Юрий Александрович Некрасов

Призраки осени

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Некрасов Ю. А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Стены из детских криков

Закат гнил, как утопленник.

Шейла подняла голову и увидела его синюшный оскал в отражениях окон дома на холме.

Отступать было некуда.

Шейла грела горло обеими руками, ей казалось, что это чужие костлявые, лишенные плоти ладони держат ее, что это прикосновение в шаге от удушья и, может быть, она уже не Шейла, а Саманта – пропавшая минувшей весной.

– Мы так и простоим здесь до утра? – нетерпеливо притопнула Элис.

Глупая! – не могла закричать Шейла. – Все очень-очень…

Но что очень – не понимала сама.

Дом на холме притягивал ее.

Шейла помнила свой первый раз: в гостиной ей показалось, что кто-то кашлянул вслед, удивленно и недоверчиво. Столовая походила на джунгли. Шейле пришлось прорубаться сквозь паутину, вместо мачете используя зонтик. На втором этаже стонали стропила. Камин разевал беззубую пасть. Шейла рисовала мелом на стенах, когда скрип ступеней позвал ее в подвал.

Там…

Сейчас она пришла не одна.

Опаздывала только Кристина.

Он просил привести шестерых. Шейла не знала, обидится он, если кто-то не дойдет. Прежде он был очень ласков с ней. Шейла закрыла глаза и попыталась представить, как он выглядит на самом деле. Это мальчик. Несомненно! У него длинные светлые волосы. Очень несовременная прическа. Он старомоден, это чувствуется по манерам. Вопросам, которые он задает. От него хорошо пахнет. Обязательно! А еще он – джентльмен. Подает руку, накидывает плащ на плечи…

– Сколько еще ждать? – кошачьи коготки Элис впились в ее запястье. – Ты нас за идиоток держишь?!

– Пора, – растерялась Шейла и зачем-то шагнула в сторону дыры в заборе. – Да.

Девочки поспешно двинулись следом.

Элис, несмотря на всю браваду, заметно дрожала. Приключение, казавшееся дома детской прогулкой, кусало ноги ночной прохладой и запускало за пазуху липкие пальцы страха.

Луна подсматривала сквозь ветхие шторы.

Сумрак гостиной напоминал огромной аквариум. Тени колыхались в нем, как водоросли.

Шейле показалось, что за круглым столом сидит большая компания. Девочка даже узнала одного мужчину – тощего, с жесткими ввалившимися щеками и острым носом – вылитый Том Чалкер! Но тут в спину ей уперлись чьи-то горячие ладони, и в гостиной стало тесно от живых. Тени стали тенями, а луна спрятала любопытство за своим обычным светом.

– Здесь казнили Гарольда Холдстока, – с торжественным придыханием произнесла Шейла. – В этом самом особняке, в этой самой комнате.

– Я слышала, его сбросила лошадь во время конной прогулки, и он отдал Богу душу в госпитале святого Петра, – заспорила Элис. Дебби и Сара дружно закивали. Сестры Глейдс во всем с ней соглашались.

– Основатель города умер в доме, – повторила Шейла. – Но когда его тело понесли в подвал, он был еще жив.

Она сама вздрогнула от звука собственного голоса.

Дом замер, будто затаил дыхание. Краем глаза Шейла увидела, как из-за стола к ней тянет руку какая-то леди. Ее лицо скрыто зеленой вуалью. И когда только сумела все это рассмотреть?

Шейла резко обернулась, и видение исчезло.

– Не пугай нас! – хором заныли близняшки Глейдс.

Но Шейла уже отвлеклась на другой звук. Кто-то стучал ногтем по перилам. Знакомый звук. Губы Шейлы против воли сложились в улыбку. Он зовет ее!

– Я покажу вам, – девочка не могла скрыть своего торжества, – если вы, конечно, не трусихи!

Элис гневно раздула ноздри и первой выскочила в коридор.

– Где дверь в подвал? – донесся из-за стены ее требовательный голос.

Ступени вскрикнули под каблуками. Сестры Глейдс порысили следом.

– Это глупая затея, – впервые за вечер открыла рот Вайнона. – Я чувствую, это может плохо кончиться.

– Мы ведь уже здесь, – Шейла чувствовала, что обманывает подругу, врет в чем-то глубоко важном, но он звал, и чужое упрямство никак не входило в ее планы.

– Я… не пойду, – попыталась Вайнона, но Шейла уже тянула ее прочь из столовой, где женщина в зеленой вуали немо мотала головой, бессильная остановить, помешать, вдоль узкого, как щель в скале, коридора, к белой, облезающей неопрятными лоскутами краски, двери, за которой гуляло эхо лязгающих от восторженного ужаса криков.

В подвале горела лампочка.

Это каждый раз поражало Шейлу, и каждый раз она забывала об этом.

Сегодня свет потускнел, и Шейла не сразу сообразила, что плафон заляпан густой жидкостью. Шейла сделала шаг и споткнулась, не удержалась на ногах и вляпалась руками в комок какой-то омерзительной дряни, затряслась от отвращения, и тут в спину ей ударил вопль Вайноны.

Шейла обернулась и прочитала в ее глазах все то, на что у нее не хватило внимания и времени.

Кристина долго ждала у ограды.

Смотрела в черную дыру, ведущую во двор.

Сама она ни за что не решилась бы на это безумие.

Но глаза Шейлы горели таким неподдельным восторгом, она рассказывала настолько волшебные и жуткие истории про дом и его обитателей.

Слезы стекали по носу Кристины и капали на подол. Она специально надела самую удобную юбку из тех, что было не жалко.

Откуда-то из глубин дома донесся мужской смех. Ему вторило несколько детских голосов.

– Ну и ладно! – разрыдалась Кристина. – Веселитесь без меня! Дуры!

Лорд Холдсток привстал из своего кресла и задумчиво посмотрел ей вслед.

– Это выше моих сил, – шептали губы основателя города.

– Это выше любых сил, – проскрипел ему на ухо Душекрад, – но мы же вытерпим?

Мириам Дутль сотрясали сухие рыдания. Она умерла сто сорок лет назад и могла только притворяться, что плачет.

Велосипедист

Прямо посреди обеда, обгладывая куриную ножку, Берт Райт почувствовал, как незримая рука протянулась из-за горизонта, прошила навылет стены закусочной, схватила его за шиворот и властно потащила наружу. Берт не переживал. Такое с ним уже случалось.

Рука толкнула его к велосипеду, и Берт послушно полез в седло. Он знал маршрут, по которому сейчас поедет. Вниз с холма Трех дубов, до конца аллеи, направо и долго-долго вверх, где наваждение рассеется, и Берт сядет на обочину в привычном недоумении, куда же вела его Судьба?

Небо напоминало парусиновый мешок с редкими прорехами облаков. Солнце расплылось по нему, как расквашенный желток.

Берт нажал на педали и помчал под дребезжание и визг стального коня. Молодость велосипеда осталась в прошлом веке. Дома проносились мимо, скверно нарисованные декорации. Берт старался не напрягаться. В первый раз, когда его взяло за душу, он пару раз пребольно навернулся с велосипеда и сейчас вовсе не хотел повторять этот опыт.

Город казался надломленной булкой хлеба, которую муравьи притащили на муравейник, прогрызли сотни ходов и без устали сновали туда-сюда. Улицы кишели пешеходами. Берт старался изо всех сил, чтобы ни на кого не наехать.

Проплешину холма Кривой Нос утюжило солнце. Берт взмок, забираясь сюда. Согнутое столетием дерево, давшее холму имя, указывало носом на далекий залив. Наваждение стиснуло сердце Берта и неохотно поползло по груди вниз, царапая невидимыми когтями, уступая. Он бросил велосипед и улегся под деревом, вытянув гудящие ноги. Кривой Нос со скрипом подставил сухой морщинистый ствол под спину юноши.

Во рту Берта пересохло. Но сильнее жажды мучила загадка. Что-то привело его сюда уже четвертый раз. Какую тайну он должен разгадать?

Неделю назад Берт взял с собой лопату и нарыл три десятка ям вокруг городской достопримечательности. Клад. Могила. Что угодно! Земля молчала. Дерево уныло качало ветвями и отказывалось помогать.

Берт выдохнул.

Залив блестел, как серебряная удавка, наброшенная на горло города. Солнце бросалось в осеннюю воду и брызгало яркими зайчиками. Что-то стукнуло Берта по лбу. Он поднял голову. Никого. Ощутимо ударило в самый центр лба. Еще раз. Так любил стучать его дед, доказывая внуку, что тот полный олух. Берт вспыхнул и попытался закрыться ладонью, но дед щелкнул еще раз.

Дрянной старикашка!

Берт вскочил на ноги. Сжал кулаки. И, как по волшебству, увидел то, что определило его судьбу.

Слева от Кривого Носа, выше по холму, стоял особняк. Наособицу от прочих домов. Черная дыра в голубом сентябрьском дне.

Дом-мертвец.

Чем дольше Берт смотрелся в окна, тем сильнее предчувствия заполняли его, как холодная вода ботинки. Уверенность, что именно дом привел его сюда, не покидала юношу.

В мутном окне второго этажа расплылся силуэт. Женщина. Холод достиг низа живота, и Берт скорее почуял, чем увидел, что это совсем молоденькая девушка, почти ребенок, но лицо ее спрятано зеленой вуалью. Ему показалось, что она умоляюще протягивает руку. Зовет его! Ноги сами понесли к дому на холме…

Пропала.

Виденье растворилось в пыльных разводах.

На стекле остался лишь след. Узкая девичья ладонь.

Игроки в загробный покер

– Вы снова нас подвели, – прокаркала Чиз и сплюнула бы, не утрать эту возможность вместе с телом. Ставок еще не делали. Фан-Дер-Глотт сосредоточенно тасовал колоду.

Круел Райт посмотрел на кухарку, как на однопенсовую гашеную марку.

– Позволю согласиться с дамой, – Душекрад ощерился, как крыса, и сделал вид, что облокотился о стол. Ему, единственному из всех, не давали покоя картинные, нарочито театральные позы. – Опять вы поставили нас на кон, голубчик.

– Тсссссссссссс, – предупредительно поднял палец Бёрн и пригвоздил взглядом Райта. Бывший революционер не на шутку завелся.

– Играем на очередь? – стукнул зубами Виски-Джек, лорд Тангейзер, трус и паникер. Тоже поза. Вернее, портрет.

Никто не хочет быть следующим.

Дамы молчали. Даже Чиз кривилась и пронзала Райта взглядом, но временно «зашила» рот.

Фан-Дер-Глотт покончил с колодой и мгновенно сдал.

Лорд Холдсток, Душекрад, Мириам Дутль, Чиз и Круел Райт уткнулись в карты.

– Ставлю второго на кон, – проскрипел Голос-Из-Тени.

Казалось, иней мгновенно высыпал на стены. Голос блефовал или взял безумно сильную карту. В случае проигрыша его очередь наступала мгновенно.

– Поддерживаю, – меланхолично сыграл Фан-Дер-Глотт.

– Да, – сказала леди Зеленое Солнце, и в круге света на миг блеснули ее серые глаза.

Остальные, чертыхаясь, ушли в пас.

Фан-Дер-Глотт крутил колоду. Призраки, затаив дыхание, следили за его руками. На шнуре от люстры, под самым потолком, сидел таракан и бесшумно шевелил усами.

Он видел все.

Винни-пушер

– Сэр, мы должны обыскать дом. У вас есть ключи? – услышав эти слова из-за двери, Винни затрясся, будто внутри него включили моторчик.

Часы показывали семь минут пополудни. Винни собирался прогуляться до кампуса, проведать пару постоянных клиентов. Затем рабочая петля вдоль университета к школе. Покурить у обваливающейся стены городского парка, будто бы невзначай перекинуться парой слов с ребятами, вышедшими на перемену. Быстро – из липких рук в дрожащие – передать пакетики с травкой в мужском туалете, скомкать купюры, запихать их поглубже и тут же выйти. Купить кофе и рогалик с сыром. Выдохнуть. Закурить. Уже без спешки, растягивая удовольствие. И отправиться домой.

Обычный маршрут.

Никаких морщин и переживаний.

И вот теперь на пороге дома кто-то кряхтел, пытаясь открыть допотопный замок. Винни понимал, стоит поддаться панике, начать метаться, и дряхлые старухи-половицы выдадут его своим скрипом.

– Совершенно исключено, – оправдывался голос с той стороны двери. – Не может быть! Сами увидите.

Винни, едва дыша, отступил за угол. Дом не выдал постояльца. Ни одна половица не проснулась. Ход к подвалу был настолько искусно спрятан в тени от лестницы на второй этаж, что у Винни были все шансы остаться незамеченным. Он услышал, как кто-то зашевелился в подвале, задышал, часто, жадно. От этих звуков душа Винни свернулась в трубочку. Ни за какие деньги он не хотел лишний раз открывать эту дверь и спускаться по этой лестнице. Тот в подвале отлично все понимал и намеренно изводил Винни.

Дверь в дом распахнулась, с улицы ворвался запах жженого сахара и далекая перекличка полицейской рации.

– Девочка утверждает, что они с подругами собирались залезть сюда ночью.

– Вы не знаете детей? У вас есть свои… э… сэр?

– Детектив Доплер, Сэм Доплер. Слыхали про эффект Доплера?

– Что-то из области физики? Мы проходили в школе.

– Да-да, распространение волн…

– Исключено, детектив! Никто не мог проникнуть в дом без моего ведома. Ключи есть только у меня.

– …в воде, в воздухе и вообще, где угодно. Ммм, давайте все же посмотрим.

– Как вам будет угодно, как скажете.

Пухлый, совсем еще не старый мужчина вошел в дом первым, подняв целые клубы пыли.

– Здесь следы, сэр, – молоденький полицейский присел, внимательно изучая пол. Он дышал через носовой платок. Доплера неприятно поразило, что руки у паренька жуткого багрового цвета, будто он обварился кипятком.

– Мужчина, взрослый, – на глаз определил Доплер. Винни в своем ненадежном убежище задрожал сильнее. Был путь из дома через подвал и окошко в дальней части, но, по понятным причинам, Винни предпочитал пользоваться дверью во флигеле, куда можно было попасть только через холл. Правда, это неизбежно приводило Винни в столовую. От нее у пушера портилось настроение. Чертовы мертвецы терпеть не могли парня.

– Конечно, следы, – не стал скрывать раздражения толстяк. – Я привожу сюда клиентов. Этот особняк стоит, между прочим, целое состояние. Но я готов отдать его за жалких семьдесят тысяч. Всего-то…

– Финч, Слаповски, осмотрите дом, мы ищем следы пяти юных леди, дьявол их забери!

Ступенька треснула под ногой Винни, он поспешил спуститься ниже. Ему казалось, что полицейские все слышат и намеренно загоняют его в подвал, чтобы взять там с поличным. Ступени кривлялись, подражали друг другу, звучали, как клавиши расстроенного фортепиано, они толкали Винни прямиком в подвал.

Шаги полицейских застучали по второму этажу. Дом казался неприятно живым. Кто-то нашел коридор к подвалу. Винни слышал, как шуршит одежда, плечи идущего задевали стены. Дверь подвала распахнулась, голодная пасть, тонкие плети тумана захлестнули руки Винни и его торс. Муха забилась в ловчей сети паука, а тот раздраженно потащил жертву к себе поближе.

«Что за самодеятельность? – беззвучно шипел паук. – Думаешь спрятаться от меня в тюрьме?» Винни вовсе не хотел прятаться. Он смотрел со стороны, как туман пеленает его безучастное тело, тащит в дальний угол, роняет на сгнившие тюки с войлоком и накрывает своим колышущимся телом. Тараканы разбегались во все стороны. Винни чувствовал, что тот, кто живет в подвале, не хочет показываться полицейским.

Финч перекрестил подвальный сумрак лучом фонаря.

Тлен и тараканы.

– Никаких следов девочек, – пыль припорошила волосы Слаповски мучной сединой. На молодом лице остро вылезли морщины.

– Я знаю, как люди врут, – Доплер курил, поставив ногу на колесо своего Бьюика. – Девчонка не врала. Совершенно точно.

– Мне позволено будет вернуться к делам? – брюзгливо спросил агент по недвижимости.

– Пожалуй, да.

– Надеюсь, этот маленький инцидент никак не повлияет на мой бизнес.

«Если ты не держишь динозавра в подвале!» – чуть не ляпнул Доплер, скривив губы якобы в дружелюбной улыбке. Риелтор все понял и, сохранив обиженную мину, удалился.

Полицейские остались на крыльце.

Доплер достал фляжку и трижды дернул кадыком. Покосился на подчиненных. Те сделали вид, что их это не касается.

– Снести бы эту дрянь, – Финч, единственный из всех, стоял спиной к дому и читал книгу в мягкой обложке. – Все время кажется, что кто-то целится в спину.

Доплер окинул взглядом мрачную громаду дома и поежился.

– Ладно, парни, оставим это, нам еще нужно проверить пару мест, где могли заблудиться девчонки.

Перед самым сном, сменив рубашку и брюки на пижаму, тайком опрокинув пару рюмок и почти засыпая, детектив Доплер понял, что не помнит, когда в последний раз видел свой револьвер. Утром он нашел в ванной кобуру. Та была пуста.

Игроки в загробный покер

Гарольд Холдсток слышал, как ползет крыса, и ужас душил его, острое предчувствие неминуемого, расправы. Казни.

Крысе казалось, что она бесшумна и невидима. В доме – крыса чуяла это совершенно определенно – не дышала ни единая живая душа, но что-то привлекало ее, манило, кормило обещаниями роскошного пиршества. Крыса была сама осторожность.

Призраки молча смотрели, как она пересекает столовую. Руки Голоса-Из-Тени лежали вверх ладонями. Указательные пальцы слегка вздрагивали, будто он что-то считал или подзывал к себе.

– Невозможно, – сдалась Чиз и обернулась к Леди Пустое Семя. – Я хочу сдохнуть. Можно мне не смотреть?

Леди повернула в ее сторону пустое лицо и отрицательно поводила высокой прической.

– Пожалуйста, – дрожащим голосом прошептала Мириам Дутль. – Умоляю вас, тише!

– Ему все равно нет до нас дела, – наклонился над ее плечом Душекрад. – Оно охотится.

После этих слов в столовую выплыло щупальце тумана. Толщиной с большой палец мужчины оно двигалось с явным трудом. Круел Райт встал со стула и похромал к Бёрну.

– Не вздумайте к нему прикоснуться! – предупредил Гордон Бёрн. – Оно только кажется слабым, на вас ему вполне достаточно сил.

Райт выглянул в коридор. Крыса почуяла неладно и крутила мордой у выхода в кухню. Голод торопил ее, но теперь к желанию примешивалась осторожность. Что-то беспокоило крысу. Нечто бестелесное, но грозное, опасность, клыки и когти, бесшумные, слабые и злые.

Щупальце скользнуло в сторону Райта, но тот отшатнулся, и тогда оно набросилось на крысу. Грызун визжал, бился, катался по полу, но никак не мог сбросить с себя пасть, которая вгрызалась все глубже и глубже, пока не перекусила позвоночник. Туман несколько раз прошил собой агонизирующее тельце и потащил добычу в нору. В пыли осталась извилистая дорожка. Тараканы довольно посыпались со стен.

У корней дома раздались звуки поспешной трапезы.

– Сегодня, – изрек очевидное Виски-Джек и закрыл лицо руками.

Леди Зеленое Солнце молчала. Этой ночью зло из подвала придет за ней.

Фан-Дер-Глотт опять выиграл.

Велосипедист

Берт оставил велосипед у букинистического магазина и поднялся на холм пешком. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь нашел его здесь.

Ночью он опять приходил сюда, и вновь в окне ему мерещилась девушка. Только теперь она молила его не приближаться. Когда Берт попробовал подойти ближе, лицо девушки, скрытое зеленой вуалью, исполнилось такого отчаяния – он чувствовал это! – она почти разрыдалась, и парню стало стыдно. Утром – постучал он по ручным часам и показал на пальцах – я приду завтра. Девушка согласно кивнула головой и пропала.

Берт захватил с собой тяжелый фонарь на длинной ручке. Возможно, девушку держат здесь силой. Кровь Райтов – бунтарей и выскочек – бурлила в юноше.

Особняк выглядел дряхлым зверем.

Вывеска у входа читалась насмешкой: «Дом продается».

Берт припомнил все байки и страшилки, которые ходили об этом месте, и пошел к входной двери. Та оказалась заперта. Берт заглянул в окно рядом с крыльцом. Мутная полутьма посмотрела на него в упор. Ему показалось, что-то шевельнулось в глубине. Берт нацелил туда фонарь. Пыль и забвение.

Он обошел дом вокруг, приметил подвальное окно, практически вросшее в землю. Наклонился. Из подвала веяло уютным теплом. Почему-то память Берта вернула его на двадцать лет назад. Так пахли мамины кексы с корицей и изюмом. Берт лег на землю и всей душой потянулся к этому домашнему, родному запаху. Щеку колола жесткая трава. Поза была страшно неудобной, Берт даже представить не мог, что в глубине подвала бьются в корчах, сплетаются в отчаянные узлы, но не могут дотянуться до него хищные когти тумана.

Решетка, запиравшая окно, приржавела насмерть. Берт сел и примерился выбить его внутрь ногами. Осколки зазвенели об пол. Решетка выгнулась, но не давала просунуть руку и открыть шпингалет. Туман бесновался от отчаяния. Винни очухался в своем углу и тут же попытался закопаться поглубже в войлок.

У Берта резко заболела голова. Запахи стали ему невыносимы. Желудок скрутило острой судорогой. Берт откатился от подвального окошка и уткнулся носом в землю. Леди Зеленое Солнце смотрела со второго этажа и выкручивала себе руки, ничего не чувствуя, но отдавая боль, пока зов не отпустил его.

Берт поднял голову и увидел ее глаза в окне у самой крыши. Девушка в зеленой вуали кивнула и указала рукой направо. Дверь флигеля скрипнула и приоткрылась.

Игроки в загробный покер

– Не входите, умоляю вас! – леди Зеленое Солнце надеялась, что говорит уверенно и твердо, но голос ее дрожал. Человек с той стороны двери замер. Он видел в щель полутемный, несмотря на яркое утро, холл и высокие, накрытые выцветшим ковром ступени. Прямо напротив входа висела картина, в щель смотрел один только глаз, и парню казалось, что он разговаривает с его хозяином.

– Кто ты? Тебе плохо? Я пришел помочь, – опомнился Берт.

– Как ваша фамилия, пожалуйста, доверьтесь мне, это важно!

Берт замялся. Пальцы скользнули к дверной ручке, и леди Зеленое Солнце сумела заглянуть в будущее и почувствовать, как дверь отворяется. Девушка хотела перехватить ручку, сжать и не допустить неизбежного…

Берт откашлялся.

– Мне кажется, ты попала в неприятности. Позволь я помогу тебе.

– Фамилия, – умоляла она, – ваше родовое имя!

– Райт, – сжалился парень, – Берт Райт.

– Ваш прапрадед был почтальоном?

– Да, – хмыкнул мужчина, – а еще бунтарем. Круел Райт. Жестокий, как топор.

– Ваш прапрадед просил вас держаться подальше от этого дома, – скороговоркой выпалила девушка и хлопнула дверью. Задребезжали стекла. Берт дернул дверную ручку, с силой потянул дверь на себя. Досадливо сплюнул. И только тогда заметил квадратик картона, вылетевший к его ногам из-под двери.

«Стон моей жизни полночи ждет, часы отзвучат, и кровник придет, он душу без тела кромсает и ест, наследника крови палач он и крест».

Велосипедист

– Что за игры? – обозлился Берт и рванул дверь на себя. Та распахнулась, с хрустом выдрав одну петлю, и грохнула о стену. Барабанное эхо разнеслось по дому и долго еще гуляло по коридорам, заглядывая в каждый угол.

Утренний свет казался здесь чужеродным явлением. Он жался к стенам и потолку, дрожал на полированных поверхностях и отказывался лезть на второй этаж или сворачивать в коридоры. Дому свет был не нужен. Его терпели только там, где темнотой возмутились бы люди.

Со стены упала картина. Берт вздрогнул, и тут же дальше по коридору грохнулась еще одна, за ней следующая, словно кто-то со злости или от баловства срывал их, удаляясь от юноши.

Внимание Берта приковал портрет статного офицера с невероятно вытянутым лицом и огромным перстнем на левой руке. Офицер безотрывно смотрел на юношу. Теперь они столкнулись глаза в глаза. Чутье сделало стойку. Осторожность взяла «на караул». Берт зачем-то поднял картину, перевернул. Дыхание перехватило. Рот наполнился горькой слюной.

С оборота холста на Берта смотрела гибель. Подобное существо не могло родиться на Земле. Перевитое сотней зубастых щупалец, усеянное костяными шипами и иглами, закованное в уродливый панцирь, оно обладало шеей лебедя и головой Моны Лизы.

Берт брезгливо отбросил портрет и обнаружил, что, сорвавшись, тот надорвал обои. Парень увидел кровавый глаз. Берт ткнул в дыру пальцем и понял, что порез, делящий империю стены на две неравные части, скрывает за собой еще одну тайну. Кто-то прятался за бумажной стеной.

Берт потянул за длинный язык обоев, разодрал им пасть.

На стене углем нарисовали стаю. Тонконогие, мохнатые твари, похожие на приплод пауков и шакалов с дивной шеей лебедя, сверкали красными проколами глаз и скалились на Берта. Они обещали карнавал плоти и расписную кровавую потеху. Берту показалось, что одна из тварей нетерпеливо почесалась. Он прищурился на зверей почти в упор, но те отказались оживать под его скептическим взглядом.

Где-то внутри дома послышались шаги. Берт дернулся и поискал глазами хозяина звуков.

Обои спланировали на пол. Парень шел на звук опасности и рока, а вслед ему крались хитрые красноглазые твари.

Винни-пушер

Винни мечтал надраться.

Все тело стонало и причитало. День превратился в бумажный платок, в который высморкались, скомкали и забыли выбросить.

Обычно Винни спал в дальнем углу чердака – как можно дальше от подвала и связанных с ним прелестей. Месяц назад Винни решил сделать ноги, не стал забирать вещи, перекусил на автобусной станции, купил билет до столицы округа и сиял от радости. Солнце улыбалось Винни. Какие-то девушки в коротких платьях перекинулись с ним парой одноразовых дорожных глупостей. Эй – куда едешь – к подружке – была там с отцом, когда мне исполнилось шесть – возьмешь нас с собой? На выезде из города о колено Винни разбилась первая капля. Он уже полностью нырнул в грезы о будущем, представляя себя в крупном городе. Купит белый костюм. Непременно. Он не заметил, когда из носа хлынуло потоком. Брюки и рубашку залило кровью. Соседка пыталась помочь, совала платок, потом побежала к водителю. Винни вывели. К кровопаду добавились судороги. Винни корчился в пыли, червь, перерубленный лопатой, и чувствовал, как внутри него бьется, свивает кольца чужая холодная воля.

Винни только-только поднялся в столовую, как со стороны задней двери что-то грохнуло. Он растерялся. Полиция? Риелтор? Мальчишки? Сердце металось, как каучуковый мячик. Послышался треск, будто кто-то отдирал доски от забора. Из-за угла показалась тень, парень плохо различал неупокоенные души, она зацепила картину на стене и сбросила ее на пол. Повернулась к Винни, и он узнал эту зеленую тряпку и спокойные серые глаза. Только сейчас они пылали неприкрытой злобой и желанием убивать. Истерзанная душа Винни не выдержала, и он побежал.

Паника была прекрасна. Она говорила Винни: «Я – твоя мама. Можешь никого больше не слушать. Просто бойся и беги!» Послушный мальчик Винни убегал со всех ног.

Лестница показалась ему неожиданно крутой, поэтому он карабкался по ней, как обезьяна, активно помогая себе руками.

На втором этаже Винни заметался. Все комнаты казались ему одинаково ненадежными, а чердак таил в себе какую-то измену.

Они столкнулись у кабинета лорда Холдстока. С первого этажа туда вела кованая винтовая лестница.

– Где девушка? – закричал Берт, хватая Винни за рукав. Тот не растерялся и двинул незнакомцу в челюсть. Вышло неловко, Берт увернулся и примирительно замахал руками.

– Ты чего? Постой! – все происходило слишком быстро, Берт вовсе не хотел драться. – Мне нужна только девушка.

Винни зарычал и кинулся ему в ноги. Этому приему безуспешно учил Винни отец. Берт отпрянул, сжал кулаки. Злость дала ему пинка под зад. Вот еще, станет он терпеть оплеухи от какого-то недоноска. Винни, размахивая граблями, как ветряная мельница крыльями, крепко залепил ему в ухо. Ботинок вонзился в колено Винни, и тот упал.

– Не надо! – одной рукой Берт держался за ухо, другой успокаивающе водил в воздухе. – Я не вор, я тебя не сдам, просто скажи, ее держат здесь силой? Девушку в зеленой вуали? Она кому-то задолжала? Я пришел за ней. Просто скажи и…

Винни с колен бросился на Берта. Тот ждал чего-то подобного и встретил Винни мощным пинком в грудь. Пушер отлетел на пол, застонал и перевернулся на живот. Берт схватил его за руку и взял на болевой.

– Ты явно местный, – едва сдерживая ярость, закипал Берт. – Что тут происходит? Ты держишь девушку взаперти?!

– Пппуууустиии! – Винни слышал, как под землей пришли в движение хищные нити тумана, ползут-стремятся вверх по ступеням, сплетаясь в неутолимой жажде. Страх уступил трон одержимости. Винни хрипел под Бертом. Слепой от жадности туман мог не разобраться, кто есть кто, а Винни не желал случайно оказаться его обедом.

Снизу пришел тонкий звук. Шипение или треск. Он забрался в душу Берта и принялся душить волю. Он звал Берта по имени. Парализовывал его. Страх разинул пасть.

– Что это? – начал Берт, ослабив хватку. Сила вытекала из пальцев.

Винни бешено задергался и вырвал локоть, перевернулся на спину и всадил колено Берту между ног. Тот рухнул поверх Винни, но продолжил цепляться. Пушер кусался и выл. Берт бил и промахивался. Шум приблизился, размножился, вырос, наполнил уши обоих шепотом необратимого. Так сходит лавина, трубят ультразвуком, погибая, киты.

Винни отвел голову и лбом вделал Берту по носу. Хлынула кровь, Берт потерялся. Винни вывернулся из-под него, поднялся, шатаясь. Теперь он-он-он контролировал ситуацию! Винни зарычал и от души вмазал Берту под ребра. За все! Тот еще дергался, но Винни таскал его полу и трепал, как бешеный пес. Да, пес! Рвал и рычал. Насилие бурлило в крови. Горячее пузырящееся шампанское.

Винни пропустил момент, когда его самого взяли в клещи. Паучий шакал напал без предупреждения, вонзил свой крохотный клюв ему в шею. Красное в пыль. Винни заорал, сорвал гадину и свернул ей шею. Шакалы нападали молча, прыгали со стен, драли спину когтями. Умирая, твари взвизгивали и стригли воздух голенастыми лапками. Несколько шакалов набросились на едва живого Берта. Они клевали его в бедра и шею, искали крупные сосуды. Один прыгнул в лицо, метясь в глаза. Берт закрылся руками и катался по полу, пытаясь раздавить зубастую нечисть. Кровь скатывалась в пыльные шарики, серый липкий бисер.

Дом вибрировал от возбуждения. Воздух гудел, как линия электропередачи.

Туман вплыл в коридор, торопясь к полю боя. Все силы от сожранной крысы уходили на этот стремительный рывок. Берт Райт! – звал дом, набрасываясь на долгожданное лакомство. – Берт Райт!

Круел Райт беззвучно кричал и рвал бы на себе волосы, но его сил хватало только на пустое разевание рта. Бунтарь хотел спасти праправнука, но куда сильнее хотел жить сам.

Туман оттолкнул Винни, нырнул под бьющие по воздуху ноги Берта и всеми лоскутами вцепился в них, запутал. Не мешкая, поволок тело вниз, не обращая внимания на хруст, с которым о ступени ломались рука и ребра. Лестница довершила начатое Винни и паучьим племенем. Берт тонул. Сознание недолго пускало пузыри, растворяясь в черной бездне.

Туман праздновал победу.

Шакалы скакали по стенам, медленно расплываясь в злые детские рисунки.

Винни, подвывая, полз к стремянке на чердак.

Дверь подвала стояла распахнутая. Теряя силу с каждым мгновением, туман рывками подтащил тело Берта. Одиннадцать ступеней. Берт пришел в себя, попытался схватиться за дверной косяк. Пальцы едва сжали выщербленное дерево, и туман рывком сбросил его на ступень ниже к смерти.

Берт видел свет в конце туннеля. Свет удалялся. Взгляд цеплялся за руку, она еще тянулась туда, к жизни, к незнакомой девушке в зеленой вуали. Берт видел ее. Девушка появилась в дверном проеме. Берт чувствовал ее запах. Юбка леди коснулась щеки, когда она перешагнула через Берта. Две ступени. Два шага до края.

Леди Зеленое Солнце оглянулась через плечо и ступила прямо в кипящее сердце тумана.

Леди Зеленое Солнце

Отец еще дышал.

Руки дочери остались с ним до конца, и нежность заканчивалась там, где расцветала ненависть.

«Мне одна лишь весть – непогода,

Мне одна лишь душа – напасть.

Обелиском чумного года,

Не догнать, не забрать, не украсть».

Она никогда не отважилась бы прочесть ему – живому! – свои стихи. Но сейчас важно было его проводить. Закрыть дверь. Погасить свечу.

«Что ты стонешь, седая пучина,

От бессилья нахмурив бровь?

Мне нужна лишь одна причина,

И причине той имя – кровь!»

Из-под бороды булькало алым. Жизнь кипела в отце, вырываясь из глубокой раны, как пар из носика чайника. Старик отказывался умирать. Но дочь знала: смерть – дело решенное. Руки, подол, лицо – она неловко приложилась щекой к его губам, пытаясь услышать дыхание, – бурая корка напоминала разлитое варенье. Отец кончался тяжело. Приходилось изо всех сил держать его руки и прижимать к кровати.

Кифер – она узнала того по сопению и мотнула головой – уйди, не мешай, убирайся! – мог бы ей помочь.

– Он и так слишком много для тебя сделал! – девушка не отрывала взгляда от глаз отца и видела в них крохотную перепуганную фигурку, одиноко стоящую на пароме. На столбе горел фонарь. Паром отошел от причала и медленно удалялся в ночь. Фигурка темнела, терялась, становилась частью мрака, но огонек еще мерцал, боролся. Агонии не под силу одолеть тьму, когда смерть из желания становится делом.

Отец перестал скрести пальцами. Губы приоткрылись, будто выпуская душу. Девушка еще какое-то время держала его, напрягаясь изо всех сил, и лишь потом вспомнила, как дышать, оттолкнула от себя этот футляр мертвой человеческой плоти, села на пол.

И только тогда старика скрутило последней судорогой, по всему телу прокатилась волна невидимого света, стирая жизнь, как маляр обдирает старую штукатурку. Волосы, глаза и ногти на миг осветились изнутри и остались нестерпимо белыми.

В какой-то момент пришли Кифер и Калли и увели ее от трупа.

В общем зале, несмотря на ранний час – только что был обед! – лежали четыре посетителя. Дым струился из их металлических трубок и собирал облака грез под низким, видевшим Рай, потолком.

«Я мечтала о дне, когда он умрет, – Калли отвела сестру в свою комнату, потому что в ней не было зеркала. Сестра умыла ее и заплела волосы. – Я говорила себе, прочитаю над его телом прощальный стих и сожгу этот притон. Вырву с корнем. Растопчу. Уничтожу! Наймусь прислугой в приличный дом. Буду ухаживать за животными. Стану выращивать репу. Что угодно, лишь бы оставить этот кошмар в прошлом. Но это слишком правильные мечты, слишком уютные, честные, банальные».

Калли придирчиво оглядела прическу и, кажется, осталась довольна. Затем она взглянула на ее лицо и поморщила носик. Бедная малышка. Совсем не умеет скрывать эмоций.

«Он изуродовал меня?! – душа рвалась в клочья. – Я – чудовище?! Скажи же мне?»

Но им и так сегодня досталось. Калли задумчиво жевала ноготь, доставала какие-то баночки, кремы, румяна, но девушка немо мотала головой, надеясь только на одно – сил достанет, чтобы не кинуться на сестру и не перегрызть ей глотку.

Потом Калли нашла зеленую вуаль и скрыла под ней все, что никого не касалось.

Кифер топтался у двери и, увидев ее, несмело улыбнулся. Девушка погладила брата по щеке. Она так сильно их любила!

Девушка оплакивала себя весь день, принимая деньги из рук в руки, передавая трубки, разводя по укромным лежакам, подкуривая и забивая, выпроваживая лгунов и должников, окликая Кифера, когда нужна была его сила, благодарно принимая от Калли целебный кофе.

День смыл с себя трупные пятна.

К полуночи зал был полон.

Девушка закрыла салон и приказала Киферу никого не впускать. Впрочем, одного клиента она не могла игнорировать.

Гордон Бёрн заглянул после двух ночи.

– Где старик? – хмуро спросил, пересчитывая потные монеты и рассовывая по карманам купюры.

– Там, – девушка ткнула пальцем в темное, закопченное сотнями опиумных дымов подвальное небо. – Хотя, надеюсь, что там, – высморкалась она на пол.

– Серьезно? – поднял бровь охотник.

Она кивнула.

– Дело тебе не по плечу, – Бёрн не спрашивал, почему она закутана вуалью по самые брови, ему платили не за слова, а за надежный забор вокруг и полное отсутствие лишних глаз и вопросов. – Старик говорил, ты сочиняешь стихи и воешь тут от скуки. Опиумокурильня не для слабаков.

Гордон не видел, как сзади неслышно подошел Кифер. Девушка слегка кивнула ему, и громила сдавил трепача, как стальной обруч бочку. Сгибом локтя Кифер прихватил его за горло, а другой рукой страховал через грудь. Дочь чувствовала, как кровь отца на руках, отмытая, невесомая, но горячая и злая, требует, чтобы она подошла вплотную, взяла эту ветошь с повадкой человека за самое сокровенное, что он носит в штанах, и выплюнула в лицо:

– Сегодня мой брат – он держит тебя сзади, вы знакомы, верно? – переломал нашему отцу все ребра. Тот вздумал меня учить, как вести дела. Кому кланяться, кого брать понежнее – прямо, как тебя сейчас. Чувствуешь?! Отец забыл, что мы уже взрослые детишки. Что не стоило продавать Калли, она не спала потом и писалась кровью. Что не стоило бить моего брата, он потерял передние зубы и половину языка. Он не умеет говорить, представляешь?! Ему семнадцать, а он только мычит! Мы любили отца. Несомненно! Я воткнула ему булавку в горло. Несколько раз. Показать тебе, как? Я не понимаю ослиного языка, кивни головой, показать? Так вот, Гордон Бёрн, если ты думаешь, что на старого ублюдка, который кормил нас и пытался иногда учить, что такое хорошо и что такое плохо, у нас рука поднялась, а на тебя – не сможет, то ты самая тупоголовая мразь из всех, кого я знаю.

Девушка чувствовала, как сокращается в ее руке мужское естество Бёрна. Он трусил, крепко, по-настоящему, но держал себя в руках.

Кифер выпустил охотника, и тот отшатнулся к стене. Оперся о нее, массируя шею.

– Ты не дура и не шлюха, – прохрипел он. – Твой папаша отдавал мне четверть. Я буду делать все, что делал для него за эти деньги.

– Идет, – девушка повернулась уходить. – И не приведи Господь тебе услышать мои стихи. Я читаю их только мертвым.

Человек по имени Свет

Лайт Филлсон оглянулся на город, залитый полднем, и поежился. Ему всегда становилось не по себе у дома на холме, но храбрость – лужица подтаявшей гордости, которая так поддерживала его в юности, то немногое, что делало риелтора в своих глазах если не героем, то мужчиной, заставила его натянуть улыбку и обернуться к покупателям.

– Роскошный вид, – искренне запел Лайт. – Прекрасный район. Старинная застройка. Более двух веков истории. А воздух? Где вы еще получите столько свежего воздуха, разве что в горах?

Покупатели вздохнули хором и сделали вид, что агент продает им ровно то, о чем они мечтали полжизни.

– Собираетесь сюда переехать? – наверное, ему не удалось сдержать нотки ужаса в голосе. – У вас есть дети? В доме шесть спален.

– Снесем к чертовой матери, – ответил мужчина. – Поставим магазин и заправку.

Покупатели были похожи на упырей. Румяных, бегающих трусцой и потребляющих исключительно обезжиренное молоко. Новое поколение кровопийц – Draculus Venustus. Подтянутые стильные красавчики. Странная пара, они постоянно улыбались, не разжимая губ. Это придавало их лицам жутковатое выражение. «Жабы!» – кривился Лайт и профессионально мимикрировал, поневоле перенимая неудобную улыбку.

«Заправка? Какой идиот попрется на Кривой Нос заправляться?!» – Лайт звенел ключами и чувствовал, как покупатели пожирают взглядами его спину. «Пожалуйста, – злопыхал Лайт. – Кушайте! Резвитесь! Вы им понравитесь! Я даже оставлю вас наедине! Не сомневайтесь».

Дом шуршал и стучал.

Лайт почуял неладное. Звуки раздавались откуда-то из-под лестницы. Словно в дом проникли бродячие сантехники и увлеченно играют на органе стояков и труб. По полу валялись сорванные со стен картины, некоторые были перевернуты кверху тылом, но агент ловко поддел их ногой и спрятал под лицевой стороной обглоданную правду. Не время.

– Вообще-то мы не хотели осматривать дом изнутри, – деловой самец сомневался. Его жена прислушивалась к звукам из подвала и явно не хотела уходить.

– Там работает какой-то мотор?

– Здесь никого нет, – покривил душой Лайт. Глупо! Он чувствовал чье-то присутствие рядом. Их пока не трогали, но разглядывали вполне определенно.

– Ерунда какая-то, – решился мужчина и пошел вдоль стены, пытаясь найти дверь в подвал. Жена вцепилась в его руку и работала невольным якорем – спешила за мужем, но шпильки проваливались в щели между досками пола. У лестницы в подвал они остановились.

«Врут, в глаза врут! Именно за этой развалиной они сюда приехали!» – решил Лайт и пожал плечами.

Напольные часы начали бить.

Только что – Лайт готов биться об заклад! – было начало первого. И вот куранты опять отмеряют полдень.

– Никуда не спешат, – пояснил Лайт вытянувшемуся мужчине. У того были дивные, абсолютно плоские, невероятные глаза сочного графитового цвета. Бездонно серые.

Жена застыла поодаль. Ее лицо скрывала шляпка с вуалью.

Из подвала донесся крик.

Кто-то говорил Лайту: «Струсишь, пропустишь такой крик, не выйдешь ночью на помощь, всю жизнь станешь казниться и, в конце концов, от совести не останется даже крошек. Спустишься на такой крик – вернешься сам не свой». Лайт застыл, глядя, как шевелятся губы женщины, точно она повторяла эту фразу.

Недолго думая, покупатель распахнул дверь, ведущую в подвал, и исчез. Его спутница заметалась между открытой картой судьбы и взглядом риелтора. «Прямо сейчас можно со всем покончить!» – Лайт сжимал в кармане отвертку, и пот, как живой, трогал его грудь и спину мокрыми ладонями.

Грохоча сапогами по ступеням, в коридор вывалился покупатель с трупом на руках.

– В больницу! Срочно!

– Бродяга? – прошипел Лайт и почувствовал, как детектив Доплер достает из кобуры свой револьвер, заталкивает риелтору в ноздрю, и тот чувствует запах, черный, смешанный с горечью и обещаниями, аромат убийства. Полисмен взводит курок, пуля занимает место в первом ряду. Агент по недвижимости танцует финал.

Жена покупателя уже стояла у двери и почему-то не спешила выйти.

Мужчина замер рядом с ней. Воздух пах ночной свежестью. На юге громыхало, но гроза шла мимо. Мотыльки соперничали со звездами. Часы не обманули. Полночь вошла в свои права.

Лайт воровато обернулся, и пока все были заняты внезапной сменой дня и ночи, дохнул на зеркало и несколькими штрихами вывел: «Жди. Скоро».

Бродяга еще дышал.

Покупатели загрузили его на заднее сиденье и стояли у машины, как два понурых пеликана.

– Вы ни в чем… – Лайт начал оправдательный приговор, увидел одинаковый блеск в глазах – он рассмотрел их даже сквозь вуаль – и проглотил хвост фразы. Они не пригласили его в машину. Сами решили отвезти раненого в госпиталь.

Лайт не возражал.

Ключ несколько раз наказал замок.

Дом притих, будто собираясь с мыслями.

Мириам Дутль подкралась к зеркалу и быстрым взмахом стерла послание.

Таракан со шкафа согласно постриг усиками.

Игроки в загробный покер

– Как мило, – Леди Пустое Семя не знала иных эмоций, кроме сарказма. «Ее прическа похожа на надгробие!» – осенило Мириам Дутль, но она смолчала. – Вы их провожали? Или вам так интересна судьба этого юноши?

– Мне она интересна, – лорд Холдсток был кем угодно, только не трусом. – Я мечтаю, чтобы он или кто-то другой пришел однажды сюда и сровнял нас с землей.

– Вы же слышали про планы наших покупателей, – у стен дома было множество ушей, и все они с жадностью впитывали любые слухи. – Заправка!

Тюремное заключение вне тела, в стенах этого дома, оставило призракам бездну свободного времени. Они познавали мир, как насекомые, неторопливо, на ощупь. Если можно считать учебой подсматривание в замочную скважину за чужой жизнью. Никто не понимал принципов двигателя внутреннего сгорания и прочих современных механизмов, но что самодвижущиеся повозки нуждаются в питании, знали все.

– Чушь! – оскалился Душекрад, остро и бескомпромиссно, как всегда. – Вы читали этих людей? Они – ровня тому, что ждет нас в подвале.

– Тоньше, Душекрад, тоньше! – насупился Гордон Бёрн и показал глазами на карты.

Уселись за стол.

Фан-Дер-Глотт вытолкнул на центр колоду и прищурился на Чиз.

Та сдала, бурча под нос что-то малопристойное. Сотни лет оказалось недостаточно, чтобы научить мертвую кухарку приличным манерам.

Первые три круга сыграли молча.

Слова им теперь почти не требовались. Вдумчивый наблюдатель сумел бы разглядеть в игре нечто большее, чем ежедневный ритуал. Призраки явно спорили о чем-то. Их позы, мелкие жесты, взгляды, которые они бросали вокруг.

Наконец Голос из Тени поднял карты и тут же перевернул их, показывая свой расклад. Остальные поступили так же. Лорд Тангейзер с сожалением смотрел на полную кровавой масти руку.

– Две руки остались в колоде. – Голос начал с очевидного. Они могли по-разному относиться к леди Зеленое Солнце, но ее кончина приближала финал каждого из них. Когда-то их было больше тридцати. Точного числа не помнил никто.

Первыми на корм твари пошли случайные гости того жуткого вечера. За ними – прислуга. Мириам Дутль помнила, как она кричала, пыталась удержать горничную Бетти, но зло тогда было сильным, не в пример мощнее нынешнего жидкого тумана. О, тварь оказалась разборчивой! Всех виновников она оставила на сладкое. Пиршество растянулось на годы.

И когда призраки пришли к единственному общему выводу – зло им не победить, они решили сбежать. Никакой мести и отчаяния. Сухой расчет. Жажда убийства засохла в первые годы заточения. Ничто так не смиряет, как бестелесное ожидание смерти.

– Я знаю мало ростков, – Голос показал всем червовую четверку. – Старший сегодня ушел в пас, – одним сердцем он наколол карту на подсвечник.

– Шшшш, – Круел Райт ткнул пальцем в сторону дверного косяка. Взгляды скрестились, как клинки. Тишина молитвенно сложила руки и сомкнула веки. Минуту все мучительно пытались разглядеть, что увидел там Райт. Потом таракан показался.

– Делаем ставки, – Фан-Дер-Глотт подбородком показал на перья, разбросанные по столу. В отсутствие чернил приходилось макать их в раствор ржавчины, толченого угля и пороха. «Потусторонние чернила, замешенные на вое и громыхании цепей!» – насмехался Душекрад, единственный, кто умел их готовить. Призраки много чему научились в своем замке Иф.

Торопливо расчеркали карты, леди Пустое Семя взялась тасовать.

Они рисковали. Никто не понимал, сможет ли тварь прочесть их каракули. Умеет ли оно читать?! В любом случае заговор пах скверно.

Карты разлетелись, как приговоры.

Лорд Холдсток вчитывался в кривой частокол строчек: «Заманить еще одного… его силой выкопать останки…» – опасная глупость, наверняка писала Чиз.

Кухарка щурилась и пыталась по слогам разобрать ажурную вязь аристократического почерка: «Выжить. Любой ценой. Добывать ему крыс, кошек. Детей! Заплатить их жизнями». Чиз замутило от такой низости, но она услышала в себе тонкий одобрительный писк. У нее была робкая щенячья душа.

Мириам Дутль не стала читать. Ей достались надписанные ею самой карты. Все равно на них не было ни слова правды. Что-то о чести и принятии собственной участи. Лицемерная попытка казаться лучше своего замысла.

Охотник кривился: «Мы обязаны ему подчиниться и тем самым искупить грех. Дать ему все, что он просит. Стать ему верными слугами и палачами!»

Голос из Тени читал корявую, сочиненную на колене считалку: «Раз-два-три, глаза скорей протри. Четыре-пять-шесть – хочет тебя съесть. Семь-семь-семь – убегай совсем. Восемь-девять – надо больше верить. Десять-десять-раз – свет совсем погас». Она не казалась Голосу смешной. Интуиция твердила, что среди них скрывается предатель. Но продался тот недавно или служит много лет – Голос терялся в догадках.

Леди Пустое Семя улыбалась: «В сущности, наши дети заслужили ровно то, что сделало их отцов тучными и уверенными, мор, глад и казнь души. Ибо месть Небес – кара, не знающая границ и совести».

Остальным достались совсем уж корявые призывы и моления.

Тараканы бегали по столу. Их лапки шелестели о брошенные карты.

Зло торжествовало.

Заговор был смешон.

Стены из детских криков

Люк Комптон глотал слезы.

Они походили на кубики льда и намертво застревали в горле.

Приговор мальчика самому себе был крайне суров для тринадцати лет от роду.

Убить или умереть, пытаясь.

Люк нашел дохлую тайну, оживил ее, и бездна начала смотреть в него, а он, полуживой от страха, проболтался старшей сестре.

Комптоны еще верили, что Шейла непременно найдется, но мальчик был безутешен.

Дом забрал ее, и Люк, несомненно, являлся тому причиной и виной.

В рюкзаке лежали цветные мелки и уголь. Острые, как оружие.

На случай, если они не помогут, Люк запасся двумя бутылями с керосином и коробкой охотничьих спичек.

Люк стоял, обнявшись с Кривым Носом, и не хотел отрывать рук от морщинистой, похожей на задубевшую кожу деда, коры отца-дерева.

Он вспоминал, как приходил в дом после уроков.

По засохшему плющу залезал на второй этаж – плетеная лестница могла выдержать только такого кутенка, как он. Долго вслушивался в ворчание дымохода. На чердаке кто-то жил, Люк знал это со всей определенностью и никогда не искал встречи с этим постояльцем. Чутье подсказывало ему часы, когда дом был внутренне пуст и благодушен.

Люк не ладил с сестрой. Шейла делала слишком много глупостей и хотела одновременно казаться принцессой из сказки и крутой современной девчонкой. До драк дело не доходило, но и дружбой особой не пахло. В дни, когда Шейла приводила домой подруг, Люк с особой радостью сбегал на свои вернисажи в дом.

Тот играл с ним в карусель.

Казалось, Люк стоит на месте, а стены вращаются вокруг него, показывая волшебные картины. Каждая исполнена огненными красками, она поджигала обои и оставляла обугленный след. Морок расслаивался и сползал на пол размокшей картонной оберткой. Люк обрывал обои и обнаруживал под ними тонкий, едва заметный контур, который ждал, пока мальчик оживит его.

Руки не знали усталости.

Иногда Люку казалось, что кто-то подсматривает за ним из-за плеча. Он даже чувствовал любопытное дыхание, но никогда не оборачивался. Он верил – у них договор: Люк заполнит пустоту дома смыслом и жизнью, а тот взамен…

Шейла шла за братом от самой школы.

Нетерпеливая, как кипящая вода, она дождалась-таки, когда он полезет вниз, и сдернула за шиворот на землю.

– Ты там что-то прячешь, – Шейла соображала ничуть не хуже брата.

– Я полез туда в первый раз, – растерянность Люка была почти всамделишной.

– Лгунишка, – Шейла покачала головой. – Что там? Скажи, и я отстану.

Люк насупился, в голову лезли самые разные мысли, но одна, навязчивая, как заноза, никак не желала уходить: это его дом, и терять его Люк не намерен.

– Я выслеживаю здесь чудовище! – осенило Люка. Девчонки ведь боятся всякой нежити?!

– Брось, – захихикала сестра, но как-то неуверенно.

– Это особняк мэра Холдстока. Никто не живет в нем уже сто с лишним лет.

– Почему же его не снесли?

– Здесь был музей, а до этого жили дальние родственники.

– И теперь храбрый следопыт Люк Комптон выследил здесь адское порождение тьмы! Откуда ты так много знаешь про эту развалину? Ты точно лазал сюда до этого, – Шейла торжествующе рассмеялась. – Попался-попался, неумеха.

– Оно живет в подвале, – Люк говорил с какой-то мрачной торжественностью, почти декламировал. – Жрет крыс и кошек. Придет самая темная ночь, оно выберется оттуда и погубит весь город.

– Перестань.

– Хочешь его увидеть? Спустись в подвал, – Люк откровенно торжествовал. Вечер стискивал руки облаков на горле заката. Дом казался черной птицей, сидящей на черепе холма. От слов мальчика веяло необъяснимой жутью.

– Глу-по-сти! – Шейла была упряма и не могла уступить брату.

– Проверь сама.

Шейла закусила губу и посмотрела на черный силуэт, вырезанный на цветной бумаге оранжевого неба. Гордость боролась в ней со страхом. Насмешливый взгляд брата подталкивал в спину. Шейла подошла к плющу и с сомнением подергала за него. Тот казался прочным.

В паре метров над землей сухие лианы не выдержали ее веса, и сестра упала наземь. Люк покатился со смеху, Шейла надавала бы ему по ушам, если бы в тот самый миг не услышала, как кто-то цокает ногтем по перилам в подвале. Зовет ее.

Она уходила от дома, но стук не отпускал Шейлу.

Он звал ее на ту сторону зеркала. Обещал. Уговаривал. Ценил.

Со следующего дня Шейла стала пропадать в городской библиотеке.

Люк облазил весь дом, но не нашел в него другого входа. Обе двери были надежно заперты, а решетки прочны.

По ночам его мучили кошмары. Дом страдал без его картин. Незаполненные пустоты набухали пузырями и лопались. Из них потоками лились тараканы и покрывали пол волнующейся, аплодирующей толпой. Злоба и желание убить Люка искажала их крохотные человеческие лица.

Однажды ночью кошмар захватил его врасплох, тараканы накинулись на него, и Люк вынырнул в свою постель, задыхаясь и всхлипывая.

Шейла о чем-то рассказывала подругам. Как раз сегодня они ночевали у Комптонов.

– В этом доме кое-кто живет, – вещала сестра самым внушительным голосом, на который была способна. – Я ходила в подвал и видела его там!

– Кого? – взвизгивали подружки.

– Кто-нибудь хочет пойти туда со мной?

Душекрад

Уильям Стивенсон – наследник больших талантов и надежд – слыл человеком низким.

Несмотря на заботу матушки и презрительное, но щедрое расположение отца, еще мальчишкой он любил подлые дела.

Особое удовольствие доставлял обман.

Уильям обставлял его с особым, одному ему свойственным шиком. Душа требовала артистической тонкости и драматического размаха.

– Верно ли рассказали мне эти добрые юноши, что ты принудил их украсть записи по латыни девицы Дутль и вылить на них чернила?

– Это ложь, святой отец! Я отговаривал их и даже пытался силой отобрать тетради.

– Ах ты, вонючка!

– Отрок, не оскверняй свои уста и мой слух.

– Святой отец, он наговаривает на нас!

– Мне нет нужды доказывать свою безвинность, однако скажите, если я вас обманываю, отчего мои руки чисты, а их – в чернилах?

Уильям привел братьев Хоуп, глуповатых и тощих, на задний двор школы. Напялил на голову и плечи капюшон из мешковины, перемотал толстой тканью запястья и потребовал от подельников кровавой присяги.

– Руки резать? – ужаснулись братья, вглядываясь в прорези мешка. Стивенсон походил в нем на карлика-палача.

– Иначе жаловаться побежите или от страха в штаны наделаете.

Братья наперебой клялись в верности и бесстрашии. Уильям предлагал им жуткие вещи: повесить чучело, будто удавленника, над воротами школы или украсть у вдовы Дуглас ее дневник – «С сатанинскими виршами!» – стращал поганец. На худой конец, вывести на чистую воду ведьму Мириам Дутль.

Приговор ведьме казался меньшим злом.

Уильям разработал целый план, в котором фигурировали: слежка, изъятие тайных записей, захват ведьмы, угрозы хладным железом, укрощение огнем, стальная купель и распятие.

Братья бледнели и давали добро на слежку. Максимум – на уничтожение записей. Уильям мерзко кукарекал:

– Трусы-трусы-трусы! – Подельники ненавидели себя, спрашивали по тысяче раз в день, что за властью обладает над ними этот мерзавец, но слушались.

Кровавую присягу в последний момент заменили на чернильное причастие.

– Клеймение отвагой! – провозгласил Уильям и развернул знамена похода против ведьмы.

Братья должны были пробраться в здание гимназии для девиц, выкрасть их тетради по латыни. Те нетрудно было найти. Латынь у мальчиков и девочек преподавал один и тот же учитель – длинноносый сутулый Ламис, прозванный Спицей, имевший привычку оставлять чернильные пометы на бумажной обложке тетрадей. Братьям Хоуп надлежало прокрасться в комнату учителей, найти пачку тетрадей Ламиса, отыскать нужную, распять на полу и красными чернилами зачеркнуть несколько латинских слов, призывающих Антихриста в их маленький городок. Братьев трясло от богохульства.

– Святой отец, он призывал Нечистого на наши головы!

– Отрок! Следи за своим языком. На ночь прочтешь десять раз «Ave Maria» и «Pater Noster».

– Почему вы ему верите?

– В семье Стивенсонов сроду не были лжецов и богохульников. Кроме того, вы сами признаете, что его не было с вами.

– Но именно он…

– Подговорил вас? Отчего же тогда он провел вечер, утешая девицу Дутль?

Братья Хоуп ненавидели Уильяма искренне и жарко и радовались, что теперь он больше не сможет крутить ими. Тем же вечером он пришел к ним во двор. Братья не открыли дверь и мрачно смотрели из окна.

– Знаете, что в доме на холме по ночам видят огни в окнах второго этажа?

– Жри сам свои байки! Нам без разницы. Убирайся!

– Слыхал, вдова Дуглас вынесла свой дневник из этого дома.

– Тю-тю-тю, выдумай чего посвежее.

– А если там сдохну, расскажете моим родителям?

– Вот еще.

– Что приходил к вам, звал с собой, а вы обоссались?

– Слабо-слабо.

И тут с Уильямом произошла разительная перемена. Глаза налились серьезностью, даже болью, нос заострился, тень от него косо разделила подбородок, будто шрамом.

– Я не шучу, – глухим, выплаканным голосом произнес он. – Что-то тянет меня туда. С вами или без вас, нынче ночью я туда полезу. Не вернусь, расскажите отцу, пусть спалит это гнездо дотла.

У стены, окружавшей дом, братья Хоуп пришли в себя. Неведомым чудом Уильям Стивенсон опять впутал их в какую-то дрянь. Ветер облетал дом стороной, луна гладили его по фасаду, нащупывая отдельные кирпичи и выбоины. Несколько лет особняк стоял холостяком. Окна второго этажа чернели битыми оскалами. Никто не помнил, отчего хозяева забросили его и почему никто не пытался заселиться в эти хоромы.

– На второй этаж не забраться, но дверь во флигель открыта, – шепотом поделился Уильям. Братья послушно поползли вокруг дома. Ни один из них не задал вопроса: откуда Стивенсон все это знает?

Внутри пахло пылью и старой бумагой.

– Сюда, – Уильям ткнул пальцем в едва заметную щель под лестницей и пропустил Хоупов вперед. И опять никто не заметил, как сильно трясутся у Стивенсона руки.

Ступеньки жаловались в такт шагам.

Это приключение казалось братьям жутковатым, но очень захватывающим. Они переговаривались вполголоса и даже хихикали.

– Зажгите свечи, – прошипел из-за спин Уильям. – Там темно!

Его зрачки расширились до предела, сердце мешалось в груди, а совесть напоминала кислоту, разлитую по внутренностям. Мальчишка всхлипывал и зажимал рукой рот.

Братья вступили в подвал. Огромные тени от свечей скакали по стенам, как рисунки первобытных людей. Взгляды Хоупов приковала дыра в полу. Тот был разворочен, из него торчали какие-то корни, жгуты и палки. Высоко над дырой возвышался кусок человеческого скелета. Плоть свисала с него кровавой гирляндой. Трупы людей – запах подтверждал, что все тела в подвале неизбежно мертвы! – лежали вокруг дыры, наваленные кучей.

Вонь перехватила дыхание братьев. Жгуты на полу зашевелились, и то, что Хоупы приняли за человеческий костяк, начало шевелиться. Над дырой всплыла голова на длинной шее. Вслед ей зашевелилось гибкое, похожее на громадную птичью клетку тело, внутри которого колыхались и перекатывались сизые внутренности. Чудовище подобралось.

И все время, что тварь текла к братьям, они не могли поверить, что это происходит на самом деле. Здесь. Сейчас. С ними.

Крик распорол уши Уильяма, как бы тот ни силился их заткнуть, и звенел, надрывался, длился, пока мальчик не начал вторить ему, тонко, безнадежно, отчаянно.

В тишине Уильям услышал, как тварь с треском отдирает что-то от тел.

– Забирай, – проскрипела она. – Твое. Заслужил.

О стену шмякнулись два тонких мальчишечьих силуэта и скорчились на ней рваными карандашными набросками.

– Приведи мне еще детей.

Уильям облизнул растрескавшиеся губы.

Пять мальчиков и две девочки потребовались городу, чтобы вызвать королевского инспектора – лорда Холдстока. Ему суждено было победить зло и стать новым мэром.

Но никто не запомнил имен пропавших детей. Не знаем их и мы. Говорили, у них украли души.

Стены из детских криков

Чердак дышал изменой.

Дом насытился постояльцем, звучал им, позволял любому внимательному слушателю опознать его дыхание и стоны. Человек внутри спал или был болен.

Люк размышлял, прижавшись к стене.

Никто не знал дом так хорошо, как он.

Другого благоприятного случая не представится. Люк поставил на кон слишком многое – благополучие сестры и уже проиграл! Беглые слова-арестанты обернулись тяжелой расплатой.

Задняя дверь. Люк двинулся вдоль дома, не отрывая пальцев от стены. Прошел мимо подвального окна – отогнутая решетка! Люк решил наклониться и заглянуть туда, но от одной этой мысли ужас скользнул ему в глотку и заклубился в животе острой холодной спиралью.

Дверь во флигель скрипела, покачиваясь на одной петле.

Дом шепелявил, приоткрыв пасть.

Люк скинул рюкзак, рассовал по карманам мелки и уголь, скрутил крышки и понюхал керосин. Ноздри оцарапало запахом. Аккуратно, решительно, но без спешки Люк плеснул из бутыли на пороге и потянул в глубь дома зажигательный язык. Вторую бутыль Люк сунул за пояс брюк и затолкал поверх нее рубашку, чтобы не выпустила емкость. Щелкнул кнопкой налобного фонарика.

Дом почувствовал вкус керосина, как больной, глотнувший горькой микстуры. Что-то сдвинулось во тьме, мальчик ощутил это особенно остро, потеряв человека на чердаке. Люк больше не чувствовал его.

Медлить было нельзя. Люк подскочил к ближайшей стене и быстро-быстро зачиркал углем. Ему не хватало времени на что-нибудь красивое или четкое. Богам годились наскальные рисунки, сработают и сейчас. Люк рисовал человека: мужчина, длинные седые волосы, горб. Врага окружили мальчишки и загоняют в дыру в центре композиции длинными копьями. Художник сменил уголь на мел. Цвет затопил дыру кровью. Мальчишки усилили напор. Мел взвизгнул, вспоров стену. От центра импровизированного холста потянулись кривые трещины. Мир лопнул, когда одно из копий пронзило горбуна. Картина обрастала деталями. Из раны струились ленты тумана. Люк тяжело дышал. Свет скакал по стене упругим оранжевым мячом.

Мел скользнул по чему-то мелкому и размазал его в липкое пятно. Тут же по второй руке, которой Люк опирался о стену, прошлепали крохотные лапки. Он вскрикнул и отшатнулся. Стена шевелилась. Тараканы расползались по ней живым, зловеще разумным пятном. Шаги на втором этаже ударили по нервам жутким грохотом, и тут же кто-то бросился на Люка, сшибая его с ног.

Он покатился по полу, рубашка задралась, бутыль с керосином вылетела и покатилась в темноту. Люк задохнулся от боли в спине. Ему казалось, что кто-то наступил на грудь и пытается вместе с дыханием выдавить из него жизнь. Луч фонаря метался по потолку, Люк силился подняться, но невидимая нога продолжала вжимать его в пол, а шаги бухали по лестнице, будто кто-то большой, пьяный или крайне неловкий пытался спуститься вниз и разорвать на части глупого художника.

Дом шипел, возбужденное животное. Отовсюду неслись какие-то скрипы и рычание. Люк чувствовал, как по шее ползут тараканы. Один взбежал по щеке и остановился – разведчик, изучающий поле боя. Люк видел его, скосив левый глаз.

Шаги на лестнице ненадолго замолкли. Перила заскрипели и треснули. Кто-то навалился на них всем телом. Люк не видел этого, но один из мальчишек на его рисунке резко развернулся и метнул копье. Угольная зазубрина сорвалась со стены и вонзилась в плоть. Человек на лестнице пошатнулся. Мужчина на картине одним ударом оторвал голову обезоруженному мальчишке. Остальные утроили напор. С лестницы донесся сдавленный вопль, кто-то с грохотом скатился по ступеням и рухнул на пол.

Сила, державшая Люка, ослабла. Он резко дернул головой и попытался перекатиться на бок. Боль отдалась во всем теле, правый бок особенно пострадал. Фонарь съехал Люку на нос, руки дрожали, и он не сразу сумел его поправить. На полу, под самым рисунком, скорчившись и скребя ногами, лежал мужчина. Люк видел глаз, отражавший свет фонаря. Человек хрипел и пытался приподняться на локтях.

Боль – ослепительная вспышка! – разорвала ночь слева от Люка. Он рухнул на пол так, что прежнее падение показалось ему сказкой. Плечо, голова, колено – Люк закричал и не смог прервать этого крика.

Фонарь отлетел в сторону и крутился на полу, приглашая на танец дикие тени. Люк слышал, как страшный постоялец ползет к нему. От врага вкусно пахло мятой и отчаянием. Боль чудовищно обострила обоняние Люка. Керосин казался изысканными духами, пальцы творили волшебство, копошились в кармане, сами собой играли на фортепиано застежки, дирижировали оркестром, на ощупь подбираясь к коробке, спотыкались, ломались, упрямились, но, наконец, вышли на финальный поклон и разразились фейерверком.

Спичка зашипела, Люк услышал, как сотни тараканов настороженно задрали усы. Он едва сумел поднять руку над полом и швырнул огонь туда, где надеялся встретить керосиновое озеро.

Внезапно стало почти светло.

Люк услышал, как хрипло заорал мужчина. Боль, страх, тараканы – все мгновенно отошло на задний план, когда он услышал этот дочеловеческий вой. Люк сумел перевернуться на живот и увидел, что враг срывает с себя куртку, ему не до мальчишки, дом поджал ноги и шипит, расползаясь по двери и косякам лопнувшими пузырями краски. Тараканы вспыхивали и корчились. Люк увидел вторую бутыль. Она лежала совсем близко, протяни руку и хватай. Люк свернул ей горлышко и метнул в спину мужчине. Бутылка отскочила от него, но залила все вокруг керосином. Враг не успел потушить первый пожар, как огонь зашел ему в тыл.

Постоялец на миг обернулся, и от одного его взгляда боль распорола Люка от шеи до паха. Боже, какой он идиот! Только теперь он увидел, что отрезал себе путь к отступлению. Единственный выход из дома был перекрыт огнем и тем, кто пытался его потушить.

Люк схватился за стену, заставил себя встать и похромал вглубь дома.

Игроки в загробный покер

Когда Гордон Бёрн ударил ребенка, рядом находилась только Леди Пустое Семя. Она стояла, раскрыв рот, и смотрела, как охотник кидается на мальчишку и сбивает на пол.

Леди куда сильней интересовал рисунок на стене. Она видела, как отчаянно, без надежды бьются угольные дети, но сердце не испытывало и тени надежды. Этот раунд неизбежно выигрывало зло. Вот тень, будто списанная с Душекрада, перехватывает копье, ломает его и обломками древка перерубает еще одну мальчишечью шею. Тени сбиваются в кучу. Копья торчат, как растопыренные пальцы, но тварь уже не боится их. Она смакует момент.

Гордон Бёрн придавил коленом мальчишку. Кулак охотника изготовился проломить детский череп. И тут опомнилась Леди Пустое Семя. Она развернулась и с жестокостью, поразившей ее саму, впечатала носок туфли в затылок Гордона.

Никогда прежде они не дрались.

Что толку? Убить друг друга призраки не в состоянии, травм после смерти нет, а добрая оплеуха не вызывает ровно никакой боли.

Толчком – взрывом?! – обоих расшвыряло по углам комнаты. С верхнего этажа вывалился и распластался на полу слуга твари – Винни. Мальчишка еще дышал. Леди Пустое Семя, оскалив зубы, смотрела, как поднимается ее противник. Гордон не скрывал шока.

– Ты что творишь, сссссссссссссууу…

– Предупреждаю вас, – рявкнула сухопарая Леди. – Одно бранное слово, и я выцарапаю вам глаза.

– Я забью его до смерти, – охотник пытался договориться. – Он же не из ваших?

Вопрос неожиданно остро задел забытые струны. Она даже не помнила, когда в последний раз переживала по поводу детей.

– Перестаньте! – отмахнулась она. – Оставьте мальчишку в покое!

Но Гордон Бёрн был очень наблюдателен.

– Это же вы, – припомнил он. – Ваше имя – Пустое Семя – на вас прервался род!

– Подонок!!! – призраки не умеют краснеть, иначе Леди залилась бы самой вишневой краской.

Винни валялся и стонал. Люк пытался отползти.

Гордон шагнул в его сторону и без размаха двинул по лицу.

– Тронете еще раз… – повторила Леди Пустое Семя самую бесполезную из всех угроз, но мальчик и не думал прятаться за ее спину. Спичка оставила в воздухе сияющую параболу. Керосиновая лужа полыхнула прямо под ногами охотника. Тот наклонил голову и оценил ловушку.

– Фан-Дер-Глотт! – завопила Леди. – Лорд Холдсток!

Призраки толпились у коридора в холл. Огонь разделил их – Тень и Вопросы.

Гордон Бёрн стоял по ту сторону пламени и не собирался сдаваться. Лорд Холдсток вышел к нему. По его лицу читалось, что он не знает верных слов, а остальных боится, как отравленных кинжалов. Неосторожное движение, и сам булькаешь желтой пеной и чувствуешь, как твои кости завязываются мягкими узлами.

Винни сражался с пожаром.

Мальчишка соскреб себя с пола и исчез в соседней комнате.

– Объяснитесь, – холодно потребовал Гарольд Холдсток.

Гордон Гори-не-Сгорай

Поместье горело всю ночь.

Остов дома тлел, из хлева еще валил жадный дым.

Охотник наблюдал за ним с холма и не собирался приближаться. Это он поджег ранчо. Тщательно, как подходил к любому делу: пробрался в дом в полнолуние и проткнул осиновыми кольями всех домашних, включая детей и слуг. Перенес тела в одну комнату, методично отрубил головы, пересчитал трупы и помрачнел. Не хватало двоих. Внука и дряхлой старухи. Пяти и восьмидесяти пяти лет. Лучшие люди друг для друга.

Охотник подозревал нечто подобное.

Картины в доме, вернее, их изнанка о многом рассказали ему. Гордон чувствовал, что древний враг пустил где-то здесь свои корни. Или это одна из остановок на его бесконечном пути?

Бёрн огляделся, словно природа могла открыть ему глаза, вывернуться наизнанку, где любой ответ лежит на поверхности. Пейзаж вокруг был настолько кастрирован и ободран, что охотник испытал крайне правдивое чувство собственной ущербности.

Мысли поглотили его, и Гордон утратил бдительность.

Капли дождя скользнули по лицу. Охотник полез в мешок за плащом. В этот момент две тени выскользнули из дымовой завесы, разделились и помчались вверх по склону, прячась в тени фруктовых деревьев.

Бёрн натянул плащ и тут же увидел мелкую, атакующую, не открывшую еще рот, но уже начинающую кричать тень. Мальчик мой. Охотник встретил его в воздухе. Ребенок буквально приземлился на его трость. Из горла нападающего раздался тихий скрип, и он сполз на землю.

Живой! – по дыханию определил Гордон и до рези в глазах принялся всматриваться в обугленные руины. Где же ты?! Где?! Ну?!!

Мальчишка несколько раз всхлипнул у его ног и застыл. Жизнь выползла из ушей и ноздрей тонкими жемчужными нитями. Гордон наклонился и учуял стойкий трупный запах. Только теперь он увидел обширные пятна разложения, покрывавшие кожу ребенка, как острова карту новой земли.

Не прячась и не таясь больше, охотник спустился к дому и нашел две пары свежих следов. Они расходились у дома и неслись в разные стороны. Одни спешили вверх по холму, отвлекая охотника от истинной цели. Другие сбегали, пряча за пазухой смерть и проклятие.

«Футляр! – проклинал себя Гордон Бёрн, лучший из лучших, загонщик, мертвила, обдиратель, разглядывая глубокие отпечатки на остывающем пепле. – Подделка! Кукла! Она очень сильна. Она почти Ил-Шрайн».

Дождь глумился над гончей.

Следы на траве пропали, но Гордон в них не нуждался. Охотника ведет чутье.

Он вернулся на пепелище и искромсал для верности несгоревшие дотла скелеты. Не оставляй врагу ни шанса.

Человек по имени Свет

Лайт Филлсон не готовился к столь позднему визиту.

Он уже принял душ, закутался в халат и раздумывал, съесть на ночь глядя еще тушеной курятины или ограничиться коржиком с маслом. Муки выбора прервал долгий, не терпящий отлагательства стук в дверь. Лайт намеренно не имел звонка, притворяясь временами, что не слышит, когда надоедливая соседка звала помочь с забором или засунуть мусорный пакет в бак у дороги.

Стук не знал отказа. За первой дробной очередью последовала вторая. Лайт обеспокоился, и тут новая барабанная дробь прямо-таки подбросила его. Теперь стучали в окно в спальне. Там горел свет.

Лайт положил в карман отвертку – «Только суньтесь!» – и пошел открывать.

Ночь стояла сухая и теплая. С волос гостей натурально текло, будто они только что попали под ливень.

– Позволите? – первый отодвинул плечом Лайта и протиснулся мимо. Дама хихикнула и ловко просочилась следом. Лайт окаменел. За хамством незванцев чувствовалась сила. Его, Лайта, должок.

Мужчина сразу прошел на кухню. Лайт шел за женщиной и слышал, как гость звенит посудой, очевидно, накладывая себе еду.

Никогда прежде Лайт не сталкивался с такой трезвостью мысли. Рассудок вспарывал ситуацию, как скальпель: «Это враги. Они убьют тебя, если не успеешь первым! Не жди, не вяжись, бей!» Отвертка сама собой выплыла из кармана и легко, будто всю жизнь это делала, полетела к беззащитной шее женщины, туда, где локон из ее прически лежал легкомысленным завитком, между ухом и воротником кофточки.

Женщина обернулась так же прозрачно и невесомо. Улыбка на ее губах была настолько нежной, что Лайт расчувствовался в ответ, и его тут же несколько раз приложили лицом о стену, туалетный столик и об пол. Отвертка отлетела под диван. Перед глазами качнулась аккуратная юбка гостьи, целомудренно прикрывающая колени. Та же сила, что перехватила руку Лайта, стиснула его запястье, рванула и втащила на кухню.

Мужчина сидел на краю стола, закинув нога на ногу, и ел прямо из кастрюли. Только теперь Лайт обратил внимание на его зубы – «Жуткая пасть, как я не разглядел ее раньше?!» – рот был полон рыболовных крючков.

– С молодым человеком полный порядок, – жуя, сообщил мужчина. – Его осмотрели. Никакой опасности для жизни.

Женщина по-прежнему держала Филлсона на полу, туфелькой легонько прижимая его ногу.

– Обещаете не дергаться? – гость облизал свои чудовищные зубы. Лайт несколько раз кивнул. В нем проснулась какая-то собачья преданность. Попроси мужчина залаять или сбегать за парой пива, он немедля выполнил бы.

– Дверь, – бросил мужчина, и Лайт оказался свободен. Каблуки процокали за спину, и оттуда послышался звук закрываемых замков и бряцание дверной цепочки.

– Мы решили не дожидаться утра, – покупатель вынул платок из нагрудного кармана и преувеличенно тщательно вытирал подбородок и губы. – Вы должны подписать бумаги на сделку прямо сейчас.

Лайт дернулся и ощутил затылком, что леди вернулась и в любой момент готова размазать его по первой, подходящей для этого поверхности.

– Торга не будет. Условия нам известны. Мы согласны. Деньги будут завтра же переведены на ваш счет. С достойными комиссионными, разумеется, – покупатель склонил голову, и Лайт припомнил, что сравнивал его с упырем, кровожадной тварью в обличье человека.

– Мнэээээээ, – заблеял Лайт, и дама положила ладонь ему на плечо.

Покупатель хмурился. Филлсон понял, что невольно пытается поймать его взгляд, но страшный человек намеренно уводит тот в сторону, смотрит куда-то мимо щеки Лайта, заставляет думать не о деле, а о том, что покупатель видит за его спиной.

– Вам незачем думать.

– Признаться…

– У вас там свой интерес? – закончила за него дама. Ее шепот обжег ухо Лайта, по шее побежали мурашки.

– Да.

– Вы родственник одного из хозяев особняка? – агент видел, как напряглись оба покупателя, сжался и соврал наобум:

– Да.

Обоих гостей будто подменили: мужчина спрыгнул со стола и стал непритворно ласков, дама отодвинулась от него, отошла в угол и уселась в кресло. Покупатель помог Лайту подняться с пола и даже отряхнул халат от мелкого мусора.

– В любом случае, – предупредил он, – решать нам!

– Безусловно! – нацепил профессиональную маску Лайт. – Покупатель всегда прав.

Дама потеряла к нему всяческий интерес, сидела и разглядывала на просвет свои роскошные ногти. Лайт заметил их только что. Точеные, с черной инкрустацией, ногти напоминали фамильное оружие.

– Вам много удалось узнать?

«Только ее имя, – прошипел внутренний Лайт. – Но тебе, говнюк, я его не скажу».

Чужак читал с лица, как с бумаги:

– Не доверяете?

– Что вы?! – съязвил Лайт. – Как можно?! Ворвались ко мне посреди ночи, поставили на колени, съели мой суп.

– Курица.

– А?

– Я ел тушеную курицу.

– Тем более! – Лайт задыхался от обиды. Страх медленно вползал ему под шкуру. Он вовсе не понимал правил игры, в которую впутался. Пока его вела удача. Одно неверное слово, и дамочка вобьет ему каблук в горло.

– Остыньте, – приказал гость, и Лайт немедленно подчинился. На него в упор смотрели два врага. Они пришли, чтобы забрать дом. Случайность, что Лайт еще дышит. Монетка, вставшая на ребро.

– Утром, как только откроется агентство, я оформлю все документы, – отчеканил Лайт, мысль бешено работала, но выдавала исключительно холостые обороты. – Затем мы посетим дом, и я отдам вам ключи.

– Зачем еще раз дом? – насторожились покупатели.

– Такое правило, – вдохновенно врал Лайт. – Ключи передаются в присутствии полиции.

– Глупости, – оскалился мужчина, демонстрируя запредельную улыбку.

– Закон, – пожал плечами Лайт. Он сам верил всему, что говорил. Иначе не продать!

– Соврешь нам, – Лайт не заметил, как женщина опять оказалась за его спиной. Она прикусила его загривок и легонько потянула на себя. По шее потекли тонкие струйки, Лайт чувствовал, как натягивается и лопается кожа, и больше всего на свете боялся, что сейчас один из крючков застрянет!

Потом Лайт упал.

Шаги проворчали мимо. Замки прозвенели колокольчиками. Хлопнула дверь, и хозяин остался один. Дом напоминал девушку, взятую силой. Сбитый ковер, рассыпанные чипсы, мелкие капли крови. Лайт прижал руку к шее, сел и набрал в грудь воздуха, чтобы протяжно, выгоняя тошноту и страх, застонать…

Дверь стукнула еще раз.

В поле зрения стремительно ворвались брюки покупателя.

– Совсем забыл, – он ткнул небольшим свертком прямо в лицо Лайту. – Ты догадаешься, что с этим делать.

Лайт проводил его взглядом, но не стал вставать. Подарок был размером с крупный грейпфрут. Лайт разодрал плотную бумагу, завозился с внутренней, пористой упаковкой, пальцы нащупали что-то, мерзостно знакомое, но мозг отказывался верить. Наконец, сдалась и вторая обертка. Лайт взвесил на руке человеческий череп и швырнул его через всю комнату об стену.

Череп треснул и укатился под стол. Но даже отсюда Лайт видел, что, вместо нижней челюсти, из него торчат окаменевшие щупальца, точно погибший был не человеком, а медузой, неведомо как получившей человеческую голову.

Крик наконец-то прорвался сквозь страх и отупение, и Филлсон не смог остановиться. От вопля трещали зубы. Лайт подобрал отвертку и набросился на череп. Каждый удар откалывал куски окаменевшей кости. У черепа почти не было зубов, но Лайт убеждал себя: «Эта гадость смеется надо мной! Посмотри, как она скалится!»

Эффект Доплера

«Если в подвале живет зло, не забудьте его покормить!» – будь у Сэма Доплера родовой герб, он сделал бы эти слова своим девизом.

Жена детектива сошла с ума много лет назад. В ее снах все время убивали детей. Сэм Доплер выбрал жену по строжайшему расчету. Любовью здесь даже не пахло.

Дело об исчезновении ребенка – таким не шутят. Полиция бросает все силы, включая волонтеров и дружинников, чтобы отыскать пропавшее дитя. Скверно, если вместо грязного рыдающего мальца находят тело в лесу или канаве.

Барбара Каннингем родилась в психушке. Дочь санитара и душевнобольной. С первого года жизни на ней поставили жирный крест – обостренная шизофрения. Нерушимый диагноз. Мама не вынесла урока судьбы и повесилась в туалете.

Сюда привозили безнадежных.

Больница принимала детей со всей страны и была на отличном счету. Те, кто со временем находил тропинку к разуму, не жаловались на плохое содержание или побои. Здесь добротно кормили и гладили по голове.

Мало, кто умел рассказывать свои галлюцинации так увлекательно, как Барби. Девочку обожали. Медсестры тайком приносили для нее заварные пирожные и подслушивали в ночную смену, как она убаюкивает нежным, срывающимся от вдохновения голосом всю палату.

В тринадцать Барбару пришлось изолировать. Она выломала стальной прут из спинки кровати, проткнула им доктора Литтла, пересчитала ребра двум санитарам и все время кричала, раздирая глотку одним только именем: «Сара!»

Несчастную нашли через три дня. Ее руки были туго стянуты полотенцем, ноги примотаны друг к другу и согнуты в коленях. Девочка лежала в дальней каморке, за гимнастическим залом. Когда-то здесь хранили маты и прочий инвентарь, а теперь царствовала пыль. Смерть чувствовала себя здесь отлично!

Девочка была абсолютно нага, но к ее девичеству никто не притронулся. Врач, что нашел тело, рассказал только директору. Исчезновение Сары списали на побег. Перед директором в полный рост встали две проблемы: тело и убийца.

Несчастному доктору пришлось делать вскрытие, хотя он не прикасался к умершим со времен медакадемии. Его профилем была клиническая психиатрия. Страх вывернул врача наизнанку. Он настолько боялся, что история станет достоянием общественности, что решил сам докопаться до истины и найти мерзавца. Что он собирался делать потом, было загадкой для него самого.

Нож подтвердил гипотезу, высказанную во время внешнего осмотра: ребенка душили. Долго, старательно. Отпускали удавку, позволяли судорожно глотнуть воздуха, травили надеждой и вновь передавливали горло.

«Сара! – билась о пухлые стены Барби. – Сара!»

Ее затыкали. С побегом не шутят! Случай решили похоронить.

Впервые, с момента, как девочка начала говорить, люди не хотели слушать ее сказок.

Знать правду.

Барбара плевалась и каталась по полу. Смирительная рубашка сковывала руки. Барби не могла даже написать, что видела! Все забрызгала бурым – девочка прокусила язык и губы – и ртом возила по стенам, двери, полу.

Никто не прочел этих слов.

Уборщица кряхтела, вздыхала и возилась с карцером на целых сорок минут дольше обычного. Тело несчастной Сары сожгли в мусорной печи. Барбару уже перевели обратно в общий блок, где она играла со своей слюной, густой и тягучей после обоймы инъекций. Но ровно в ту секунду, когда врач-неудачник – тайна сильна, если спрятана в одной голове! – приступил к кремации, девочка подняла голову и окинула палату трезвым, не упускающим не единой детали взглядом.

Дальше она действовала, как по плану.

Пинком ноги Барби выбила табурет из-под санитарки, схватила его за ножку и со всей силы метнула в дальний конец комнаты. Там как раз кудахтали остальные, более смирные пациентки. Подхватив двумя руками голову ошалевшей от падения медсестры, девушка впечатала ей колено в подбородок и, продолжая шаг, прыгнула вперед. Табурет врезался в толпу склонившихся над лото спин. Крик разбил трюмо тишины. Все взгляды метнулись в сторону воплей.

Барбара подскочила к окну, забранному решеткой, и попыталась повторить трюк с кроватью. Прутья держались крепко. В палату – она слышала это по паническому стуку шагов – уже вбегали санитары. Девушка крутнулась на пятке и встретила самого шустрого из них прямым в скулу. Бах! Верзила как будто напоролся на таран. Подошвы сверкнули в воздухе, и он повалился назад, собирая спиной спешащих коллег.

Барбара метнулась вдоль стены. Санитары опомнились и стали теснить ее, пытаясь перекрыть выход. Локти-колени-зубы. Она дралась, как кошка со стаей собак. Наконец, ей удалось двинуть одного из них в пах, другой поспешно наклонился, пытаясь схватить ее за рукав, Барбара вывернулась, саданула ему в переносицу и кубарем влетела на лестничную площадку. Пересчитала ребрами и позвонками пролет, сползла по другому. И неожиданно весомо получила по зубам. Директор больницы умел быть убедительным.

К шестнадцатилетию Барбары из больницы сбежало двенадцать девушек.

Врач, нашедший Сару, поседел и уволился. Директор высох в обтянутую пигментной кожей корягу. Казалось, это он – упырь, костяной паук, рвет и калечит несчастных. Но так мог думать лишь тот, кто не закатывал рукавов его рубашки. Шприц стал директору женой и исповедником.

Барби держали в одиночке. Каждая смерть отзывалась в ней истошным птичьим криком, проникающей раной. Она познала, как входят в тело зубья пилы, это ее душили стянутыми в жгут подштанниками, вырвали глаза и заставляли жевать их, давясь собственной плотью. Убийца был не один. Его руками постоянно становились разные люди, но все они кромсали и мучили Барбару. Ее худое незрелое тело.

Масштаб бедствия превосходил любые границы.

Директор разодрал стянутый самыми крепкими нитками рот, набрал известный номер и окровавленными губами прошептал в трубку липкие признания. Когда полицейские мигалки разбили двор больницы красным и синим светом, директор уже не дышал. Страх выключил сердце.

Это было второе дело Сэма Доплера.

Счастливые времена!

Никогда еще он не видел трупов, и тело директора его разочаровало. Скучный, превращающийся в холодное мясо кусок, по форме похожий на человека. Манекен. Коробка для души.

Зато его всерьез заинтересовала Барбара.

Третьи сутки подряд полисмены сверяли списки и допрашивали персонал больницы, и все ниточки, так или иначе, тянулись в ее одиночную камеру.

Клочья души Барби были настолько малы, что в них едва ли получилось укутать даже котенка. Она почти разучилась говорить, зато бесподобно пела. Таких песен Сэм не слышал никогда. Он много времени проводил с ней, пытаясь разобраться, почему самые сильные припадки, во время которых у нее получалось ломать кости мужчинам в полтора раз крупнее ее, выбивать двери, поднимать вес, в четыре раза превышающий ее собственный, а главное – кричать имя пропавшей! – выпадали именно на те часы, когда обнаруживали побег.

Персонал больницы заперли в их же комнатах до детального расследования. На всех порах сюда мчались федералы, а Сэм Доплер смотрел в глаза безумной Барби и видел в них фрески и витражи чужой смерти.

«Если ты увезешь ее отсюда, – нашептывал ему дьявол, – она все тебе расскажет!»

Барбара кивала своим мыслям и пела, стискивая руку Сэма. Он уже все подготовил, по бумагам девушка была сиротой, история болезни твердила, что она безумно сильна и изворотлива, поэтому никто не удивился, когда во время всей этой суматохи она исчезла.

Детектив Доплер затушил сигарету и поглубже вдохнул ночной воздух. Сверчки не заглушали воплей его жены, но гармонично встраивали их в свой хор. Барбара надрывалась в подвале. Наручники натирали ей руки. К тому же она опрокинула горшок и никак не могла до него дотянуться.

Стены из детских криков

Люк умирал.

Он понял это с некоторой гордостью, вот как, оказывается, выглядят последние минуты.

Сил мальчишки хватило забиться под диван в гостиной. Он слышал, как дальше по коридору воюет с огнем жуткий постоялец.

Дом хрипел.

Люк лежал в саване из паутины и чувствовал, как сердце накалывается на сломанные ребра. Во рту звучал вкус крови. Он требовал ясности – пан или пропал. Люк не знал ответа, но торопиться не спешил.

Люку мерещились чьи-то ноги в низкой, почти до пола сборчатой юбке. Ноги согнулись в коленях. Кто-то грузно сел на пол. Под диван заползла пухлая темная рука. За ней следом – половина лица. Уголок губастого рта кривился, а глаз неприветливо дрожал.

– А ну вылезай оттуда, беложопый поганец! – зашипел рот, глаз яростно выпучился в тон словам. Рука глубже залезла в диванную тень и безжалостно схватила Люка за ногу.

«Не успею умереть сам!» – весело подумал он и двинул свободной ногой по спасительнице. Та даже не обратила внимания.

Боль от содранных об пол коленей вернула резвость мысли. Чего это он решил сдаться?

– Жирная дура! – заорал Люк на негритянку и тут же получил кулаком по зубам. Одной рукой женщина схватила его поперек туловища, другую поспешно затолкала ему в рот.

– Молчи, глупая мелочь! Они в коридоре, но стоит им услышать, – в голосе читался неподдельный ужас. Не доставая руки из его рта, женщина вскочила на ноги и потащила мальчишку прочь из столовой. Она метнулась к лестнице на второй этаж, но тут из подвальной щели подул ветер, и темнокожая отшатнулась, будто обожглась, перехватила Люка поудобней и заспешила по второму коридору, стараясь не шуметь.

Зубы и колени болели куда сильней, чем бок или лицо.

Люк кусался, надеялся, что женщина закричит, отдернет руку, но той, похоже, было все равно.

В хватке толстухи чувствовалась большая сноровка. Ей уже приходилось таскать на себе людей, невзирая на их желание и мольбы. Люк дал себе слово, что не станет просить о пощаде. Пусть пытают, жгут, жарят живьем. Последняя мысль заставила его содрогнуться. Люк раздумал умирать.

Женщина втащила его в круглую комнату, прикрыла дверь и долго щурилась в темноту, пытаясь разобраться, идут за ними или нет. Люк пыхтел и вырывался. Негритянка врезала ему по носу, и от боли он затих.

– Утихни, мерзкая сопля! – глухо прорычала она и выпустила мальчишку на пол.

Люк отползал и пялился на женщину. Она напоминала огромную, бесконечно ворчливую, но добрую рабыню-кухарку из старых фильмов.

– Я поджег дом, – нашелся Люк. Вдруг она не знает самого важного? Да и кто она вообще такая? Что делает ночью в доме-призраке?

– Этот обрубок Винни почти потушил.

– Две бутылки керосина? – ужаснулся Люк. Неужели все напрасно?!

– Тебя нужно вывести отсюда. Ты – пустой, – лицо кухарки скривилось от неподдельного сожаления. – Как бы ни хотела я накормить тобой падаль, оно сожрет тебя, но не насытится. Ты как большая крыса!

Она расхохоталась, но быстро опомнилась, скомкала смех в ладонях.

– Тут вторая лестница наверх, – женщина снова выглянула в коридор. – Беги, малыш, скорей. По стремянке на чердак, увидишь маленькое оконце, как раз для тебя. По крыше до флигеля, там невысоко.

Лицо негритянки скривилось от внутренней боли. Или это была ярость?

– Не возвращайся, – процедила она. – Ты натворил много зла. Пошел вон, засранец! Увижу еще раз, перегрызу горло.

Люка не пришлось уговаривать. Он метнулся к винтовой лестнице и, цепляясь руками за высокие ступени, полез наверх. Со второго этажа падал острый луч света. Свеча? Лампа?

– Таракан! – кухарка закричала в голос. Мальчишка обернулся, но ничего не увидел.

– Там, балбес! Вверх! На перилах! На втором этаже! – таким криком пытаются уберечь от смертельной опасности, и Люк весь обратился в зрение. По перилам, опережая его на пару метров, торопился крупный таракан. Люку показалось, что тот не просто бежит, а постоянно оборачивается, удирает в панике, как лазутчик, которого застукали, и он во что бы то ни стало обязан донести пакет с донесением в штаб.

– Убей его! Убей! Не дай ему убежать!

Дом содрогнулся, будто его сердце пронзила острая боль. Подвал разразился серией отчаянных воплей и стонов. Душа Люка, вроде бы готовая к самому скверному, неожиданно начала визжать, прятаться и ходить под себя.

– Что ты замер, тупой выродок?!! Спасайся! – женщина размахивала руками. В комнате неожиданно стало тесно. Кроме кухарки, появился противный тип с неопрятной копной седых волос, человек, которого Люк не рассмотрел, потому что тот все время оказывался в тени, и священник. Пялиться на них не было времени, кухарка крыла последними словами, Люк проскочил несколько ступеней, вывалился в комнату на втором этаже, опрокинул стол с фонарем, который тут же погас, и заметался в темноте.

Ночь мерцала сквозь забранное шторами окно. Других источников света не было.

Душа скулила и мочилась в штаны.

Люк выскочил в коридор. Здесь было еще темнее. Он зашарил рукой по стене в надежде найти выключатель и почувствовал, как что-то бежит по его штанине. За шиворот упало мелкое шустрое тело. По руке прошлись нахальные лапки. Десятки, сотни тошнотворных, сводящих с ума, бесцеремонных прикосновений. Люк закричал, затопал ногами, пытаясь стряхнуть их с себя. Под ногами лопались тараканы. Все новые и новые полчища кидались на приступ его тела.

Люк заскочил назад в комнату.

Руками принялся срывать с лица и шеи насекомых-захватчиков, спиной давил их об стены, прыгал, орал. Одежда и кожа стали липкими от тараканьей крови, но враги не собирались сдаваться. Люк слышал, как они льются под дверь. Ему не нужны были глаза, чтобы различить шорох, с которым шла его погибель.

Люк проигрывал.

Внезапно он нащупал спиной камин. Руки подсказали, что решетку можно отбросить в сторону. Люк нырнул в обугленную пасть и с облегчением обнаружил, что труба достаточно широка, чтобы вместить его детское тело.

– Спасибо, Санта, – прохрипел Люк и полез в небо.

Колени и лопатки еще сильнее сдирались о щербатую кирпичную кладку, но боль была союзником. Люк полз, позабыв о щекотке, которой насекомые измучили его, он не обращал внимания, что тараканы кишмя кишат в его одежде. Ладони скользили по раздавленным телам. Хуже того, тараканы лезли в ноздри и уши. Люку пришлось закрыть глаза, но ртом приходилось дышать. Его несколько раз вырвало шевелящейся массой.

Труба становилась все уже.

В какой-то момент Люк не смог ползти дальше, и даже крохотные убийцы на миг прекратили бесконечную суету и мельтешение. «Только не со мной!» – не поверил Люк. Тараканы взорвались в дымоходе и накинулись на мальчишку с утроенной жадностью. Он вытянул руки вверх, решился распрямить колени и рухнуть, сломаться об пол камина, и почувствовал, как пальцы нащупали край трубы!

Он помнил, как крыша стряхнула его с края. Полет был долгим. Люк видел множество этажей и окон, сквозь которые на него смотрели лица. Он не запомнил ни одного. Газон подпрыгнул. Ребра сошлись внахлест. Сердце вывалилось из дверцы как кукушка и пропело три часа.

Эффект Доплера

Барбара ухитрилась порвать двое наручников. Третьими Сэм приковал ее за лодыжку к водопроводной трубе, и именно эта пара выдержала.

Судя по заострившемуся, будто изрезанному лощинами и впадинами лицу, припадок был детский. После сильного Барби скукоживалась, как осенний лист, волосы становились соломой, а ногти, безобразные, за несколько часов отросшие длиннее пальцев, трескались и торчали обломанными лезвиями бритвы. Настоящую одержимость в исполнении жены Доплер видел лишь единожды. Тошнота стиснула желудок, и ужин скоростным экспрессом ринулся наружу. Доплер оперся рукой о стену и сделал несколько глубоких вдохов. Не проверяй перстами раны!

Сейчас Барбара была почти красива.

– Милый, – заскулила женщина. – Тебя так долго не было.

Доплер присел у ее кровати и внимательно осмотрел подвал. Их брак длился двадцать один год. Никто не знал эту изворотливую суку лучше Сэма. Но сегодня, похоже, она не пыталась убежать, а искала подлинной ласки.

Доплер пересел поближе. Провел кончиками пальцев по ее ждущему лицу и с удовлетворением ощутил, как трепещет это существо, искалеченное Богом, поруганное ангелами, как горит, мечтает, чтобы его прикосновения стали более откровенными. Супружескими.

Детектив Доплер жил слоеной жизнью.

Внешне крайне почтенный и респектабельный господин. На его счету значились десятки раскрытых дел и несколько спасенных жизней. Он самолично взял Кентинбургского Калеку и расколол его. Сэма уважали. На него можно положиться. При этом все знали, что чердак у него в крупных дырах. Никому и в голову не приходило позвать Доплера на юбилей дочери. Даже выпить с ним пивка соглашались лишь практиканты. Немудрено, что напарники детектива менялись, как шкура у линяющего зверя.

Кроме того, Сэм Доплер был наркоманом.

Он не мог без признания, не понимал, как жить в мире, где не являешься авторитетом, признанным и подлинным. Дозу славы ему давала работа, которая ничего не стоила без рабыни в подвале.

Сэм наклонился над женой и почувствовал горячие ладони на своем затылке. Вот черт! Он же проверил наручники, она разорвала их! Доплер попытался мягко высвободиться, замотал головой, будто с чем-то осторожно не соглашался, но Барбара вцепилась в него – прежде всего однажды он так паниковал! – и притянула лицо мужа почти вплотную к своему.

Доплер видел лишь фрагменты ее лица. Щека напоминала равнину, изрытую взрывами. Нос увело в сторону. Взгляд Сэма плавал, не фокусируясь на чем-то одном. Жена молчала, лишь напряженно сопела и стискивала в стальных пальцах его многострадальную голову.

– Ты был у них? – губы Барби почти касались его рта. Сэм ждал этого прикосновения, но только по своим правилам – открывающий поцелуй, а потом жена лежит послушным свертком и получает удовольствие, преподносимое супругом сзади.

– О чем ты, милая? – более глупого и неуместного слова он не мог придумать.

Барби оскалилась. Из ее рта пахло сыростью подземелья. Там жили зубы-узники.

– Ты был в доме на холме.

– Позавчера, – пролепетал Доплер и понял, что врет, не может сказать правду, потому что провел там половину вечера, пытаясь найти револьвер и натыкаясь на непристойные картинки на стенах. Он побоялся спуститься в подвал. Во тьме ему чудились клювы и пасти, нацеленные на него, грозящие если не смертью, то муками.

Сэм кряхтел, пытаясь вырваться из капкана объятий жены, и видел – сегодня был особый припадок. Доплер испытывал сексуальное наваждение небывалой силы. Барби смотрела чужими глазами. Точно такой же взгляд детектив чувствовал на себе в доме.

– Я – лорд Тангейзер, трусливый пьяница, – бормотала женщина и водила перед Доплером головой, как кобра. – Мое имя – Гордон Бёрн, честь имею истреблять всякую нежить.

– Дети, – напомнил Сэм, ищейка в нем навострила уши.

– Он жрал всех подряд, но нужная девочка не пришла.

– Кристина?

– Славное имя, – Барби прижалась щекой к его уху, и он едва не пустил пар, такой ледяной показалась ему истрепанная припадком кожа.

Доплер понял, что все это время беспомощно скребет ногами по полу. Барбара подняла его и прижала к себе, как куклу, детскую игрушку. «Я ведь даже не смогу ее застрелить!» – перехватило дыхание у Сэма. Он зачем-то скользнул пальцами в кобуру. Пустота.

– Сейчас ты выпустишь меня, – прерывисто задышала женщина. Она отдернула от себя его голову и проткнула взглядом. Сэм захлебнулся оправданиями. Барби встряхнула его и продолжила:

– Я не сбегу. Ты – мой рок. Но мы должны перехватить глупца, пока он все не испортил.

Жена дернула ногой, наручники отлетели в сторону.

– Ты, правда, думаешь, что они удержат меня?

«Держали же все эти годы?!» – Сэм лакал воздух и не мог напиться. Прежде он бережно связывал жену резиновыми жгутами.

– Не обольщайся, – прочитала она по его глазам, – я всего лишь ждала момента.

Барбара никак не могла простить мужу, что тот не нашел больничного маньяка. Все эти годы она смаковала погибель. Наблюдала чужой занавес. Смерть была ее компаньонкой. Иногда она позволяла Барби вырвать кого-нибудь из своих когтей. Не задаром. Ценой стало тело Барбары. И ее муж.

У выхода из подвала Барби прижала Сэма к стене и пыталась поцеловать. Губы не слушались. Рот сумасшедшей искал искры, челюсти Сэма сводило страхом. Жизнь Доплера рвалась, как мокрая газета. Револьвер. Дом. Пакостные рисунки. Восстание жены. Обрыв.

Доплер метался внутри себя и не мог успокоиться.

Барбара тащила его в ночь. Под халатом на ней ничего не было. Босые ноги топтали мокрые ладони осенней листвы. Жена знала, куда идти.

Она заставила Сэма лечь в канаву напротив пряничного домика с коричневой черепицей. Включилась, защелкала, рассыпая воду, поливальная машина. Доплер вздрогнул и пропустил момент, когда из дома вышли двое. «Руки не подам, – сразу определил Доплер. – Оторвут». Несомненно, люди самого опасного сорта, непредсказуемые, больные. Мужчина коснулся плеча женщины, та наклонилась, подняла что-то размером с футбольный мяч. Парень вернулся без стука. Пропал на минуту. Вышел с пустыми руками. И ночные гости растаяли без следа.

В окне появился памятный по обыску дома на холме агент по недвижимости. Ярость стянула его лицо в острый шип. Он что-то держал на ладони, другой рукой примеряясь сокрушить.

– Останови его! – приказала Барби, и Сэм помчался исполнять, отложив пока ядовитые мысли, как резко они поменялись ролями. Сердце давало сбой и просилось в прежнюю грудь. Хлопнула дверь. Раздался выстрел оплеухи. Что-то застучало об пол. Прокатилось мимо высокого окна. Отвертка.

Доплер выволок незадачливого риелтора на улицу.

– К дому, – попросила Барби. Они побежали. Риелтор задыхался и все время норовил отстать. Ему уже не казалось, что все это как-то взаимосвязано. Он вляпался по полной.

Дом дремал.

Доплер ощущал, что особняк смотрит на него сквозь полуприкрытые веки, и это было что-то новое. Так дичь чувствует себя живой за миг до выстрела.

Риелтор подергал входную дверь.

Закрыто.

Пошел обходить дом и чуть не споткнулся о тело.

У забора лежал мальчик и напоминал раздавленное насекомое.

Леди Пустое Семя

Ее звали Аманда Фёрст.

Зачинатель их рода вбил себе в голову, что первым спрыгнул с «Мэйфлауэра», безумно выпячивал это и гордился. Он скверно умер – захлебнулся собственной рвотой, не совладав с долгами и необходимостью управлять серебряным рудником. Другой на его месте сложил бы филигранную карьеру, обеспечив достатком и уважением детей и внуков. Александр Фёрст не задумывался о таких мелочах. Большие возможности оказались ловушкой для слабого духом.

Аманда росла единственной наследницей громкой фамилии.

Мать осталась вдовой слишком рано. Ее лоно мечтало плодоносить, и женщина не скрывала этого, подчеркивая корсетами высокую грудь и сводящий с ума переход талии в бедра. В спину бросали грязные слова. Дебора Фёрст отличалась редкой глухотой к оскорблениям.

Аманде исполнилось шесть, когда в доме воцарился отчим.

Осознавала ли мать, что, выбирая мужчину, она руководствуется принципом отрицания прошлого?

Александр Фёрст был тощим носатым субъектом с изящными, аристократическими пальцами. Он презирал телесную пищу, но ценил напитки из солода и церковную музыку. Отец требовал, чтобы семья посещала вместе с ним храмовые песнопения под орган. При этом он был клятый безбожник, кутила и мот. Азартные игры сжигали его адским пламенем. Но он не позволял себе никаких иных женщин, кроме жены!

Билл Комптон любил мясо. Готовил его сам и требовал новых блюд от жены. Каждый день его стол украшали три перемены мяса. Ни капли спиртного. Строжайший пост. Толстые сосиски пальцев, вечно сбитые, с нечищеными ногтями. И яростные, исступленные ночи с падшими женщинами, чтобы валяться потом в ногах у жены и слезно, выкатив набрякшие кровью глаза, вымаливать прощение и тащить всю семью в церковь, стоять всю ночь перед иконами и рыдать, принимая покаяние от немого распятия.

Александр Фёрст однажды ударил Дебору. Она заложила обручальное кольцо, чтобы купить еды. Муж вымаливал ее прощения три долгих месяца, не обращая внимания, что она забыла об оплеухе на следующий день за стиркой, уборкой и глажкой.

Билл Комптон постоянно колотил Аманду. Постоянный укор отчиму: никогда не перечила, безмолвно шла в церковь, безропотно стояла всенощную, скромная в пище, она ни разу не нарушила пост и при этом с аппетитом поедала все мясное разнообразие, оккупировавшее их стол. Аманда раздражала его своей послушностью. Но она никогда не называла его отцом!

Билл мучил ее украдкой, пихал ногой в живот, выворачивал руки до хруста, до тонкого нутряного воя, но так, чтобы ничего не повредить. Однажды он достал из кастрюли только что сварившееся яйцо. Оно обжигало руку. Отчим потребовал, чтобы Аманда запихала его себе в панталоны. Девочка подчинилась. Пока она терпела, Билл познал такую ненависть к себе, его руки, совершившие зло, стали ему настолько омерзительны, что он измочалил ребенка в кровь, впервые, не сдерживаясь и не скрываясь. И с того дня избивал ее в открытую.

Аманда плакала и убегала на могилу отца, искать заступничества у покосившегося креста. Отчим приходил к погосту и тащил оттуда упирающегося ребенка за волосы. Весь город следил за ними и плевал в следы Билла. Сказать поперек они не умели. Билл служил местным шерифом и в прочих вопросах слыл образцом добропорядочности. Шлюх ему прощали. За пащенку стыдились. Кисельные люди.

Деборе было не до Аманды.

Шесть лет с Биллом отсыпали ей пятерых детей: двух мальчишек – Аарона и Квинта, слепую от рождения Фиону и близнецов Майкла и Роберта. Старшая дочь во всем старалась помочь матери, и та принимала эту заботу как нечто естественное, что-то вроде дождя по осени или восходов солнца поутру.

Никто не слышал, о чем молилась Аманда перед сном.

Она просила чуда. Злого, наблюдательного и точного. Ей самой достался слишком острый разум, она не забыла ни одного взгляда, стыдливо или гневно отведенного от мужчины, который волоком тащил за собой девчонку. Аманда мечтала о наказании, которое постигнет новую Гоморру; о червях, которые источат живьем каждую женщину и ребенка, а мужчин сделают бесплодными и лишат ног; о болезни, которая превратит горожан в пауков, и им придется жрать друг друга, чтобы выжить; о медленной, мучительной кончине в полном осознании, кто и за что принес им эту кару.

В двенадцать, испив чашу боли до дна, Аманда нашла иной Грааль. Виски утолял любые невзгоды. Спасение крылось в размере стакана. Единственный раз, когда девушка открылась перед отчимом, был за два дня до его кончины.

Билл выжил в кровавой буре, подробностей которой никто не запомнил, но раны, пулевые дверцы на ту сторону, говорили, что сегодня Господь занят и решил отложить встречу с шерифом и его людьми. Хорошие парни выжили, плохие – оседлали экспресс в ад. Мать занималась скачущим и орущим потомством, и никто не усомнился, что выхаживать Билла должна Аманда.

С утра бутылка опустела на треть.

– Удобно? – слегка растягивая гласные, спросила девушка. В последние годы ее лицо утратило любые эмоции. Стало пустой страницей. Волосы, чтобы те не мешали, Аманда закалывала в высокую башню, которая возвышалась над ней, как некий знак ее особого статуса, отличности от прочих живых существ.

– Ты разговариваешь со мной, как с собакой! – схватил ее за руку отчим. – И с цветами!

Билл мечтал сделать ей больно. Ему казалось, что вместе со своей болью Аманда заберет частичку его. Девушка равнодушно смотрела, как белеют от натуги пальцы отчима. Билл тяжело дышал. Повязка на груди расцвела алым. Кровь, похожая на бабочку.

– Я разговариваю с тобой, как с Богом, – внезапно поделилась последняя из рода. – Но не тем добрым, всепрощающим существом, который пришел платить за чужие грехи своей смертью, а мстительным, коварным стариком из Ветхого Завета.

Билл открыл рот и дышал часто-часто. Аманда торопилась, точно слова могли утратить силу и излиться, покинуть ее навеки:

– Каждое утро я просыпаюсь и жду, когда ты начнешь спрашивать и карать мздоимцев и лжецов, прелюбодеев и убийц. И ты спрашиваешь, спору нет. Только я жду, что ты начнешь с себя!

– Я многое повидал, – посыпались хриплые оправдания, – ты не можешь обвинять меня…

– Не могу, – кивнула Аманда.

– Я… я… я был добр к тебе…

– Волк, убивающий хромого оленя, тоже добр. Больным в лесу не место.

– Хочешь отомстить? – осенило Билла. Сейчас, когда он так слаб, падчерица наконец-то отыграется на нем. Ударит? Выбьет зубы? Попытается задушить? Лицо Билла прорезала улыбка. Он понял ее, да!

Аманда проверила его повязки, коснулась лба, подоткнула одеяло и, наклонившись к самому уху, бесцветно зашептала, точно читала рецепт лекарства:

– Никакого старого Бога нет. Умер. Или оставил царство небесное на сына. Месть никогда больше не будет сладкой. Пришло время милосердия. Смирись, как смирилась я. Мир принадлежит сопливому, прячущему глаза Богу. Он отложит все решения до Страшного суда. Да и там, боюсь, спихнет все самое сложное на папашу.

– Не богохульствуй! – хрипел Билл и драл ногтями ее запястья. Аманда не убирала рук и смотрела равнодушно, как на коже появляются длинные кровавые полосы.

– Ты был ветхозаветным старцем для меня. Ты мог казнить плохих людей.

– Я так и делал!

– В казни Бог начинает с себя.

Аманда вышла за дверь и, прислонившись к косяку, смотрела, допивая виски, как дождь ласкает дорогу. Внутри нее проснулась пустота. Слов было посеяно немало. Ни одно не дало всходов.

Ночью отчиму стало хуже. Врач, который его осматривал, посоветовал ехать в столицу штата. Через два дня на мосту у почтовой кареты сломалась задняя ось. Билла сопровождала Дебора. В неполные тринадцать лет Аманда стала мачехой для четверых мальчишек и девочки-калеки.

Еще через год странность Фионы, слепой от рождения, окончательно сползла в омут душевной болезни. Девочка видела незримое и сражалась с ним кухонным ножом.

Годы расписались по Аманде морщинами.

Неизменным осталось лишь лицо, похожее на гладь озера в безветренную погоду, башня волос на голове и бутылка виски.

Незадолго до бала в доме лорда Холдстока, задыхаясь от горя на склоне лет, только что вымыв сапоги от желтой кладбищенской грязи, в которой она оставила сегодня Квинта Комптона, Аманда листала пухлую стопку писем, которые Майкл под диктовку Фионы писал Аарону на войну. Вдова Аарона после его кончины зачем-то переслала их на адрес больницы.

«В свои шестнадцать Эми прокляла папу и весь наш род до стопятидесятого колена. Я слышала, как она требует у червей вернуть его поганый труп, чтобы она могла как следует надругаться над ним. Третий мужчина излился в нее семенем, но жизнь отказалась цвести в ее чреве. Мне горестно слышать эти стоны. Мачеха отрезала свою любовь и выдала нам по куску. Бесплодные попытки материнства».

Аарон был язвителен и немногословен:

«Чудное фамильное проклятие – наследница Фёрстов поднимает на ноги поросль Комптонов. Папаша избивал мелкую зазнайку за дело. Нечего нос воротить!»

После войны Аарон не вернулся в город, осел на Юге и обзавелся собственной семьей. Но они продолжали переписываться. Фиона оказалась чертовски внимательной и едкой. Слух и острый ум делали ее поистине серьезным лазутчиком. Ирония со вкусом полыни:

«Не успела Эми выскочить замуж, как ее супруг погиб на охоте. И двух месяцев не прошло. Вот свезло старухе! Все его состояние мачеха пустила на строительство пансионата для психов. Мучается долгом передо мной. Квинт даром что не целует ей ноги. Помогает во всем, проклятый лицемер! Порой мне кажется, он хочет зваться Фёрстом, но только слизняки берут фамилию жены, да и поле мачехи не узнает ни травинки, ни цветка!»

Судя по штемпелю на марке, Аарон прорезался через полгода. Это было последнее письмо в стопке. Аманда помнила, как читала его вслух Фионе. Близнецы Майкл и Роберт Комптоны повесились в подвале нового здания больницы, не оставив даже посмертной записки. Они все делали вместе.

«До меня дошли вести, что рок ударил по нашей семье, как бывало прежде. Любимая сестра, собери вещи и покажи это письмо Квинту. Немедленно покиньте больницу и отправляйтесь ко мне в Таунчивилль. Не ставьте никого в известность, особенно Аманду. Заклинаю вас, поспешите!»

– Это ведь ты?! – завизжала Фиона, силясь порвать путы, которыми была притянута к креслу. Квинт слишком мягок для правды, а Фиона слышала больше, чем нужно. – Ты все подстроила?!

Аманда вспомнила день, когда впервые увидела сутулую фигуру Фан-Дер-Глотта, и не смогла удержаться от секундной мести:

– Да, это все сделала я.

Лицо леди Фёрст казалось снежной пустыней. Ни куста, ни черточки. Чистота.

Пансионат для душевнобольных гудел, просыпаясь. Аманда смотрела на падчерицу и понимала, что жить без Бога в душе, пусть милосердного, она не может. Поэтому не стала вешать Фиону или вскрывать живьем, а накачала ее морфием.

Дочь Фионы заворочалась в колыбельке и неожиданно по-взрослому улыбнулась.

Игроки в загробный покер

Гордон Бёрн стоял по колено в пламени, а Винни-пушер за его спиной сражался с пожаром. Напротив них замерли лорд Холдсток, Леди Пустое Семя и Виски-Джек. Леди продолжала вспарывать охотника взглядом. Чиз выглянула из-за плеча Холдстока и исчезла.

– Я хотел убить мальчишку, – Бёрн по привычке выставил вперед правую ногу и чуть присел, руке не хватало клинка. – Хватит кормить тварь.

– Мы же не приняли решения! – закудахтал Виски-Джек. – Вы решили восстать в одиночку?!

– Мало сдохло наследников вашей крови? – охотник скалился, Винни потушил стену и набросился на пол, пытаясь сбить пламя с того места, где стоял призрак. Впервые Винни плевать хотел на неприятное соседство. Огонь пожирал его изнутри!

– Кардинальное спасение, – не сдержался Гарольд Холдсток.

– Милосердней убить сопляка, чем позволить его сожрать.

– А где, позвольте осведомиться, все остальные? – голос Виски-Джека заставил всех обернуться. – И куда уполз мальчишка?

Из гостиной не доносилось ни звука, но дальше по коридору звучали еле слышные голоса.

– Дьявол забери эту Чиз! – сжал кулаки лорд Холдсток и метнулся на звуки. Все поспешили за ним. Гордон обернулся на пороге и увидел, как оседает Винни, весь в копоти и ожогах, обессиленный, несчастный, но живой.

Кто-то из призраков, пока остальные были увлечены мальчишкой и огненной дуэлью, спустился к подвальной двери и торопливо зашептал:

– Он в кабинете! Наверняка кухарка скажет ему бежать на крышу, поторопись!

Подвал взорвался оглушительным ревом.

Туман хлестал по полу, рвался и не жалел хвостов. Его провели! Надули, как младенца!

Тараканы хлынули из-под двери блестящим хитиновым потоком.

Фан-Дер-Глотт скрестил руки на груди и слушал, как тело мальчишки стучит о черепицу. Душекрад загибал пальцы по числу ударов. Тело пролетело мимо окна. Лужайка хлопнула в ладоши. Чиз охнула. Голос-Из-Тени подвел счет:

– Ушел.

– Вернемся к столу, – неуверенно предложила Мириам Дутль, и призраки потянулись за ней в гостиную.

Карты лежали нетронутой стопкой в центре стола.

Сели молча.

Все, кроме Душекрада и Фан-Дер-Глотта, не поднимали глаз. Лорд Холдсток запрокинул голову и делал вид, что спит.

Скрипнула дверь в подвал.

Взгляды призраков мгновенно взметнулись, сшиблись, заметались, пытаясь найти в чужих глазах не понимание, ужас, обреченность, а легкомысленность, глупость, надежду.

На лестнице послышались шаги.

– Я вас сдам, – затрясся лорд Тангейзер, – всех сдам.

– Не хочу, – в тон захныкала Мириам Дутль. – Пожалуйста! Еще чуть-чуть… Я очень боюсь… Кто-нибудь… Пожалуйста!

Чиз молча выламывала пальцы. Ее звали Отчаяние. Фан-Дер-Глотт потянулся к картам и принялся тасовать колоду. Голос-Из-Тени практически растворился во мгле. Круел Райт переглянулся с Гордоном Бёрном, и оба встали за спинкой стула Чиз.

– Ты не одна, – шепнул Райт и упрямо выпятил челюсть. Лорд Холдсток попытался подняться и рухнул на свой стул. Леди Пустое Семя силилась что-то сказать.

Шаги звучали глухо.

На Душекрада было страшно смотреть. Ферзь стола. Его дико трясло. Он побелел, как молоко, эхо шагов отзывалось в нем рывками, точно идущий наживлял его на крючок и, пока баловался, тыкал пальцем, не забрасывая в воду.

В гостиную, как пажи, раскрывающие двери перед тираном, вползли нервные завитки тумана.

Выдержав драматическую паузу, показался второй Душекрад.

Он вплыл эфемерным облаком, тонкой тенью, силуэтом, отраженным в зеркале. Еще не Душекрад – Уильям Стивенсон. Изящный мальчик, который так понравился Шейле Комптон.

Настоящий Душекрад заклекотал, раздирая бесплотную шею руками. Зло указало на него, и когда призрак попытался не подчиниться, дернулся в сторону коридора, оно мгновенно оказалось рядом, втиснулось в него и застегнулось на все пуговицы. Будто надело парадный сюртук.

Душекрад стал един.

Пришло время казни.

Велосипедист

Время капало из крана с надоедливым мелодичным стуком.

Сквозь дрему Берту приходили на ум различные картины, саундтреком к которым могли бы подойти эти звуки. Полые ландшафты, выложенные из духовых инструментов. Лес алмазных сосулек, рассыпающих весеннюю капель. Празднество крохотных, с мизинчик, созданий, с размеренной четкостью бьющих в слюдяные барабаны.

Берту казалось, что его тело исполнено из стекла. Кто-то завернул его в ковер и грубо, но без особой жестокости несколько раз ударил кувалдой. Кости растрескались и проткнули кожу изнутри зубчатой бахромой.

«Я никогда не смогу ходить, – хихикнул про себя Берт. – Стану шаром и буду кататься из угла в угол. Отличный цирковой трюк!»

По коридору заскрипели колеса. Берт жадно прислушался, пытаясь уловить обрывки разговоров. Дверь в палату открылась, стекло зазвенело, голоса неожиданно заполнили палату гомоном чаек. Запахло мылом и морским прибоем.

– …рядом с домом, – закончил женский голос, но его партию тут же подхватил мужской. Доктор. Самые внимательные руки. «Он доставал трубки из моей груди, продувал их и монтировал на место, – покивал внутренний Берт. – Уважаю профессионалов! По одном звуку определить, что не так с моим клавикордом».

– Проклятое место! Давно пора его снести!

– Полицейские оставили здесь своего человека, возможно, тот, кто сделал это с ними, захочет вернуться.

– Его до сих пор не нашли?

– Доктор, в городе живут семьсот тысяч человек, – женщина явно гордилась чужими словами, которые звучали так убедительно. – Дом перетряхнули по кирпичику.

– Этот коп, похоже, вас очаровал.

– Ну что вы, доктор. Линкольн Финч вовсе не в моем вкусе. Ему всего двадцать один!

– Пусть лучше ваш коп объяснит, куда пропадают дети?!

– Он говорит, что все следы ведут в порт. Возможно, там детей продают на органы или что-то в этом роде…

– Этот ваш Финч – странный малый. Видели его руки?

– Боже мой, доктор, он вовсе не мой! И потом, это скорей всего ожоги… или экзема, как вы думаете, доктор?

– Да-да, – раздражение рычало в голосе доктора, Берт видел собаку, которая сидела в нем, приземистая, плотно сбитая, с крепкими желтыми клыками, беспородная, но опасная псина. – Вторые сутки кряду из дома на холме нам привозят едва живого человека, все следы ведут в порт, а мы обсуждаем: обварился ваш дорогой коп или страдает нервами!

– Ах, доктор, вы нестерпимы! Откуда в вас столько желчи и скепсиса?!

– Реализм, Марта, это называется – смотреть на вещи реально. Всю жизнь меня учили верить фактам. И если рядом с заброшенной дырой опять находят раненого, значит, что-то особенное в этой дыре есть.

– Шакалы… – прохрипел Берт, их клювы были для него такой же реальностью, как и раздробленные свирели внутри груди. Каждый вздох отзывался переливчатым тремоло.

– Вам еще рано охотиться, – отмахнулся доктор. – А пока познакомьтесь с новым соседом. Он, как и вы, пострадал рядом с домом. У вас даже диагнозы похожи. Мда.

Голоса утекли в коридор.

Берт никак не мог разомкнуть веки. Проклятые карлики поставили на них замки! Парень слышал тяжелое размеренное дыхание рядом с собой, но видел лишь мутную, белесую пелену.

– Ты видел их? – Берту показалось уместным начать разговор именно так.

– Тараканов? – прохрипел сосед, его кровать скрипнула. Наверное, сел или спустил ноги. Счастливчик! Может двигаться, не боясь поломаться или ступить на битое стекло.

– Да нет же, паучьих шакалов.

– Нет, я помню только негритянку и тараканов.

– Ммм, – Берт не знал, о чем еще спросить. – Тебе кололи такую едкую гадость, от которой чувство, будто под кожу залили кипятка?

– Витамины, – припомнил сосед. Его голос стал чище. Мальчишка!

– Ага, ты меня младше! – обрадовался Берт. – Я – Берт Райт.

– Люк Комптон.

– Меня позвала девушка в окне. Я думал, ее там держат силой.

– Моя сестра, – всхлипнул сосед. Внезапно Берт понял, что пелена – всего лишь платок, которым его накрыли, чтобы солнце не резало глаза. Парень поднял правую руку, и та, на удивление, послушалась. «Главное, не разбить ее, когда буду класть на место!»

Берт стащил ткань с лица, и свет вогнал ему в глазницы два ослепительных ножа. Рука грохнулась вдоль тела. Берт услышал звон, с которым отдалось внутри него это падение, и приготовился с ужасом пожинать плоды своей глупости: грохот сервизов, рушащиеся залы из хрусталя, обвал сталактитов.

– Шейла! – рыдал голос рядом. – Я ничего не смог сделать!

Понемногу из сияния стали проступать предметы. Мир проявлялся как на фотографии. Берт увидел, что под потолком вращается вентилятор, огромный, как вертолетный винт, и абсолютно бесшумный. Берт повернул голову и у самого носа накололся взглядом на тумбочку, возмутительно квадратную и твердую, мысленно слизнул со стакана каплю воды и ощупью двинулся дальше. Взгляд полз терпеливо, как муравей. Каждый предмет обладал запредельной тактильностью. Берт хотел коснуться каждого угла, залезть в каждую выемку. За тумбочкой обнаружился нос, торчащий из плена белоснежных бинтов. Вокруг носа, выше или ниже, обычно располагались глаза, шея, уши, но здесь, после тщательного изучения, обнаружился только рот.

– Шейла, – продолжал жалеть себя мальчишка. – Шейла!

Берт поймал себя на мысли, что хочет засунуть палец в этот хнычущий рот. Хорошо, что рука отказалась слушаться.

В коридоре засуетились, мимо двери метнулись белые тени, издалека пришел визг колес – кого-то везли, жизнь на волоске, голоса раскаркались, зазвенело битое стекло.

Дверь палаты распахнулась. Внутрь заглянул мужчина с узкой бородкой, в интеллигентных очках в тонкой оправе. Доктор был весьма молод, но его голову украшала шапка абсолютно седых волос. Белый халат был криво застегнут, в руках заходился короткими гудками телефон. Из-за спины врача растерянно выглядывал парень в полицейской форме.

– Люк! – заспешил доктор. – Ваша сестра нашлась! Ее везут в операционную.

Голос-Из-Тени

История не помнит имени человека, построившего дом на холме. Не будем его допытываться и мы. Достаточно того, что он заплатил ту же цену, что и прочие гости бала Холдстоков.

Старьевщик привез целую гору барахла.

Отстегнул ослика от повозки, крякнул, наклонил борт и вывалил кучу, полную чудес, прямо на мостовую. Прислонился к стене, набил трубку неожиданно острыми изогнутыми ногтями, поджег, хищно затянулся и медленно оцарапал округу когтистым взглядом. Ветер трепал седые волосы, пучками торчавшие из его ушей. Жеваная шляпа бросала вызов законам геометрии и здравого смысла. Старьевщик был худ, остронос и голоден. Хищная старая птица.

Город только продрал заспанные глаза. Осень хозяйничала в нем, подметала улицы снежным кусачим ветром.

Старьевщик запустил руку в карман вылинявшего, но по-прежнему видного, крепкого кителя и достал колокольчик на рукояти. Языком передвинул трубку из одного угла рта в другой и задребезжал, затрезвонил, созывая детвору и кумушек.

Ребятишки накинулись на гору сокровищ, закопались по уши и растащили по всему городу. Хвастаться, менять и примерять. Старьевщик не был букой, отдавал любые две вещи за медяк. Хозяйки находили среди откровенной рухляди гнутые оловянные кастрюли; требующие починки, но крепкие зонтики; ночные горшки со сколотыми ручками – любоваться ими, что ли? – облезлые часы; продавленные подушки; треснутые рамы; выщипанные, но миленькие веера – бездну полезного можно найти, если не бояться испачкать руки.

– Надолго к нам? – старьевщик всем телом развернулся на голос и, по-птичьи склонив голову набок, уставился на тонконогого, с жидкими усами и плешью полисмена. Обманчивая простота последнего могла сбить с толку кого угодно, но не бывалого торгаша и бродягу. Он вмиг оценил силу жилистых рук, уверенность, с которой они сжимали дубинку, и спокойную твердость взгляда.

– Украду для своего цирка пару-тройку ребятишек и тут же уеду, – оскалил жутко неприятные зубы старик. Казалось, в рот ему напихали гнутой проволоки. Полицейский не сдержал удивления, даже поморщился.

– Славные зубки?! – оскалился еще шире кочующий торговец. – Хотите себе пару таких?

– Засадить бы тебя за решетку, – нахмурился полицейский, явно недовольный своей слабостью. – Будешь дурить, отделаю, как мясо на отбивные!

– Не извольте беспокоиться, законы я знаю, – старьевщик приподнял шляпу над гладкой, как яйцо, макушкой, и страж порядка ему немедленно поверил. Законов нынче было два: право сильного или деготь и перья.

– Меня тут каждая собака знает, – невпопад предупредил полисмен и ушел.

Старьевщик моргнул ему вслед, точно смахивал крошку со стола, и продолжил отпускать дырявый товар. К полудню от кучи остались одни никому не нужные огрызки. Старик достал мешок и сгреб туда мусор.

После обеда потянулись иные барахольщики. Эти хотели сбагрить ему свои поломки и обноски. Глаза старьевщика разгорелись двумя углями, и пошел совсем другой торг. К ужину ушлый дед битком набил тележку, охрип и, судя по звону кошелька, остался в явной прибыли.

На ночлег его никто не позвал.

Знакомое дело.

Старик впряг в тележку сонного ослика и побрел, понукая ленивое животное, к выходу из города.

У погоста торговец остановился и мучительно высматривал что-то в подступивших сумерках. В лесу за кладбищем токовала невидимая птица, то ли призывая самку, то ли собирая стаю. Старьевщик довольно заухал в ответ, и они долго перекликались, после чего одновременно умолкли. Дед окинул взглядом небо, зашторенное облаками, и сунул руку за пазуху. Резная сфера, чуть больше кулака, приятно согрела руку. Старик поднес череп к губам и подышал в пустые глазницы. Показалось или щупальца под челюстью слегка дрогнули? То самое место?

Кряхтя, старьевщик сполз с повозки. Добрел до косого кладбищенского забора и, отшвырнув гнилую изгородь, шагнул на освященную землю. Зашипел от резкой боли в ступнях. Пошатнулся. Швырнул череп в подернутую ранним морозом грязь. Тот пробил тонкую корку льда и наполовину погрузился в землю.

Старику не показалось. Череп несколько раз дернулся, попытался приподняться на щупальцах. Пламя лизало глазницы изнутри. Трещины ползли по полированной кости. Мертвая голова указала куда-то за спину деда.

Кладбище вгоняло раскаленные шипы в лодыжки старьевщика и подбиралось к коленям. Дед выл, вырывая куски губ своими чудовищными зубами, но сумел сделать три ломких шага назад и выпасть на дорогу.

Луна прищурила любопытный глаз в прореху облаков.

Ослик испуганно стриг ушами. Ночь потешалась над стариком, но не подходила близко.

Отдышавшись, старьевщик поднял глаза и в прицельном свете завистницы-луны увидел холм с подозрительно знакомой лысой макушкой. Подходящее место для казни. Или рождения нового Бога?

Боль свернула знамена и, издеваясь, расселась вокруг старика.

Он утерся огромным узорчатым платком и осмотрелся. Место казалось подходящим. Город, как язва, не препятствуй ему, и он разрастется. Кладбище сотрут и забудут. Холм станет деталью городского ландшафта, неотделимой частью.

Старьевщик распряг ослика и угостил хворостиной по заду. Обиженное животное взбрыкнуло и скрылось в ночи. Повозку мстительный старик опрокинул на кладбище – пусть гадают, что здесь произошло? – и полез на холм.

Луна кралась за ним по пятам. Старик ее приворожил. Она не знала, но была его главной сообщницей.

Взобравшись достаточно высоко, старьевщик начал раздеваться. Сапоги, брюки, китель полетели на землю. Бесстыдно сверкнули сухие ягодицы. На старике не осталось ни лоскутка.

– Вот так встреча, мусорный предтеча, – попрощался дед и закашлялся.

Он замер, повернувшись к луне боком, ощерился, роняя из пасти серпантин слюны, вытянул руки перед лицом и показал миру огромный клюв вместо носа.

Луна прищурилась.

Человек отбрасывал на землю удивительную тень – дерево, а не старик.

Так и застыло.

Кривое дерево венчало холм. Но оно не отбрасывало больше никакой тени. Вместо нее у подножия дерева лежал голый человек. Не старик. Кто-то совершенной иной.

Ночной холод растормошил его.

Человек сел.

Ощупал себя руками.

Открыл рот и провел языком по зубам.

Обычные.

Человек прислушался к незнакомому чувству.

У него чесался нос.

Он неуверенно помассировал его пальцами. Стало легче. Тогда человек от души подрал нос ногтями.

Он подобрал одежду старика и с неудовольствием обнаружил, что штаны ему длинны, а китель слишком широк в плечах.

В голове человека полыхал план. Он был призван для дела.

За два месяца он не только заложил фундамент, но и успел наметить комнаты на каждом этаже. Тень ждала священника.

Тот пришел утром.

Игроки в загробный покер

Душекрад оглядел сидящих, приблизился шаркающей, колченогой походкой и уселся на свое место. Уронил руки на стол, повелительно дернул ладонями. Леди Пустое Семя и Мириам Дутль поспешил вложить пальцы в его капканы.

Душекрад обвел взглядом Чиз, будто не заметил стражей за ее плечами. С губ двойного призрака сорвалось змеиное шипение:

– Кому-то нужно отдельное приглашение?!

Лица Райта и Бёрна перекосило резкой судорогой. Их тела подернулись зыбкой молочной пенкой. На Круеле потрескался сюртук. У Гордона лопнули пуговицы. Оба похоже открыли рты и распались по стульям, как разрубленное яблоко.

– Я голоден, – проскрипело существо, занявшее тело Душекрада. – Негодные из вас повара.

– М-м-мы… старались, – залепетал лорд Тангейзер.

– Я так долго копил силы, – пожаловалась тварь, ее губы оттопырились, точно изнутри лезло нечто, чему необходим был широкий выход. На стол посыпались тараканы. Гигантские, с ладонь величиной. Каждый подбежал к своему игроку и уселся напротив. – Вы ничуть не изменились.

Призраки слушали Душекрада, затаив дыхание, которое давно перестало что-то значить в их загробном мире.

– Знаю, среди вас есть злоумышленник, – зло покивало головой. Ладони женщин, которые оно продолжало сжимать в руках, неожиданно покрылись тонкими линиями сосудов, стукнули кости, о стол забарабанила багряная капель. Леди Пустое Семя без рисовки смотрела, как ее пальцам возвращают жизнь. Мириам Дутль шумно втянула носом воздух и закряхтела, подпрыгивая в кресле. Только через несколько секунд призраки поняли, что она рыдает. И на сей раз абсолютно искренне.

– Не надо, – попытался вмешаться лорд Холдсток, вытянул руку, привстал. Душекрад швырнул в него взглядом. Лицо Гарольда распороло наискосок и в воздух хлынули колкие, как морские ежи, искры синего света. Мэра отбросило на спинку стула, он схватился за расползающееся лицо и попытался сдержать, срастить, заштопать!

– Не надо мне врать!!! – завопил Душекрад, и дом присел в панике. Шторы встали дыбом. Обои свернулись в рулоны и подохли у стен. Те обнажили бесконечную наштукатурную роспись. Сотни детей со свечами в руках толпились у непроницаемой границы и немо разевали рты. Молились? Проклинали?

– Вижу, вы пристрастились к картам? – Душекрад отшвырнул начатые женские руки. Обе оторвались, ударились о стол, разбрызгивая жаркую пульсирующую кровь. Дамы смотрели на свежие культи. Леди Пустое Семя начала заваливаться на бок, Мириам Дутль потащила обломок ко рту и пыталась его лизать, стягивать зубами края несуществующей раны. Пальцы оторванных рук сокращались, как лапы раздавленных пауков.

– Отчего бы нам не сыграть? – Душекрад смахнул обрубки на пол и потянулся за колодой. Тараканы разбежались из центра и сгрудились у стула Фан-Дер-Глотта. Тот – единственный из всех – так и не опустил глаз и не отвернулся.

– Сыграем вдвоем, святоша? – монстр посмотрел на Фан-Дер-Глотта так криво, как не могло сложить гримасу ни одно живое существо.

– Время, – обронил священник.

– Не пришло? – не унимался Душекрад, он вел себя как юродивый, лицо находилось в постоянном танце. – Не вышло? Не успевает?

– Еще мое, – сухости тона Фан-Дер-Глотта мог позавидовать самум.

– Здесь нет ничего твоего! – казалось, тварь не может закричать еще сильней. Воплем сорвало призраков со стульев и раскидало по комнате. Ножки мебели подломились, фамильная посуда разлетелась вдребезги, стекла проросли причудливыми трещинами. Душекрад стоял, опираясь руками на стол, и орал, вытянувшись к Фан-Дер-Глотту всем телом. Тот замер, широко расставив ноги, отвернувшись, но сдерживая удар прямой рукой с зажатой в ней картой.

– Хм, – вмиг успокоился двойной призрак и выдернул карту у священника. – Четверка.

Понюхал пробитую подсвечником дыру и удовлетворенно уселся на пол.

– Он жив, – с улыбкой сообщил он копошащимся призракам. – Берт Райт – клац-клац! – к нам еще вернется!

– Ты хотел сыграть? – с коленей спросил Круел Райт. – Я готов сделать ставку.

– Поддерживаю, – прошелестели тени.

– Ставлю, – заворочалась грузная Чиз.

– Да, – лорд Холдсток уже двигал на место свой стул.

Призраки расселись.

Душекрад занял свое место. Стул под ним стонал, лишившись одной ножки и растрескав остальные три.

– Выигравший жрет, – хлопнул рукой монстр.

– Мы так не… – заныл Виски-Джек, и Гарольд Холдсток от души вмазал ему по губам. Лорд Тангейзер очень благородно завыл и спрятался в ковшике ладоней.

– Выиграем мы, будешь жрать крыс, – жестко поставила Чиз.

– Месяц? – поднял бровь Душекрад.

– Год, – закрыл Фан-Дер-Глотт.

Тварь втянула воздух бесплотными ноздрями и начала озираться, крутить головой, подскакивать. Стул подломил еще две ножки, и Душекраду пришлось стоять. Как нашкодившему ученику перед советом учителей.

– Близко, – шептало про себя погребенное зло, – их запах… кхххххххххххаааааааааааааааа… Согласен, – вмиг окаменел Душекрад. Гордон Бёрн тасовал. Лорд Холдсток сдвигал. Виски-Джек сдавал. Леди сгребли свои карты оставшимися руками. Леди Пустое Семя держалась отменно. Мириам Дутль спускала дух, как проколотый воздушный шарик.

– Пас… пас… пас, – посыпались карты. Фан-Дер-Глотт. Чиз. Бёрн.

– Ставлю себя, – в глазах Леди Пустое Семя бушевал лесной пожар.

– Пас… пас… пас… пас, – Тангейзер. Холдсток. Тень. Дутль.

– Ваше слово, мистер Райт, – в голосе Душекрада не было ни тени издевки. Он всерьез уважал соперников. Сейчас они были на равных.

– Поддерживаю, – прохрипел Круел Райт, стараясь скрыть панику в голосе.

– С вами, – качнул головой Душекрад и обнажил карты.

Райту катила пара валетов. Леди Пустое Семя жертвовала собой: пунцовая от сердечного стыда семерка и король бубновых матрасов. Рука Душекрада была в дерьме: шестерка треф и мертвая дама.

Круел шагнул в тёрн и замахнулся на ривер, но зло придавило его руку к столу.

– Мы же джентльмены! – зашипел Душекрад вновь. – Хватит раскладов. Судьба одноглаза, но метка. Дама – первая. Ваша жестокость, вы правы и будете есть вторым.

– Я не прикоснусь к ней.

– Уговор! – воскликнул Душекрад и вскинул руки вверх, закружился по комнате, разбрасывая карты. Они порхали, как конфетти в рождественскую ночь, и не хотели планировать на пол. Он подскочил почти вплотную к Леди Пустое Семя и нежно поцеловал в щеку.

– Нынче же ночью, – пообещал Душекрад, – быть вам со мной на небесах!

Леди Пустое Семя аккуратно вытерла щеку, хотя на ней не осталось ни следа. Взялась за плечи двойного призрака, вонзила большие пальцы под ключицы и впилась зубами в тщедушную шею. Тело Душекрада распахнулось, туман хлынул наружу, как вывалившиеся внутренности. Голова призрака качнулась и не удержалась на перегрызенной шее.

– Проща… – выдохнул подлинный Душекрад, и туман поглотил его душу. Тараканы карабкались друг по другу, громоздились в центре стола в жуткую, шуршащую хитином и жвалами вавилонскую башню.

– Ваша очередь, – проговорила Леди Пустое Семя и наклонила голову, подставляясь Райту.

– Я не…

– Будешь, – Фан-Дер-Глотт положил руку на плечо почтальону. – Ты сдержишь слово, иначе оно наплюет на свое!

Туман комкался и истерически подергивал хвостами. Он жаждал нарушения договора!

Круел Райт гордился, что ни разу не ударил женщину. Хотя имел полное право. Леди Пустое Семя уставилась на стену. Никто не мог посмотреть глазами женщины. Перед ее внутренним взором спешили, бежали, сменялись видения, и лишь одно оставалось неизменным – маленькая больная девочка, с рождения обреченная на безумие. Фиона! – беззвучно кричала Аманда Фёрст. – Подожди меня! Но девочка оборачивалась и убегала.

Райт стиснул зубы и ударил. Потом еще и еще. Тело Леди растворилось в бурлящем тумане. Призраки задыхались от облегчения и отчаяния.

Туман собрался в плотный сытый комок и отступал к подвалу.

Гарольду Холдстоку казалось, что зло издевается над ними. В правое ухо назойливо лез какой-то шум. Колокольный звон? Несколько раз моргнул свет.

Первым обернулся Виски-Джек.

За окном творилось что-то неладное.

Свет нарезали полосами и прокручивали на кинопроекторе с огромной скоростью.

– Рука! – завизжала Мириам Дутль. – Рука! Кто-нибудь, сбросьте ее!

Никем не замеченная, оторванная кисть взобралась на настенные часы и крутилась, как безумная. Стрелки летели сплошным серебряным диском. Маятник нарезал время с быстротой печатной гильотины.

Впервые с момента их первой встречи Фан-Дер-Глотт показал какие-то эмоции. Он зарычал и швырнул стол об стену. Часы разлетелись вдребезги.

Кисть хлопнулась в пыль, задрожала, перевернулась, обмакнула указательный палец в лужицу собственной крови и нацарапала одно слово:

ГОД.

Винни-пушер

Даже в дурном сне Винни не мог представить, что обрадуется туману!

Силы оставили Винни, бросили в коридоре в компании обгорелых стен и мертвых портретов. Дверь болталась на одной петле и жалобно скулила. Холл пропах керосином и дракой.

Винни не заметил появления тумана, но почувствовал, как его ноги захлестнуло упругой, целеустремленной силой. Винни улыбнулся. Почувствовал на губах печеный привкус сажи и начал облизываться. Руки не поднимались. Дыхание стучало неглубоко и часто.

Наконец-то! Не надо больше бояться. Не придется ничего решать. Винни опрокинулся на спину и заскользил по полу. Туман его не берег, тащил быстро и безжалостно. Приложил виском о косяк, когда проталкивал сквозь подвальную дверь. От удара в голове Винни зародилось сияние и начало прорастать вглубь, стирая мечты и горечь. Винни чувствовал, как рубцуются его раны. Спуск по лестнице представал лучшим и единственно возможным отдыхом. Винни казалось, они двигаются с чудовищной медлительностью, что на каждой ступени он замирает на месяц, успевает выспаться, набедокурить, познакомиться с новой девчонкой, устать от нее и напиться в хлам при расставании.

Подвал встал вверх дном.

Разодранные матрасы отстрелили в воздух астероиды ваты, которые медленно кружили по сбитым орбитам и не собирались приземляться. Пыль стояла витыми колоннами и продолжала медленно закручиваться.

«Наверху стало слишком ясно, – дрожащим – от возбуждения? ненависти? боли? – голосом посетовал паук. – Не мешало бы подпустить туману».

Шутка показалась настолько удачной, что тварь начала хихикать, смех щекотал в голове Винни, кипел, срывался на визг, и мысли парня размякали, как макароны при варке, слипались в теплый безрассудный ком, растягивали губы в бессмысленной, но искренней улыбке.

«Мне тесно, – призналось зло. – Стены распухли от них. И моего верного Душекрада больше нет с нами. Пожалуй, стоит выписать парочке-другой вольную. Глоток неба. Теплая ладонь солнца на щеке».

Винни не понимал, куда клонит туман, но заранее соглашался. Так щенок слушается вожака стаи. Винни уселся на пол, притянул к себе моток проволоки, вытащил шнурки из ботинок, отполз ненадолго, притащил из угла дырявую клеенку, подскочил, приволок несколько распотрошенных матрасов, с усилием потер лоб, прогоняя посторонние мысли. Они застучали, как кости в стаканчике, но Винни не обратил ни малейшего внимания, что на них выпало. Туман нашептывал в оба уха. Сияние текло у парня изо рта и струилось по груди.

Винни подышал на ладони, погрел их под мышками, чтобы пальцы обрели надлежащую мягкость, бережно помассировал каждый и набросился на работу, как оголодавший.

Винни мял, рвал, доставал, гнул, тянул, собирал, кроил, шил, набивал. Зло наблюдало за ним с ревностью. Сегодня ученик бил мастера на его поле его же оружием.

«Без меня ты ничто, – плевал монстр в душу Винни. – Сколько ни старайся, без меня Это руки поднять не сумеет!» Винни сиял, соглашаясь, кивал, прикасаясь к подлинному искусству. Творению жизни.

Кукла получилась уродливой.

Кожа из клеенки; руки, закольцованные проволокой, неравномерно набитые войлоком и матрасным хлопком; ноги из лоскутов дерматина; сдутое тело, но самое жуткое – лицо. Винни пытался придать ему выражение детской непосредственности. Рисовать он не умел. Уголь крошился в пальцах, и все, что у парня получилось – разодрать единственный приличный кусок шторы, отложенный на лицо, воткнуть в глазницы две квадратные рюмки и вымазать своей кровью рот. У девочек всегда алые губы.

«Здесь, – Винни глядел на кусок стены, который указал ему туман. – Несколько хороших ударов».

Забыв про усталость, пожар, недавнюю драку, Винни подошел к стене и впечатал в нее кулак. Древняя штукатурка позорно капитулировала. Рука онемела. Винни думал о ней, как о деревянной перчатке, которую на него напялили в детстве да так и забыли снять. Винни просунул руки в образовавшуюся дыру и вырвал два больших куска загипсованных обоев. На него в упор глянули детские глаза.

«Тащи ее сюда, – бесновался туман. – Чего вылупился? Она мертвая!»

Винни коснулся потайного рисунка, и руке стало тепло. Как будто погладил бродячего котенка. Винни старался не смотреть, отвернулся и глупо улыбался в сторону, чувствуя, как руки обнимают и вытаскивают из кладки небольшое, пахнущее гнилым деревом и сыростью, но живое тело.

Стена чавкнула, недовольная выпущенной добычей.

В руках Винни треснуло, на пол посыпалась какая-то ветошь. Тело забилось, как пойманная муха, полутьму подвала распорол отчаянный вопль.

«Что ты творишь, идиот? – накинулся туман на Винни. – Засовывай ее в куклу, ну же, скорей, придурок! Она же дохлая!»

Винни скомкал рвущуюся душу, как газету, и принялся запихивать в небольшое оконце на груди куклы. Дыра оказалась слишком маленькой, душа визжала и норовила развернуться, поэтому пришлось бросить куклу на пол и трамбовать ее коленом.

«Шей, – умоляюще зашептало зло. – Запечатай ее. Скорей. Прошу тебя!»

Душа бесновалась внутри матрасного тела, швы лопались, вата лезла наружу, глаза-рюмки выпучились, разъехались в стороны, но стойко держались в орбитах.

Винни навалился на куклу, зажал ее между ног, проткнул проволокой запястья, грубо стянул их за спиной, и, не давая голему опомниться, набросился с иглой. Шить-шить-шить. Туман обнимал его за плечи и мелко трясся. Винни испытывал невиданное искушение накинуться на куклу с зубами, разодрать тряпичную темницу и посмотреть, что будет. Холодные пальцы под сердцем намекали пушеру, что дурить не стоит.

Когда девочка заплакала, Винни продолжал сдавливать ее бедра своими ногами. Он подскочил и заметался. Выемка за войлочными тюками намекала на выход. Винни юркнул туда и попытался унять молот разбушевавшегося сердца.

Голый ребенок рыдал в подвале дома на холме.

Рот девочки был набит слежавшимся хлопком, из неглубокой раны в боку торчала диванная пружина.

Последнее, что она помнила, были глаза подруги. Как же ее звали?

В одном девочка была уверена совершенно: подруга – мертва.

А ей посчастливилось выжить.

Ни одна лестница в мире не была такой длинной.

Стены из детских криков

Солнечный свет ударил Шейлу наотмашь. Небо выбило землю у нее из-под ног, вырвало душу и вознесло на невероятную высоту, где разодрало, растрепало и рассеяло в бесконечной голубой осени.

Город под холмом не заметил ее воскрешения.

Он толпился, курил, откусывал от сэндвичей, выступал, матерился, пел, застегивался, сморкался, плакал, убирал газоны, дремал, нюхал, скорбел, вопил, перечил, полировал, топтал, стравливал. Шейла была ему без надобности. Ее уже списали со счетов, зачислив в полицейскую хронику, определив в самый подвал мелким шрифтом – «Пропала без вести».

У Кривого Носа Шейла остановилась.

– Элис… – простуженно позвала она. – Вайнона…

День слушал, но не говорил ни слова.

Прислонившись к стволу горбатого дерева, чихала и кашляла девочка, но вместо слюны изо рта почему-то летели рваная бумага и куски картона.

Нужно было вернуться. Отыскать девочек. В конце концов, это она их сюда привела!

Но Шейла не сумела обернуться.

Дом щурился ей вслед. Одно из окон подвела жирная траурная лента гари. За ним толпились призраки. Каждому не терпелось посмотреть, кого отпускает тварь. Почему именно ее?! Одни недоумевали. Кто-то торжествовал. Другие боялись. Но ни один, даже пустой до страха священник, не сломал тишины вопросом.

Шейла пролезла в дыру в заборе – казалось, прошло несколько минут от памятного разговора, ступеней, крика! – но что-то безвозвратно испортилось. Ноги едва сгибались в коленях, сердце ерзало в груди, точно подвешенное на резинках. Шейла оцарапала руку о кромку отбитого камня. Ранка долго оставалось сухой, неприятно рваной, пока наружу, с неохотой, как узник под конвоем, не выкатилась бурая, липкая капля крови. Шейла хотела облизнуть палец, чтобы стереть им кровь, но поняла, что рот совершенно сух. Язык напоминал оторванную подошву. Кроме того, Шейла поняла, что не различает запахов. День жонглировал сотнями красок, но был совершенно безвкусен. Стерилен.

«Может, у природы начался пост?» – мысль Шейлы, как шестеренка с поломанными зубцами, совершила полный оборот, пытаясь зацепиться за какие-то другие мысли, но сознание, как и тело ребенка, заросло пустотой и пылью.

Дорога с холма оказалась непосильным испытанием. Шейла спотыкалась на каждом шагу и с трудом удерживала равновесие, поэтому идти приходилось медленно и аккуратно. Иногда она терялась, куда и зачем идет, и забывала сделать следующий шаг. Чем дальше Шейла удалялась от дома, тем больше всплывало в ее памяти.

«Кристина, почему ты не пришла?» – этот вопрос пульсировал в голове Шейлы, и в такт ему из глаз пытались пробиться слезы, но не находили ни источника влаги, ни нужного русла. Шейла не замечала, как разматываются и остаются в пыли небрежно пришитые парусиновые ленты, как метят ее путь гензелевские крошки из ваты, скрепок и пуговиц, как под тяжестью комкастого хлопка провисает левый бок. У Шейлы была живая душа. Она искупала любые огрехи Пигмалиона.

«Если бы ты пришла, – ворочала булыжниками мыслей Шейла, – со мной этого не случилось бы!» Прекрасный юноша ждал не ее, покорную, простившую, по-прежнему готовую на все, а эту задаваку. Ну, ничего, сжала кривые кулаки Шейла, я найду ее. Она за все мне ответит!

Спустившись с холма, Шейла отправилась не налево – в сторону дома, а двинулась прямо, через парк. В центр. Шейла не знала, который час. Предательница должна быть дома. Сидит у телевизора и не подозревает, что возмездие близко.

На перекрестке Шейла бездонно задумалась и замерла.

Сделала шаг.

И ее сбил грузовик.

Легонькое тело взлетело над землей на восемь футов. Обочина несколько раз хлопнула по спине и груди. Шейла обнаружила себя в крайне бесстыдном положении: шею свернуло набок, ноги закинуло выше головы, из дыры на груди торчит коричневый угол, то ли кусок дерева, то ли рваная рана. Шейла с удивлением увидела, что кожа порвалась по швам, как брюки, и из длинных тонких порезов почти не бежит кровь, но торчат какие-то спицы, проволока или солома.

– Ты жива?! – подскочил пунцовый от ужаса водитель машины. «Никогда не видела таких белых глаз», – шевельнулось в груди у Шейлы.

– Матерь Божья, Езус Мария, – причитал мужчина, подхватывая тело на руки, – ты дышишь! Не умирай, прошу тебя, дочка! Не губи! Не торопись! Я здесь! Подожди! Я здесь!

Лампы играли в чехарду с кремовыми плитами. Колеса шуршали прибоем. Рокотом гальки по пляжу. Потолок скользил над головой, как плоское рукотворное море. «Я никогда не видела дельфинов, – что-то скользнуло по щеке. Шейла испытала облегчение. Все в порядке. Наконец-то плачу. И услышала брезгливый вопль, что-то про тараканов, но продолжила баюкать вкусную мысль. – Вот бы сейчас розовый дельфин вынырнул из этого моря».

Из моря вынырнул спасательный круг, который зажегся ровным бестеневым светом. Над Шейлой склонилось внимательное лицо с узкой бородкой и в очках с тонкой оправой.

– Кроха, – очень по-доброму, так всегда говорил папа, – я не сделаю тебе больно.

После чего вспорол ее от груди до паха.

Доктор Добро

Саймон Глотвик хотел дарить людям тепло и радость.

После медакадемии он попал на стажировку в детскую психиатрическую лечебницу и с некоторой гордостью и самопожертвованием взвалил на себя крест служения увечным душой детям.

Подвижничество Саймона закончилось в тот момент, когда, чихая от облаков пыли, он перелез через баррикаду из матов и наткнулся на тело тринадцатилетней Сары Беббидж. Он поклялся тогда, закутывая труп в грязные тряпки, громыхая колесами тележки по пути в морг, чувствуя холод прозекторского стола, сжимая скальпель, отправляя останки в печь, что найдет, докопается, разберется!

Третья смерть заставила его бежать.

Он не мог смотреть себе в глаза. Зеркало и так показывало ему кого-то другого. У Саймона Глотвика были медно-каштановые вьющиеся волосы, а призрак, не выдерживавший взгляда в упор, был седым до волоска.

У тех смертей не нашлось общего корня.

Саймон клялся, что разыщет подонка и расквитается с ним. Он приготовился лично разрешить все вопросы на Страшном суде, настолько его ранила больничная трагедия.

Дух Саймона оказался деревом, не сталью.

Вера надломилась. Отчаяние заползло в висок и тикало там безумолчным пульсом.

Сутками колесил Саймон по городу и нарывался на неприятности. Самую крупную, что ему удалось сыскать, звали морфин. Саймон перестал спать, высох до комплекции скелета, порвал с девушкой, с которой встречался с колледжа.

У него, прежде знавшего дом, работу и любимый итальянский ресторанчик подруги, появились новые места.

Район психиатрической лечебницы Саймон закрыл для себя навеки. Ему казалось, там царят вечные сумерки, люди глупы и болезненно-бледны, а вокруг пансионата рыщут стаи одичавших собак. Саймона очаровал порт, вонючий, шумный, дребезжащий тысячей цепей и механизмов. Саймон наказывал себя этой клоакой. Растворял личность в хаосе, как в кислоте. На холме Кривой Нос Саймон летал. Именно здесь, под одноименным деревом, он впервые наколол дорогу к Богу. Под этим холмом его избили до полусмерти, отправив на больничную койку на полгода.

Провидение не слепо, просто временами ему нужно спать.

Саймон вышел из больницы целеустремленной рухлядью. Теперь он знал, куда идти и в какую точку бить. Безносая шагала за юношей след в след, иногда забегала вперед, дергала за титановые штифты в костях, подцепляла ногтем селезенку, тянула сквозь ребра сердце.

Боль дала силы выпрямиться. Горб, выросший на хребте его судьбы, был разочарован. Саймон прошел переподготовку и утонул в неотложной хирургии.

Руки не дрожали.

Они просили чудес: живой, бьющейся крови, панических разрядов, бега на пределе, когда бросаешься наземь, скользишь, обдирая колени, к обрыву и в последний миг успеваешь перехватить руку. Не дать уйти.

Под его ножом умирали.

Часто.

Ему приходилось накрывать лица простыней. Самый сложный момент. Тело Сары Беббидж скрывает огонь. Печь роняет заслонку.

Руки не дрожали.

Десятки нитей были разорваны так страшно, что сознание вытесняло мясные подробности. Сон Саймона был глубок. Каждое утро он пробегал трусцой пять миль и не пил ничего крепче грейпфрутового сока.

Смерть смотрела на него из каждой морщины, седлала каждый седой волос.

Руки не дрожали.

Девочке было двенадцать. Еще один сорванный цветок, готовый стать ангелом.

– Комптон-Комптон, – припомнил доктор Глотвик, пробегая глазами лист предварительного осмотра. Тяжело, но шансы есть. – У нас лежит пациент с такой фамилией?

– Мальчик из дома на холме. Люк Комптон. Доктор, ну что же вы? Это та самая Шейла, которая пропала несколько дней назад! Их искал патрульный Финч.

Невидимые когти ободрали горло Саймона изнутри. Пропавшие девочки. Проклятый дом. Чертов холм Кривой Нос!

– Что с вами, мистер Глотвик? – медсестра смотрела так, словно он проорал это вслух.

– Готовьте шестую операционную, я на секунду.

Наваждение. Болезненный, кипящий экстаз, так похожий на приход от морфина. Саймон засуетился, побежал по коридору, чувствуя, как безжалостная, порочная химия захватывает разум, распирает изнутри его тело. Что ты творишь?! Прежде ты никогда так не поступал!

У палаты со странными пациентами дежурил полицейский.

– Нашлась одна из девочек, – на бегу крикнул доктор Глотвик.

– Что?! – Финч дремал и подскочил так резко, что опрокинул бумажный стаканчик с холодным кофе, с его колен посыпались огрызки сэндвичей, мятые салфетки, вчерашняя газета. Саймон распахнул дверь и заспешил с порога:

– Люк! Ваша сестра нашлась! Ее везут в операционную.

– Шейла! – завопил мальчишка так истошно, что перепугал старика в инвалидной коляске. Тот ехал по коридору и в ужасе схватился за сердце, захрипел, начал заваливаться на бок.

– Хех, – усмехнулся Саймон и ткнул пальцем в сторону дедули. – Так и до инфаркта недалеко.

Эти слова влепили ему оплеуху.

Саймон захлопнул дверь и, не обращая внимания на вопли Люка и безумный взгляд полицейского, метнулся в сторону туалета. Одного взгляда в зеркало было достаточно.

«Зрачки сужены, глаза блестят, – начал диагностировать себя доктор Глотвик. – Кожа холодная, бледная, дыхание поверхностное, затрудненное. Это не может быть морфин, хотя симптомы его! Эйфория, чрезмерная решимость… Импульсивность… Я помню, как это было… Главное – не свалиться в апатию! Держись, Саймон, держись!»

– Я нужен, – он вцепился в раковину и уговаривал зеркало. – Без меня она умрет.

«Не ври! В больнице шестнадцать хирургов, семь из них сейчас на дежурстве».

– Она умрет без меня! – впечатывал Саймон, как мантру. Оскалил зубы и с силой втянул воздух. Отпустил раковину.

Руки не дрожали.

Девочка оставалась в полном сознании. Когда Саймон вошел в операционную, она чуть повернула голову и улыбнулась ему. «Добрый знак!» – выдохнул Саймон.

– Посмотрите сами, – ассистент выглядел так, будто сам только что употребил опиатов. Совершенно безумные глаза. Доктор Глотвик обошел его со спины, взглянул на надрез… и отшатнулся.

Из груди девочки торчала липкая плюшевая лапа.

– Чего вы ждете? – сорвался на крик Саймон. – Нужно его достать. Как она вообще еще дышит?!

– Там… – неопределенно покрутил пальцем ассистент. – Там… еще есть.

Саймон приподнял простыню, которая накрывала тело девочки, и остолбенел. На коже ребенка не осталось живого места. Кожа? Саймон потянул за кривой угол на груди и отшелушил длинный лоскут.

– Это дерматин, – пролепетал помощник и отступил к стене. Плюхнулся на табурет и закрыл лицо руками. Точно отвечая на его движение, с легким звоном дернулась игрушечная лапа в груди девочки. Саймон слегка раздвинул рану и увидел облезлого кролика, который пытался бить в тарелки, зажатые в передних лапах.

«Они принимают меня за игрушечного мастера?» – заметалось в голове доктора Глотвика, но вслух он сказал совсем другое:

– Морфин. Все понятно. Со мной такое уже бывало. Да-да. Сейчас все пройдет! – и уставился на свои руки.

Шейла приподнялась на локте и посмотрела на Саймона.

– Ты вылечишь меня?

Ассистент уронил табурет и выскочил из операционной. Доктор Глотвик смотрел в лицо Саре Беббидж и видел свой шанс.

– Я постараюсь, – прошептал он, кинулся к двери, закрыл своим ключом и, для верности, придвинул шкафом с медикаментами. Сорвал на пол простыню и принялся лихорадочно осматривать это мертвое, искалеченное, но говорящее тело.

Он ввел расширитель в рану на груди. Кролик запутался в суровых нитках, которые, видимо, скрепляли картонный каркас. «Кто так делает?!» – шипел Саймон, обрубая спутавшиеся нити. Здесь нужно будет шить. Километры хорошей нити. Прочно-прочно шить. Заменить гнилой скотч толстым пластырем. Кролик лег на место и благодарно зазвенел в ладоши. Аплодисменты, господа!

Работа привела Саймона в исступление.

Вот чем он заменил несколько кубиков кайфа!

Картон, обои, упаковочная бумага летели на пол и хрустели под ногами. Шейла исправно дышала, чтобы не пугать доктора еще сильней.

Саймон чертыхался и выкидывал канцелярские скрепки. Тот, кто латал это тело до него, был неуклюжим профаном. Несколькими ловкими стежками он закрыл грудину и перешел к тазовой мешанине.

Паровозик!

Саймон пришел в ужас от мысли, что не сумеет понять, как тот должен ездить. Ведь в девочке не так много места. И где рельсы?! Ааа! Здесь важны только колеса! Они проматывают вот этот шнур. Что это? Печень? Пищевод? Мозг Саймона пытался поверить эту штопаную куклу какими-то разумными основаниями, примирить с рациональной, описанной в учебниках и анатомических пособиях реальностью. Руки его не слушали.

Фоном звучали крики. Шкаф шатался. Сквозь хирургическую одержимость прорывался тонкий писк рассудка, но доктору Глотвику было не до него. Он отдавал долги.

Саймон проложил грудину девочки толстыми кусками ваты, чтобы кролик и прочие заводные лягушки не болтались внутри. Снял проволочные кольца с запястий и скрепил их пластиковыми хомутами.

– Спасибо, – растянула огромный, криво прорезанный рот Шейла, нежно приняла из пальцев доктора скальпель и без размаха вогнала ему в щеку. Саймон Глотвик оскалился и упал.

Девочка подошла к окну и поскребла грифелями по стеклу. Винни сделал ей пальцы из карандашей. День клонился к вечеру. Со второго этажа лужайка казалась вымазанной неоновой слизью.

В этот момент двери операционной сдались, и внутри стало тесно от криков. Шейла оскалилась в сторону людей, предупреждая, но тех было слишком много, и они не видели ее раскуроченного нутра, а значит – не боялись.

Вперед выступил молодой полицейский. Успокаивающе, как учили, вытянул вперед пустую руку и запел:

– Милая, у тебя шок. Послушай меня. Мы не сделаем тебе плохо. Он тебя ударил? – Коп медленно показал на неподвижного доктора Глотвика.

– Он меня починил, – снизошла Шейла, подобралась и вынесла окно новым, готовым на подвиги телом.

Правильная жестокость

Круел Райт вел людей на штурм опиумного притона.

Почтальон не прятался от своей памяти, но пытался замолить долги, которых у него скопилось столько, что душа трескалась от груза обещаний.

В толпе, сердцем которой он горел, мелькали топоры и вилы. Круел настрого запретил брать с собой ружья. Это не восстание. Это погром.

Вышли около шести вечера. На площади сбились в кучу, бесстрашные и горластые.

Пока поднимались в гору, растеряли задор и болтливость. Небо сулило грозовые кары. Вечер над Кривым Носом наливался траурной синью.

– Кого-то нынче не дождутся дома, – проквохтал старый Фицрой, траченная молью курица.

«Не каркай!» – скривился Райт. Чутье сжимало его душонку холодной пятерней. Не стоило, нет, черт возьми, не сегодня, не надо, зря!

Под холмом – на фоне черного экрана неба заносчиво белел Кривой Нос – их встретил Гордон Бёрн.

«Мерзкий выскочка, южанин!» – Круел поежился от дикого желания развернуться, распихать толпу, сбежать домой и, не раздеваясь, рухнуть на постель.

– Твердо решил? – Бёрн, казалось, интересовался перстнем на левой руке.

– С дороги, ублюдок! – выплюнул почтальон, чувствуя, как в лопатки ему дышат три десятка пустышек, ладных только, чтобы рвать и метать.

– Это ведь и твоих рук дело, – покосился на Райта охотник. – Напомнить?

– Он все, все нам рассказал! – завопил кто-то из толпы, и масса, человеческий бульон разразился слитным, безудержным ревом.

– Тогда не смею вас задерживать, – шутовски поклонился Гордон, махнул цилиндром в пол и отошел в сторону.

– Ты меня… не проведешь… – силился перекричать бесноватое стадо Круел. Люди обтекали его, они видели дом, им больше не нужен был вожак. Пока. Лава стремилась вверх – назад, к жерлу вулкана. Еще немного и Райт остался бы на дороге один. Лицом к лицу с Бёрном. Поэтому почтальон припустил за остальными.

Гордон поморщился и зашагал следом.

Дом приготовился к осаде. Ставни закрыты, в щелях мелькали любопытные огоньки свечей. На пороге, прислонясь к запертой двери, стояла хозяйка с ружьем. Из-за забора торчала здоровенная башка ее немого братца. Тот еще подарок!

– Сколько гостей, – холодно приветствовала толпу леди. Ее лицо скрывала зеленая вуаль, а голос звенел, как удары церковного набата. Кто-то раздал факелы, но они не успели их поджечь и теперь чувствовали себя глупо с неряшливыми, вонючими палками в руках. – Мне открыть второй зал или будете угощаться на улице?

– Мы пришли не за тобой, – эта фифа ничуть не пугала Райта. Он гордился, что ни разу не поднял руки на женщину, но сейчас ни перед чем не отступит. – Брось свое дрянное ремесло и вали из города.

– А кормить меня, сестру и брата станешь ты, почтарь?!

– В дурном случае подставишь дырку, – Круел обернулся к подельникам, ища в их лицах поддержку. – Тебе небось не впервой?!

Выстрел вогнал ночи огненное перо в бок.

Погромщики завизжали от неожиданности, кто-то рухнул на колени, кто-то побежал вниз, споткнулся, полетел кубарем. Основное ядро устояло, но Райт сам перетрусил не на шутку.

– Еще один грязный намек, – руки леди были тверды, и взгляд дула полз по толпе, как будто выискивал в сумраке именно его, зачинщика и раздувалу. – И я вспорю тебе брюхо и заставлю этот сброд лакомиться твоими потрохами. Если вы пришли за тем, кто живет в подвале, Бог с вами, не буду мешать. Заткнись, Кифер! – отвлеклась она на брата. – Пусть беру…

Булыжник, брошенный из толпы, угодил ей прямо в бровь. Леди швырнуло на стену, голова встретила камень громким костяным стуком. Женщина медленно сползла на крыльцо. Ее юбки бесстыдно задрались.

Круел не сразу понял, что за ужасный, выворачивающий нутро звук несется от дома. Кифер клекотал. Он бросился к несчастной, подхватил ее на руки. Дверь мгновенно отворилась, точно за ней все время кто-то подслушивал. Верзила передал сестру, в каждом его движении читалась бесконечная нежность и забота. Дверь захлопнулась. Кифер обернулся. И толпа прочла на его лице свой приговор.

Великан не задержался ни на миг. Походя, он наклонился за чем-то, и когда выпрямился, самые сообразительные смазали пятки жиром. Одной рукой Кифер сжимал тесак для рубки мяса, в другой нес колун.

Круел Райт лепетал что-то, цеплялся за рукава, тряс, кричал, но чувствовал, как ноги сами собой нащупывают дорогу вниз с холма. Удобный пологий путь. Тропа отступления. Бегства!

Кифер неожиданно оказался совсем близко и с жутким бульканьем – почтальон увидел его глаза, черные, затопившие берега глазниц кипящей смолой, и уже не сомневался – бежать-бежать-бежать! – врубился колуном в спину погромщика. Тесак немедленно нырнул ниже, и еще один горожанин полетел с холма, воя от расставания с ногой.

Дорога была совсем недалеко, когда сверху принялись палить. Райт пыхтел бок о бок с зеленщиком, и кровь из его простреленной черепушки залепила почтальону липкую оплеуху. Круел тут уж рухнул и пополз. Безумный мясник лютовал намного выше. Ночь забавлялась криками и стонами, перебрасывая их с ладони на ладонь. Уши Райта горели от стыда. Он полз, как ящерица, смешно растопырив локти, пытаясь стать плоским, совершенно незаметным, пока не уткнулся в ботинки.

– Ложись, придурок! – зашипел неудачник, дергая за штанину. – Подстрелят!

– Вот уж вряд ли, – Гордон Бёрн присел рядом и придержал дернувшегося Райта.

– Дождался, – к горлу подкатила тошнота.

– Никуда не спеши – первое правило охоты.

– Эта тварь всех погубит.

– Знаю, – Бёрн достал нож и начал рассматривать его курносое лезвие.

– Мы должны…

– Она собиралась уехать. На следующей неделе. Я был в курсе.

– Почему?..

– Не уведомил Ваше Величество?! Ах ты, расфуфыренный петух! Надо было оторвать тебе башку еще тогда, после разговора со святошей.

– Давай! – завизжал Круел. – Оправдывай суку и ее дерьмового братца! Мы хотели сжечь тварь и этот проклятый дом. Мы не тронули бы никого! Я… я… понятия не имею, кто бросил этот чертов камень!

– Я.

– Ты… – захлебнулся Райт. – Ты.

– И ты, – Бёрн воровато оглянулся и несколько раз быстро ужалил ножом. Вскочил и замахал руками:

– Сюда! Он тут! Быстрее!!!

Кровь восстала пузырями на груди. Райт чувствовал воздух, холодными пальцами забравшийся под ребра сквозь новые рты. Небо безобразно раздулось и посветлело, как пузырь от ожога. На его фоне не менее ужасными казались силуэты, обступившие его голову. Один из них склонился над Круелом и чихнул на умирающего густым опиумным духом:

– Тот самый.

Кто-то схватил его за ноги и грубо поволок вверх по холму.

Назад.

Домой.

Круел слышал, как за ним захлопнулись двери.

Тьма открыла глаза и захихикала.

К досаде Гордона Бёрна почтальон выжил.

Эффект Доплера

Сэм и Лайт грели руки о чашки с кофе в ночной забегаловке. Барбара забралась с ногами на скамейку и дремала, разметав волосы по подоконнику. По ее лицу барабанили неоновые вспышки вывески секс-шопа напротив. Луна танцевала в лужах.

Никто не обращал на них внимания. В кафе было пусто. Сонная официантка принесла заказ, постояла, пока они не рассыпались мелочью, и ушла за кассу. За соседним столиком лежали смятая пачка сигарет и кольцо.

– Думаешь, обручальное? – кивнул Доплер.

– Не разбираюсь, – отхлебнул Лайт, не поднимая глаз.

– Он говорил, она курила, – прищурился Доплер. – Кольцо мужское, судя по размеру. Бросил ее?

– О, как глубокомысленно, мистер Холмс, – фыркнул Лайт. – Не думаете, что кто-то просто снял кольцо, чтобы вымыть руки, и забыл надеть?

– Тогда оно лежало бы на умывальнике.

Помолчали.

Лайт качал ногой. Доплер тёр виски. Чужие темы исчерпались. Кофе настраивал на откровенность.

– Сам не понимаю, что на меня нашло, – слова жгли Лайту рот. Он считал себя патентованным мастером притворства, но сейчас был сама искренность. Соседство с копом размягчило пластилин его души, сделало готовым для лепки.

– Отвлекись, – сопел Доплер и косился на Барби. Та улыбалась во сне. Невинный мотылек. – Моя мама терпеть не могла фильмов ужасов. Я жутко их боялся. Прибегал к ней на кухню, утыкался в подол и хрипел. Не мог дышать. Она подхватывала меня на руки, сажала на колени, наколдовывала откуда-то здоровенную фарфоровую кружку с теплым какао и повторяла: «Отвлекись… Забудь… Это всего лишь кино!» Я дрожал. Мне становилось тепло, чертовски приятно, мама, эта особая кружка, какао! Страх отступал, уползал в темные норы под ванну или в стенной шкаф. Какао было жутко вкусным. Я клялся, что никогда больше, ни глазком! Ну их, эти ужасы! Но каждую пятницу крался в гостиную, щелкал дрожащими руками кругом переключения передач – помнишь, такие на черно-белых телевизорах? – дожидался момента, когда заиграет страшная музыка, обмирал, мучился, когда же покажется тварь? – и бежал к маме. Даже когда уже не боялся, понял, что все это глупости и обман, все равно делал то же самое…

– Очень трогательно. Можно я поаплодирую в другой раз?

– Сарказм, – хмыкнул Доплер. – Больно ты мне нужен, копаться в твоих завихрениях. Я себя успокаиваю, вот и все.

– Только психи разговаривают сами с собой.

– Кто мне это говорит? Человек, воюющий отверткой с гипсовым черепом?

Лайт расхохотался. Шутка показалась ему настолько уместной, что он хлопнул несколько раз по столу рукой. Барбара зевнула и посмотрела на агента сквозь водопад волос. Доплер успокаивающе погладил ее по руке. Женщина потянулась и сползла головой на колени мужу.

– Как думаешь, те двое делали это друг с другом? – Лайт беззвучно загоготал, показывая руками поспешные фрикции.

– О чем вы говорили?

– Приходили купить дом.

– И наградили черепом Седьмой степени Почетного Могильного легиона?

– Не стращай меня! – рявкнул Лайт, перепрыгивая от легкомысленного трепа к кавалерийской ругани. – Знаю не больше твоего. Кстати, как ты оказался возле моего дома?

– У Барби бывают видения.

– Подключается к взрослому кабельному каналу?

Доплер перегнулся через стол и сжал тисками пальцев нос болтливого агента.

– Хватит цирка и глупых ужимок. Мы в одной лодке! Будешь раскачивать ее сильнее, оторву все, что висит.

– Мн-не на-нпле-нвайт, чтон тны гноворнишь.

– Сомневаюсь, – покачал головой Сэм, суровый, как ковбои Клинта Иствуда. – Ты не сидел бы тут и не слушал бредней про мою мамашу и детские обоссаки.

– Отн-пустин!

Барбара медленно поднялась с колен Сэма и уставилась на Лайта. Ее глаза изучали агента, как причудливое насекомое, застывшее в янтаре и вдруг начавшее скрести лапками.

– Женщина в доме, – сказала Барби. – Ждет тебя. Верит.

– Что за глупости, – смутился Филлсон настолько фальшиво, что женщина поморщилась.

– Душекрад оторвал ей руку, – будто по секрету прошептала она Лайту. – Как она будет ласкать тебя одной рукой? Или тебя возбуждают калеки?

– Прекрати, – толстяк схватился за грудь. – Ей невозможно причинить вред. Она мертва!

Торжествующе, будто видел в этом свою личную заслугу, облегченно – не проведешь! – засмеялся Лайт. Его никто не поддержал.

Детектив Доплер обнимал жену за талию. У него дергалось правое крыло носа, точно ноздря отчаянно зудела. Но он молчал и слушал супругу.

– Теней осталось восемь. Тот, кто живет в подвале, доволен. Часы! – схватилась за голову Барби. – ЧАСЫ!!! – повторила тихим, ужасающим голосом. Изо рта хлынула густая алая пена. Лайт вскочил, Сэма подбросило тоже. Он схватил женщину под мышки и потащил к туалету.

– Эй, – вяло крикнули из-за кассы. – Все в порядке?

– В полном! – уверил Лайт, совершая руками нелепые пассы, как будто выступал с конферансом перед изысканной публикой. – В полнейшем, милая. Девушка поперхнулась. С ней уже все отлично!

Лайт подскочил к двери уборной. Сэм шумно дышал и придерживался рукой о стену.

– Мне надо… – начал Лайт, Доплер шагнул вперед, сдавил его горло и прижал к стене.

– Уйдем вместе, – предупредил Доплер. Тон звенел металлом. – Мы ничего не решили.

– Нам совсем не по пути, – заблеял Лайт и засучил ногами.

– Завтра ты продашь чертов дом этим уродам и пусть делают, что захотят.

– Нет! – о круглое окно туалета размазалась кровавая пятерня. Оба мужчины подпрыгнули от неожиданности. Сэм отпустил Лайта.

– Тебя несложно найти, – процедил Доплер, оглядываясь на кабинку с женой. – Но я не хочу тратить время на пустое. Пожалуйста, давай сделаем это вместе.

– Да что – это?! – истерически завопил Лайт, размахивая руками. – О чем вся эта хрень?! Сбрендили вы, что ли? Призраки, медиумы, рыболовные крючки! Ни черта уже не понимаю! Тебе, легавый, чего от меня нужно?

Доплер замер, ожидая подсказки от жены. Судя по звукам, Барбара извергалась рвотой и воем.

– Просто не ходи туда один.

– О’кей! – все еще заведенный, отмахнулся Лайт. – Еще пожелания?

– Забудь эту мертвую суку, – с волос Барбары рекой текла вода, лицо прорезала тонкая сетка очень глубоких морщин. Тело, видимое сквозь распахнутый халат, высохло, как у мумии. Лайт оскалился и вытянул средний палец в ее сторону.

– Завтра утром, легавый, – пообещал он. – Я пойду и сбагрю поганую халупу этим нелюдям. Восемь утра. Не опаздывай, – развернулся и пошел к выходу, растирая царапины сзади на шее.

– Он сожрал безродную и Душекрада, – бесцветно сообщила Барби. Сэм видел, как разглаживается кожа на ее щеке, но кое-где вместо чистой и гладкой поверхности она лопнула в кровь. Детектив пытался сказать что-то в ответ, но только мотнул головой.

– Наблевали мне тут! – донесся из зала резкий голос официантки. – Она больная у тебя, что ли? «Скорую»?

Сэм испытал секундный импульс дойти до этой безмозглой овцы, сгрести в охапку и приложить лицом о тот самый стол, где они сидели, расколошматить вдребезги ее харю, отдавить пальцы, накидать оплеух, но руки отчего-то затряслись, губы выдали жалобный писк, и Барбаре пришлось подхватить его, иначе он завалился бы на пол.

Опираясь о жену, детектив Доплер заковылял к выходу, бормоча извинения. Пошарил в кармане и насорил мятыми банкнотами на стойке. Во рту скопилась горечь, как будто это его только что рвало.

Потом Барбара замерла. Сэм заглянул в ее лицо. Там толпились эмоции.

В душу, шипя и скалясь, вполз страх.

Творилось что-то недоброе.

Стояла ледяная тишина. Звуки вымерзли и подохли.

Доплер тоскливо обернулся и понял, что из кафе только один выход.

Их ждали рядом со столиком, за которым они сидели. На пол капало. По черно-белой шахматной плитке пола растекался галлон клубничного соуса. Он сбегал по груди официантки, начинаясь в огромной, несоразмерной столь хрупкой шее, пещере у самого подбородка.

Женщина выпрямилась, отерла губы и мило оскалила свои рыболовные снасти. Мужчина задумчиво катал кольцо по соседнему столу.

– Забыл, – добродушно улыбнулся он и вернул обручалку на место.

Крючки не обещали доброго улова, но наживку вообще редко спрашивают.

Пальцы Доплера ощупали пустую кобуру.

Улыбки стали еще шире.

Сэм виновато заморгал в ответ. Он представил себя со стороны, неуклюжего, подавленного. Парень сдрейфил. Сдался. Это горько до слез. Доплер даже пожалел себя и увидел, как эти – крючкозубые слегка подтаяли. Тогда он швырнул Барбару сквозь окно и прыгнул следом.

Реквием по наживке

Прежде чем убить свою избранницу, он много раз встречал ее на старом кладбище.

Земной их брак длился недолго. Вечность лежала в траве, уткнувшись лицом в горку свежевыкопанной земли.

Линда приходила на кладбище за музой.

Город тяготил ее, сковывал руки и душил вдохновение. Храмы, маяки и колокольни рисовали другие выпускники. Девушка искала абсолютное забвение. Треснувшие, заросшие густой шубой мха и кружевами плесени, забытые людьми и Богом, склепы и надгробья дарили ей покой.

Линда раскрывала матерчатую табуретку и набрасывалась на лист. Быстрыми выпадами карандаша задавала поле боя, после чего раскрывала этюдник и пускала в ход тяжелую артиллерию. С кладбища ее выгоняла ночь. Сверчки пиликали вслед, приглашая в полые холмы на бал-маскарад, но она не понимала их и уходила, шаркая растоптанными босоножками.

Стена вокруг погоста напоминала пики, плененные и скованные, но по-прежнему смертоносные, жаждущие кипучего вина битвы. Створки ворот перевили цепью и приговорили тяжелым замком. Девушка ныряла в густой боярышник слева от входа – в стене выломали прут, взрослый мужчина не протиснулся бы в такую щель, а Линда пролезала в самый раз. Снаружи ее ждал попутчик.

Линда не спрашивала его имени.

В первый раз мужчина жутко ее напугал – дождался, пока художница, вздрагивая и оборачиваясь, пошла в сторону фонарей, и безмолвно двинулся следом. Кладбище располагалось на отшибе. Дорога к нему вела через парк. Дойдя до центральной аллеи, густо залитой сиреневым светом, Линда разрыдалась и со всех ног кинулась к выходу, туда, где перекликались живые голоса и звенел колесами трамвай. Она не приходила на кладбище две недели. В городе никто за ней не следил, но когда ее душа успокоилась и отпустила на пленэр, история повторилась.

Спустя месяц страх увял и засох.

На сей раз Линда была настойчива.

– Что вам нужно? – высоко задирая подбородок и звеня голосом, спросила она.

Мужчина промолчал. Девушка сделала к нему шаг. Он отступил. Еще шаг. Темный силуэт показал рукой за спину Линды и, пока та озиралась, исчез.

Линда купила электрошокер. Стиснула зубы и пошла на кладбище. На следующий день.

Муза ленилась или маялась животом. Линда не находила себе места, бессмысленно шаталась по заросшим аллеям и пугала шокером тени, представляя, как пустит его в дело, если…

Незнакомец к ней не приближался.

Ни в этот раз, ни в другие.

Пока однажды не заговорил с нею:

– Вы лучше всех знаете это место, – у психа оказался очень приятный баритон. Линда вздрогнула и полезла в сумочку.

– Э-э-м, мистер, не подходите ко мне, – предупредила девушка.

– Думаете, если бы я хотел напасть, у меня не получилось?

– У вас явно не все дома! – брякнула художница. – Вы следите за мной все лето.

– Горько вас разочаровывать, но я поступал так с каждым, кто приходил сюда.

– А таких много? – Линда ощутила ревность. Мало того, что маньяк не ее страстный поклонник, так еще и на кладбище лазает кто-то, кроме нее.

– Мальчишки, – улыбнулся мужчина и сделал шаг. Девушка не чувствовала в нем угрозы, но достала шокер и выразительно им потрещала.

– Внушает, – улыбнулся мужчина и остановился на безопасном расстоянии. – Поможете мне?

– Денег у меня нет.

– Может быть, я ищу спутницу жизни?

«Все-таки маньяк!» – облегченно подумала Линда. И опустила шокер.

– Забор очень высокий, – продолжил парень, – а в архиве нет нужной мне информации.

– Ищете родственников?

– Можно и так сказать.

– Хотите, чтобы я нашла для вас нужную могилу? – догадалась Линда. Это не объясняло странностей мужчины, но, безусловно, интриговало.

– М-м-м-м, почти что, – замялся преследователь. – Вы не торопитесь?

– Приглашаете на ужин?

– Пожалуй, не сегодня, – как-то принужденно рассмеялся мужчина. – Если согласитесь помочь, приходите сюда завтра после шести. Я буду у ворот.

– Никаких глупостей, – подняла палец Линда. – Я напишу письмо, которое вскроют в полиции в случае… э-э-э… в любом случае!

– Милая, – проникновенно сказал незнакомец и вдруг очутился за спиной художницы, обе ее руки оказались в стальном захвате, а шепот горячо щекотал ухо. – Если бы я хотел сделать вам плохо, не помог бы ни шокер, ни полиция.

И так же внезапно отпустил ее. Линда в ужасе обернулась, но мужчина не пропал. Он стоял в нескольких шагах от нее и пристально смотрел.

– Мне правда нужна помощь. Ваша помощь.

– Да пошел ты! – закричала она и швырнула в него шокером.

Но, конечно, пришла.

Опоздала на полчаса. Пусть знает. Придурок!

– Наш город основали три человека. Могилы двух из них широко известны.

– Реджинальд Таф похоронен в стене кафедрального собора, а кто второй?

– Сэр Энтони Майер – крупный судовладелец и промышленник. Фамильный склеп на Кингс-Родс.

– Центральное кладбище, – хмыкнула Линда. – Скучища. Туда приходят мамаши с колясками.

– Можно подумать, здесь джунгли с крокодилами и папуасами.

Линда отказывалась признаваться себе, но Линк был само обаяние. Она не доверяла ему. С какой стати?! Он ведь шпионил за ней. Пугал, дурил голову. Ни с одним из знакомых парней ей не было так интересно, как с этим лунатиком.

– Это живое место, – пыталась объяснить Линда. – Тут спокойно.

– И на душе поют ангелы? – парень бережно коснулся ее мольберта. Это чертовски подкупало. Он крайне уважительно отнесся к ее занятиям. «Самое важное для тебя?» – без подколки спросил он.

– Наверное, да, – девушка запрокинула голову, подставляя лицо струям осеннего усталого солнца. – Выходит, здесь лежит третий?

– Виктор Гейзер, – произнес Линк. Чувствовалось, ему нравится чеканить это имя. – Человек, первым вбивший кол в эту землю. Хозяин. Слепец. Пророк.

– Что еще за пророк?

– Бог един, но его маски носят люди.

– Ах-ах-ах, детская Библия в комиксах и с кратким пересказом Апокалипсиса.

– Какая же ты язва! – Линк схватил ее поперек туловища и повалил на траву. У него были прохладные твердые губы, но он всегда ограничивался легкими, порхающими поцелуями. Никакого языка и жарких проникновений. Линда даже слегка жалела, но упиралась – с чего бы это?!

Они встречались у ворот. Линк на пальцах объяснял ей, где может стоять надгробие Гейзера, после чего Линда ныряла в царство упокоенных. Дело осложнялось тем, что кладбище закрыли более двадцати лет назад. Дорожки между могил выродились в едва заметные тропинки, некоторые надгробия настолько вросли в землю и заросли плющом, что походили на скалы.

– На кой черт тебе сдался этот мертвец? – красила губы Линда.

– Его убили.

– Хочешь отомстить? Вернуть герою честное имя? Оплакать вместе с наследниками?

– Основатели города имели деньги, большие деньги в золоте.

– О, мы ищем клад?

– Можно сказать и так. Таф, Майер и Гейзер был налетчиками, грабили поезда, дилижансы – роковая романтика.

– Лихие ковбои не поделили награбленное?

– Подельники положили долю Гейзера вместе с ним в могилу. Они были убийцы, но дружбу ценили свято.

– Почему нигде нет упоминаний о твоем Гейзере?

– Вот и я задаюсь тем же вопросом.

Линда тщательно изучила материалы в городском архиве и вынужденно признала правоту Линка – в них не было ни слова о Викторе Гейзере. Расшалившись, она предложила украсть похоронную книгу у смотрителя, который жил в домике у ручья и, по совместительству, приглядывал за парком. Они пробрались к нему, едва сдерживая хохот. Линду трясло, руки Линка обнимали девушку за плечи, и ей до дрожи хотелось, чтобы ладони двинулись ниже, он наплевал на весь этот загробный бред и… и! Руки скользили ниже, но только чтобы придержать тарелку, едва не свалившуюся с края стола. Они копались в вещах старика, прислушиваясь к руладам его храпа. Бумаги были в жутком беспорядке. Большую часть старых документов сожрали мыши, пометив летопись чьих-то смертей насмешливой крупой помета.

– Почему его забыли?

– Не знаю.

– Он сделал что-то дурное? Осквернил храм? Убил ребенка?

– Не знаю.

– Может быть, его просто закопали в землю? Или сожгли! Скормили собакам?

– Не знаю! Не знаю! Не знаю!

– Чего орешь, я же помочь пытаюсь.

Линк раскис от разочарования.

Линда льнула к нему и злилась. «Дрянная могила! – хмурилась она в неудовольствии. – Пингвиненок расстраивается!» Девушка звала его так, потому что он почти не чувствовал холода. Линк рассеянно улыбался, но прозвище ему нравилось. Чтобы сгладить свою грубость, он начинал травить байки.

– Здесь нашли расчлененные тела, парня и девушку, власти хотели замять этот случай… – глядя, как меняется лицо девушки, Линк начинал хохотать. – Места на кладбище давно закончились, часть склепов и гробниц принадлежат уважаемым семьям. Почему, думаешь, здесь такой забор? Некоторые старички хотят истлеть рядом с пращурами. А новичков сюда подхоранивать запрещено.

– Значит, должен быть какой-то план. Кто-то точно знает расположение всех могил.

Линк пожимал плечами, а в груди у Линды закипала праведная вредность. Девушка не знала отказов. Любое дело, если его как следует отдубасить, сдастся.

В мэрии ей сперва отказали. Книгохранилище? Родовые книги? С какой это стати? Но улыбка, умильные глазки и сладкое сюсюканье с престарелым архивариусом сделали свое дело. Ах, она выпускница архитектурной академии? Ищет материал для дипломной работы? Особенности ритуальной скульптуры XIX века? Тогда ей нужны бумаги по особнякам. Да-да, все там.

Линда по уши зарылась в жухлую бумагу. Документы были под стать своим хозяевам: хрупкие, сморщенные, в несводимых пигментных пятнах.

Ей потребовались две недели, чтобы сопоставить фамилии, принадлежавшие им дома и гробницы. Это оказалось непросто. Сначала она уперлась в стену, казавшуюся непреодолимой. Нигде не было указано, по какому принципу люди занимали места на кладбище. У каждого собственника было указано два адреса – фактический, с улицей и номером дома, и еще один – на той же улице, но под другой цифрой.

Линда сходила с ума. Линк был мрачен и порой не приходил на встречи.

Пока девушку не осенило. Вместе с домом эти рачительные люди покупали участки для последнего сна. И они проходили почти под тем же адресом, потому что дорожки на кладбище – для удобства! – именовали этими же улицами. Зачем путаться? Жил на Гринвиллидж Роуд и усопнешь на ней же. Номера отмечали могилы и склепы.

Девушка ликовала!

Тайком от архивариуса она отксерокопировала план кладбища и углубилась в его изучение. Чем дольше она искала, тем глубже тонула в отчаянии.

Виктора Гейзера прокляли.

Теперь Линда убедилась в этом. Она едва не разорвала карту на куски, такое бешенство ее охватило, но потом заметила ряд могил без номеров и пометок.

– Господи! – хватался руками за голову Линк. – Какая глупость! Самое очевидное! Прямо под носом!

Он подхватил Линду на руки и кружил ее, смеясь, как безумный, и девушка была настолько счастлива, что простила ему все, невнимательность последних дней, толстокожесть, надоевшую робость.

– Их хоронили за оградой.

– Самоубийца?

– Этого мы не узнаем. Но какой-то смертный грех на нем висел…

– Откуда взялся такой обычай?

– Кладбище – освященная земля. В ней не место… некоторым.

Они обходили кладбище вдоль забора. Местами приходилось прорубаться через высоченную крапиву. Линда шипела сквозь зубы, а Линку, похоже, было все равно. Забор длился бесконечно. Убийственные пики остались далеко позади. Фасад кладбища хвастал их мрачной силой, тыл же был усеян заплатами. Забор часто менял масть: каменные столбы с решеткой, проржавевшая сетка, бетонные плиты, скособоченный деревянный частокол. Попасть на кладбище через заднюю стену не представляло никакого труда. Линда морщила лоб и не решалась спросить…

Линк сиял. Он что-то щебетал, размахивал руками, приглашая Линду присоединиться к его триумфу. Девушка устала и плохо соображала. Приключение стало слишком настоящим, разбилось о борт натурализма.

– Почему ты не обошел кладбище раньше? – решилась Линда.

– Это ничего не решило бы! – кричал Линк и тянул за руку. – Ты такая умница! Сам я нипочем не расколол бы эту загадку. Без тебя.

Карта молчала, но показывала, что они уже близко. Забор остался только как символ. Целые секции лежали, вывалившись на эту сторону или придавив собой несчастные курганы древних мертвецов.

Они едва не прошли мимо первых четырех могил. Те почти сровнялись с землей, и если бы Линда не споткнулась о поваленное надгробие одной из них, пришлось бы возвращаться. Мох обдирали руками.

Две могилы оказались просто плитами, косо вдавленными в землю, точно по ним топтался великан. «Мир забудет твое имя, сволочь!» – угадали пальцы на первой. «Господи, прости душу грешную сына Билла Финчера – Маркуса Финчера».

– Самоубийца, – шепнула Линда, широко раскрыв глаза. Ее усталость облетела тополиным пухом.

– Первый – какой-нибудь душегуб.

«Ведьма, гори!» – буквы врезались в третий камень, как нож в тело. Камень в надгробии был выдолблен в форме котла. Линк поворошил внутри и подцепил веткой черные, плохо обглоданные кости.

– Зачем они делали памятники для убийц и колдунов?

– Людское милосердие сильнее памяти. И потом, ведьма тоже была чьей-нибудь дочерью или сестрой.

Четвертый камень был пуст и разломлен пополам.

– Будто кто-то выбрался из могилы наружу, – задумчиво бросил Линк, и его спокойная уверенность сказала Линде, что он действительно не исключает такой возможности.

– Лииииииинк, – потянула его за рукав и захныкала. – Я бооооооюсь.

– Не сейчас, милая, пожалуйста! Мы столько вынесли. И теперь в двух шагах.

– Там два десятка безымянных могил, – заканючила художница. – На участок в четыреста ярдов.

– Иди домой, – радостно предложил парень. – Если я что-то найду, сразу же тебе позвоню. Идет?

– Кретин! – Линда рассвирепела и собралась уходить. Вот прямо сейчас. Да! И не ушла.

Линк пыхтел, пытаясь сдвинуть последний могильный камень.

– Что-то… они… должны были… написать… Не та птица… хоронить… без имени…

Девушка уселась на ведьмин камень и достала пилочку для ногтей. Ну-ну. Пусть копается в грязи. Она-то догадывается, где искать, но ему не скажет.

Линк расковырял могилу и уставился на полузасыпанную воронку под плитой.

– Без лопаты, – фыркнула Линда. – А лучше – экскаватора тебе не пожать руку мистеру Гейзеру.

– Сам вижу, – огрызнулся горе-кладоискатель и плюхнулся на траву.

«Все-таки он – ах! – невольно восхитилась девушка. Несмотря на тяжелые камни и долгую прогулку вдоль кладбища, Линк совсем не вспотел. – Мужчина во всей красе: сильный, увлекающийся, упертый».

– Ладно, – смягчилась Линда и спрыгнула с памятника. – Где у нас север?

– Напротив юга, – пробурчал Линк. Кожа с его пальцев слезала длинными лоскутами. «Бедный мой, поцарапался!» – пожалела Линда.

– Ценное замечание, но куда более важным ты найдешь факт, что за ограду укладывали тоже по плану.

Линк поднял голову. Глаза зажглись как по кнопке.

– Знаешь, как?

– В каком году покинул земные чертоги твой основатель города?

– В тысяча восемьсот семьдесят девятом.

– Нам дальше, – не говоря больше ни слова, не оглядываясь – торжествуя! – Линда пошла вперед. К нужному квадрату могил.

Забор в этом месте держался храбро. Ограда почти лежала на земле, кое-как держась корнями. Половина могил оказалась за оградой, другая зарылась в землю почти у самой тропинки. Линк набросился на них, и очень быстро отступил, чертыхаясь и шипя. Оставались две внутри.

– Посмотри, что там, – небрежно мотнул головой парень, но глаза выдали его. Он мечтал вскрыть эту могилу. Сам!

– Пойдем, – Линда наступила на шатающуюся решетку, придавила к земле и протянула руку Линку.

– Давай скорее, – заторопил тот. – Давай-давай-давай! Посмотри, что там!

Девушка спрыгнула на землю и увидела гнилые деревянные столбики в десятке футов от себя. Опоры прежней ограды торчали гнилыми зубами.

– Кладбище огораживали не так давно, десяток-два лет назад, – поделилась Линда. – Вооон, видишь, остатки стены старого кладбища.

Она обернулась и не узнала Линка. Его лицо ужасно побледнело и сморщилось. Глаза запали так глубоко, казалось, он смотрит на нее из двух колодцев.

– Хорошая моя, – задыхаясь, попросил он. – Посмотри эти могилы, прошу тебя.

Догадка, паскудная, липкая, обвила горло Линды.

– Идем со мной, милый, пожалуйста, – позвала она самым нежным голосом.

– Не понимаешь… – сбился парень. – Ты должна найти ее сама… Ты! Никто другой ее не коснется. Это такая тайна…

Линда медленно помотала головой. Мир трещал и сыпался к ее ногам.

– Нет. Ты говоришь неправду.

– Правду! – отчаянно вскрикнул Линк. – Зачем мне врать?! Разве я врал? Сделал тебе плохо?

– Ты же сам только что обыскивал предыдущие могилы.

Линк заскулил. Отвернулся. Что-то неразборчиво запричитал. Бросился к деревьям и принялся их пинать.

– Не пугай меня, Пингвиненок, – слезы закапали, как монетки на сдачу в автомате. – Это твоя очередная шутка?

Линк обернулся. Поднял ладони. Выдохнул. Было видно, как он берет себя в руки.

– Девочка моя, – заговорил он самым проникновенным тоном. – Мы в шаге от победы. Ее нам принесла ты. Больше никто! Без тебя я бы ничего не нашел. Помнишь наш первый разговор? Мне нужна была именно ты, чтобы найти могилу Гейзера, и вот мы здесь! – у него даже получилось улыбнуться.

– Только чтобы найти могилу? – Линда замерла в шаге от рыданий.

– Теперь нет. Что ты, вовсе нет! Мы почти доделали наше первое общее дело. Но будут еще. Новые. Я обещаю!

– Ты меня любишь?

Линк не смог удержать лица, и оно пошло вразнобой, поплыло, задергалось. Но парень опять вернул его к строгости.

– Да! – твердо, как печатью, придавил он.

– Тогда подойди ко мне, – попросила Линда и заплакала навзрыд.

Парень дрожал. Его тело ходило ходуном. Верхняя губа треснула с громким звуком, но он не обратил внимания. На лице отразилось побоище чувств.

– Ты не можешь, – в ужасе прошептала Линда. – Кто ты такой?!

– Я не хотел, – скривился Линк и сделал шаг за ограду. Кожа на его лице лопнула. Сквозь нее проступили мокрые, белесые, как могильные черви, мускулы. Парень истошно завопил. Линда смотрела на его рот и не могла оторваться. Безгубая огромная пасть с ржавыми крючками вместо зубов.

«Я люблю это?» – удивилась девушка, и тут лицо монстра заполнило всю вселенную. Линда услышала хруст и не сразу поняла, что это сломалась ее шея.

Линк копал руками. Девушка лежала у самой могилы, комья холодной земли по щиколотку засыпали ее ноги. «Смерть на кладбище, – ее мысли текли бесконечной простыней. Голову заклинило в одном положении. Линда видела только углубляющуюся яму и мерно двигающуюся спину своего убийцы. – Он положит меня в одну могилу с основателем города? Какая честь!»

Постепенно Линк целиком скрылся под землей. Солнце свесило нос на закат. Линда не чувствовала тела, даже шевельнуть губами стало непосильной задачей. «Когда же я умру? Или ему нужен зритель для большего восторга?!»

– Да! – глухо раздалось из могилы. Шорох. Кряхтение. Перед самым носом Линды на траву упал массивный сверток из грубой парусины. Линк вылез следом. Девушка по инерции звала эту тварь Линком.

– Позвольте вас представить, – церемонно поклонился ублюдок, грязный и оборванный, но сияющий от счастья. – Виктор Гейзер – пророк Ил-Шрайна, Линда Болтон – неофит.

«Пошел в задницу! – закипела художница. – Я бы тебе сейчас…»

– Казалось бы, сегодня случилось немало знаковых событий, – продолжал парень. Смотреть на его рот было невыносимо, но и не пялиться туда никак не получалось, – но день не закончен. Мой компаньон Солнце приберег для нас небольшой презент.

Линк перестал кривляться и наклонился к самому лицу Линды.

– Я не врал, говоря, что люблю тебя. Но между нами слишком огромная разница. Как между амебой и человеком. Я решил. Я осознаю всю важность этого поступка. Я хочу, чтобы ты стала моим человеком.

Парень сел верхом на сверток и попытался разодрать ткань руками.

– Не подсматривай, – подмигнул он Линде и впился в парусину зубами. «И в горе, – пронеслось в голове девушки свадебной голубкой, – и в радости…»

Мешок скрывал позеленевшую мумию. Несмотря на десятки лет под землей, она продолжала сочиться слизью, как будто упрямо цеплялась за эту гниющую пародию на жизнь.

– Боже, – Линк молитвенно сложил руки перед грудью. – Я знал. Я не верю в тебя, но ты не подвел!

Затем он снял куртку, связал рукава и уложил рядом с собой импровизированный мешок. Вскрыл грудную клетку трупа. По локоть засунул внутрь руки. Благоговение не покидало его лица. Линк священнодействовал!

– Я все могу! – клялся убийца. – Я найду его и убью! Да-да! Теперь я полон.

Парень доставал небольшие, с кулак размером, шевелящиеся комки и бережно складывал в куртку. Комки напоминали медуз и нервно дергали щупальцами. Линк разодрал мумию на части и обшарил изнутри каждую пядь. Его заляпанное слизью лицо светилось.

– Мы сделали это, – Линк сел рядом с Линдой и положил руку ей на грудь. «Раньше не мог это сделать, скотина, до того, как превратился вот в это?!» – ее до сих пор бесила нерешительность убийцы.

– Мы смогли найти его только благодаря тебе, – тон парня опять стал проникновенным. Линк не врал. – Я отблагодарю тебя.

Крючки его пасти раскрылись у самого лица Линды. Она почувствовала запах из его рта, и тот был вполне терпимым, обычным. Но потом крючки сомкнулись на ее шее и завершили то, чего не сумели руки.

Линк вытер кровь с лица и с сожалением посмотрел на рваную рану.

Черепа копошились в куртке. Один перелез через воротник и пытался сбежать.

– Живучий, – оценил парень и подобрал его. Череп отчаянно сучил щупальцами, чувствуя приближение своего часа. Солнце едва виднелось за деревьями. Линк поймал его благословляющий луч и вдавил череп в рану на шее Линды. Щупальца забились в агонии. Свет в глазницах исчах. Череп несколько раз вздрогнул и окаменел.

Линк подобрал куртку и тщательно проследил, чтобы больше ни один малыш не уполз. Задумчиво покрутил в ладонях застывший череп и с силой забросил на подлинное кладбище. Череп моментально раскалился, пошел трещинами и лопнул, разметав по сторонам мелкие асбестовые частицы, но Линк успел заметить направление. Тратить живой череп на компас ему было жаль.

В темноте закричали ночные птицы, когда Линда открыла глаза и сразу увидела своего убийцу. Ей тут же пришло в голову свернуть ему шею, выбить глаз или размазать лицо о ближайшее надгробие, но больше всего почему-то хотелось целоваться.

– Тссссссссс, любовь моя, – нежно приблизил свой ужасающий рот к ее губам Линк. – Теперь можно все! Главное, не зацепиться крючками.

Игроки в загробный покер

– Полагаю, нам больше нечего таить друг от друга, – Фан-Дер-Глотт возвышался над честным собранием, сложив руки на груди. Эмоции метались по комнате, как тараканы. Настоящие насекомые покинули зал вслед за хозяином. Гостиная превратилась в калеку. Расколотый пополам стол. Часть стульев лишилась ножек и сидений. Призраки расползлись по углам и зыркали оттуда, награждая друг друга рапирными выпадами взглядов.

– Мне нечего вам рассказать, – заторопился лорд Тангейзер, но столкнулся со священником взглядами и усох.

– Ты слизняк, Виски-Джек, – отмахнулась Чиз, и большинство качнуло чашу мнений в ее сторону. – Не знаю, ты стучишь твари или кто-то другой, но штука, которая когда-то болталась у тебя в штанах, досталась тебе по ошибке.

– Закрой пасть, шлюха! – неожиданно холодно и твердо парировал лорд. – В отличие от всех вас, я не стесняюсь признаться: я боюсь смерти! И особенно мне противна идея сдохнуть в пасти этой суки!

– У нас два выхода, – Круел Райт сделал вид, что сел, вытянул ноги и оперся спиной о стену. – Скормить ему остатки или… – революционер подвесил в воздухе паузу.

– Сдохнуть? – язвительно вставил Виски-Джек.

– Затаиться, – предложила Мириам Дутль, все еще трясущая в воздухе обрубком руки.

– Дать бой, – констатировал Гордон Бёрн и щелкнул воображаемым курком.

– Да, – подтвердил Райт. – Восстать.

– Пробовали, – вынес вердикт Фан-Дер-Глотт. – Или оно жрет нас и мелких животных, или лакомится ими.

– Кто четвертый? – неожиданно подали голос тени.

– Я знаю двоих, – развел руками святоша.

– Берт Райт и Кристина… как у нее фамилия?

– Считайте, что Холдсток, – неожиданно влезла в разговор Чиз и с вызовом уставилась на Гарольда. На мэра было жалко смотреть. Распоротое лицо пошло ярким Aurora Borealis.

– Не смей! – срывающимся, кашляющим шепотом заспешил лорд Холдсток. – Ты не имеешь права! Забери эти слова! Она лжет!

– Он обрюхатил меня, – слова лились из кухарки громким, облегчающим душу потоком. – Приходил под утро после своих гулянок и терся, пока не получалось мне вставить. Леди ничего не знала, но когда господин мэр решил вышвырнуть меня из дома, услышав, что я понесла, она вступилась за меня. Джимми играл вместе с твоими детьми, но всегда был кухаркиным сыном.

– Это не мог быть мой ребенок! – завыл Холдсток, вскочил и бросился на Чиз с кулаками. Дорогу ему синхронно заступили Райт и Бёрн. Переглянулись, хмыкнули.

– Так я всем и сказала – нагуляла от соседского конюха.

– Слышите? – облегченно отступил мэр. – Я здесь ни при чем!

Фан-Дер-Глотт пытался качнуться с пятки на носок. Перепалка его нисколько не задевала. Истина была очевидна.

– Кто еще двое?

– Не видел ни ту, ни другого, – пожал плечами Райт и спохватился – слишком большая точность сдавала с головой.

– Делись, – потребовал Бёрн. Круел смерил взглядом боевого товарища и выдал:

– Двое на двое. Парней и девушек. Кто-то может выиграть и основать новый род, недоступный нашей силе.

– С каких пор зло рассыпает шансы? – не поверила Мириам Дутль.

– Чьи они хотя бы? – перебил лорд Тангейзер. – Мои уже кормят червей.

– Райт и Холдсток, – загнул пальцы Фан-Дер-Глотт. – Чиз отпадает вместе с мэром.

– Бёрн, Тень, мисс Дутль и ты.

Из тени донесся стук по деревянной панели:

– Вот мой ребенок.

Гордон Бёрн ответил четко, как на экзамене, но без удовольствия:

– Исключено, моя единственная дочь умерла от туберкулеза на постоялом дворе Сент-Гронидо в возрасте шестнадцати лет.

– Вы уверены?

– До меня дошло ее предсмертное письмо, – Бёрн закипал, и это было видно.

– Она не оставила потомства?

– Нет, черт вас возьми! Она была беременна и сбежала от меня, опасаясь заслуженной кары, но вытравила плод и заболела. Убила жизнь, но заплатила за это своей.

– Он выжил, – Фан-Дер-Глотт положил руку охотнику на плечо. Бёрн вздрогнул и затравленно уставился снизу.

– У меня нет мыслей, кого породило мое семя, – признался священник. – Этот грех мне простится только на Небесах. Но четвертое дитя мое. Мириам Дутль не успела произвести потомства.

– Отчего же тварь ее тогда не пощадила?

– Или, напротив, почему так долго не жрет?

Все взгляды скрестились на однорукой Дутль.

– Вы считаете, что я – недостойное существо, потому что не стала матерью? – Мириам спросила воздух настолько горько, что некоторые призраки отвернулись. Женщина сидела на подоконнике, спиной к окну. Ее силуэт был подернут рассветной лазурью. Портрет лаком по небу.

– Хотите услышать историю неудачницы Дутль, не вовремя оказавшейся в одном месте с заговорщиками и убийцами? Не так ли, мэр Холдсток?!

Гарольд не отвечал. Неожиданное отцовство подрубило его и так не слишком стойкую душу.

– Пожалуй, стоит начать с главного, – ярость призрака пылала так жарко, что от нее можно было поджигать факелы. – Глупая мечтательница Мириам Дутль отошла в мир иной, не успев познать телесной любви и не…

За окнами зашуршали колеса. Подъехали две машины.

Фан-Дер-Глотт прижал указательный палец к губам – Тссс! Мисс Дутль благодарно умолкла. Гнев и слезы душили ее.

Хлопнули дверцы. Раздался голос агента по недвижимости:

– Дом в полном порядке. Не считая последствий нашего вторжения. Дождемся полицейского. Я имею право оформлять сделки только в его присутствии. Может быть, кофе?

Человек по имени Свет

Крючкозубые выглядели довольными.

Они ухмылялись, скалились напоказ, клацали своим кошмарным железом и косились на Лайта с каким-то особенным, понятным им одним смыслом. Так река знает, что под поверхностью воды затаился хищник и стаду не миновать угрозы, из года в год оно ходит одним и тем же бродом и теряет здесь больных, слабых и детенышей, но не ищет новой переправы. Цена меньше неудобства.

«Кто я, слабак, калека или безмозглый щенок?!» – Лайт закручивал решимость, как пружину в будильнике. У него не было плана, только безумная надежда. Он верил в дом. Все не напрасно.

Лайт не выспался.

Ночь бродила вокруг, и стоило ему задремать, как она подкрадывалась и заталкивала в полуоткрытый рот космы своей древней шали. Лайт задыхался, подскакивал, начинал метаться по дому в поисках лучшего угла, падал, пристраивался, успокаивался, затихал, начинал клевать носом и тут же в панике подрывался вновь.

– Восемь ноль две, – пропела женщина и обвинительно зацокала ногтем по циферблату ручных часов.

– Мы подождем. Правила есть правила, – Лайту казалось, что он держится уверенно, строго, немного отстраненно. Высокий воротник скрывал разодранную шею, но Лайт чувствовал, что кожа еще помнит, как ее натягивали крючки, как она лопалась и кровь толкалась локтями в проходе ран, стремясь наперегонки сбежать вниз по лопаткам.

– Мы ждем кого-то конкретного? – особенно вкусно спросил покупатель. Лайт облизнул губы и промолчал.

«Знает Доплера?!» – заскреблись крысы-вопросы.

– Может быть, стоило позвать кого-то из муниципальной палаты недвижимости? – упыри отчетливо над ним издевались. Дамочка обошла кругом их «Кадиллак», лаская кремовой перчаткой капот, крышу, багажник. Она дефилировала для Лайта с загадочным, интригующим блеском в глазах, и, если бы не отталкивающий рот, Лайт нашел бы ее походку и жесты крайне соблазнительными.

– Уверен, вы и бумаги-то забыли, – Лайт вздрогнул, настолько неожиданным стал горячий шепот в его левом ухе. Отвлекся на уродину, а этот… рыбоед подкрался!

– Вот они! – гаркнул Лайт в лицо мужчине, выдернув из кармана пачку документов, скатанных в трубу.

– Позволите? – изящно кивнул покупатель. Лайт только сейчас рассмотрел его сорочку и пальто – мерзавцы вырядились, как на прием у мэра: тончайшее сукно абрикосового цвета, кремовый – в тон перчаткам супруги – воротничок, серое кашне с легким растительным узором, бежевые ботинки. Лайт загляделся и опять проморгал, когда женщина скользнула мимо него и невесомо вынула бумаги из руки. Лайт дернулся, покупатель вежливо, но твердо придержал его за рукав. Лайт кипел, мужчина гасил негодование взглядом.

– Сама порядочность, – подтвердила дама, листая ворох бумаг. В ее голосе звучала легкая – перезвон хрустальных колокольцев – ирония.

– Количество подписей? – муж не скрывал издевки. Лайт пытался вырвать руку из его пальцев, плащ уже трещал, но покупатель и не думал отпускать.

– Две, – игриво ответила жена. – Его и наша.

– Нужен полицейский, – хрипя от ненависти, выдавил Лайт и вырвал-таки рукав из плена. – Хотите вы этого или нет!

– Восемь одиннадцать, – развела руками покупательница. – Кто заплатит нам за упущенное время?

– Я… я отказываюсь! Сделки не будет! – Лайт не думал, что эти слова настолько придутся ему по вкусу. Он не видел, но призраки стояли вдоль всех окон первого этажа, и сделка им горячо не нравилась.

– Тогда и я тоже. Отказываюсь! – нахмурился покупатель, взял из рук жены документы и принялся их рвать. Пополам. Роняя казненные обрывки себе под ноги.

Лайт помчался к своему «Форду», грохнул дверцей, трясущимися руками поковырял замок зажигания, выронил ключи, и, когда поднял голову, оказалось, что эти двое не думают никуда уходить. Мужчина зачем-то мерил дом рамкой из указательных и больших пальцев, сведенных вместе в ромб. Женщина открыла багажник и начала выбрасывать оттуда инструменты: лопату, ломик, наклонилась и с видимым трудом достала кувалду.

– Эй! – заорал Лайт, чувствуя себя немного уверенней в салоне собственной машины. – Не смейте ничего здесь портить! Это частная собственность.

– Несомненно, – оглянулся мужчина и театрально прижал ладонь к груди. – Как вы могли такое подумать?!

– Пошли прочь! – завизжал Лайт, брызгая слюной. На ум почему-то пришелся гипсовый череп и отвертка, которую он бросил дома. – Я вызову полицию!

– То-то они уже здесь, – комично поднял брови покупатель. – Или, может быть, мчатся, спешат на всех порах?! Что это за шум?! – обеспокоился он. – Сюда кто-то… едет?!

Подножие холма осветили мощные фары.

Лайт услышал рев мотора. Попытался разглядеть в зеркало, но не сумел. Ему до чертиков не хотелось вылезать из машины. Крючкозубый с неподдельным интересом наблюдал за ним.

– Это птица? – писклявым детским голосом закричал он. – Это самолет?! – продолжил басом. – О, Боже, нет! Это… бульдозер?!!

На холм, скрежеща широкими гусеницами, карабкался строительный монстр. Фары штробили мощные каналы света в зыбком невыспавшемся утре. Труба тянула хвост дыма. Земля содрогалась от поступи титана. Лайт, не мигая, изучал лицо погибели и восхищался ею.

– Подотрись своим контрактом, – посоветовал мужчина и пошел навстречу машине. Лайт смотрел, как враг поворачивается к нему спиной, идет, расслабленный и легкий, до точки уверенный в собственной неуязвимости, и верил, что в руке у него отвертка, сейчас он нагонит гада, толкнет в спину, схватит за горло и ужалит стальной занозой глубоко в ухо. Глаза покупателя распахнутся, рот покажет бездонные глубины, в которые можно спуститься, если использовать крючки как ступеньки… Кто-то по-дружески потрепал Лайта по плечу, он обернулся, глупо приоткрыв рот, и дамочка от души врезала ему лопатой.

Винни-пушер

Винни захлебывался сном, и рад был бы закончиться вот так, на большой глубине, не поднимая перископа, но горло перекрыла обида и начала, как дельфин, выталкивать парня на поверхность.

Винни рассыпался.

Рухнул карточный домик самоуважения и памяти.

Винни забыл свою фамилию и почему он бросил колледж. Чему там учили?

Еще недавно он гордился собой, ловкостью, умением дурить голову и выскальзывать из самых зубастых историй. Гарцевал перед девчонками, выдрючивался, кормил их сотней нелепых и задорных баек, припоминая особенно лихие дела и безбашенные развороты событий.

Он был клевым. С таким приятно прожечь вечер-другой и выкинуть, как билет с бульварного мюзикла. «Со мной было смешно», – заторможенно признал Винни.

Пол в подвале казался ледяным.

Джинсы прилипли к заднице Винни, и ему чудилось, что он оседлал карусельную лошадку и примерз к ней. Дверь в подвал отворилась, и вошел священник.

«Падре, – поднял левую руку Винни в шутливом салюте. – Я грешен».

«Небось гордишься этим?» – у святого отца оказались мощные, густо просыпанные солью брови. Все прочее лицо тонуло в деталях: морщинах, сколах зубов, шрамах.

«Я устал подчищать за вами!» – набросился Винни, яростно размахивая той же рукой, правая как вцепилась в стремя, так и не отпускала его. Деревянная лошадка со скрипом повернула к парню голову.

«Выпустишь узду, – прогудела она, не раскрывая резного рта, – он тебя утащит».

«А ну-ка, пойдем со мной, засранец!» – обозлился святоша и схватил Винни за плечи.

«Папа-папа! – заверещал тот. – Этот извращенец ко мне лезет!»

Из темного угла вылетел отец, как всегда пьяный, скорый на кулак. С рычанием набросился на священника и загнал того на лестницу. Дверь в подвал брякнула, но не захлопнулась. Осталась щель наверх.

«Папа, – заныл Винни, – не уходи! Дай я хотя бы посмотрю на тебя».

«Чего ты там не видел, – пробурчал образец для обожания. – Передай мамаше, я сегодня не приду!»

Винни вновь остался один.

Лошадка понуро везла его по кругу. Винни пыталась разглядеть остальных детей на карусели. Но взгляд выхватывал лишь мелочи: сбитое колено, морковные шорты, четки с распятием на запястье, бумажный кулек в кармане, кляксы известки на сандалии.

Винни с усилием оторвал руку от кривой занозистой гривы и спрыгнул на пол. Под ногами зачавкало. Пушер стоял по колено в выпущенных внутренностях.

Не страшно.

Ему приходилось убирать за туманом, когда тот не был голоден.

Из дыры в обоях тянуло сладким. Винни подошел к ней, пробежал пальцами по краям разрыва.

«Скучаешь по крошке? – Винни не хотел оборачиваться. Дом слишком часто приказывал ему в последнее время. – Думаешь отмолчаться?»

Винни видел, как туман кидается на крысу. Блестящая охота. Без шансов.

«Мы с тобой не друзья, – признал Винни. – Ты меня съел».

«Деточка моя, – расхохотался туман. – Я даже не укусил тебя ни разу! Ты – мой инструмент, мастерок, которым я строю и разрушаю кладку. Все это сделали мы с тобой. Вместе!»

Винни резко обернулся, и туман отпрянул от неожиданности.

«Я не помню, как звали моего отца!»

«Это поправимо. Как ты хочешь, чтобы его звали?»

«Ты… кончил меня. Моя личность – труп! Холодный, послушный, деревянный».

«Что тебе дать взамен, чтобы ты взял себя в руки?»

Винни прижался к стене и мелкими шажками продвигался к выходу.

«Как ты думаешь сбежать, если живешь внутри стен?» – хихикнул туман и рассеялся.

Винни испугался.

Он попытался развернуться и выйти в дверь.

Выхаркать легкие на выезде из города. Сплясать тарантеллу на своих костях в придорожном сортире. Вышибить себе мозги. Вздернуться. Но сбежать!

Внезапно он оказался в очень узком коридоре. Тот был едва шире его плеч.

«Ш-ш-ш-ш-ш, – застрекотало со всех сторон. – Виииииииииииииииинни-пушшшшшшшшшшшшшшшшшшшшер! Жжжжжжжжжжживой!» Винни закрутил головой, с обеих сторон заметались огоньки, точно на него неслись десятки человек с фонарями в руках. Винни задергался, полез на стену, хватаясь пальцами за щели в кирпичной кладке, упираясь спиной и ногами. Паника вцепилась в лодыжки и сдернула вниз. Колени сыграли в бильярд с полом. Над стонущим пушером вырос лес босых ног. Мечущиеся флаги свечей отражались в глазах детей. Они не бросались на Винни, напротив, гладили его, поднимали и шелестели сотней умоляющих голосов:

«Меня… меня… пожалуйста… Стив… Джеймама… Кларк… Агнесса… Сандра… Людвиг… ты можешь… Шейлу… видели… меня… меня… помоги… меня… меня! Меня!!!»

Винни подтянул колени к груди, сжался и ударил прямо в стенающую толпу, одна нога пробила стену – здесь оказалось деревянное перекрытие, и свет вырвал из полутьмы обезображенные годами заточения лица. Дети завопили, их пальцы раздирали его кожу, одежда летела клочьями. Винни вцепился зубами в воздух, чей-то локоть перебил дыхание, но Винни сумел ударить еще раз. Кусок стены, достаточный, чтобы в него пролезла крупная собака, вывалился наружу. Чей-то палец нащупал глаз Винни, он заорал, забился, как рыба на крючке, по лицу хлынула кровь. В стене сверху распахнулось окно, и оттуда высунулась его мать:

«Винни, сукин ты сын! – заорала она, вытряхивая из скатерти хлебные крошки прямо на него. – Где тебя черти носят?!»

«Ма-ма!» – промычал Винни, но окно сомкнуло губы створок и облизнулось огромным седым языком. Винни полз к разлому в стене и недоумевал, почему детишки до сих пор не вылезли из нее?!

Снаружи донесся гул. Стена вскрылась глубокой извилистой раной, и узники забыли про Винни. Они набросились на трещину и стали тянуть ее края в разные стороны.

Винни вывалился из стены в подвал. Пополз прочь от дыры, но тут же замер. В углу, скрестив ноги по-турецки, сидел его отец и играл на басу, скроенном из человеческих костей.

«Не строит, – опечаленно поделился родитель и прошелся пальцами по струнам. – Волосы, что ли, перетянуть?!»

Винни провел руками по черепу и понял, что абсолютно лыс. Из подбородка торчали какие-то штуковины вроде пальцев и противно шевелились.

«Ты моими играешь?!» – ужаснулся Винни, глядя, как отец скручивает из волос новые струны.

«Я – обоснованная сволочь, – с гордостью признался папаша. – Ты всегда хотел подражать мне. Даже твоя первая девка сначала была со мной».

По подвалу вновь прокатился гул. Стены разодрало паутиной трещин. Винни видел, как дети кричат в эти разломы, но дыры слишком узки, а значит, не выберется никто.

«Сзади!» – усмехнулся старик, кто-то схватил Винни за шкирку и встряхнул, как обгадившегося кутенка.

«Ты слез с карусели!» – весело предупредил падре и влепил ему затрещину.

Священник был страшен.

– Проснись! – орал он. – Проснись же!!!

Туман хлестал Винни по щекам, обдирал до крови его руки и не обращал ни малейшего внимания на призрака. Остальные мертвецы толпились на лестнице. Ужас заставлял их светиться.

– Дай я! – рявкнул святоша на туман, и тот отступил, расплескался об пол. Тараканы метались по подвалу, отравленные общей паникой. Дом трясло, как при бомбежке. Священник взвалил Винни на плечо и взлетел по лестнице. Призраки, не успевшие расступиться, попадали. Неуклюжие кегли в загробном боулинге.

Первый этаж был изуродован. На месте гостиной зияла дыра. Крыша смыкалась с полом тонкими полосами дранки. Священник швырнул Винни на вздыбившийся паркет и отшатнулся к несущей стене, сунул руку в невесть как уцелевшее зеркало, выдернул что-то и бросил к ногам Винни. На полу крутился револьвер. Призрак сморщился. Рука дымилась, почернела и истончилась.

– Спасай нас! – зарычал священник, но мольбы в его голосе было больше, чем приказа.

Винни подобрал ствол. Пошатываясь, поднялся. В спину ему ударил рев приближающегося зверя. Винни прыгнул. Курок сорвался. Пуля ушла по коридору.

Дом застонал, как раб под плетью. Крыша надорвалась и рухнула. С пулеметным треском лопались перекрытия. Пыль чувствовала себя королевой сущего и встряхивала огромными слоистыми кринолинами. Яркие фары бульдозера выдавали его стоянку.

– Винсент Таф, – заскрипел песком на зубах Винни, вспоминая. – Рональд Таф!

После чего не сделал ни единого лишнего движения.

Задняя дверь. Винни придерживает ее, чтобы не скрипнула. Сотня шагов вокруг дома. Винни кривится. Дом еще стоит. Раненый офицер перед строем врага. Бульдозер сдает назад. Машина полна уверенности. Водитель похож на беса над рычагами.

Ускориться. Догнать. Схватиться за лесенку. Девять ступеней. Стекло!

Окно бульдозера разлетелось вдребезги. Осколок вспорол щеку водителя. Тот ударил по тормозам и вскрикнул от неожиданности. Заозирался. Винни дождался, пока увидит его глаза, и спустил курок.

– Один-один, – подвел итог Винни и с удовлетворением услышал далекую сирену.

Виски-Джек

Джереми Тангейзер продал человечество не задаром.

Ему предложили хорошие условия. Деньги. Защиту. Здоровье. Коронный дуплет healthy-wealthy. Великая мирская Мечта.

Забыли сообщить о главном – платить по условиям кредита полагалось его детям. До последнего прямого потомка. Да и было ли ему тогда дел, обсуждать условия?

Лорд Тангейзер обладал безупречной фигурой и столь же выдающимся голосом. Ни один прием не обходился без его выступлений. Джереми пел под фортепиано. Его постоянной аккомпаниаторшей была Маргери Диллиндж – скромная, честная и скучная особа. Последнее качество страховало ее от неизбежных поползновений лорда. Тот был чрезвычайно охочь до девичьих прелестей. И даже немыслимая талия Маргери не пробуждала в нем огня.

Выращенный в кротости и смирении, застегнутый на все пуговицы, пропитавшийся, казалось, пресным морковным супом по четвергам и пустым омлетом по субботам, лорд Тангейзер праздновал похороны родителей чуть ли не как величайшую победу в истории. Они сгорели вместе с фамильным особняком. И вместе с ними ушел порядок и строгая, близкая к жестокости дисциплина.

Наследство пахло свободой!

Но та редко дарит счастливчикам все, о чем они мечтаюти.

Похороны съели треть денег.

Джереми трижды пересмотрел бумаги и проклял Небеса хорошо поставленным тенором. Фамильный особняк представлял наибольшую ценность. До пожара. Сумма в банке позволяла старикам догрызать свой век, экономя и держа карман на замке. Только теперь юный лорд узнал причину фамильной скупости.

Денег хватило на год.

Неделю Джереми пытался что-то придумать. Еще месяц скитался по друзьям и всем, кто был рад его видеть. Домашние обеды позволяли как-то продержаться на плаву. Лорд похудел. Его голос дрожал от вожделения. Это чувство не приходилось подделывать – Тангейзер страстно желал: денег, женщин и ужин. Главным ужасом стало ложиться спать голодным.

Его звали петь в театре.

Лорд любезно согласился… и со свистом вылетел после пятого опоздания на репетицию. Кроме того, обе примы познакомились с содержимым его бриджей и, узнав об амурной конкуренции друг с другом – Джереми не особо таился, зачем?! – всерьез взялись за директора оперы.

Спустя год лорд Тангейзер убил бы за сытую неделю.

Так ему казалось.

Случай расставил фигуры по доске.

Те немногие друзья, что остались еще у нищего лорда, по-прежнему с удовольствием звали его голос на свои вечера. Правда, теперь это были тесные, пропитанные табачным дымом и крепким духом виски бары. Здесь пели совсем иные песни. Соль и срам.

Обычно ему подбрякивал на пианино синий от татуировок и выпивки ирландец. Когда его невозможно было вынуть из запоя, худой тип с Юга фальшиво бренчал на гитаре. Лорд ненавидел такие вечера.

Виски распахнул объятия для Джереми Тангейзера.

Он упал на дно стакана и озирался в недоумении – утонуть сейчас или потрепыхаться.

Певец по-прежнему привлекал женщин. Теперь это была осетрина крайней свежести: вываленные из декольте, увядшие, но заметные еще груди, припухлые кривые рты с размазавшейся маской поцелуев, запах пота и дешевых духов. Лорд отведал немало сомнительных бутонов страсти. Не брать их оказалось невмоготу. Но и ждать чего-то – тоже.

– Я слышал, у вас контратенор?

Джереми раздраженно повернулся к умнику. Лорду надоели шутки про кастратов.

Лицо мужчины было открытым и не содержало даже намека на издевку. Простоватые, будто размытые по лицу черты, заштопанная одежда. Человек напоминал мастерового, но вовсе не знатока вокала. Незнакомец ерзал на высоком табурете и чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– Держите от «до» малой октавы до «ми» второй? – тщательно проговорил он явную для себя бессмыслицу.

– Какой любитель оперы вас подослал?

– Там, – едва мотнул головой в сторону выхода, – человек попросил меня сказать вам это. Полная чушь! – доверительно наклонился к Джереми. – Но он требовал, чтобы я повыспросил все тщательно, иначе не видать мне денежек.

– Он не врет, – поморщился Тангейзер. – У меня редкий голос.

– Настолько высокий, что могли бы расколошматить вон те бутылки? – мужчина указал на сталагмиты пойла за стойкой. Бармен Тедди поднял пальцы рогаткой – пива? Джереми отмахнулся – нет-нет, рано.

– Глупости, – рассмеялся певец. – Сказки! Не видел ни одного человека, способного на такое.

– Чем докажете?

– Что? – нахмурился Джереми.

– Что у вас этот… как его… кон-тра-те-нор.

– Так, – хрустнул пальцами лорд, чувствуя, как закипает кровь. – Слез со стула и мигом испарился вместе со своим ценителем!

– Я-я-я, – заблеял мужичок. Лорд Тангейзер схватил его за грудки и швырнул в зал. Неудачник приземлился у чьих-то ног, едва не опрокинул столик, получил пинок под зад и зашустрил к выходу. Кто-то рассмеялся, гости за столиком зааплодировали. Джереми смотрел вслед дураку и беспомощно злился. Сказать было нечего. Время песен еще не пришло.

Тангейзер кивнул на виски, трижды опрокинул по два пальца и с мрачным удовлетворением увидел, что мир вокруг затеял медленные танцы. Вечер переливался сквозь стенки стакана мягкими красками. Радуга заигрывала с Джереми хрипловатым женским голосом. Еще немного, и он пропоёт свою жизнь.

Тангейзер с удивлением рассматривал ладони. Пальцы двигались, как чужие. Джереми оставил их на стойке, лег поверх и задремал. Его растолкал Тедди:

– Этот парень сидит рядом с тобой уже четверть часа.

– А? – ошалело дернулся Тангейзер. – Какой парень?

– Я не хотел бы называть своего имени, – еще один ненормальный прятался под капюшоном и накидкой. Даже лицо было замотано. – Мне нужен певец.

– Всем нужен певец! – хвастливо провозгласил Джереми. – На свадьбу, похороны, в свой первый юбилей, в бар, в мюзик-холл. Даже в церковный хор, представляете, берут шлюх с голосом!

– Мне нужен особенный певец.

– Так чего же ты сидишь? – грубо пихнул локтем Тангейзер. – Вали скорей, ищи его, такие ведь нарасхват.

– Мне нужны вы, – фигура в плаще выложила на стойку несколько крупных купюр и накрыла ладонью. – Если вы лорд Тангейзер.

– Ты – лорд, Джереми? – хохотнул Тедди, протирая бокал. Накололся на его бешеный взгляд, фыркнул и отвалил.

– Я – не шлюха, – раздувая ноздри, предупредил Джереми. Рука тянулась к деньгам, но гордость пока держала жадность за глотку.

– Вы – лорд Тангейзер?

Жадность вывернулась, пальцы наполнились жаром. Джереми кивнул.

Незнакомец убрал руку с денег. Тангейзер воровато оглянулся – никто не видит? – и сгреб купюры в карман. Не говоря ни слова, фигура двинулась к выходу. Тангейзер заспешил следом.

Луна бежала им вслед, разбиваясь вдребезги о каждую лужу на пути. Порядочные люди закрывали ставни и взбивали перины, непорядочные натягивали сапоги и перчатки. Ночь перекликалась лаем собак, кашлем сторожей и флейтой железнодорожного полотна.

Джереми попытался затеять разговор, но был недвусмысленно осажен незнакомцем. Тот гневно зашипел на него и ускорил шаг. Тангейзер почти бежал за ним, проклиная свою сговорчивость и скудоумие. Виски бунтовал. Сердце нагоняло в голову дурной, строптивой крови. В какой-то момент Тангейзер вскипел, выхватил из кармана деньги и швырнул в спину закутанной гадине.

– Нужен певец?! – завопил он во всю мощь своей распетой глотки. – Потрудись сам, гнида спеленатая!

Руки незнакомца дрожали. Револьвер в них плясал, но голос мужчины не знал сомнений и промаха:

– Мне нужно было вывести тебя из бара. Ты пойдешь со мной, даже если придется прострелить тебе ногу и тащить волоком.

– Эй-эй! – пошел на попятную Джереми. – Не горячись так, друг! – виски заглянул к нему в рот и заплел язык косичкой. Речь Тангейзера стала сбивчивой и бессвязной. – Деньги есть деньги! Я выпил и теперь спою для тебя… что хочешь. Верно, приятель?! Мы ведь шли петь? Или пить?!

Тангейзер глупо захихикал, больше притворяясь, чем испытывая опьянение. Ствол гипнотизировал его. Какая-то жилка мелко дрожала в животе, вызывая безудержное желание открыть шлюзы, но Джереми терпел изо всех сил. Мужчина убрал оружие так же внезапно, как вынул, бросил через плечо, возвращаясь на «вы»:

– Подберите деньги, – и поспешил вверх по улице.

Дорога вывела их к холму Кривой Нос.

Джереми редко бывал здесь. Дикая окраина. Скверные слухи. Он знал, что на вершине холма стоит опиумный притон, но сам ни разу не посещал этого места. При всей распущенности лорд Тангейзер имел строгие представления о границах, которые джентльмену не стоит переходить. Виски – компаньон и брат. Родственников, как известно, не выбирают. Опиум – удавка и лжец. Так себе компания.

– Должен вас предупредить, сегодня здесь собралась особая компания, – глаза человека лихорадочно блестели, его тон не оставлял сомнений в серьезности того, что он говорил. – Вас примут как равного. Если вы согласитесь, – голос выделил это слово отдельной, уважительной нотой, – останетесь равным до скончания своего века. Выбор ваш. Однако предупреждаю, за этими стенами вы молчите обо всем, что видели и слышали. Иначе быстрая неприятная смерть и полное забвение.

– А-а, – засомневался Джереми, – вы уверены, что вам нужен именно я?

– Лорд Тангейзер, – голос незнакомца исполнился сочувствия. Как бы то ни было, этот пройдоха был мастак притворяться, – больно наблюдать, как чахнет и засыхает росток великого рода. Вы хотите захлебнуться собственной рвотой в дыре, вроде той, откуда вас пришлось выволакивать сегодня чуть ли не силой? Что вы передадите потомкам? И будут ли они у вас? На что, в конце концов, вам жить? Снимать блудниц? Оплачивать счета за квартиру? Вам ведь даже некуда вернуться. Ваш дом – панель.

Правота незнакомца разила наповал, он читал судьбу Джереми как с листа. На певца накатило предчувствие скорой зимы и страданий, которые придут вместе с нею: острый голод, продуваемая ветрами комнатка на чердаке, сведенные морозом суставы, ноющая боль внизу живота от неизлеченной мужской напасти, бары, собирающие шумные толпы лишь по выходным, и пустые, обледенелые недели без цели и смысла.

– Вы предлагаете мне работу? – не поверил Тангейзер и ужаснулся своей капитуляции, полной, собачьей покорности.

– Я предлагаю вам сделку, – со значением произнес незнакомец и открыл дверь, пропуская Джереми вперед.

В гостиной горели три лампы вишневого стекла, погружая комнату в густой свекольный сумрак. Тепло, запах свежей выпечки, корицы, быстрый шепоток прислуги и шуршание юбок успокоили Тангейзера. За столом сидели трое джентльменов и две леди:

– Гордон Бёрн, – склонил голову сухопарый, похожий на военного, мужчина. – Охотник.

– Уильям Стивенсон, – задергал лицом юноша, Джереми дал ему лет семнадцать, если бы не рваная копна седых волос. – Но вы лучше зовите меня Душекрад. – Он неприятно разевал рот, будто все время задыхался. – Так мне привычней.

– Фан-Дер-Глотт, – едва разлепил губы мужчина, чьи руки неподвижно лежали на столе. Джереми подождал продолжения, но его не последовало.

– Аманда Фёрст, – кивнула высокой прической леди в скромном, почти монашеском одеянии. – Содержательница приюта для скорбных душою.

– Зовите меня Зеленое Солнце, – последняя женщина прятала лицо под вуалью. – Мое имя мертво, а ваше мне придется узнать в любом случае.

– Гарольд Холдсток, – перевел внимание на себя его наниматель. Джереми в изумлении обернулся и узнал в человеке, снимавшем плащ, мэра города. – Захотите сохранить инкогнито, еще не таким чучелом вырядитесь. Представьтесь нашему тесному кругу, вы ведь уже решили, что не стоит отказываться от нашей дружбы? – Рука мэра сильно сжала локоть Тангейзера, напоминая, зима близко!

– Мое почтение, судари, – поклонился Тангейзер, вбитые манеры поправили фраки и выпрямили спины. – Сударыни. Лорд Джереми Тангейзер Третий, к вашим услугам.

Общество сдержанно покивало. Певца пригласили за стол.

За ужином беседа приняла непринужденный характер, обсуждали налог с порта и новости округа. Дамы делились озабоченностью криминального свойства.

– Не помню такого со времен, как я прибыл в город, – пыхал трубкой лорд Холдсток.

– Исчезновения, – кривил рот Душекрад, и Джереми слышал страсть в его голосе, неуместную и даже жуткую.

– Только теперь пропадают взрослые, – грозил пальцем охотник.

– Вам доводилось петь на открытых площадках? – внезапно обратилась леди Аманда к Тангейзеру. Лица присутствующих тут же повернулись к нему.

– Ах, – поперхнулся тот и вытер губы салфеткой. – Обычно я выступаю в залах. Лучше всего специально выстроенные павильоны… но я, конечно, могу и так, – заторопился лорд Тангейзер, опасаясь неловким словом разрушить возникшую идиллию.

– Суть нашей просьбы, – внезапно наклонился через стол Фан-Дер-Глотт. Перед ним стояла полная тарелка. За весь ужин он не прикоснулся к еде. Гость постоянно оставался в тени, и только теперь Джереми разглядел его лицо, – может показаться вам несколько экзотичной. Мы просим вас убить человека, а после спеть для луны.

Джереми неуверенно улыбнулся. Его никто не поддержал.

Белые маски вокруг стола неожиданно показались ему похожими на окна, сквозь которые дети смотрят на чудовищ, пасущихся в темноте двора. Лица не людей. Ширмы.

– Я не…

– Умею? – хихикнул Душекрад и поиграл в воздухе непристойно длинными паучьими пальцами.

– Люблю? – эхом откликнулась Леди Зеленое Солнце и хмыкнула.

– Смогу, – закрыл дискуссию Фан-Дер-Глотт, и они спустились в подвал.

Комната под домом напоминала капище.

Из центра пола поднимался костяной цветок с нанизанными на лепестки шевелящимися людьми. Лица жертв скрывали черные мешки. Стоны, доносившиеся из-под них, говорили, что несчастные живы и страдают.

– Сейчас, – бесцветно сказал Фан-Дер-Глотт, – несколько дежурных, однако необходимых для скрепления нашего союза моментов.

По его знаку из угла подвала подтащили связанное тело. Гордон Бёрн перерезал веревку, опутывавшую тело, и бросил к ногам Джереми нож.

– Подберите, – посоветовал Фан-Дер-Глотт. – Когда оно голодно, может перепутать жертву со жрецом.

– Вам придется пустить себе кровь, – деловито подсказала Зеленое Солнце, – конечно, если не хотите, чтобы за вас это сделало оно.

Лепестки страшного растения начали сокращаться. На коже распятых появились новые раны. Стоны стали глубже и отчаянней.

– Вам знакома эта девушка? – Гарольд Холдсток поднял голову жертвы, показывая Джереми лицо. На Тангейзера взглянули темные глаза из прошлого. Маргери Диллиндж ничуть не улучшилась за истекшие годы.

– Мы… работали… вместе… – сердце пустило шипы. Грудь пронзило болью и отчаянием.

– Первое подношение из новых рук обязано иметь связь. Жаль, что у вас не осталось родственников, – леди Фёрст стояла непоколебимо спокойна.

– Поднимите ее, – приказал Фан-Дер-Глотт. Джереми неловко подчинился. Тело пианистки было влажным. Руки неприятно прилипали к ее коже.

– Она слабо соображает, но отлично чувствует. Опий усыпил тело, но разум корчится в предвкушении боли.

– Вам нужно насадить ее с одного удара. – поучал охотник. – Метьтесь грудиной, но так, чтобы сразу не отдала Богу душу. Тварь кормится страданиями, – оскалился он, и Тангейзер понял, что убьет его вторым.

Решение созрело в нем и распустилось, как взрыв, мгновенно, чисто, заполняя естество легким, мечущимся пожаром. Джереми качнулся вперед и порвал лепестком костяного дьявола руку Маргери. Кровь хлынула бурным потоком. Капли гремели об пол, точно вены девушки наполнял свинец.

– Коли! – зарычал мэр Холдсток. Тангейзер обернулся к нему, будто в недоумении. Мэр бросился на выручку. Джереми спихнул тело ему в руки и как бы невзначай, шатаясь от замешательства и ужаса, прижался к его плечу. Гарольд оттолкнул неумеху, но тут вмешался Фан-Дер-Глотт:

– Сам! – рявкнул он, и мэр уронил девицу на пол. Безумец обернулся к Тангейзеру… и закрыл рот.

Второй раз за вечер револьвер отплясывал джигу.

– Ни шагу! – предупредил Джереми, и контратенор зазвенел в оперной яме.

– Вы… – причмокнул Душекрад, кусая губы, – достойный человек! Сильная личность.

– Только далеко вам не уйти, – посетовала Аманда Фёрст.

Фан-Дер-Глотт отступил и наклонился над телом Маргери.

– Не троньте ее! – бутылки, окажись такие в подвале, лопнули бы от его крика. Фан-Дер-Глотт лишь поморщился и вскинул тело себе на плечо.

– Слизь, – процедил он. И надел несчастную на кол.

Револьвер открыл пасть. Его ответ вбил каждому в уши по гвоздю. Вспышка. Гордон Бёрн приседает. Вспышка. Фан-Дер-Глотт смотрит на дыру в своей груди и начинает по-лошадиному скалиться. Вспышка. Шип твари прокалывает ногу мэра. Вспышка. Леди Зеленое Солнце вырастает перед самым дулом.

Четыре выстрела

Осколки тишины рушатся на пол, и вместе с ними туда падает лорд Джереми Тангейзер Третий.

Его не били.

Певец пришел в себя от тупой боли в ладони, точно кто-то пытался ногтем начертить на ней звезду.

– Умирает! – истошно вопил кто-то. К боли в ладони прибавились толчки в живот и ноги. Джереми обеспокоился. Неужели его раны настолько серьезны?!

Костяной лепесток царапал руку Джереми, но с каждым движением силы покидали тварь. Другие тыкались в тело, как слепые щенки, но не могли пробить одежду. Наконец лепестки упали на пол и не смогли подняться. Лишь слабо подрагивали, празднуя агонию.

– Оно умирает! – бесновался мужской голос, Тангейзер с удивлением узнал в нем мэра Холдстока. «Он казался мне таким рассудочным господином, строгим и выдержанным».

На небосклоне Джереми взошел фонарь. Внимательные глаза Фан-Дер-Глотта цепко осмотрели его лицо. Окровавленными пальцами подонок расширил его веки. Удовлетворенно кивнул.

– Успеем, – бросил он. – Подберите падаль. Нельзя ждать. Едем немедленно.

Тангейзера перекатили на грудь, в поле его зрения оказался плотоядный цветок. Джереми с мстительным удовольствием обнаружил, что лепестки изломаны, тела разбросаны вокруг в чудовищном беспорядке, а из мясистого основания сочится густая бесцветная жижа.

Гордон Бёрн подобрал нож и вытер об обшлаг кителя.

– Если оно умрет, – пообещал он. – Я буду резать тебя неделю.

Джереми в ответ забрызгал его слюной. Слова не помещались во рту.

Коляска отбивала чечетку по булыжной мостовой. Сидели молча. Холдсток промокал плешь платком и хрипел. Его нога оказалась перемотана скатертью. Душекрад, казалось, уснул. Фан-Дер-Глотт безотрывно изучал лицо Джереми, но ускользал от дуэли глаза в глаза. Из раны на груди святоши без устали сочилась кровь.

В порту перекликались баржи.

Ветер с моря драл щеки и присыпал раны солью. Джереми выволокли из коляски и бросили на колени рядом с пустым пирсом. Все головы задрались вверх. Лорд Тангейзер поднял свою тоже. По ночному подиуму вышагивала царица-луна. Она была бесстыдно нага. Тучи-кавалеры облетали ее стороной. Красотка славилась крутым норовом.

Фан-Дер-Глотт первым вернулся на землю, стянул перчатки с огромных мосластых рук и присел рядом с Джереми.

– Это безумно благородно с твоей стороны, – расщедрился он. – Девушка все равно умерла, но нас ты победил. Нас – это и тебя тоже. Потому что сейчас ты будешь петь. Это самая важная песня в твоей жизни, ведь потом ты умрешь. Я дам тебе шанс, но не верю, что тебе выпадет коронное шесть.

– Отсоси у моего жеребца, – припомнил лорд Тангейзер и показал окровавленные десны.

Фан-Дер-Глотт поманил охотника. Тот приблизился и сверкнул лезвием.

– Быстро, – попросил безумец.

Ремесло Бёрна было отточено и хорошо смазано. Джереми подумать не мог, что боли так нравится его тело.

– Йах-йах пуду педь! – откричал свое Тангейзер. Ему дали четверть часа. Прочистить горло. За это время он сотни раз успел подумать о побеге, но нож охотника не давал забыть, зачем красуется у горла.

– О чем мне петь? – героизм выветрился из Джереми вместе с парой пинт крови.

– Зови.

– Кого звать? – не понял повелитель баров. Мучители молчали. – Кого звать? – зарыдал великий контратенор. – Как его имя?!

Истерика прорвала плотину.

Гордон Бёрн вытирал нож платком мэра. Тот сидел на причальной тумбе, беспомощно свесив руки. Содержательница дурдома откровенно наслаждалась происходящим. Леди Зеленое Солнце что-то нашептывала Душекраду, который качался с носка на пятку, полуприкрыв глаза. Фан-Дер-Глотт стоял лицом к заливу. Плащ на спине был порван. Пуля прошла навылет.

– Пой! – зарычал Фан-Дер-Глотт через плечо. Шум волн вплелся в его голос. Джереми услышал, как волнуются подводные барабаны, как низко гудит труба Судного дня, как сталкиваются мировые льды.

Горло Тангейзера исторгло прозрачную трель. Он увидел песню и начал нанизывать остальные звуки на нее, как на нить. Ожерелье морского плача поднималось все выше и выше над землей. Море пенилось у ног Фан-Дер-Глотта, протягивало жадные волны, пыталось дотянуться, поглотить, отнять, но безумец крепко стоял против пучины, и песня лилась в подставленные ладони неба и размазывалась по его щекам.

Луна набрякла желтушным бубоном.

Она выглядела ужасно. Небо стыдилось ее и пыталось выдавить, опрокинуть в бездну вод, чтобы впредь не носить в себе этой дьявольской опухоли.

Джереми раздирал легкие неистощимым плачем. Его лицо облепили светящиеся насекомые, вторящие своими крылышками его руладам. Нить песни ушла высоко за облака. Луна захватила собой половину неба. Она выпучивала кратеры, силясь разглядеть крошечного певца. Море вышло из берегов и двинуло свое белопенное воинство на порт. Фан-Дер-Глотт упрямо наклонился вперед, но не подумал уступить стихии.

Небосвод распороло когтями падающих звезд.

На лице луны вспух безобразный шрам. Ночное светило в ужасе отпрянуло. Небесные сферы зазвенели от ее воя. Метеоры пронзали собой горизонт. Один из них рухнул в воду совсем недалеко от пирса. Море закипело. Оно ревело, стремясь поглотить пришельца, похоронить в своих глубинах, и твердь, запоздалая, глупая, забилась в сердечном приступе, отвечая на шипящие мольбы моря.

Никто не устоял на ногах. Лошади неуклюже завалились на бок, повисли на упряжи. Коляска едва не опрокинулась. Один лишь Фан-Дер-Глотт держал пасть неба и океана, не давая им сомкнуться.

Джереми запечатал небо последним грохочущим речитативом и сполз по мокрому камню к темной границе, отмечающей переход суши в море. Ноздри с наслаждением впитывали запах гниющих водорослей.

Бытие опомнилось и начало оправляться, стряхивать с одежды паутину, тараканов и безумие.

Джереми попытался выдавить из себя хотя бы звук и понял, что онемел. Фан-Дер-Глотт покачнулся и рухнул на пирс. Леди Аманда и мэр подхватили его под руки и потащили от воды.

– Нееееееееет, – прохрипел он, харкая кровью и цепляясь за руку Тангейзера. – В воду его!

Сапог Гордона Бёрна с хрустом пришелся под ребра. Джереми завалился на бок. Охотник схватил его под колени и за шиворот, потащил на дальний конец пирса.

– Насколько могло быть проще, – делился сам с собой Бёрн, – если бы он не свалял дурака. Ох уж эти мне дилетанты!

Море без радости встретило тело певца. Джереми качался на перине волн, и воды отказывались принять его жизнь.

«Мой ад, – беззвучно зашлепал губами Тангейзер, – вечно плыть под умершим небом, не в силах спеть по себе погребальную песнь!»

Его левую щеку захлестнуло жуткой, невозможно телесной конечностью, и море испуганно расступилось, приглашая в свои потайные чертоги, раскрывая перед гостями двери и расшаркиваясь позади. Голос разодрал гортань Джереми надсадным криком, и вода хлынула навстречу звукам, отталкивая их, загоняя в легкие. Адская боль, по сравнению с которой все потуги мистера Бёрна казались невинной шалостью, играла с Тангейзером, то отпускала так далеко, что уже казалась мифом, то затягивала поводок до предела, флиртуя с удушьем.

Джереми шел на дно и чувствовал, как нечто по-хозяйски обхватывает его десятком гибких, оканчивающихся когтями рук. «Ты звал меня!» – рокотал голос глубин, и лорд Тангейзер покорно принимал любую милость твари, потому что это пришел сам Господь.

Фан-Дер-Глотт встречал рассвет молча.

Рана на груди напоминала засохший бутон розы.

Он умирал, значит, существо в подвале тоже скончалось.

Солнце не спешило.

Оно входило в день победителем. Вечная соперница – луна сбежала на самые отдаленные задворки своей орбиты.

Гордон Бёрн первым увидел Тангейзера, бредущего по воде.

Его грудь обвивали тонкие щупальца. Кожа существа быстро высыхала. Первые призраки рассвета заставляли ее идти черными пятнами и трескаться.

– Аве, Цезарь, моритури те салютант, – проскрежетал Джереми и свалил мокрую тварь на Фан-Дер-Глотта. Та захрипела, распахнула крошечную кольцевую пасть и впилась в рану на груди святоши.

Мэр уже гремел коляской, понукая лошадей подойти поближе.

Скончался год.

Джереми отрастил изящную эспаньолку и завел моду ходить с тростью. Шрамом через левую щеку он даже бравировал. Дамам рассказывал, что схлестнулся с грабителем в переулке, мужчинам врал, что неудачно сорвался с лошади на скачках. Чем было вызвано это разночтение, не знал он сам.

Лорд Тангейзер совершенно перестал пить. И отказывался думать.

Связь с тварью в подвале гарантировала ему кошелек и здоровье. Мужские хвори остались в прошлом. Но прелесть девичьих тел отзывалась одной лишь памятью – скользкой от крови кожей Маргери.

Клинок в трости Джереми вибрировал от желания пуститься в пляс. Но Тангейзер никогда не доставал его. Боялся. Страх стал его поводырем. Он будил лорда по утрам и укладывал в постель за полночь. Он заставлял его ходить в дом на холме и садиться за общий стол, улыбаться. Петь. Он ненавидел петь. Но сообщникам нравился его голос.

Страх велел ему сменить имя.

Джек – благоволение Божие – так он теперь прозывался.

И лишь ирония, которую ему удалось вынести из руин прежней личности, добавила ехидное – Виски.

Стены из детских криков

Новое сердце нравилось Шейле куда больше прежнего.

Оно звучало! Звенело и гремело, как взвод пожарных в парадной малиновой форме, с литаврами и барабанами на ежегодном летнем параде.

Шейла смеялась, вытряхивая из спутанных шерстяных волос комья земли. Из окна больницы она угодила в огромную напыщенную клумбу, которую с наслаждением растоптала. Она не стала задерживаться там и поскакала вверх по улице, размахивая руками и хохоча.

Сейчас она чувствовала себя гораздо лучше, чем утром.

День обнимал Шейлу и гладил ветром по лицу. Малышке хотелось прыгать и скакать. Паровозик внутри шустро разматывал шнурки с ботинок Винни и тут же сматывал их снова, даря Шейле радость и веселье, наполняя душу задором и свободой.

У фонтана на крохотной площади Трех Котов Шейла опомнилась.

«Такой хороший день не должен закончиться без сюрприза!» – покивала она выползшим на солнцепек мыслям и поскребла карандашами пальцев основание ладони. Теперь она соображала острей и прикидывала дальше. Ворваться к Кристине и заставить ее пожалеть о невыполненном обещании – приятно. Но это недолгая месть. Пять-десять минут реванша.

Шейла Комптон достойна большего.

Она села в тени карамельной лавки и припомнила низенькую маму Кристины – Люси Уайлд. В паре улиц отсюда она держала фотостудию, совсем маленькую, похожую на будку кинооператора. Кристина приводила Шейлу пару раз, и той ужасно понравился волшебный сумрак проявочного кабинета, красная лампа, ванночки, в которых купали новорожденные, сворачивающиеся трубочкой фотографии.

– Ма-ма, – сказала Шейла жестяным кукольным голосом и рассмеялась.

Чтобы не привлекать внимания, Шейла перелезла через забор – золотые руки доктора практически оживили ее! – и сняла с веревки еще влажный, расписанный дивными павлинами халат. Тот был ей не по росту и волочился по земле. От сырости немного разбухла кожа. Шейла решила не расстраиваться. Она не собиралась жить вечно.

Эта мысль восхитила и позабавила ее.

– Сегодня, – пропела она голосом заводной музыкальной шкатулки, – меня сбил грузовик и резали в больнице. Но я все еще хожу… – она думала сказать: «жива» – но это слово показалось ей лживым.

В магазинчике было людно. Трое для такой конуры – уже толпа.

Какая-то пара пристально, совещаясь и поднося пленку к самым глазам, выбирала кадры, которые хотела оставить для вечности. Женщина постоянно обращалась к Люси, мужчина помогал больше для виду. Соучаствовал. Наконец они решились. Дама тыкала пальцем, мама Кристины записывала. Мужчина вышел на улицу и присел на металлический заборчик, огораживавший карликовый сад мисс Уайлд.

Шейла встала напротив мужчины, сильнее закуталась в халат и демонстративно пожала плечами. Человек кивнул: «Чего тебе?» Шейла дернула головой: «Свинтите отсюда», – скривилась: «Поскорей!» Незнакомец бездонно зевнул, будто поражаясь ее наглости. Его узкая ладонь едва прикрывала пасть. Что-то там было неладно, какая-то катастрофа с зубами. Парень убрал руку и очень по-особенному сложил губы. Шейла прочла: «Уважаю, но потерпи чуток». Шейла завелась, ее руки метнулись к лицу и сдвинули на бок клок прически: «Совсем тупой?! Не видишь, горю!» Мужчина посерьезнел, складки на лбу прыгнули на брови: «Усек! Линяем!» Он шагнул в студию и что-то шепнул на ухо своей даме. Та мгновенно завершила дела и зацокала вместе с парнем по улице к центру. Парочка ни разу не обернулась.

Шейла стряхнула с плеч халат и перешла в тень.

Люси Уайлд что-то напевала, когда зазвенел колокольчик на двери.

– Добро пожа… – слова хрустнули во рту, когда она увидела Шейлу. Слезы брызнули, как в кино. Женщина кинулась к Шейле и утопила в объятиях.

– Крошечка моя! – рыдала взахлеб чужая мама. – Они нашли тебя! Ты жива!!! Я верила, и Кристи все время твердила, что ты жива! А она плакала. Она так плакала! Ты даже не можешь себе представить! Мы все так волновались! Ужасно! Ужасно!

– Почему ты мокрая?! – опомнилась она. – Что… что с твоими волосами?! Тебя держали в подвале?! Силой?! На тебе лица нет! – задыхалась Люси, и глаза метались, подмечая мерзкие, слишком злые, слишком настоящие подробности.

– Ты… не больна? – взрослой мисс было стыдно, но ее руки нащупали что-то рваное. Неживое. Девочки такими не бывают.

– Да все в порядке, мисс Уайлд, – засветилась Шейла самой очаровательной из улыбок, на которую только способна картонная кукла с лицом из шторы.

– Тебе надо в больницу! – убежденно закивала Люси и потянулась за телефоном.

– Нет, – продолжала скалиться Шейла и вдруг поняла, что не знает, из чего у нее сделаны зубы. – Мне только в морг.

Люси не справилась со своим лицом. Не успела. Отвращение вспыхнуло на нем, как пожар.

Дамы слишком хорошо поняли друг друга. Люси сдернула телефон со стола и попыталась ударить им Шейлу. Та сделала всего шаг. Но он решил все. Шейла растопырила пальцы и вогнала их мамаше Кристины в шею. С карандашных огрызков сиротливо закапало на непроявленную пленку.

Шейла попыталась подставить ногу и поймать телефон, но тот упал со всего маху. Трубка раскололась и заныла короткими гудками.

– Незадача, – причмокнула Шейла и ободрала со рта лохмотья лейкопластыря. Тело, подлатанное добрым доктором, начало сдаваться.

Ее мог бы выручить мобильный, но старый телефон пропал вместе с прежним телом, а нового из куриных костей и часов с кукушкой пушер ей не собрал.

Шейлу потрясало, с какой легкостью и равнодушием она приняла свое текущее существование. «Мне тринадцать, сегодня под вечер я развалюсь, если не успею…» – и тут фактор Кристины приобрел неожиданный вес и ценность.

– Я правда смогу забрать ее тело? – указательный карандаш Шейлы закручивал темную спираль реагента в луже, накапавшей из мисс Уайлд.

«Мо-е-т бт» – лопались буквы-пузырьки.

– Обещаешь?!

«Би-ез уврн-ео-сти», – стояла на своем кровь.

– Я ничего не буду делать! – бесилась Шейла и крошила палец об пол. Лужа принимала злость без споров.

– Пожалуйста, – падала на колени Шейла и молила сворачивающееся пятно всеми пальцами. – Пожалуйста!!!

«Т зн-и-а-ш чт-ыио делть»

Телефон мяукал из-под стола, издеваясь над нею.

Эффект Доплера

Барбару сильно порезало осколками.

Сэму казалось, если собрать всю кровь, покинувшую тело жены, и разлить по бутылкам, получится примерно упаковка пива.

Они прятались в парке за живой изгородью из шиповника. Доплер порывался вызвать такси, отнести жену домой на руках, заорать во весь голос, но Барби не пускала его. Узница подвала была все так же нечеловечески сильна. Кожа на ее лице лопнула и висела лоскутами. Мышцы высохли, кости выперли наружу, напоказ, точно давали премьеру в анатомическом театре. Все признаки твердили, что припадок на пике.

Доплер вымерз до дна. Эмоции застыли с распахнутыми ртами. Мысли напоминали остро заточенные векторы. Они пронзали варианты поступков, самые слабые и беззащитные тут же дохли.

Первым, практически ритуальным рефлексом Сэма было тащить жену в участок. Бастион права. Десяток своих. Решетки. Автоматическое оружие.

Мысль-мачете обрубила эту ветвь, как абсурдную.

Барби истекает кровью, Доплер в мелких порезах. Откуда они и каких проблем нацепляли на хвост? Кто, в конце концов, эта баба? Сэм никогда не рассказывал, что женат.

Доплер поставил рот на замок и заметался.

Инициативу перехватила bleeding Madonna[1].

– Дом с розами, – прошептала она. Доплер узнал этот тон, и его морозное спокойствие дало трещину. Барбара провидела.

– Рядом, – повел ее муж. – Детали.

Знакомая игра.

Ищейка идет по следу убийцы. Медиум пересказывает маршрут, отвлекаясь на многозначительные детали, вроде количества перьев на крыльях мраморного херувима или числа ступеней до колокола. К чести сказать, эти сведения не раз спасали Доплеру шкуру. Или давали зацепку в расследовании.

– Второй этаж. Зрачок в окне. Розы.

– Номер! – взмолился Доплер. – Название!

– Фо-то, – по слогам щелкнули зубы. – Ла-йф.

«Фото-лайф, – зазвенела в голове счетная машина, перебирая варианты. – Мимо-мимо-мимо!»

Доплер дернулся за мобильным и почти минуту колебался между двумя фамилиями. Выдохнул. Зажмурился. Нажал наугад. Не открывая глаз, послушал гудки, узнал голос и почти закричал в трубку:

– Слаповски? Доплер. Дома? Дежуришь? – запрокинул голову и выдохнул облегчение, которое всплыло к потолку и принялось наблюдать за детективом оттуда. – Можешь пробить адрес по названию?! Наш город, да! Фото-лайф. Жду, да, жду. Перезвонить? Так пробьешь?! Спасибо, друг, я не забуду!

Сэм кивал головой в такт ходу своих наручных часов. Время струилось неровно, будто стекало плотной, застывающей по мере движения массой. Слаповски стучал клавишами в трубке и мурлыкал под нос какую-то песенку.

– Друг, – забормотал Доплер, как никогда похожий на психа. – Не пой, пожалуйста. Мне кажется, ты издеваешься!

– Чего? – стук клавиш на миг затих, потом выбил коронный степ, и Слаповски доложился:

– Хрень какая-то.

– В смысле?

– Вижу Фотолайт и Фитолайф. Тебе который?

«Один» – восстала рука Барби с вытянутым пальцем.

– Фотолайт, ты прав. Адрес, дружище, какой там адрес?

– Форсизонз роуд, 14. А что там, босс?

– Тссс, малыш, – засуетился Доплер. – Никому ни слова. Похоже, я снова вышел на след.

– Ооо! – даже по телефону он услышал, каким восхищением и завистью наполнился голос Слаповски. Он зачем-то перешел на шепот. – Будете брать гада? Это тот самый, с девочками? Я подъеду!

– Нет! – отрезал Сэм. – Сиди! Надо не спугнуть. Буду брать, позвоню.

– Обещаете?!

– Клянусь!

– Может быть, стоит поставить в известность лейте…

Доплер заткнул восторженный фонтан кнопкой отбоя и бросил телефон в карман. Форсизонз роуд, северный город. Только такси или топать до рассвета. Тот уже наметил серой дымкой дверь на востоке.

Барбара не выглядела человеком, способным топать час на своих двоих. На руках Сэм ее не донесет. «Сдавайся», – хмыкнул разум и умыл руки. Доплер сел, придавил сжатыми кулаками парк и принялся вбивать траву в сырую жирную землю. Отчаяние напоминало соль. Две столовые ложки белого яда во рту.

Рука Барби поймала кулак мужа и вывернула. Сэм со стоном уткнулся лицом в почву. Жена, продолжая выкручивать ладонь, втащила свой скелет ему на плечи. Вдавила подбородок в шею.

– Перестань скулить, засранец! – неожиданно чисто и зло впечатала она. – Я не для того высидела в подвале столько лет, чтобы ты сдался. Пошел на улицу и выбил дух из первого попавшегося водилы, который мигнет фарами рядом с парком.

Кадиллак оказался сущей рухлядью.

Хозяин был ему под стать. «Ты оглушил ровесника Франклина Рузвельта», – огорчился рассудок, но Сэм не стал ему потакать. Он и так постарался не делать старику больно. «Не хочу доживать до возраста, когда бессонница станет самой верной подругой!» – пообещал себе Доплер, но так и не понял, что именно, умереть в цвете лет или сидеть на сильных колесах.

Барбара сдала.

Она походила на эмбрион цыпленка, увеличенный до размеров человека. Едва дышала. Глаза, выкаченные на пол-лица, светились безумием и страстью. Сэм уже видел такое. Однажды ему пришлось вытаскивать Барби с того света, и он не желал повторения. Ей нужна ванна. Доверху набитая льдом. И полые иглы.

Дорога прыгнула под колеса и застучала, задребезжала доисторической подвеской. Автомобиль напоминал астматика, которого заставили бежать марафон. Колеса крутились. Мимо проплывали дома и деревья, но смерть бежала вровень с машиной и уже протягивала руку к боковому стеклу.

Сэм бросил дымящийся автомобильный труп в миле от начала Форсизонз. Кадиллак было уже не спасти. А Барби еще хрипела. Ее тело неожиданно сильно оттягивало руки. Доплер переступал, как в медленном танце, заученно, терпеливо.

У вывески «Фотолайт» Барби задрала голову на другую сторону улицы.

– Второй этаж, – прочитал по меловым губам Сэм. – Розы.

На длинном подоконнике стоял деревянный ящик с шипастыми красотками. В комнате мягко светил ночник. В стекле зияла пробоина, как от пулевого выстрела. Круглая, с расходящейся паутиной трещин. Зрачок.

Доплер не почувствовал руки Барби у себя в кармане, равно как не услышал стук, с которым его телефон выпал на тротуар. Сэм был занят. Спасал жену.

«Здравствуйте, – порепетировал Доплер, поддевая дверь носком ботинка. – У вас не найдется тридцати фунтов льда и нескольких двадцатикубовых шприцев? И, пожалуйста, выйдите вон!»

Игроки в загробный покер

Гарольд Холдсток смотрел, как рушат его дом, и не мог оторвать руки от сердца, хотя оно отболело уже сотню лет назад.

Бульдозер надвинулся, грозя сокрушить тот хрупкий баланс пола и стен, который делал дом жилищем, а не грудой камня и дерева. Фан-Дер-Глотт заслонил собой окно, как будто мог что-то изменить. Сквозь ветер пришел выстрел.

Бульдозер вздрогнул, точно пуля прошила его грудь и убила мотор.

Осень поперхнулась. Небо сыпануло слезами.

Острое предчувствие полезло искрами сквозь распоротое лицо мэра.

– Бегут! – крикнул Райт.

Злорадство брызнуло от него во все стороны, и призраки заразились этим ярким мстительным чувством.

По склону мчались две фигуры.

Гарольд отошел к рухнувшей стене и увидел сквозь дыру, как Винни обмякает, точно брошенная марионетка. Рука, державшая пушера за нити, потеряла к нему всякий интерес. Он неловко растопырился и упал к гусеницам. Тени бросились к нему, но расстояние было слишком велико, а вой сирен – все ближе. Двое беззвучно оскалились – мэр заметил, как вздрогнул Фан-Дер-Глотт! – и исчезли.

Гостиную заливало дождем.

– Не припомню здесь такого беспорядка лет сто восемь, – призраки не поверили своим бесплотным ушам и обернулись удостовериться – Виски-Джек шутит?! Глупое, трясущееся животное, ладное лишь для нытья и игры в покер?!

Лорд Тангейзер отошел к перевернутому дивану, проверил, чтобы на него не капало, и сел.

– Хотите что-то спросить? Пожаловаться?

– Непременно, – Гордон Бёрн хмуро изучал паникера. – Где вы раздобыли бутыль с храбростью? И есть ли там еще?

– Наше положение откровенно улучшилось! – Круел Райт был на взводе и не находил себе места. Он бегал по гостиной и возбужденно тряс руками. – Теперь оно долго не протянет. За ним точно придут! Я чую!

– За последний век наше положение не претерпело существенных перемен, – рука Фан-Дер-Глотта напоминала умирающую сосульку. Предплечье исчахло до короткого огрызка. Таяние подкрадывалось к груди мокрым пятном в траурной окантовке.

– Чушь! – заискрился Райт. – Подлая ерунда! Ты вообще хочешь нас здесь сгноить, святоша. Нам ведь место в аду?!

– Ты уже отбываешь свое наказание.

– Мы толком не наказали тебя!

– Раз в десять лет мы возвращаемся к одной и той же песне. Я плачу ничуть не меньше, чем любой из вас.

– Но твой вклад заметно выше! Ты заварил эту похлебку! И жрать это дерьмо тоже тебе!

– Решил за нас обоих?

– Я видела, – выкрикнула Мириам Дутль, показывая культей на Фан-Дер-Глотта. – Туман не тронул его. Это он – шпион твари!

Недоверие раздвинуло призраков по стенам. Только что они надрывались душой в сочувствии к Винни, готовые сделать что угодно, лишь бы дом устоял. И вот ошибки прошлого вылезают из карманов и оказываются складными ножами, скорыми на расправу.

– Виноват каждый, – терпеливо повторил Фан-Дер-Глотт, разделяя слова, будто говорил с детьми. – Чего ищете? Возмездия? Хотите, чтобы я вошел туда и принял заслуженную кару?!

Фан-Дер-Глотт сделал пару шагов в сторону дыры в подвал. Оглянулся. Чиз не верила. Лорд Холдсток не решался. Райт неистово ждал. Бёрн прикидывал. Голос-Из-Тени пропал. Виски-Джек мотал головой. Не хотел. Мириам отвернулась, отказываясь принять вызов. Она уже все сказала.

– Чего паства просит от своего карателя? – насмешливо спросил Фан-Дер-Глотт.

– Сдохни, – одними губами прошептал Райт, но так четко, что священник прочел раньше, чем поверил.

– Так тому…

На пол со стуком лег револьвер.

Рука Винни пожелтела от глины. Волосы налипли на глаза, рот полон грязи. Впервые пушер без страха смотрел на призраков.

– У меня получилось, – признался он и перевернулся на спину. Они обступили его, мгновенно забыв про Фан-Дер-Глотта. Не все, как выяснилось.

Старик отошел к разрушенной лестнице. Навстречу выбежал таракан. Они уставились друг на друга, как древние приятели. Это был очень крепкий союз. Священник не помнил дней, когда не думал о зле и не подчинялся его воле.

Круел Райт не пожалел руки.

– Умри, падаль, сдохни! – вопил он, клацая курком, выжигая свою призрачную плоть, вгоняя пулю за пулей в спину… Виски-Джеку. Все оцепенели. Мгновение назад они были уверены, что ненависть Райта всецело принадлежит Фан-Дер-Глотту.

– Меня? – растерялся лорд Тангейзер и превратился в песок.

Револьвер повторно брякнул об пол.

– Ну! – вскинул руки почтальон. – Казните меня! Рвите голыми руками! Я готов! Слышали его историю?! – Он кривлялся, грустный клоун, но делал это не от избытка дурного смеха, а от невозможности иначе выразить боль. – Несчастная жертва обстоятельств. Певец. Ничего не чувствую. Он силой взял мою дочь. И она понесла. Я назвал его выродков своим родовым именем. Двойня. Мэгги больше не смогла родить. Она вырвала себе глаза и окончила жизнь в дурдоме. И сегодня ты, поганый святоша, говоришь мне, что никого нельзя судить?! Что мы все получили поровну?!!

Чиз ударила сбоку. Она подмяла Круела под себя, рвала и кусала. Райт уходил скверно, визжал и брыкался, но дымная рана от холодного оружейного железа прикончила его раньше, чем бесноватая баба.

Дом зажал рот.

Истерика металась, как шальная летучая мышь, билась о стены и стропила.

Негромкий кашляющий звук заставил вздрогнуть всех.

Винни смеялся.

– Этого-то за что?! – захлебывался пушер.

– Не терплю предателей, – поднялась Чиз и вышла из комнаты.

Рука у Винни не гнулась. Он подтащил к себе револьвер неловкой клешней и запихал оружие в карман.

– Патроны кончились, – сказал Фан-Дер-Глотт, и все вспомнили о нем.

– Теперь меня, – он напоминал огарок свечи. Речь его стала бессвязной, но священник еще держался.

– Отнесем его в подвал, – решил Бёрн.

Туман не тронул других.

Смерть приняла Фан-Дер-Глотта со всеми почестями. Сожрала с потрохами.

Лорд Холдсток опомнился и хрипел. Призраки обернулись.

– Спасайся! – кричал бывший мэр Виски-Джеку. – Беги! Делай что-нибудь!

Как бы глупо ни звучали эти слова, комната наполнилась тревогой и опасливым недоумением. Тангейзер отскочил за перевернутый диван и зыркал оттуда, пробивая стрелами взглядов любую тень вблизи.

– Фан-Дер-Глотт! – живой сорвал бы уже глотку. – Вы тоже в опасности. Он! – палец Гарольда уперся в отступившего Райта. – Он будет убивать!

За окном что-то происходило, но мертвые потеряли интерес к делам живых.

– Ты тоже не смей! – приказал лорд Холдсток Чиз. Кухарка растерялась и застыла прямо посередине комнаты. – Сядь, я сказал, сядь!

– Я дойду до стула? – огрызнулась женщина ему в ответ.

– Вы прозрели грядущее? – холодно поинтересовался Фан-Дер-Глотт. – Сейчас должны кого-то убить?!

– Его, – указал мэр на Виски-Джека и уронил взгляд. – Вас.

Призраки отступили к стенам. Гордон Бёрн шагнул в коридор.

– Я не имел такого желания, – осторожно начал Круел Райт, маленькими шагами двигаясь к центру комнаты. – Мэр что-то напутал. Глупости! Откуда такая злоба в мой адрес? Разве я не показывал себя добрым соседом все эти годы?

В реальности все происходило намного грубее и жестче, чем в видении лорда Холдстока. Рука Фан-Дер-Глотта почернела и едва заметно дымилась, но не таяла. Сияние разъедало лицо мэра, но затухало. У Виски-Джека дрожали губы, и он вовсе не казался храбрецом.

– Тангейзер, вы помните дочь мистера Райта?

– У меня не было дочери, – слишком быстро выстрелил почтальон.

– У меня было слишком много женщин, – промямлил Виски-Джек.

– Вы видели, кто его сообщники? – продолжил Фан-Дер-Глотт свою линию.

– На него кинулась Чиз, – признался Гарольд и ожег кухарку взглядом. – Она перегрызла ему глотку.

– Ах ты, сука! – взъярился Райт и двинулся к женщине. – После всего, что я для тебя сделал?

– Не верьте словам! – забилась в панике Чиз. – Я никого не трогала. Зачем вы так?

Фан-Дер-Глотт отодвинул кухарку себе за спину и смерил Круела взглядом.

– Она злоумышляет, – стараясь выглядеть разумным, объяснил Райт.

– Не доказано.

– Отдай ее, святоша! – накалился Круел Райт. – Я защищал эту дрянь от тумана, а она…

– Попробуй, возьми.

– Держите его! – решился Гордон Бёрн и метнулся из коридора через всю комнату. Потолок осыпал его дождем из щепок и трухи. На улице раздался хруст, громкий, как выстрел. Осень протяжно застонала голосом Винни. Фан-Дер-Глотт обернулся. И в этот самый миг Круел Райт ударил.

Гордон Бёрн пронесся мимо и срубил Чиз.

Райт смотрел на свою руку, по локоть погруженную в грудь Фан-Дер-Глотта, и улыбка начала раздвигать его губы. Широкий полумесяц раны.

– Это давно стоило сделать, – повысил голос Гордон Бёрн, сжимая руки на горле Чиз. Она не нуждалась в дыхании, но охотник знал о смерти нечто особенное. Призрачное сияние женщины кончалось затухающим пульсом. Чиз растворялась. – Они в сговоре! – Бёрн не играл в убедительность, он слишком расчетливо врал, но те, кто остались, утратили силы вставать против. – Его не тронул туман. Она – отпустила мальчишку!

Виски-Джек беззвучно визжал в своем углу. Если бы пальцы могли рвать эфирную плоть, Тангейзер раздирал бы кожу в клочья. Мириам Дутль пытался забиться в нишу на вершине лестницы, ведущей на второй этаж. О Мирами пока забыли. Голос-Из-Тени стоял в полный рост, отбрасываемый на пол перекошенным переплетом окна. Руки тени дергались, словно он не находил им места и назначения.

Гарольду Холдстоку приходилось хуже всех.

Видение слиплось в памяти и просилось на язык предупреждениями, попытками, пророчествами, но все, что он вопил, приводило лишь к худу. Он, как и прочие, разевал рот у обочины.

В гостиную ввалился грязный и шатающийся Винни.

– Револьвер! – вновь завелся лорд Холдсток. – Не давайте им револьвер.

Круел Райт поднял глаза на Гарольда и расхохотался.

– Кому вы думаете навредить обычным оружием?! Гордон, – позвал он. – Как она?

– Отходит! – пропыхтел тот и еще сильнее сдавил горло Чиз.

– Мой тоже! – хвастливо поделился Райт, и Гордон тут же бросил свою жертву и подскочил к Фан-Дер-Глотту.

– Кретин! – зашипел Бёрн, изучая края раны. – Дешевка! Я предупреждал тебя – ничего не выйдет, если он загнется здесь!

Винни стоял посреди гостиной и чувствовал себя ростовой куклой с громадными пуговицами вместо глаз. Взгляд раскалывался о бутылочное стекло происходящего и доносил до Винни размытый калейдоскоп деталей. Рука священника, распростертого на полу, похожа на кусок мела. По ладони бегут муравьи-строчки. Из груди поднимаются крохотные частицы, похожие на горящие хлопья пепла, и рассыпаются искрами об потолок. У кухарки сквозь одежду видны светлые, как на рентгене, кости. На левой руке – нарост – скверно сросшийся перелом. Виски-Джек паникует для виду. Слишком целеустремлен его шаг в сторону коридора из гостиной.

– Помоги нам, – впервые за время, что Винни жил в доме, призрак о чем-то просил его. Заклинания Фан-Дер-Глотта не в счет. – Мы скормим его твари, и она тебя отпустит.

– Врееееееееееешь, – губы Винни лопнули от такого детского обмана.

– Нет, – отрезал Бёрн. – Обещаю.

Слова Гордона почему-то убедили Винни. Лорд Холдсток сжимал кулаки и морщился. Нерешительность выжимала из него смелость, как воду из половой тряпки. Лучше бы его видение оказалось правдой. По крайней мере, там он ничего не знал и не пытался предотвратить. Виски-Джек добрался до коридора и канул где-то в доме. Гарольд люто позавидовал ему.

Винни взвел курок и указал стволом сначала на Райта, вернулся к Бёрну.

– Почтальон-охотник по морю идет, для тебя танцует, для меня поет. – Сталь указывала на Гордона. Винни смотрел куда-то вниз. Охотник проследил за ним взглядом и споткнулся о вытянутую руку. В ладони Винни лежал ключ. – Вздумаете дурить, сяду за рычаги и через пять минут здесь будет ровное место.

– Годится, – кивнул Бёрн. – Возьми его на руки.

Винни сунул револьвер за пояс. Присел у останков Фан-Дер-Глотта. Тот без эмоций следил за ним. Дыра в груди сокращалась, как хищная пасть. Гордон вспомнил, что видел уже святошу одной ногой там, но тварь помогла ему выкарабкаться.

– Ты так долго жил рядом с нами, что сможешь его поднять. – Круел Райт следил за остальными призраками, но не удержался и сунулся с советом.

– Почему не сами? – Винни не понимал, зачем помогает. Что-то подсказывало: правильнее предоставить мертвым самим решать загробные дела. Но свобода – самая желанная сучка. Винни не выпускал ее из прицела.

Винни подсунул руки под тело призрака. Оно оказалось легким – кукла из папье-маше, – но очень холодным. Голос-Из-Тени заступил пушеру дорогу, но тот попросту перешагнул его.

Мириам Дутль страшно закричала, когда Винни начал протискиваться в дыру, ведущую в подвал. Круел Райт скользнул следом. Гордон Бёрн залез в ход по пояс и внимательно осмотрел гостиную. Чиз была жива. Если это можно сказать про призрака.

– Он нам больше не помешает, – непонятно пообещал Бёрн и исчез.

Туман клубился по стенам подвала неуверенными протуберанцами. Пол усеивали многочисленные ошметки побелки. Свая, держащая потолок, треснула. Небо углом нависло над твердью.

– Скорми его твари! – потребовал Круел Райт, хищно раздувая ноздри. Он не дышал, но эмоции били через край, заставляя вспомнить лицевые повадки человека.

Гордон Бёрн не высовывался от двери.

Винни стоял посреди подвала с Фан-Дер-Глоттом на руках. Винни ликовал. Расторжение контракта по требованию одной из сторон! Сегодня он уйдет. Безвозвратно.

– Брось его на пол! – скомандовал Райт. – Пихни ногой, дальше, еще дальше, пусть воткнется в туман. Да! Вот так!

Туман избегал прикосновений к Фан-Дер-Глотту. Туман прыскал в разные стороны, расползался, но не хотел есть эту потустороннюю плоть.

– Бери его! – прогремел Райт. – Вот он, твой вернейший слуга! Возвращается к папочке!

Винни почувствовал прикосновение к уху. Шепот. Крадущиеся шаги далеких слов:

«Отойди!»

Винни украдкой обернулся и увидел, что Бёрн подзывает его. «Уходи!» – просили губы призрака. Винни начал отступление, стараясь, чтобы авангард в лице Райта ничего не заметил. Тот продолжал бесноваться:

– Жри его, падаль! Пусть окончательно сдохнет! Он всему виной, лицемерная рожа! Он притащил тебя сюда!

Туман обнял Фан-Дер-Глотта, облек нервной, волнующейся стеной. По полу в сторону двери зашустрили тараканы. Райт проследил траекторию их бега и обернулся. Винни был уже в дверях. Тараканы неслись ему вслед со всей возможной скоростью и отчаянием, точно миру вот-вот грозил конец.

– Нет! – опомнился Круел Райт. – Бога ради, Гордон, нет! Не бросай меня здесь!

Винни захлопнул дверь и прижался к ней лопатками, слушая скорее душой, чем ушами, как взрывается туман, набрасывается на верещащую, отбивающуюся, молотящую воздух фигуру Круела Райта, с маниакальным упорством стараясь не касаться распростертого священника.

– Я сдержу слово, – призрак Гордона Бёрна сжал затылок Винни одной рукой, а другой расклинил челюсти. – Ты будешь свободен, – Винни почувствовал, как в его гортань погружается узкая ледяная рука, бездонно сочится куда-то в закрома желудка, вонзается, терзает, накручивает на крючья когтей нечто трепещущее, вопящее, живое – и грубо выдергивает наружу! Пляска тумана за дверью стала еще более неистовой. Часть его прядей пролезла сквозь щели и пыталась поймать Винни за ноги, схватить, вернуть, поработить! Прежде у Винни не было сил, чтобы отбиваться, но теперь он делал это с легкостью.

Гордон Бёрн исчез.

Винни карабкался по огрызкам ступеней, и туман беспомощно шипел ему вслед.

Фан-Дер-Глотт неловко приподнялся на локте. Перевернулся на бок. Встал на колени. Пополз. Голова его коснулась чего-то твердого. Дверь?! – дернула лапой дохлая надежда. Плечи и рука за что-то зацепились. Фан-Дер-Глотт поднял голову и увидел, что уперся в стену. Трещина надрывала ее от пола и до потолка. Священнику показалось, что он зацепился за какие-то ветви, торчащие из трещины. Крючья? Гвозди?

Ветви зашевелились, и Фан-Дер-Глотт узнал в них детские руки.

«Какая ирония!» – оценил Фан-Дер-Глотт и больше не сопротивлялся. Руки подтянули его к самому широкому разлому и втащили внутрь стены.

Темнота распахнулась сотней свечей. Дети молча рассматривали святого отца. В глазах, как откручиваемые фитили, загоралось узнавание.

Когда имя Фан-Дер-Глотта сделало горьким каждые уста, когда шепот превратился в рев стихии, когда детские пальцы обратились в стальные когти, когда сотни тел восстали в едином желании рвать и калечить, когда бестелесность заросла на груди, вернула памяти вкус и запах боли и стала плотью…

Он заслужил подобный конец.

Туман приник к стене и скулил от невозможности разделить казнь.

Не в этот раз.

Детоубийца

Рэндж Ньютон держал дочь за волосы и думал ее утопить.

Море, до краев наполненное тьмой, жадное и голодное, выло у его колен, норовило опрокинуть, разодрать о камни, напиться холодной крови. Ньютон крепко стоял на ногах. Закат атаковал кавалерией, но Рэндж не отводил взгляда.

Небо сорило в океан падшими звездами. Где-то на окраине мира грозовые тучи поднимали восстание. Буря шла напролом, угрожала вселенной потопом и карами, но Рэндж не боялся. Убийцы уважают занавес, а не спектакль.

Девочка не проронила ни звука.

Солнце захлебнулось кипящим горизонтом. Ньютон сделал несколько шагов вперед и провалился в яму. Волна хлестнула по лицу. Девочка ушла под воду. Рэндж молотил руками и ногами, чувствуя, как дно выскальзывает из-под него, но даже не подумал отпустить волосы Кэтрин. Бог дал, Бог взял! – твердо верил мужчина.

Дочь не сопротивлялась. Она широко распахнула глаза и пыталась увидеть, как сквозь темную муть и песчаную взвесь палача-океана перед ней распахнутся золотые врата. Но навстречу вынырнул вовсе не седой ключник, а белесая, похожая на корень мертвого дерева лапа, которая с легкостью выдернула ее из руки отца и швырнула вон из воды.

Рэндж не успел даже моргнуть.

Его бицепс захлестнула узкая веревка и рванула под воду. В тот же миг другие веревки опутали ноги, спеленали туловище и сдавили горло. Крик вознесся пузырями к близкому – протяни руку, зацепись, вырвешься! – океанскому небу. Ньютон видел, как из бездны на него всплывает Зверь с картин безумного Иоанна Богослова, но не думал сдаваться. Ему удалось засунуть левую руку в карман брюк. Нож капризничал, не хотел открываться, юлил. Но когда выпрямился, без жалости вспорол путы, перетянувшие грудь Ньютона. Щупальце на горле ослабло и отвалилось само.

Рэндж едва успел глотнуть воздуха. Проклятая тварь снова потащила его под воду. Ньютон был готов. Он поджал колени к груди, прижал нож к бедру и притворился безумно испуганным, забился, размахивая свободной рукой, выпустил картинный фонтан пузырей. Чудовище подтянуло его к себе. Голая ладонь Рэнджа проехала по скользкой складчатой коже гада, коснулась крупного отверстия. Дыра мгновенно сомкнула створки.

«Глаз», – кивнул инстинкту Ньютон, подплыл ближе, якобы беспомощно дрейфуя, бултыхая ногами и выплевывая остатки драгоценного воздуха. И воткнул нож сквозь веко.

Щупальца сжались так, что едва не перерезали мышцы на ногах Рэнджа. Он захлебывался, не в силах сдержать крики от настоящей, неразыгранной боли. Тварь билась поодаль, поднимая со дна легионы мельтешащих песчинок.

Ньютон нащупал ногами дно. Голова вырвалась на поверхность. Дыхание напоминало бешеного пса, выпущенного из подвала на волю. Обеими руками Ньютон вцепился в песок и пополз в сторону берега, изо всех сил помогая себе ногами. Щупальца пробили стену воды позади него. Море сотрясал низкий гул.

Рэндж впоролся коленями в крупную гальку. Застонал. Рухнул на бок. Но продолжил ползти, спасаясь от Левиафана. Тот и не думал отставать. Тварь выбрасывала вперед свои гибкие руки, цеплялась костяными крюками на концах щупалец, подтягивала тело и двигалась весьма шустро. Некоторыми весьма слабыми конечностями она хватала Ньютона за ноги, но совсем остановить не могла.

Рэндж с боем отвоевывал каждый дюйм.

Он вгрызался в песок, рычал, раздирая пальцы в кровь. Внезапно он нащупал что-то колкое. Полной рукой выдрал из земли пук травы. Кусты! Деревья! Близко! Он сможет уйти. Сбежать. Тело Ньютона напряглось до предела. Это усилие передалось гадине… и она рванула, сдернула Рэнджа под колышущееся, медузообразное брюхо и снова затянула гарроту у него на шее.

Небо тускнело, как оловянная монета.

На фоне вторгающейся ночи над телом Рэнджа Ньютона стояло существо с множеством щупалец и хрипело, решая его судьбу.

– Кто ты, удержавший мою руку?! – Рэндж помнил множество других, более подходящих вопросов, но внезапное благоговение перед Ветхим Заветом и едва не свершившимся грехом детоубийства заставило его спросить именно это.

Небольшая тень шагнула к монстру сзади и с тонким криком опустила камень на огромный купол головы. Монстр пошатнулся и рухнул к ногам Ньютона. Тот лежал, не в силах поверить в ухмылку судьбы, и смотрел, как подходит дочь.

– Ты не Авраам, – плюнула она в лицо отцу, и тот впервые не нашелся с ответом. – А это – точно не Господь, чтобы останавливать твою руку.

Существо подрагивало щупальцами. Из размозженного черепа сочилась жидкая черная кровь. Оно было ранено, но не собиралось умирать. Поэтому с ним нужно было что-то делать. Где-то хранить. Зачем-то беречь.

Следующим утром Рэндж Ньютон продал Бога в цирк.

Эффект Доплера

Сэм проснулся от ругани за окном.

От ужаса, что с Барбарой случилось непоправимое, перехватило сердце. Доплер вывалился из кресла, ноги затекли и отказывались нести службу. Ползком, на четвереньках, охая и матерясь, Сэм заспешил в ванную. Опомнился. Закрутил головой, осматриваясь.

Квартира была крохотной: комната-колокол, выходящая окнами на фотостудию, мизерная остроугольная кухонька и прихожая, похожая скорее на гостиную. Барбара лежала на животе на хозяйском диване. Ее ноги были согнуты в коленях и заброшены высоко к голове. Издалека казалось, что женщина практикует йогу. Но вблизи эта иллюзия распадалась на части, обнажая тошнотворную правду.

Из ноздрей и ушей женщины бежали асфальтовые дороги мертвой крови. Глаза остекленели. Веки прикрывали их до половины, но в щель между ними виднелся зрачок, который метался вверх-вниз, вправо-влево, как шар по бильярдному полю. Барбара жутко дышала: грудь медленно раздувалась на вдох и начинала ходить ходуном, стрелять резкими выдохами, звучащими, как хихиканье безумца.

Доплер промокнул куском ваты лицо жены и внимательно изучил шприцы. Торчащие из бедер, ягодиц, шеи и лопаток, они наполнились на треть. Жидкость казалась почти прозрачной. Кое-где плавали мелкие кровяные сгустки, похожие на головастиков. Барбара отдавала силу. Значит, шла на поправку.

Доплер вспомнил тот единственный раз, когда своими руками загнал Барби в тяжелейший припадок. Дело не могло ждать. Сэм не имел еще репутации лучшего охотника в стае, поэтому не посмел рисковать. Когда Барбара отказывалась говорить или начинала пороть откровенную чушь, он выливал ей на голову стакан ледяной воды или хлестал по щекам. Убийцу стариков нашли через трое суток. Доплер взял след и перегрыз маньяку глотку. Барбара высохла до размеров тринадцатилетнего ребенка и вернулась в год, когда убили Сару. Ей становилось все хуже, бред прогрессировал, но в рваных выкриках и спутанном шепоте Сэм различил несколько повторяющихся мелодий: лед и шприцы.

Холод выключал припадок.

Шприцами Доплер откачивал то, что позволяло Барбаре видеть незримое.

Ничто иное ей не помогало.

Убедившись, что жена дышит, Сэм заглянул в ванную.

Хозяйка со скрученными за спиной руками и кляпом во рту больше не тявкала. Судя по ее закаченным глазам, на нее милостиво снизошел обморок.

Шум за окном повторился.

Явственно женский крик. Треск. Удар? Проклятия.

Сэм высунулся и увидел, как на пороге фотомагазина отчаянно дерутся две девчонки. От одной во все стороны летели клочья. Другая истошно вопила и вырывалась. Доплеру показалось, что она выдрала у противницы клок волос, но та даже не вздрогнула и наподдала крикунье ногой. Вопль захлебнулся. Девочка упала на колено. Воспользовавшись секундной форой, вторая вцепилась ей в горло, повалила и несколько раз приложила головой о тротуар. После чего подняла голову, безошибочно нашла взглядом Доплера и сделала ему ручкой. Сэм отшатнулся. Спрятался за шторой. Осторожно высунулся, но на улице уже никого не было. Дверь в фотостудию насмешливо покачивала незакрытой створкой, будто намекая, поймай меня, если сможешь!

Инстинкты копа взяли Сэма за шиворот и потащили на улицу. На лестнице он опомнился. Нельзя оставлять Барби в таком состоянии. Да и хозяйка квартиры может в любой момент прийти в себя и…

Барбара стояла у окна и щурилась в пробоину.

Пустые шприцы валялись по всей комнате.

– Мне… лучше, – проскрипела она, не оборачиваясь. – Посмотри… пожалуйста… аспирин…

– Милая, – не самое лучшее слово для их отношений, но сейчас оно само спорхнуло с языка и оказалось удивительно уместным. – Тебе лучше?

– Да, – терпеливо подтвердила Барби и скосила на него левый глаз. – Спасибо, мой хороший. Аспирин.

Доплер настолько обрадовался этой простой человеческой просьбе, что не сразу узнал подвох. Он видел аптечку за зеркалом в ванной.

Хозяйка очухалась и смотрела на него распухшими от слез глазами. В аптечке аспирина не оказалось. Сэм наклонился к хозяйке, она отпрянула и мелко замотала головой, словно заранее отказываясь от любой помощи, вопросов и просьб.

– Аспирин? – пытался успокоить ее Доплер. – У вас есть аспирин?

Кляп во рту совершил несколько поступательных движений, точно пробовал вылезти наружу, но Сэм прижал его ладонью и повторил вопрос:

– Мне нужен аспи…

Входная дверь ударила по нервам, как стук удачливого капкана.

«Попался!» – внутренне закричал Доплер, и обман взорвался в нем такой обидой, настолько искренней злостью к самому себе, что Сэм сорвал умывальник со штырей в стене и швырнул его через всю комнату.

Барбаре не помогали обычные лекарства.

В клинике ее глушили лошадиными дозами нейролептиков, однако скоро поняли, что честный нокаут решает вопрос куда эффективней, чем укол. Все это Доплер крутил в голове, перепрыгивая через пять ступенек, досада выжигала душу, возвращала к истокам. В те дни, когда жена была для Сэма всего лишь инструментом. Вроде часов или телефона.

На пороге фотостудии лежал шприц. Доплер приметил его издалека, но эта деталь казалась настолько искусственной, срежиссированной, что Сэм решил оглядеться.

Улица молчала.

Такие показывают в кино под тревожную музыку, чтобы подчеркнуть значимость момента и оставить героя один на один с его проблемами.

Доплер замер у дверей студии. Затаил дыхание, прислушался.

Журчала вода. На краю слышимости бормотало радио. Сэм шагнул внутрь. Под ногами захрустело. Пол усеивали свежие цветы, вырванные с корнем. Они текли узким ручьем и обрывались у стойки, за которой работал продавец.

Доплер перегнулся через нее и увидел женскую ногу. Колготки на пятке порваны. Туфля валялась поодаль. Тело скрывал курган из наваленных цветов.

Входная дверь скрипуче застонала. Сэм дернулся, шею рвануло острой болью, до того резко он обернулся. Руки лихорадочно зашарили по стойке, пытаясь найти что-то, мало-мальски похожее на оружие. Тишина издевалась над копом.

За дверью никого не было.

Доплер обогнул стойку и пинками расшвырял цветы. Злость опрокинула и разодрала страх в клочья. Мертвая женщина. Детектив присел у трупа и произвел беглый осмотр. Ничего нельзя трогать, но Доплер здесь не ради протокола.

Четыре колотые раны на шее. Болтающаяся нижняя челюсть. Вырвали после смерти? Знакомый до боли почерк. Крови мало. Рот распахнут до предела. Вместо языка – куцее недоразумение.

– Трофеи собираешь, сука! – процедил Доплер и вновь чуть не подпрыгнул от дикого крика на улице. Надрывалась та же девчушка, что и прежде. Ее голос сигналил Доплеру, что они совсем рядом, можно напрячься, сделать рывок…

Сэм увидел, как Барбара запихивает в заднюю дверь «Форда» избитую девчонку. Это было настолько нелепо, против правил, что Доплер едва не заревел от обиды. Девочка упиралась, сучила беспомощными веточками, но где ей справиться со стосильной сумасшедшей. Доплер завопил что-то отчаянное и жалкое. До машины было метров сорок, но он слил партию.

Барби утрамбовала жертву в салон и прыгнула в машину сама. Из водительского окна высунулась давешняя оборванка и насмешливо похлопала ладонью по двери, будто приглашая: погоняемся? Поспорим?

Доплер смотрел вслед машине и знал, куда они едут.

Уверенность сжигала потроха.

Через полчаса Сэм подъехал к Кривому Носу. Доплер отпустил такси и поковылял вверх пешком. Дом на холме казался эпицентром взрыва. В стену въехал бульдозер. Место аварии обнесли маркировочной лентой. Полицейские суетились, как черви на трупе.

Кто-то бросился навстречу Сэму, отмахиваясь от зевак, пытаясь убрать Доплера из зоны расследования. Остановился. Заморгал белесыми ресницами. Суетливо задергал кобуру. Ощерился стволом.

– Сэм! – срывающимся голосом начал Слаповски. – Стой, где стоишь, Сэм!

– Парень, – опустил плечи Доплер. – Это самая говенная шутка из всех, что я готов принять сегодня.

– Ни с места, детектив Доплер! – голос Слаповски окреп. «Да он же кайфует! – осенило Сэма. – Задержание на месте преступления? Серьезный повод?» – У меня есть ордер на ваш арест! Я требую, чтобы вы сдали оружие и значок и последовали за мной!

– Вот и славно, – щелкнул языком Сэм. – Поедем вместе. Такси-то я отпустил.

Билетер

Ньютон был худым верзилой с зубастым характером.

Тем комичней он смотрелся в фанерной будке билетера, выкрашенной дрянной краской и залепленной десятком афиш.

Рэндж не думал связываться с цирком.

– Нужна работа? – хмуро спросил коротышка-директор с выкаченными глазами невероятного пурпурного цвета. Он пересчитал купюры и двинул их ногтем в сторону Ньютона. – Заодно присмотришь за своим питомцем.

Улыбка карлика напоминала букварь. Каждый зуб Хэмфри Кобольда венчала золотая буква. Женщина-змея Лейна утверждала, что, если сложить их в единую фразу, получится: «Господь не сука, продаст, так задорого!» Труппа спорила, считать ли запятые или ограничиться только восклицательным знаком, но Рэнджу эти терки были по пояс снизу.

Его соблазнили не деньги – карлик оказался сказочно жаден – и не крыша над головой. Цирк уезжал из города. И очень редко задерживался где-то дольше, чем на пару дней. К тому же они без скрипа приняли Кэтрин. Рэндж уверовал в семью и считал себя ответственным отцом. «Не убил – корми!»

Ньютон видел мало цирков, но имел в голове размытый образ, доверху набитый суевериями. Бродяги, цыгане, воры, клейменые преступники, скрывающиеся от закона. Теплая компания. Этот балаган походил на любой другой – те же унылые шпагоглотатели, хромые акробаты, потасканные клоуны и прочий бездомный сброд – за одним исключением. Труппа Кобольда состояла из карликов. Зачем им понадобился хмурый великан с дочерью, Рэндж не знал.

Ньютон стоптал немало дорог. Ноги помнили разную обувь.

Меньше всего он хотел вспоминать солдатские сапоги и те, что снял с трупа фермера. Сейчас пришли простые времена. Цирк кормил и вез. Рэндж не думал. Но ходил по ночам смотреть на существо.

Раз в неделю в бочке меняли воду. Когда она зацветала и начинала вонять так сильно, что запах слышал Кобольд, карлики доставали щетки и с оханьем и проклятиями принимались драить доски, отмывать стекло от слизи и вылавливать мусор.

Тварь усыхала, съеживалась, и только лихорадочный блеск ее единственного глаза утверждал: «Я – жива!» Рэндж садился на бухту троса, которым ограничивали арену, или на табурет обезьяны-жонглера, на худой конец, плюхался на землю и часами завороженно рассматривал монстра через зрительный окуляр, привинченный к передней стенке бочки.

Грозная тварь раскинула десятки рук над его беспомощным телом. Ты замахнулась, но не ударила. Ты пощадила меня. Ты спасла мою дочь. Рэндж крутил эти слова часами, но благодарность не приходила.

Ночь у моря обрушила семейный очаг Ньютонов. Плюнув в лицо отцу, Кэтрин не сказала ему ни слова. Они шли по разные стороны зеркала. Встречались только за трапезой, где замыкали собой общий стол. Рэндж ел торопливо, аккуратно, вставал раньше прочих и уходил к себе. Кэтрин щебетала, крошила и разбрасывала кругом куски недоеденной пищи. Карлики ее обожали.

Спрут оказался золотой жилой. Кобольд торжественно вынес его изображение на центральную афишу. Африканские карлики-людоеды были уже не в моде. Детишки табуном шли на глубоководное чудо. Вход – цент. Одна минута у окуляра – цент. Вдогонку прокатывали остальные номера, чахоточных гимнастов и слепую предсказательницу, но ящик у бочки никогда не скучал без звона монет.

Рэндж рвал билеты и пытался представить, каково чудовищу в его мутной клоаке.

Бочка стояла на чугунной треноге. Под ней в вертикальных, невидимых зрителю сосудах горели свечи. Их свет преломлялся в цветных окошках на дне бочки и попадал на хитрую систему зеркал. Те, в свою очередь, одевали чудовище зловещим мерцающим сиянием. Штатный давинчи цирка – Фан Ригель утверждал, что именно так выглядит родной мир твари.

Тело существа состояло из трех сегментов: узкий зазубренный хвост, растраивающийся на конце, веретенообразное туловище с парой рудиментарных рук, мертво скрещенных на груди, и громадная луковица головы, обрамленная метелью щупалец. Монстр редко открывал рот, но если это случалось, зрители бледнели и мгновенно растворялись в воздухе. Пасть твари была воплощенным кошмаром. Она походила на винтовой колодец, уходящий в бездну зубастой лестницей.

Глаз уставал от долгого соседства с окуляром, и Ньютон отлипал от него. На время. Ночь цирка была целиком отдана его животным обитателям. Слон шумно стриг ушами. Обезьяны стонали во сне. Волк метался по клетке, ненавидящий, отравленный.

Иногда Рэнджу приходили странные фантазии.

Он чувствовал, как тварь припадает к его груди глубоким поцелуем. Тот длится, горит. Спасает?! Кожа вокруг укуса немеет. Ньютон наслаждается мукой, истеричными сигналами лопающейся кожи, распоротой зубами плоти. Пасть нежна, пока не прокусывает стенку души. Тварь пробует ее на вкус. Смакует. Щупальца приходят в движение. Их танец – самый древний ритуал. Глаз твари пылает и требует жертвы. Но ее нет. Тогда существо начинает высасывать Рэнджа. До дна.

Так звучало грядущее. Не про сейчас. После.

– Эт-та карр-ракатица! – нес пьяную дружбу силач Гистас, коротышка, едва ли по пояс Ньютону, гремел бидоном со спиртом. Мясному ублюдку не спалось. Он вваливался в вольер для животных, рядом с которым стояла бочка, и пытался облапить Ньютона. – Тыии любишь ее больше другиииииииииих.

– Гис, – хмурился Рэндж, и тот понимал, обиженно кряхтел, но убирался прочь.

Так и сидели, карауля первые лучи рассвета.

Тьма в бочке рассеивалась легким отраженным светом луны и лампы, которую приносил с собой Ньютон.

Думали каждый о своем.

Взгляд Рэнджа против немигающего существа.

Через полчаса неотрывного погружения в глаз монстра Ньютон начинал видеть изумрудные пейзажи. Он пил их протяженность, рвал зубами их величавую тягучесть, разглаживал их ладонями, и из объемных они становились плоскими, тонули в нем, расцветали созвездиями и друзами.

Спрут ничем не выдавал, что знает Рэнджа, но когда тот собирался уходить, звякал о стекло когтем. Прощался.

Ньютон учился гаданию по пальцам рук.

Это была хитрая наука. Билеты чаще всего брали мамаши или вечно испуганные, сутулые отцы, которых жены наказали походом с отпрыском в цирк. Женские руки вызывали у Рэнджа отвращение. Он боялся их цепкости и колец. Мужские годились лучше. Грязные, исцарапанные, в цыпках, они больше походили на ключ.

Но детские…

Детские пальчики подходили наверняка.

Christian song[2]

Голос мамы звучал сбивчиво, непривычно, она что-то кричала про пропавших девочек. Срочно! Кристина по тону поняла, что случилась беда. Самая настоящая! И нужно немедленно бросить дела и мчаться со всех ног к маме на работу. Трубка хрипела от помех, и Кристина так и не разобрала, что же там приключилось.

Кристина накинула любимый желтый плащ и замешкалась в дверях. Может, стоит позвонить дяде Фреду? Он такой рассудительный и добрый. А что если мама упала и не может встать? Или на нее напали грабители? Но почему она тогда позвонила домой, а не в полицию?

«Как она дотянулась до телефона? – метались мысли, пока Кристина бежала к автобусной остановке. – Стащила его со стола за шнур? Он не развалился? Не стукнул ее?»

Воображение сгущало краски. Девочка представляла, как в фотостудию врывается жестокий маньяк, привязывает маму к креслу и начинает пытать. Он требует, чтобы она вызвала по телефону дочь, иначе…

Подъехал автобус. Кристина расплатилась с потеющим водителем-азиатом и села к окну. Мысли вышли на прежнюю орбиту. Бред! Если бы Кристине угрожала опасность, мама ни за что бы ее не позвала. Они несколько раз говорили о подобных случаях и даже придумали кодовую фразу. Если мама или Кристина говорит по телефону или из-за двери: «Любовь моя, секундочку, у меня сломался ноготь!» – значит, дело скверно и надо делать ноги, молясь и веруя, что Боженька сегодня смотрит в их сторону, а не хоккей.

Мамина фраза. Кристина улыбнулась и постаралась настроиться на добрый лад. Выходит, дело в ней. В Кристине. Мама что-то прознала. Давай прикинем, какие грехи есть за тобой на этой неделе. Девочки позвали курить после школы. Она повертела в руке сигарету, даже вставила в рот. Но отказалась. Будет ли это аргументом для мамы? Саймон пытался ее поцеловать на перемене. Дурак! От него так пахнет потом. Он, конечно, ничего, играет в баскетбол и дважды звал ее в кино. Нет. Однозначно мимо. Выходит, мама узнала, что Кристина не успокоилась и сама продолжает расследование.

Она окинула взглядом пустой автобус и вытащила из сумки блокнот. Перелистнула страницы и добралась до схемы. Ей удалось выяснить до смешного много. Как это упустили в полиции – или почему не дали хода?! – недоумевала Кристина.

Сердцем истории был дом на холме.

Мэр Холдсток не строил его.

Полномочный представитель кого-то там по решению особо важных вопросов не искал воцарения в захолустье. Он прибыл судить и карать. В тот год пропало несколько детей, и Гарольд Холдсток, видимо, нашел преступника и наказал его. Иначе за что его награждали, чествовали, восхваляли? Лорд Холдсток должен был уехать. Но остался… и занял дом. Чтобы прорасти в памяти людей основателем города.

Но ведь до него здесь уже было портовое поселение! Не деревня, не почтовая станция.

Кристина подняла данные архива, в городе на тот момент жило полторы тысячи человек!

Что же он такое сделал?

От чего спас?

Что продал?

Кристина терялась в догадках и сбегала от них в заметку, желтую от прожитых лет. Та твердила свинцовыми строчками, что дом на холме и знаменитый опиумный притон – одно и то же место. Но больше всего заметок приходилось на рабочий бунт, вспыхнувший из пустяковой ссоры в доках и прокатившийся по всему городу кровавым карнавалом. Дом на холме стал местом финальной сцены бунта.

Кристина сравнивала даты событий, и все они укладывались в единый змеиный след, но не собирались открывать ей своих тайн.

Автобус затормозил на перекрестке. Водитель улыбнулся Кристине, обнажив идеально ровные перламутровые зубы. Это почему-то напугало ее. Кристина замерла на последней ступеньке автобуса, одна нога уже выступила за дверь, но еще висела в воздухе, а Кристина смотрела и не могла оторваться от этой безупречной, как у голливудских звезд, улыбки.

– Нииииииииииииииэ-виииииииииие-р-нииииииииииии-кааааааааааааааааааааааа-муууууууу, – девочка читала по губам, и те произносили простую фразу, проталкивая ее сквозь загустевшее, тянущееся, как жевательная резинка, время.

– Хорошо, – пискнула она и звонко зашлепала сандалиями, убегая.

У студии Кристина почувствовала неладное. Мамин садик варварски выпотрошили и перевернули вверх дном. Волосы на затылке Кристины неожиданно обрели собственную волю и стали расползаться в стороны, раздуваясь, как капюшон у кобры.

Если бы мама хотела срезать цветы – она иногда так поступала, украшая свежим букетом комнату или чье-нибудь студийное фото, – она нипочем не стала бы рвать их с корнем и уж, тем более, вытаптывать почву.

Дверь в «Фотолайт» была плотно закрыта.

Совсем не похоже на маму! Грудь Кристины медленно распахнула створки, девочка достала сердце, выложила на открытую ладонь и позволила страхам наброситься и начать его клевать.

«Если он все еще там, – достроилась рациональная мысль, – нельзя заходить. Нужно выманить его наружу!»

– Мама! – тревожно закричала Кристина. Для этой игры не пришлось прилагать никаких усилий. Боялась она совершенно натурально. – Кто-то испортил твой сад! Ты видела?!

Эхо улетело вниз по улице, споткнулось и расшибло лоб. Тишина наложила швы и повязку на рот. Кристина напряженно сверлила дверь взглядом, и та, наконец, отворилась.

– Мамы здесь нет, – жутким, испорченным, но, несомненно, маминым голосом произнесла ободранная кукла размером с Кристину. – По крайней мере, большей ее части! – и, высунув чужой, кровоточащий язык, кинулась на нее с кулаками. Кристина узнала Шейлу, догадка рванула в небо, но цепкие пальцы ухватили беглянку и швырнули наземь.

Винни-пушер

Винни летел над дорогой, едва касаясь ее ногами.

Дивная пустота в груди, отсутствие крюка, на который он был насажен все эти месяцы, расправили крылья за спиной. Волшебства хватило на три квартала. Пушер, задыхаясь, прислонился к стене и позволил себе подумать.

Из города нужно линять.

Быстро, ловко и максимально незаметно. Винни полез в карманы и наморщил лоб. Деньгами даже не пахло. Товар, который пушер мог быстро двинуть по старым каналам, сгнил где-то в доме. Винни помахал вывернутыми карманами, как ушами. Уставился на изодранные, в пыли и саже, брюки. Понюхал рубашку и скривился.

Вокзал, аэропорт, автостанция отпадали, как засохшая грязь. Годился порт. Винни умел водить катер, но тушевался красть его посреди бела дня. На худой конец, Винни мог ушлепать пешком, но такой вариант требовал минимальной снаряги и хотя бы двадцатки кэшем.

Мозги Винни работали на прежних оборотах.

Кража или грабеж? Быстро и мало или много и грубо? Пугать или бить? Криминальные таланты Винни развернулись во всей красе, как ракетный комплекс для удара, но были приправлены лихорадкой и вынужденным бездействием.

«Вообще-то, дружок, – откашлялась память. – Если тебя возьмут, ты покатишь по мокрой статье!» – и этот аргумент вдребезги расколошматил доводы осторожности и разума.

Винни решил поднять любой магазин поблизости. Тупым агрессивным нахрапом. Взять на понт. Будут кочевряжиться – выбить пару зубов. Разнести витрину. Главное – не забывать орать и выпучивать глаза.

Ближайшим магазином оказались «Хозяйственные товары Мо».

Колокольчик на двери безрадостно задребезжал.

Старикан, похожий на обгрызенный кукурузный початок, читал газету за стойкой и зыркнул на посетителя поверх страниц. Выпучивать глаза стало как-то неловко. Винни попытался шмыгнуть в проход между полками с губками и моющими средствами, но запутался ногой в веревочной швабре и сделал вид, что рассматривает ершики для унитаза. Дедуля отложил газету и уставился на пушера с двух дальнозорких окуляров. Винни ему крепко не понравился.

– Со стройки, что ли? – начал старик.

– А это вы – Мо? – обернулся Винни, прижав к груди флакон с жидкостью для очистки стекол.

– И он тоже, – кивнул старик и слез с табурета. Его руки прятались за стойкой, и это нервировало Винни. – Зачем, говоришь, на стройке эта жидкость?

– Я не говорил про стройку, – приторно улыбнулся Винни, вспомнив, как мальчишками они часами донимали друг друга уличной игрой в вопросы. Проигрывал тот, кто первым начинал отвечать. Гонг! Первый раунд явно не в пользу Винни.

– Чего ж ты такой драный?

– Может, это стиль? – Винни вошел в колею – вопрос-вопрос, какой спрос! – но тут же проклял свой длинный язык, заржавевший на службе подвального тирана.

– Еще про аварию чего-нибудь соври, – пригласил дед и с грохотом вывалил на прилавок дробовик. – Или про то, как тебя ограбили, и ты жить не можешь без чистых окон.

– Это помповое ружье? – всерьез заинтересовался Винни. С такой игрушкой многие проблемы скисали сами собой. Но все это – позже. Гонг! Старик по-прежнему вел в счете.

– «Винчестер Дефендер-1300», – похвастался Мо и двинул дулом в сторону Винни. – Поставь бутыль на место. У меня больная поясница, плохо сгибаюсь. Ползать потом за бутылкой неохота.

– Удобное местечко, – осмотрелся Винни, прикидывая свои шансы на убойный боулинг.

– Не рыпайся, пещерный житель, – с внезапной злостью предупредил старикан, вздернул пушку и прицелился. Ствол лежал как влитой.

Колокольчик прохрипел дважды.

Винни и Мо одинаково скосились в сторону двери.

Вошли двое.

Девушка тут же перевернула табличку на CLOSED и шагнула вбок. Парень надвинулся на Винни крупным планом.

– Ты испортил мне утро! – прошипело новое лицо и ощерилось самыми кошмарными брекетами в мире. – Обычно я так не делаю, но ты мне заплатишь!

– Твои дружки? – хмыкнул дед и сместился на угол прилавка, чтобы держать в секторе всю троицу. Девица поставила руки на бедра, улыбнулась, повела плечами и плавно, танцуя, сместилась за крайнюю полку.

– Присохни к полу, падла! – рявкнул Мо на ее дружка, и Винни, пользуясь переводом стрелок, метнул бутыль в старика и рухнул на пол, сшибая стойки с газетами и шоколадками.

РрррррррБАМ! – вступил винчестер, и магазин взорвало дурной суетой. Винни перекатился через бок и рванул вдоль стеллажа с дрелями и электропилами. Особого плана Винни не имел, но прислушивался к доводам Мо и низкому рычанию зубастого придурка. Старик долбанул еще дважды. В воздухе повис запах кордита. Винни дополз до края стеллажа, когда из-за поворота на него вышла подружка психопата. В одной руке она качала два диска для циркулярной пилы, а второй стучала об пол трехфутовым сверлом для прокладки кабелей.

– Мы потратили много времени, – укоризненно сказала девушка. – Ты даже не можешь представить сколько.

«Твою мать! – обозлился Винни. – Они все из кино сбежали?!»

Под руку легла садовая тяпка на длинной ручке.

– Сначала сделала! – заорал Винни и двинул сучке инструментом в челюсть. – Потом трынди!

Шум по ту сторону полок умолк.

Девушка щелкала полуоторванной челюстью. Шок водил по ее лицу экскурсии. Тяпка застряла в щеке, разворотив и без того ужасные зубы. Девушка пыталась расклинить их, на пол сыпались крючки и скобки, щедро залитые кровью. Ноги ненормальной подкосились, она рухнула на пол и зарыдала.

Винчестер чавкнул совсем рядом, загоняя патрон в ствол. Тишина раскололась, и у полки над головой Винни открылся глаз. Уши пробило навылет. Винни откупорил рот и полез прямо через раненую, не обращая внимания на ее стоны и слабые попытки вцепиться, удержать. Дробовик не унимался. Пол позади Винни лопнул, мелкая щепа накатила, как прибой, и посекла затылок и уши.

Винни забился в угол и видел оттуда, как беззвучно зовет, ритмично открывая разваленный от уха до щеки рот, безумная баба. Ноги Винни решили, что живут отдельной жизнью, и скребли по полу, вжимая Винни в стену. Его трясло. Дрожь передалась стеллажу с краской, и тот завалился на Винни, расплескивая густую масляную жижу.

Показался крючкоротый. Отбросил ствол и кинулся к своей красотке. Закричал что-то. Попытался осторожно вытащить тяпку. Винни видел, как дрожат его руки, и не верил своему счастью. Придавленный стеллажом, залитый несколькими галлонами краски, он понимал, что у него есть фора. Пара секунд. Может быть, еще вдох. И Винни не стал медлить.

Полки обрушились костяшками домино. Крючкоротого кинуло на его бабу и завалило каким-то скобяным хламом. Винни взял дополнительное время.

Не мешкая ни секунды, он подскочил к винчестеру и согрел им руки.

– Ничего личного, Мо, – раскланялся Винни с телом, продырявленным у самого выхода. Он чувствовал, что стоит смолчать, но не мог заткнуть фонтан. Заразился! – Налички не было, а карточку ты не принимаешь!

Винни пнул дверь и услышал за спиной неприятный звук взводимой бензопилы. «Матерь Божья! – возмутился Винни. – Да что за день?!» – и вышел в дверь спиной, страхуя тыл.

Улица ударила визгом тормозов и крошкой лобового стекла.

Мир подбросил Винни на ладони, и последнее, что он увидел, был дробовик, танцующий в кордебалете. «Хоть тебе повезло, брат!» – одобрил Винни и перекатился через крышу автомобиля.

Велосипедист

– Бежать!

– Завидую твоей уверенности, ты можешь хотя бы отлить без посторонней помощи?

– Кто-то недавно орал здесь про свою сестру.

– Какая же ты тварь! Ее нашли. Понятно?! Ее вылечат! Я уверен!

– Только вот коп за дверью куда-то отскочил, и врачи смотрят на нас, как на заразных.

– Отвали!

– Нам нужно туда. Нам обоим!

– Что ты ко мне прицепился?! Я был там… и хлебнул… разного. Через край!

– Знаю.

– Так чего докопался? Зачем нам туда?

– Ммм… спасти?..

– Кого?!

– Э-э-эммм.

– Я не могу лезть с паяльником в задницу к дьяволу, если мой сосед по палате не может толком объяснить, в чем смысл этого поступка.

– Ты не слишком умен для одиннадцатилетнего?

– Поблагодари моих родителей. Они старались!

– Брррррррррр. Слушай, у нас как-то не клеится. Ты прав, я… мне… Короче, я видел там девушку…

– Толстую негритянку?

– Пффффффф. Избавь меня, пожалуйста, от своих шуточек. Нет. Молодую прекрасную особу.

– Мертвую?

– Должно быть, так.

– Они все – мертвы. Ты понял?

– Ммм… да.

– Точно?

– Слушай, я и так терплю тебя уже почти неделю. Не доставай меня! Да. Точно-точно!

– Ты залип на мертвую бабу. Уффффффффффф. Ну, и бедолага.

– Н-н-нет. Ты неверно меня понял… Она ушла в туман.

– Ты посещал драмкружок?

– При чем тут это?!

– Просто ответь, да-нет?

– Нет. Я люблю волейбол и горные лыжи.

– Ну, хвала Господу. А то ты начал нести какой-то шекспировский бред.

– Эй-эй, она, правда, вошла в туман… И он, кажется, ее сожрал.

– Хм… Туман.

– Берт Райт, – громыхал дом. – Берт Райт.

– Тебя ждали?

– Похоже на то. Да!!! Удавка!

– Тебя пытались убить?

– Не в этом дело! Меня что-то тащило в дом на холме. Несколько раз. Сила, которой я не мог сопротивляться.

– Душила тебя?

– Нет, просто вела.

– Думаешь, это та девушка из тумана?

– В зеленой вуали.

– О’кей, Зеленая девушка.

– Плохое прозвище.

– Ну, дай другое.

– Королева… лесной народ…

– Меня сейчас стошнит! Можешь придумать что-нибудь оригинальное?

– Я ни разу не видел ее лица.

– Отлично. Назови Зеро-Леди.

– Так и врезал бы тебе, говнюк!

– Эй, поставь стакан на место! Придурок! Я не смогу сам вытереться!

– Я серьезно с тобой разговариваю! Пытаюсь открыть тебе душу, а ты издеваешься!

– Сам себя послушай! Зомби Дон Жуан! Пошел к черту со своим нытьем!

– Сопляк!

– Говноед!

– Я тебя зарою!

– Дотянись сначала! Аааааааааааааааа! Урод! Гнида! Тварь! Чтоб тебе руки оторвали! Ааааааааааааааа!

– Не ори так! НЕ ОРИ!!! Люк! Люк!

– Ааааааааааа!!!

– Ты… тебе правда так больно?!

– Нееееееееет! Прикалываюсь!

– Парень!.. Ну!.. Я… фак!!! Черт! Ну!.. Прости меня! Я больше не буду кидаться! Не ори! Умоляю тебя! Ну!..

– Хух-хух-хух! Педик штопаный!!!

– Прости… прости, я – кретин!

– Не то слово… уууууууууууууу! Фффффффффф! Чем это ты?

– Горшком.

– Ты запустил в меня ночным горшком?!! Ах ты!..

– Обычным горшком. С фикусом.

– Матерь Божья! Ааа! Так это всего лишь земля! Пппппппппппппррррр! Дерите меня семеро! Я подумал, ты мне грудину выломал и какие-то кишки полезли. Ха-ха-ха-ха-ха! Земля! Факин шит! Как я испугался! Я же в штаны мог наделать!

– Ты орал не от боли?

– Кого?! Я думал, у меня потроха наружу! Ты бы не орал?!

– Дааааааа.

– Знаешь, что думаю?

– Угу.

– Знаешь?!

– Давай-давай, говори.

– Я не прочь поквитаться.

– Опа! Ты со мной?!

– Не подпрыгивай так. Швы разойдутся.

– Так ты со мной? Идем?! Когда идем?!

– Идем-идем. Только договоримся на берегу.

– Не вопрос. О’кей. Твое слово?

– Сжечь чертов дом.

– Ммм, годится. Только сперва вытащим ее.

– Кого?

– Девушку в вуали.

– Откуда вытащим? Из гроба?!!

– Тьфу, дурак! Ты же говорил, что рисовал на стене, и картинки оживали?

– Эээ, братец, неееет! В такую блуду я опять не полезу.

– Мы все спланируем. Нас будет двое.

– А их – всего десять тысяч.

– Ты о чем?!

– О маленьких друзьях из подвала.

– А, тараканы! Ты прав. О мелкой сволочи я не подумал.

– Зато я наелся этого дерьма в полный рост! И это не фигура речи! Не красивая метафора! Я блевал тараканами, и они были еще живы!

– Люк, не ты один пострадал в доме…

– Ооо, как это звучит! Мы оба были там и многое пережили. У нас нет совместного опыта, но есть единая точка мистического импринтинга.

– Как меня бесит твой тон.

– А меня бесит твоя глупая, беспочвенная уверенность, что можно вернуться в дом, где мы чудом не подохли, и раскатать его по бревнышку, унеся в клюве мертвую бабу, накостыляв непонятно кому и вернув себе уважение.

– Вовсе нет.

– Не хочешь?

– Нет.

– Зачем полезем в дом?

– Спасти… мою любовь.

– Ууууууууу. Тяжелый случай.

– Простых не держим.

– То есть ради нее ты готов там лечь?!

– Да.

– Навзничь?

– Да.

– Завидую.

– Почему?

– Я люблю Шейлу. Я виноват, что она пропала…

– Да брось…

– Не перебивай! Я тебя выслушал. Теперь мой черед давить гной.

– О’кей.

– Я баловался. Потом меня зацепило. Дом умеет брать на крючок.

– Знаю.

– Шейла выследила меня, и я… натрепал ей всякого. Кто же знал, что это окажется правдой?!!

– Бритва старика Оккама.

– Да-да. Дерьмовый, но работающий, как часы, принцип: не зови тварей к костру, если с тобой уже сидит одна.

– Шейла пошла в дом?

– И не одна.

– Ух! Не завидую тебе, друг.

– Спасибо. Утешил!

– Мы сможем оживить ее, если ты мне поможешь.

– Мне очень страшно!

– Мне тоже. Но иначе лучше сдохнуть.

– Слушай, есть надежный способ. Наделаем зажигательной смеси. Забросаем издалека. Подпалим сигнальной ракетой. Бах! Дома нет!!!

– Мне не нужна месть. Мне нужна девушка.

– А мне нужна сестра! Но ее, возможно, уже свезли в морг с простыней на лице, и болт я чем ей помогу!

– Помоги мне.

– Да, что ты заладил, помоги-помоги. Тогда ответь, зачем?! Ради чего я стану тебе помогать? У меня все просто, я хочу спалить развалюху!

– Если мы вытащим кого-нибудь оттуда. Я имею в виду мертвых. Если вырвем его из лап дома и твари – это будет выигрыш.

– Боже мой! Ты мыслишь, как младенец! Это не Олимпийские игры! У тебя половина грудины похожа на костяной витраж. Рука работает, да и то – одна! Ты ходишь под себя. Не можешь почистить зубы без медсестры! И ты хочешь залезть в дом, нарисовать там свою подружку, которую я никогда не видел, сделать это тихо, чтобы нас никто не засек. А потом, с подачи Санта-Клауса, или кто там прикрывает зад дебилам, оживить девчонку и незаметно скрыться. Ничего не упустил?

– Без деталей все.

– Волшебно! Жизнь свела меня с кретином.

– Ты пропустил важную деталь.

– Удиви меня.

– Пока ты будешь ползать по дому и рисовать, я отвлеку тварь на себя. Она хочет меня.

– Только не это! Боже мой! Серьезно?!!

– Заткнись. Я не перебивал. Ты ведешь себя, как засранец из Йеля, защищающий диссертацию перед восьмидесятилетними пердунами. Я – не они. Я предлагаю простую надежную схему. Охота на живца.

– Я НЕ ХОЧУ ЛЕЗТЬ В ДОМ!!!

– Кинуть в тебя еще горшком?

– Пфууу! Это угроза?

– Нет. Предстартовое предупреждение.

– Вот говнюк! Вот урод! Это что, твое судно?!

– По-другому, Ваше высочество, от вас и слова доброго не услышишь.

– Фууу, ты в него уже сегодня… э?

– Успокой воображение. Это превентивный удар.

– Хорошо, положим, я согласился.

– Так.

– Как мы будем действовать? Мы – калеки.

– Всего лишь пара переломов. Не страшно.

– Кому как, я просто не могу ходить, например.

– Предлагаю выждать три дня.

– Гениально! Управленческое решение всех времен! Что такого может произойти за три дня? Срастись кости? Найтись деньги или, лучше, гранаты и пара минометов?!

– Просто верь. Три дня.

– Проклятый сектант. Упал на мою голову. Лады. Я в деле, если за три дня поверю в твой план.

– По рукам.

Не свой

Рэндж не заметил, как Кэтрин растворилась среди карликов, но когда это произошло, одиночество рикошетом пробило ему голову.

В сущности, ничего не изменилось. Только дочь говорила теперь, как карлики, ковыляла в точности, как они, одевалась в их одежду, даже хохотала с той же интонацией. Они порвали ее, надели, присвоили, каждый – свою частичку. Кэтрин ругалась, как Кобольд, свистела, как Лейна, поправляла юбки, как близняшки Мейдж, сплевывала, как конный гимнаст Луандр. И она продолжала игнорировать отца, что бы тот ни делал.

Однажды Ньютон застал дочь у бочки со спрутом. Девочка крутила окуляр и выстукивала по темному дереву замысловатый ритм. Рэндж окликнул ее. Кэтрин обернулась и быстро спрятала руки за спиной. Равнодушие выровняло ее лицо. Кэтрин демонстративно смотрела мимо.

Она попыталась уйти. Ньютон поймал ее за руку. Кэтрин вырвалась и гневно фыркнула. Тогда Рэндж влепил такую затрещину, что Кэтрин швырнуло на песок, а звон раскатился по вольерам, отозвавшись в бочке басовитым гулом. Ньютон смотрел на свою руку, и его переполняло облегчение. Наконец-то! Снова вместе! Семья!

Кэтрин копошилась на земле, но не могла встать.

Рэндж придавил ее ноги, схватил за плечи и начал трясти, будто надеялся выколотить из дочери всю дурь. Голова Кэтрин беспомощно моталась. В кудри набилась солома и мелкий мусор. Губы вздрагивали, но голос сидел тихо, не показывал головы и даже не сдавался стоном.

– Почему? Почему? Почему? – сквозь зубы рычал Ньютон. – Почему ты говоришь с ними, а не со мной?!!

Неожиданно тело Кэтрин напряглось. Окаменело. Рэндж перестал трясти, но держал крепко. Она повернула голову, поднесла к губам ладонь и смачно плюнула на нее, после чего старательно и сильно – Рэндж пытался вырваться, но Кэтрин схватила его второй рукой за пояс и не отпускал! – вымазала все лицо Ньютона слюной. Раскинула руки и упала на спину. Отдалась.

Дочь смотрела в глаза отцу и не отводила взгляда. Ее губы тронула легкая, как бабочка, полуулыбка. «Меченый! – читалось в ней. – Прощаю!» С этого дня карлики тоже перестали говорить с Ньютоном. Все, кроме одного.

Они пришли под утро. С рассветом.

Сон Ньютона был крепок, да и что он сделал бы против двух десятков ловких, безудержных гномов, готовых на все ради своей Белоснежки?

Воду из бочки слили, но никто и не подумал счищать слизь с ее внутренних стенок. Днище пробили в трех местах: отверстия для ног и еще одно, чтобы не скапливались нечистоты. Руки сначала задумали сковать и вздернуть над головой, но плюнули и оставили так. Щиколотки замкнули снаружи ржавыми скобами, на каждую навесили по двадцатифунтовой гирьке. Саму бочку опоясали цепью, хвост которой перебросили через балку. Болтаться.

– Удивительный аттракцион! – зазывали сестры Мейдж и прыгали на руках, забрасывая тощие задницы себе на головы. – Не пропустите! Отшельник в бочке! Противоборство героя и морского чудовища!!! Всего два цента! Не проходите мимо!

Рэндж лишился речи.

Он сопротивлялся. Господь – свидетель! Ньютон раздирал глотку немыми воплями, засовывал пальцы себе в рот так глубоко, насколько позволяла рука, дыхание и рвота. Желудок скоро высох и свернулся улиткой. Пальцы ничего не нашли. Горло как горло.

Он пытался отодрать доски, но карлики дело знали и купили отменную мореную бочку, стиснутую лучшими обручами. Такая не пропускала наружу и капли воды. А теперь стала домом для одного беспутного папаши. Вместо окуляра карлики заботливо привинтили медный иллюминатор.

Когда набиралась толпа в две дюжины или более, всех запускали в темный зал. Прорехи в шатре пробивали сумрак пыльными колышущимися лучами. Конферансье Макабр, сгорбившись, прячась в тенях, злобно шипел на публику из темноты, пока та почтительно не умолкала. Он чиркал спичкой на очень длинной ножке и вскрывал полутьму глубокими огненными узорами, которые тянули хвосты к фонарю в его руках.

– Эта история, – каркал он, поворачиваясь спиной к зрителям, и тем казалось, что его горб шевелится, таит в себе второго карлика – наездника, накинувшего узду на горло Макабру и управляющего им. – Тянется более тысячи лет. – Он оборачивался к публике и выплескивал на них горящее масло из светильника. Толпа вскрикивала и отшатывалась, готовясь к боли, ожогам, катанию по полу и стряхиванию с себя пламени. Вспышка остывала в их глазах ярким шрамом на внутренней стороне век. Но все были целы. Огонь пощадил их.

– Я покажу вам того, кто должен прервать род Адамов, – Макабр раскидывал руки крестом, и в каждой ладони лежало дивное, светящееся яблоко. Карлик раздувал грудь. Он стоял, широко расставив кривые ноги. Его лицо источало восторг, истинное наслаждение моментом и ролью – проводник высших сил.

– Это не Змей, искусивший Еву. Но! Сам Сатана послал его к колыбели Иисуса, дабы он пожрал младенца! – яблоко из левой руки падало на пол и подкатывалось к массивному постаменту, скрытому плотной тканью. Матушки закрывали глаза детишкам, но сами вытягивали шеи в сторону мрачного предмета, одновременно похожего на алтарь и надгробие. Сквозь покровы начинал сочиться липкий зеленый свет. Кобольд лупил Фан Ригала тростью и требовал, чтобы тот отрабатывал свой хлеб по чести, а не за премию. Свет должен походить на жидкий огонь!

Уже на этом месте некоторые впечатлительные особы начинали красться из зала. Но большинство покрепче прижимало к себе детей, стискивало трости, зубы или сиденья стульев и ожидало встречи с Ужасом. Тот не задерживался.

Ткань срывало резким порывом ветра. В огромной стеклянной посудине – Кобольду пришлось раскошелиться на аквариум, но эффект стоил того! – медленно качала щупальцами тварь. Она висела спиной к зрителям. Но ее панцирь, раскачивающийся хвост и громадная голова вызывали у публики предсказуемую реакцию. Толпа шумно вдыхала… И тут существо распахивало руки! За кулисами лупили деревянными молотами по двум листам жести. Купол взрывался соленым дождем – у спрута работала вся труппа, кроме Мэкки-Даджера с его обезьянкой-предсказательницей и брадобрея Флюрта, – эти без всякой твари зарабатывали цирку звонкую монету. Публика надрывалась кашлем и криками. Кто-то падал наземь. Дрожащие руки неистово крестили воздух, а губы одновременно с этим шептали наговоры и плевались в Нечистого.

– Он смотрит на меня!!! – верещал Макабр настолько безумно и искренне, что первые ряды вмораживало в глыбу невидимого льда. Взгляды впивались в монстра и обнаруживали его глаз. Морской гад слегка поворачивал голову и бросал всего один взгляд. Багровое, сотканное из лепестков око мгновение скользило по толпе, и свет в аквариуме гас.

Макабр не прекращал вопить. Руки и ноги карлика ломались с сухим хрустом и выгибались под немыслимыми углами. Он падал на пол и превращался в неистово воющую сколопендру. Его агония становилась все ужасней, конечности и тело собирались в единый конвульсирующий ком, будто кто-то терзал лист бумаги, и, наконец, Макабр исчезал. Гистас тратил не меньше пяти часов на новом месте, копая нору жулику и подгоняя под нее люк на полозьях.

Зал обваривало тишиной.

Зрители трепыхались, как выпотрошенные, но еще живые рыбы.

– Но самая темная ночь! – подбрасывал их дикий вопль со спины – Кобольд ругался и обещал вычесть треть жалованья Макабра, если хоть один зритель оставался сидеть на стуле. – Всегда сменяется рассветом!

Горластый карлик представал перед публикой в звенящих латах с сияющим мечом, которым указывал на другой предмет, прежде укутанный тьмой. Люди смотрели на него и недоумевали. Как мы не услышали его скрипа? Почему сразу не обратили внимания?

Из огромной бочки торчали человеческие ноги, с прикованным к ним грузом.

– Не смотрите, что это человек, – усмехался Макабр и шел сквозь публику, позволяя разглядывать себя, доказывая неверующим, что ран нет, и персты лучше сложить на коленях. – Он утратил людскую Судьбу, когда вышел на битву со Злом! Но в его сердце кипит Божья воля!

Несколько карлиц в светлых туниках – остались после крайне неудачной программы с нимфами и сатирами – со свечами в руках окружали бочку. Гистас за кулисами, кряхтя и ругаясь, натягивал цепь, поднимая бочку повыше. Зрители вставали, сбивались в кучу и видели измученное лицо, едва уловимо похожее на резные черты распятий, привычных им с детства. Стеклянное оконце не скрывало его мук. Человек в бочке страдал.

– Освободите его! – слабо раздавалось из толпы. Если никакой ребенок не соглашался прокричать это, приходилось переодевать одного из труппы и засовывать в толпу, все равно никто не разберет. Публика начинала роптать, пока хор голосов не становился слитным. Они трубили:

– Хватит! Что вы делаете?! Свободу!!! Это же живой человек!

Макабр склонял голову, скорбя и разделяя возмущение.

– Я вижу здесь только добрых людей, – растроганно тянул к ним руки. – Божии люди. Вы так хотите помочь ему?

– Да! – вопила толпа и исходила восторгом. Божии люди! Это мы! Мы! Мы спасем человека! Героя! Сами станем такими!!!

– Но ведь он убийца, – охлаждал пыл Макабр. Его голос был еле слышен в урагане толпы. Он звенел, как самая слабая скрипка в оркестре. Но кто-то морщился. Цыкал на ребенка. Начинал тереть в задумчивости губы. И вот уже все не знали, что делать дальше и по привычке шли за конферансом. – Он казнил детей. У Зла множество прислужников. И герою – приходилось! – надевать маску безжалостности и смерти! Вы хотите освободить его?!

– Да, – вскидывался последний смелый и угасал под косыми взглядами соседей. Отрезвление было острым. «Дурак, что ли? – отчитывали смельчака гримасы. – За что берешься?!» Некоторые взгляды наказывали еще откровенней: «Сам туда готов? Да ведь это цирк! Глупости! Представление!»

Макабр выбирал паузу, внимательно и угрожающе шевелил усами. Толпа сосредоточенно жевала языки. Карлик выходил в зал и торжественно закрывал шоу:

– Мы выжили! – на этих словах аквариум с тварью вновь вспыхивал, но не так ярко, как прежде, и свет оставался в нем.

– Мы заключили врагов в вечный плен и не дадим Злу вырваться на волю!

– Мы верим в вас!

Макабр натягивал пафос, как лук, и выпускал стрелу сквозь шатер в небо:

– Вы победили Зло!!!

Толпа облегченно вздыхала и начинала сочиться к выходу. В душе у всех расцветал райский сад. Люди верили, что только что своим участием, если не выиграли, то отсрочили еще на тысячу лет битву Добра со Злом. Пора было задуматься об ужине.

Выждав несколько секунд и не в силах сдержать алчность – ему отходил каждый четвертый цент – Макабр трещал в спины уходящих:

– Дагеротип с героем или монстром – один цент! Покормить героя из своих рук – два цента!

Многие оборачивались. Матери наклонялись к сыновьям и отсчитывали холодные монеты. Мальчики очень хотели походить на героя. Хотя бочка была им совсем не по вкусу. Они брали из рук Макабра вареную кукурузу или куски хлеба, подхватывали фляжку с водой и очень серьезно, насупившись, подходили к бочке. Макабр откручивал винт на иллюминаторе, и в нос ударяло густое зловоние.

– Герою нельзя мыться, – улыбался карлик детям, и те с пониманием кивали. Они тоже не любили, когда мамы гнали их мыть шею и ноги.

По знаку Макабра бочку опускали ниже. Грузы на ногах звякали о доски пола.

Мальчики протягивали Ньютону кукурузу и хлеб, и он вгрызался в эти царские дары, и урчал бы, как голодный пес, но Кобольд бил после такого по коленям, поэтому приходилось сдерживаться.

Мальчики кивали Рэнджу.

Девочки иногда гладили по лицу.

Он все принимал с благодарностью.

Кэтрин сидела на первом ряду, неотличимая от карлиц, и качала погасшей свечой.

Ньютон знал, что вытерпит все.

Ради нее.

Half-boiled[3]

– Берегись! – крикнул Доплер с заднего сиденья, Слаповски раздавил тормоз, но успел скинуть скорость. Как только Доплер из-за решетки смог разглядеть этого придурка?!

Лобовое стекло хрустнуло, размечая день неравномерной координатной сеткой. Тело стукнуло о крышу и шмякнулось на асфальт позади.

– Тваааааааааааааю! – дернулся Слаповски на улицу, распахнул дверь, и вновь его опередил вопль Доплера:

– Ты рехнулся?!! У него был ствол! Ты слепой, что ли, совсем?!!

Слаповски суетливо захлопнул дверь и начал шарить вокруг нервными, дрожащими руками.

– Размазал чувака! Лобовуха в крови! – рычал Доплер и дергал решетку, как самец-бабуин в зоопарке.

– Кровь?! – запаниковал еще сильнее Слаповски.

– Не похоже, – одернул себя Доплер, присмотревшись. – Скорее краска… но откуда?!

– Не мешайте мне реагировать на ситуацию! – заблеял Слаповски. – Из-за вас я запутался!!!

– Магазин! – рявкнул Доплер. – Справа. Явно ограбление или налет. Подкрепление. Звони в участок. Да не дрожи ты, а работай!

Слаповски обернулся к Сэму, глаза подчиненного кипели злобой:

– Подозреваемый! Не указывайте мне тут!

– Ну и дерьмо же ты, Слаповски, – откинулся на сиденье Доплер. – Детская сопливая какашка.

Дверь магазина болталась открытой. Полицейские зачарованно пялились внутрь, но из машины ничего толком не получалось разглядеть.

Бам-бам-бам! – часто застучало по их крыше. Сэм и Слаповски одинаково подпрыгнули и вжали головы в плечи.

– Сэр-сэр, – скороговоркой полилось откуда-то сбоку. Доплер придвинулся к окну и увидел длинного, нескладного, как телескопическая удочка, подростка. Он пригнулся у борта автомобиля и настороженно зыркал по сторонам. – Они уже сбежали. Я их видел, но не смогу опознать.

– Они?!

– Кажется, двое. Один явно ранен. Должно быть, повздорили с этим… ну… которого вы сбили.

– А что с ним?! – Слаповски нашарил-таки пистолет, открыл дверь, вылез и стоял теперь напротив мальчишки, всей позой выражая спокойную уверенность власти.

– Я не знаю, сэр, – заглянул за багажник парень. – Лежит.

– Дышит?

– Может быть, вам самому проверить?

– Хм, – чуть заметно скривился Слаповски, но подошел к жертве наезда. Человек лежал без сознания. Грудь его мерно поднималась. Вымазанный с головы до ног жуткой мешаниной красок. «Жертва арт-террора», – полезли ненужные мысли в голову. Страшных ран или переломов вроде не было видно, но Слаповски не особо рубил в травматологии. «Загнется, – поточила о душу когти залетная мысль. – Не отмоюсь!»

– Ты видел, как все произошло? – Слаповски поднял глаза на мальчишку и прищурился.

– Нет. Услышал визг тормозов, шум удара и выскочил поглазеть.

– Живешь где-то рядом?

– Воооооооооон в том доме. Видите три белых окна с синими узорами – это мои комнаты.

– Красивые.

– Спасибо! Может быть, позвонить в «Скорую»?!

– Я уже вызвал подкрепление.

– Оу! Как в кино! А что натворил этот парень?

– Разгуливал с пушкой… и наверняка принимал участие в ограблении.

– Так мы совсем рядом с местом преступления?! – глаза мальчишки расширились и начали медленно, но неостановимо наливаться светом настоящего приключения. – У нас есть шанс первыми все осмотреть! Пойдемте скорей!

Невзирая на предупредительное мычание Слаповски, – мальчишка не послушался даже, когда он начал орать ему вслед! – подросток взбежал на крыльцо и исчез в магазине.

Слаповски заметался.

Он сбил человека с оружием в руках, и тот лежит позади его машины. Случайный свидетель, пересмотрев CSI, вломился в магазин, где только что произошло преступление.

– Открой дверь и сними наручники, – посоветовал Доплер, и Слаповски на секунду засомневался. – Вдвоем мы быстро и чисто со всем разберемся.

– Вот уж нет! – отрезал Слаповски и пошел за телом. Ружье валялось шагах в десяти от него. «Ствол или раненый?» – запутался Слаповски и вошел, наконец, в такую ярость по отношению к себе, что перестал колебаться. «По инструкции – в жопу инструкции!» – твердил Слаповски, натягивая перчатки, подбирая ствол, выщелкивая из него патроны – аккуратно, не сотри отпечатков! Какие отпечатки, здесь все в краске! – затем настал черед тела. Слаповски проверил глаза. Закачены, но реагируют на свет и прикосновения. Пульс исправно барабанил.

– Ты какого хрена творишь?! – поразился Доплер.

– Не ваше… собачье… дело!.. – пыхтел Слаповски, запихивая обмякшее тело на заднее сиденье рядом с Доплером. По сиденью размазалась жирная радуга.

– У него могут быть внутренние повреждения, – очень серьезно сказал Сэм. – Загнется здесь, что напишешь в докладе? Не бери грех на душу.

– Там и так места нет, – прошипел Слаповски и захлопнул дверцу. Шагнул в сторону магазина, передумал, вернулся к окну и исповедался:

– А сдохнет – скажу, это вы его отделали. Был живой-здоровый, только слегка помялся при задержании, не было времени ждать подкрепления, пришлось везти вас вместе. И вы его убили.

– Не гони, Слаповски, – рассмеялся Сэм. – И какой у меня мотив?! Любая экспертиза докажет, что я не псих. Зачем мне убивать бедолагу?

– На вас труп, Доплер! – постучал Слаповски по стеклу в районе лба детектива. – Зверски убита женщина в фотоателье.

– Я не имею к этому ни малейшего отношения!

– А для кого я искал адрес «Фотолайт»?!

– Я же сказал тебе, что вышел на след!

– И где убийца?! – Слаповски подставил ладонь к уху, притворяясь глухим.

– Сбежал, – Сэм видел, как выглядят его оправдания со стороны. Он в дерьме. Дышать еще можно, но отплевываться уже никак.

– Сидите смирно, – процедил Слаповски, выставил вперед пистолет, как рог, и засеменил ко входу в магазин. – И молитесь, чтобы ваш сосед выжил.

Прямо за порогом Слаповски наткнулся на мертвое тело. Качнул носком ботинка. Мясо. Слаповски замутило, но он мужественно загнал тошноту в самый подвал и, крадучись, двинулся в обход поваленных полок. Мальчишка пропал. Слаповски замер на несколько минут, прислушиваясь, но тишина стояла, похожая на чистый лист. В магазине, кроме полицейского, никого не было.

– Эй! – попробовал он крикнуть шепотом. – Парень! – поднял громкость парой ступеней выше. – Ты где?! – распечатался в полный голос.

Магазин вскрыли, как консервную банку.

Слаповски видел такое только в мультиках про Тома и Джерри. Полки с инструментами и инвентарем опрокинуты, товар вывален на пол, стена продырявлена дробью в десятке мест, в одном углу расплылась огромная, знакомая цветными переливами лужа. В ней явно барахтался человек. Но труп лежал слишком далеко от этого места. Они не могли здесь сцепиться. И потом – мертвец был сама чистота рядом с пассажиром Слаповски.

– Двое, – вспомнил Слаповски. Здесь был кто-то еще. Их видел мальчишка. – Куда же ты делся, маленький урод?!

Под стеллажами рядом с краской виднелись следы крови и лежали мелкие стальные закорючки. Слаповски подобрал одну из них, стараясь не запачкаться, и брезгливо скривился:

– Снасти?

С улицы донесся какой-то шум. Слаповски испугался и выскочил из магазина, забыв выбросить омерзительную находку, до боли сжав ее в ладони. Доплер лупил по окну изнутри.

– Ты офонарел?! – бесновался Доплер. – Ему надо в больницу!!! Я лично тебя придушу, если он сдохнет!

Слаповски подбежал к дверце, застучал ключами и почувствовал, как что-то разрывает его ладонь. Крючок глубоко нырнул под кожу и не желал показывать носа.

– Чего копаешься?!

– Фсссссссссс, – Слаповски выдрал дрянь вместе с куском кожи. Рана тут же закипела белесым гноем. Ее края подернулись корочкой и мгновенно стянулись. Слаповски смотрел на ладонь и видел тонкий, будто специально нарезанный шрам в виде рыболовного крючка.

«В игре», – подумал он чужую, откровенно внешнюю мысль, несколькими сильными ударами выбил лобовое стекло и прыгнул за руль.

Когда звуки сирены растаяли вдали, дверь подсобки воровато отворилась.

Первым показался мужчина с плотно сжатыми губами. Он оценил беспорядок, втянул носом воздух и засвистел какой-то знакомый всем мотив. Обернулся. Засунул руку в каморку и вытряхнул оттуда длинного мальчишку.

– Я сделал все, как вы просили, – зажмурившись, тараторил он. – Я вас не вижу и не смогу опознать. Я даже не в обиде за дедушку. Наверное, он заслужил. Пусть так. Только отпустите нас с Мэгги, и мы тут же уйдем. Я сэкономил две сотни, копил на мопед. Но теперь мы уедем. Точно-точно, обещаю вам, просто дайте нам уйти. Хотите, я завяжу ей глаза?

Мужчина широко раскрыл рот. Его крючки сжимались и разжимались, как когти на лапах хищника. Он дунул мальчишке в лицо, и тот от неожиданности растопырил глаза. Но тут же закрыл вновь.

– Пожалуй, – с нежностью в голосе начал мужчина, раздвигая пальцами веки подростка. – Я бы вас отпустил, если бы моя спутница была столь же терпелива, как и я. Но ее постигла злая участь жертвы. И я ее не виню. Нет!

Мальчик услышал какие-то страшные звуки в каморке. Его лицо растрескалось сложным алфавитом эмоций. Он не мог поверить.

– Мы обещали, – широко развел руками мужчина. – Но она не сдержалась!

В полутьме содрогались два тела. Большое стояло на коленях над малым.

Женщина кромсала шею Мэгги, и стоны чудовища звучали, как симфония «Кровавая Мэри» – боль пополам со страстью. Мальчишка смотрел, не мигая, как вздрагивает рука сестры, как танцует над ними жуткий обманщик, дирижируя оркестром смерти. Внезапно время застыло. Женщина подняла разорванную пасть над телом и обернулась к подростку. Дверь отлетела за его спиной на сотню метров. Мальчик стоял на самой границе дня и тени. Каморка превратилась в длинный коридор, вытянулась, как подзорная труба. И только мужчина одним движением перешагнул бездну.

– Признаться, – надвинулся монстр, – я тоже перенервничал. И мне не помешает чуточку расслабиться!

Человек по имени Свет

Лайт Филлсон слушал, как допрашивают детектива Доплера, и икал.

Он не мог избавиться от этой напасти с момента пробуждения. Волосы на голове ссохлись в коралл, липкая грязь застыла острым костяным гребнем.

Икота одолевала. Еще чуть-чуть и из живота Лайта полезут головастики и лягушки, а сам он превратится в огромного, пускающего пузыри тритона.

Доплер орал.

Первые три часа он смеялся, хмурил брови, плевал в Слаповски, делал вид, что ему безразлично, привставал на стуле, поворачивался и задирал скованные за спиной руки, чтобы показать зад. Теперь от всей бравады осталась лишь ярость:

– Нет у меня алиби! – надрывался Сэм Доплер. – Но ты ни черта не докажешь!

– Да не нужны мне доказательства! – возвращал Слаповски. – Два трупа и одно похищение! Пуля из вашего револьвера. Отпечатки повсюду. Кровь на вашей рубашке. Чужая кровь! Мне не нужны сраные доказательства! Но я должен что-то рассказать лейтенанту. Как же! Его любимый козлик попал в переплет! И почему это он сбрендил?! Что сорвало с катушек лучшего копа в округе?!

Сэм на миг умолкал, переваривая череду своих внушительных деяний, и его пластинку возвращало на старые рельсы.

– Зачем мне кого-то убивать?!!

Финч дремал. Он сложил на груди свои обваренные руки и безмятежно клевал носом. Приоткрывал веки лишь на особо громких выпадах из-за стекла.

Слаповски вышел. Лайт ждал, что сейчас коп хлопнет дверью, да так, что обвалится половина этажа. Но Слаповски сдержался. Он подошел к столу, за которым сидел Лайт, и тот поспешно отполз в сторону. На лице Слаповски читалась жажда убийства. Он мельком взглянул на Лайта и оторвался на напарнике. Зашел к нему за спину и резким рывком за ножки вырвал стул из-под друга.

Финч грохнулся, как в старой комедии. Оказалось, что это ничуть не смешно. Финч катался по полу, ругался и шумно тянул воздух, растирая отбитые локти.

– Ты чего?.. – хрипел он. Слаповски схватил его: одной рукой за рукав, другой – за шиворот и подтащил к стеклу, за которым бесновался Доплер.

– Вот это – наш босс! Не то чтобы важная шишка или от него кардинально зависит наша судьба. Но мы работали с ним. А теперь появились данные, что детей, возможно, похищал он, прикрываясь значком и погонами.

– Тебе надо поспать, – отмахнулся Финч. – Несешь какую-то дичь.

– А этот тут что? – Слаповски переключил внимание на Лайта. Слаповски был не в себе. Глаза метались по комнате. Руки тряслись, как у наркомана в ломке. От Слаповски знакомо пахло. Лайт не мог припомнить, откуда знает этот запах, но тот настойчиво лез в голову, пока не разбудил самую глубокую лежку зверей памяти.

Так пахли те двое. С дикими зубами.

Лайту захотелось куда-нибудь исчезнуть. Раствориться в чашке кофе. Прыгнуть на репродукцию Дали и там пропасть.

– Лейтенант решил, у него могут всплыть какие-то воспоминания. Мистер Филлсон клянется, что у него была назначена встреча с детективом Доплером на восемь утра у дома.

– Мощный след, Финч. И как? Вырулил куда-нибудь?

– Молчит, как сыч.

– Кто еще сыч, я погляжу.

– Ты не зазнавайся. Сегодня герой, завтра с пустой кожурой.

– Прррррр, засунь свои стихи, а?

– Уже на конечной, сэр. Прикажете достать и выдать вам под нос?

– Почему Доплер не приехал? – Слаповски закусил губу и оперся о стену. Он казался самому себе утонченным и строгим героем детективного сериала. Не нуара. Для него у Слаповски слишком тонкая кость и нелюбовь к табачному дыму. – Какого черта этот мудила не приехал? – по слогам вколотил он в лицо Лайту.

– Не знаю, – прохрипел он и для верности широко улыбнулся. Не все могли вынести гримасы Филлсона младшего. В семье считалось, что Натан – прирожденный комик, а его сыну… повезло меньше.

– Что было дальше, мистер Филлсон?

Этот вопрос ему задавали не менее тридцати раз. Он успел потренироваться.

– Я увидел лопату, чертящую кратчайший путь к моему лицу, и постарался не придавать этому слишком большого значения. Увернуться я все равно не успевал.

– Хорошо, – Слаповски сцепил зубы. Лайт видел, как его раздражает этот балаган, но наглеца нужно было проучить. Хотя бы в мелочи. – Как вы попали на холм?

– Приехал на личном автомобиле, – не моргая – искренняя преданность во взоре, до самого дна! – кивнул Лайт.

– Покупатели были уже там?

– Нет, приехали со мной.

– В вашей машине?

– Нет, в своей.

«Мы нашли там вторую машину, чуть ниже по склону», – поделился Финч и сел в угол, там было удобней дремать.

– Это покупатели так с вами обошлись?

– Вы имеете в виду задержание полицией на семь часов?

– Нет, лопату.

– Ах, это?! Да, лопатой работать они умеют.

Слаповски не выдержал и хлопнул ладонью по столу. Звук размазался о потолок и стены. Слаповски зашипел, принялся дуть на руку, придавил задницей стол и неожиданно горько рассмеялся.

– Надо же, – сказал он, проглатывая ком в горле. Лайт кожей чуял его обиду. – Мне двадцать восемь, а я всего лишь патрульный, стажер в убойном. Я хочу помогать людям. А самая разговорчивая моя компания на сегодня – два трупа!

Похожий на выпотрошенного клерка, Слаповски страдал. Верхняя пуговица на рубашке оторвалась и висела на одной нитке. В уголках глаз засахарился сонный мусор. Перхоть оттоптала плечи его свитера. Лайт проникся к копу искренней симпатией, но той хватило буквально на пару минут.

– Я правда плохо все помню, сэр, – пожаловался Лайт. – Их было двое, парень и девушка. Они уже приходили ко мне. Хотели купить дом. А! – неожиданно вспомнил он. – Это те самые, что нашли парня в доме и отвезли в больницу.

– Парня? – непонимающе скривился Слаповски.

– Кто-то избил парнишку в подвале, а мои покупатели свезли его в госпиталь.

Финч проснулся и влез в разговор.

– Ну и дела! Я ведь охранял этих двоих.

– Покупателей?!!

– Да нет же, парня и мальчишку. Жертв дома. Не помнишь, что ли?!

– Я был выходной, – оправдывался Слаповски. – Приезжала теща…

– Опа! – глаза Финча загорелись восхищением. – Ниточка!

Напарники вцепились друг в друга и начали что-то горячо обсуждать. Лайту сразу стало неинтересно. Эти двое как будто вытолкнули его из своего воздушного пузыря, и он опять очутился в давящей пасмурной бездне. Канонадой вернулась икота. Пришлось зажать рот, чтобы не начать каркать на всю комнату.

– Этого – в камеру! – отрывисто приказал Слаповски. В судьбе Доплера наконец-то наступила какая-то определенность. Сэма провели мимо Филлсона, и он буквально услышал, как на утроенных скоростях работают мысли детектива. Лайт покорно ждал своей участи. – А вы – на связи. Все время у телефона! И не смейте покидать город – пойдете как соучастник.

Вечерний город швырял к ногам Лайта хрустящую листву. Ветру нравилась корона волос Филлсона.

Фонари еще не зажгли, и солнце путалось лучами в кроне осенних деревьев, обливая их фальшивой позолотой. Лайт чувствовал себя китом, которого заставляют постоянно выбрасывать фонтан воды. Икая, Лайт едва держался на ногах.

Дома горел свет.

Лайт не помнил, выключал ли его утром.

Боже мой, утро! Оно было только что, протяни руку и почувствуешь тепло чайника.

Тот действительно парил носиком.

Телевизор работал. Лайт вслушался в домашний шум и сквозь всхлипы икания опознал гудение унитазного бачка, только начавшего набирать воду.

– Нам некуда пойти, – извиняющимся тоном сказал мужчина и бросился к Лайту, перехватил его руку, зажал ладонью рот и горячо зашептал:

– Никогда, никогда больше мы не причиним вам вреда. Если не будете кричать?!

Лайт отрицательно помотал головой. Желание икнуть разбухло в его груди, грозясь разорвать легкие. Это было невыносимо. Еще миг и…

Руки, державшие его, исчезли.

Филлсон приготовился оглушительно икнуть. И не смог.

Женщина лежала в его кровати ничком. Ее голова, перемотанная огромным банным полотенцем, выглядела скверно.

– Совсем плоха, – поделился мужчина. Лайта поразила забота в его голосе. Он действительно любил свою даму.

– Дайте нам время до утра, – попросил ужасный человек. – И мы сдержим свое слово. Все это больше не коснется вас. Даже если залезете в самую сердцевину. Клянусь!

На Филлсона обрушилась усталость. Пришла, как лавина. Последние несколько часов Лайт слышал, как она сходит с вершины, и вот теперь белая смерть неслась на него, оглушающая и грозная.

– Эй, – убийца мягко дернул его за руку, – вы сейчас уснете. Скажите только, где череп? Он мне очень нужен.

– Доплер, – соврал Лайт и поразился этому ответу. Сил поправлять себя не было.

– Доплер! – повторил мужчина, как проклятие, и сжал кулаки.

– А в больнице тоже ваши? – утопая в снегу, пробормотал Лайт.

– Больница… – разнеслось по комнате, и мир кончился.

Безрука

С некоторых пор карлики приводили к нему детей.

Показывали, как на ярмарке, крутили туда-сюда, растягивали в притворной улыбке трясущиеся рты, дергали за косички, сдували челку на глаза, после чего накрывали иллюминатор плотной тканью и оставляли Ньютона наедине с голосами.

Сначала они трепыхались, как свеча на ветру. Потом расшибались в плач. Иногда в крик. Реже в хохот. Но когда дело доходило до пиршества, все поступали одинаково. Начинали петь.

Рэндж думал, что сумеет порвать вены на запястьях. Дух оказался слабее зубов. Ньютону едва хватило смелости прокусить кожу. Сдавшись, он захныкал и принялся размазывать отчаяние по лицу.

Теперь он почти не спал.

Дрема, вязкая, как мёд, неспешно заполняла душу. Тело оборвало корни с кожей. Щиколотки, обглоданные до мяса кандалами, стали далекой провинцией у моря. Где-то внутри, среди расщелин и каверн кишечника бурлила магма. Организм сам открывал шлюзы и сбрасывал балласт.

Кто-то подкармливал его, заталкивая в рот куски твердого сыра и вареной репы, ругался шепотом, бил по щекам, заставляя жевать. Ньютон пробовал отбиваться, но руки кормильца оказались не в пример сильнее его дряблых веток.

Кобольд приходил раз в пару дней.

Неловкость топталась на его лице болезненным румянцем. Карлик не мог сносить новой роли. Маска стала слишком велика и сползала на уши. Ньютон не отвечал, и циркач вел бесконечные беседы с собой.

Исповедь стала ритуалом.

Кобольд выкатывал из-за кулисы одну и ту же бочку, с кряхтением ставил ее на попа. Он беспрестанно озирался, проверяя, не подсматривает ли за ним спрут. Но аквариум монстра был надежно задернут все время, кроме выступлений и кормежки.

Карлик садился и принимался неуклюже творить самокрутку. Табак рассыпался. Короткие пальцы комкали бумагу. Наконец Кобольд вскакивал на бочке, отшвыривал неудачную папиросу, размахивая руками и рыча, распахивал иллюминатор и долго вглядывался в вонючую темень, пытаясь отыскать глаза Рэнджа.

– Сидишь?! – одинаково начинал он и остывал, сталкиваясь с немым однозначным ответом.

– Ненавидишь нас, – начинал Кобольд, схватившись за колени и раскачиваясь из стороны в сторону. Бочка скрипела ему в унисон. – За дело ненавидишь. А что тебя больше выводит из себя, то, что ты стал балаганным медведем, или соседство? – карлик делал короткий выпад в сторону аквариума. – С ним.

– Вы воруете детей! – декламировал Кобольд, и от его искреннего страха, от ужасной подчиненности и в то же время бездонного желания скинуть с себя путы служения Ньютону поневоле становилось приятно. Тепло расползалось от макушки и стекало по щекам, капало на плечи. Рэндж поднимал лицо, чтобы унизить Кобольда открытой улыбкой, и понимал, что уродец капает расплавленным воском ему на голову.

– Не чувствуешь, – хмыкал карлик.

– А что дети? Что дети?!! – восклицал он и начинал стучать каблуками по бочке, выбивая рваный ритм. – Цыгане воруют детей. Старухи воруют детей. Карлики-циркачи воруют детей.

– Ты прав, – падал на задницу Кобольд. Бочка обиженно гудела. – Мы – твари. Куда худшие, чем Он. Но Он – Бог, – принимался лихорадочно убеждать себя и промахивался с каждым выстрелом. – Ему по руке такая власть. Плоть ничто!

– Ты бы хотел, чтоб тебя сожрали? – задумчиво чесал подбородок карлик. – Я бы точно не хотел. Но если будет в том Его воля…

– То что? То что?! – наперегонки срезал Кобольд другого себя. – Запоешь и прыгнешь к нему в пасть?

– Малютка нам все рассказала, – Кобольд не отваживался лезть слишком глубоко в бочку, руки Ньютона только казались обессиленными. – Зря ты веришь, что мы – фанатики. Мы делаем это ради себя. Вы воруете детей! – передразнил он чей-то фальцет. – Должны же мы как-то оправдывать репутацию! А суеверия?! Если от карликов нет вреда, если никто не рассказывает страшных историй, кто придет смотреть, как один карлик засовывает другому в задницу трехфутовую шпагу?!

– Чудоооооооооооооо-виииииииииииееееееееещно! – тянул карлик и высовывал язык, пытаясь определить выброшенное слово на вкус. – Нет. Не то. Не годится!

Рэндж задыхался от невозможности вставить хотя бы слово, один-единственный вопль в этот истеричный водопад. Но если бы ему такая возможность пришла, измучился бы, подбирая слово и момент.

Час расплаты пришел с ударом топора.

Свежий воздух вонзился граненым клином в широкую прореху в бочке. Рэндж захлебнулся им, отриумфател! Даже если это удары косой, даже если сама безносая взламывает его скорлупу, чтобы забрать вниз с горы. Пусть! Зато он напьется досыта этого острого, настоящего воздуха, высушит им губы, прогонит вкус и запах спрутовой слизи!

Оплеуха перебила фонтан восхищенного бреда. Бочка покачнулась, цепь заскрежетала, прощаясь с балкой, и узилище Ньютона обрушилось наземь. Рэнджа швырнуло на бок, ноги жестко вывернуло в коленях. Доски вздыбились рваной пастью. Он видел сквозь трещины короткие, беспощадно мускулистые ноги.

– Сейчас груз! – проревел чей-то знакомый голос. Стопы вырвало из суставов. Казалось, кто-то вбил в лодыжки по раскаленному крюку. Вопль ринулся наружу и встал в горле распухшим комом. Немота душила Ньютона, но он был ей благодарен. Мир не должен знать таких криков.

– Ползи! – рычал знакомый некто. – Выбирайся! На меня! На меня!

Ньютон скулил и подчинялся. Он полз сквозь частокол переломанной мебели, через лес корабельной доски, сочился в щель между бортом и иллюминатором, торил путь сквозь щепу и жестяные обручи. Это оказалось не так уж сложно.

Снаружи поджидал свет.

Он держал смутно знакомого карлика в тесном строю из десятка рук. Над ними возвышался оголенный аквариум, и тварь взирала на Ньютона единственным глазом. Горячо. С жадной любовью.

Но пристальней всех на Рэнджа смотрел Кобольд.

– Сильнее прочих грехов человечества, – без толики пафоса сообщил он, – я уважаю предательство.

Гистас извивался в руках карликов, пытался вырваться, но даже его мощь пасовала.

– Семья нерушима. Стоит тебе оступиться и пойти против нее, и она тебя задушит. Обязана поступить так.

– Не бойся! – неожиданно улыбнулся Гис. – Убить – это не навсегда.

– Поэтому, Иуда, мы выпустим наружу не только кишки, но и душу.

– Такое не под силу никому.

– Все по рукам, если ты – Бог.

Ньютон видел, как осунулось лицо силача. Они не стали друзьями. Рэндж никому не был другом. Но чем-то увлек Гистаса. Показал пример истинной боли? Разрешил бороться за идеал? Был забавным посмешищем? Ньютон вспомнил руки, которые лили ему в рот застоявшуюся воду, принуждали пить. Оживляли.

Гистас терпел и скалился, карлики держали его, а Кэтрин приколачивала руки и ноги к трамплину, с которого когда-то ныряли в пылающий бак гимнасты. Молоток Кэтрин отбивал тот же ритм, за которым ее застал Ньютон возле бочки.

Тварь в аквариуме плавно поводила руками в такт.

Рэндж неприятно поразился, какой худой она стала. Монстр напоминал змею, выросшую до шести футов, с тонкими, как лапша, щупальцами. «Она высыхает! – выскочил на поверхность пузырь и лопнул. – Что-то идет не так».

Гистас оторвал голову от доски, впился взглядом в широкие шляпки гвоздей. Весь арсенал его внушительных мышц набух, вызывая в памяти дни, когда Гистас развлекал ребятишек, жонглируя огромными гирями.

– Давай, – разрешил Кобольд, и доску поставили перед тварью, точно чудотворную икону перед толпой. Ньютон чувствовал, как утекает внимание карликов от него, все мысли приковал обряд жертвоприношения. Рэнджу казалось, что он ловок и быстр. Вот сейчас подскочить и свернуть шею Кэтрин, ударить ногой под колено Макабру, швырнуть сестру Мейдж в сторону, опрокинуть аквариум…

Песок обидно лез в рот.

Ноги не держали. Пальцы скребли по цепи, силясь намотать ее на кулак. Никогда Ньютон не желал себе смерти так откровенно. Жить ударом. Умереть в драке.

К лицу Рэнджа приблизилась пара детских башмачков. Кэтрин присела рядом с отцом. Ладонь девочки скользнула по щеке Рэнджа, подняла голову за подбородок.

– Смотри, пророк, – мягко попросил Кобольд. Щупальце уже раскроило Гистасу живот и задумчиво вынимало оттуда разбухающий ком внутренностей. – Смерть нуждается в зрителях.

Кэтрин взвесила голову отца, сдула с лица песчинки и бережно уложила его на бок так, чтобы Рэндж мог смотреть на казнь. Выпрямилась, зарылась руками в своих волосах и запрыгала к аквариуму на одной ножке.

– Топ-топ-топ, – слышал Ньютон ее нежный голосок. – Щелк-щелк-щелк. Мой Завет впрок. Твой ответ – долг.

Она допрыгала до извивающегося, но терпящего молча Гистаса, облизнула пальцы и глубоко погрузилась в отворенную для зла плоть. Силач скалился и пытался дотянуться зубами до трепещущей жилы на ее шее. Кэтрин смеялась и подставляла кожу его губам. Как он ни старался, укус превращался в поцелуи.

Тварь резко выдернула конечность из Гистаса. Рэндж вспомнил тот сон – наваждение?! – в котором тварь высасывает его душу, и он отдается, жаждет. Гистас угасал. Из тела струями хлестала воля. Ночью она была кровью. Теперь растекалась молоком.

Карлики расходились молча. Каждый подходил к телу Иуды, макал палец в следы его предательства и рисовал на песке черту. Забывал имя. Скармливал земле. Кэтрин вернулась к Ньютону и сжала мокрыми от крови руками его запястья. Белая кровь свернулась на руках Рэнджа тонкими браслетами.

– Теперь вы вместе, – Кобольд сидел на своей обычной бочке и баюкал на коленях револьвер. Тот выглядел в руках карлика дикой, непропорциональной штуковиной с той стороны.

– Ты – идиот, Ньютон. Но святой. Ты продал нам Бога, и мы вырастим его. В кадке. Как кактус.

– Убью тебя! – надрывался он, ведомый тропами внутреннего диалога. Лицо грозило лопнуть от нарыва чувств. – Уничтожу!!! Сотру! Сломаю!

– Ты больше не нужен нам, верзила. Это вера маленьких людей. Но ты отнял у нас руки. Последнего сильного карлика в мире. Порода высохнет и станет пылью, – капал слюной Кобольд, обессиленный предыдущей вспышкой. – Богу нужен предатель. Через Иуду вырастает подлинное таинство…

– Чертовы гномы? – недоуменно спрашивал циркач голосом Ньютона. – Я разорву эту тварь на части?

– Ты – пророк, тебе можно. Приходи. Мы будем ждать, – усмехнулся карлик и щелкнул курком. – А теперь я хочу увидеть твою удаляющуюся спину.

– Только повернись ко мне… – шептали засохшие губы. В глазах у Кобольда стояло море.

– Добрых снов, Ньютон. И никакого до свидания.

Рэндж не смог уйти.

Так и остался лежать в песке рядом с убитой бочкой.

Руки висели плетьми. Ноги копошились у основания тела двумя бессвязными червями.

Цирк собрался к обеду.

Все это время маленькие подошвы топтались вокруг, шелестели, шуршали, скрипели, стучали, подпрыгивали, снимали, сворачивали. Колеса завели дорожную песнь. Никто не пришел попрощаться.

Небо проткнуло кожу татуировками созвездий.

Ньютон лежал меж двух расходящихся тележных колей.

Карлики разделились. Юг и Запад.

Рэндж очнулся, почувствовав, как кто-то ощупывает его ноги. Ньютон обрадовался – наконец-то финал, пир падали для койотов!

– Человеческая руина, – с удовлетворением громыхнул голос с небес. – Юродивые мне по вкусу.

Игроки в загробный покер

Гордон Бёрн вернулся в комнату, как гость. Он не стал делать вид, что между ним и Чиз ничего не произошло. Лорд Холдсток и Мириам Дутль скомкали разговор при виде охотника и одинаково наградили его парой взглядов всмятку. Гордон прошел в угол и скромно сел на обломок трюмо.

– Их нет, – губы Бёрна напоминали две белые черты, нанесенные мелом на серую бумагу.

– Расскажите? – скупо поинтересовался Холдсток.

– Райт заслужил. Фан-Дер-Глотт тоже.

– Я спросил иное.

– Зло возьмет свое, рано или поздно.

– Ваши лозунги нас утомляют, – зачастила мисс Дутль. – Вы – убийца! Вы едва не прикончили несчастную Чиз! Вы были в сговоре с этим ужасным Райтом!

– Мы планировали, – не стал отрицать охотник.

– Основания? – мэр не отпускал его взглядом.

– Время убивать.

Эти слова, сказанные сухо и по делу, оказали неожиданно целительное воздействие на подгнивший день. История вернулась к той ночи, когда все они расстались с жизнью. Не было века совместного посмертия. Не сложилось задрать подол у вечности вместе. Яростные, раненые, злые одиночки. Враги. Неудачники. Жертвы. Жили ими и умерли в масть.

– Бёрн прав, – Чиз оставалась еще полупрозрачной, но на ногах держалась крепко. – Хватит притворства! Обдирайте с задницы коросту! Больно, но надо! Здесь нет праведников, одни уроды.

– Угу, – смял воздух Голос-Из-Тени. – Предлагаю ставку.

В доме не осталось подходящих столов. Пришлось очистить от крупного мусора пятачок в гостиной. На голоса из недр дома выскребся Виски-Джек. Холдсток и Дутль смотрели на приготовления с неприкрытым ужасом, но инстинкт – вековая, вытравленная на стенках души, смертоносная забава уже запустила руки в волосы, намотала их на кулак и тащила в игру.

– Кто в деле? – на пол легла новая колода. Душекрад умел готовить чернила. Голос-Из-Тени вытаскивал из стен карты. Детские лица на них стремительно старели.

– Я, – откашлялся лорд Тангейзер.

– Раздавай, – кивнула Чиз.

– Ааах, – почти одновременно решились Гарольд и Мириам.

– Ваше слово? – призраки никогда не видели лица Голоса, но сейчас Гордону показалось, что он смотрит в его сторону, и улыбка – лучше всего охотник умел слышать! – не сулит Бёрну ничего хорошего. Но он ни разу не отказывался от поединка. Спесь важнее.

– Крути, – согласился с неизбежным Райт и поразился легкости, с которой отдал судьбу в чужие руки.

Гордон врал.

Призраки поразились бы тому количеству отточенной, тщательно спланированной лжи, которой он накачивал их все эти годы. Немногословный, уверенный, четкий. Впервые он открылся с другой стороны, когда встал против Леди Пустое Семя над телом проклятого мальчишки. План к тому моменту вышел на финальную спираль. Одна обойма, овации, море цветов у ног и занавес.

От прочих охотников Гордона отличала безобразная, но в то же время безупречная репутация.

Гордон Бёрн не щадил посторонних.

Он сжигал дотла.

Тень нарезал колоду ломтями и затрещал уголками, тасуя круг. В руках Голоса карты становились зыбкими, едва не таяли дымом. С одной об пол громко звякнула капля. Кровь?

– Карты боятся одного из нас, – Голос-Из-Тени звучал, как медный гонг. – Кто входит в игру с черными мыслями?

– Не я, – заспешила Мириам Дутль. Все покосились на нее.

– У меня много того, чем я не хочу делиться ни с кем, – выпалил лорд Холдсток и с вызовом посмотрел на призраков.

– С мэром, – поддержала Чиз.

– Еще бы! – фыркнул Тангейзер. – У вас немало общего.

– Тсссс, – рот Виски-лорда залепило тенью. Тот забился, взбрыкнул коленями, но сумерки держали крепко, не выпуская из второй ладони развернутую веером колоду. Голос ждал Бёрна. Тот не торопился.

– Иду до конца, – согласился охотник. – Кто со мной?

Сдача легла прихотливым узором.

Руку Тангейзера вымазало алым. Любовь наткнулась на щитоносца. Дама червей против бубнового короля. Высокие отношения.

Чиз кусала губы от неразделенного азарта. Двойка и туз пик. Осторожность гладила по голове и ласково молила отказаться. Негритянка пока держалась.

Мириам Дутль пыталась по привычке разразиться рыданиями. Все настолько привыкли к ее сопливой повадке, что даже расстроились, когда этого не произошло. Двойка треф, бубонная девятка.

Лорд Холдсток дул на чаши весов. Валет пик, десятка треф.

Голос-Из-Тени имел сердечного туза и еще одну карту, но держал ее закрытой, точно шел в непонятный, половинчатый ва-банк.

Гордон Бёрн держал улыбку остро наточенной и широко распахнутой, но пока прятал ее в рукаве. Его руку пачкал редкий мусор: пиковая тройка и трефовая пятерка.

– Ставка? – сдавленно попросила мисс Дутль о пощаде.

– Без изменений, – отказал Голос.

– Пас? – выкрутился Холдсток.

– На префлопе – да. До – второй круг.

– Нечестно, – оскалился Виски-Джек. – На что играем?

– Как всегда.

– Но ведь тварь сыта?!! – Ливень таки разразился, Мириам было подлинно страшно.

– Конец стоит того, чтобы увидеть его самому.

– До чего вы, мужики, пафосные ублюдки, – наигранно зевнула Чиз. – Чего застыл, мудила? Крути, давай!

– Как не хочется опять умирать, – поделился Виски-Джек, но ему не ответили.

Три карты прикончили ожидание.

Масти размазались на них, стекли в подвал карт, как густой ликер собирается на дне бокала.

Валет бубей. Тройка пик. Девятка пик.

Напряжение сдавило комнату в ладонях. Голос-Из-Тени качнул головой. Призраки поспешно кивали, показывая, что готовы играть дальше.

– Ставка? – безжалостно надавил Голос.

– Приманка, – нашелся Тангейзер, и отвращение от его подлости стало почти материальным.

Бубновый туз расшибся об пол и замер, скривившись, заломил уголок карты и развернулся налево.

– Пас, – занесла руку Мириам Дутль, закипевшая отчаянием. Голос-Из-Тени сжал ее запястье и уложил руку назад на колени. Призраки все поняли верно.

– За нас уже решили, – подвел Тень и потребовал. – Ставка!

– Я позову, – пообещал Бёрн. Мгновенно комнату залило изумлением такой силы, что страх и отчаяние растворились в нем.

Туз треф поставил на партии крест.

Виски-Джек уронил руку. Его карты рассыпались по полу, демонстрируя улицу оборванных надежд. Чиз ликовала. Она еще не до конца осознала, насколько ей подфартило, но уже швырнула карты, обнажила победу и хлопала в ладоши, как девочка. Мириам дрожала. Приманка! Лорд Холдсток опустил плечи. Две пары, и такое чувство, что он только что пробежал десяток миль. Голос-Из-Тени держал карты у лица, точно прятался за ними.

Гордон аккуратно положил свои лицом вниз. Сдаваться следует с улыбкой.

– Извольте показать нам вашу руку, – попросил Голос.

– Переверните сами, – процедил Гордон, неожиданно придя в ледяную ярость.

Тень потянулась к картам Бёрна правой рукой, продолжая сжимать в левой свои, и на какой-то миг, сквозное мгновение Гордону почудилось, что он видит Голос отраженным в зеркале. Охотник повернулся спиной к остальным игрокам и замер в ожидании приговора.

– Три туза, – удовлетворенно сообщил Голос.

Бёрн слышал, как жутко шипит Чиз, и обернулся посмотреть, что опять вызвало бешенство у этой сумасшедшей бабы.

Напротив пикового туза и двойки кухарки лежали червовый туз и – особой насмешкой! – тройка пик.

– Мои поздравления, мистер Бёрн, – сдавленным от обиды голосом пробормотал лорд Тангейзер. Призраки по одному расползались от карточной ловушки. Охотник продолжал сидеть у наполовину чужого расклада и недоумевал.

Голос-Из-Тени торчал над картами, пока они не остались вдвоем.

– Не время, – подвел он и показал руку с зажатой в ней парой: Джокер, смутно похожий на охотника, и пятерка треф. Гордон мучительно пытался понять, от какой детали его бросает в дрожь, и, наконец, заметил: обе руки Голоса были правыми. Одинаковыми. Точно отраженными в зеркале.

Ноктюрн «Жертвы»

Кристина давилась холодными бобами, которые пихала ей в рот Барбара. Обе не могли смотреть в глаза друг другу. Барбара часто промахивалась ложкой и вываливала еду на платье. Из соседней, пустой и гулкой, как череп, комнаты доносился дзинь-бух. Шейла подводила пружину. Кристину привязали к прутьям детской кроватки изнутри. Из своего гнезда она видела лишь разбитое окно и верхушки деревьев, молящихся хмурой осени.

Винни, отмытый и переодетый в казенное, с наслаждением перевернулся лицом к стене. Жестковатое тюремное белье царапало шею, но пушер не мог припомнить дня, когда ему было так спокойно.

Люк Комптон считал потолочные плиты и мысленно пытался двигать их так, чтобы они по очереди уехали в коридор, вместо потолка образовалась дыра – врата в другой мир, откуда на него вывалился летающий костюм или ходули. Он нацепил бы их и уковылял куда подальше, пока не проснулся бесноватый сосед.

Крючкозубый смотрел на окна третьего этажа и шевелил губами. Его подруга лежала поодаль в черном полиэтиленовом мешке. Время докапало до дна.

Лайт Филлсон только что проснулся и машинально щелкал пультом, теребя каналы. Телевизор работал, как метроном. Агент следил за номерами на экране, но ему никак не удавалось поймать момент, когда конец обрывается в ноль.

Сэм Доплер сидел на унитазе и пытался сосредоточиться на газете. Его отвлекал взгляд мужчины, сидевшего в соседней камере и уже четверть часа пялившегося на него. Даже с такого расстояния детектив слышал его тяжелое дыхание и резкий запах.

Слаповски что-то лаял по телефону, наказывая ребром ладони столешницу. Финч сидел к нему спиной и поминутно, с оглядкой, нюхал обваренные ладони.

Мириам Дутль не находила себе места от беспокойства. Она металась по дому, не обращая внимания на других призраков. Лорд Холдсток пытался подбодрить несчастную, но делал только хуже. У мисс начинала дрожать нижняя губа, веки опасно мерцали, имитация грядущих слез была настолько искусной, что мэр счел за благо покинуть ее одиночество. Если бы хоть один из них знал подлинный мотив метаний! Мириам работала, как опытный снайпер, искала лучшую точку для обстрела.

Туман вел себя неуверенно и жалко.

Слишком быстро пришлось съесть Райта. Чересчур свободно ушел Бёрн. Зло чувствовало, что ведет в счете, но победа еще не показалась из-за горизонта. Туман свивал кольца и чертил планы наступления. Он скучал по Винни.

Доктор Добро

Саймон Глотвик смотрел на человека, справлявшего большую нужду в соседней клетке, и беспокоился за него. Стальные шарики, бегавшие по деревянным желобам внутри его тела, регулярно проваливались в дыры, проточенные червями или пробитые алкоголем. Сами черви ползали среди органов, но пока не покушались на них. Мужчина был плох. Йо-йо в его гортани дергалось туда-сюда, но доктор не вполне понимал, происходит это от потуг больного покончить с дефекацией или его дыхание блокирует слабый мышечный спазм.

– Сдавите горло, – попросил Саймон максимально вежливо и показал на себе как, – вот здесь, в районе адамова яблока. А то никак не могу рассмотреть, что у вас там.

Сосед тут же скомкал газету и уставился на Глотвика в ответ.

– Что-то не так, да? – в уголках губ мужчины застыл белый налет. – Мешает, как я кашляю?

– Мне пришло в голову, – искренне поделился Саймон. – Что люди болеют от тяги к искусству. Пóшло писать, что вышел на больничный из-за ангины. Но как звучит – катар дыхательных путей! Гром небесный! Органная музыка!!!

– Вы священник? – прищурился мужчина и стал натягивать брюки. Доктор успел заметить хрустальную полость в его подбрюшье. В ней плавали мелкие шипокрылые личинки, но стенки пузыря казались надежными и не пускали хищников в тело.

– Я – хирург.

– Надеюсь, – усмехнулся больной и спрятался в футболке. – Вы здесь не из-за баловства с ножом?

– Если можно так назвать ремонт человека.

– Капитальный ремонт? Или сезонное техобслуживание? – Мужчина протянул руку сквозь прутья решетки и церемонно пожал воздух, здороваясь. – Сэм Доплер.

– Саймон Глотвик.

Разговор затух, исчерпал запас необязательных для заключения тем.

Третью камеру занимал какой-то бродяга. Копы привели его завернутым в одеяло. Перед ужином молоденькая полицейская принесла ему разноцветные, не в размер шмотки, будто только что ополовинила гардероб младшего брата в пользу заключенного.

– Знаете какие-нибудь тюремные игры? – вскрыл молчание доктор Глотвик.

Сэм поежился, припомнив несколько историй из жизни. Обычно он оказывался по ту сторону решетки, но и здесь за свою судьбу особо не переживал.

– Предпочтете унижение или боль? – рискнул Доплер. Доктор наглухо задумался.

– Вообще-то я здесь проездом, – будто оправдываясь, начал Глотвик.

Бродяга, очевидно, заинтересовавшись разговором, повернулся к ним лицом. Он туго намотал одеяло вокруг туловища и стал похож на огромную полосатую гусеницу. Из дыры в ее боку торчали отдельные, похожие на перья пряди волос и крупный подвижный нос.

– Готов стать вашим проводником в увлекательный мир за решеткой! – продекламировал субъект и расхохотался. Он разбросал полы своего укрытия, одеяло полетело на пол. Вскочил и забегал по камере, голый, с неровно обритой головой. В одних шортах по колено. Доктор тут же ухватил взглядом многочисленные дороги на его худых руках: длинные строчки сбегали из-под мышек к запястьям, ныряли под кожу у локтевого сгиба. Казалось, выпусти тысячу муравьев, смажь им лапы красной тушью, они не сумели бы справиться тоньше. Наметанный взгляд различал воронки огневых контактов – человек ловил пулю не раз и не два. Когда заключенный повернулся к Саймону лицом, тот едва не вскрикнул от неожиданности – горло несчастного оказалось ободранной ракетной шахтой, из которой кто-то с мясом, проводами и коммуникациями выдрал всю начинку и разорвал связь с центром.

Заключенный не ведал, но допрыгивал последние денечки.

Его нить с телом была оборвана. Безжалостно и грубо.

– У меня там прыщ вскочил, или я вызываю в тебе материнские чувства? – странный малый вскарабкался с ногами на решетку и раскачивал ее, как шальной бабуин.

– Хееееееееееее, – обрадовался Сэм. – Вот так встреча! А тебя разве не увезли?

– Нет, а куда?

– Мы не держим убийц в участке, сразу отправляем в городскую тюрьму, так надежнее.

– О, господин коп! На одной ложке с нами. Оступились и не заметили закон?

– Зачем ты грохнул старика, придурок? – посерьезнел Доплер.

– В тебя тыкали когда-нибудь дробовиком?

– И не раз.

– Ты, конечно, складывал руки на затылке, вставал на колени и все такое?

– Бывало.

– И тебе не вышибли мозги?

– Пистолет в кобуре на щиколотке.

– Делишься с первым встречным?

– Я провел незабываемые полчаса в твоей краске. Ты мне почти как брат.

– У вас не идет горлом кровь? – вмешался Глотвик. Врача очень беспокоило то, что он видел. Первичный осмотр говорил, что дела у незнакомца висят на волоске.

– Мы не представлены, – раскланялся кривляка. – Винсент Таф, гость города.

– Почему ты был весь в краске? – продолжил Сэм.

– Она на меня вылилась.

– Когда вы дрались с Мо?

– Я не трогал чертова старика!

– Вам нужно лечь, язва может в любой момент прободиться!

– Спорим, там везде твои пальчики?! И потом – я лично видел, как ты выскочил из лавки с пушкой в руках…

– Ты сбил меня?

– Я был в той же машине.

– Эх! – смачно цокнул Винсент и заскакал по камере, высоко подбрасывая колени и шутовски хлопая себя по ляжкам. Саймон следил за ним с нескрываемым ужасом на лице.

– Перестаньте, прошу вас, – молил он. – Прекратите! Вы же погубите себя!

Доктор вырвался из кривых и ржавых объятий сна.

В соседней клетке на унитазе сидел мужчина и шуршал газетой. Когда Саймона привезли, все четыре клетки были свободны.

– Вы… – осторожно начал доктор. – Ваше имя…

– Сэм Доплер, – ответила газета. – Вы уже спрашивали.

Глотвик лег ничком на койку и притворился спящим. С момента своего ареста он никак не мог разобраться, где заканчивается кошмар и начинается пресная, понятная до десятого знака после запятой, повседневность. Решетки на окнах и вокруг хирурга утверждали хором, что нигде.

Дверь бесшумно отворилась. Саймон понял, кто-то вошел. Тень рассекла стену, к которой доктор лежал лицом. Любопытство взяло верх. Саймон украдкой оглянулся.

У последней незанятой клетки стоял коп и боролся со связкой ключей. Рядом безучастно – Глотвик пригляделся и понял, что принимает за равнодушие старательно натянутое возбуждение, – топтался высокий тип. Его руки были истерзаны в лохмотья.

Поймав взгляд доктора, незнакомец оскалился. Саймон Глотвик отвалил челюсть от восхищения и ужаса. Никогда прежде ему не доводилось видеть столь сложной и одновременно бесчеловечной имплантации зубов.

Решетка закрылась за новичком. Полицейский щелкнул выключателем общего света и вышел. В темноте, которая выползла из всех щелей и затопила камеры, послышался резкий металлический скрип. Доктор надеялся, что это не звук чистки зубов нового постояльца. Все оказалось много хуже.

Veritas[4]

Ньютона никто не бил.

Но каждое утро он просыпался с чувством, что его отлупили, ловко, намеренно и без жалости, причем имели на то полное право.

Жизнь в монастыре начиналась с закалки.

Рэндж не мог опрокинуть на себя ведро с ледяной водой, а до ручья было около мили под гору. Поэтому калеку обливал беглый каторжник Мэйсон, который делил с ним келью и ухаживал во время трапезы.

– Господь любит сирых и убогих! – вещал капеллан Моррет. – Безногих, трусливых, уродливых. Бог не дал им счастья, но жизнью наделил в избытке. Кому надоело тянуть лямку? Обрыв в ста ярдах за монастырем. Сигайте вниз и постарайтесь не забрызгать собой тропинку. Ослы боятся запаха крови, а больше никакая тварь не полезет на эту верхотуру.

Солнце вставало над горами ослепительным палачом. Утром оно раздирало глаза послушников и вытаскивало из сна, днем надевало на головы терновый венец соли и пота и полосовало лучами, а ночью оставляло на расправу морозу.

Кельи вырезали прямо в скале, дверей они не имели.

Здесь не водилось кроватей и одеял. Спали вместе по десять человек в одной тесной, кашляющей и сопящей куче.

Не было ножей, вилок, полотенец и сахара.

Работали по шестнадцать часов в сутки. Били колодцы, искали воду, возили землю из долины, возделывали грядки на граните, присыпанном горстью почвы. Вырубали новые кельи. Укладывали отбитый камень в длинную изогнутую стену. Она поднималась до колена взрослого мужчины и росла медленно.

Раз в неделю кипятили бочку воды, разливали по ковшам и мискам, скребли обритые макушки, изнывая от отсутствия мыла. Безуспешно гоняли вшей и клопов.

Среди послушников встречались разные портреты: беглые рабы, дезертиры, грабители, золотоискатели и расстриги. Всего около сотни. Но чаще прочих встречались калеки, как Ньютон. Немой, с отнявшимися руками, он не чувствовал себя кашей в облике человека среди всего разнообразия людских обломков, населявшего монастырь.

– Кто сказал, что Бог помнит тебя?! – громогласно противоречил себя капеллан. – Да ему плевать! Важно, чтобы ты любил его, невзирая ни на что! Бог – твой враг. Он лишил тебя прав и человеческого облика. А ты не иди на поводу у чувств. Месть – призвание слабых и целых. Ты – кусок человека, пока не найдешь своей части в ком-то другом.

Капеллан Моррет муштровал их, как солдат, готовящихся к войне. Служба вколотила в него незыблемые законы и правила. С рассветом – подъем. Разбудить тело – значит разбудить душу. Завтрак – каждому. Обед – только тем, кто выработал норму. Вместо ужина – молитва. Перед сном – три поучительные истории, каждая – от нового человека.

Рэндж благодарил судьбу за молчание. Он не хотел делить свою жизнь ни с кем. Единственное орудие труда – его ноги работали на благо общины каждый день. Обычно он месил ими густое кукурузное тесто. Реже готовил цементную смесь.

Дни сплющивались друг о друга и растекались грязью под ногами. Ньютон скрипел зубами во сне и питался местью.

– Бог не твой! – поучал капеллан, заставляя послушников отжиматься и приседать. – Мой! Заслужить Бога может каждый, вот только не всякому он уперся вот сюда, – Моррет стучал кулаком в грудь, – острием копья и сказал: «Иди вперед, куда ни открою дорогу. А поведу в ад – прикрой глаза от пепла, завяжи рот от дыма, заткни уши от воплей мучеников и следуй за мной!»

Строгий внутренний устав гласил: все – одинаковы! Новичков учили мириться с любым человеком, уважать его историю и делить хлеб. Преломление хлеба возвели в ранг важнейшего ритуала. Подчинялись даже самые буйные головы. Рэндж однажды стал свидетелем бунта. Капеллан расстрелял троих сцепившихся послушников, которые не отозвались на его крики. После чего приказал изрубить тела отступников на куски и скормил их свиньям. Заставил каждого бросить кусок мяса в хлев.

– Ты пришел сюда за местью, – кивал капеллан, разминая бессильные руки Ньютона. Моррет знал послушников в лицо и раз в неделю проводил по несколько минут с каждым, находя для любого искренние слова. – Молить Бога об огненном мече и крыльях, полных яростного света за спиной.

Рэндж не пытался даже мычать.

Из пары дюймов земли за спиной капеллана проклюнулись первые зеленые ростки.

– Тот, кто сделал это с тобой, достоин любви и жалости больше, чем смерти, – вещал Моррет, безжалостно щипая кожу на его ладонях. – И уж тем более не мешай сюда Бога. Дела ему нет до твоей мелкой грязной мстишки.

Капеллан Моррет регулярно покидал монастырь и возвращался с новым обозом человеческого хлама. Иногда он пропадал на две недели, а то и на месяц. В его отсутствие монастырь жил заведенным укладом. Выскочить из колеи заученных дел означало убить новую жизнь в зародыше.

В январе Моррет надолго исчез.

С первыми лучами весны капеллан вернулся. Без ослов и повозки. Один. С тремя дырами в спине. Он упал на руки своей калечной паствы и выдохнул, разбрызгивая веер кровавых капель:

– Идут… Бог с вами… Бейте тварей…

Кода наживки

В одиночку Линк вскарабкался бы по стене в два счета.

Но приходилось учитывать интересы супруги. Она уже не дышала. Линде и прежде приходилось лишь имитировать этот процесс, но теперь притворяться стало незачем.

Чудовище знало, как выглядит со стороны. Горбатое, спеленатое ночью, с длинным полиэтиленовым хвостом, оно ползло вдоль водосточного короба, задевая подоконники.

На уровне второго этажа они оборвались.

Линк лежал на клумбе, чувствуя, как в спину неровно втыкаются какие-то кости Линды, и беззвучно проклинал свои кривые руки и ловкого убийцу. О, этот тип поплатится! Сколь ни важна миссия Линка, он найдет время и силы, чтобы поквитаться с ублюдком. Дважды! Два раза тот обрывал его планы. Линк не любил чужую удачу.

Зарядил суетливый дождь.

Линк сцепил крючки и убил мысли, как сложится, если он ошибся. Дело протухло и отползло на третий план. Сейчас главное – поглубже вбивать пальцы в выбоины в кирпичной кладке и стараться не уронить Линду.

Он поднялся, проверил, не сильно ли порвался пакет при падении. Как там Линда? – ныл рассудок, но Линк отстрелил ему голову и бросил гнить снаружи. Ночь срывала аплодисменты шумом деревьев. Линк вцепился в стену и пополз.

Нужное окно было расположено ближе к центру здания.

Линк прижался к мокрым кирпичам щекой, распластался на стене, улегся на нее и дал себе передышку. Каждый этаж опоясывал дюймовый бордюр, проходящий примерно в двух футах под окнами. Линк сбросил ненужную обувь и погладил подоконник, будто пытался подкупить расчетливой лаской.

Одной ногой он встал на подоконник. Подошва влажно поехала в сторону. Дождь играл с Линком в керлинг. Другую ногу вдавил в бордюр. Левой рукой, подмышками и даже зубами он страховал пакет с телом. Правой ладонью скользил по стеклу и пытался продвинуться в нужную сторону…

Земля ринулась навстречу Линку и выбила из него дух. Несколько минут он приходил в себя, собирая разбитое вдребезги сознание. Линда лежала поодаль. Пакет прорвался во множестве мест, обнажая плачевное положение дел. Голова Линды практически отделилась от тела.

– Я не хотел так, – расплакался монстр, прижимая любимую к себе. Руки противились тому, что должны были сделать. Линк всхлипывал, как ребенок. Тело пришлось бросить.

С головой жены за пазухой дело пошло быстрее.

Теперь обе руки Линка были свободны. Он буквально взлетел до нужного этажа и засеменил по бордюру, жестко страхуя себя о подоконники. В некоторых палатах еще не спали. Его тень на миг перекрывала окно, но телевизорные пациенты или жертвы бессонницы не обращали на нее особого внимания. Лишь какой-то старик почувствовал знакомый укол в районе печени. Рефлекс заставил его пошарить по кровати рядом с собой. Винтовки не было. Ноздри не нащупали знакомого запаха джунглей. Подшутили друзья? Украли винтовку?! Или того хуже – он в плену?!! Дедок поднялся, стреляя суставами, зашел на окно сбоку, высунулся из-за шторы и внимательно изучил диспозицию. От него не укрылись ни вмятины на клумбах, ни разорванный черный пакет. Старик развернулся и заспешил к выходу с твердым намерением разобраться во всем самому, но пока ковылял до двери, склероз взял его на мушку и спустил курок. Мужчина замер в шаге от коридора, пытаясь объяснить себе, зачем сорвался куда-то, на ночь глядя.

Линк достиг нужного окна. Заперто изнутри.

– Прости, милая, иначе никак, – скривилось чудовище, бережно доставая голову супруги. Затем Линк начал безжалостно выдирать крючки из ее десен. Эта работа причиняла ему невыносимую боль, но ее необходимо было сделать заранее. Подготовиться.

Наконец делу настал венец.

Линк сел на подоконник, подобрал под себя ноги, уперся спиной в стекло и нырнул внутрь вместе с водопадом осколков. В палате истошно завопили. Линк бросился на источник крика, подцепил одеяло и захлестнул им жертву с головой. Одной рукой он удерживал барахтающееся тело, а другой методично всаживал крючки под кожу.

С соседней койки завыли.

Линк бросил первую добычу и занялся второй. Эта оказалась более сильной и строптивой. Пришлось повозиться. Локоть Линка перебил дыхание жертвы. Крик захлебнулся и сошел на нет. Рука Линка прижала голову дичи и трудилась, как игла швеи.

– Ни с места! Полиция! Стоять! – с секундной задержкой заорали сразу два голоса. Плафон под потолком вспыхнул и взорвался. На сетчатке Линка отпечатались два силуэта по разные стороны от распахнутой двери. Копы пугали одинаково выставленными стволами углы палаты, в которых его не было. Линк пристроил последний крючок, отряхнул руки и покосился на колышущиеся шторы. Третий этаж. Ничего нового.

Полицейские догадались включить фонари. Два луча нервно нашарили его фигуру.

– Голова! – севшим от ужаса голосом проблеял один из копов. – У него в руке голова.

– На пол! – приказал второй. – Голову на пол. Сам на пол! Живо.

– Упал, сука! – расхрабрился второй. – На пол! Руки за голову, ноги шире плеч!

Линк аккуратно опустил голову Линды и медленно подчинился приказам. Стоял на коленях и смотрел, как робко, семенящим шагом копы подходят к нему, не прекращая целиться.

Наручники обручили его с несвободой.

Полицейские почувствовали себя заметно уверенней. В дверях толпилось множество народу. Гомон их голосов временами перекрывал приказы, которые копы пытались отдавать кому-то.

Линка подняли с колен и потащили вон.

Он брыкался, крутил головой, пытаясь оглянуться, и все время смотрел назад, пока его не выволокли из палаты. Голова Линды проводила мужа одобрительным взглядом. Глаза полуприкрыты веками. Рот пуст. Муж выбрал все крючки, кроме одного. Им он проткнул губы слева, как будто замкнул рот любимой на небольшой замок.

«Не болтай!» – подмигнул Линк, исчезая в коридоре.

«Сам», – читалось в мертвых до твердости глазах Линды.

Стены из детских криков

Люк Комптон смотрел на холм Кривой Нос. Предчувствия жрали сердце, а крошки роняли в душу.

Суета в больнице утихла под утро, и в ее шумном вкусе, возгласах и мнениях как-то потерялось, что пациенты, несмотря на десятки новых царапин, не просто живы, но и здоровы. Без прежних переломов и последствий.

Берт помалкивал и одернул Люка, когда тот пытался позвать врача.

Все внимание досталось мертвой голове.

Ее отправили в морг первым классом.

Живые жертвы ограничились поверхностным осмотром медсестры.

Она поминутно отвлекалась. Ее пальцы дрожали от любопытства и нетерпения.

Все крючки вынули. Раны промыли и забинтовали. Боли практически не было. Люк не паниковал, потому что ничего не чувствовал. Берт шикал сквозь зубы и внушительно мотал головой, заклиная младшего товарища тремя пальцами. «Все получилось! – переводил Люк. – Три дня! А ты не верил!»

Разговоры крутились вокруг личности маньяка и его одержимости. Голоса дружно сходились на гипотезе, что безумец просто не успел закончить дело.

Люк Комптон не ждал милости небес.

Пока судьба дарила лишь оплеухи.

Поразмыслив серьезно, Люк решил, что кривые снасти под кожей мало похожи на чудо. Скорее уж тухлое рыбное вуду.

– Думаешь, это кто-то из них? – когда их перевели в новую палату и оставили в покое, они с Бертом уселись на пол под самым окном и устроили совет. Берт ликовал и требовал наступления. Люк держался резерва и вилял.

– Плевать! Это тот самый шанс, которого мы ждали.

– Ты ждал!

– А ты обещал помочь, если в три дня получится встать на ноги.

Люк молчал, кусая губы и разыскивая мысль-реанимацию. Карта шла Берту. Вне всякого сомнения, сумасшедший с крючками был повязан с ними самыми прочными узами. Но чего хотел? Во имя чего действовал? И при чем тут женская голова?!

– Оставил следить за нами? – захихикал Берт, и Люку стало неуютно рядом с этим взрослым остолопом. Берт повел себя неожиданно чутко. Его горячие пальцы обхватили плечо Люка.

– Дружище, – полилось в его ухо. – Я понимаю тебя лучше любого другого человека во вселенной. Честно! Просто посмотри на все со стороны. Мы должны были сдохнуть там, в доме, но живы. Переломы и травмы уложили нас на больничную койку минимум на пару месяцев, но кто-то влез в окно – в коридоре караулили копы, и некто предусмотрел это! – и нашпиговал наши шкуры целительным железом. Мы должны ему? Возможно. Он поставил нас на ноги? Несомненно. Зачем он это сделал?

– Ума ни приложу, – пробурчал Люк, но Берт ему не поверил:

– Нет, приятель, все ты понял. Он тоже хочет, чтобы мы вернулись в дом.

– А если это ловушка?

– Несомненно, ловушка. Обязательно! Западня. Волчий капкан. Именно поэтому мы будем непредсказуемы…

– И в дом не пойдем.

– Пойдем, – отрезал Берт. – Но не сразу и не так, как от нас ждут.

Утренний холод драл уши.

На фоне молока, разлитого в воздухе скорым рассветом, дом казался черной обгрызенной дырой на тот свет. Разрушенный фасад пересекали демаркационные линии желтых полицейских струн, дрожащие на ветру. Точно такие же перекрещивались, запрещая проход в «Хозяйственные товары Мо».

Берт хорошо знал этот район:

– У старика бессонница, магазин наверняка открыт с самого утра, если вообще запирался на ночь.

– У нас ни цента, мы вообще-то сбежали из больницы!

– Парень, не думал, что начну этим хвастаться, но у меня ловкие руки.

– Ты обокрал Марту?!

– Всего десятка!

– Перешагнешь через любого ради своей дохлой подружки? – неожиданно Берт стал невыносимо противен Люку, он плюнул ему под ноги и развернулся, кипя намерением уйти. Куда угодно, лишь бы подальше от этого урода.

– Эй! Погляди на меня! – Берт дернул Люка за плечо так, что тот не удержался на ногах и упал на тротуар. – Эй, к тебе обращаюсь!

– Пошел ты! – рявкнул Люк, не поднимаясь с асфальта. – Руки, сука! Убери от меня руки!

Берт отступил на шаг и примирительно зацокал:

– Дело уже за половину. Дом сожрал Шейлу, накормил тебя тараканами и не оставил живого места на теле. – Голос Берта разгонялся и креп. – Боишься? Трусишь? Беги. Ссы до конца жизни. Все равно будешь помнить. Никогда не забудешь, что ушел и не отомстил. Я не отступлю. Или крест, или победа.

– Канистра бензина, – поставил условие Люк, не отпуская Берта взглядом.

– Но сначала мой план, – протянул руку Берт. Люк вцепился ему в запястье и встал на ноги.

Он сжимал в каждой руке по баллону. Еще пара пряталась в рюкзаке за спиной.

Магазин Мо был злостно выпотрошен. Понадобилось полчаса, чтобы отыскать все необходимое. Берт набил две хозяйственные сумки, прежде чем признал, что они готовы.

Люк разложил снаряды под самим Кривым Носом, шагнул к забору и подобрал несколько камней из дыры, проделанной бульдозером. Взвесил баллон и булыжники в ладонях, смерил расстояние до дома и принялся метать их, стараясь попасть в глаза и ноздри, бывшие когда-то вторым этажом.

Дико мерзли руки.

Дыхание висело вокруг головы туманной сферой. Солнце ленилось, утро гнало ночь серой жемчужной дымкой. Люк еще раз прочел этикетку на баллоне и почувствовал, как потянули крючки под кожей, заставляя закинуть руку далеко за плечо. Он скрипнул зубами и попробовал не подчиниться. Но так было не прикольно. План Берта уже захватил его.

– За Берта, – решился Люк. Первая граната легла как надо.

– За меня, – рука сорвалась, баллон пошел низко и звякнул на первом этаже.

– За Шейлу.

В рюкзаке остались один баллон и пара сюрпризов поменьше. Люк затянул пояс и проверил шнурки на ботинках. Сердце съежилось в грецкий орех и стучало едва-едва. Шаги Люка отзывались в ушах оглушительным эхом.

Он выждал пару минут и заспешил вокруг дома вдоль извилистой путеводной трещины. Она не подвела.

Решетка на подвальном окне оказалась погнута и исчезала внутри.

Christian song

Сумасшедшие ссорились.

Кристина проснулась от криков, и реальность показалась ей настолько острой и абсурдной, что захотелось немедля зарыться в сон, как в сугроб, и если не превратиться в снег, исчезнуть из этого жуткого, невозможного места, то хотя бы выключить звук.

Детская кроватка стояла посреди комнаты с прокаженными обоями. Стены покрывали белесые струпья. Кристину тошнило. Проволока, которой ее примотали к прутьям кроватки, была слишком тонкой и резала запястья. В окно вползло слепое солнце и развернуло серый гобелен утра.

Из смежной комнаты доносилась ожесточенная перебранка.

Судя по всему, делили Кристину.

Слова летели изо рта Шейлы, как отравленные плевки. Чужой язык не помещался во рту куклы. Казалось, она проглотила какую-то мелкую зверушку, мышь или крысу, и ее хвост торчит между губ. Сейчас Шейла не нуждалась в маминой речи и схватила язык карандашами. Тот вырывался, но молчал.

– Немедленно! – требовала Шейла. – Мы должны отвести ее в дом.

– Это опасно.

– Ты не видишь, что я рассыпаюсь?!

– Тебе придется потерпеть. Там только что разыграли партию. На кону приманка и зов. Ты умеешь отличать одно от другого?!

– Мне плевать на мертвых!!! – кричала Шейла.

– Остынь! – напирала Барбара. – Нам нужно затаиться, пока я не почую, что…

– Я заманила девчонку, – звенела в ответ Шейла. – Мы пойдем сейчас!

– Ты – перчатка. Когда нужна, надевают. Захотят – выбросят и не заметят.

– Ты мне никто! Справлюсь без твоей помощи!

– Доплер бы тебе голову оторвал. И это не фигура речи. Кряк – и все!

– Поэтому ты его кинула?

– Смешно ждать благодарности от обувной картонки.

– Помогла – спасибо. Теперь смирись или убирайся.

– Почему ты не боишься…

– Тебя?! Ты же его семени…

– Но не под его рукой.

– Ну и дела! А под чьей, позволь поинтересоваться?

– Мне открыто только чужое.

– Вот и смотри внимательней.

– В доме сейчас опасно. Он слаб. Стены перестали быть крепостью. Любой может войти и убить его!

– Сучка должна умереть, – соврала Шейла. – Стать обедом. И он просит меня поспешить!

– Ты-то вывезешь пару девятимиллиметровых пуль, а девчонка? А я?

«Кому ты нужна?!» – бурлила ярость в штопаном теле, но губы послушно складывали иные слова:

– Почему ты так сказала? Там засада? Полицейские?

– Предполагаю…

– Не надо этого дерьма, просто скажи, что видишь?

– И ты резко станешь воспитанной и милой?

– Милочка, – холодно отрезала Шейла голосом мисс Уайлд. – Вы даже представить себе не можете, насколько мое воспитание опережает ваше.

Кристина в соседней комнате дернулась на мамин голос и на миг поверила, что та жива, каким-то чудом ее притащили сюда, и сейчас она забежит, бросится к ней, распутает руки и уведет, скомкает, закроет эту сказку темной стороны.

В дверном проеме было пусто.

Барбара фыркнула, но не стала бодать Шейлу в ответ. Слова таяли в воздухе и теряли смысл. Вместо ответа миссис Доплер прошла в спальню к Кристине. Та смотрела на нее широко раскрытыми глазами, ожидая удара, крика или еще какой-нибудь выходки. Страх девочки усилился, когда Барбара широко раскрыла рот и сжала пальцами свой язык, показывая, будто ножницами – отрезать! При этом она слегка кивнула в сторону другой комнаты.

– Сейчас, – шепнула она Кристине и начала откручивать узлы проволоки. Девочка послушно замерла. Пускай не мама, но близко к идеальному повороту.

– Не лезь к ней! – резко приказали из-за спины, и обе преступницы замерли. Кристина слышала, как длится вдох Барбары, из-за ее спины медленно, как в кошмарном сне, показалась растопыренная пятерня с огрызками вместо пальцев, и они нацелились прямо в лицо Кристине.

– Да! – подтвердила Барбара и дернула эту руку вперед. Шейла не удержалась на ногах, ее карандаши проскочили сквозь решетку. Кристина прихватила их двумя витками проволоки.

– Дура! Дура! – бесновалась кукла, когда ее в четыре руки привязывали к кроватке. Она попыталась пнуть Барбару, но та отскочила.

– Забери свое, – напомнила Барбара Кристине. Той было не по себе. Но долг крови не оставил места для трусости.

Шейлу пришлось придавить кроватью. Барбара села на нее верхом. Кукла извивалась и рычала. Ее грудина расселась, и Кристина увидела, с какой лихорадочной поспешностью лупит кролик в свои тарелки, чтобы сохранить в картонном теле подобие жизни.

– Доченька, – завела кукла невообразимо жалобную песнь. – Милая, помоги мне!

Кристина ощутила, как помимо ее воли начинают шустрить руки, пытаясь перекрутить, сломать проволоку. Она уперлась боком, пытаясь сбросить кроватку с тела матери, и получила сокрушительный пинок в челюсть.

– Заткни уши! – заорала Барбара, всем весом налегая на прутья. Клочья от Шейлы летели по сторонам. Выломанные пальцы раскатились по полу. Надорвалось лицо. Оттуда цветным горохом рассыпались стеклянные шарики. Но кукла продолжала ворочать языком.

– Малышка, она все вре…

Кристина законопатила пальцами уши так глубоко, что заболела голова. Комната шаталась и искрила. Кристина отползла к стене и, неловко опираясь плечом, сумела подняться. Шум зудел у ее лица, как стая голодных комаров, но не мог пробиться внутрь.

– А-а-ри у уаоой! – «Посмотри в ванной», – перевела Кристина совет Барбары и двинулась в направлении ее тычков. У расколотой ванны лежали обрезки водопроводных труб. Кристина подобрала один из них – душу разорвало истошным: «ПОМОГИ!» – и бегом вернулась в комнату. Трубу она несла под мышкой. Обрезок норовил выскользнуть. У Кристины не получалось одновременно затыкать уши и тащить оружие.

Дикий вой Люси Уайлд швырнул дочь на пол.

– Помоги! Помоги! Убивают!!!

Руки Кристины давали Паркинсона. Не спуская глаз с бьющейся Шейлы, Кристина поползла ей на помощь. Слезы размыли картинку. По подбородку текли водопады слюны. Кристина задыхалась, рыдала, но не могла ослушаться маму.

Что-то кричала Барбара, пыталась пробиться сквозь душное, войлочное отупение.

– Сама! – молила Барбара. – Хорони сама!

Слезы текли, не переставая.

Кристина поняла, что рычит от тоски и беспомощности. Она дотянулась до нижнего края кровати и попыталась перевернуть вместе с Барбарой, но руки дрогнули.

Барбара неловко спрыгнула на пол. Одна нога подвернулась и хрустнула. Барбара зашипела сквозь зубы и упала на колено. Кукла почти сбросила с себя кроватку. Миссис Доплер пошарила вокруг себя, нащупала трубу, придавила голову Шейлы и просунула стальной обломок между ее зубов. Кафель и пластик крошились на пол.

– Зацепи посильней и дерни, – Барбара ассистировала сама себе, вглядываясь сквозь прутья в развороченную пасть. Она нащупала язык и поразилась тому, насколько он мясистый и длинный. Кристина завороженно следила за Барбарой. Голос мамы плавал и срывался, она звала дочь, но уже не так настойчиво и убедительно. Негодная заезженная пластинка.

Вырвать с первого раза не удалось.

Шейла кричала, как детеныш, которого ударил взрослый. Кристина слышала в этом вопле агонию мамы, ее предсмертные, потусторонние крики и не сумела сдержать тошноты.

– Сможешь сама?!! – обернулась Барбара. Кристина оттолкнула ее и вцепилась в язык, что было сил. Он обжигал ей руку. Сомнения захлебывались кровью. Но ни грамма сожалений не отягощали Кристину. Она рванула, и горячая кровь окатила ее руку. Язык напоминал гигантского слизня. Он дрожал студенистым желе и пытался вырваться из ладони. Кристина отшвырнула язык к стене, и он забился там, как перерубленная пополам мокрица.

– Тьфу! Пакость! – скривилась Барбара, вытирая ладонь о полу куртки.

Шейла лежала на спине. Распоротая и тихая. Рот держался на затылке. Внутренности вывалились напоказ. Кролик, не попадая тарелкой о тарелку, медленно завалился на бок. Паровозик выскочил из дыры в боку и болтался на шнурках, как повешенный. Мелкая механическая нечисть, двигавшая и питавшая Шейлу, сдавала пружины. Трик-трак, трик-трак – утекала жизнь.

Барбара подошла к языку, который норовил уползти к лестнице, и размозжила его, растерла об пол. «ГХ» – прочитала она в брызгах крови и приняла к сведению.

– Тетенька, – взмолила Кристина. – Давайте уйдем отсюда!

– Конечно, милая! – сказала Барбара. – Обязательно уйдем. Прямо сейчас. Дай мне минутку.

Шейла не отзывалась на шлепки, пинки и удары. Ее солнце сгорело дотла. Барбара принюхалась к мертвому телу. Кукла пахла мокрым картоном.

– А вот это интересно, – прищурилась Барбара в сторону дома на холме. Отсюда он был едва различим. Но миссис Доплер не нуждалась в глазах. Она верила дому.

Кристина тонко закричала, когда проволока вновь стянула ей руки за спиной. Враг остался один, но безумия не убавилось.

Шейла уходила без движения.

Часы пробили полночь, и кукла превратилась в горку мусора. Сознание вытекало из нее капельками клея. Тишину оскорбил звук рвущейся бумаги.

– Господи, – шептали пухлые мужские губы. – Святый Боже!

Шейла терпеливо ждала, пока не превратилась в мумию из малярного скотча. Сердце брякнуло на пробу и вошло во вкус. Часа на три, не больше.

«Я хотела съесть тебя по правилам. Там, где он просил, так, как он сказал, – ярость Шейлы походила на ртуть. – Он обещал мне твое тело! Подонок! В жопу правила!»

Горная исповедь

Тел было мучительно много.

Рэндж брел по колено в скрученной, оскалившейся, разломленной плоти. В кельях лежали вперемешку. Он не смог бы отделить послушников от врагов, даже имей рабочие руки. Сейчас он просто переставлял ноги и старался реже дышать. Вдох-выдох-выдох-выдох. И только ртом.

Люди пришли из долины.

Черные от зноя, высохшие от недоедания.

Ураганы, мятежи, засуха превратили фермеров в койотов.

Они знали, что где-то в горах прячется монастырь.

Святые братья как пить дать жируют нашими подаяниями. Казна святош всегда полна. Они покупают зерно и соль за бешеные деньги. Забрать! Нечего! Самим не хватает! Нет монеты – сгодится скотина. Не водится домашней твари – сгребем, что под руку ляжет, а остальное – огню! Хватит! Нечего! Зажрались!!!

Местные не единожды нападали на монастырь. Простых людей смущал Бог, собирающий под крыло калек и прячущий их в тайном горном ските.

Пары выстрелов поверх горячих голов обычно хватало, чтобы отвадить любопытных. Самые напористые сушили кости и дырявые котелки на дне пропасти.

В этот раз все пошло иначе.

Моррет предупредил паству.

Они ждали.

И все равно их застали врасплох.

Враги сумели незаметно одолеть путевую расщелину. Дозорные их прозевали. Рэндж не переставал удивляться слаженности и напору, с которым их пришли убивать. Не бунт – хладнокровная продуманная резня.

Пришельцы смогли пройти до колодца.

Там монастырь дал главное сражение. Десятки тел забили собой горловину единственного источника воды внутри горы. От криков трескался камень.

Ньютон ничего этого не видел.

Неспособных держать оружие выгнали на террасу над пропастью. Пояс Мэлдис. Узкая тропа, опоясывающая пик, в котором разросся и окреп монастырь Моррета. Последний оплот. Чужаки добрались бы сюда в последнюю очередь, рассеяв армию калек и уродов. Но они устояли.

Слепые, безрукие и дети сидели, сбившись в кучу, на ледяном ветру и до рези в ушах пытались отделить вой реки глубоко под ногами от кровавого хора внутри пещер. Когда остался один рокот стихии, Ньютон решился спуститься в кельи. Испуганное, убогое войско смотрело ему вслед и стонало от облегчения и ненависти.

Монастырь отходил страшно.

Людей на пути Ньютона не просто убили – растерзали! Нож искал в них ответа десятки раз. Кельи у пропасти – в них жили новички и первогодки – казались картинами палача. Серые стены клялись на крови, кричали свидетелями муки.

Ньютон шел, не сгибаясь. Ноги легко переступали тела.

В голове билась равнодушная жилка: «Люди не знают такой жестокости». Он вспомнил последние слова капеллана: «Бейте тварей». Кто научил этих существ быть такими?!

У колодца Рэндж нашел первого карлика.

Тот еще цеплялся за жизнь, ногти обломаны, пальцы слабы.

– Воды… – прохрипел человечек, услышав шаги Ньютона. – Пить…

Голова карлика спеклась сплошным кровавым коконом. Лавовое поле, а не лицо. Тем удивительней были его губы, нежные, четко очерченные, единственные выжившие на этом поле боя.

– Пророк… – Ньютон узнал это слово и содрогнулся. Прошлое разинуло пасть. Его никто не звал, но оно вернулось. – Знаю твои шаги…

После секундного колебания Рэндж склонился над карликом, бессильный помочь.

– Пророк… – заспешили губы. – Мой час здесь… Воды… Глоток!

Будь у него руки, просьба не составила бы труда…

Руки Ньютона висели плетьми, они двигались вместе с телом, но были равнодушны к его приказам. Так человек не властен над своими волосами или ногтями.

Рэндж провожал карлика, пока тот не закатился. Смерть скомкала красоту его губ, они треснули и мгновенно зачерствели.

В тесных коридорах трупы громоздились волнами.

Некоторые тела дышали или шевелились, но Рэндж не знал, как облегчить их страдания.

Вынужденное смирение размалывало волю в муку.

«Это не мой Путь! Я не могу так! Не делать! – кричал Ньютон внутри своей головы, разбивая кулаки о стену молчания. – Слово! Верни хотя бы слово! Дай мне сказать, что я – против!»

Но его удел был чище прочих.

Прямая линия.

Идти и молчать.

Еще двое карликов сцепились у террасы с садом. Жизнь еще бурлила в них. Один оставлял позади бурую дорожку кишечника, но тянулся, догонял, втыкал крошечный нож в ногу, бедро, спину уползающему карлику. Ноги второго, выломанные, сплющенные в ласты, тащились за ним жуткими придатками. Рэнджу захотелось отсечь их, вычеркнуть, настолько нелепо и чужеродно они смотрелись.

Оба почуяли Ньютона прежде, чем он вышел к саду.

– Сначала я убью его, – хвастливо пообещал вспоротый карлик, притягивая к себе внутренности и наматывая их на кулак. – А потом тебя! Ты – живое оскорбление Ил-Шрайна.

– Пророк… – хрипел второй и, как гейзером в небо, неожиданно мощно ударил криком: – БЕГИ!

Ньютон глупо раскрыл рот.

Полутрупы оскалили одинаковые гранатовые зубы.

Ластоногий перекатился на живот и с неожиданной силой метнул себя во врага. Тот встретил прямым уколом в лицо, но карлик не обратил внимания на боль. Он вцепился в выпущенные кишки и рванул их на себя, точно вытравливал шкот. Изо рта обоих хлынули последние мгновения и смешались у тел.

Ньютон перепрыгнул через жуткий кровоточащий клубок и припустил к выходу из пещер. Там он нашел еще несколько маленьких тел. Они погибли, сражаясь друг с другом. Бог карликов был сегодня не в духе.

У ворот монастыря поджидал старый знакомый. Он сутулился, землистая тень на лице говорила о запущенном недосыпе. Карлик наблюдал, как мухи обживают мраморное лицо мертвеца, но, услышав шаги, обернулся и расправил плечи. За год мужчина сильно сдал.

– Плохое имя – Пророк, – картинно нахмурился Макабр. Рэндж видел, что карлик многократно репетировал этот разговор. Старые привычки закрываются лишь крышкой гроба. В руках конферансье дремали тупоносые револьверы. Верные псы. Хозяин расслаблен, гончим нет дела до дичи.

Не можешь ответить? – сощурился карлик. – Скверно для тебя, но я умею читать. Ты покажешь нужную страницу, и я все узнаю сам.

Почему я? Можно сказать, частная инициатива. Мы разделились, – кривая улыбка Макабра указывала, что ему неприятно говорить об этом. – Черт, я веду себя, как это дерьмо Кобольд. Тот вечно трепался с тобой на два голоса.

Кое-кому пришелся не по вкусу новый хозяин. Слишком скользкий тип. Такие ушли со мной.

Спрут делал что-нибудь с тобой? Я имею в виду что-то, кроме уродства? Кобольд протух. Скверно изменился. Но твоя сучка! – Макабр искренне завелся. – Она всему виной.

Я здесь, собственно, из-за нее, – погрозил стволом карлик. – Кровь! Вы одного корня, одной буквы. Твоей кровью ее можно остановить.

Мы следили за ними. Эти рыболюбы совсем сбрендили, – голос Макабра дрогнул. Страх или зависть? – Они стали рассылать людей по стране. Искали кого-то. Сюда отправили целую армию. Вернуть тебя живым или кусками.

Почему тебя? Ты – единственный, кого они зовут Пророком. Какая-то часть головоломки. Не знаю, что сотворила с ними эта тварь, но теперь она может управлять не только карликами. Посмотри, как щедро она засеяла это поле. Что она обещала простакам? На что надавила?

Я не пожалел никого. Мы сразу решили: ляжем костьми, но не дадим тебя спруту, – Макабр поднял револьверы и взвел курки. – У меня больше нет цирка.

Проверю тебя просто, – теперь Макабр не смотрел ему в глаза, рыскал взглядом. – Этим прекрасным людям не удалось до тебя добраться. Но я имею терпение.

Бойки почти одновременно боднули капсюли. Рэнджа будто лягнула лошадь. Он отлетел к стене. Две смятые пули зазвенели об пол. По груди Ньютона расползалась тонкая изумрудная паутина. Она быстро тускнела, растворяясь в обычном цвете кожи. Рэндж кривился от боли. Но был невредим.

– Ты ему нужен, – удовлетворенно сказал Макабр, опуская курящиеся стволы. – Живой. Значит, шанс есть.

Человек по имени Свет

Лайт Филлсон молился телевизору.

Тот показывал что угодно, только не федеральные каналы. В какой-то момент Лайту показалось, что у него окончательно прокисли мозги, пока он не начал угадывать в происходящем на экране некую многозначительную систему.

Куски мозаики по-прежнему не складывались, но Лайт согласился на малое – смести осколки в единую кучу и уже потом разбираться, что к чему.

Строгий отец приводит дочь на ярмарку.

Лайт видит цыганку. У нее огромные лошадиные ноздри, из которых торчит седой жесткий волос. В углу рта растет зерненная, как ежевика, бородавка. Старуха пытается выглядеть отталкивающе, но образ ломают неожиданно добрые, глупые глаза. Мужчина дает ей цент. Цыганка старательно отрабатывает гонорар, мнет в руках ладошку-лодочку девчушки, как вдруг на старуху нисходит. Глаза стягивает губительной темнотой, во рту закипает желтая пена. Пальцы обхватывают запястье ребенка и чуть не выворачивают его из сустава. Отец вмешивается. Повышает голос. Перехватывает руку дочери… и падает на колени. Цыганка не отпускает его горла. Ноги мужчины скребут по земле. В глазах – мольба и боль. Страх вышел вон. Девочка бледна, но не показывает испуга. Цыганка наклоняется к ее уху и начинает шептать. Телевизор нем, но кто-то щедрый начинает водить пальцем по пыльному экрану: «Ты станешь невестой Бога. Твоя кровь смоет старый мир». Глаза отца закачены, он бьется в руке пророчицы, но каждый его рывок слабее предыдущего. Цыганка отпускает их одновременно. Мужчина падает и ломается в конвульсиях. Шрам на его виске наливается багряным пульсирующим цветом. Девочка бросается на помощь. С трудом взваливает отца на себя, пытается увести. Он отталкивает дочь, вырывает руку, бьет цыганку тростью. Лайт видит, как раскалывается кость и кровь брызжет звездой во все стороны. Женщина падает. Мужчина подскакивает к телу и обрушивает на него шрапнель ударов. Девочка рыдает. Лицо цыганки несколько раз меняет маски. Безмятежность. Торжество. Сомнение. Уныние. Смерть. Кажется, цыганка обманулась в своих предсказаниях. Отец оборачивается к дочери. Безумие дотлевает в его глазах. Он хватает ее за волосы и тащит к далекой выгнутой кромке моря.

Канал показывает одно и то же. Фильм склеен в маленькое колечко. Каждый новый просмотр не несет ничего, кроме деталей. Лайт быстро выдыхается и ищет новую драму.

Он смотрит на ночной порт с марсовой площадки парусника. Неведомый оператор слишком редко меняет ракурс, поэтому приходится довольствоваться почти статичной картинкой.

Вода светится.

В глубине мигрируют целые колонии странных организмов. Они окружают судно, вода вокруг его бортов закипает. Матросы в панике мечутся по палубе. Лайт не сразу замечает мелких существ, карабкающихся вверх по такелажу и оснастке. Они покрыты люминесцентным узором. Сотни сияющих строк поднимаются к небу. Люди, прыгнувшие за борт, начинают лупить руками по воде, вопят во все горло, а потом и вовсе исчезают, кто-то утаскивает их в глубину. Лайт видит схематичный, грубо набросанный углем на днище бочки план наступления. В глазах Лайта темнеет. Город падет. Враг из глубин ударит из каждого колодца, из каналов и прудов, едва ли не из любой лужи. Но основной удар придет из моря. Позже.

Лайт порывается выключить телевизор.

Каналы искушают его длинными костюмированными историями, но он против.

Ему физически больно подглядывать.

На той пыли, что еще осталась на внутренней поверхности экрана, знакомая рука выводит: «Липкая лента. Много. Найди девочку!»

Буквы слипаются, наползают друг на друга, но агент понимает: «Дом с заколоченными окнами. Видимость от холма».

Мириам!

Сердце Лайта едва не выпрыгивает из груди. Он подхватывает телевизор на руки и вальсирует с ним, пока не обрывает провод. Спотыкается. Пытается удержать равновесие, уже чувствуя, что роняет телевизор. Экран разлетается вдребезги. На Лайта нападает дикая паника, он рыскает по полу, пытаясь выбрать все осколки. Ему кажется, это может навредить Мириам. Среди стеклянных заусениц Лайт находит отрубленную женскую кисть. Завладев его вниманием, та переворачивается на пальцы и бредет к двери из дома.

На пороге Лайта ударило током: «Скотч!»

Рука лежала на перекрестке и ждала его, нетерпеливо хлопая большим пальцем об указательный. Аплодисменты придавали картине немного театральный привкус. Лайт приблизился к обрубку, и тот раскрутился, как волчок, указывая направление. Костяной компас.

Лайт Филлсон оценил происходящее, рассмотрел, как картину или сцену в кино, и его неприятно кольнуло, как вымышленно и коварно все выглядело со стороны. Он шел за оторванной рукой, придерживая два мотка малярного скотча за пазухой, и вздыхал, какой простой была его жизнь, когда он беспокоился лишь о деньгах и приятном досуге.

Винни-пушер

Винни наслаждался тюремным покоем по-своему.

Он обжирался им, пускал по ноздре и по вене, втирал в десны, нюхал, глотал – без стеснения вел себя, как последний торчок.

Его джанком стал сон.

Второй раз за неделю он так им обдолбался, что не чуял берегов и не мог самостоятельно выбраться из пучины.

Пара беспробудных часов сменилась нервным скольжением между грезами и явью. Винни дрейфовал, запертый в мыльном пузыре. Дыхание сбилось, как носки, и щипало за икры. Сон облепил лицо непрозрачной пищевой пленкой и полз ниже.

«Это не я его курю, а он меня!» – осенило Винни, и он начал брыкаться.

Пушер напоминал алкоголика, мечущегося по подвалам с тысячей марочных вин между полок, бочек, канистр, флаконов и фляг. Он искал утоления жажды, но каждый глоток лишь сильней затягивал петлю на его шее.

Винни чуял: все, что с ним происходит, не подарок, а анестезия. Организм безумно переживает разрыв с монстром. Еще чуть-чуть и предохранители откажут, лопнут перегоревшими лампочками.

Где-то на затылке за ушами ворчали пассажиры.

Один голос принадлежал остроносому копу – во сне Винни он носил кожаный пиджак с подкладкой в виде американского флага. Этот голос отвечал на вопросы и твердил что-то про священника. Другой – скользкий, как кусок мокрого мыла, – просил сжать горло и молчал про червей и шарики. «Почему не рассказываешь главного?!» – хотел крикнуть Винни, но отвлекся.

Он живо участвовал в их беседе, скакал и бесновался, но помнил, что все это – понарошку и можно вскрывать себя, как угодно, пробуждение раскидает их по камерам и вычистит пустое и потустороннее из памяти.

Когда началось центральное действие, Винни уже не мог спать. Но глаза упрямо оставались закрытыми. Винни оценил, как громыхнуло железо за новичком. Как полицейский убил общий свет. Как закрылась дверь и тишину отпели ключи. Винни слышал даже темноту, которая пришла на место копа. И все это время он мечтал проснуться.

В сон резко вклинился старый знакомец. Крючкоротый. Винни обрадовался ему, как родному брату. Хоть одно привычное лицо. Сон становился все холодней и опаснее.

Кайф кончился, пошли отходняки.

Винни скрутило, желудок резко сжался. Он застонал. Ему показалось, что он проглотил комок гвоздей и те вспарывают его изнутри. В сон вмешался какой-то посторонний звук. Надрывался, рыдая, металл.

– Ты грызешь прутья камеры? – поразился Винни, представив роскошные крючки, вонзающиеся в стальное ограждение. – Зачем?

Ему и в голову не могло прийти, что скрипит кто-то другой. Кошмар летел дальше, и Винни видел, как сдается решетка, выпуская крючкоротого, как ему подчиняются все решетки в комнате. Одни напирают на детектива и давят его в желе, другие скручиваются вокруг доктора в грубый шар, пробивают стену и бегут на волю, ликуют и трубят всем о своей победе.

– Сказок не читал? Холодное железо! – раздраженно отозвался с колен крючкоротый, утирая с подбородка длинные ленты слюны. Пол перед ним был уляпан чудовищными сгустками. Изодранные руки – в свежей крови. Безумец с отвращением посмотрел на свои пальцы, точно те его предали. – Над железом почти никто не властен.

– Не спи! – одернул Винни детектив. Как он выжил?! Его же только что расплющило решеткой! Коп стоял в своей камере и напряженно вглядывался в манипуляции крючкоротого. Стенки сна неприятно сжали голову Винни. «Сейчас я лопну!» – подумал пушер, прижал колени к груди и изо всех сил пнул сон. Тот отпрянул, Винни удалось на миг открыть глаза, но враг тут же набросился с новыми силами. Еще немного, и сон облепит Винни со всех сторон, спеленает по рукам и ногам и высосет до капли, как паук глупую муху.

Не спать.

Дельный совет.

Еще бы знать, как?!

– Его нужно разбудить, – а ты, доктор, зачем вернулся в камеру?! – Сильная боль или холодная вода.

– Ни того ни другого!

– Вы ближе к нему, чем я.

– Все равно не дотянуться. Да и нечем!

– Боже, что он задумал?!!

Крючкоротый едва не по локоть затолкал руку себе в глотку, крючки терзали плоть, слюна и кровь заливали рубашку. Грудь ходила ходуном. Казалось, ненормальный пытается нащупать что-то у себя внутри. Глаза налились кровью и грозили выскочить. Внезапно он задергался, как в припадке, горло разбухло, пытаясь вытолкнуть крупный предмет. Крючкоротый вырвал изо рта ладонь и брякнул об пол какой-то железкой.

– Твою мать! – не сдержался Доплер. – Мать твою!

– Напильник, – ошеломленно подтвердил доктор.

Винни стучал зубами от любопытства. Сон рисовал сюрреалистические картины, в которых крючкоротый впивался зубами себе в руки и по живому штопал раны. Заметив, что Винни раскрыл рот, сон вцепился в его челюсти и начал их раздирать.

– Эй, – забеспокоился доктор. – С ним плохо. У него дыхательный спазм. Я же говорил, у него чудовищный ожог гортани! Задохнется.

– А я что с этим сделаю? – завопил в ответ Доплер.

– Пара минут, – кошмарно улыбнулся крючкоротый, отвлекаясь от самолечения, – и я с ним закончу.

– Оставь парня в покое, на кой черт он тебе сдался?

– У меня к нему должок, – ненормальный стряхнул с напильника кровь и подступился к замку. Камеры вновь заполнил визг металла. Доплер с доктором переглянулись. Они уже начинали верить, что у крючкоротого получится.

Наверху грохнуло.

Винни окатило дежавю с дурным привкусом. Опять?

Здание содрогнулось и застонало.

Потолок треснул, из щелей ударили водопады песка. В камерах будто взорвали пылевую бомбу. Воздух наполнился мелкой мучной взвесью. Пол с потолком сдвинули ладони. Закряхтели, сминаясь, решетки.

– На пол! – сообразил Доплер и нырнул под кровать. Остальные, наверное, поступили так же. Винни с трудом разобрал, кто кричит и что это значит. Сам он не мог сдвинуться с места, смакуя, как сон движется вниз по горлу, разрывая его.

Снаружи донесся еще удар. Стена, в которую уходила решетка Винни, треснула, кусок повис на арматуре, подумал и обрушился ему на ногу. Боль была очень любезна.

Глаза Винни распахнулись до предела.

Он скатился на пол и завизжал, баюкая перебитую под коленом кость.

Примечания

1

Истекающая кровью Мадонна (англ.).

2

Христианская песня (англ.).

3

Наполовину сваренный (англ.).

4

Истина (англ.).

Content

Юрий Александрович Некрасов
Призраки осени

Стены из детских криков

Велосипедист

Игроки в загробный покер

Винни-пушер

Игроки в загробный покер

Велосипедист

Игроки в загробный покер

Велосипедист

Винни-пушер

Леди Зеленое Солнце

Человек по имени Свет

Игроки в загробный покер

Стены из детских криков

Душекрад

Стены из детских криков

Игроки в загробный покер

Гордон Гори-не-Сгорай

Человек по имени Свет

Эффект Доплера

Стены из детских криков

Эффект Доплера

Леди Пустое Семя

Игроки в загробный покер

Велосипедист

Голос-Из-Тени

Игроки в загробный покер

Винни-пушер

Стены из детских криков

Доктор Добро

Правильная жестокость

Эффект Доплера

Реквием по наживке

Игроки в загробный покер

Человек по имени Свет

Винни-пушер

Виски-Джек

Четыре выстрела

Стены из детских криков

Эффект Доплера

Игроки в загробный покер

Детоубийца

Эффект Доплера

Билетер

Christian song

Винни-пушер

Велосипедист

Не свой

Half-boiled

Человек по имени Свет

Безрука

Игроки в загробный покер

Ноктюрн «Жертвы»

Доктор Добро

Veritas

Кода наживки

Стены из детских криков

Christian song

Горная исповедь

Человек по имени Свет

Винни-пушер

Примечания