Джоан Дидион

Год магического мышления

Эта книга – Джону и Кинтане

© Joan Didion, 2005

© Л. Сумм, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

1

Жизнь меняется быстро.

Жизнь меняется за секунду.

Садишься ужинать – и знакомая тебе жизнь кончается.

Вопрос жалости к себе.

Первые слова, которые я написала после того, как это произошло. В вордовском файле “Notes on change.doc”[1] проставлено время 23.11 20 мая 2004 года, но, по-видимому, это из-за того, что я открыла файл и перед закрытием по привычке нажала “сохранить”. В мае я никаких изменений в файл не вносила. Я не вносила никаких изменений в файл с тех пор, как написала эти слова в январе 2004-го, на следующий день, или через два дня, или через три после того, как это произошло.

И потом долго ничего больше не писала.

Жизнь меняется за секунду.

Самую обычную секунду.

В какой-то момент, стремясь запомнить самое поразительное в том, что произошло, я подумывала добавить слова “самую обычную секунду”. Но быстро поняла, что нет необходимости добавлять эпитет “обычную”, потому что я бы и так его не забыла: это слово ни на миг не покидало моих мыслей. Именно обыденность всего, что предшествовало, мешала мне полностью поверить в случившееся, принять его, признать, усвоить и жить дальше. Теперь я понимаю, что в этом-то как раз не было ничего неординарного. Столкнувшись с внезапным несчастьем, все мы концентрируемся на том, сколь заурядны были обстоятельства, когда произошло немыслимое: ясное голубое небо, откуда рухнул самолет; простая поездка, закончившаяся в горящем на обочине автомобиле; качели, на которых дети резвились, как всегда, и тут из плюща нанесла удар гремучая змея. “Он ехал домой с работы – счастливый, благополучный, здоровый – и вдруг его не стало”, – прочла я в рассказе медсестры психиатрического отделения, чей муж погиб в дорожной аварии. В 1966 году мне довелось брать интервью у многих людей, переживших в Гонолулу 7 декабря 1941 года. Все они без исключения начинали рассказ о нападении на Перл-Харбор с того, что это было “обычное воскресное утро”. “Это был обычный красивый сентябрьский день”, до сих пор говорят жители Нью-Йорка, если их просят описать то утро, когда борт № 11 “Американ эйрлайнс” и борт № 175 “Юнайтед эйрлайнс” врезались в башни Всемирного торгового центра. Даже отчет комиссии по расследованию теракта 11 сентября начинается с этой повествовательной ноты – настойчиво предвещающей и все же растерянной: “Вторник, 11 сентября 2001 года, погода на рассвете умеренная, на востоке Соединенных Штатов почти безоблачно”.

“И вдруг его не стало”. Посреди жизни в смерти пребываем, говорится в заупокойной службе епископальной церкви. Позже я осознала, что, очевидно, излагала все подробности случившегося каждому, кто навещал меня в первые недели, всем друзьям и родственникам, которые приносили еду и смешивали напитки и выставляли на стол угощение для любого количества людей, какое бы ни собралось тут во время обеда или ужина, – всем тем, кто счищал еду с тарелок, убирал в холодильник остатки, включал посудомойку и заполнял наш (я еще не могла мысленно сказать “мой”) опустевший дом даже после того, как я уходила в спальню (нашу спальню, где на диване все еще лежал выцветший махровый халат размера XL, купленный в семидесятых у Ричарда Кэррола[2] в Беверли-Хиллс) и закрывала за собой дверь. Наиболее отчетливо в те первые дни и недели я помню моменты, когда меня внезапно утягивало на дно изнеможение. И совсем не помню, как рассказывала кому-то подробности, но, значит, рассказывала, потому что все, по-видимому, их знали. Однажды я задумалась: может быть, они делились моей историей друг с другом? Но сразу отбросила эту версию: рассказ был слишком точен, он не искажался, переходя из рук в руки. Нет, они узнали все от меня.

Еще одно указывало на то, что история исходит именно от меня: ни в одной из возвращавшихся ко мне версий не было деталей, в которые я пока не решалась всмотреться. Например, не упоминалась кровь на полу гостиной – кровь оставалась там до следующего утра, пока не пришел Хосе и не вымыл пол.

Хосе. Часть нашего семейства. Он собирался вылететь в Лас-Вегас в тот день, но так и не улетел. В то утро Хосе плакал, замывая кровь. Когда я попыталась объяснить ему, что произошло, он не сразу понял. Конечно, я была неподходящим рассказчиком, мой рассказ был одновременно слишком небрежным и слишком уклончивым, и что-то в самой интонации противоречило смыслу, не передавало ключевой факт события (я потерпела такую же неудачу позже, когда пришлось рассказать Кинтане), однако, увидев кровь, Хосе наконец понял.

Я подобрала брошенные шприцы и электроды от ЭКГ до того, как он пришел утром, но кровь мне оказалась не по силам.

Вкратце.

Сейчас, когда я начинаю это писать, 4 октября 2004 года, вторая половина дня.

Девять месяцев и пять дней тому назад, приблизительно в девять часов вечера 30 декабря 2003 года у моего мужа Джона Грегори Данна, по-видимому (или так оно и было на самом деле), случился, когда мы только что сели ужинать в гостиной нашей квартиры в Нью-Йорке, обширный инфаркт, приведший к смерти. Наш единственный ребенок, Кинтана, предыдущие пять суток лежала без сознания в реанимации медицинского центра “Бет Изрэил”, в филиале имени Зингеров. В ту пору это была больница на Ист-Энд авеню (она закрылась в августе 2004-го), обычно именуемая “Бет Изрэил норт”, или “Старая докторская”. То, что начиналось как декабрьский грипп, достаточно тяжелый, чтобы в утро Рождества “скорая” отвезла Кинтану в больницу, обернулось пневмонией и септическим шоком. Здесь я пытаюсь осмыслить последующий период, недели и затем месяцы, которые разрушили все мои устойчивые представления о смерти, о болезни, о вероятности и удаче, о доброй и злой судьбе, о супружестве и детях, о памяти, о скорби, о тех способах, с помощью которых люди справляются или не справляются с фактом, что жизнь конечна, о тонкой корочке нормальности и о жизни как таковой. Всю свою жизнь я была писателем. И как писатель, еще в детстве, задолго до того, как то, что я писала, стали публиковать, я пришла к выводу, что смысл присутствует в ритмах слов, и фраз, и абзацев: техника, скрывающая то, что я думала или во что верила, за все более непроницаемыми слоями лака. То, как я пишу, и есть та, кто я есть или кем стала, но на этот раз я бы хотела вместо слов и их ритмов располагать монтажной с электронной системой редактирования, чтобы коснуться клавиши – и обрушить хронологическую последовательность, показать вам разом все кадры памяти, которые ныне предстают передо мной, позволить вам выбирать ракурсы, едва отличающиеся друг от друга выражения, разные прочтения одних и тех же реплик. На этот раз мне понадобится нечто большее, чем слова, чтобы обрести смысл. На этот раз мне понадобится то, что я сочту или признаю проницаемым – хотя бы для меня самой.

2

30 декабря 2003 года, вторник.

Мы навестили Кинтану в реанимации на шестом этаже “Бет Изрэил норт”. Вернулись домой.

Обсудили, сходить куда-нибудь на ужин или поесть дома.

Я сказала, что растоплю камин и мы поужинаем дома.

Я растопила камин, начала готовить ужин, спросила Джона, хочет ли он выпить.

Я принесла ему скотч в гостиную, он сидел в кресле у камина, как обычно, и читал.

Он читал книгу Дэвида Фромкина, сигнальный экземпляр – “Последнее лето Европы: кто начал Великую войну в 1914 году?”.

Я закончила приготовления к ужину, накрыла стол в гостиной: когда мы ели дома, мы устраивались там, чтобы смотреть на огонь. Замечаю, что я все время упоминаю огонь – это потому, что огонь был важен для нас обоих. Я выросла в Калифорнии, потом мы прожили там двадцать четыре года вместе с Джоном, а в Калифорнии мы обогревали дом, растапливая камин. Мы топили даже летними вечерами, если наползал туман. Огонь говорил, что мы дома, очертили себя кругом, проведем ночь в безопасности. Я зажгла свечи. Джон попросил еще порцию скотча перед ужином. Я принесла ему. Мы сели за стол. Я смешивала салат, сосредоточилась на этом.

Джон разговаривал со мной и вдруг умолк.

В какой-то момент, за секунды или за минуту до того, как умолкнуть, он спросил меня, какой скотч я налила ему во второй раз – односолодовый? Я ответила: нет, тот же самый, что и в первый раз. – Это хорошо, – сказал он, – не знаю почему, но я предпочитаю их не смешивать.

В другой момент в эти секунды или в эту минуту он рассуждал о том, как Первая мировая война оказалась критическим событием, из которого проистекает все, что произошло далее в двадцатом веке.

И я понятия не имею, о чем мы говорили – о скотче или о Первой мировой войне – в тот момент, когда он вдруг умолк.

Помню только, что оглянулась на него. Левая его рука задралась вверх, а сам он неподвижно осел на стуле. Сперва я подумала, это неуклюжая шутка, попытка справиться с тяжелым днем.

Помню, как сказала ему:

– Перестань.

Когда он не ответил, я решила, что он начал есть и подавился. Помню, как пыталась сдвинуть его к краю стула, чтобы надавить на диафрагму и вытолкнуть застрявший кусок. Помню ощущение неподъемного его веса, когда Джон рухнул вперед, сначала грудью на стол, потом на пол. В кухне возле телефона была приклеена карточка с номерами “скорой” Пресвитерианской больницы Нью-Йорка. Я не потому приклеила там карточку, что предвосхитила подобный момент. Я приклеила эти номера рядом с телефоном на случай, если “скорая” понадобится кому-то из соседей.

Кому-то другому.

Я набрала первый номер. Оператор спросила, дышит ли он. Выезжайте скорее, ответила я. Когда прибыли парамедики, я попыталась объяснить им, что произошло, но не успела договорить, как они уже превратили ту часть гостиной, где упал Джон, в реанимационное отделение. Один из них (из троих или четвертых, даже час спустя я не сумела их пересчитать) связался с больницей и обсуждал кардиограмму, которую они, по-видимому, уже передавали. Другой готовил первый или второй из множества предстоящих уколов (Адреналин? Лидокаин? Прокаинамид? Названия приходили на ум, но я понятия не имела, откуда они брались). Помню, я сказала, что он мог подавиться. Одним движением пальца моя теория была опровергнута: дыхательные пути свободны. Теперь они пустили в ход дефибриллятор, пытались восстановить ритм. Добились чего-то похожего на сердцебиение (или я подумала, что добились, мы все молчали, и произошел резкий скачок), не сумели его удержать и начали заново.

– Фиб продолжается, – помню, сказал один из них в телефонную трубку.

– Ви-фиб, – уточнил на следующее утро кардиолог Джона, позвонивший из Нантакета. – Наверное, они говорили о ви-фибрилляции, “Ви” значит “вентрикулярная”, желудочковая.

Возможно, они говорили “ви-фиб”, а возможно, и нет. Фибрилляция предсердий не приводит или не всегда приводит к остановке сердца. Фибрилляция желудочков приводит. Наверное, это была желудочковая.

Помню, как напряженно пыталась сообразить, что будет дальше. Поскольку в гостиной работала скорая помощь, следующим логичным шагом представлялась поездка в больницу. Мне пришло в голову, что вот-вот решат везти его в больницу, а я не готова. Нет под рукой того, что надо взять. Я засуечусь, и меня оставят дома. Я нашла сумочку, связку ключей и выписку из медицинской карты Джона. Когда я вернулась в гостиную, медики смотрели на монитор компьютера, который они установили на полу. Мне монитора не было видно, поэтому я стала следить за выражением их лиц. Помню, как двое переглянулись. Решение ехать в больницу было принято мгновенно. Я шла за ними до лифта, спросила, могу ли поехать вместе с Джоном. Они ответили, что сначала спустят каталку. А я могу сесть во вторую машину. Один из медиков подождал вместе со мной, пока лифт не поднялся снова на мой этаж. Когда мы садились во вторую машину, первая, с каталкой, уже отъезжала. От нас до того филиала Пресвитерианской больницы, что прежде был просто Больницей Нью-Йорка, – шесть перекрестков. Не помню, включалась ли сирена. Не помню, много ли было машин. Когда мы подъехали к входу, предназначенному для экстренных случаев, каталка уже исчезала внутри здания. На подъездной дорожке ждал какой-то мужчина. Все вокруг были в медицинских халатах. Он нет.

– Это супруга? – спросил он водителя, а затем обернулся ко мне: – Я ваш соцработник, – сказал он, и, должно быть, тогда я уже поняла.

“Я открыла дверь, увидела мужчину в полевой форме и все поняла. Я тут же все поняла” – так говорит в документальном фильме канала HBO мать девятнадцатилетнего парня, убитого бомбой в Киркуке. Боб Херберт приводит ее слова в утреннем выпуске “Нью-Йорк таймс” от 12 ноября 2004 года. “Но я подумала: пока я его не впущу, он не сможет мне это сказать. И тогда это – это как будто бы и не случилось. Он все твердил: «Мэм, я должен войти», а я снова и снова отвечала ему: «Извините, я вас не впущу»”.

Читая это за завтраком почти через одиннадцать месяцев после той ночи со “скорой” и соцработником, я опознала собственный ход мыслей.

В отделении экстренной помощи я видела, как каталку завозят в небольшую палату. За ней следовало еще несколько человек в халатах. Кто-то велел мне подождать в приемной. Я послушалась. Там стояла очередь на оформление госпитализации. Ожидание в очереди казалось разумным и конструктивным. Ожидание в очереди означало, что еще есть время все уладить. У меня в сумочке лежали копии страховых полисов, обычно мы имели дело не с этим филиалом больницы – это был филиал Пресвитерианской больницы имени Корнелла, а мне был знаком медцентр при Колумбийском университете на пересечении Бродвея и 168-й, по меньшей мере в двадцати минутах езды, слишком долго для такого рода экстренного случая, но я разберусь с этой незнакомой больницей, я пригожусь, сумею все устроить. Организую перевод в тот филиал, как только Джон будет стабилен. Я сосредоточилась на подробностях предстоящего переезда в филиал при Колумбийском университете (понадобится койка с аппаратурой, а потом я добьюсь, чтобы и Кинтану перевели туда же: в ту ночь, когда ее доставили в “Бет Изрэил норт”, я записала на карточке номера пейджеров нескольких врачей из филиала при Колумбийском университете, тот или другой поможет все это осуществить), и тут вернулся соцработник и увел меня из очереди на оформление бумаг в пустую комнату в стороне от приемного покоя.

– Вам лучше подождать здесь, – сказал он.

Я ждала. Помещение было холодным, или это я мерзла.

Гадала, сколько времени прошло с того момента, как я позвонила в “скорую”, и до прибытия парамедиков. По ощущениям, это произошло мгновенно (“соринка в зенице Господней”, такая фраза пришла мне на ум в комнатке около приемного покоя), но на самом деле потребовалось как минимум несколько минут.

На доске в моем кабинете у меня была прикноплена розовая каталожная карточка, на которой я (это потребовалось в ходе работы над фильмом) напечатала фразу из медицинского справочника Мерка о том, как долго мозг может продержаться без кислорода. В этом помещении возле приемного покоя розовая каталожная карточка настигла меня: “Кислородное голодание тканей продолжительностью от 4 до 6 минут может привести к необратимому повреждению мозга или смерти”. Я еще уговаривала себя, что неверно запомнила эту фразу, когда снова явился социальный работник. С ним был человек, которого он представил: “Это врач вашего мужа”. Последовало молчание.

– Он умер, да? – услышала я свой вопрос, обращенный к врачу.

Врач оглянулся на соцработника.

– Все в порядке, – сказал социальный работник. – Она крепкий орешек.

Они отвели меня в занавешенную каморку, где лежал Джон. Теперь он был один. Спросили меня, нужен ли священник. Я сказала, нужен. Пришел священник, произнес полагающиеся слова. Я поблагодарила. Мне отдали серебряный зажим с водительскими правами и кредитными карточками Джона. Отдали мелочь, какая нашлась в его карманах. Отдали мне его часы. Отдали мне его мобильный телефон. Отдали пластиковый пакет, в котором, как они сказали, была сложена его одежда. Я поблагодарила. Соцработник спросил, чем еще он может мне помочь. Я попросила посадить меня в такси. Он это сделал. Я поблагодарила.

– У вас есть деньги на дорогу? – спросил он.

Я сказала, есть. Крепкий орешек.

Когда я вошла в квартиру и увидела куртку Джона и шарф – они так и валялись на стуле, где он их бросил, когда мы приехали домой, навестив Кинтану в “Бет Изрэил норт” (красный шарф из кашемира, патагонская ветровка, ее носили прежде члены съемочной команды фильма “Близко к сердцу”[3]), я подумала: а как ведут себя те, кто не крепкий орешек? Что им позволено? Впасть в истерику? Попросить успокоительное? Вопить?

Помню, как подумала, что это надо будет обсудить с Джоном.

Я всё и всегда обсуждала с Джоном.

Поскольку оба мы писатели и оба работали дома, наши дни были наполнены голосами друг друга.

Я не всегда соглашалась с ним, и он не всегда соглашался со мной, но мы доверяли друг другу. В любой ситуации наши цели и интересы совпадали. Многие люди считали, раз порой одному из нас, а порой другому достается более крупный аванс или лучшие отзывы, то между нами должна существовать “конкуренция” и личная жизнь превращается в минное поле профессиональной ревности и обид. Это было так далеко от истины, что подобная распространенная ошибка наводила на мысль о пробелах в популярном представлении о браке.

И это – еще одна тема, которую мы обсуждали вдвоем.

В квартире, когда я в ту ночь вернулась одна из Больницы Нью-Йорка, мне запомнилась тишина.

В пластиковом пакете, который мне выдали в больнице, – вельветовые брюки, шерстяная рубашка, ремень и, кажется, больше ничего. Штанины вельветовых брюк были разрезаны, должно быть, фельдшерами “скорой”. На рубашке кровь. Ремень, плетенный из косичек. Помню, как подключила его мобильник к зарядке на его столе. Помню, как убрала его серебряный зажим в коробку в спальне, где мы хранили паспорта, свидетельства о рождении и удостоверения присяжных. Теперь я смотрю на этот зажим и вижу, что у Джона было при себе: водительское удостоверение штата Нью-Йорк, действительное до 25 мая 2004 года; карточка “Чейз ATM”, карточка “Американ экспресс”, мастеркард “Уэллс Фарго”, абонемент музея Метрополитен, членский билет Гильдии писателей американского Запада (в сезон перед присуждением “Оскара” этот билет давал право бесплатно посещать кинотеатр – должно быть, Джон побывал в кино, только я этого не помнила); медицинский полис, проездной и карточка “Медтроник”: “Мне имплантирован водитель ритма Kappa 900 SR” с серийным номером устройства, телефоном врача, который его установил, и пометкой: “Дата имплантации: 03 июня 2003 г.”. Помню, как сложила деньги из его кармана вместе с деньгами из своей сумочки, расправляя купюры, сосредоточенно соединяя двадцатки с двадцатками, десятки с десятками, пятерки с пятерками, однодолларовые бумажки с однодолларовыми. Помню, как делая это, подумала: вот он увидит, что я со всем справляюсь.

Когда я увидела его в занавешенном отсеке отделения экстренной помощи в Больнице Нью-Йорка, на одном из передних зубов я заметила скол. Наверное, из-за падения, у него и синяки были на лице. На следующий день я официально опознавала его тело в похоронной конторе Фрэнка Э. Кэмпбелла, и синяков видно не было. Тут я сообразила, что подразумевалась именно маскировка синяков, когда на отказ от бальзамирования владелец конторы ответил: “В таком случае мы просто приведем его в порядок”. Эпизод в похоронной конторе так и не проступил отчетливо. Я заявилась к Фрэнку Э. Кэмпбеллу, столь исполненная решимости удержаться от любых неподобающих реакций (слез, гнева, бессильного смеха в этой тишине, как в стране Оз), что выключила вообще все реакции. Когда умерла мама, человек из похоронной конторы, забиравший тело, оставил вместо него в постели искусственную розу. Об этом рассказал мне брат, возмущенный до глубины души. Я заранее вооружилась против искусственных роз. Помню, как решительно определились с гробом. Помню, что в кабинете, где я подписывала бумаги, стояли старинные неработающие часы. Сопровождавший меня племянник Джона, Тони Данн, указал гробовщику, что часы остановились, и тот, видимо, гордясь меблировкой своей конторы, пояснил, что часы давно уже не идут, но они сохранились от прежней поры этой фирмы и ценны “как память”. Похоже, он предлагал нам извлечь из истории часов какой-то урок. Я мысленно сосредоточилась на Кинтане. Отключить речь гробовщика я смогла, но не смогла отключить стихи, которые зазвучали, едва я сосредоточила мысли на Кинтане:

Глубоко там отец лежит,

Кости стали как кораллы,

Жемчуг вместо глаз блестит.[4]

Восемь месяцев спустя я спросила управляющего наших апартаментов, сохранился ли журнал с записями консьержей за 30 декабря. Я знала, что такие записи ведутся: я три года возглавляла совет дома. Такие записи входят в список обязательных процедур. На следующий день управляющий прислал мне копию страницы за 30 декабря. В ту ночь дежурили Майкл Флинн и Василь Ионеску. Этого я не помнила. У Василя Ионеску и Джона был шуточный ритуал, которым они тешились в лифте; эта забава иммигранта, бежавшего из Румынии от Чаушеску, и ирландского католика из Вест-Харфорда, штат Коннектикут, проистекала из сходного отношения к политическим интригам: “Так где же Бен Ладен?” – заводил Василь, когда Джон входил в лифт. Суть игры заключалась в том, чтобы изобретать все более невероятные версии: “Не в пентхаусе ли Бен Ладен?” – “Или на чердаке?” – “В спортзале?” Увидев на странице журнала имя Василя, я сообразила, что не помню, начал ли он эту игру, когда мы вернулись из “Бет Изрэил норт” ранним вечером 30 декабря. Под этой датой обнаружилось всего две записи, что мало даже для того времени года, когда большинство жильцов отправляются в места с более мягким климатом:

1. Скорая помощь прибыла в 9.20 п.п. к мистеру Данну. Мистер Данн увезен в больницу в 10.05 п.п. 2. В пассажирском лифте А-Б перегорела лампочка.

Лифт А-Б – наш, тот самый, на котором врачи “скорой” поднялись в 9.20 п.п., на котором они спустились вместе с Джоном (и мной) на первый этаж, чтобы отвезти Джона в машину, в 10.05 п.п. Тот самый лифт, на котором я вернулась в нашу квартиру одна, о чем записи нет. Я обратила внимание, что парамедики пробыли в квартире сорок пять минут, я же все время рассказывала, что это длилось “пятнадцать или двадцать минут”. Если они пробыли у нас так долго, означает ли это, что Джон был еще жив? Я задала этот вопрос знакомому врачу. “Иногда они работают так долго”, – ответил он. И я не сразу поняла, что это вовсе не ответ на мой вопрос.

На свидетельстве о смерти время было указано 10.18 п.п. 30 декабря 2003 г.

Перед тем как я уехала из больницы, меня спросили, разрешу ли я провести вскрытие. Я разрешила. Позже я прочла, что больницы считают этот вопрос очень деликатным, болезненным и подчас наиболее трудным из всех рутинных шагов, сопутствующих смерти. Согласно многим исследованиям (см. например, Кац Дж. Л., Гарднер Р. “Дилемма интерна: запрос согласия на аутопсию”, Psychiatry in Medicine 3: 197–203,1972), сами врачи испытывают существенное беспокойство, обращаясь к близким умершего с таким предложением. Они знают, что вскрытие трупов необходимо для развития медицины и обучения студентов, но также знают, что эта процедура пробуждает первобытные страхи. Если тот человек, кто задал мне этот вопрос в Больнице Нью-Йорка, ощущал такого рода беспокойство, я могла бы освободить его или ее от лишних переживаний: я бы и сама настаивала на вскрытии. Я бы настаивала на вскрытии, несмотря на то что, собирая материал для книги, неоднократно присутствовала при этой процедуре и в точности знала, как это происходит: как вскрывают грудь, словно курицу потрошат в лавке мясника, стягивают кожу с лица, органы извлекают и взвешивают на весах. Мне доводилось видеть, как следователи из убойного отдела отводят глаза, чтобы не наблюдать за подробностями аутопсии. Но я хотела, чтобы ее провели. Мне требовалось знать, как, почему и когда это произошло. По правде говоря, я бы хотела находиться там, когда будут проводить вскрытие (те прежние вскрытия я наблюдала вместе с Джоном и, значит, должна была присутствовать при его вскрытии. В тот момент в голове у меня прочно зафиксировалась мысль, что он бы присутствовал, если бы вскрывали меня). Но я не думала, что сумею рационально объяснить свое желание, и потому промолчала.

Если “скорая” отъехала от нашего дома в 10.05 п.п., а смерть была официально установлена в 10.18 п.п., эти тринадцать минут в промежутке – всего лишь оформление бумаг, бюрократия, соблюдение больничного протокола: требовалось удостовериться, что все документы подготовлены, и тот человек, кто должен их подписать, находится под рукой – информировать жену, крепкий орешек.

Документ, как я потом узнала, именуется “объявление”: “объявлен мертвым в 10.18 п.п.”

Я должна была верить, что он все это время был уже мертв.

Если бы я не поверила, что он был уже мертв, я бы терзалась мыслью, что мне следовало найти способ его спасти.

И я все равно думала, что смогла бы спасти, пока не увидела протокол вскрытия – пример магического мышления, подвид: иллюзия всемогущества.

За неделю или две до своей смерти, ужиная в ресторане, Джон попросил меня записать кое-что для него в мой блокнот. Он всегда носил с собой карточки для записей, размером три на шесть дюймов, на них было напечатано его имя и их легко было засунуть во внутренний карман. За ужином ему пришла в голову мысль, которую он не хотел упустить, но, пошарив в кармане, он не обнаружил там карточек. “Запиши для меня кое-что”, – сказал он. Это для его новой книги, пояснил он, не для моей – он подчеркнул это потому, что я в ту пору собирала материал для книги, где речь тоже шла о спорте. Вот что он мне продиктовал: “Раньше тренеры выходили после матча и говорили: «Отлично сыграли». Теперь они выходят в окружении полиции, как будто у нас война и они – военные. Милитаризация спорта”. На следующий день я попыталась отдать ему эту запись, но он сказал: “Можешь использовать ее, если хочешь”.

Что это значило?

Он уже знал, что сам не напишет книгу?

Было ли у него какое-то предчувствие, тень? Почему в тот вечер он забыл прихватить с собой на ужин карточки? Разве он не говорил мне, когда я забывала свой блокнот, что от готовности ухватить мысль, когда бы она ни пришла на ум, зависит, сможешь ли ты писать? Неужели в тот вечер что-то подсказало ему, что он скоро уже так и так не сможет писать?

Как-то летом, когда мы жили в Брентвуд-Парке, у нас установился режим: в четыре часа дня мы прекращали работу и выходили к бассейну. Джон читал, стоя в воде (в то лето он несколько раз перечитывал “Выбор Софи”, желая понять, как устроена эта книга), а я возилась в саду. Это был маленький, даже миниатюрный сад, с гравиевыми дорожками, с аркой, увитой розами и клумбами, окаймленными тимьяном, пиретрумом и сантолиной. Несколькими годами ранее я уговорила Джона избавиться от газона и разбить сад. К моему удивлению (до того он не проявлял ни малейшего интереса к садоводству), то, что получилось в итоге, Джон воспринял чуть не как мистический дар. Около пяти в те летние дни мы купались, а затем, завернувшись в полотенца, шли в библиотеку смотреть “Тенко”, сериал Би-Би-Си о компании приятно предсказуемых англичанок (одна инфантильная и эгоистичная, другая словно списана с миссис Миннивер[5]), попавших во время Второй мировой войны в плен к японцам в Малайе. Посмотрев очередную серию, мы шли наверх и работали еще час или два – Джон в кабинете наверху, а я на застекленной веранде напротив холла, которая стала моим кабинетом. В семь-полвосьмого мы отправлялись ужинать, чаще всего к “Мортону”. В то лето это место казалось самым подходящим. В меню всегда была кесадилья с креветками, курица с черными бобами. И всегда встречались знакомые. Внутри зал был прохладный, лакированный, темный, но снаружи пробивался сумеречный свет.

К тому времени Джон разлюбил водить машину в темноте. В том числе и по этой причине, как я позднее узнала, он хотел больше времени проводить в Нью-Йорке – в ту пору это его желание мне казалось непостижимым. Однажды тем летом он попросил меня сесть за руль после ужина у Антеи Силберт[6] на Камино-Пальмеро в Голливуде. Помню, как я подумала: до чего же это странно. Антея жила всего в квартале от дома на авеню Франклина, где мы жили с 1967 по 1971 год, так что проблема заключалась вовсе не в навигации по незнакомой территории. Включая зажигание, я прикинула, что по пальцам могу сосчитать случаи, когда Джон пускал меня за руль: единственный раз, который мне припомнился, – я подменяла его в долгой дороге из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес. Он задремал на пассажирском сиденье “корвета” – в ту пору у нас был “корвет”. Потом он открыл глаза и секунду спустя сказал, очень осторожно: “Думаю, стоит немного сбавить скорость”. Я не осознавала, что слишком гоню, и тут глянула на спидометр: 120 миль в час.

Однако.

Та поездка через Мохаве была иной. Не было до того случая, чтобы Джон попросил меня сесть за руль на обратном пути после ужина в городе. Тем вечером на Камино-Пальмеро – впервые, беспрецедентно. И столь же беспрецедентной была его похвала под конец сорокаминутной поездки до Брентвуд-Парка: “Хорошо рулила”.

Он возвращался мыслью к тем дням с бассейном, садом и сериалом несколько раз в течение последнего года.

Филипп Арьес в книге “Человек перед лицом смерти” называет сущностной характеристикой смерти в средневековой литературе предостережение о скором ее наступлении – даже если речь идет о смерти внезапной или случайной. На вопрос: “Ах, добрый господин, так вы думаете, что скоро умрете?”, Гавейн отвечает: “Истинно говорю: мне не прожить и двух дней”[7]. Арьес пишет: “Ни его врач, ни друзья, ни священники (последние отсутствуют и забыты) не знают об этом столько, сколько он сам. Лишь умирающий может точно сказать, сколько времени у него осталось”.

Садишься ужинать.

– Можешь использовать ее, если хочешь, – сказал Джон, когда я вручила ему запись, сделанную под его диктовку неделей или двумя ранее.

И вдруг его не стало.

Скорбь, когда приходит, оказывается не такой, какой ожидаешь. Совсем не то, что я чувствовала, когда умерли родители – отец за несколько дней до восьмидесятипятилетия, мать за месяц до девяносто одного года, оба после нескольких лет постепенного угасания. Тогда я в обоих случаях ощущала печаль, одиночество (одиночество осиротевшего, неважно в каком возрасте, ребенка), сожаление о поре, ушедшей в прошлое, и о том, что осталось невысказанным, о моей неготовности разделить или даже по-настоящему признать под конец ту боль, беспомощность и физическое унижение, которым подвергался каждый из них. Я понимала неизбежность их смерти, я ждала этих утрат (страшась, ужасаясь, предвидя) всю свою жизнь. И когда эти смерти произошли, они остались на некотором расстоянии, отодвинутые от повседневности, которая для меня продолжалась, После смерти матери я получила письмо от друга из Чикаго, бывшего католического миссионера, который точно проник в мои ощущения. Смерть одного из родителей, писал он, “вопреки нашей подготовленности и даже вопреки нашему возрасту смещает нечто глубоко внутри, запускает реакции, которые застигают нас врасплох и могут высвободить воспоминания и чувства, которые мы считали давно похороненными. В этот промежуточный период, который именуют трауром, мы словно оказываемся в субмарине, затихшей на дне океана, – мы чувствуем лишь натиск пучины, то вблизи, то в отдалении, которая обрушивает на нас воспоминания”.

Мой отец умер, мать умерла, и мне приходилось какое-то время следить, чтобы не наступить на мину, но я продолжала вставать по утрам и отправлять белье в стирку.

Я по-прежнему составляла меню пасхального обеда.

Я не забыла обновить паспорт.

Скорбь – это другое. Скорбь не ведает расстояний. Скорбь настигает волнами, пароксизмами, внезапными приступами, от которых подгибаются колени, темнеет в глазах и повседневная жизнь стирается. Практически все, кто проходил через скорбь, отмечает этот феномен “волн”. Эрик Линдеманн, руководивший психиатрическим отделением Общеклинической больницы Массачусетса в 1940-е и опрашивавший близких тех, кто погиб в 1942-м во время пожара в “Коконат гроув”[8], чрезвычайно подробно описал эти симптомы в знаменитом исследовании 1944 года: “Периодические приступы физического страдания, длящиеся от двадцати минут до одного часа, спазмы в горле, припадки удушья с учащенным дыханием, чувство пустоты в животе, потеря мышечной силы и интенсивное субъективное страдание, описываемое как напряжение или душевная боль”[9].

Спазмы в горле.

Удушье, потребность вздохнуть.

Такие волны настигли меня утром 31 декабря 2003 года, через семь или восемь часов после события, когда я проснулась в квартире – одна. Не помню, чтобы в ту ночь я плакала. В тот момент, когда это произошло, я вошла в состояние шока и позволяла себе думать только о том, какие конкретные дела надо выполнить. Были конкретные вещи, которые следовало сделать, пока врачи скорой помощи хлопотали в гостиной, например, надо было достать копию медицинской выписки Джона, чтобы взять ее с собой в больницу. Погасить огонь в камине, чтобы я могла уйти из дому. И в больнице тоже от меня требовались определенные вещи. Например, стоять в очереди. Потом я должна была сосредоточиться на койке с аппаратурой, которая понадобится, чтобы перевезти Джона в филиал Пресвитерианской больницы при Колумбийском университете.

И после возвращения из больницы снова появились конкретные задачи. Я не все могла сообразить, но одно знала: первым делом, прежде чем займусь чем-то еще, я должна сообщить брату Джона Нику. Мне казалось, что звонить самому старшему брату, Дику, на Кейп-Код, поздно (он рано ложился, человек не слишком здоровый, не хотелось будить его таким известием), но Нику я должна была сказать. Я не продумала, как это сделать. Просто села на кровать, взяла телефон и набрала его номер в Коннектикуте. Он взял трубку. Я сказала ему. Положив трубку и продолжая действовать по новообретенной психосхеме “набрать номер – произнести слова” (только так я могу это описать), я снова взялась за телефон. Кинтане я позвонить не могла (она все еще была там, где мы ее оставили несколько часов назад, без сознания в реанимации “Бет Изрэил норт”), но я могла позвонить Джерри, ее свежеиспеченному мужу, и я могла позвонить своему брату Джиму, которого рассчитывала застать дома в Пиббл-Бич. Джерри предложил приехать ко мне. Я сказала, не стоит, я вполне справляюсь. Джим сказал, что прямо сейчас купит билет на самолет. Я сказала, незачем лететь, обсудим все утром. Я пыталась обдумать, что делать дальше, но тут телефон сам зазвонил. Это была литагент мой и Джона и наш друг – сколько помню, с конца шестидесятых. Тогда я не поняла, откуда она успела узнать, но она уже знала (какой-то общий друг, с кем только что поговорили Ник и затем Линн) и она звонила из такси по дороге к нашей квартире. С одной стороны, я почувствовала облегчение (Линн умеет справляться с разными проблемами, Линн сообразит, что мне следует делать), с другой стороны, я растерялась: как в этой ситуации общаться? Что мы будем делать – сидеть в гостиной, где на полу все еще шприцы и электроды от ЭКГ и кровь? Должна ли я разжечь камин, надо ли нам выпить, ужинала ли она?

Ужинала ли я?

В тот миг, когда я задала себе вопрос, ужинала ли я, я получила первое предвестие того, что меня ожидало: при первой же мысли о еде, узнала я в ту ночь, меня вырвет.

Приехала Линн.

Мы устроились в той части гостиной, где не было крови, электродов и шприцов.

Помню, я подумала, разговаривая с Линн (а вслух этого сказать не могла), что кровь появилась из-за падения: Джон упал ничком, он сколол себе зуб – я заметила это в палате “скорой”, – а зуб мог порезать губу изнутри.

Линн взяла трубку и сказала, что звонит Кристоферу. Снова я растерялась: первым на ум пришел Кристофер Дикки[10], но он был то ли в Париже, то ли в Дубае, к тому же его Линн называла просто Крис. Тут же мои мысли переключились на вскрытие. Может быть, оно уже происходит, пока я сижу тут. Далее я сообразила, что Кристофер, с которым говорит Линн, это Кристофер Леманн-Хаупт, пишущий некрологи для “Нью-Йорк таймс”. Внезапный шок: я хотела остановить ее – сказать, что еще рано, но во рту пересохло. На вскрытие я согласилась, но к мысли о некрологе оказалась не готова. В отличие от вскрытия, которое касалось только меня, Джона и больницы, некролог подтверждал, что это действительно произошло. Я поймала себя на вопросе – вопреки всякой логике, – а произошло ли это и в Лос-Анджелесе. Попыталась подсчитать, в каком часу он умер и который час в Лос-Анджелесе (успею ли еще отмотать назад? Может ли у этой истории быть иной конец по тихоокеанскому времени?). Помню, как стало отчаянно важно, чтобы никто из “Лос-Анджелес таймс” не узнал о его смерти из некролога в “Нью-Йорк таймс”. Я позвонила нашему самому близкому другу в “Лос-Анджелес таймс”, Тиму Руттену. Что мы делали с Линн дальше – об этом воспоминания изгладились. Одно лишь: она предлагала остаться на ночь, а я отказалась. Сказала, что вполне справлюсь одна.

И я справлялась.

До утра. Когда, еще не вполне очнувшись, попыталась сообразить, почему я в постели одна. Какая-то свинцовая тяжесть. Такая же, как в те утра, когда я просыпалась после ссоры с Джоном. Мы поссорились? Из-за чего, как это вышло, как помириться, если я даже не помню, из-за чего мы поссорились?

И тут я вспомнила.

В следующие несколько недель так я встречала каждое утро.

Проснувшись, вижу мрак, а не рассвет.[11]

Одна из строк из разных стихотворений Джерарда Мэнли Хопкинса, которые Джон нанизывал месяцами после самоубийства младшего брата, что-то вроде четок из слов.

О горы разума, вершины, скалы

Лишь тот на них без страха мог смотреть

Кого ни разу бездна не смущала

И страх пасть в пропасть с кручи, в круговерть.

Проснувшись, вижу мрак, а не рассвет.

Хочу уйти туда,

Где тихая лазурь

И в гавани зеленая вода

Не помнит бесов бурь.[12]

Теперь я понимаю, что настойчивое желание провести первую ночь в одиночестве имело более сложную природу, чем мне казалось, – примитивный инстинкт. Разумеется, я знала, что Джон мертв. Разумеется, я уже сообщила об этом его брату, и моему брату, и мужу Кинтаны. Об этом узнали в “Нью-Йорк таймс” и в “Лос-Анджелес таймс”. Но сама я вовсе не была готова принять это событие как окончательное. На некоем уровне я верила, что оно обратимо. Вот почему мне требовалось остаться одной.

После той первой ночи я долгие недели не смогу остаться одна (Джим и его жена Глория прилетят из Калифорнии на следующий день, Ник вернется в город, приедут из Коннектикута Тони и его жена Розмари, Хосе не отправится в Лас-Вегас, наша помощница Шарон прервет лыжные каникулы, и такого не будет, чтобы в доме не было никого, кроме меня), но в ту первую ночь я жаждала быть одна.

Я должна была остаться одна, чтобы он мог вернуться.

Так начался для меня год магического мышления.

3

О том, как скорбь помрачает разум, написано исчерпывающе много. Скорбь, сообщает Фрейд в “Скорби и меланхолии” (1917), “приносит с собой тяжелые отклонения от нормального образа жизни”. Тем не менее, указывает он, скорбь занимает особое место среди душевных расстройств: “Нам никогда не приходит в голову рассматривать скорбь как патологическое состояние и обращаться к врачу для ее лечения”. Мы рассчитываем на то, “что по истечении некоторого времени она будет преодолена, и считаем беспокойство по ее поводу напрасным, себе во вред”[13]. Мелани Кляйн в статье “Печаль и маниакально-депрессивные состояния” высказывает схожее утверждение: “Печалящийся человек фактически болен, но т. к. состояние его ума столь обычно и кажется столь естественным для нас, мы не называем печаль болезнью… Сформулирую мои выводы более точно: я должна сказать, что в печали субъект проходит через модифицированное и временное маниакально-депрессивное состояние и преодолевает его”[14].

Заметьте: ударение на “преодолевает”.

Только в разгар лета, через много месяцев после той ночи, когда я хотела остаться одна, чтобы Джон мог вернуться, я наконец осознала, что в течение зимы и весны случались моменты, когда я утрачивала способность мыслить рационально. Я думала так, как думают маленькие дети: словно мои мысли, мои желания обладали силой обратить нарратив вспять, изменить итог. У меня это расстройство мышления протекало скрыто – кажется, его никто не замечал, даже я сама в ту пору, – но задним числом оно оказалось и постоянным, и настойчивым. Задним числом я различала приметы, предупреждающие сигналы, которые должна была бы заметить сразу. Например, эта история с некрологами. Я не могла их читать. Так продолжалось с 31 декабря, когда появились первые некрологи, до 29 февраля 2004-го, вечера вручения “Оскара”, когда я увидела имя Джона в рубрике “In Memoriam”[15]. При виде фотографии я впервые поняла, почему меня так отвращали некрологи.

Я допустила, чтобы другие люди считали его умершим.

Я допустила, чтобы его похоронили заживо.

Другой подобный сигнал: наступил момент (в конце февраля или начале марта, после того как Кинтана вышла из больницы, но до похорон, которые отложили, пока она не оправится), когда я спохватилась: надо раздать одежду Джона. Многие уже намекали на необходимость избавиться от его одежды, обычно в благожелательной, но (как выяснилось) неверной форме – предлагая помочь мне в этом. Я сопротивлялась, понятия не имея почему. Ведь я помнила, как после смерти отца помогала маме разбирать его вещи на стопки для “Гудвилла” и стопки “получше” для благотворительного магазина, где волонтерствовала моя невестка Глория. После смерти мамы Глория, и я, и Кинтана, и дочери Глории и Джима так же поступили с ее одеждой. Это одно из тех дел, что люди исполняют после чьей-то смерти, часть ритуала, некий долг.

И я приступила. Расчистила полку, где Джон складывал толстовки, футболки, то, что надевал на нашу утреннюю прогулку в Центральном парке. Мы ходили туда каждый день спозаранку. Гуляли не всегда вместе, потому что нам нравились разные дорожки, но каждый держал в уме маршрут другого, и перед выходом из парка мы встречались. Эта одежда на полке была мне так же знакома, как моя собственная. Я замкнула свой ум от этого знания. Отложила некоторые вещи (вылинявшую толстовку, я часто видела ее на Джоне, футболку “Кэньон ранч”, Кинтана привезла ее в подарок из Аризоны), но большую часть содержимого этой полки я сложила в мешки и отнесла мешки в епископальную церковь Святого Иакова напротив нашего дома. Приободрившись, я залезла в кладовку и наполнила еще несколько мешков: кеды “Нью бэланс”, демисезонные ботинки, шорты “Брук бразерс”, носки – мешок за мешком. Эти мешки я тоже отнесла в церковь. Потом, несколько недель спустя, я отправилась с мешками в кабинет Джона, где он хранил свою выходную одежду. Я еще не готова была взяться за костюмы, рубашки, пиджаки, но подумала, что справлюсь с остатками обуви, хотя бы для начала.

Я остановилась в дверях.

Я не могла отдать всю его обувь.

Постояв мгновение на пороге, я поняла почему: ему же понадобится обувь, если он намерен вернуться.

Осознание этой мысли ни в коей мере не искоренило саму эту мысль.

И я до сих пор так и не попыталась выяснить (например, отдав обувь), утратила ли эта мысль власть надо мной.

Задним числом я понимаю, что и вскрытие было первым примером такого рода мышления. Какие бы иные факторы ни примешивались, когда я так решительно подписала разрешение на аутопсию, присутствовал и тот уровень помрачения, на котором я говорила себе: вскрытие покажет, что причина несчастья – что-то очень простое. Всего лишь аритмия, временная остановка сердца. Потребовалось бы небольшое вмешательство – сменить лекарства, например, или перенастроить водитель ритма. Если так, рассуждало что-то внутри меня, они еще смогут все исправить.

Помню, как меня поразило интервью в ходе предвыборной кампании 2004 года, в котором Тереса Хайнц Керри[16] заговорила о внезапной смерти первого мужа. После того как Джон Хайнц погиб в авиакатастрофе, сказала Тереса, она почувствовала – и это чувство было очень сильным, – что она “обязана” уехать из Вашингтона в Питтсбург.

Разумеется, она была “обязана” уехать в Питтсбург, ведь именно туда, а не в Вашингтон он мог бы вернуться, если бы вернулся.

Вскрытие произошло не сразу же в ту ночь, когда Джона объявили умершим.

Вскрытие провели не ранее одиннадцати часов следующего утра. Теперь я понимаю, что к вскрытию могли приступить лишь после того, как утром 31 декабря мне позвонил человек из Больницы Нью-Йорка. Позвонивший не был ни моим социальным работником, ни врачом моего мужа, ни, как могли бы сказать друг другу мы с Джоном, “нашим другом с моста”. “Это не наш друг с моста” – семейный шифр, связанный с привычкой тети Джона Харриет Бернс отмечать повторные встречи с недавно попавшимися на глаза случайными людьми: например, из окна “Френдлиз” в Уэст-Хартфорде она видела тот же “кадиллак севиль”, что ранее подрезал ее на мосту Балкли. “Наш друг с моста”, говорила она, и я думала, слушая голос незнакомого мужчины в телефоне, как Джон сказал бы: “Это не наш друг с моста”. Помню выражения соболезнования. Помню предложение помочь. Он как будто смущался, не решаясь перейти к какому-то вопросу.

Он хотел бы, сказал он наконец, спросить, не разрешу ли я использовать органы моего мужа.

Множество мыслей промелькнуло в тот момент в моем мозгу. Прежде всего – категорическое “нет”. Одновременно я припомнила, как однажды за ужином Кинтана сообщила, что, обновляя водительские права, она поставила галочку, соглашаясь в случае своей смерти стать донором органов. Она спросила Джона, сделал ли он такой же выбор. Он сказал – нет. Они обсудили это.

Я тогда сменила тему.

Я не могла думать о том, как кто-то из них умрет.

Голос в телефоне все еще что-то говорил. Я думала: если Кинтана умрет сегодня в реанимации в “Бет Изрэил норт”, дойдет и до этого вопроса? И что мне делать тогда? И что мне делать сейчас?

Я услышала, как говорю человеку в телефоне, что наша дочь, моя и мужа, лежит в коме. Услышала, как говорю ему, что не могу принимать подобные решения, когда наша дочь еще даже не знает, что он умер. В тот момент этот ответ казался мне вполне рациональным.

Лишь повесив трубку, я осознала, что мой ответ вовсе не был рациональным. Эта мысль была немедленно (и во благо – отметим мгновенную мобилизацию белого вещества мозга) вытеснена другой: в этом звонке что-то не сходилось. Звонивший спрашивал, станет ли Джон донором, но к тому моменту уже невозможно было бы взять у него жизнеспособные органы. Джон не был подключен к ИВЛ. Он не был на ИВЛ, когда я видела его в том занавешенном отсеке больницы. Он не был на ИВЛ, когда явился священник. Все его органы уже отказали.

Затем я вспомнила другое: кабинет патологоанатома в Майами. Однажды мы с Джоном побывали там вместе, в 1985 или 1986 году. Там был человек из “глазного банка”, он отбирал трупы, у которых можно было взять роговицу. Эти трупы в офисе патологоанатома в Майами не были на ИВЛ. Значит, человек из Больницы Нью-Йорка интересовался лишь роговицей, глазами. Почему же он не сказал об этом прямо? Зачем ввел меня в заблуждение? Что ему стоило позвонить и просто сказать: “его глаза”. Я вынула из коробки в спальне серебряный зажим, который накануне вручил мне соцработник, и проверила водительские права. Глаза: СИ, стояло в правах. Ограничения: коррекционные линзы.

Зачем же звонить и не говорить прямо, чего ты хочешь?

Его глаза. Его синие глаза. Синие с ослабленным зрением глаза.

Как Вам Ваш синеглазый

Мальчик

Леди Смерть?[17]

В то утро я не могла припомнить, кто написал эти строки. Я думала, это Э. Э. Каммингс, но не была уверена. Книги Каммингса у меня под рукой не было, но на полочке поэзии в спальне отыскалась поэтическая антология, старая хрестоматия Джона, изданная в 1949 году, когда он учился в “Портсмут прайори”, бенедиктинском интернате под Ньюпортом, куда его отправили после смерти отца.

(Смерть его отца: внезапная, от сердца, в пятьдесят с небольшим лет. Мне следовало внять этому предостережению.)

Каждый раз, когда мы оказывались поблизости от Ньюпорта, Джон возил меня в Портсмут послушать григорианское пение на мессе. Оно его трогало. На титульном листе антологии было надписано имя “Данн”, мелким аккуратным почерком, и тем же почерком, синими чернилами – синими чернилами перьевой ручки – добавлены вопросы для читающего книгу ученика: 1) каков смысл стихотворения и какое переживание оно передает? 2) к какой мысли или к какому чувству подводит нас это переживание? 3) какое настроение, какую эмоцию пробуждает или создает стихотворение в целом? Я вернула книгу на полку. Пройдет несколько месяцев, прежде чем я спохвачусь и удостоверюсь, что эти строки действительно принадлежат Э. Э. Каммингсу. Также понадобится несколько месяцев, чтобы я осознала: гнев, вызванный этим непредставившимся человеком из Больницы Нью-Йорка, отражал еще одну версию примитивного страха – ту, которую не пробудил во мне вопрос об аутопсии.

Каково значение и какое переживание оно передает?

К какой мысли или к какому чувству подводит нас это переживание?

Как же он вернется, если у него заберут органы, как же он вернется, если у него не будет обуви?

4

На самых поверхностных уровнях я сохраняла рациональность. Стороннему наблюдателю показалось бы, что я вполне понимаю необратимость факта смерти. Я согласовала вскрытие. Назначила кремацию. Я договорилась, чтобы прах собрали и перенесли в собор Иоанна Богослова и там, когда Кинтана придет в себя и оправится настолько, что сможет при этом присутствовать, его поместят в часовне чуть в стороне от главного алтаря, там же, где брат и я поместили прах нашей матери. Я договорилась и о том, чтобы мраморную доску с ее именем сняли и сделали новую надпись, добавив имя Джона. И наконец, 23 марта, почти через три месяца после его смерти, я пронаблюдала за тем, как его прах поместили в стене, вернули на место мраморную доску и отслужили заупокойную службу. С григорианским песнопением – ради Джона. Кинтана просила исполнять псалмы на латыни. Джон попросил бы о том же.

Зов одинокой трубы взмывал ввысь.

Присутствовали католический священник и священник епископальной церкви.

Кэлвин Триллин[18] произнес речь, Дэвид Халберстам[19] произнес речь. Ближайшая подруга Кинтаны Сьюзен Трейлор[20] произнесла речь. Сузанна Мур[21] прочла отрывок из “Ист Коукер”, то место – “Ибо слова подчиняются лишь тогда, Когда выражаешь ненужное, или приходят на помощь, Когда не нужно”[22]. Ник прочел элегию Катулла на смерть брата. Кинтана – все еще слабая, но голос ее не дрогнул, – стоя в черном платье в том же соборе, где за восемь месяцев до того венчалась, прочла стихи, посвященные отцу.

Я сделала все это. Признала, что он мертв. Признала самым публичным способом, какой только могла изобрести.

Но мои мысли и в тот момент оставались подозрительно пластичными. За ужином в конце весны или в начале лета я познакомилась с выдающимся богословом, университетским ученым. Кто-то за столом заговорил о вере. Богослов ответил, что ритуал сам по себе является формой веры. Я отреагировала – молча, категорически отрицательно, с яростью, которая удивила даже меня саму. Потом я осознала, какова была моя первая мысль: но я же соблюла ритуал. Я соблюла все. Отпевание в соборе Иоанна Богослова, псалмы на латыни, католический священник, епископальный священник.

Все исполнили – “Ибо пред очами Твоими тысяча лет как день вчерашний”[23] и “In paradisum deducant te angeli”[24].

Но это его не вернуло.

“Вернуть его” – вот что было в течение многих месяцев моей скрытой идеей фикс. Магический трюк. К концу лета я стала отчетливо это различать. Но и “различая отчетливо”, так и не смогла расстаться с одеждой, которая еще понадобилась бы ему.

С детства я привыкла при любой проблеме – читать, изучать вопрос, искать литературу по теме. Информация – это контроль. Но учитывая, что среди всех душевных мучений скорбь занимает первое место, удивительно, как мало ей посвящено литературы. Есть дневник, который К. С. Льюис вел после смерти жены – “Исследуя скорбь”. Там и сям страничка в каком-нибудь романе, к примеру, в “Волшебной горе” Томаса Манна – описание того, как подействовала на Германа Касторпа смерть жены: “С того времени ум его как-то ослабел и расстроился; поглощенный тоской, он допустил в делах некоторые ошибки, так что фирма «Касторп и сын» понесла чувствительные убытки; через два года, весной, во время инспекции складов в ветреном порту, он заболел воспалением легких; его потрясенное сердце не вынесло высокой температуры, поэтому, несмотря на тщательность, с какой доктор Хейдекинд его лечил, он сгорел в пять дней”.[25]

В классическом балете бывают моменты, когда оставшийся в живых влюбленный пытается найти и воскресить любимую – приглушенный свет, белые пачки, па-де-де с любимой, символизирующие заключительное возвращение в царство мертвых – танец теней, la danse des ombres. И стихи, стихов как раз много. День или два я прожила на “Покинутом тритоне” Мэтью Арнольда:

Детский голос будет внятен,

Сердцу матери понятен.

Вновь зови, кричи, рыдай —

Мать вернуться умоляй!

В иные дни я опиралась на Одена, “Похоронный блюз”, строки из “Восхождения на Ф6”:

Часы останови, забудь про телефон

И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.

Накрой чехлом рояль; под барабана дробь

И всхлипывания пусть теперь выносят гроб.[26]

Эти стихи и танцы теней казались мне наиболее точными.

Под этими абстрактными изображениями мук и ярости скорби или же за их пределами – корпус вспомогательной литературы, руководства, как совладать с таким состоянием, – одни “практичные”, другие “вдохновляющие”, и те и другие по большей части бесполезные. (Не пейте лишнего, не тратьте деньги, полученные по страховке, на новую обстановку гостиной, найдите группу поддержки.) Оставалась профессиональная литература, исследования психиатров, психологов и социологов, пришедших на смену Фрейду и Мелани Кляйн, и довольно скоро я обнаружила, что тянусь именно к такой литературе. Я узнала из нее многое, что знала и раньше, и в какой-то момент это совпадение сулило покой – мнение со стороны, подтверждавшее, что я не выдумала то, что, как мне казалось, происходит. Из тома “Утрата: реакции, последствия и помощь”, составленного в 1984 году Институтом медицины при Национальной академии наук, я вычитала, к примеру, что самая распространенная реакция на смерть близкого – шок, отупение и невозможность поверить: “Субъективно человек, понесший утрату, чувствует себя как бы внутри кокона или плотного одеяла, а окружающие могут счесть, что он сохраняет спокойствие. Поскольку реальность утраты еще не проникла в сознание, со стороны кажется, будто человек полностью смирился с произошедшим”.

Вот он, “эффект крепкого орешка”.

Я продолжала читать. От Дж. Уильяма Уордена, проводившего исследование детского горя в Общеклинической больнице Массачусетса, я узнала, что дельфины порой отказываются от пищи после смерти партнера. Гуси, по наблюдениям, после подобной утраты мечутся и зовут, продолжают искать погибшего партнера, пока сами не утратят способность ориентироваться и не заблудятся. Люди, читала я – и это не было для меня новым знанием, – обнаруживают аналогичные паттерны. Они ищут. Они перестают есть. Они забывают дышать. Падают в обморок от недостатка кислорода. Пазухи носоглотки распухают от непролитых слез, и в итоге пациент обращается к отоларингологу с инфекцией уха неясной этимологии. Снижается концентрация. “Через год я научилась читать заголовки”, – призналась мне подруга, потерявшая мужа на три года раньше, чем я. Ухудшаются все виды умственной деятельности. Как Герман Касторп, люди, понесшие тяжелую утрату, допускают серьезные профессиональные промахи и терпят чувствительные финансовые убытки. Они забывают собственный телефонный номер и являются в аэропорт без паспорта. Заболевают, сваливаются и даже, опять-таки как Герман Касторп, умирают.

Этот аспект – “умирают” – всплывал в одном исследовании за другим.

Я стала брать с собой удостоверение личности на утреннюю прогулку в Центральном парке – на такой случай. Если телефон звонил, когда я была в душе, я уже не спешила ответить, страшась рухнуть на плитку.

Среди этих исследований были и знаменитые. Классические работы, вехи, на которые ссылались во всех книгах, попадавших мне в руки. Например, статья Янга, Бенджамина и Уоллиса в “Ланцете” № 2, 1963: исследование 4486 недавно овдовевших жителей Великобритании, продолжавшееся пять лет, показало “существенно более высокий уровень смертности среди вдов и вдовцов в первые шесть месяцев после смерти партнера, чем среди их состоящих в браке сверстников”. Была также статья Риса и Латкинса (British Medical Journal, № 4 1967) – это продолжавшееся шесть лет исследование 903 понесших утрату супруг и супругов при контрольной группе из 878 счастливо состоящих в браке, выявило “существенно более высокий уровень смертности среди овдовевших в течение первого года”. Функциональное объяснение повышенному уровню смертности предлагалось в монографии Института медицины (1984): “Проведенные исследования показали, что, как многие другие факторы стресса, скорбь обычно приводит к изменениям в эндокринной, иммунной, автономной нервной и сердечно-сосудистой системах – на все эти системы фундаментально влияет функционирование мозга и нейромедиаторы”.

Также из этой литературы я узнала, что существует два типа скорби. Предпочтительный тип, тот, что ассоциируется с “ростом” и “развитием”, – это “неосложненная скорбь”, или “нормально протекающий траур”. Такая неосложненная скорбь, согласно 16-му изданию справочника Мерка, может регулярно вызывать “симптомы тревожности, такие как первичная бессонница, беспокойство, гиперактивность автономной нервной системы”, однако “обычно не вызывает клинической депрессии, за исключением пациентов, склонных к перепадам настроения”. Второй тип скорби – “осложненная скорбь”, также именуемая в специальной литературе “патологическим трауром” – встречается в определенных ситуациях. Наиболее частая ситуация, в которой скорбь может проявляться патологически, читала я в одной статье за другой, – тот случай, когда переживший супруг и умерший находились в исключительной зависимости друг от друга. “Полагался ли овдовевший супруг на умершего в чрезвычайной степени как на источник удовольствия, поддержки или самооценки?” Таков один из диагностических критериев, предложенных Дэвидом Перецом, доктором медицины с кафедры психиатрии Колумбийского университета. “Чувствовал ли переживший себя беспомощным без утраченного партнера, когда наступала вынужденная разлука?”

Я примеряла на себя эти вопросы.

Однажды в 1968 году мне пришлось незапланированно остаться на ночь в Сан-Франциско (я готовила статью, пошел сильный дождь, и нужное мне интервью перенесли из-за дождя на следующее утро). Джон прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы поужинать вместе. Мы поужинали у “Эрни”, затем Джон отправился обратно в Лос-Анджелес на “Полуночном летуне” (PSA) – перелет в одну сторону стоил тринадцать долларов, пережиток той калифорнийской эры, когда можно было слетать из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, или Сакраменто, или Сан-Хосе и обратно за двадцать шесть долларов.

Я стала думать о компании PSA.

У всех самолетов PSA на носу была нарисована улыбка. Стюардессы одевались в стиле Руди Гернрайха[27] в ярко-розовые с оранжевым мини-юбки. PSA символизировала ту пору нашей жизни, когда поступки по большей части не влекли серьезных последствий: свободные люди запросто могли пролететь семьсот миль ради ужина. Этому настрою пришел конец в 1978 году, когда принадлежащий PSA “Боинг 727” столкнулся над Сан-Диего с “Сессной-172”, погубив сто сорок четыре пассажира.

Когда это случилось, я подумала, что недооценивала риски, связанные с PSA.

Теперь я вижу, что это была не единственная моя ошибка.

Отправляясь в два или три года из Сакраменто на самолете PSA повидаться с моими родителями, Кинтана сказала, что “летит на улыбке”. Джон записывал ее словечки на клочках бумаги и прятал клочки в черную шкатулку, подарок его матери. Шкатулка с клочками бумаги так и стоит на столе у меня в гостиной, на ней изображен американский орел и девиз “E Pluribus Unum”[28]. Впоследствии Джон использовал часть записей в романе “Датч Ши младший”, отдал их дочери главного героя Кэт, она погибла от взрыва бомбы ИРА, когда ужинала вместе с матерью в ресторане на Шарлотт-стрит, в Лондоне. Вот например:

“Куда ты был?” – спрашивала она и “Куда ушло утро?”. Он записывал все ее слова и запихивал листочки в крошечный потайной ящик в том столе из клена, что Барри Стакин подарил ему и Ли на свадьбу… Кэт в школьном тартане. Кэт, именовавшая свое мытье “ванной”, а бабочек, наловленных для детсадовских опытов, “бабушками”. Кэт, в семь лет сочинявшая стихи: “Я замуж выйду/ За мальчика Энду/ он рыбовод/ И даст мне развод”. В том же ящике лежал Сломанный человек. “Сломанный человек” – так Кэт именовала страх, смерть, неизвестное. “Мне приснился дурной сон о Сломанном человеке, – говорила она. – Помогите мне спастись от Сломанного человека. Если придет Сломанный человек, я уцеплюсь за изгородь и не дам ему меня уволочь…” Он гадал, успел ли Сломанный человек напугать Кэт перед тем, как наступил конец.

Теперь я вижу то, чего не понимала в 1982 году, когда был опубликован “Датч Ши младший”: это роман о скорби. Авторы научной литературы сказали бы, что Датч Ши проходит через патологический траур. Все диагностические признаки налицо: он одержим моментом, когда Кэт умерла. Он вновь и вновь проигрывает эту сцену, словно пытаясь завершить ее не так, как в реальности: ресторан на Шарлотт-стрит, салат с цикорием, лавандового цвета сандалии Кэт, бомба, голова Кэт в тележке с десертами. Он терзал свою бывшую жену, мать Кэт, одним и тем же вопросом: почему она отлучилась в туалет как раз в тот момент, когда взорвалась бомба? Наконец она ответила ему:

Ты никогда не считал меня хорошей матерью для Кэт, но я ее вырастила. Я утешала ее, когда у нее первый раз случились месячные, я помню, как в раннем детстве она называла мою спальню своей любимой второй комнатой, и спагетти у нее были “шпагетти”, а людей, приходящих ненадолго, она называла “приветы”. Она говорила “куда ты был” и “куда ушло утро”, а ты, сукин сын, сказал Тэйеру, что ищешь человека, кто разделил бы с тобой память о ней. И она сказала мне, что беременна, это была оплошность, она советовалась, как поступить, и я ушла в туалет, потому что знала, что заплачу, и не хотела плакать при ней, решила выплакаться, чтобы потом действовать разумно, и я услышала взрыв, а когда наконец выбралась из туалета, часть ее лежала в шербете, а часть на улице, а тебе, сукин ты сын, тебе понадобилось, чтобы кто-то вспоминал ее вместе с тобой.

Думаю, Джон сказал бы, что “Датч Ши младший” – книга о вере.

Приступая к роману, он заранее знал последние слова, последние слова не только романа, но и последние слова, мелькнувшие в голове Датча перед тем, как он застрелился: “Я верю в Кэт. Я верю в Бога”. Credo in Deum.[29] Первые слова католического катехизиса.

Так о вере эта книга или о скорби?

Или скорбь и вера – одно и то же?

Можно ли сказать, что мы чрезвычайно зависели друг от друга в то лето, когда плавали в бассейне, смотрели сериал “Тенко” и ужинали у “Мортона”?

Или мы были чрезвычайно счастливы?

Если бы я осталась одна, прилетел бы он ко мне теперь на улыбке?

Заказал бы столик у “Эрни”?

PSA и ее улыбка не существуют более, проданы “Ю-ЭС эйрвейс”, и самолеты перекрашены.

Не существует более и “Эрни”, ресторан был ненадолго реанимирован Хичкоком для съемок “Головокружения”. Там Джеймс Стюарт впервые видит Ким Новак. Потом она падает с колокольни (тоже реконструированной для этой цели) миссии Иоанна Крестителя.

Мы венчались там, у Иоанна Крестителя, в Сан-Хуан-Баутиста.

Январским днем, когда в садах на обочине шоссе 101 появлялись почки.

Когда на обочине шоссе 101 еще были сады.

Нет. Как же затягивает и уносит в сторону, когда пытаешься вернуться вспять. Почки в садах на обочине шоссе 101 – неверный путь.

Несколько недель после того, как это произошло, я старалась держаться верного пути (узкого пути, пути, на котором нельзя повернуть вспять), повторяя про себя две последние строки “Роз Эйлмер”, элегии, написанной Уолтером Лэндором в 1806 году в память дочери лорда Эйлмера, умершей двадцатилетней в Калькутте. Я не обращалась к этому стихотворению с тех пор, как читала его студенткой в Беркли, но теперь сумела припомнить не только само стихотворение, но и многое из того, что было сказано при его разборе на каком-то семинаре. “Роз Эйлмер” достигает своей цели, говорил преподаватель, который вел этот семинар, потому что преувеличенное и оттого бессодержательное восхваление покойной в первых четырех строках (“Какой удар для рода скиптроносцев! Ах, эта божественная красота! Все добродетели, все прелести, украшали тебя, о Роз Эйлмер!”) – внезапно, почти шокирующе пресекается “жестокой и нежной мудростью” завершающих строк, говорящих о том, что для скорби есть время и место, но есть и пределы: “Я посвящаю тебе ночь вздохов и воспоминаний”.

– “Ночь вздохов и воспоминаний”, – повторил наш лектор. – Ночь. Одну ночь. Быть может, всю ночь напролет, но поэт не говорит даже “всю ночь”, он говорит просто “ночь”, то есть не жизнь, а несколько часов.

Жестокая и нежная мудрость. Очевидно, “Роз Эйлмер” оттого так прочно укоренилась в моей памяти, что я уже тогда, студенткой, поверила: это стихотворение – опыт выживания.

30 декабря 2003 года.

Мы побывали у Кинтаны в реанимации, на шестом этаже клиники “Бет Изрэил норт”.

Она пролежит там еще двадцать четыре дня.

Чрезвычайная зависимость друг от друга (это другое название для брака? Отношений мужа и жены? Матери и ребенка? Нуклеарной семьи?) не единственный фактор, провоцирующий осложненную, или патологическую, скорбь. Другой фактор, читала я в специальной литературе, – ситуация, когда процесс скорби прерывается “привходящими обстоятельствами”, например, “вынужденной отсрочкой похорон” или же “болезнью или второй смертью в семье”. Я прочла у Вамика Волкана, доктора медицины, профессора психиатрии из университета Виргинии (Шарлотсвилл), описание “терапии возвратного траура”, техники, разработанной в этом университете для излечения “патологически скорбящих”. В такой терапии, разъясняет доктор Волкан, наступает момент, когда

…мы помогаем пациенту пересмотреть обстоятельства смерти – как она произошла, его реакцию на сообщение о смерти и на вид мертвого тела, подробности похорон и т. д. Обычно в этот момент, если терапия проходит успешно, возникает гнев, поначалу общего характера, затем направленный на других и, наконец, направленный на умершего. В этот момент могут проявляться бурные реакции (то, что Бибринг [E. Bibring, 1954, “Psychoanalysis and the Dynamic Psycho-therapies,” Journal of the American Psychoanalytic Association 2:745 ff.] называет “эмоциональной реконструкцией”), они обнаруживают для пациента актуальность его подавленных импульсов. Применяя наше понимание психодинамики, вовлеченной в потребность пациента удерживать утраченного близкого живым, мы сумеем теперь объяснить и проинтерпретировать отношения между пациентом и его умершим близким.

Но откуда доктор Волкан и его команда в Шарлотсвилле черпают уникальное понимание “психодинамики, вовлеченной в потребность пациента удерживать утраченного близкого живым”? Откуда у них эта способность “объяснить и проинтерпретировать отношения между пациентом и его умершим близким”? Разве вы смотрели вместе со мной и “утраченным близким” сериал в Брентвуд-Парке, разве ужинали с нами у “Мортона”? Были со мной и “умершим близким” в Гонолулу, в Панчбоуле[30] за четыре месяца до того, как это случилось? Собирали вместе с нами лепестки плюмерии и осыпали ими могилы безымянных погибших при налете на Перл-Харбор? Простудились вместе с нами под дождем в садах Ранелага в Париже за месяц до того, как это произошло? Вместе с нами решили обойтись без Моне и пойти обедать к “Конти”? Были с нами, когда мы вышли от “Конти” и купили градусник, сидели на нашей кровати в “Бристоле”, когда у нас обоих никак не получалось перевести градусы по Цельсию в градусы по Фаренгейту?

Были вы там?

Нет.

Вы могли бы помочь разобраться с термометром, но вас там не было.

А мне “пересматривать обстоятельства смерти” нет надобности.

Я там была.

Я не “получила сообщение о смерти”, не “видела мертвое тело” – я там была.

Тут я спохватываюсь и останавливаюсь.

Я понимаю, что направляю иррациональный гнев на совершенно мне неизвестного доктора Волкана из Шарлотсвилла.

Шок подлинного горя вызывает не только ментальный, но и физический дисбаланс. Каким бы спокойным, контролирующим ситуацию ни выглядел при этом человек, он не может оставаться в норме при подобных обстоятельствах. Нарушение кровообращения вызывает озноб, стресс приводит к бессоннице и нервозности. Зачастую человек в этот период отворачивается от тех, кто в обычное время ему приятен. Горюющие не выносят, когда кто-то навязывает им свое присутствие, и в особенности следует оградить их от всех излишне эмоциональных друзей, даже самых близких. Хотя само по себе сознание, что друзья их любят и разделяют их скорбь, является существенным утешением, тем не менее людей, непосредственно понесших утрату, следует оберегать от всех и от всего, что может перегрузить нервную систему, и без того находящуюся на грани срыва. И никто не вправе обижаться, если получит ответ, что с ним не готовы общаться или что он ничем не может помочь. Для одних людей в горе общество друзей служит поддержкой, другие, напротив, избегают даже любимых друзей.

Это отрывок из книги Эмили Пост об этикете (1922), из главы 24 (“Похороны”), которая проводит читателя от момента смерти (“Как только наступает смерть, кто-то, чаще всего опытная сиделка, должен задернуть шторы в комнате хворавшего и приказать слугам задернуть все шторы в доме”) и затем дает указания присутствующим на отпевании: “Входите в церковь как можно тише, и поскольку на отпевании нет распорядителей, сами определяйте подобающее место. Только самые близкие друзья занимают скамьи в передних рядах центрального нефа. Если вы всего лишь из круга знакомых, вам следует сидеть, не бросаясь в глаза, где-то позади, разве что число присутствующих очень невелико по сравнению с размерами церкви – в таком случае вы можете разместиться в дальнем ряду центрального нефа, на крайнем сиденье”.

Автор ни разу не изменяет этому тону непогрешимой конкретности. Акцент все время на практической стороне дела. Человека, понесшего утрату, следует “усадить в хорошо освещенном помещении”, желательно, чтобы там был горящий камин. Поставить на подносе еду, но “очень немного”: чай, кофе, бульон, тонкий ломтик тоста, яйцо-пашот. Можно молоко, но обязательно подогретое: “Холодное молоко вредно тому, кто и так мерзнет изнутри”. Что касается дальнейшего питания, “кухарка может предложить что-то, что обычно пробуждает у этого человека аппетит, но лишь очень небольшими порциями, ибо, хотя желудок пуст, нёбо отвергает саму мысль о еде и пищеварение обычно не в лучшем состоянии”. Вдову или вдовца склоняют к экономии при ношении траура: большая часть обычной одежды, в том числе кожаная обувь и соломенные шляпы, “идеально красятся”. Расходы на погребение следует проверить и оплатить заранее. Одного из друзей оставить дома на время похорон – это доверенное лицо проследит, чтобы помещения основательно проветрили, поставили на место мебель, которую пришлось сдвинуть, и чтобы к возвращению семьи с кладбища был разожжен камин. “Хорошо бы также приготовить немного горячего чая или супа, – рекомендует миссис Пост, – и подать им сразу же по возвращении, не задавая вопрос, хотят ли они подкрепиться. В глубоком горе человек не желает никакой пищи, но если ему ее предложить, он механически ее примет, а теплая жидкость, которая запустит процесс пищеварения и стимулирует кровообращение, – как раз то, в чем нуждаются горюющие”.

Поражает эта практичная мудрость, инстинктивное понимание физиологических расстройств, тех “изменений в эндокринной, иммунной, автономной нервной и сердечно-сосудистой системах”, о которых напишет впоследствии Институт медицины. Не знаю в точности, что побудило меня заглянуть в книгу Эмили Пост, изданную в 1922 году (вероятно, воспоминание о том, как мама дала мне ее почитать, когда снегопад запер нас в четырехкомнатном съемном домике в Колорадо-Спрингс во время Второй мировой войны), но, когда я отыскала ее в интернете, она заговорила прямо со мной. Читая, я вспоминала, как мерзла в Больнице Нью-Йорка в ту ночь, когда умер Джон. Я-то думала, мне холодно, потому что было 30 декабря, а я примчалась в больницу в тапках на босу ногу, в льняной юбке с тонким свитером, в которые переоделась к ужину. Отчасти дело в этом, но еще я мерзла оттого, что все системы моего организма дали сбой.

Миссис Пост поняла бы мое состояние. Ее книга написана в том мире, где траур признавали и уважали, а не прятали с глаз долой. Филипп Арьес в цикле лекций, прочитанных в университете Джона Хопкинса в 1973 году и затем опубликованных под заголовком “Человек перед лицом смерти”, отмечает, что примерно около 1930 года в большинстве стран Запада и особенно в Соединенных Штатах начинается переворот в представлениях о смерти и допустимом отношении к ней. “Смерть, – пишет он, – прежде вездесущая и потому знакомая, теперь устраняется, исчезает. Она становится чем-то постыдным и запретным”.

Английский социальный антрополог Джеффри Горер в книге “Смерть, горе и траур” (1965) связывает отказ от публичного траура с возрастающим давлением нового “морального долга наслаждаться жизнью”, только что появившегося “императива не делать ничего, что помешает удовольствиям других”. И в Англии, и в США, пишет он, современная тенденция направлена на то, чтобы “рассматривать траур как болезненное потакание своим чувствам и наделять общественным одобрением тех понесших потерю людей, кто прячет свою скорбь так умело, что никто бы и не догадался о случившемся”.

Один из современных способов прятать скорбь связан с тем, что смерть ныне по большей части настает где-то “в ином месте”. В более ранней традиции, на которую опирается миссис Пост, умирание еще не стало специализированной сферой. Как правило, обходилось без участия больниц. Женщины умирали при родах. Дети умирали от лихорадки. Рак не умели лечить. В тот момент, когда Эмили Пост взялась сочинять книгу об этикете, едва ли в Америке нашлась бы семья, не затронутая пандемией инфлюэнцы в 1918 году. Смерть была очень близко, в каждом доме. От любого взрослого ожидалось, что он сумеет компетентно и разумно справиться с ее последствиями. Если кто-то умер, учили меня в моем калифорнийском детстве, следует запечь окорок. Занести его в осиротевший дом. Сходить на похороны. Если семья католическая, надо также участвовать в чтении розария, но не плакать, не рыдать, никоим образом не требовать внимания от близких усопшего. В итоге книга Эмили Пост об этикете, написанная в 1922 году, оказалась не менее проницательной в описании этой – нынешней – смерти и не менее тщательной в предписаниях по работе со скорбью, чем любые другие прочитанные мной книги. Не забуду инстинктивную мудрость подруги, которая в первые недели ежедневно привозила мне из Чайнатауна рисовую кашу с зеленым луком и имбирем. Рисовую кашу я могла есть. Только ее и могла.

5

В калифорнийском детстве меня еще кое-чему научили. Если кажется, что человек умер, для проверки нужно поднести к его носу и рту зеркальце. Если оно не запотеет от дыхания, значит, человек мертв. Этому научила меня мать. Я забыла об этом в ночь, когда умер Джон. Дышит ли он, спрашивал меня диспетчер “скорой”. Приезжайте немедленно, ответила я.

30 декабря 2003 года.

Мы навестили Кинтану в реанимации на шестом этаже “Бет Изрэил норт”.

Посмотрели на цифры на мониторе ИВЛ. Подержали ее за распухшую руку.

Мы пока еще не знаем, как будет развиваться ее состояние, сказал один из врачей реанимации.

Мы поехали домой. Реанимация открывалась вечером в семь, после обхода врачей, значит, домой мы добрались в начале девятого.

Обсудили, сходить куда-нибудь на ужин или поесть дома.

Я сказала, что растоплю камин и мы поужинаем дома.

Напрочь не помню, что мы собирались есть. Помню лишь, как, вернувшись из больницы, счищала все с тарелок в мусор.

Садишься ужинать – и знакомая тебе жизнь кончается.

Одно мгновение, один вздох.

Или – отсутствие вздоха.

В следующие месяцы я много времени потратила сначала на попытки установить точную последовательность событий перед тем и после того, что произошло той ночью, а когда это не удалось, занялась их реконструкцией. “В какой-то момент между четвергом 18 декабря и понедельником 22 декабря, – так начиналась одна реконструкция, – К. пожаловалась на «ужасное самочувствие», симптомы гриппа, она думала, у нее ангина”. Эта реконструкция, перед которой были записаны имена и телефоны врачей, с кем я говорила не только в “Бет Изрэил”, но и в других больницах Нью-Йорка и других городов, продолжалась далее, но суть такова: в понедельник 22 декабря с температурой 103[31] она обратилась в приемный покой “Бет Изрэил норт” (на тот момент считалось, что это наименее забитый приемный покой на восточной стороне Манхэттена), и у нее диагностировали грипп. Велели оставаться в постели и много пить. Флюорографию не делали. 23 и 24 декабря температура колебалась между 102 и 103. Ей было настолько плохо, что она не пришла к нам на ужин в канун Рождества, они с Джерри отказались от плана провести рождественскую ночь и следующие дни в гостях у его родителей в Массачусетсе.

В четверг, в Рождество, она позвонила утром и сказала, что ей трудно дышать. Ее дыхание в трубке казалось поверхностным, напряженным. Джерри снова отвез ее в приемный покой “Бет Изрэил норт”, и рентген показал большое скопление бактерий и гноя в нижней доле правого легкого. Пульс был учащенный, более 150 ударов в минуту. Сильное обезвоживание. Лейкоциты почти на нуле. Ей дали ативан, затем димерол. Ее пневмония, сказали Джерри в приемной, “оценивается в 5 баллов из 10, мы это называем «пневмония на ногах»”. “Ничего серьезного” (или так я предпочла понять это в передаче Джерри), но, тем не менее, Кинтану решили положить в отделение интенсивной терапии на шестом этаже и понаблюдать.

Вечером, когда ее привезли в палату, Кинтана была возбуждена. Ее седировали, а затем интубировали. Температура перевалила за 104. Сто процентов потребляемого ей кислорода поступало из трубки ИВЛ, сама она уже дышать не могла. Поздним утром в пятницу, 26 декабря, выяснилось, что воспаление распространилось на оба легких и продолжает нарастать, несмотря на массированное внутривенное вливание азитромицина, гентамицина, клиндамицина и ванкомицина. Также выяснилось – или же предполагалось, поскольку пульс начал падать, – что у нее начинается или уже развился септический шок. Джерри попросили подписать согласие еще на две инвазивные процедуры: Кинтане ввели сначала один внутриартериальный катетер, потом второй, доходящий почти до сердца, чтобы решить проблему с давлением. Ей дали неосинефрин и подняли давление с 60 до 90.

В субботу, 27 декабря, нам сообщили, что ей назначили новое в ту пору лекарство фармкомпании “Илай Лилли”, зигрис, и будут вводить его четыре дня, девяносто шесть часов. “Двадцать тысяч долларов”, – сказала медсестра, меняя капельницу. Я смотрела, как жидкость капает в одну из многочисленных трубочек, поддерживавших жизнь Кинтаны. Потом я поискала зигрис в интернете. На одном сайте сообщалось, что доля пациентов, переживших сепсис на зигрисе, составляет 69 процентов против 56 процентов выживших без зигриса. На другом сайте – бизнес-журнала – “Илай Лилли” именовали “спящим гигантом”, а зигрис, по словам автора этой статьи, “постепенно отвоевывал себе место на рынке терапии сепсиса”. Отчасти это был позитивный способ рассматривать нашу ситуацию: Кинтана сейчас – не то дитя, счастливая до головокружения новобрачная, какой она была пять месяцев тому назад, – она часть “рынка терапии сепсиса”, где ее шансы пережить еще день-два оцениваются между 56 и 69 процентами (а значит, у потребителя есть выбор). К воскресенью, 28 декабря, появилась надежда, что “спящий гигант” рынка терапии сепсиса делает свое дело: пневмония пока не отступала, но уже не требовался неосинефрин для поддержки давления, оно стабилизировалось около 95 на 40. Утром в понедельник, 29 декабря, ассистент лечащего врача сказал мне, что, явившись после выходных в палату, он счел состояние Кинтаны “обнадеживающим”. Я спросила, что именно обнадеживает в ее состоянии. Что она все еще жива, ответил ассистент.

Во вторник, 30 декабря, в 1.02 дня (время проставлено компьютером), я сделала нижеследующие заметки, готовясь к разговору со специалистом, о консультации с которым условилась по телефону:

Какие-то мозговые проявления – от дефицита кислорода? От высокой температуры? От вероятного менингита?

Несколько врачей отмечали, что “не знают, нет ли структурного отклонения в легких”. Речь идет о возможной опухоли?

Предполагается бактериальная инфекция, но в посеве бактерии не обнаружились – есть ли способ выяснить, не вирусного ли происхождения пневмония? Каким образом “грипп” превратился в сепсис?

Последний вопрос – “каким образом «грипп» превратился в сепсис” – был добавлен Джоном. К 30 декабря он, казалось, был одержим этим вопросом. Он задавал его в последние три-четыре дня много раз, и врачам, и ассистентам, и медсестрам, и наконец, с отчаянием, мне, и так и не получил удовлетворительного ответа. Что-то в этой истории не поддавалось его здравому смыслу. Мой здравый смысл тоже был обескуражен, но я притворялась, будто сумею справиться.

Было так:

В ночь на Рождество Кинтану положили в реанимацию. Она в больнице, твердили мы друг другу в ту ночь. О ней заботятся. Она в безопасности.

А все остальное и вовсе казалось нормальным, как всегда.

Мы развели огонь в камине. Она в безопасности.

Через пять дней все по-прежнему казалось нормальным – за пределами шестого этажа “Бет Изрэил норт”, и мы оба никак не могли к этому привыкнуть (хотя вслух это проговаривал только Джон): еще один пример фиксации на ясном голубом небе, откуда упал самолет. В нашей гостиной все еще лежали подарки, которые Джон и я развернули в рождественский вечер. На столе и под столом в бывшей комнате Кинтаны все еще лежали подарки, которые она не смогла развернуть в рождественский вечер, потому что лежала в реанимации. На столе в столовой все еще стояли стопки тарелок и лежали приборы, которые мы использовали в канун Рождества. И лежала пришедшая в тот день выписка с карточки “Американ экспресс” по расходам за нашу ноябрьскую поездку в Париж. Когда мы отправлялись в Париж, Кинтана и Джерри планировали свой первый семейный День благодарения. Они пригласили мать Джерри, его сестру и зятя. Собирались выставить на стол сервиз, который им подарили на свадьбу. Кинтана заехала к нам за “рубиновыми” бокалами моей матери. В День благодарения мы звонили им из Парижа, они жарили индейку и делали пюре из репы.

“И вдруг его не стало”.

Каким образом “грипп” превратился в сепсис?

Теперь я слышу этот вопрос как крик бессильного гнева, как эквивалент вопроса: как же могло такое случиться, когда все вокруг оставалось нормальным? Кинтана лежала в реанимации, лицо ее и пальцы распухли от капельниц, губы вокруг трубки ИВЛ потрескались, волосы пропитались потом, слиплись. Цифры на мониторе в тот вечер показывали, что теперь она получает от аппарата лишь 45 % кислорода. Джон поцеловал ее распухшее лицо.

– Больше, чем еще один день, – шепнул он, тоже семейное присловье. Мы позаимствовали его из фильма Ричарда Лестера “Робин и Мэриан”[32]. “Я люблю тебя больше, чем даже еще один день жизни”, – говорит Одри Хепберн, Дева Мэриан, Шону Коннери, Робин Гуду, – выпив вместе с ним роковое зелье. Джон шептал эти слова каждый раз, уходя из палаты Кинтаны. В коридоре нам удалось заманить врача на разговор. Мы спросили, означает ли снижение подачи кислорода, что Кинтане становится лучше.

Пауза.

И тогда-то врач из реанимации и сказал:

– Мы пока еще не знаем, как будет развиваться ее состояние.

Ну, вроде бы развивается-то в лучшую сторону, помню, подумала я.

А врач продолжал:

– Ей действительно очень плохо.

Я распознала шифр, означающий, что она с большой вероятностью умрет, однако настаивала: в лучшую сторону все идет. В лучшую, иначе и быть не может.

Я верю в Кэт.

Я верю в Бога.

– Я люблю тебя больше, чем еще один день, – сказала Кинтана три месяца спустя, одетая в черное, на прощании в соборе Святого Иоанна Богослова. – Как ты всегда говорила мне.

Мы обвенчались в середине дня 30 января 1964 года, в четверг, в католической миссии Святого Иоанна Крестителя в округе Сан-Бенито, Калифорния. Джон был в голубом костюме от “Чипп”, я – в коротком белом шелковом платье, которое купила в “Рансохоффе” в Сан-Франциско в тот самый день, когда убили Джона Кеннеди. Двенадцать тридцать в Далласе – в Калифорнии еще утро. Мама и я узнали о том, что произошло, лишь когда вышли из “Рансохоффа”, отправились на ланч и встретили знакомого из Сакраменто. Поскольку в Сан-Хуан-Баутиста в день свадьбы собралось не более тридцати-сорока человек (мать Джона, его младший брат Стивен, его брат Ник с женой Ленни и четырехлетней дочерью, мои родители, брат и невестка, дедушка, тетя и несколько двоюродных братьев и сестер и давних друзей семьи из Сакраменто, парень, живший с Джоном в одной квартире в Принстоне, и еще два-три человека), я собиралась обойтись без “процессии к алтарю” – просто встать у алтаря и совершить церемонию. – Выходят главные действующие лица, – подсказал Ник.

Он-то усвоил наш план, но неведомо откуда взявшийся органист ничего знать не знал, и вдруг я обнаружила, что отец ведет меня под руку по центральному проходу и я заливаюсь слезами – хорошо хоть на мне тонированные очки. После венчания мы поехали в отель на Пеббл-Бич. Там выставили закуску, шампанское, мы сидели на террасе с видом на Тихий океан, никакой лишней роскоши. Медовый месяц свелся к нескольким ночам в бунгало отеля “Сан-Исидро ранч” в Монтесито, откуда, заскучав, мы сбежали в “Беверли-Хиллс”.

Я вспоминала нашу свадьбу в день, когда замуж выходила Кинтана.

Тоже все было довольно просто. Она выбрала длинное белое платье, фату и дорогую обувь, но волосы заплела в толстую косу, как в детстве.

Мы сидели на хорах Иоанна Богослова. Отец подвел Кинтану к алтарю. Там ждала Сьюзен, они дружили с Калифорнии, с трех лет. И там же у алтаря – ее лучшая подруга по Нью-Йорку. И ее кузина Ханна. И ее кузина Келли из Калифорнии, которая участвовала в богослужении. Были дети падчерицы Джерри, они тоже участвовали в богослужении. Были маленькие дети с цветочными гирляндами, босые. Подавали сэндвичи с кресс-салатом, шампанское, лимонад; салфетки персикового цвета соответствовали шербету, который появился на столе вместе с тортом. На лужайке прогуливались павлины. Кинтана сбросила с ног дорогие туфли, отстегнула фату. – Прямо-таки идеально прошло, правда? – спросила она, позвонив нам вечером. И ее отец, и я согласились: вполне.

Она вылетела вместе с Джерри на Сент-Барт. А Джон и я – в Гонолулу.

26 июля 2003 года.

За четыре месяца и 29 дней до того, как она поступила в реанимацию “Бет Изрэил норт”.

За пять месяцев и четыре дня до того, как ее отец умер.

В первую неделю-полторы после его смерти, когда меня настигала спасительная усталость и я, простившись с родственниками и друзьями, которые собирались в гостиной, столовой и кухне, уходила по коридору в спальню и закрывала за собой дверь, я избегала оглядываться на свидетельства ранней поры нашего брака, висевшие на стенах коридора. Конечно, и надобности смотреть не было, и избежать их я не могла, отводя взгляд: я помнила их наизусть. Наша совместная фотография на месте съемок “Паника в Нидл-парке”, первого нашего общего фильма. С этим фильмом мы поехали на Каннский фестиваль. Я впервые оказалась в Европе, мы путешествовали первым классом за счет “ХХ век Фокс”, на борт самолета я поднималась босиком, такие были времена, 1971 год.

Джон, я и Кинтана у фонтана Бетесда в Центральном парке в 1970 году. Джон с четырехлетней Кинтаной едят пломбир. Ту осень мы целиком провели в Нью-Йорке, работали над фильмом с Отто Преминджером. “Она в кабинете мистера Преминджера, у которого нет волос”, – пояснила Кинтана педиатру, спрашивавшему, где ее мать. Джон, Кинтана и я на веранде нашего дома в Малибу, где мы жили в семидесятые. Эта фотография появилась в “Пипл”. Увидев фотографию, я поняла, что Кинтана воспользовалась перерывом в съемках, чтобы впервые в жизни подвести глаза. Там же, в Малибу, Бэрри Фаррелл[33] сфотографировал свою жену Марсию в ротанговом кресле с дочкой на руках – тогда еще младенцем – Джоан Дидион Фаррелл.

Бэрри Фаррелл умер.

Фотография Кэтрин Росс[34], сделанная Конрадом Холлом[35] в пору Малибу, когда она учила Кинтану плавать – бросила в соседский бассейн таитянскую ракушку и сказала, что Кинтана может оставить этот приз себе, если достанет ракушку со дна. Тогда, в начале семидесятых, Кэтрин и Конрад, Джин и Брайан Мур[36], Джон и я обменивались растениями, и собаками, и рецептами, выручали друг друга и пару раз в неделю обедали в гостях у того или иного из нас.

Помню, как мы все делали суфле: сестра Конрада, Нэнси, живущая в Папеэте, научила Кэтрин взбивать его без особых усилий, а Кэтрин показала этот трюк мне и Джин: весь фокус в том, чтобы подходить к делу не так сурово, как обычно советуют. Кэтрин также привезла нам с Таити стручки ванили, плотные, обмотанные волокном рафии пачки.

Некоторое время мы делали карамельный крем с ванилью, но нам не понравилось карамелизировать сахар.

Обсуждали план: арендовать дом Ли Грант[37] над Зума-Бич и открыть ресторан, так и назвать – “Дом Ли Грант”. Кэтрин, Джин и я могли бы по очереди готовить, а Джон, Брайан и Конрад – по очереди трудиться официантами. Этот план дауншифтинга в Малибу не сбылся, поскольку Кэтрин и Конрад расстались, Брайан дописывал роман, а мы с Джоном отправились в Гонолулу переделывать сценарий фильма. В Гонолулу мы трудились очень усердно: ни один человек в Нью-Йорке не мог толком усвоить разницу во времени, поэтому в дневные часы нас порой ни разу не отвлекал от работы звонок. Однажды в семидесятые мне захотелось купить там дом, и я показала Джону несколько вариантов, но ему, видимо, обосноваться в Гонолулу так прочно казалось менее привлекательной перспективой, чем селиться в “Кахале”.

Конрад Холл уже умер.

Брайан Мур уже умер.

От огромной развалины на авеню Франклина в Гонолулу, которую мы арендовали прежде – с множеством спален, и залитых солнцем веранд, и авокадо, и заросшим кортом, все вместе за 450 долларов в месяц, – осталось помещенное в рамку стихотворение, которое Эрл Макграт[38] написал нам на пятую годовщину свадьбы:

Жил-был Джон Грегори Данн

Женатый на миссис Дидион Ду

И проживавший на Франклин-авеню.

С прекрасной дочерью Кинтаной

Она же Дидион Ди

Дидион Данн

И Дидион Ду

И Кинтана – Дидион Ди

Прекрасная семья Данн-Данн-Данн

(Данн-Ду-Ди, их целых три).

Живут на Франклин-авеню

Среди роскоши, как говорится, былой.

У людей, недавно понесших утрату, появляется особое выражение лица, распознаваемое, наверное, лишь теми, кто видел подобное на собственном лице. Я увидела это выражение на своем лице и теперь распознаю его у других. Предельная открытость, обнаженность, уязвимость. Так смотрит человек, вышедший из кабинета окулиста на яркий свет – после того как ему закапали расширяющее зрачки средство, – или тот, кого внезапно заставили снять очки. Люди, похоронившие самого близкого, выглядят обнаженными, потому что самим себе они кажутся невидимками. Я и сама казалась себе какое-то время невидимой, бестелесной. Я словно переплыла мифическую Реку, отделяющую живых от умерших, попала в то место, где меня могли увидеть лишь люди, сами пребывающие в скорби. Впервые я поняла силу этого образа реки – Стикса, Леты, паромщика в плаще, отталкивающегося шестом. Впервые поняла и смысл обряда сати. Вдовы бросались в погребальный костер не от невыносимой скорби – этот костер был точным символом места, куда уводила их скорбь (скорбь, а не требования родственников, общины, обычая). В ночь, когда Джон умер, нам оставался тридцать один день до сороковой годовщины свадьбы. Вы уже поняли, что “жестокая нежная мудрость” последних двух строк “Роз Эйлмер” не помогла мне.

Я хотела большего, чем одна ночь воспоминаний и вздохов.

Я хотела кричать в голос.

Хотела вернуть его.

6

Несколько лет назад, когда ясным осенним днем я шла на восток по Пятьдесят седьмой между Шестой и Пятой авеню, меня настигло то, что я сочла тогда предвестием смерти. Это была игра света: проворные солнечные зайчики, желтые листья (падавшие откуда? Растут ли деревья на Западной Пятьдесят седьмой улице?), водопад золота, стремительные яркие струйки. Потом в такие же ясные дни я следила, не повторится ли этот эффект, но больше со мной ничего подобного не случалось. Тогда я подумала, не был ли это какой-то припадок, или мозговой спазм, или что-то в таком роде. Еще несколькими годами ранее мне приснился образ, который, пробудившись, я опознала как образ смерти: остров льда, его зазубренные края виднелись с высоты птичьего полета неподалеку от одного из Нормандских островов, на этот раз в солнечном свете блестел лед, сплошной, прозрачный, бело-голубой. В отличие от снов, в которых сновидец предчувствует смерть, приговорен умереть, хотя и не прямо в эту минуту, в этом сне ужас отсутствовал. И ледяной остров, и проливной свет на Западной Пятьдесят седьмой были прозрачны – и прекрасны так, что у меня не хватит слов описать, – и в то же время я знала безо всякого сомнения, что видела смерть.

Но почему же, если мне являлись заранее такие образы смерти, я никак не могла признать факт: Джон умер? Потому ли, что не могла осмыслить это как случившееся с ним? Потому ли, что все еще ощущала это как нечто, случившееся со мной?

Жизнь меняется быстро.

Жизнь меняется за секунду.

Садишься ужинать – и знакомая тебе жизнь кончается.

Вопрос жалости к себе.

Вот как быстро появляется в этой картине жалость к себе.

Однажды утром, весной, после того как это произошло, я взяла “Нью-Йорк таймс” и сразу же перелистнула с первой страницы к кроссворду. За несколько месяцев такое начало дня вошло в ритуал, так я теперь читала – или, точнее, не читала – газету. Прежде мне недоставало терпения на кроссворд, но теперь я надеялась, что ежедневная практика поспособствует восстановлению умственной деятельности. В то утро первым мне бросилось в глаза 6 по вертикали: “Порой я чувствую себя как”. И тут же память подсказала “дитя без матери”[39]. Отличный ответ, заполнит множество клеточек и подтвердит мою способность соображать.

Осиротевшему ребенку жизнь нелегка —

Осиротевшему ребенку жизнь так нелегка —

Нет.

Шесть по вертикали – всего четыре буквы.

Я бросила разгадывать (нетерпение умрет вместе со мной) и на следующий день посмотрела ответ. Слово 6 по вертикали – “псих”. Псих? “Иногда я чувствую себя как псих”Название альбома Джина Трэвиса (релиз 2002 г.).[40]? Давно ли я утратила связь с современным миром?

Заметим: первый пришедший в голову ответ (“осиротевший ребенок”) – вопль жалости к себе.

Это не просто ошибочный ответ, который было бы легко скорректировать.

Среди его шума и блеска

Где мой отец и Элинор?

Не где сейчас, они семь лет мертвы

Но что были тогда?

И больше нет? И больше нет?

Делмор Шварц

>“Спокойно шли мы тем апрельским днем”

Он знал, что скоро умрет. Он повторял мне это, не однажды. Я отмахивалась. Он был подавлен. Он закончил роман “Ничто не потеряно”, который, как обычно, отправился в предсказуемый лимб между сдачей рукописи и ее публикацией, и Джон, как обычно, переживал кризис неуверенности в связи с книгой, к которой только приступал – книгой-размышлением о патриотизме, еще не набравшей темп. Кроме того, большую часть года ему пришлось возиться с медицинскими проблемами, отнимавшими много сил. Сердечный ритм все чаще нарушался, возникала фибрилляция предсердий. Нормальный синусовый ритм восстанавливался с помощью кардиостимуляции – это амбулаторная процедура, несколько минут под общим наркозом, ритм налаживался электрошоком, но любая перемена, даже легкая простуда или долгий перелет, могла вновь его нарушить. В последний раз, в апреле 2003-го, одного разряда оказалось мало, понадобилось два. Ему все чаще требовались такие процедуры, и это означало, что кардиостимуляция перестает помогать. В июне, после консультаций с рядом специалистов, он подвергся более радикальной операции на сердце – радиочастотной абляции атриовентикулярного узла, – и ему установили водитель ритма Medtronic Kappa 900 SR.

Летом благодаря свадьбе Кинтаны (а также вроде бы хорошей работе водителя ритма) Джон несколько воспрянул духом. Осенью его настроение снова упало. Помню, как мы поспорили из-за ноябрьской поездки в Париж. Я ехать не хотела. Я говорила, что у нас слишком много дел и слишком мало денег. Он ответил, что у него предчувствие: если он не попадет в Париж в ноябре, то никогда уже не попадет в Париж. Я восприняла это как шантаж. Тогда ладно, сказала я, значит, едем. Он вышел из-за стола, и следующие два дня мы почти не общались.

В итоге мы поехали в Париж в ноябре.

Истинно говорю: мне не прожить и двух дней, – сказал Гавейн.

Несколько недель назад в Совете по международным отношениям на углу Шестьдесят восьмой улицы и Парк-Авеню я заметила человека напротив, читавшего “Интернешнл геральд трибьюн”. И снова соскользнула в неверную колею: вот я уже не в Совете по международным отношениям на углу Шестьдесят восьмой и Парк-авеню, а сижу напротив Джона в столовом зале отеля “Бристоль” в Париже в ноябре 2003 года. Мы оба читаем “Интернешнл геральд трибьюн”, бесплатные гостиничные экземпляры, прогноз погоды на день в виде картинок. В те ноябрьские утра в Париже в прогнозе погоды каждый раз появлялось изображение зонтика. Мы пошли под дождем в Люксембургский сад. Укрылись от дождя в Сен-Сюльпис. Там шла месса. Джон подошел к причастию. Мы простудились под дождем в садах Ранелага. На обратном рейсе в Нью-Йорк кашне Джона и мое платье из джерси пахли сырой шерстью. При взлете он взял меня за руку и не отпускал, пока самолет не набрал высоту.

Он всегда так делал.

Куда все это ушло?

В журнале я натыкаюсь на рекламу “Майкрософт” с фотографией станции метро “Порт-де-Лила” в Париже.

Вчера я нашла в кармане куртки, которую с тех пор не надевала, использованный билет на метро от той ноябрьской поездки в Париж.

– Это в епископальной церкви “подходят к причастию”, – в последний раз поправил Джон меня, выходя из Сен-Сюльпис.

Он сорок лет поправлял меня. Прихожане епископальной церкви “подходят”, а католики “принимают причастие”. Разные оттенки смысла, неустанно повторял он мне.

Не где сейчас, они семь лет мертвы

Но что были тогда?

Последняя кардиостимуляция: апрель 2003-го. Понадобилось два разряда вместо одного. Помню, как доктор объяснял, почему это делается под общим наркозом. “Иначе они соскакивают со стола”, – сказал он. 30 декабря 2003 года: внезапный подскок, когда парамедики использовали дефибриллятор прямо на полу гостиной. Это сердце застучало на миг – или ничего, кроме электричества?

Вечером в тот день, когда он умер, или накануне, в такси по дороге от “Бет Изрэил норт” домой, он произнес несколько фраз, которые впервые вынудили меня отнестись к его настроению как к чему-то более серьезному, чем к нормальной для любого писателя фазе депрессии.

Все, что он сделал, сказал он, никчемно.

Я все-таки попыталась отмахнуться и от этого.

Это не совсем нормально, говорила я себе, но и состояние, в котором мы только что оставили Кинтану, тоже нормальным не назовешь.

Он сказал, что его роман никчемен.

Это ненормально, говорила я себе, но разве нормально, чтобы отец видел ребенка в таком состоянии, когда он ничем не можем помочь?

Он сказал, что его статья для “Нью-Йорк ревью” – рецензия на биографию Натали Вуд, написанную Гэвином Ламбертом, – никчемна.

Да, это не было нормально, но что за последние несколько дней я могла назвать нормальным?

Он сказал, что не понимает, что он делает в Нью-Йорке.

– Зачем я потратил время на статью о Натали Вуд, – сказал он.

Сказал, не спросил.

– Ты была права насчет Гавайев, – добавил он.

Возможно, он имел в виду, что я была права, когда днем или двумя ранее сказала: когда Кинтане станет лучше (под этим мы подразумевали: “Если она выживет”), можно снять домик в бухте Каилуа, и пусть она там выздоравливает. Или же он имел в виду, что я была права в семидесятые годы, когда предлагала купить дом в Гонолулу. В тот момент я предпочла первое значение, хотя форма прошедшего времени предполагала скорее второе. Эти слова он произнес в такси по пути из “Бет Изрэил норт” домой либо за три часа до смерти, либо за двадцать семь часов – я пытаюсь разобраться, но не получается.

7

Почему я все время подчеркиваю, что было нормальным и что не было – ведь нормальным не было ничего? Попробую выстроить хронологию.

Кинтану положили в реанимацию “Бет Изрэил норт” 25 декабря 2003 года.

Джон умер 30 декабря 2003 года.

Я сказала Кинтане, что он умер, поздним утром 15 января 2004-го в реанимации “Бет Изрэил норт”, после того как врачам удалось снять ее с ИВЛ и постепенно снизить седацию до уровня, когда Кинтана понемногу начала просыпаться. Я не собиралась говорить ей об этом в тот день. Врачи сказали, она будет просыпаться ненадолго, поначалу лишь отчасти, и в первые дни ее способность воспринимать информацию будет ограничена. Если она проснется и увидит меня, то спросит, где же отец. Мы подробно обсуждали эту проблему с Джерри и Тони и решили, что в момент пробуждения рядом с ней должен находиться только Джерри. Она сосредоточится на нем, на их совместной жизни, и, возможно, вопрос об отце не всплывет. Я повидаю ее позже, наверное, через несколько дней. Тогда и скажу ей. Когда она окрепнет.

Согласно плану, Джерри находился рядом, когда она очнулась. Вопреки плану, сиделка сообщила Кинтане, что мать ждет в коридоре.

Когда же она зайдет, спросила Кинтана.

И я вошла.

– Где папа? – прошептала она, увидев меня.

За три недели на ИВЛ связки у нее воспалились, и шепот был едва слышен. Я рассказала ей, что произошло. Подчеркивала долгую историю проблем с сердцем, и как поначалу нам везло, но наконец везение исчерпалось, и то, что произошло, казалось внезапным, но было неизбежным. Кинтана заплакала. Я и Джерри обнимали ее. Она уснула.

– Как папа? – прошептала она, когда я вернулась в тот же вечер.

Я начала снова. Инфаркт. Предыстория. Внезапность и неизбежность.

– А сейчас он как? – прошептала она, напрягая голос, чтобы я ее услышала.

Внезапность события она восприняла, исход – нет.

Я рассказала снова. Потом мне пришлось рассказывать ей в третий раз, в другой реанимации – медцентра Калифорнийского университета.

Хронология.

19 января 2004 года Кинтану перевели из реанимации на шестом этаже “Бет Изрэил норт” в палату на двенадцатом этаже. 22 января 2004-го, все еще настолько слабую, что она не могла ни стоять, ни сидеть без поддержки, и с температурой от больничной инфекции, приобретенной в реанимации, ее выписали из “Бет Изрэил норт”. Джерри и я уложили ее в постель в ее прежней комнате в моей квартире. Джерри ушел купить ей лекарства. Кинтана встала, чтобы взять из шкафа второе одеяло, и рухнула на пол. Я не смогла ее поднять, пришлось звать соседей, чтобы снова уложить ее в постель.

Утром 25 января 2004 года она проснулась – там же, в моей квартире – с сильной болью в груди и нарастающей лихорадкой. В тот же день она поступила в больницу Милстейн (филиал Пресвитерианской больницы – медцентра Колумбийского университета). В приемном покое Пресвитерианской больницы был поставлен диагноз: эмболия легкого. Учитывая длительное пребывание в неподвижном состоянии в “Бет Изрэил” это было – как я знаю теперь, но не знала тогда – вполне предсказуемое последствие, которое можно было установить перед выпиской из “Бет Изрэил” с помощью томографии, как это было сделано тремя днями позже в Пресвитерианской. Когда ее положили в больницу Милстейн, то сделали и томографию сосудов ног, проверяя, не образуются ли новые тромбы. Ей начали давать антикоагулянты, чтобы предотвратить формирование тромбов и рассосать уже возникшие.

3 февраля 2004 года ее выписали из Пресвитерианской больницы, все еще на антикоагулянтах. С помощью физиотерапии она должна была восстановить силы и подвижность. Она и я вместе с Тони и Ником спланировали заупокойную службу по Джону. Служба состоялась в четыре часа во вторник, 23 марта в соборе Иоанна Богослова, а до того, в три часа, в присутствии близких прах Джона был, согласно плану, размещен в часовне около главного алтаря. После службы Ник организовал прием в “Юнионклабе”. Тридцать или сорок родственников добрались потом до нашей с Джоном квартиры. Я развела огонь в камине. Мы выпили. Потом мы поужинали. В соборе Кинтана, еще очень слабенькая, в черном платье, все же могла стоять, и за ужином она болтала и смеялась с двоюродными сестрами. Утром 25 марта, то есть спустя полтора дня, она и Джерри собирались возобновить свою жизнь – улететь в Калифорнию и погулять несколько дней по пляжу Малибу. Я поддерживала этот их план. Я хотела, чтобы Малибу вернуло цвет ее лицу и волосам.

На следующий после службы день, 24 марта, оставшись одна в квартире, исполнив свой долг – похоронив мужа и дождавшись выздоровления дочери, – я убрала посуду и позволила себе впервые поразмыслить о том, как возобновить собственную жизнь. Позвонила Кинтане и пожелала ей хорошей дороги. Она вылетала на следующее утро, спозаранку. Голос у нее был тревожный. Она всегда тревожилась перед поездкой. С детства необходимость решать, что взять с собой, вызывала у нее страх, боязнь оказаться недостаточно организованной. Думаешь, все будет хорошо в Калифорнии? – спросила она. Я ответила: да. Несомненно, в Калифорнии все будет хорошо. Эта поездка станет первым днем ее новой жизни. Я повесила трубку и подумала, что уборка в кабинете вполне могла бы стать шагом к первому дню моей собственной новой жизни. И я занялась этим. На следующий день, в четверг 25 марта, я продолжала эту работу. Время от времени в этот тихий день мне казалось, что, возможно, я и в самом деле перехожу от одного сезона жизни к другому. В январе из окна “Бет Изрэил норт” я видела, как формируются льдины на Ист-Ривер. В феврале из окна Пресвитерианской больницы – медцентра Колумбийского университета я видела, как льдины ломаются на Гудзоне. Теперь, в марте, лед уже исчез, я сделала все, что должна была сделать для Джона, а Кинтана вернется из Калифорнии окрепшей. День продвигался (ее самолет сел, они взяли такси и едут по Тихоокеанскому шоссе), я воображала, как она гуляет по пляжу с Джерри в жидком свете мартовского Малибу. Я забила в прогноз погоды код Малибу, 90265 – солнечно, температурные максимум и минимум теперь не помню, но помню, что вполне подходящие, хороший день в Малибу.

На холмах цветет дикая горчица.

Она повезет Джерри в каньон Зума, любоваться орхидеями.

Поедут на электричке по железной дороге округа Малибу, поедят жареной рыбы.

Она заранее договорилась поужинать у Джин Мур, она хотела побывать в местах, где прошло ее детство. Она покажет Джерри, где мы собирали мидий к пасхальному обеду. Покажет ему, где обитают бабочки, где она училась играть в теннис, где спасатели на пляже Зума учили ее выбираться из отбойного течения. На столе в моем кабинете стояла фотография Кинтаны в возрасте семи или восьми лет, с длинными волосами, выгоревшими под солнцем Малибу. Сзади в рамке торчала записка фломастером, оставленная однажды на кухне в Малибу: “Дорогая мама, когда ты открыла дверь, это я убежала. Целую, К.”

В десять минут восьмого в тот вечер я переодевалась, чтобы спуститься несколькими этажами ниже поужинать с друзьями, живущими в том же доме. Я пишу “в десять минут восьмого”, потому что именно в этот момент зазвонил телефон. Это был Тони. Он сказал, что сейчас заедет. Я заметила время, потому что меня ждали внизу к половине восьмого, но голос Тони был такой напряженный, что я не упомянула об ужине. Его жена, Розмари Бреслин, пятнадцать лет боролась с так и не диагностированным заболеванием крови. Вскоре после того, как умер Джон, ей начали какое-то экспериментальное лечение, от которого она ослабла и время от времени ее помещали в онкологический центр Слоуна-Кеттеринга. Я понимала, что долгая служба в соборе и затем общение с родными изнурили ее. Прежде чем он повесил трубку, я успела спросить, не пришлось ли снова отвезти Розмари в больницу. Нет, ответил он, беда не с Розмари, а с Кинтаной: сейчас, прямо в тот момент, когда мы разговариваем, в десять минут восьмого по Нью-Йорку и в десять минут пятого по калифорнийскому времени, ей делают срочную трепанацию черепа в медицинском центре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

8

Они вышли из самолета.

Забрали свою сумку, одну на двоих.

Джерри нес сумку к арендованному автомобилю, он шел чуть впереди Кинтаны, пересекал дорогу перед залом прилета. Он оглянулся. И поныне я не знаю, что побудило его оглянуться. Ни разу не пришло в голову спросить. Мне представлялось, это еще один случай, когда кто-то у тебя за спиной разговаривает и вдруг смолкает, и тогда ты оглядываешься. Жизнь меняется за секунду. Самую обычную секунду. Она лежала на асфальте, навзничь. Вызвали “скорую”. Ее отвезли в медицинский центр. По словам Джерри, в “скорой” она была еще в ясном сознании. В приемном покое у нее начались судороги, и она утратила ориентацию. Вызвали хирургическую бригаду. Сделали компьютерную томографию. Когда Кинтану повезли в операционную, один из ее зрачков расширился и замер неподвижно. Второй зрачок расширился и замер, когда ее ввозили в операционную. Это мне повторили несколько раз как доказательство серьезности ее состояния, неотложности хирургического вмешательства: “Один зрачок перестал реагировать в коридоре, а второй – когда мы ввозили ее в операционную”.

Когда я услышала это впервые, я не понимала смысла этих слов. Ко второму разу я уже знала, о чем это говорит.

Шервин Нуланд в книге “Как мы умираем” описывает, как на третьем курсе медицинского факультета он увидел пациента с инфарктом, чьи “зрачки остановились неподвижно, превратившись в широкие черные дыры. Это означает смерть мозга – зрачки уже не будут реагировать на свет”. Далее в книге доктор Нуланд описывает напрасные усилия реаниматоров вернуть к жизни пациента, у которого случился инфаркт прямо в больнице: “Упорные молодые люди увидели, как зрачки пациента перестали реагировать на свет и затем расширились, превратившись в огромные неподвижные круги непроницаемой тьмы. Медицинская команда нехотя прекратила свою работу… Палата была усеяна обломками проигранной битвы”. Это ли увидели в глазах Джона врачи “скорой”, когда хлопотали над ним в нашей гостиной 30 декабря 2003 года? Это ли увидели в глазах Кинтаны 25 марта 2004 года нейрохирурги медицинского центра Калифорнийского университета? “Непроницаемая тьма”? “Смерть мозга”? Таков был их вывод?

Я смотрю на распечатку результатов компьютерной томографии, сделанной в тот день в медцентре Калифорнийского университета, и мне вновь становится дурно:

На томограммах выявлена правополушарная субдуральная гематома с признаками острого кровотечения. Нельзя исключить продолжающееся кровотечение. Гематома вызвала выраженное смещение срединных структур правого полушария на 19 мм на уровне третьего желудочка с подфальксным и небольшим тенториальным вклинением. Правый боковой желудочек почти полностью сдавлен, небольшое сдавление левого бокового желудочка. Умеренное или выраженное сдавление среднего мозга и цистерны. Тонкий слой гематомы за серпом головного мозга, левополушарная субдуральная гематома в области намета мозжечка. Небольшое кровоизлияние, вероятно, травматическое, в вещество головного мозга в нижнебоковых отделах правой лобной доли. Миндалины мозжечка смещены вниз, на уровень большого затылочного отверстия. Перелома основания черепа нет. Большая гематома волосистой части головы в теменной области справа[41].

25 марта 2004 года. Вечер, десять минут восьмого в Нью-Йорке.

Она вернулась оттуда, где врачи говорили: “Мы все еще не знаем, в какую сторону это будет развиваться”, – и вновь оказалась там же.

Насколько я могла знать в тот момент, все могло уже пойти в самую худшую сторону.

Они могли уже сказать об этом Джерри, и Джерри, возможно, пытался справиться с этим прежде, чем позвонить мне.

Она могла быть уже на пути в больничный морг.

Одна. На каталке. С санитарами.

Эту сцену я уже представляла себе – с Джоном. Приехал Тони.

Он повторил то, что говорил мне по телефону. Джерри позвонил ему из медицинского центра Калифорнийского университета. Кинтана в операционной. Джерри можно было позвонить на мобильный, он ждал в холле больницы, который в ту пору служил комнатой ожидания хирургического отделения (новое здание клиники еще не достроили, а в старом не хватало места и оборудования).

Мы позвонили Джерри.

Как раз один из хирургов вышел проинформировать Джерри о ходе операции. Теперь врачи были “достаточно уверены”, что Кинтану “снимут со стола”, хотя пока не могли предсказать, в каком состоянии ее снимут.

Помню, как я сообразила, что это улучшение по сравнению с первоначальной оценкой: сначала из операционной сообщили, что команда “вовсе не уверена, что ее снимут со стола”.

Помню, как пыталась, но так и не смогла осмыслить выражение “снимут со стола”. То есть живой? Они сказали “живой”, но Джерри был не в силах повторить это слово? В любом случае помню, думала я, со стола ее точно снимут, там не оставят.

Вероятно, было четыре тридцать по Лос-Анджелесу, семь тридцать в Нью-Йорке. Я не знала, как долго к тому моменту длилась операция. Теперь я знаю, что, согласно выписке, томографию закончили в 15.06, в шесть минут четвертого по лос-анджелесскому времени, и значит, на тот момент операция продолжалась всего лишь около получаса. Я схватила расписание, посмотреть, какие самолеты еще летят в этот вечер в Лос-Анджелес. Нашелся рейс “Дельты” в 9. 40 вечера из “Кеннеди”. Я хотела позвонить в “Дельту”, но Тони сказал, по его мнению, не стоит лететь, пока еще продолжается операция.

Помню повисшее молчание.

Помню, как отложила расписание.

Я позвонила в Лос-Анджелес Тиму Руттену и попросила его поехать в больницу и ждать там вместе с Джерри. Позвонила нашему лос-анджелесскому бухгалтеру Джилу Фрэнку – его дочери за несколько месяцев до того делали срочную нейрохирургическую операцию в медцентре Калифорнийского университета, – и он тоже обещал поехать в больницу.

Ближе оказаться в тот момент я не могла.

Я накрыла стол в кухне и вместе с Тони поужинала остатками петуха в вине, уцелевшими после службы в соборе Святого Иоанна и поминок. Приехала Розмари. Мы сидели за кухонным столом и пытались выработать то, что именовали “планом”. Мы произносили такие термины, как “осложнения”, очень деликатно, словно один из нас троих не понимал, что подразумевается под “осложнениями”. Помню, я позвонила Эрлу Макграту спросить, не смогу я остановиться в его доме в Лос-Анджелесе. Помню, как употребила оборот “если понадобится” – еще одно деликатное выражение. Помню, как он сразу же меня перебил: на следующий день он вылетает в Лос-Анджелес на самолете своего друга, он возьмет меня с собой. Около полуночи позвонил Джерри и сообщил, что операция закончилась. Сейчас снова сделают КТ, проверить, не упустили ли где-то кровотечение. Если найдут кровотечение, будут оперировать снова. Если нет, перейдут к следующей процедуре: поставят фильтр в полую вену, чтобы сгустки крови не попали в сердце. Около четырех часов утра по нью-йоркскому времени он позвонил снова и сказал, что на томограмме кровотечение не обнаружилось и удалось установить фильтр. Он повторил мне то, что хирурги сказали об операции. Я делала заметки:

“Артериальное кровотечение, кровь била из артерии, как гейзер, кровь повсюду, фактор свертываемости на нуле”.

“Мозг сдвинут влево”.

Когда поздним вечером 30 апреля я вернулась из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, я обнаружила эти заметки на списке покупок возле телефона на кухне. Теперь я знаю медицинский термин для “мозг сдвинут влево” – “смещение срединных структур”, и это существенный фактор неблагоприятного прогноза, но даже тогда я понимала, что хорошего тут мало. А купить в тот мартовский день за пять недель до возвращения я собиралась бутылочки минералки “Эвиан”, патоку, куриный бульон и муку из льняного семени.

Читать, изучать вопрос, искать литературу по теме.

Информация – это контроль.

Наутро после операции, прежде чем отправиться в Тетерборо и сесть на самолет, я набрала в поисковой строке “расширенные неподвижные зрачки”. Я выяснила, что существует аббревиатура FDPs (“fixed and dilated pupils”). Я прочла аннотацию исследования, проведенного в отделении нейрохирургии университетской клиники Бонна. Исследование охватывало девяносто девять пациентов, которые либо поступили в клинику с одним или двумя FDP, либо зрачки перестали реагировать уже на пути в операционную. Уровень смертности – 75 процентов. Из 25 процентов, остававшихся в живых спустя два года, у 15 процентов наблюдался “неблагоприятный исход” по шкале исходов Глазго, а у 10 процентов – “благоприятный исход”. Я перевела проценты в числа: из девяноста девяти пациентов семьдесят четыре умерло. Из выживших двадцати пяти пятеро через два года находились в вегетативном состоянии, десять стали тяжелыми инвалидами, восемь могли жить самостоятельно и двое восстановились полностью. Я также выяснила, что расширенные и остановившиеся зрачки означают травму или сдавливание третьего черепного нерва и верхнего отдела ствола мозга. “Третий нерв” и “ствол мозга” – в следующие недели эти слова будут звучать куда чаще, чем мне хотелось бы их слышать.

9

Ты в безопасности, – помню, шепнула я Кинтане, когда увидела ее в реанимации университетского медцентра. – Я здесь. Все будет в порядке.

Одну сторону ее головы обрили перед операцией. Я видела длинный разрез и металлические скобы, скреплявшие череп. Снова она дышала через трубку в трахее. Я здесь. Все хорошо.

– Когда ты уезжаешь? – спросила она меня в тот день, когда наконец смогла заговорить. Слова она произносила с трудом, ее лицо напряглось.

Я ответила: уеду тогда, когда мы сможем уехать вместе.

Ее лицо расслабилось. Она снова заснула.

В эти недели я думала, именно это было фундаментальным моим обещанием Кинтане с того дня, как мы привезли ее домой из больницы Святого Иоанна в Санта-Монике: я не оставлю тебя. Я позабочусь о тебе. Все будет хорошо. Но я также поняла, что сдержать это обещание не в моих силах. Я не смогу всегда заботиться о ней. Я не смогу всегда быть рядом. Она уже не ребенок. Она взрослая. В жизни случаются вещи, которые матери не могут ни предотвратить, ни исправить. Если какая-то такая вещь не убьет ее преждевременно – как чуть не убила в “Бет Изрэил” и как может убить в калифорнийском медцентре, – я умру раньше нее. Мне вспомнились обсуждения в кабинетах юристов, когда меня шокировало выражение “предшествующая смерть ребенка”. Нет, этого с нами не могло быть. После подобных обсуждений мне казался предпочтительным другой вариант – “единовременная катастрофа”. Но однажды во время турбулентного перелета из Гонолулу в Лос-Анджелес я вообразила такую единовременную катастрофу – и отвергла эту идею. Самолет падает. Чудом и Кинтана, и я спасаемся при падении, плаваем в Тихом океане, цепляясь за обломки. Проблема в том, что мне придется – поскольку у меня менструация и кровь привлечет акул – бросить Кинтану, уплыть подальше, оставить ее.

Способна ли я сделать это?

Неужели все родители проходят через это?

В девяносто лет, незадолго до смерти, мама сказала мне, что готова умереть, но не может себе этого позволить. “Я нужна тебе и Джиму”, – сказала она.

И брату, и мне было за шестьдесят.

Ты в безопасности.

Я рядом.

Вот еще что я заметила в те недели в университетском медцентре: многие мои знакомые, и в Нью-Йорке, и в Калифорнии, и во многих других местах, разделяли образ мыслей, обычно приписываемый наиболее преуспевающим людям. Они безусловно верили в свою способность управлять ситуацией. Они безусловно верили в могущество нужных телефонных номеров, которыми они обладали – вот гениальный врач, вот крупный спонсор, вот человек, который может всего добиться в суде или в органах исполнительной власти. Их способность управлять ситуацией и в самом деле великолепна. Могущество их телефонных номеров и в самом деле несравненно. Я и сама большую часть жизни так же безусловно верила в свою способность контролировать события. Если маму внезапно госпитализировали в Тунисе, я могла устроить так, чтобы американский консул принес ей газеты на английском языке, а затем устроил ее на рейс “Эйр Франс” до Парижа, где ее встретил мой брат. Если Кинтана вдруг застряла в аэропорту Ниццы, я могла договориться с представителем “Бритиш эйрвейз”, и ее сажали на рейс до Лондона, а там встречала кузина. И все же я всегда в глубине души опасалась – потому что родилась трусихой, – что какие-то жизненные события выйдут из-под моего контроля и я не смогу с ними совладать. Какие-то события произойдут – и ничего не поделаешь. И вот такое событие. Садишься ужинать – и знакомая тебе жизнь кончается.

Многие люди, с которыми я общалась в первые дни, когда Кинтана лежала без сознания в калифорнийском медцентре, по-видимому, не разделяли моих опасений. Основной инстинкт подсказывал им, что как-то эту ситуацию можно разрулить. Все, что для этого требуется, – информация. Им главное понять, как это произошло. Им требовались ответы. Им требовался “прогноз”.

У меня не было ответов.

У меня не было прогноза.

Я не знала, как это произошло.

Были две версии, но обе, как я стала понимать, не имели такого уж значения. Одна версия: она упала, и удар спровоцировал мозговое кровотечение – риск, сопутствующий антикоагулянтам, которые она принимала, чтобы предотвратить повторную эмболию. Вторая версия: кровоизлияние в мозг произошло до падения, оно-то и стало причиной падения. У пациентов на антикоагулянтах случаются кровотечения. От легкого прикосновения у них проступают синяки. Уровень антикоагулянтов в крови по шкале международного нормализованного отношения (МНО) с трудом поддается контролю. Следует брать кровь на анализ раз в несколько недель, а иногда и раз в несколько дней. Нужны точные и сложные расчеты дозировки. Идеальное МНО для Кинтаны составляло (плюс-минус одна десятая) 2,2. В тот день, когда она вылетела в Лос-Анджелес, уровень антикоагулянтов превысил 4 – в такой момент может начаться спонтанное кровотечение. Когда я добралась до Лос-Анджелеса и поговорила с главным хирургом, он сказал, что “на сто процентов уверен”: кровотечение спровоцировано ударом при падении. Другие врачи, с которыми я говорила, не были столь уверены. Один из них полагал, что перепады давления в самолете сами по себе могли вызвать кровотечение.

Помню, как я допрашивала хирурга, пытаясь (в очередной раз) овладеть ситуацией, получить ответы. Я разговаривала с ним по мобильному телефону, стоя во дворе кафетерия рядом с медцентром. Кафетерий именовался “Медкафе” – то был мой первый визит в “Медкафе”, и тогда же я столкнулась с самым примечательным завсегдатаем этого кафе, низеньким лысеющим человечком (я сочла его пациентом нейропсихиатрического института, сохранившим право на самостоятельные прогулки). Его мания состояла в том, чтобы, выбрав из посетительниц кафе какую-нибудь женщину, преследовать ее, плюясь и шепча гневные инвективы – как она омерзительна, как подла, падаль и гниль, а не человек. В то утро низенький лысеющий мужчина шел за мной по пятам во двор кафе и мешал разобрать слова хирурга: “Была травма, был разрыв кровеносного сосуда, мы его видели”, – вроде бы так он сказал. Мне показалось, это не исчерпывающий ответ на вопрос: разрыв кровеносного сосуда сам по себе не исключает возможность того, что он разорвался до падения и стал его причиной, – но там, во дворе “Медкафе”, когда низенький лысеющий человечек плевал на мою обувь, я осознала, что на самом деле от точного ответа ничего не зависит. Случилось то, что случилось. Такова моя новая реальность.

Во время этого разговора с хирургом, состоявшегося на следующий день после прилета в Лос-Анджелес, мне, как я помню, сообщили и еще несколько важных вещей.

Помню, мне сказали, что кома может продлиться несколько дней или недель.

Помню, мне сказали, оценить, в каком состоянии находится мозг, удастся не раньше, чем через три дня. Хирург был настроен “оптимистично”, однако никакой прогноз не был возможен. В ближайшие три-четыре дня могли проявиться новые опасные симптомы.

У нее могла развиться инфекция.

У нее могла развиться пневмония, у нее могла возникнуть эмболия.

Мог развиться повторный отек мозга и пришлось бы снова делать трепанацию черепа.

Закончив разговор, я вернулась в кафе. Там Джерри пил кофе вместе со Сьюзен Трейлор и дочерями моего брата, Келли и Лори. Помню, как подумала, стоит ли говорить им о тех возможных осложнениях, которые перечислил мне хирург. Поглядев на их лица, я поняла, что нет причины умалчивать: все четверо уже побывали в больнице прежде, чем я добралась до Лос-Анджелеса. Все четверо уже слышали о возможных осложнениях.

Двадцать четыре декабрьские и январские ночи, когда Кинтана оставалась в реанимации на шестом этаже “Бет Изрэил норт”, я держала на столике у кровати книгу в бумажном переплете – “Интенсивная терапия. Дневник врача” Джона Мюррея. С 1966 по 1989 год он возглавлял отделение легочной и интенсивной терапии медицинского центра при Калифорнийском университете в Сан-Франциско. В его книге день за днем описывается месяц работы в реанимации Общеклинической больницы Сан-Франциско, где доктор Мюррей в ту пору отвечал за ведение всех пациентов и за работу всех врачей, интернов и студентов. Я перечитывала этот отчет снова и снова. Я усвоила многое, что оказалось полезным для корректировки моего ежедневного общения с врачами реанимации в “Бет Изрэил норт”. Я узнала, к примеру, что зачастую бывает трудно определить правильный момент экстубации – извлечения трубки из трахеи. Я выяснила, что основным препятствием для экстубации становится отек, предсказуемо возникающий в отделениях реанимации. Я выяснила, что отек обычно бывает результатом не собственной патологии больного, а избыточного введения жидкостей внутривенно, неумения соблюсти грань между борьбой с обезвоживанием и гипергидратацией – ошибка, вызванная чрезмерной предосторожностью. Я узнала, что многие начинающие врачи допускают подобную же ошибку, вызванную чрезмерной предосторожностью, при подходе к самой экстубации: поскольку исход неясен, они откладывают этот момент дольше необходимого.

Я усвоила эти уроки. Я применила их: тут осторожный вопрос, там выраженное вслух пожелание. Я “беспокоилась”, не “отекает ли она от жидкости” (“разумеется, я ничего в этом не понимаю, я могу судить только о том, как она выглядит”). Я умышленно говорила “отекает” – я заметила, как напрягаются врачи, когда я произношу “гипергидратация”. Я также “беспокоилась”, не мешает ли ей избыток жидкости дышать (“разумеется, я не врач, но мне кажется логичным”). И опять-таки “я хотела только узнать”, не поспособствует ли скорейшей экстубации введение мочегонного под наблюдением врача (“разумеется, это всего лишь домашнее средство, но если бы со мной происходило то, что вроде бы происходит с ней, я бы приняла лазекс”). Имея в качестве руководства “Интенсивную терапию”, я могла подавать свои идеи как наивные и интуитивные. И могла судить о том, правильным ли я следую путем – я понимала, что удалось чего-то добиться, если врач, с которым я поговорила, день-два спустя подавал мои предложения как свои собственные.

Но теперь все было иначе. Пока шла битва вокруг отека в “Бет Изрэил норт”, мне порой приходила на ум насмешливая фраза: “Это же просто, это же не в мозгах копаться”. А теперь вот – копаемся в мозгах. Когда врачи в калифорнийской больнице говорили мне “подфальксный” и “тенториальный”, я понятия не имела, где в мозгу это находится и, тем более, что это значит. “Правая фронтальная доля” – это я еще понимала, как мне казалось. “Окципитальный”, решила я, относится к глазу – меня подвело созвучие: мол, раз начинается на “ок”, то и значит что-то вроде “окуляра”. Я пошла в книжный магазин при университетском медцентре и купила книгу с аннотацией: “Краткий обзор нейроанатомии, ее функций и клинических проявлений” – “великолепный справочник для выпускного экзамена”. Автор книги – Стивен Уоксмен, доктор медицинских наук, глава неврологического отделения в Йеле. Название: “Клиническая нейроанатомия”. Я пролистала приложения, например “Приложение А: неврологическое обследование”, но, когда попыталась читать основной текст, мне припомнилась поездка в Индонезию, во время которой я оказалась не в состоянии разобраться с грамматикой языка бахаса – государственного языка, языка всех дорожных указателей, надписей и билбордов. Я попросила сотрудника американского посольства объяснить хотя бы, как отличать глаголы от существительных. В индонезийском языке, ответил он, одно и то же слово может быть как существительным, так и глаголом. “Клиническая неврология” оказалась еще одним случаем, когда я не смогла разобраться с грамматикой. Я положила книгу на тумбочку у кровати в отеле “Беверли Уилшир”, и там она пролежала следующие пять недель.

При дальнейшем чтении “Клинической неврологии” – например, если я просыпалась утром прежде, чем поступала “Нью-Йорк таймс” с успокоительным кроссвордом – даже “Аппендикс А: неврологическое обследование” стал казаться невнятным. Поначалу я отмечала очевидные и знакомые правила (спросить у пациента имя президента, попросить посчитать обратно от ста семерками), но шли дни, и мое внимание было приковано к таинственному рассказу, который в “Приложении А” именовался “историей позолоченного мальчика” – якобы этот рассказ мог использоваться для проверки памяти и связного мышления. Доктор Уоксмен предлагал рассказать пациенту эту историю, попросить передать ее собственными словами и пояснить ее смысл. “Во время интронизации одного из пап, примерно 300 лет назад, одного маленького мальчика выбрали на роль ангела”.

Так начинался этот рассказ.

Пока более-менее понятно, хотя и довольно сложные подробности (триста лет назад? Роль ангела?) для человека, только что вышедшего из комы.

Далее: “Чтобы придать ему как можно более величественный вид, его с головы до ног покрыли позолотой. Мальчику стало плохо, и хотя для его спасения были пущены в ход все средства, разве что не сняли позолоту, через несколько часов он умер”.

Так в чем же смысл “истории позолоченного мальчика”? Идет ли здесь речь о (не)погрешимости пап? Или о том, что любой авторитет допускает ошибки? Или о специфической ошибке (ведь для спасения мальчика “были пущены в ход все средства, разве что не сняли позолоту”), которую допустили медики? Зачем рассказывать такую историю пациенту, лежащему неподвижно в неврологической реанимации крупнейшего университетского медцентра? Какой урок из нее следует извлечь? Или автор счел, что раз это “история”, то ее можно рассказывать без всяких последствий? Однажды утром мне показалось, что “история позолоченного мальчика”, ее непостижимость и полное невнимание к переживаниям пациента, иллюстрирует ту ситуацию, с которой я столкнулась. Я вернулась в книжный магазин университетского медцентра, решив поискать другие источники и с их помощью разгадать эту загадку, но в нескольких учебниках, которые попали мне под руку, “история позолоченного мальчика” отсутствовала. Вместо того чтобы продолжать поиски, я купила – поскольку я отправилась на Западное побережье с той подходящей для конца зимы одеждой, какую носила в Нью-Йорке, а в Лос-Анджелесе днем температура переваливала за восемьдесят[42], – несколько комплектов синих хлопковых костюмов (брюки-блуза) для хирургов. Я действовала в столь полной изоляции от мира, что в тот момент мне и в голову не пришло, насколько неуместным будет появление матери пациентки в больнице в подобном облачении – подозрительное нарушение границ.

10

Впервые я ощутила то, что потом назову “эффектом воронки”, в январе, наблюдая в окно “Бет Изрэил норт” за льдинами на Ист-ривер. На стыке потолка и стен комнаты, из окна которой я наблюдала формирование льдин, тянулся бордюр в розочках, дизайн в духе Дороти Дрейпер, сохранившийся, вероятно, от той поры, когда “Бет Изрэил норт” еще именовался “Докторской больницей”. В той “Старой докторской больнице” я никогда не бывала, но в двадцать с чем-то лет, работая в “Вог”, не раз слышала разговоры о ней. Редакторши “Вог” ценили эту больницу за комфортные роды и “восстановление” – что-то вроде медицинской версии СПА.

В эту сторону думать было неплохо.

Куда лучше, чем думать о том, почему я оказалась в “Бет Изрэил норт”.

Я позволила себе пойти в эту сторону дальше.

В “Докторской больнице” Х сделала аборт, за который заплатил офис окружного прокурора. Х – женщина, с которой я работала в “Вог”. Соблазнительное облако сигаретного дыма, “Шанель номер 5”

и неминуемой катастрофы следовало за ней по кабинетам издательства “Конде Наст”, которое тогда располагалось в здании Грейбар. Однажды утром, когда я пыталась выстроить особенно заковыристую рубрику “О чем люди говорят”, коллега обнаружила, что ей требуется аборт и что ее имя фигурирует в расследовании дела о девушках по вызову, которое уже находится у окружного прокурора. Обе новости (в моем понимании, ошеломляющие) она восприняла весьма бодро. Заключила сделку: согласилась дать показания, что ее вербовали в эскорт, а офис прокурора, со своей стороны, организовал ей операцию в “Докторской больнице” – существенное одолжение в те времена, когда аборт означал тайную и, вполне вероятно, смертельную встречу со “специалистом”, который, если что-то пойдет не так, первым делом постарается слинять.

Мне казалось, что думать о девушках по вызову, организованном прокурором аборте и годах, когда я по утрам возилась с рубрикой “О чем люди говорят”, – неплохой вариант.

Потом припомнилось, как я использовала подобный сюжет во втором своем романе, “Как лягут карты”. Главная героиня, бывшая модель по имени Мария, недавно сделала аборт и все еще переживает из-за этого.

Давным-давно Мария проработала неделю в Очо-Риос с девушкой, только что сделавшей аборт. Она помнила, как девушка рассказывала ей свою историю, когда они сидели в обнимку у водопада, дожидаясь, пока солнце поднимется достаточно высоко, чтобы фотограф приступил к съемке. В ту пору в Нью-Йорке сделать аборт было трудно, за это могли арестовать, рисковать никто не хотел. Наконец эта девушка, Сиси Делано, спросила приятеля из окружной прокуратуры, не знает ли он, к кому можно обратиться. “Услугу за услугу”, – заявил он, и в тот самый день, когда она засвидетельствовала перед специальным жюри, что ей предлагали работу в эскорте, Сиси приняли в Докторскую больницу и сделали ей разрешенный и оплаченный окружной прокуратурой аборт.

Эта история казалась забавной, когда Сиси ее рассказывала, и утром, у водопада, и потом за ужином, когда она повторила ее на бис для фотографа, человека из рекламного агентства и представителя заказчика. Теперь Мария попыталась воспроизвести происшествие в Энсино в таких же бодрых тонах, но ситуация Сиси Делано никак не экстраполировалась – ведь то была нью-йоркская история.

Вроде бы помогло.

На целых две минуты я перестала думать о том, что привело меня в “Бет Изрэил норт”.

Я двинулась дальше, к тому периоду, когда писала “Как лягут карты”. Мы снимали развалину на авеню Франклина в Голливуде. На подоконниках огромных окон в гостиной стояли вотивные свечи. Мы пили чай с лемонграссом и добавляли листья алоэ, который рос прямо у кухонной двери. Крысы жрали авокадо. Залитая солнцем веранда – там я работала. Следила в окно веранды, как Кинтана перепрыгивает струйки опрыскивателя на лужайке.

Помню, как я успела сообразить, что вторглась на опасную для меня территорию, но повернуть обратно уже не могла.

Когда я писала ту книгу, Кинтане было три года.

Кинтане было три года.

И вот она, воронка.

Кинтане было три года. Вечером она засунула сорванный в саду стручок глубоко себе в нос, и я повезла ее в детскую клинику. Педиатр, специалист по извлечению стручков, явился в смокинге из-за обеденного стола. На следующий вечер она снова засунула в нос стручок, решила повторить интересное приключение. А вот Джон и я выгуливаем ее вокруг озера в парке Макартура. Старик вскакивает со скамьи. “Девочка – вылитая Джинджер Роджерс”[43], – кричит он. Я закончила роман. У меня был договор с “Лайф”, я должна была взяться за колонку для журнала, мы поехали с Кинтаной в Гонолулу. Открывая колонку, я должна была – так пожелал издатель – представиться, “объяснить читателям, кто я есть”. Я планировала написать это вступление в Гононулу, в отеле “Ройял Гавайан”, где мы обычно занимали люкс с верандой по специальной цене для журналистов – за двадцать семь долларов в сутки. Мы уже находились там, когда произошла бойня в Сонгми. Я задумалась, что делать с колонкой – после такого известия, как мне казалось, следует лететь в Сайгон и написать ее там. Уже наступило воскресенье. В “Лайф” мне выдали визитку с домашними телефонами редакторов, а также адвокатов в разных городах по всему миру. Я достала эту карточку и позвонила своему редактору Лудону Уэйнрайту предупредить, что отправляюсь в Сайгон. К телефону подошла жена. Она сказала, что он мне перезвонит.

– Он смотрит матч НФЛ, – пояснил Джон, когда я положила трубку. – Перезвонит тебе после первого тайма.

Лудон действительно перезвонил и велел мне оставаться на месте и написать первую статью для знакомства, а что касается Сайгона – “туда отправится кое-кто из парней”. Дальнейшая дискуссия не предполагалась. “Там идет революция, и мы сможем направить вас туда”, – обещал мне Джордж Хант, который предложил мне работу в “Лайф”, когда сам занимал должность ведущего редактора. Но пока я закончила “Как лягут карты”, Джордж вышел на пенсию, а в Сайгон отправили “кое-кого из парней”.

– Я тебе говорил, – сказал Джон. – Предупреждал, во что выльется работа в “Лайф”. Разве я не говорил, что это все равно что позволить уткам защипать тебя до смерти?

Я расчесывала Кинтане волосы. Вылитая Джинджер Роджерс.

Я чувствовала, что меня унизили, обманули. Зря я не послушала Джона.

Я написала колонку, объяснила читателям, кто я есть.

Текст был опубликован. С виду вполне обычные восемьсот слов в предписанном жанре, однако в конце второго абзаца появилась строчка столь непривычная для традиционного “представления читателям”, как это понималось в “Лайф”, что можно было подумать, будто автора похитили инопланетяне. “И вот мы сидим на острове посреди Тихого океана вместо того, чтобы подавать на развод”. Неделю спустя мы оказались в Нью-Йорке. “Вы знали, что она пишет такое?” – спрашивали многие Джона, приглушая голос.

Знал ли он, что я пишу такое?

Он сам это редактировал.

И повел Кинтану в зоопарк, чтобы я могла спокойно переписать свой текст.

Потом отвез меня в офис “Вестерн юнион” в центре Гонолулу – отправить текст в редакцию.

В офисе “Вестерн юнион” он приписал в конце: “С уважением, Дидион”. Так следует заканчивать телеграмму, пояснил он. Зачем, спросила я. Потому что так положено, сказал он.

Вот куда меня засосала эта воронка. Одна из.

От бордюра с розочками Дороти Дрейпер в “Бет Изрэил норт” – к трехлетней Кинтане, и надо было слушать Джона.

Истинно говорю: мне не прожить и двух дней, – сказал Гавейн.

Стоит двинуться назад – и сбиваешься с пути.

В Лос-Анджелесе я сразу же поняла, что контролировать эффект воронки смогу, лишь избегая любого места, как-то связанного с Кинтаной или Джоном. Для этого требовалась изобретательность. Джон и я жили в округе Лос-Анджелес с 1964 по 1988 год. С 1988 года и до момента его смерти мы проводили тут немало времени, обычно в том самом отеле, где я остановилась и теперь – в “Беверли Уилшир”. Кинтана родилась в округе Лос-Анджелес, в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике. Здесь она пошла в школу, сначала в Малибу, а потом в Уэстлейкскую школу для девочек (так школа называлась тогда, а через год после того, как Кинтана оттуда ушла, переименовалась в Гарвард-Уэстлейк, и туда стали принимать и мальчиков) на Холмби-Хиллс.

По непонятным мне причинам сам “Беверли Уилшир” редко провоцировал эффект воронки. Потенциально каждый закоулок здесь кишел ассоциациями, которых я старалась избегать. Когда мы жили в Малибу и приезжали на какую-нибудь встречу в город, мы брали с собой Кинтану и останавливались в “Беверли Уилшир”. После переезда в Нью-Йорк, когда нам требовалось явиться в Лос-Анджелес на съемки, мы останавливались здесь – порой на несколько дней, порой на несколько недель. Подключали компьютеры и принтеры. Назначали здесь встречи. “А что, если…” – всегда говорил кто-нибудь на такой встрече. Мы могли проработать до восьми или девяти вечера, передать готовые страницы тому режиссеру или продюсеру, с кем на тот момент сотрудничали, и отправиться ужинать в китайский ресторан на авеню Мелроуз, где не требовалось бронировать стол. Мы всегда выбирали старое здание отеля. Я знала в лицо и по имени горничных. Знала маникюрш. Знала швейцара, который держал бутылку воды наготове для Джона, когда тот возвращался после утренней прогулки. Могла вслепую отпереть дверь, открыть сейф, наладить душ – я из года в год бывала в десятках номеров, в точности похожих на тот, где жила теперь. В последний раз я останавливалась в таком номере в октябре 2003 года, одна: приезжала в рекламный тур за два месяца до смерти Джона. И все же “Беверли Уилшир” казался в ту пору, когда Кинтана лежала в университетском медцентре, единственным для меня безопасным местом, местом, где все будет как всегда, где никто не знает обстоятельств моей нынешней жизни и не заговорит о них, – местом, где я все еще остаюсь тем человеком, кем была до того, как все это произошло.

А что, если…

За пределами экстерриториальной зоны “Беверли Уилшир” я тщательно планировала маршруты и все время держалась настороже. Ни разу за пять недель я не заезжала в ту часть Брентвуда, где мы жили с 1978 по 1988 год. Когда я отправилась к дерматологу в Санта-Монику и дорожные работы вынудили меня проехать в трех кварталах от нашего дома в Брентвуде, я не глядела ни вправо, ни влево. Ни разу за пять недель я не ездила по Тихоокеанскому шоссе в Малибу. Когда Джин Мур предложила мне свой дом на Тихоокеанском шоссе в полумиле от дома, где мы жили с 1971 по 1978 год, я изобрела причины, по которым мне необходимо было оставаться в “Беверли Уилшир”. Чтобы не ездить в медцентр по бульвару Сансет. Чтобы не проезжать перекресток с Беверли-Глен, где шесть лет подряд я сворачивала по дороге в Уэстлейкскую школу для девочек. Чтобы избежать любых перекрестков, которые не могла предвидеть и контролировать. Я не переключала радио в автомобиле на радиостанции, которые обычно слушала, не искала KRLA, канал, рекомендовавший себя “душой и сердцем рок-н-ролла” – еще в начале 1990-х здесь крутили главные хиты 1962 года. Я не тыкала и в кнопку христианского канала общения со слушателями, на который прежде переключалась, если хиты 1962 года оказывались не созвучны мне.

Вместо них я слушала NPR, усыпляющую передачу в начале дня под названием “Разнообразное утро”. Каждое утро в “Беверли Уилшир” я заказывала один и тот же завтрак, уэвос ранчерос[44] из одного яйца. Каждое утро, покидая “Беверли Уилшир”, я выбирала один и тот же путь до университетского медцентра: прямо, затем направо до “Глендона”, слева на Уэствуд, направо по Ле-Конте и налево до “Тивертона”. Каждое утро я видела одни и те же баннеры, трепыхавшиеся на фонарях вдоль бульвара Уитшир: “Медицинский центр УК – № 1 на Западе, № 3 в стране”. Каждое утро я задумывалась, кто проводил рейтинг. И так ни разу и не спросила. Каждое утро я совала карточку в турникет, и каждое утро, если мне удавалось вставить ее правильно, женский голос произносил: “Добро пожаловать в Эм-ЦэУ-Ка”. Каждое утро, если удавалось точно рассчитать время, я занимала место на парковке на четвертом уровне, у стены. Ближе к вечеру я возвращалась в “Беверли Уилшир”, читала сообщения, на некоторые отвечала. Со второй недели Джерри улетал в Нью-Йорк, чтобы хоть на несколько дней появиться на работе, и когда он находился в Нью-Йорке, я звонила ему и сообщала новости – или сообщала об отсутствии новостей. Потом я ложилась отдохнуть, смотрела местные известия. Двадцать минут стояла под душем и отправлялась на ужин.

Я ужинала в городе каждый вечер, пока жила в Лос-Анджелесе. В гостях у брата и его жены, когда они появлялись в городе. Бывала в доме Конни Уолд[45] в Беверли-Хиллс. Там цвели розы и настурции и в больших каминах горел огонь – как всегда, во все годы, что я бывала там с Джоном и Кинтаной. Теперь там жила Сьюзен Трейлор. И в дом Сьюзен на Голливудских холмах я тоже ездила. Я знала Сьюзен с тех пор, как ей было три года, а ее мужа Джесса с тех пор, как он, Сьюзен и Кинтана учились в четвертом классе школы Пойнт-Дюм, и теперь они присматривали за мной. Я ходила в разные рестораны с разными друзьями. Я часто ужинала с Эрлом Макгратом: по природной своей доброте он каждое утро спрашивал меня о планах на вечер, и если ответ казался сколько-то расплывчатым, организовывал необременительную встречу вдвоем, втроем или вчетвером в “Орсо”, у “Мортона” или у него дома на бульваре Робертсона.

После ужина я отправлялась на такси домой и оставляла заказ на утро. Уэвос ранчерос.

– Глазунья из одного яйца, – уточнял голос в трубке.

– Верно, – подтверждала я.

Вечера я планировала так же тщательно, как маршруты.

Я не оставляла времени для того, чтобы размышлять о тех обещаниях, выполнить которые было не в моих силах.

Ты в безопасности. Я с тобой.

Наутро, под колыбельную “Разнообразное утро”, я хвалила себя.

Как будто я и не здесь, а в Кливленде.

Но все же.

Не счесть случаев, когда я за рулем внезапно слепла от слез.

Снова Санта-Ана.

Снова жакаранда.

Однажды мне понадобилось повидаться с Джилом Фрэнком, в его офисе на бульваре Уилшир, в нескольких кварталах к востоку от моего отеля. На этой до тех пор неразведанной территории (известные опасности находились к западу от “Беверли Уилшир”, а не к востоку”) меня застиг врасплох кинотеатр, в который Джон и я ходили в 1967-м на “Выпускника”. Тогда мы еще не понимали, насколько знаковым окажется этот фильм. Я возвращалась из Сакраменто, Джон встретил меня в аэропорту. Нам показалось, что закупать продукты и готовить ужин поздновато, а идти в ресторан было еще рано, вот мы и отправились в кино, а потом ужинать у “Фраскати”. Ресторан “Фраскати” закрылся, а кинотеатр тут как тут, ловушка для неподготовленной души.

Много было таких ловушек. То увижу в телевизионной рекламе знакомую полосу прибрежного шоссе и угадаю, что она проходит мимо дома привратника, на полуострове Палос-Вердес у Португиз-бенд, куда Джон и я принесли Кинтану из больницы Святого Иоанна.

Ей было три дня.

Мы поставили колыбель возле глицинии в крошечном саду.

Ты в безопасности. Я с тобой.

Ни дом, ни ворота не промелькнули в рекламе, но воспоминание обрушились на меня: я выхожу из машины на обочине шоссе, открываю ворота, чтобы Джон мог проехать; а вот я смотрю, как поднимается прилив и колышет автомобиль, поставленный на берегу для рекламных съемок; вот я хожу по веранде, стерилизую бутылочки, развожу смесь для Кинтаны, а бойцовый петух, проживающий в усадьбе, компанейски следует со мной от окна к окну. Этому петуху владелец дома дал имя “Бакс”; он подобрал его на шоссе и сочинил живописную теорию: мол, птицу бросили “спасавшиеся бегством мексиканцы”. Бакс был личностью – яркой и удивительно милой, словно лабрадор. Кроме Бакса при доме состояли павлины, очень нарядные, но безликие. В отличие от Бакса павлины были жирные и с места сдвигались лишь при крайней необходимости. На закате они верещали и пытались взлететь – то и дело шлепаясь наземь, – чтобы устроиться в гнездах на оливковых деревьях. Перед рассветом они снова принимались орать. Однажды утром я проснулась под их крики и стала искать Джона. Я обнаружила его в темном дворе, он срывал с груши незрелые плоды и метал в павлинов – характерная для него прямолинейная, пусть и бесполезная попытка избавиться от источника раздражения. Когда Кинтане исполнился месяц, нас выселили из этого дома. В условиях аренды имелся пункт об отсутствии детей, но владелец и его жена пояснили, что дело не в младенце. Причиной отказа в дальнейшей аренде стала симпатичная девочка-подросток по имени Дженнифер, которую мы наняли присматривать за Кинтаной. Владелец и его супруга не желали допускать посторонних в усадьбу, “за ворота”, как они выражались, особенно симпатичных юных девиц по имени Дженнифер, которые вполне могли привести сюда кавалеров. Мы на несколько месяцев сняли в городе дом, принадлежавший вдове Германа Манкевича[46] Саре, – она собиралась путешествовать. Она оставила в доме нетронутым все, за исключением одного предмета – статуэтки “Оскара”, полученной Германом за сценарий “Гражданина Кейна”.

– У вас будут вечеринки, гости напьются и примутся с ней играть, – пояснила она, пряча награду.

В день переезда Джон отсутствовал – он сопровождал “Гигантов Сан-Франциско”, чтобы написать статью об Уилли Мейсе[47] для “Сэтердэй ивнинг пост”. Я одолжила у невестки “универсал”, усадила на заднее сиденье Дженнифер с Кинтаной, попрощалась с Баксом, выехала, и пресловутые ворота в последний раз сомкнулись за моей спиной.

Все это разом. А я даже не ездила в те места.

Я всего лишь мельком увидела рекламу на экране телевизора, пока одевалась к ужину.

То в другой раз мне понадобилось купить бутылку воды в “Райт эйд” на Кэнон и вспомнилось, что на Кэнон когда-то было “Бистро”. В 1964 и в 1965 году, когда мы жили в доме привратника на берегу, с павлинами, но денег нам не хватало даже на чаевые парковщикам у ресторанов, не говоря уж о самих ресторанах, мы останавливались прямо на Кэнон и обедали в “Бистро”. Мы взяли туда с собой Кинтану в день, когда оформили удочерение – ей было чуть меньше семи месяцев. Нам предоставили угловой диван Сидни Коршака[48] и поставили переноску с Кинтаной на стол, словно главное блюдо. В суде в то утро она оказалась единственным младенцем, даже единственным ребенком – все остальные усыновления в то утро были взрослыми взрослых по налоговым соображениям. “Qué bonita, qué hermosa”[49], – ворковали официанты в “Бистро”, когда мы приходили с ней обедать. А в шесть или семь лет мы праздновали там ее день рождения. Кинтана пришла в кафе в ярко-зеленом пончо, которое я привезла ей из Боготы. Когда мы собрались уходить, официант принес пончо, и Кинтана жестом примадонны набросила его на свои узкие плечики.

Qué bonita, qué hermosa, вылитая Джинджер Роджерс.

В Боготе я побывала вместе с Джоном. Мы удрали с кинофестиваля в Картахене и сели на самолет в Боготу. Джордж Монтгомери, актер, участвовавший в том же фестивале, оказался в одном самолете с нами. Он направился в кокпит. С моего места мне было видно, как он болтает с экипажем, потом усаживается на место пилота.

Я толкнула локтем в бок уснувшего Джона.

– Они пустили Джорджа Монтгомери за штурвал – а мы летим над Андами, – шепнула я.

– Круче, чем в Картахене, – откликнулся Джон и снова уснул.

В тот день я так и не доехала по Кэнон до “Райт эйд”.

11

Однажды в июне, когда Кинтана уже выписалась из калифорнийского медцентра и проходила шестую из пятнадцати в итоге недель реабилитации в Институте восстановительной медицины имени Раска при Медицинском центре Университета Нью-Йорка, она призналась мне, что ее воспоминания не только о калифорнийском медцентре, но и о прибытии в Институт Раска “совсем мазаны”. Кое-что о медцентре она могла припомнить, в то время как все остальное, начиная с Рождества, забылось (например, она не помнила, как произносила речь в память своего отца в церкви Святого Иоанна, и даже не помнила – когда впервые очнулась в калифорнийском медцентре, – что он умер), но и воспоминания о медцентре были “мазаны”. Позднее она исправила эпитет – “смазаны”, но я и так отлично понимала, что она имеет в виду. В отделении неврологии калифорнийского медцентра предпочитали термин “рассеянная” – “ориентация улучшается, но пока рассеяна”. Когда я пытаюсь реконструировать недели, которые Кинтана провела в калифорнийском медцентре, я обнаруживаю такую же смазанность собственной памяти. Некоторые дни и часы кажутся вполне отчетливыми, а другие – нет. Я отчетливо помню, как спорила с врачом в тот день, когда назначили трахеостомию. К тому времени после интубации прошла почти неделя, как сказал врач. В университетском медцентре не оставляли трубку дольше, чем на неделю. Я возразила, что в “Бет Изрэил норт” она провела на трубке более трех недель. Врач отвел глаза.

– В Дьюке тоже неделя максимум, – сказал он, словно рассчитывая, что авторитет Университета Дьюка положит конец препирательствам.

А я, наоборот, впала в ярость. С какой стати я должна оглядываться на Университет Дьюка, хотела я спросить, но промолчала. И с какой стати на Дьюка оглядывается Калифорнийский университет. Дьюк в Северной Каролине. Этот медцентр – в Калифорнии. Если бы меня интересовало мнение врачей из Северной Каролины, я бы позвонила туда. – Ее муж сейчас летит в Нью-Йорк, – сказала я. – Уж наверное, операцию можно отложить до тех пор, пока он приземлится.

– Вообще-то нет, – ответил врач. – Она уже внесена в расписание.

В тот день, когда запланировали трахеостомию, отключили энцефалограф.

– Все выглядит неплохо, – твердили мне. – Она пойдет на поправку быстрее, как только мы сделаем трахеостомию. Мы уже отключили энцефалограф – вы, может быть, не заметили?

Это я-то не заметила?

Мое единственное дитя.

Мое дитя в коме.

И я, может быть, не заметила, войдя в палату реанимации, что на мониторе исчезли линии, обозначающие жизнь ее мозга? Что экран над ее кроватью почернел, мертв?

Оказывается, это был прогресс, но в первый момент мне вовсе так не показалось. Я вспомнила, как в реанимации говорили, что в Общеклинической больнице Сан-Франциско отключают мониторы, когда приближается смертный час, потому что члены семьи слишком много внимания уделяют мониторам, а не самому умирающему. Я испугалась, что и тут действовали из тех же соображений, И даже когда меня уверили, что это не тот случай, я все-таки отводила глаза от пустого монитора энцефалографа. Я уже привыкла наблюдать за кривой, отражающей деятельность мозга. Словно слушала мысли Кинтаны.

И я не понимала, почему, раз уж аппарат все равно стоит в палате без дела, нельзя было оставить его включенным.

На всякий случай.

Я задала этот вопрос.

Не помню, получила ли я ответ. В ту пору я задавала много вопросов, на которые никто не желал отвечать. А те ответы, что мне давали, оказывались неудовлетворительными вроде этого: “Операция уже внесена в расписание”.

В неврологической реанимации трахеостомию делают всем, твердили мне в тот день. У каждого пациента наступает мышечная слабость, при которой удалить дыхательную трубку становится проблематично. Трахеостомия снижает риск повреждения трахеи. Трахеостомия снижает риск развития пневмонии. Посмотрите направо, посмотрите налево: на обеих койках рядом с вашей дочерью у пациентов трахеостома. Операцию можно провести на фентаниле и мышечных релаксантах, наркоз продлится не более часа. Трахеостомия не оставит никаких следов, “маленький шрамик-ямочка”, не о чем говорить, “а со временем, вероятно, и шрам рассосется”.

Последний пункт они все время подчеркивали, словно я возражала против операции исключительно по эстетическим соображениям. Это же были врачи, пусть и свежеиспеченные, а я – профан. Стало быть, у меня и не могло быть иных тревог, кроме легкомысленных забот о внешности.

На самом деле я понятия не имела, почему я так боролась против трахеостомии. Теперь я думаю, что сопротивление росло из того же источника суеверий, из которого я черпала столь многое после смерти Джона. Если ей не разрежут горло, завтра же она может прийти в себя, сможет есть, говорить, вернется домой. Если обойдется без трахеостомии, в субботу мы уже, наверное, сядем в самолет. А если ей пока запретят перелет, я заберу ее к себе в “Беверли Уилшир”: сделаем маникюр, посидим у бассейна. А если и потом ей не разрешат перелет, поедем в Малибу, погостим у Джин Мур, отдохнем.

Главное – не делать операцию.

Безумный ход мыслей – но я и была безумна.

Сквозь синие, с принтом, хлопчатобумажные занавески, разгораживавшие койки, я слышала, как люди общаются со своими функционально отсутствующими мужьями, отцами, дядьями, коллегами. Справа от Кинтаны лежал мужчина, пострадавший при несчастном случае на стройке. Его навестили товарищи, присутствовавшие при несчастном случае. Обступили койку и пытались объяснить, что произошло. Там была машина – нет, это кран – я услышал грохот – я стал звать Винни. У каждого имелась своя версия, и эти версии слегка отличались друг от друга. Оно и понятно, ведь очевидцы находились в разных местах и каждый видел свое, но я помню, как меня подмывало вмешаться. Помочь им согласовать эти истории: мне казалось жестоким обрушивать столько взаимопротиворечащих сведений на человека с травмой мозга.

– Все шло как обычно, и вдруг стряслось такое дерьмо, – сказал кто-то из них.

Пациент не отвечал, да и не мог, у него была трахеостома.

Слева от Кинтаны лежал мужчина из Массачусетса, он пробыл в больнице уже несколько месяцев. Он приехал вместе с женой в Лос-Анджелес к детям, упал с лестницы, после этого вроде был в полном порядке. Еще один совершенно обычный день. Потом у него начались проблемы с речью. Все шло как обычно, и вдруг стряслось такое дерьмо. Теперь у него развилась пневмония. Дети приходили и уходили, но жена всегда была рядом, тихим грустным голосом о чем-то его просила, уговаривала. Муж не отвечал: ему тоже сделали трахеостомию.

Операцию Кинтане сделали первого апреля, в четверг. Во второй половине дня.

К утру пятницы большая часть успокоительного, требовавшегося при использовании дыхательной трубки, вышла из организма, и Кинтана открыла глаза и сжала мою руку.

В субботу мне сообщили, что на следующий день или в понедельник ее переведут из реанимации в неврологию на шестом этаже. Шестой и седьмой этаж университетского медцентра полностью занимала неврология.

О том, как ее перевозили с этажа на этаж, у меня не сохранилось воспоминаний. Думаю, это было в какой-то из ближайших дней.

Однажды днем, после того как Кинтану перевели из интенсивной терапии, во дворе “Медкафе” я столкнулась с той женщиной из Массачусетса.

Ее мужа тоже выписали из реанимации, теперь его переводили в “учреждение хронической реабилитации”. Мы обе знали, что “отделение хронической реабилитации” – то же самое, что брошюры страховых компаний и больничные координаторы именуют попросту хосписами. Но вслух мы этого не говорили. Она хотела, чтобы мужа перевели в одиннадцатикоечное отделение активной реабилитации в нейропсихиатрической больнице университетского медцентра, но его туда не приняли. “Не приняли”, – так она сказала. Ее беспокоило, как она будет добираться до учреждения хронической реабилитации – в наличии имелись койки либо в учреждении возле аэропорта, либо в Чайнатауне, а она не умела водить машину. А у детей работа, серьезная работа, они не смогут возить ее каждый день.

Мы сидели на солнышке.

Я слушала. Она спросила про мою дочь.

Не хотелось признаваться, что мою дочь как раз переводят в одиннадцатикоечное отделение активной реабилитации в нейропсихологии.

В какой-то момент я заметила, что пытаюсь, словно овчарка, пасти врачей, одному интерну указываю на пролежень, другому напоминаю, что надо взять анализ мочи и проверить, нет ли крови в катетере, настаиваю на допплер-УЗИ, чтобы проверить, отчего болит нога – нет ли тромба, – и когда ультразвук показывает, что у Кинтаны в самом деле формируются тромбы, настырно повторяю: я хочу, чтобы пригласили для консультации специалиста по свертыванию крови. Я написала на бумаге имя специалиста, которого хотела пригласить. Предложила сама позвонить ему. Эти мои хлопоты отнюдь не завоевали мне симпатии молодых людей и девушек, составлявших основной персонал клиники (“Если вы беретесь вести этот случай, прошу меня уволить”, – сказал в итоге один из них), но зато я чувствовала себя менее беспомощной.

Помню, как усвоила в университетском медцентре названия множества анализов и шкал оценки. Ящик Кимуры, тест на тактильную дискриминационную чувствительность, шкала комы Глазго, шкала исходов Глазго. Смысл этих тестов и шкал я понимала весьма смутно. Помню также, как услышала сначала в “Бет Изрэил” и в медцентре Колумбийского университета, а потом в медцентре Калифорнийского университета названия множества резистентных больничных инфекций. В “Бет Изрэил” это был ацинетобактер баумании резистентный к ванкомицину.

– Так и определяется больничная инфекция, – сказал мне врач в медцентре Колумбийского университета. – Если бактерия устойчива к ванку, значит, больничная. Потому что ванк используют только в больницах.

В калифорнийском медцентре имелся МРЗС, метицилин-резистентный золотистый стафилококк, не путать с МРЭС, метицилин-резистентным эпидермальным стафилококком, который, как они сначала решили, высеялся у Кинтаны и который, похоже, сильнее напугал сотрудников больницы.

– Я не вправе объяснять, но поскольку ты беременна, тебе лучше не браться за этот случай, – посоветовала одна терапевт другой в пору МРЭС-переполоха, оглядываясь на меня, будто я могла не разгадать этот шифр. Хватало и прочих названий больничных инфекций, но эти считались чемпионами. Каждый раз, когда обнаруживалась очередная бактерия – виновник повышенной температуры или воспаления мочевых путей, – первым делом персонал надевал защитные халаты, маски, перчатки. Тяжело вздыхали уборщицы, которым приходилось полностью облачаться для того, чтобы зайти в палату и забрать мусор. Метицилин-резистентный золотистый стафилококк в калифорнийском медцентре был бактериемией – инфекцией, распространяющейся в крови. Услышав это, я спросила врача, который осматривал Кинтану, не может ли заражение крови привести к повторному сепсису.

– Ну, сепсис – это клинический термин, – ответил врач, продолжая осмотр.

Я повторила вопрос.

– Сепсис наблюдается, начальная стадия, – бодро сообщил врач. – Но мы даем ей ванк, и пока что давление крови держится.

Так. Снова мы ждем и гадаем – не упадет ли давление крови до критического уровня.

Снова высматриваем признаки септического шока.

А потом опять будем смотреть на льдины на Ист-Ривер.

Из окна калифорнийского медцентра я могла смотреть на бассейн. Ни разу не видела, чтобы кто-то в нем купался, хотя его наполняли, фильтровали воду (я замечала маленький завиток там, где вода входила в фильтр, и пузыри там, где она выходила), хотя бассейн сверкал на солнце и был окружен складными столами и зонтиками. Однажды, когда я глядела на этот бассейн, меня пронзило воспоминание о том, как мы надумали запустить плавучие свечи и гардении в бассейн за домом в Брентвуд-Парке. Мы устраивали вечеринку. До нее оставался еще час, но я уже переоделась, и тут мне пришла в голову эта идея насчет гардений. Я встала на колени на парапете, зажгла свечи и с помощью сачка для бассейна распределила гардении и свечки прихотливым узором. Поднялась, довольная собой. Убрала сачок. Оглянулась – гардении исчезли, а свечи погасли, крошечные промокшие их останки стремительно плыли к фильтру. В фильтр их не засосало только потому, что он уже был забит гардениями. Оставшиеся до вечеринки сорок пять минут я отчищала фильтр от расползшихся гардений, вылавливала свечи и сушила на себе платье феном.

Так, это еще ничего.

В этом воспоминании о доме в Брентвуд-Парке не участвовали ни Джон, ни Кинтана.

Увы, тут же появилось и другое воспоминание. Я одна на кухне этого дома, сумерки, ранний вечер, кормлю нашего бувье. Кинтана в Барнарде. Джон на несколько дней уехал в нашу нью-йоркскую квартиру. Конец 1987 года, как раз тогда он заговорил о том, что хотел бы проводить в Нью-Йорке больше времени. Я не поддерживала эту идею. Вдруг в кухню ворвались промельки красного света. Я подошла к окну. Перед домом напротив, на той стороне улицы Мальборо, стояла скорая помощь, ее было видно за коралловым деревом и двумя поленницами в нашем боковом дворе. В этом квартале у многих домов, в том числе и у того, на другой стороне улицы Мальборо, имелись боковые дворы и в них две полные поленницы. Я смотрела на тот дом, пока в нем не погас свет и не уехала “скорая”. Наутро я выгуливала нашего бувье, и соседка рассказала мне, что там случилось. Две полные поленницы не спасли женщину в доме на той стороне улицы Мальборо от вдовства.

Я позвонила в Нью-Йорк Джону.

В тот момент красный проблесковый свет казался настойчивым предупреждением.

Я сказала: наверное, он прав, будем больше времени проводить в Нью-Йорке.

Глядя из окна университетского медцентра на пустующий бассейн, я уже видела, как надвигается воронка, но уклониться не могла. В данном случае воронкой стал аспект памяти, который можно назвать “свидание в Самарре”[50]. Если бы я тогда не позвонила Джону – вернулась бы Кинтана в Лос-Анджелес, закончив Барнард? Если бы она жила в Лос-Анджелесе, случилось бы то, что случилось в “Бет Изрэил норт”, случилось бы то, что случилось в Пресвитерианской больнице, и лежала бы она сейчас в калифорнийском медцентре? Если б тогда, в конце 1987 года, я не ошиблась насчет сути предостережения красного проблескового огня, смогла бы я сегодня сесть в машину, поехать на запад по Сан-Висенте и застать Джона дома, в Брентвуд-Парке? Стоящего по колено в бассейне? Читающего “Выбор Софи”?

Придется ли мне заново проживать каждую ошибку? Если случайно мне вспоминалось утро, когда мы спустились из дома Тони Ричардсона[51] на холме в Сан-Тропе, выпили кофе на улице и купили на обед рыбу, обречена ли я тут же вспоминать и ту ночь, когда я отказалась поплавать при лунном свете, потому что Средиземное море загрязнено, а у меня на ноге был порез? Если я помню петуха с Португиз-бенд, должна ли я непременно помнить и долгий путь домой к этому дому после ужина, и как часто, когда мы проезжали нефтеперегонные заводы на шоссе Сан-Диего, тот или другой из нас говорил не то, что следовало? Или вдруг умолкал. Или воображал, что это другой не хочет говорить. “Любое отдельное воспоминание или ожидание, в которых либидо прочно связано с объектом, прекращается, перезамещается, и в нем происходит ослабление либидо… Примечательно, что эта боль кажется нам само собой разумеющейся”. Так Фрейд истолковывал “труд” скорби – и его описание подозрительно напоминает мою воронку.

На самом деле дом в Брентвуд-Парке, из окна которого я увидела красный проблесковый свет и попыталась бежать от этого предзнаменования в Нью-Йорк, уже не существовал. Его снесли через год после того, как мы его продали (а потом там построили дом побольше). В тот день мы случайно оказались в Лос-Анджелесе, проезжали угол Мальборо и Чадборн, а там ничего не оставалось, кроме одной дымовой трубы – и та ради налогового вычета. Помню, как риелтор втолковывал мне, что покупатели будут счастливы, если мы вручим им с подходящими автографами книги, написанные в этом доме. Мы так и сделали: “Кинтана и ее друзья”, “Датч Ши младший” и “Красное, белое, синее” от Джона, “Сальвадор”, “Демократия” и “Майами” от меня. При виде расчищенного участка Кинтана на заднем сиденье расплакалась. А моей первой реакцией был гнев. Пусть вернут книги, подумала я.

Помогают ли такие поправки остановиться на краю воронки?

Не очень.

Однажды утром, когда Кинтана еще находилась в больничной палате, поскольку у нее упорно держалась температура и потребовалась эхокардиограмма, чтобы исключить эндокардит, она впервые подняла правую руку. Это было важно, потому что именно на правой стороне тела сказалась травма. Взмах правой руки означал, что нервы остались живы. Позднее в тот же день она запросилась встать с кровати и надулась, когда я отказалась ей помогать. Вот об этом дне мои воспоминания вовсе не смазаны.

В конце апреля сочли, что после операции прошло достаточно времени и можно разрешить перелет в Нью-Йорк. Проблему представляло давление в герметичном салоне самолета, потенциальная опасность отека. Требовался квалифицированный персонал для сопровождения. Регулярные рейсы заведомо исключались. Нужно было организовать машину “скорой” из калифорнийского медцентра в аэропорт, медицинский самолет до Тетерборо и еще одну машину из Тетерборо в больницу Нью-Йоркского университета, где Кинтане предстояло проходить реабилитацию в неврологическом отделении Института Раска. Велись переговоры между калифорнийским медцентром и Институтом Раска. Пересылались факсом протоколы. Готовились копии КТ на СD-дисках. Была назначена дата для того, что уже и я научилась именовать “трансфером”: четверг, 29 апреля. Рано утром в четверг, когда я оплачивала счет в “Беверли Уилшир”, позвонили откуда-то из Колорадо. Перелет откладывается. Самолет в Тусоне, вынужденная посадка из-за “механических проблем”. Механики в Тусоне займутся этим, когда начнется их смена – в десять по тамошнему времени. К середине дня по тихоокеанскому времени стало ясно, что самолет не полетит. Другой самолет могли предоставить на следующее утро. Но это уже пятница, а медцентр Калифорнийского университета не одобрял трансферы по пятницам. Я надавила на больничного координатора: пусть дадут согласие на трансфер в пятницу.

Если отложим до начала следующей недели, это собьет Кинтану с толку, расстроит ее, сказала я, вполне уверенная в своей позиции.

Институт Раска не возражает против ее прибытия вечером в пятницу, уже не столь уверенно продолжала я. Мне негде остаться на выходные, солгала я.

К тому времени, как координатор согласился на трансфер в пятницу, Кинтана уснула. Я посидела немного на солнышке во дворе, следила, как кружит, собираясь опуститься на крышу, вертолет. Вертолеты постоянно садились на крышу медцентра, и это означало, что повсюду в Южной Калифорнии увечатся люди, где-то далеко отсюда – страшная сцена бойни на шоссе, где-то еще падают краны, тяжелые дни ждут мужа или жену, мать или отца, у кого пока еще (даже в тот момент, когда вертолет приземляется и команда “скорой” мчит каталку в приемный покой) не зазвонил телефон. Мне вспомнился летний день 1970 года, когда Джон и я остановились на красный свет на Сент-Чарльз-авеню в Новом Орлеане и заметили, как водитель соседней машины вдруг навалился грудью на руль. Его автомобиль засигналил. Подбежало несколько прохожих. Материализовался полицейский. Свет сменился, мы двинулись с места. Джон никак не мог отделаться от этого образа. Вот он был тут, повторял он потом снова и снова. Он был жив, а потом он умер, и мы все это видели. Мы видели его в тот момент, когда это произошло. Мы знали, что он умер, еще до того, как об этом узнала его семья.

Самый обычный день.

“И вдруг его не стало”.

День перелета, когда он наступил, разворачивался с иррациональной неумолимостью сна. Ранним утром, когда я включала новости, дороги были блокированы – дальнобойщики протестовали против роста цен на бензин, огромные трейлеры раскорячились поперек федеральной трассы номер 5. Очевидцы сообщали, что на первых трейлерах прибыли телевизионщики. Сами водители пересели в приехавшие за ними автомобили и уехали, оставив дорогу заблокированной. Видеозапись сбивала с толку своим сходством с Францией 1968 года.

– По возможности избегайте Пятого шоссе, – посоветовал телеведущий, а затем предупредил, что согласно “источникам” (вероятно, тем самым телерепортерам, что путешествовали вместе с трейлерами) вскоре будут заблокированы и другие шоссе, в первую очередь 710, 60 и 10. При таких помехах казалось маловероятным, что мы доберемся из университетского медцентра до самолета, но к тому моменту, как в больницу прибыла машина для перевозки, вся эта французская затея рассосалась, и первая фаза сна была забыта.

Предстояли и другие фазы. Мне сказали, что самолет будет ждать в аэропорту Санта-Моники. “Скорой” велели отправляться в Бербанк. Кто-то позвонил, и ему ответили – Ван-Найс. Когда мы приехали в Ван-Найс, там не оказалось ни одного самолета, одни вертолеты. Значит, вы летите вертолетом, сказал один из сопровождающих, явно торопясь сбыть нас с рук и заняться другими делами. Вряд ли, ответила я, как-никак три тысячи миль. Сопровождающий пожал плечами и ушел. Самолет отыскался: реактивная “Сессна” с креслами для двух пилотов и двух парамедиков, там как раз хватало места для носилок, к которым была пристегнута Кинтана, а я могла втиснуться на скамью над кислородными баллонами. Мы взлетели. Мы какое-то время летели. У одного медика была с собой камера, он фотографировал некий ландшафт, упорно именуя его Большим каньоном. Я сказала: это, скорее всего, озеро Мид, плотина Гувера. Я указала, где Лас-Вегас.

Парамедик знай себе снимал.

И продолжал твердить про Большой каньон.

Почему ты всегда должна быть права, вспомнились мне слова Джона.

Жалоба, обвинение, элемент нашего вечного спора.

Он не мог понять, что в собственных глазах я никогда не была права. Однажды в 1971 году, готовясь к переезду с авеню Франклина в Малибу, я сняла со стены картину и обнаружила всунутую за раму записку. Записка была от человека, с которым я была близка до встречи с Джоном. Он гостил у нас несколько недель в этом доме на авеню Франклина. Вот вся записка: “Ты была неправа”. Я уже не знала, в чем я была неправа, но вариантов хватало. Я сожгла записку и никогда не рассказывала о ней Джону.

Ладно, пусть Большой каньон, решила я, поворачиваясь на скамье над кислородными баллонами так, чтобы не иметь возможности смотреть в окно.

Потом мы приземлились на кукурузном поле в Канзасе, чтобы залить бак. Пилоты договорились с парой юнцов, карауливших взлетную полосу: пока мы заправляем горючее, они пусть сгоняют на своем пикапе в “Макдоналдс” и привезут нам гамбургеры. А парамедики предложили по очереди размять ноги. Когда очередь дошла до меня, я постояла миг на летном поле, стыдясь того, что стою снаружи и дышу воздухом, а Кинтана этого лишена, потом прошла туда, где заканчивалась взлетная полоса и начиналось поле. Шел легкий дождь, воздух колыхался, мне привиделось, что близится торнадо. Кинтану и меня унесло, как Дороти, мы обе свободны. Мы обе далеко отсюда. Джон описал торнадо в “Ничто не утрачено”. Помню, как я читала верстку в палате Кинтаны в Пресвитерианской больнице и плакала, наткнувшись на описание торнадо. Главные герои, Дж. Дж. Маклюр и Тереза Кин, видят смерч “вдалеке, сначала черный, затем молочно-белый, когда солнце осветило его – он двигался как огромный, в ромбах, вертикальный змей”. Дж. Дж. просит Терезу не беспокоиться: по этому месту уже проносился торнадо, они не бьют в одну точку дважды.

Смерч наконец остановился, не причинив разрушений, сразу за границей с Вайомингом. В ту ночь в “Степ райт инн” на перекрестке Хиггинсон и Хиггинс Тереза спросила, правда ли, что смерч не задевает дважды одно и то же место. “Понятия не имею, – сказал Дж. Дж. – Но это правдоподобно. Как с молниями. Ты разволновалась. Я хотел тебя успокоить”. Это было настолько близко объяснению в любви, насколько Дж. Дж. был способен на подобное объяснение,

Вернувшись в самолет, оставшись наедине с Кинтаной, я развернула один из доставленных юнцами гамбургер и разделила его пополам. Кинтана куснула пару раз и покачала головой. На обычную пищу ее перевели всего за неделю до того, и она ела по чуть-чуть. Стома все еще оставалась на месте на случай, если она вовсе не сможет есть.

– Все будет в порядке? – спросила она.

Я предпочла убедить себя, что она спрашивает, доберется ли она благополучно до Нью-Йорка.

– Безусловно, – сказала я.

Ты в безопасности.

Я рядом.

Безусловно, она будет в полном порядке в Калифорнии, помнится, сказала я ей за пять недель до того.

Вечером, когда мы добрались до Института Раска, Джерри и Тони ждали нас снаружи. Джерри спросил, как прошел перелет. Я ответила, что мы перекусили “бигмаком” на кукурузном поле в Канзасе.

– Это был не “бигмак”, – сказала Кинтана, – это был “квортер паундер”.

В тот день в палате Кинтаны в Пресвитерианской больнице, когда я читала сверку “Ничто не утрачено”, мне показалось, что в последнюю фразу этого отрывка о Дж. Дж. Маклюре, Терезе Кин и торнадо, возможно, вкралась ошибка. Я никогда не изучала специально грамматику, полагаясь лишь на то, что на мой слух звучало верно, но тут я не была уверена, что это звучит верно. Фраза в сверке выглядела так: “Это было настолько близко объяснению в любви, насколько Дж. Дж. был способен на подобное объяснение”. Я бы вставила предлог: “Это было настолько близко к объяснению в любви, насколько Дж. Дж. был способен на подобное объяснение”.

Я сидела у окна и смотрела на льдины на Гудзоне и думала над этим предложением. “Это было настолько близко объяснению в любви, насколько Дж. Дж. был способен на подобное объяснение”. Это важное предложение, и раз уж ты его написал, ты бы не хотел написать его с ошибкой – но опять-таки, если ты специально написал его именно так, ты бы не хотел, чтобы его исправляли. Как же он его написал? Что имел в виду? Каким хотел его видеть? Решение оставалось за мной. Какой бы выбор я ни сделала – возможно, именно этим выбором подведу Джона, даже предам. И это была одна из причин, отчего я плакала в палате Кинтаны. Вернувшись в тот день домой, я проверила корректуру, и первую сверку, и черновой файл. Ошибка – если это ошибка – была там с самого начала. Я не стала исправлять это предложение.

Почему ты всегда должна быть права.

Почему за тобой всегда должно быть последнее слово.

Хоть раз в жизни – просто оставь как есть.

12

Кинтана и я летели на Восток на “Сессне”, которая заправлялась на кукурузном поле в Канзасе, 30 апреля 2004 года. На протяжении мая, июня и первой половины июля, пока она находилась в Институте Раска, я мало что могла для нее сделать. Я почти каждый день ездила после обеда на Восточную Тридцать четвертую улицу повидать ее, но терапия продолжалась почти непрерывно с восьми утра до четырех, и в половину седьмого, самое позднее к семи ее клонило в сон. С медицинской точки зрения она была стабильна. Могла есть самостоятельно – гастростому пока не убирали, но и не использовали. Восстанавливалась подвижность в правой руке и ноге. Восстанавливалась и подвижность правого глаза, без которого Кинтана не могла читать. По выходным, когда не было терапии, Джерри возил ее на обед и в кино где-нибудь поблизости. Потом он ужинал с ней. Устраивали пикники, и к ним присоединялись друзья. Пока Кинтана находилась в Институте Раска, я могла поливать цветы у нее на подоконнике, могла отыскать чем-то (непонятно чем) отличающиеся кеды, которые велел купить ей физиотерапевт, могла сидеть с ней в теплице рядом с холлом клиники и следить за парчовыми карпами в пруду, но, когда она покинет реабилитационную клинику, я не смогу делать даже это. Кинтана приближалась к тому моменту, когда – если мы хотим, чтобы она полностью выздоровела – ей снова понадобится самостоятельность.

Я решила, что и мне за лето следует достичь того же.

Сосредоточенность, необходимая для работы, еще не вернулась, но я могла приводить в порядок дом, могла взять свою жизнь под контроль, разобраться с непрочитанной почтой, например.

Мне и голову не приходило, что процесс скорби только начинается.

До того момента я могла лишь горевать, но не скорбеть. Горе пассивно. Горе настигает тебя. Скорбь, опыт взаимодействия с горем, требует внимания. До того момента мне хватало неотложных дел, хватало, куда направить все внимание, ничему более его не уделяя, прогоняя иные мысли, вырабатывая каждый день адреналин, чтобы справиться с бедами этого дня. Всю весну я провела, позволяя себе расслышать лишь несколько слов, произносимых механическим голосом: “Добро пожаловать в Эм-Цэ-У-Ка”.

И вот я приступила.

Среди писем, книг и журналов, доставленных, пока я находилась в Лос-Анджелесе, обнаружился толстый том с заголовком “Курс 1954 г.” – этот альбом был подготовлен к надвигавшемуся пятидесятилетию принстонского курса Джона. Я прочла текст Джона: “Уильям Фолкнер однажды сказал, что некролог писателя должен состоять из одной фразы: «Он писал книги, а потом умер». Это не некролог (по крайней мере на 19 сентября 2002 года), и я все еще пишу книги. Так что буду держаться Фолкнера”.

Я повторила для себя: это не был некролог.

По крайней мере, на 19 сентября 2002 года.

Я закрыла памятный альбом. Несколько недель спустя я снова его открыла и пролистала другие записи. Одна – Дональда Г. Рамсфельда (“Рамми”): “После Принстона годы слились в пятно, зато дни похожи на стремительное пламя”. Я подумала над этим. Другой текст, трехстраничная медитация Ланселота Л. (“Лона”) Фаррара-младшего, начиналась так: “По всей видимости, объединяющим нас всех воспоминанием является речь Адлая Стивенсона на банкете старшего курса”.

Я подумала и над этим.

Я сорок лет была замужем за одним из выпускников 1954 года, и он ни разу не упомянул речь Адлая Стивенсона на банкете старшего курса. Я попыталась припомнить хоть какие-то его упоминания о Принстоне. Много раз он говорил о неуместной гордыне, видевшейся ему в девизе “Принстон на службе нации” – эта фраза позаимствована из речи Вудро Вильсона. Сверх этого я не сумела извлечь из памяти ничего, кроме его слов через несколько дней после нашей свадьбы (к чему он сказал это? Как возник этот разговор?), что члены мужского хора – знаменитой принстонской а-капеллы – казались ему напыщенными. И поскольку он знал, что меня это потешает, он порой изображал этих певцов: одна рука с продуманной небрежностью засунута в карман, другая вращает воображаемый стакан с кубиками льда, подбородок выпячен ради “медального профиля”, легкая удовлетворенная усмешка:

Вспоминаю тебя,

Как стояли с тобой на высоком холме,

С сердцем полным надежд, ветер дул нам в лицо…

Сорок лет эта песенка была нашей домашней шуткой, но я не могла припомнить ни названия, ни следующих строк. Вдруг мне срочно понадобилось выяснить ее текст. Я нашла единственное упоминание в интернете – в некрологе, помещенном в еженедельнике выпускников Принстона.

Джон Макфайден, 1946–1949. Джон Макфайден скончался 18 февраля 2000 г. в Дамарискотте, Мэн, поблизости от деревни Хед-Тайд, которую он и его супруга Мэри-Эстер сделали своим домом. Причиной смерти стала пневмония, однако его здоровье угасало на протяжении многих лет, особенно после смерти супруги в 1977 г. Джон прибыл в Принстон из Дулута, в “ускоренное”[52] лето 1942 г. Одаренный музыкант и художник, он сочинял песни для “Треугольника”[53], в том числе любимую принстонцами арию “Вспоминаю тебя”. Он оживлял любую вечеринку игрой на пианино. Запомнилась его вариация на тему “Сияй, светлячок, сияй”, сыгранная вверх ногами из-под пианино. После военной службы в Японии он вернулся в Принстон и получил степень магистра искусств в области архитектуры. Для нью-йоркского дизайнерского бюро “Харрисон и Абрамовиц” он спроектировал главное здание Объединенных наций. Джон получил Римскую премию по архитектуре и после женитьбы на Мэри-Эстер Эдж провел 1952/53 учебный год в Американской академии в Риме. Его частная архитектурная практика, в особенности запомнившаяся дизайном центра искусств “Волчья яма” под Вашингтоном, в 1960-е годы прерывалась государственной службой в качестве исполнительного директора первого совета штата по искусству при губернаторе Нельсоне Рокфеллере. Сокурсники выражают свои соболезнования детям – Камилле, Люку, Уильяму и Джону – и троим внукам и оплакивают одного из самых замечательных наших сочленов.

“Вспоминая тебя”, любимая песня принстонцев.

А что же смерть Мэри-Эстер?

И сколько времени прошло с тех пор, как оживлявший любую вечеринку забавник в последний раз сыграл “Сияй, светлячок, сияй” вверх ногами из-под пианино?

Чего бы я не отдала за то, чтобы обсудить это с Джоном!

Чего бы я не отдала за то, чтобы обсудить с Джоном – что угодно! Чего бы не отдала за то, чтобы иметь возможность сказать один из тех пустяков, которые его радовали! И что бы я сказала? Если бы я сказала это вовремя, это подействовало бы?

За день или два до смерти Джон спросил меня, заметила ли я, сколько персонажей умирает в романе, который он только что отправил в издательство, – в “Ничто не утрачено”. Он сидел в кабинете и составлял список. Я добавила еще одно имя, которое он пропустил. Через несколько месяцев после его смерти я взяла с его стола блокнот, собираясь что-то записать. На открытой странице все еще виднелся список – его почерком, очень бледным карандашом. Вот он:

Тереза Кин

Парланс

Эммет Маклюр

Джек Бродрик

Морис Додд

Четверо в автомобиле

Чарли Баклз

Перси – на электрическом стуле (Перси Дарроу)

Уолден Маклюр

Почему карандаш такой бледный, задумалась я. Зачем он использовал карандаш, который едва оставлял следы?

Когда он начал самого себя считать умершим?

– Это не черное и белое, – сказал мне молодой врач в медицинском центре Седарс-Синай в Лос-Анджелесе в 1984 году, объясняя разрыв между жизнью и смертью. Мы стояли в реанимации в Седарс рядом с дочерью Ника и Ленни Доминик[54], которая накануне ночью была задушена. Доминик лежала в реанимации и словно спала, но ей не суждено было проснуться. Она дышала только с помощью аппарата.

Четырехлетней она присутствовала на нашей с Джоном свадьбе.

Доминик, старшая двоюродная сестра, председательствовала на вечеринках Кинтаны и водила ее покупать платье для выпускного бала. Когда мы уезжали из города, она оставалась присматривать за ней. “Розы красны, фиалки лиловы, – было написано на карточке, лежавшей на стакане с цветами, который Кинтана и Доминик оставили на кухонном столе к нашему возвращению из одной такой поездки. – Ждем тебя дома. Поздравляем с Днем матери. Д. и К.”

Помню, я подумала, что доктор неправ. Пока Доминик лежит в реанимации, она жива. Она не может поддерживать в себе жизнь без помощи аппарата, но она жива. Это – белое. Когда аппарат выключат, пройдет несколько минут прежде, чем системы ее организма откажут, и тогда она будет мертва. Это – черное.

Мертвые уже не оставляют даже слабого следа, отметок карандаша.

Любые карандашные отметки, самые слабые следы, были оставлены “за день или два до его смерти” или “за одну-две недели” – в любом случае, определенно до его смерти.

Существует водораздел.

Внезапная непоправимость этого водораздела – вот о чем я много думала поздней весной и летом, вернувшись из Калифорнии. Близкая моя подруга Кэролайн Леливелд умерла весной в онкологическом центре Слоан-Кеттеринга. Жена Тони Данна Розмари Бреслин умерла в июне в медцентре Колумбийского университета. В обоих случаях уместным казалось выражение “после продолжительной болезни”, вызывающее обманчивый образ отдыха, облегчения, отпущения на свободу. В обеих продолжительных болезнях была вероятность такого исхода – у Кэролайн в последние несколько месяцев, у Розмари с 1989 года, с ее тридцати двух лет. Но вероятность никоим образом не отменяла – когда настал час – внезапной пустоты, утраты, причиненной событием смерти. Все так же – черное и белое. В последний момент каждая из них еще была жива – а затем мертва. Я осознала, что никогда не верила в слова, которые выучила в детстве перед конфирмацией в епископальной церкви: “Верую в Святого Духа, в святую апостольскую церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение тела и жизнь вечную, аминь”.

Я не верю в воскресение тела.

И Тереза Кин, Парланс, Эммет Маклюр, Джек Бродрик, Морис Додд, четверо в автомобиле, Чарли Баклз, Перси Дарроу, Уолден Маклюр тоже не верили.

Не верил и мой муж-католик.

Мне казалось, что такой образ мыслей ведет к ясности, но на самом деле мысли мои были столь запутаны, что вступали друг с другом в противоречие.

В воскресение тела я не верила, но все еще верила, что – при правильно подстроенных обстоятельствах – он вернется.

Он, оставивший перед смертью слабые следы грифеля номер три.

Однажды мне показалось необходимым перечитать “Алкестиду”[55]. В последний раз я читала ее в шестнадцать или семнадцать лет для зачета по Еврипиду, но припомнила, что она имела какое-то отношение к этой проблеме “водораздела”. Мне помнилось, что греки неплохо разбирались в вопросе перехода от жизни к смерти и особенно внятно решали его в “Алкестиде”.

Они представляли этот переход наглядно, они изображали его в драме, они ввели в мизансцену и темные воды, и паром. Я перечитала “Алкестиду”. Вот что происходит в этой пьесе. Молодой царь Фессалии Адмет обречен умереть. За него заступился Аполлон и вырвал у судеб уступку: если кто-то согласится умереть вместо него, смерть самого Адмета будет отсрочена. Адмет взывает к друзьям, к родителям – все тщетно. “Я знаю, что мы вечность будем пребывать в подземном царстве, а жизнь коротка, но сладостна”, – поясняет отец свой отказ заменить Адмета.

И только жена Адмета, юная царица Алкестида вызывается умереть за него. Все долго и горестно оплакивают ее скорую смерть, но никто не пытается ее спасти. Наконец она умирает: “Вижу двухвесельное судно, вижу лодку на озере, и Харон, перевозчик мертвых, взывает ко мне, положив руку на весло…” Адмет сокрушен виной, стыдом и жалостью к себе. “Увы! Как горестна мне переправа, о которой ты говоришь! Злосчастная моя, как мы страдаем!” Ведет он себя во всех смыслах отвратительно. Винит родителей, утверждает, что Алкестида страдает меньше, чем он сам. После нескольких (слишком длинных) пассажей такого рода Алкестида с помощью удивительно неуклюжего (даже по меркам 430 года до н. э.) бога из машины возвращается к жизни. Возвращается она немой, и это объясняется – тоже неуклюже – временным постом: “Голоса ее не услышать, пока она не очистится от посвящения подземным богам и не взойдет третье солнце”. Если придерживаться текста и только текста, пьеса заканчивается благополучно.

Это не совпадало с моими воспоминаниями о сюжете “Алкестиды”, то есть я уже в шестнадцать-семнадцать лет была склонна во время чтения подправлять текст. Принципиальные расхождения между реальным текстом и моими воспоминаниями обнаружились ближе к концу, когда Алкестида возвращается из царства мертвых. Мне помнилось, что Алкестида не говорит, потому что не желает. В этом причина: Адмет, как мне помнилось, теребит ее – себе во вред, потому что когда она открывает рот, то подробно высказывается о проявившейся в этой истории прискорбной слабости мужа. Смущенный, он прерывает ее речь, призывая всех на праздник. Алкестида смиряется, но она изменилась, и ее отчужденность от мужа сохранится. Внешне она вернулась, снова с мужем и с детьми, снова на троне Фессалии, но концовка (моя концовка) не прочитывалась как хеппи-энд.

И в некоторых отношениях мой вариант лучше (проработаннее): по крайней мере, в нем признается, что смерть “меняет” умершего, однако остаются открытыми иные вопросы о водоразделе. Если бы мертвые в самом деле возвращались, с каким знанием они приходили бы к нам? Смогли бы мы поглядеть им в лицо – мы, позволившие им умереть? При ясном свете дня я знаю, что это не я позволила Джону умереть, что его жизнь и смерть были не в моей власти – но верю ли я в это? Верит ли он?

Пережившие оглядываются и различают знаки, знамения, которые они пропустили.

Вспоминают, как засохло дерево, как чайка врезалась в капот автомобиля.

Они живут символами. Они вчитывают смыслы в спам, оставшийся в неиспользуемом компьютере, в залипшую клавишу delete, им кажется, что решение заменить эту клавишу – скрытое предательство. На автоответчике у меня до сих пор голос Джона. Голос появился там случайно, просто Джон оказался дома в тот день, когда понадобилось настроить автоответчик, но если бы мне теперь пришлось сделать новую запись, я бы ощущала это как предательство. Однажды, разговаривая по телефону в его кабинете, я рассеянно перелистнула страницу в словаре, который он всегда оставлял открытым рядом с рабочим столом. Когда я заметила, что натворила, пришла в ужас: какое слово он искал, о чем думал? Не пропустила ли я какое-то сообщение, бездумно перевернув страницу? Или это сообщение было утрачено еще до того, как я прикоснулась к словарю? Может быть, я отказалась его заметить?

Истинно говорю: мне не прожить и двух дней, – сказал Гавейн.

Позднее тем летом я получила из Принстона еще одну книгу. Это было первое издание “Подлинных признаний”, в хорошем состоянии, как бы описали его букинисты: “в оригинальной суперобложке, незначительно обтрепанной”. Этот экземпляр принадлежал Джону: по-видимому, он послал его однокурснику, который готовил к пятидесятой встрече выпуска 1954 года выставку написанных выпускниками книг. “Она занимала почетное место на выставке, – сообщил мне этот сокурсник, – ведь Джон был, вне всякого сомнения, наиболее выдающимся из наших писателей”.

Я изучила оригинальную, незначительно обтрепанную суперобложку на томе “Подлинных признаний”.

Я вспомнила первый раз, когда увидела эту обложку, вернее, ее макет. Она лежала у нас в доме много дней, как всегда лежали различные образцы дизайнов и шрифтов и обложек для очередной книги – смысл был в том, чтобы удостовериться, не надоедает ли она, будет ли и спустя какое-то время радовать глаз.

Я открыла книгу. Посмотрела на посвящение: “Дороти Бернс Данн[56], Джоан Дидион, Кинтане Ру Данн”, – было написано там и потом: “Поколениям”.

Тогда – в прошлом – я не обратила внимания на это посвящение. Я не придала ему достаточного значения – вот постоянная тема на этой стадии процесса – того, через что я проходила теперь.

Я перечитала “Подлинные признания”. Они оказались более мрачными, чем помнилось. Я перечитала “Арфу” и обнаружила иную, не столь жизнерадостную версию лета, когда мы смотрели “Тенко” и ужинали у “Мортона”.

Под конец того лета случилось кое-что еще.

В августе состоялись поминки по одному нашему знакомому (само по себе это не “что-то еще”, о котором я говорю), французскому теннисисту шестидесяти с небольшим лет, погибшему в аварии. Поминки состоялись на чьем-то корте на Беверли-Хиллс. “Я встретил на поминках жену, – писал Джон в «Арфе», – явившись туда прямо с приема у врача в Санта-Монике. Пока я сидел там под жарким августовским солнцем, все мои мысли занимала смерть. Я думал, смерть Антона была наилучшей из возможных – один миг ужаса, когда он осознал неизбежный исход аварии, а в следующий миг настала вечная тьма”.

Поминки закончились, служащий парковки пригнал мою машину. Мы отъехали, и жена спросила: – Что сказал врач?

Это был не самый удачный момент для обсуждения моей встречи с врачом в Санта-Монике.

– Он напугал меня до усрачки, малыш.

– Что он сказал?

– Сказал, я кандидат на инфаркт с катастрофическими последствиями.

Несколькими страницами ниже автор “Арфы”, то есть Джон, исследует подлинность этого (своего собственного) рассказа. Он отмечает замену имени, драматическую реконструкцию разговора, незначительный пропуск времени. Затем он спрашивает себя: “Что-то еще?” и отвечает: “Сказав жене, что он напугал меня до усрачки, я заплакал”.

Либо я не запомнила это, либо умышленно предпочла не запоминать.

Я не придала этому достаточного значения.

Это ли он почувствовал, когда умирал? “Один миг ужаса, когда он осознал неизбежный исход аварии, а в следующий миг настала вечная тьма”. Типичный механизм остановки сердца тоже можно описать как аварию, которая случайным образом происходит именно в этот, а не в другой вечер: внезапный спазм отрывает тромб в коронарной артерии, затем возникает ишемия, и сердце, лишенное кислорода, входит в состояние желудочковой аритмии.

Но как это ощущал он?

“Момент ужаса” и “вечная тьма”? Верно ли он угадал все это, когда писал “Арфу”? “Сложил правильно”, как мы говорили друг другу, обсуждая, насколько точен репортаж или анализ? Как насчет “вечной тьмы”? Разве пережившие клиническую смерть не упоминают всякий раз “белый свет”? Сейчас, когда я пишу, мне подумалось, что “белый свет”, обычно слепящий (проявление высшей силы, действующей по ту сторону), на самом деле непосредственно связан с недостатком кислорода, который возникает, когда снижается приток крови к мозгу. “Все стало белым” – так вспоминает момент обморока человек, у которого внезапно упало давление. “Словно вылиняли все цвета” – так пациенты с внутренним кровотечением описывают момент, когда потеря крови сделалась критической.

“Что-то еще” произошло ближе к концу того же лета (очевидно, 1987 года) – ряд событий, последовавших за встречей с врачом в Санта-Монике и поминками на теннисном корте на Беверли-Хиллс. Примерно через неделю Джону сделали ангиографию. Ангиография показала, что левая передняя нисходящая артерия забита на 90 процентов. Также обнаружился длинный участок 90-процентного сужения в левой огибающей артерии – это было важно главным образом потому, что левая огибающая артерия питает тот же участок сердца, что и перекрытая передняя нисходящая. “Мы называем ее «делатель вдов»”, – сказал потом о передней нисходящей нью-йоркский кардиолог Джона. Через неделю или две после ангиографии (уже наступил сентябрь, но в Лос-Анджелесе все еще длилось лето) была сделана ангиопластика. Через две недели после операции результаты на кардиограмме под нагрузкой были провозглашены “замечательными”. Эхограмма сердца – через полгода и тоже под нагрузкой – подтвердила успех. В следующие несколько лет снимки с контрастом, а затем ангиография в 1991 году вновь и вновь давали подтверждение успеха. Теперь я вспоминаю, что Джон и я отнеслись к событиям 1987 года по-разному. Он воспринимал услышанное от врача как смертный приговор, пусть и с отсрочкой. После сделанной тогда же операции он многократно повторял, что теперь знает, какая его ждет смерть. С моей же точки зрения диагноз был поставлен вовремя, вмешательство оказалось успешным, проблема была решена, и механизм исправлен. Отчего ты умрешь, тебе известно так же мало, как и мне, и любому другому, помнится, отвечала я. Теперь я вижу, что его взгляд был ближе к реальности.

13

У меня была привычка рассказывать Джону свои сны – не для того, чтобы их истолковать, но чтобы избавиться от них, освободить разум в начале дня. “Не рассказывай мне свой сон”, – обычно предупреждал он, когда я просыпалась утром, но в итоге соглашался выслушать. Когда он умер, я перестала видеть сны.

В начале лета сны вернулись – впервые с тех пор, как это произошло, Поскольку я уже не могла сваливать их на Джона, то поймала себя на том, что размышляю о них. Помню абзац из моего романа середины 1990-х, “Последнее, чего он хотел”:

Разумеется, и без этих последних шести записок мы бы знали, что значили сны Елены.

Сны Елены были о смерти.

Сны Елены были о старении.

Больше ни у кого не было (и не будет) снов Елены. Мы все это знаем.

Дело в том, что Елена этого не знала.

Дело в том, что Елена дистанцировалась в первую очередь от самой себя, тайный агент, столь удачно скрывавший свои операции, что утратил доступ к собственным кодам.

Я понимаю, что нахожусь в ситуации Елены.

В одном сне я вешаю в шкаф плетеный пояс, и он рвется. Примерно треть длины остается у меня в руках. Я показываю обрывки Джону. Я говорю (или это он говорит, поди разбери во сне), что это был его любимый пояс. Я решаю (опять-таки, я думаю, что я решаю, мне следовало решить, полупроснувшийся разум подсказывает мне правильные действия) найти ему такой же плетеный пояс.

Иными словами – починить то, что сломала. Вернуть его.

От моего внимания не ускользнуло сходство порванного пояса с тем, который я нашла в пластиковом мешке, выданном мне в больнице. И тот факт, что я все равно думаю, будто это я его порвала, это я сделала, это я виновата.

В другом сне мы с Джоном летим в Гонолулу. С нами летит множество людей, мы собрались в аэропорту Санта-Моники. Студия “Парамаунт” организовала рейс. Нам раздают посадочные талоны. Я поднимаюсь на борт. Какая-то путаница. Другие люди тоже поднимаются на борт, а Джона не видать. Я тревожусь: не случилась ли накладка с его посадочным талоном. Я решаю, что мне следует выйти из самолета, дождаться Джона в машине. Пока жду в машине, замечаю, что самолеты взлетают один за другим, и в конце концов на аэродроме остаюсь только я. Первая моя реакция во сне – гнев: Джон сел в самолет без меня. Вторая реакция – перенос гнева: студия не проследила за тем, чтобы мы оказались в одном самолете.

Роль “Парамаунта” в этом сне потребовала бы отдельного обсуждения; к делу это не относится.

Обдумывая этот сон, я вспомнила “Тенко”. По мере того как разворачивался сериал, англичанок освобождали из японского лагеря, и они воссоединялись в Сингапуре с мужьями. Не у всех встреча прошла благоприятно. Часть женщин подсознательно возлагала на мужей ответственность за пережитые в плену страдания. В каком-то иррациональном смысле они чувствовали, что мужья их бросили. Чувствовала ли и я себя брошенной, забытой на аэродроме? Ненавидела ли Джона за то, что он покинул меня? Возможно ли одновременно чувствовать и гнев, и свою вину?

Я знаю, как ответил бы на этот вопрос психиатр.

Напомнил бы мне о хорошо известной цепной реакции, в которой гнев порождает чувство вины, а оно в свою очередь порождает гнев.

Я не отвергаю этот ответ, но он говорит мне меньше, чем оставшийся неисследованным образ, загадка: почему я сижу одна возле взлетной полосы аэропорта Санта-Моника, наблюдая, как улетают самолеты, один за другим.

Мы все это знаем.

Дело в том, что Елена этого не знала.

Я просыпаюсь – кажется, в половине четвертого утра – и обнаруживаю, что телевизор включен. То ли Джо Скарборо, то ли Кит Олберман разговаривает с супружеской парой, летящей из Детройта в Лос-Анджелес рейсом “Северо-Запад 327” – я даже записала номер, чтобы рассказать Джону, – на котором начались, как сказали, “террористические учения”. Четырнадцать человек, как сказали, “арабы”, в какой-то момент после вылета из Детройта стали собираться возле туалета и входить туда один за другим.

Пара, которая сейчас дает интервью, сумела связаться с экипажем.

Самолет приземлился в Лос-Анджелесе. “Арабы”, все четырнадцать с просроченными визами (ведущего в студии это удивило больше, чем меня), задержаны, потом отпущены. Все, включая дававшую интервью пару, отправились по своим делам. Итак, это не было “покушением на теракт”. Вот почему это назвали “террористическими учениями”.

Во сне я понимаю, что нужно обсудить это с Джоном.

Был ли это сон?

Кто режиссер этого сна, есть ли ему дело?

Неужели только с помощью снов – или попытавшись писать – я сумею выяснить собственные мысли?

Когда потянулись длинные июньские вечера, я заставила себя ужинать в гостиной, где задерживался свет. После смерти Джона, в одиночестве, я предпочитала есть на кухне (гостиная слишком просторна, и стол там – тот самый, за которым он умер), но когда наступили длинные ясные сумерки, у меня появилось сильное ощущение: он бы хотел, чтобы я видела этот свет. Когда же вечера сократились, я вновь перебралась в кухню. Я все чаще оставалась по вечерам дома одна. Отговаривалась работой – а с наступлением августа и в самом деле уже работала или пыталась работать, но еще я и не хотела выходить, оказываться на людях. Однажды вечером я поймала себя на том, что достаю из шкафа не одну из тех тарелок, которыми пользовалась обычно, а старую, треснувшую, из сервиза, который уже по большей части был разбит или надколот; сервизы с таким узором – “Уикердейл” – перестали выпускать. Это был набор кремовых тарелок с маленькими розовыми и голубыми цветками и бежевыми листьями, которые мать Джона подарила ему при переезде в квартиру на Восточной Семьдесят третьей улице – он снимал ее до того, как мы поженились. Мать Джона умерла. Джон умер. А у меня все еще в ходу этот “Уикердейл”, четыре обеденные тарелки, пять тарелок для салата, три для масла, одинокая кофейная чашка и девять блюдец. Я стала предпочитать их всей прочей посуде. Под конец лета я стала запускать посудомоечную машину, загруженную всего на четверть, лишь бы хоть одна из четырех основных тарелок “Уикердейл” оказалась чистой, когда мне понадобится.

В какой-то момент посреди лета я спохватилась, что у меня нет писем от Джона – ни одного. Мы разлучались редко и ненадолго. На неделю, две, максимум три, когда один из нас отправлялся за материалом. Случился месяц в 1975 году, когда я на неделе преподавала в Беркли, но на выходные каждый раз летала домой в Лос-Анджелес. Выпало несколько недель в 1988-м, когда Джон отправился в Ирландию собирать материал для “Арфы”, а я осталась в Калифорнии вести репортаж с предвыборной президентской кампании. В таких случаях мы всегда созванивались по нескольку раз в день. Огромные счета за международные разговоры мы считали частью своего образа жизни, как и счета за номера люкс – заказав такой номер, мы могли забрать Кинтану из школы, полететь куда-то все вместе и работать одновременно, живя в одном номере. Вместо писем у меня остался сувенир из одного такого отеля: черный, тонкий, словно облатка, будильник, который Джон подарил мне на Рождество в Гонолулу, где мы поспешно переписывали сценарий фильма – фильм так и не пошел в производство. Одно Рождество – из многих – когда мы обменивались не “подарками”, а маленькими полезными вещицами, которые можно было повесить на елку. Будильник остановился за год до смерти Джона, починить не удалось, а теперь, когда Джон умер, рука не поднималась его выбросить. Или хотя бы убрать с тумбочки у моей кровати. Еще у меня остался набор цветных ручек “Буффало”, подаренный на то же Рождество, в том же формате. Я тогда нарисовала множество пальм – пальмы, колыхающиеся на ветру, пальмы с опадающей листвой, пальмы, согнутые декабрьскими ураганами. Цветные ручки “Буффало” давно высохли, но и их я тоже никак не могла выбросить.

Помню, тогда же в канун Нового года в Гонолулу меня охватило чувство такого полного счастья, что не хотелось ложиться спать. Мы заказали в номер махи-махи и латуковый винегрет на нас троих. Ради праздника украсили цветочными гирляндами принтеры и компьютеры, на которых переписывали сценарий. Отыскали свечи, зажгли их и ставили аудиокассеты, которые Кинтана завернула и положила под елку. Джон прилег с книгой на кровать и около половины двенадцатого уснул. Кинтана пошла вниз посмотреть, что там делается. Я видела, как спит Джон. Я знала, что Кинтана в безопасности, она и раньше сходила вниз посмотреть на жизнь отеля (иногда одна, иногда вместе со Сьюзен Трейлор, которую мы с ее шести или семи лет часто брали в Гонолулу заодно с Кинтаной). Я сидела на балконе с видом на поле для гольфа клуба “Вайалай”, допивала бутылку вина, которую мы открыли за ужином, и смотрела, как повсюду в Гонолулу пускают фейерверки.

Помню последний подарок Джона – на мой день рождения, 5 декабря 2003 года. Примерно в десять утра в Нью-Йорке пошел снег, к вечеру выпало семь дюймов, и еще шесть обещали в прогнозе погоды. Помню, как снежная лавина сошла с шиферной крыши церкви Святого Иакова напротив нашего дома. План поужинать с Кинтаной и Джерри в ресторане пришлось отменить. Дожидаясь ужина, Джон сидел в гостиной у камина и читал мне вслух. Он читал мне вслух мой же роман, “Молитвенник”, который оказался у него под рукой в гостиной, поскольку Джон решил перечитать эту книгу и разобраться, как там работает некий технический прием. Он читал главу, в которой Леонард, муж Шарлотты Дуглас, приходит к Грэйс Штрассер-Мендана (повествование ведется от ее лица) и пытается ей объяснить, что события в стране, которой управляет ее семейство, к добру не приведут. Глава устроена сложно (именно ее Джон намеревался перечитать, чтобы понять техническую сторону), повествование прерывается другими эпизодами, и читателю следует уловить то, что стоит за репликами Леонарда Дугласа и Грэйс Штрассер-Мендана, – как они взаимно посылают друг друга к черту. Закрывая книгу, Джон сказал мне: “И не смей больше твердить, будто ты не умеешь писать. Вот тебе мой подарок ко дню рождения”.

Я помню, как слезы подступили к глазам.

И сейчас подступают слезы.

Задним числом все это были знаки, предвестия – ранний снегопад и подарок, которого никто другой не мог мне сделать.

Джону оставалось жить двадцать пять дней.

14

Летом настала пора, когда я стала чувствовать себя неустойчивой и хрупкой. Споткнулась, зацепившись сандалией, пробежала несколько шагов вперед, чтобы не упасть. А если бы не удалось? Если бы я упала? Что-то сломала бы – и кто увидел бы, как по моей ноге течет кровь, кто вызвал бы такси, поехал бы со мной в отделение травмы? Кто был бы со мной, когда я вернулась бы домой?

Я перестала носить сандалии. Купила две пары кед от “Пумы” и ходила только в них.

Привыкла оставлять свет на ночь. Если в доме было темно, я не могла встать, чтобы записать какую-то мысль, или поискать книгу, или проверить, выключила ли я духовку. Если в доме было темно, я лежала неподвижно, пугая себя мыслями о всяческих бытовых опасностях, о книгах, которые могут свалиться с полки прямо мне на голову, о коврике в коридоре, который выскользнет из-под ног, о стиральной машине – невидимый в темноте шланг прорвет, затопит всю кухню, и тогда уж того, кто включит свет, чтобы проверить духовку, точно ударит током. Что это выходит далеко за рамки разумной предосторожности, я впервые поняла в тот день, когда знакомый мне молодой автор задал вопрос, можно ли написать обо мне статью. Я услышала со стороны, как я слишком поспешно отвечаю: нет, ни в коем случае, не надо обо мне писать. Я не в форме. Я услышала, как я подчеркиваю это, пытаюсь устоять на ногах, предотвратить падение.

Позднее я задумалась, что же это было.

И поняла, что пока не готова показать свое лицо миру.

Несколько дней спустя я складывала в стопку лежавшие там и сям в квартире “Дедалы”. Сложить аккуратно журналы – вот и все, что я могла на тот момент предпринять в смысле организации своей жизни. Осторожно, чтобы не нарушить границы своих возможностей, я открыла один из номеров. Там был рассказ Роксаны Робинсон “Слепой”. Мужчина едет поздно вечером в дождь – читать лекцию. Читатель улавливает сигналы опасности: мужчина толком не может припомнить тему лекции, он гонит маленький арендованный автомобиль по скоростной полосе и не замечает приближающийся внедорожник, упоминается какая-то Джульетта, с которой случилось что-то нехорошее. Постепенно мы догадываемся, что Джульетта – его дочь: ее исключили из университета, она прошла программу лечения от наркозависимости и отправилась вместе с родителями и сестрой пожить несколько недель за городом до полного восстановления. В первый же вечер, когда ее оставили одну, она приняла такую дозу кокаина, что в мозгу лопнула артерия и девушка умерла.

В этом рассказе меня разволновали некоторые моменты. Наиболее очевидный – лопнувшая в голове у девушки артерия, но еще – отец сделался неустойчивым, хрупким. Он – это я.

Кстати, я немного знакома с Роксаной Робинсон. Подумала, не позвонить ли ей: она знает то, к чему я только подступаюсь. Но было бы странно, даже навязчиво звонить: я встречалась с ней только один раз, на коктейльной вечеринке на крыше. Тогда я подумала о знакомых, кто потерял мужа, или жену, или ребенка. В особенности я стала думать о том, как эти люди выглядели, если я заставала их врасплох – встречала на улице, скажем, или неожиданно входила в комнату – в первый год после утраты. И меня поражало: каждый раз понесший утрату человек выглядел таким обнаженным, таким беззащитным.

Таким неустойчивым. Теперь я понимаю.

Таким хрупким.

Я открыла другой номер “Дедала”, посвященный понятию “счастья”. В статье о счастье, написанной совместно Робертом Бисвас-Динером из Орегонского университета и Эдом Динером и Майей Тамир из университета Иллинойса, отмечалось: хотя “исследования показали способность человека адаптироваться к широкому спектру хороших и плохих событий менее чем за два месяца”, остаются “некоторые события, к которым люди адаптируются медленно или же им вовсе не удается адаптироваться полностью”. Одной из таких ситуаций оказалась потеря работы. “Мы также обнаружили, – добавляют авторы, – что среднестатистической вдове требуется много лет после смерти супруга, чтобы восстановить прежний уровень удовлетворенности жизнью”.

Была ли я “среднестатистической вдовой”? И каким должен быть мой “прежний уровень удовлетворенности жизнью”?

Я побывала у врача, рутинная проверка. Он спросил меня о моем состоянии. Не то чтобы непредвиденный вопрос в кабинете врача. Но я вдруг разразилась слезами. Этот врач – наш друг. Джон и я были у него на свадьбе. Он женился на дочери наших друзей, они жили почти напротив нас в Брентвуд-Парке. Обряд совершался под их жакарандой. В первые дни после смерти Джона этот врач заезжал ко мне домой. Когда Кинтана находилась в “Бет Изрэил норт”, он отправился туда вместе со мной вечером в воскресенье и поговорил с врачами реанимации. Когда Кинтана попала в филиал при Колумбийском университете, где он работал, хотя и не к нему в отделение, он стал каждый вечер ее навещать. Когда Кинтана лежала в калифорнийском медцентре, а он тоже оказался в Калифорнии, он выделил день, чтобы наведаться в неврологическое отделение и поговорить с тамошними врачами. Он поговорил с ними, потом поговорил со специалистами по неврологии в медцентре Колумбийского университета, потом объяснил все это мне. Он был добр, он помогал и ободрял, хороший друг. И в ответ я разрыдалась в его кабинете, потому что он спросил, как я себя чувствую.

– Я просто не вижу во всем этом хорошую сторону, – услышала я со стороны свой голос.

Потом врач сказал, что если бы Джон присутствовал при этом, он бы счел мой способ выражаться забавным, как счел и он сам: “Разумеется, я понимаю, что вы хотели сказать, и Джон тоже понял бы: вы имели в виду, что не видите света в конце тоннеля”.

Я согласилась с его истолкованием, хотя он был неправ.

Я имела в виду именно то, что сказала: я не могла найти в этом хорошую сторону.

Когда я задумалась над разницей между этими двумя оборотами речи, то осознала, что всегда воспринимала себя как человека, способного во всем искать – и находить – хорошую сторону. Я верила в строки популярных песен, я искала серебряную изнанку любого облака, я считала возможным пройти сквозь бурю. Теперь до меня дошло, что это песни даже не моего поколения: эти песни и такой оптимизм были популярны на поколение или два раньше. В моем поколении тон задавали Лес Пол[57] и Мэри Форд и “Как высока луна”[58] – совсем другой настрой. Также до меня дошло – мысль не оригинальная, но для меня новая, – что те ранние песни проистекали из жалости к себе. Та, кто высматривает серебряную изнанку, полагает, что над головой у нее собрались тучи. Тот, кто поет, как он пройдет сквозь бурю, опасается, что, если не пройдет, буря его погубит.

Я твердила себе, что мне всю жизнь везло. Мне казалось, что вывод из этого: я не имею права теперь считать себя невезучей.

Я думала, что таким образом справляюсь с жалостью к себе.

Была уверена, что справилась.

И лишь существенно позже призадумалась: а какое отношение ко всему этому имеет “везение”? Как я ни всматривалась в свою историю, никаких примет “везения” не обнаруживалось. (“Повезло”, – как-то сказала я врачу, когда анализы обнаружили решаемую проблему, которая стала бы не столь решаемой, если бы мы ее вовремя не обнаружили и запустили. “Я бы не называла это везением, – возразила она, – это входит в правила игры”.) И я не считала, что “невезение” убило Джона и поразило Кинтану. Однажды, когда она еще училась в Уэстлейкской школе для девочек, Кинтана заговорила о несправедливом, как ей показалось, распределении бед. В девятом классе она вернулась из похода в парк Йосемити и узнала, что ее дядя Стивен покончил с собой. В одиннадцатом классе в гостях у Сьюзен ее разбудили в полседьмого утра и сообщили об убийстве Доминик. “У большинства ребят в Уэйстлейке не умер даже никто из знакомых, – сказала она, – а у меня, с тех пор как я там учусь, в семье случилось убийство и самоубийство”.

– В конечном итоге счет сравняется, – сказал Джон. Эти слова озадачили меня (что это вообще значит и неужели он не мог придумать ответ получше?), но Кинтану вроде бы успокоили.

Несколько лет спустя, после того как родители Сьюзен умерли один за другим с разницей в год или два, Сьюзен спросила, помню ли я слова Джона – что в итоге счет сравняется. Я сказала, что помню.

– Он был прав, – сказала Сьюзен. – Так и вышло.

Я помню, как я была потрясена. Мне и в голову не приходило, что Джон имеет в виду такое: что в итоге беда настигнет каждого из нас. Либо Кинтана неверно передала его слова Сьюзен, либо Сьюзен не так поняла. Я сказала Сьюзен, что Джон имел в виду совсем другое: он имел в виду, что у людей, с которыми стряслась беда, потом случится и что-то хорошее.

– Нет, я вовсе не это имел в виду, – возразил мне Джон.

– Я правильно его поняла, – сказала Сьюзен.

А я, значит, ничего не понимала?

Взять хотя бы это понятие – “везение”. Я не только не верила, будто Джона убило и Кинтану поразило “невезение”, – я верила в нечто противоположное. Я верила, что могла и должна была это предотвратить. Лишь после сна, в котором я осталась в одиночестве возле взлетной полосы в аэропорту СантаМоника, я подумала, что на каком-то уровне я все же не считала себя виноватой. Я винила Джона и Кинтану – это существенное отличие, но в нем не было для меня никакой пользы.

Хоть раз в жизни – просто оставь как есть.

15

Через несколько месяцев после смерти Джона, на исходе зимы 2004-го – после “Бет Изрэил” и медцентра Колумбийского университета, но до калифорнийского медцентра – Роберт Сильверс из “Нью-Йорк ревью оф букс” спросил, хочу ли я, чтобы он внес мое имя в списки корреспондентов на летних съездах Демократической и Республиканской партий. Я сверила даты: съезд демократов в Бостоне в конце июля, а республиканцев – в Нью-Йорке за неделю до Дня труда. Я согласилась. В тот момент это казалось удачным способом наметить себе срок для возвращения к нормальной жизни – и отложить его на сезон или два, пока пройдет весна и почти все лето, и приблизится осень.

Весна пришла и прошла – в основном я провела ее в калифорнийском медцентре.

В середине июля Кинтану выписали из Института Раска.

Десять дней спустя я отправилась в Бостон на съезд Демократической партии. Я не предвидела, что новообретенная “хрупкость” последует за мной в Бостон, город, казалось бы, свободный от опасных ассоциаций. С Кинтаной я в Бостоне была только раз, во время книжного турне. Мы останавливались в “Рице”. Ей в той поездке больше всего понравился Даллас. Бостон она сочла слишком “белым”.

– То есть ты видела там мало чернокожих людей? – уточнила мать Сьюзен Трейлор, когда Кинтана, вернувшись в Малибу, отчитывалась о поездке. – Нет, – сказала Кинтана, – я имею в виду, что там мало красок.

В последние разы я ездила в Бостон одна, планируя день так, чтобы вернуться последним рейсом; единственная запомнившаяся мне поездка вместе с Джоном – на предпремьерный показ “Подлинных признаний”, и все, что мне запомнилось, – обед в “Рице” и как мы зашли в “Брукс бразерс” купить Джону рубашку, а после просмотра фильма, оценив реакцию аудитории, мы получили такой неутешительный прогноз коммерческого проката: “Подлинные признания”, сказал маркетолог, будут очень хорошо приняты взрослыми зрителями с образованием не ниже магистерского.

В “Рице” я останавливаться не собиралась.

В “Брукс бразерс” заходить было незачем.

С маркетологами иметь дело придется, но если у них будут дурные новости, так не для меня.

Я не осознавала, какие меня ждут ловушки, пока не вошла во “Флит-центр”, где открывался съезд, и не почувствовала слезы на щеках. Первый день съезда демократов – 26 июля 2004 года. Свадьба Кинтаны – 26 июля 2003-го. Пока я ждала в очереди, чтобы пройти проверку, пока забирала релизы в пресс-центре, искала свое место и стоя слушала гимн, пока я покупала гамбургер в “Макдоналдсе” во “Флит-центре” и ела его, сидя на нижней ступеньке перегороженной лестницы, меня осаждали подробности того дня. “В другой жизни” – вот выражение, которое не шло у меня из ума. Кинтана сидит в гостиной, в столбе солнечного света, ей делают прическу. Джон просит меня выбрать ему один из двух галстуков. У входа в собор, прямо на газоне, открывают ящики с цветами, с гирлянд стряхивают воду. Джон произносит тост перед тем, как Кинтана разрежет торт. Какую радость он получал от всего в этот день, и от праздника, и от очевидного счастья Кинтаны. “Больше, чем еще один день”, – шепнул он, ведя ее к алтарю.

“Больше, чем еще один день”, – шептал он ей в те пять дней и ночей, когда посещал ее в реанимации “Бет Изрэил норт”.

“Больше, чем еще один день”, – шептала ей я без него в следующие дни и ночи.

“Как ты говорил мне”, – сказала она, стоя в черном платье в соборе Святого Иоанна Богослова в тот день, когда мы хоронили его прах.

Помню внезапное и всепоглощающее чувство – надо сейчас же уйти из “Флит-центра”. У меня очень редко случались панические атаки, но то, что произошло со мной в следующую минуту, было, несомненно, приступом паники. Помню, как я пыталась успокоить себя, представляя, будто смотрю фильм Хичкока – любой кадр выстроен так, чтобы внушить ужас, но, в конечном счете, это же искусство, игра. Вот рядом с сектором, где мне отвели место, сеть, удерживающая воздушные шары до того момента, как их запустят. Вот призрачные силуэты, перемещающиеся высоко над нами. Вот то ли пар, то ли дым, струящийся из кондиционера над вип-ложами. Вот – когда я сорвалась с места – коридоры, которые, казалось, никуда не вели, таинственно пустые, наклонные, искривленные стены (похоже, я в фильме Хичкока “Завороженный”[59]). Вот остановленные эскалаторы. Эскалаторы, которые не включаются нажатием кнопки. Вот – когда я сумела добраться до первого этажа – пустые поезда, замершие по ту сторону запертой стеклянной стены (тоже наклонной и искривленной, как я увидела вблизи), где начинались пути Северного вокзала.

Я вышла из “Флит-центра”.

Вторую часть заседания я досмотрела по телевизору в номере в “Паркер-хаусе”. Что-то в моем номере показалось мне знакомым, когда я вошла в него накануне, однако я выкинула это из головы. Лишь сейчас, включив кабельный канал и слушая, как в собственном ритме включается и выключается кондиционер, я вспомнила: точно в таком номере в “Паркер-хаусе” я останавливалась на несколько дней перед выпускным курсом в Беркли. Я возвращалась с программы для будущих выпускников, которую вел тогда журнал “Мадмуазель” (программа “Редактор на месяц”, увековеченная Сильвией Платт в романе “Под стеклянным колпаком”). Мой путь в Калифорнию лежал через Бостон и Квебек – такой “образовательный маршрут” составила моя мама, реализуя собственную неосуществленную мечту. Даже тогда, в 1955 году, кондиционер включался и выключался, подчиняясь собственному ритму. Помню, как проспала до середины дня, чувствовала себя несчастной, потом поехала на метро в Кембридж, и там, вероятно, шаталась бесцельно, а потом поехала на метро обратно.

Осколки 1955 года всплывали в таком отрывочном (или “рассеянном”, или даже “смазанном”) виде (что я делала в Кембридже, что же я могла делать в Кембридже?), что мне было трудно их удержать. Но я пыталась: до тех пор пока удавалось думать о лете 1955-го, я не думала о Джоне или Кинтане.

Летом 1955 года я приехала на поезде из Нью-Йорка в Бостон.

Летом 1955 года другим поездом я поехала из Бостона в Квебек. Я остановилась в “Шато Фронтенак”, в номере без ванной.

Всегда ли матери пытаются навязать дочкам тот маршрут, о каком мечтали сами?

Поступала ли так и я?

Нет, не работает.

Я попыталась уйти еще глубже, в более раннюю пору, чем 1955 год, в Сакраменто. Старшие классы, школьный рождественский бал. Это казалось безопасным. Я вспоминала, как танцевали в обнимку. Перебирала те места на берегу, куда мы ходили после танцев. Представила себе туман над дамбой, когда мы ехали домой.

Я уснула, удерживая внимание на том тумане над дамбой.

Проснулась в четыре утра. Туман над дамбой настолько густой, что не видна белая линия. Кто-то должен идти впереди и направлять водителя. К несчастью, в моей жизни было другое место, где туман сгущался настолько, что перед машиной приходилось идти мне.

Дом на полуострове Палос-Вердес.

Дом, куда мы принесли Кинтану, когда ей было три дня от роду.

Когда выезжаешь по Набережному шоссе и через Сан-Педро на дорогу, идущую над океаном, попадаешь в туман.

И тогда тебе (то есть мне) нужно выйти из машины и показывать водителю белую линию.

Водителем был Джон.

Я не стала рисковать, дожидаться нового панического приступа. Вызвала такси до Логана. И когда покупала кофе в “Старбаксе” рядом с выходом к шаттлам “Дельты”, старалась не смотреть на декоративную гирлянду из красной, синей и белой фольги, задуманную как “традиционное” праздничное украшение, но блестевшую уныло, эдакое Рождество в тропиках. Mele Kalikimaka – “Счастливого Рождества” по-гавайски. Маленький черный будильник, который я не могла выбросить. Высохшие ручки “Буффало”, которые я не могла выбросить. Пока мы летели из Логана в Ла-Гуардию, я думала о том, как самые красивые зрелища открывались мне в иллюминаторе самолета. Как распахивается американский Запад. Или как во время перелета через Арктику, за Полярным кругом, океанские острова незаметно переходят в озера посреди суши. Утреннее море между Грецией и Кипром. Альпы на пути в Милан. Все это я видела вместе с Джоном.

Как смогу я снова поехать в Париж без него, как смогу поехать в Милан, Гонолулу, Боготу?

Я даже в Бостоне не смогла побывать.

Примерно за неделю до съезда демократов Деннис Овербай[60] опубликовал в “Нью-Йорк таймс” новости от Стивена Хокинга. На конференции в Дублине Стивен Хокинг заявил, что тридцать лет назад был неправ, когда утверждал, что информация, поглощенная черной дырой, ни при каких условиях не может быть оттуда извлечена. Эта перемена мнения имела “огромное значение для науки, – писала «Таймс», – поскольку если бы профессор Хокинг тогда оказался прав, то было бы нарушено одно из фундаментальных положений современной физики, согласно которому всегда можно, так сказать, перемотать пленку обратно и восстановить то, что случилось, например, при столкновении двух автомобилей или при коллапсе звезды, превратившейся в черную дыру”.

Я вырезала эту статью и прихватила с собой в Бостон.

Что-то в ней казалось мне насущным, но что именно, я поняла только месяц спустя, в первый день съезда Республиканской партии на Мэдисон-сквергарден. Я находилась на эскалаторе башни С. Последний раз я стояла на эскалаторе в том же здании в ноябре, с Джоном, перед тем как мы улетели в Париж. Мы отправились туда вместе с Дэвидом и Джин Халберстам посмотреть матч “Лейкерс” и “Никс”. Дэвид добыл билеты через комиссара НБА Дэвида Стерна. “Лейкерс” выиграли. По сплошному стеклу по ту сторону эскалатора стекали струи дождя. “Это к удаче – отличное предзнаменование перед поездкой”, помню, сказал Джон. Не о хороших местах, с которых мы смотрели матч, не о победе “Лейкерс” и не о дожде – он имел в виду, что мы наконец-то сделали что-то, чего обычно не делали. У него появился недавно такой пунктик. Мы перестали развлекаться, повторял он мне в последнее время. Я приводила примеры (мы же побывали вот там, мы же делали вот это), но я понимала, о чем он говорит. Он имел в виду делать что-то не потому, что от нас этого ждут, и не потому, что мы всегда это делали или должны, а просто потому, что хочется. Он имел в виду желания. Он имел в виду жизнь.

Та самая поездка в Париж, из-за которой мы поссорились.

Та самая поездка, про которую он сказал, что ему обязательно нужно поехать, иначе он никогда больше не увидит Париж.

Я все еще стояла на эскалаторе башни С.

Распахнулась очередная воронка.

В последний раз я вела репортаж из Мэдисонсквер-гарден в 1992 году, со съезда Демократической партии.

Джон ждал меня до одиннадцати часов вечера, потом мы ужинали вместе. В те жаркие июльские вечера мы шли в “Коко паццо”, заказывали на двоих пасту и салат и устраивались за одним из маленьких незарезервированных столиков у бара. По-моему, за таким поздним ужином мы никогда не обсуждали съезд. В субботу перед началом съезда я уговорила Джона пройтись со мной пешком на мероприятие Луиса Фаррахана[61], которое так и не состоялось, и такого импровизационного расписания в сочетании с прогулкой обратно в центр от 125-й улицы хватило, чтобы Джон утратил интерес к демократическому съезду.

И тем не менее.

Он ждал меня каждый вечер, чтобы поужинать вместе.

Я думала обо всем этом на эскалаторе башни С и вдруг заметила: я провела минуту или две на эскалаторе, вспоминая ноябрьский вечер 2003 года перед отлетом в Париж, и те июльские вечера 1992-го, когда мы ели поздний ужин в “Коко паццо”, и тот день, когда мы стояли на 125-й улице, дожидаясь мероприятия Луиса Фаррахана, которое так и не состоялось, и за эти две минуты я ни разу не попыталась мысленно изменить исход этих событий. Я наконец заметила, что с последнего утра 2003 года – утра после смерти Джона – все время пыталась направить время вспять, просмотреть фильм задом наперед.

Прошло восемь месяцев – настало 30 августа 2004-го, – а я все еще пыталась.

Единственное отличие в том, что на протяжении восьми месяцев я пыталась заменить ту пленку альтернативой. Теперь же я пыталась лишь реконструировать столкновение, момент, когда погибшая звезда обратилась в черную дыру.

16

Я сказала: я знаю, что имел в виду Джон, когда сказал, что мы перестали развлекаться. Это имело некоторое отношение к Джо и Гертруде Блэк – супружеской паре, с которой мы познакомились в Индонезии в декабре 1980 года. Мы отправились в оплаченный Информагентством США тур, читали лекции, общались с индонезийскими писателями и учеными. Блэки появились однажды утром в аудитории университета имени Гаджа Мада в Джокьякарте – американская пара, очевидно, обжившаяся в дальних и во многом чуждых американцам тропиках центральной Явы. У них были открытые и поразительно светлые лица. “Критическая теория мистера А. А. Ричардса, – помню, задал мне в то утро вопрос один из студентов, – что думать?” Джо Блэку было за пятьдесят, Гертруде на пару лет меньше, но думаю, тоже пятьдесят с чем-то. Джо работал в фонде Рокфеллера, вышел на пенсию и приехал в Джокьякарту преподавать политологию в университете Гаджа Мада. Вырос он в Юте, в юности сыграл роль второго плана в “Форте Апачи” у Джона Форда. Супруги вырастили четырех детей; один из них, сказал Джо, был здорово ушиблен шестидесятыми. Мы пообщались с Блэками всего два раза, тогда, в Гадже Маде, и на следующий день они приехали в аэропорт проводить нас, но оба разговора были удивительно откровенными, словно мы оказались вместе на необитаемом острове. С годами Джон все чаще поминал Джо и Гертруду Блэк, обычно в качестве образца того, что он считал наилучшим типом американца. Они воплощали что-то важное лично для него – служили примером той жизни, какую он желал когда-нибудь обрести. Поскольку он в очередной раз упомянул их за несколько дней до смерти, я ввела их имена в поисковую строку его компьютера и обнаружила их в файле “ААА случайные мысли” – в одном из файлов, где Джон хранил записи для книги, которой пытался дать ход. Запись выглядела загадочно: “Джо и Гертруда Блэк. Концепция служения”.

Но я опять-таки знала, что он имел в виду.

Он хотел, чтобы мы стали Джо и Гертрудой Блэк. И я тоже этого хотела.

У нас не получилось. “Напрасный расход” – такое определение я увидела утром в кроссворде. Ответ из восьми букв: “Растрата”. Это ли мы сделали со своей жизнью? Думал ли он, что мы ее растратили?

Почему я не прислушивалась, когда он говорил, что мы больше не развлекаемся?

Почему не изменила наш образ жизни?

Судя по автоматической датировке, последние изменения в файл “ААА случайные мысли” были внесены в 13.08 30 декабря 2003 года, в день его смерти, через шесть минут после того, как я сохранила свой файл, заканчивавшийся вопросом “Как может «грипп» перейти в сепсис?”. Джон работал в своем кабинете, а я в своем. Я не могу остановиться и не попасть туда, куда ведет меня эта мысль. Нам следовало быть вместе. Не обязательно в аудитории на Яве (ни его, ни мой образ не искажены в моем восприятии настолько, чтобы целиком поместить нас в подобный сценарий, к тому же Джон и не подразумевал непременно аудиторию яванского университета) – но вместе. В файле “ААА случайные мысли” насчитывалось восемьдесят страниц. Что именно Джон добавил или исправил и сохранил в 13.08 в тот день, никак не узнать.

17

Скорбь, оказывается, для любого человека место неведомое, пока туда не попадешь. Мы предвидим (знаем), что кто-то близкий может умереть, но не можем заглянуть дальше нескольких дней или недель после этой воображаемой смерти. И характер даже этих нескольких дней и недель мы реконструируем неверно. Мы предполагаем, что внезапная смерть вызовет шок. Мы не ожидаем, что этот шок сметет все, выведет из строя и тело, и разум. Мы можем ожидать, что будем потрясены, безутешны, обезумеем от утраты. Мы не ожидаем, что безумие будет вполне буквальным – что “крепкий орешек” будет надеяться на возвращение мужа и беречь его обувь. В нашей версии скорби ключевое слово – “исцеление”. Будет, дескать, происходить некое поступательное движение. Самое ужасное – первые дни. Мы думаем, что наиболее тяжелым испытанием станут для нас похороны, а там уж и начнется предполагаемое исцеление. Представляя себе похороны, мы беспокоимся, сможем ли “пройти через это”, соответствовать ситуации, показать себя “сильными” – именно это качество неизменно упоминается как правильная реакция на смерть. Мы предвидим, что надо будет собраться с духом: смогу ли я поздороваться с пришедшими, смогу ли потом уйти с кладбища, смогу ли хотя бы одеться в тот день? Нам неоткуда знать, что проблема будет не в этом. Нам неоткуда знать, что сами похороны сыграют роль транквилизатора: сочувствие окружающих и торжественность ситуации окутают нас и погрузят в своего рода наркотическую регрессию. Не можем мы знать заранее (и в этом суть разницы между скорбью, какой мы ее себе представляем, и скорбью, какова она на самом деле) бесконечного отсутствия, которое наступит потом, пустоты, антисмысла, беспощадной последовательности моментов, когда нам предстоит столкнуться с опытом бессмыслицы – Бессмыслицы с большой буквы.

В детстве я много думала о бессмыслице, в ту пору она казалась наиболее явной угрозой на горизонте моего бытия. Потратив несколько лет на безуспешные поиски смысла, я выяснила, что есть шанс найти его в геологии, а не в чаще рекомендуемых областях, и нашла. Это открыло мне возможность найти смысл в службе епископальной церкви, особенно в словах “ныне и присно и во веки веков”: эту формулу я понимала как буквальное описание постоянных изменений Земли, бесконечной эрозии берегов и гор, неумолимого движения геологических структур, которое способно вытолкнуть из недр горы и острова и с такой же вероятностью уничтожит их вновь. Землетрясения, даже когда я оказывалась в эпицентре, глубоко удовлетворяли меня, внезапно являя свидетельство этой модели мира в действии. Что эта модель приводит к гибели дела рук человеческих, могло казаться печальным на личном уровне, однако в общей картине, какую я научилась принимать, было второстепенной подробностью. Никто не присматривает за птицами небесными. И за мной никто не присматривает. Ныне и присно и во веки веков, так было и так будет. В тот день, когда сообщили об атомной бомбе, сброшенной на Хиросиму, именно эти слова сразу же пришли на мой десятилетний ум. Когда несколько лет спустя я услышала про облако в форме гриба, поднимающееся над ядерным полигоном в Неваде, мне на ум пришли эти же слова. Я повадилась гулять перед рассветом, воображая, будто вспышки ядерных испытаний в Неваде подсвечивают небо Сакраменто.

Позднее, выйдя замуж и обзаведясь ребенком, я научилась находить такой же смысл в круговороте домашних ритуалов. Накрывать стол. Зажигать свечи. Разводить огонь в камине. Готовить все эти суфле и карамельный крем, доб, альбондигас, гамбо. Чистые простыни, стопки чистых полотенец, фонари “молния” на случай сильной грозы, запасы воды и пищи, с помощью которых мы переживем любое геологическое бедствие, какое бы на нас ни обрушилось. Обломками сими подпер я руины мои[62] – такие слова приходили теперь на ум. Я могла обрести смысл в чрезвычайно личной форме жизни – как жена и мать, – и это не противоречило обретению смысла в бескрайнем равнодушии геологических явлений и ядерных взрывов: две системы двигались, с моей точки зрения, по параллельным путям, изредка пересекаясь, особенно при землетрясении. В моем разуме – который я не исследовала – существовала некая точка, смерть Джона и моя, когда параллельные пути совпадут раз и навсегда. Недавно я нашла в интернете сделанные с высоты птичьего полета фотографии дома на полуострове Палос-Вердес, где мы жили после свадьбы, куда мы привезли Кинтану из больницы Святого Иоанна в Санта-Монике, положили ее в колыбель возле глицинии в палисаднике. Фотографии – проект документирования прибрежной Калифорнии с целью запечатлеть всю прибрежную линию штата – не так-то просто было разобрать, но похоже, что дома в том виде, в каком он был, когда мы там жили, уже нет. Башенка у ворот уцелела, но остальное показалось незнакомым. Там, где был палисадник с глицинией, теперь, видимо, бассейн. Местность именовалась “оползень Португиз-бенд”, и можно было рассмотреть, как осел холм там, где прошел оползень. Также можно было рассмотреть у подножья утеса пещеру, куда мы заплывали, дождавшись нужной высоты прилива.

Высоко поднималась прозрачная вода.

Это был единственный способ свести воедино мои две системы.

Мы заплывали в пещеру на гребне прозрачной волны, и весь утес мог обрушиться, соскользнуть в океан вокруг нас. Обрушение утеса у нас над головой – такой конец я могла себе представить. Чего я не предвидела, так это инфаркта за обеденным столом.

Садишься ужинать – и знакомая тебе жизнь кончается.

Вопрос жалости к себе.

Скорбь вынуждает много думать о жалости к себе. Мы страшимся ее, беспокоимся из-за нее, проверяем свои мысли – нет ли признаков жалости к себе. Мы опасаемся, как бы наши поступки не выдали состояние, выразительно описываемое как “застревать на одном месте”. Мы понимаем, почему никому не хочется застревать на таком месте. Наглядные приметы горя напоминают нам о смерти, и это воспринимается как нечто неестественное, как неспособность справиться с ситуацией. “Ты лишилась одного-единственного человека – и мир опустел”. Филипп Арьес объясняет специфику отвращения к горю в своей книге “Человек перед лицом смерти”: “Никому теперь не разрешается говорить об этом вслух”. Мы постоянно напоминаем себе, что наша утрата ничто по сравнению с утратой, которую почувствовал (или, еще более ужасная мысль, не почувствовал) сам умерший – такая попытка корректировать свои мысли еще глубже погружает нас в пучины самокопания. (“Почему я не заметила того и сего, почему я такая эгоистка”.) Сам язык, используемый в рассуждениях о жалости к себе, выдает глубокое отвращение к ней: жалость к себе – это эгоистическая сосредоточенность на самом себе; обсасывание своих несчастий: бедненький я, пожалейте меня; говорится даже, что человек, жалеющий себя, тем самым потакает себе или даже упивается своим горем. Жалость к себе остается и самым распространенным – и наиболее порицаемым изъяном характера, она заведомо считается заразной и разрушительной. “Наш худший враг”, так называла ее Хелен Келлер[63]. “Я никогда не видел дикой твари, жалеющей саму себя”, писал Д. Г. Лоуренс в часто цитируемом четверостишии, которое, если присмотреться, лишено любого смысла, кроме натянутого: “Птенец, замерзнув, с ветки упадет, без сожаленья”[64].

Наверное, Лоуренсу (или нам) хотелось бы верить в бесчувствие живых тварей, но вспомните дельфинов, которые отказываются от еды после смерти партнера. Вспомните гусей, которые ищут погибшую спутницу, пока сами не собьются с маршрута и не погибнут. На самом деле, у скорбящих есть существенные причины и даже отчаянная нужда жалеть себя. Бывает, что мужья или жены уходят из семьи, случаются разводы, но ушедший оставляет сеть неразорванных ассоциаций и воспоминаний, хотя иные из них и горчат. Лишь тот, кто пережил супруга, остается в самом подлинном смысле одинок. Связи, составлявшие жизнь – и глубинные связи, и те, что казались (пока не были нарушены) маловажными, – все исчезает. Джон и я провели в браке сорок лет. Все это время, за исключением первых пяти месяцев, пока Джон еще работал в “Тайм”, мы оба в основном писали дома. Мы проводили вместе двадцать четыре часа в сутки, что и смешило, и настораживало мою маму и теть. “Обет – вместе на всю жизнь, а не обед вместе каждый день”, – частенько приговаривали они в первые годы нашего брака. Не сосчитать, сколько раз в день у меня возникала необходимость чем-то поделиться с Джоном. И эта потребность не исчезла с его смертью – но исчезла возможность получить ответ. Я обнаруживаю в газете что-то, что в нормальной жизни прочла бы ему вслух. Замечаю какие-то перемены по соседству, которые его заинтересовали бы: например, “Ральф Лорен” осваивает дополнительную площадь между Семьдесят первой и Семьдесят второй улицей, или пустовавшее помещение, где прежде был книжный магазин на Мэдисон-авеню, наконец-то арендовали. Помню, как-то утром в августе я вернулась из Центрального парка со срочными новостями: со вчерашнего дня густая летняя зелень выцвела, близится осень. Пора составлять планы на осень, вот что я думала. Надо решить, где мы проведем День благодарения, Рождество, где встретим Новый год.

Я бросила ключи на столик в коридоре – и только тут вспомнила окончательно. Некому выслушать эту новость, не к кому обратиться с незавершенными планами, недодуманной мыслью. Не с кем соглашаться, спорить, обсуждать. “Теперь, кажется, я понимаю, почему скорбь так похожа на оторопь, – писал К. С. Льюис после смерти жены. – Многие привычные желания, устремления, порывы застыли, утратили всякий смысл. Раньше каждая мысль, каждое чувство, каждый жест были направлены к Е. Теперь цель исчезла. Я по привычке натягиваю тетиву, а потом вспоминаю, что стреле лететь некуда, – и отбрасываю лук. Столько путей вели мысль к Е. Казалось, я нащупал один из них, но сейчас он закрыт непреодолимой стеной. Когда-то столько путей, а теперь одни лишь тупики”[65].

Иными словами, нам вновь и вновь остается лишь один объект для размышлений – мы сами, – а отсюда, естественно, проистекает жалость к себе. Каждый раз, когда я с этим сталкиваюсь (а это все еще случается), меня вновь поражает вечная непреодолимость нашей разлуки. Некоторые вдовцы и вдовы сообщают, что ощущали присутствие утраченного супруга, получали от него советы. Некоторые даже имели видения: Фрейд в “Скорби и меланхолии” описывает это как “сохранение объекта с помощью психоза галлюцинаторных видений”. Еще у кого-то было не видение, но все же “сильно ощущаемое присутствие”. У меня – ничего подобного.

Было несколько случаев (например, в тот день, когда врачи калифорнийского медцентра собирались сделать Кинтане трахеостомию), когда я напрямую спрашивала Джона, что же мне делать. Я говорила, что мне нужна его помощь. Говорила, что не справлюсь в одиночку. Я говорила это громко, действительно произносила вслух эти слова.

Я писатель. Для меня воображать, что кто-то скажет или сделает, так же привычно, как дышать.

Но во всех этих случаях мои призывы к Джону лишь усиливали осознание того, что нас разделяет вечное молчание. Любой ответ, какой я могла бы получить, существовал бы лишь в моем воображении, в моей редакции. А воображать то, что он сказал бы лишь в моей редакции, казалось мне скверным, казалось насилием. Я также не могла знать, что бы он сказал по поводу трахеостомии в калифорнийском медцентре, как не могла знать, хотел ли он вставить предлог во фразу о Дж. Дж. Маклюре, Терезе Кин и торнадо. Мы думали, будто знаем все мысли друг друга, даже когда предпочли бы не знать, мы не знали даже малой доли того, что стоило бы знать.

Когда со мной что-то случится, частенько говорил он.

С тобой ничего не случится, отвечала я.

Но если.

Если случится, продолжал он. Если случится, то, например, мне не следует переезжать в квартиру поменьше. Если случится, мне следует быть среди людей. Если случится, мне понадобится спланировать, как накормить этих людей. Если случится, я снова выйду замуж, не пройдет и года.

Ты ничего не понимаешь, говорила я.

И правда, он не понимал. Но и я не понимала: мы были оба неспособны вообразить жизнь друг без друга. Это не та история, в которой смерть мужа или жены становится мостиком в новую жизнь, катализатором для открытия (обычно этот момент подчеркивается в откровениях чересчур умных детей покойного), что “можно любить не только одного человека”. Можно, кто спорит, но брак – это нечто иное. Супружество – это память, супружество – это время. “Она не знала песен”, – передавали мне слова знакомого одной моей подруги, который попытался повторить опыт брака. И супружество не только время, но и, парадоксально, отрицание времени. Сорок лет я смотрела на себя глазами Джона. Я не старела. В этом году впервые с тех пор, как мне исполнилось двадцать девять, я увидела себя глазами других людей. В этом году впервые с тех пор, как мне исполнилось двадцать девять, я осознала, что представляла себя намного моложе, чем я есть. В этом году я осознала, почему меня так часто застигали врасплох воспоминания о трехлетней Кинтане: когда Кинтане было три года, мне было тридцать четыре. Я вспомнила стихи Джерарда Мэнли Хопкинса: “Маргрит, оттого ль грустна ты / Что пустеют рощ палаты” и “И заплачешь ты сильнее, Маргрит, девочку жалея”[66].

Да, такова участь человека – и заплачешь сильнее. Мы – не улучшенные животные.

Мы – несовершенные смертные существа, сознающие свою смертность, хоть и отталкиваем от себя это сознание. Собственная сложность подводит нас, мы так устроены, что когда оплакиваем потерю, то оплакиваем – так или иначе – самих себя. Тех, кем мы были. Тех, кем перестали быть. Тех, кого однажды вовсе не станет.

Сны Елены были о смерти.

Сны Елены были о старении.

Больше ни у кого не было (и не будет) снов Елены.

Время – школа, в которой мы учимся, время – огонь, в котором горим. Снова Делмор Шварц.

Помню, как отвергла книгу, написанную после смерти Дилана Томаса его вдовой: “Убить остаток времени”. Помню, как с пренебрежением и даже с осуждением отнеслась к “жалости к себе”, “нытью”, к тому, как она “зациклилась”. Книга вышла в 1957 году. Мне было двадцать два года. Время – школа, в которой мы учимся.

18

К тому моменту, когда я начала писать эти страницы, в октябре 2004 года, я все еще не понимала, как Джон умер, почему и когда. Я присутствовала при этом. Наблюдала, как команда скорой помощи пыталась его вернуть. Но так и не поняла, как, почему и когда. В начале декабря 2004-го я наконец получила результаты вскрытия и протокол из приемного отделения экстренной помощи, которые я запросила в Больнице Нью-Йорка еще 14 января, через две недели после того, как это произошло, и накануне того дня, когда я рассказала Кинтане о том, что произошло. На то, чтобы получить эти бумаги, ушло одиннадцать месяцев, в том числе и потому – это я сообразила, просмотрев их, – что я собственноручно написала неверный адрес на больничном бланке заявления. Я прожила шестнадцать лет по одному и тому же адресу на одной и той же улице на Верхнем Манхэттене (в восточной части), но больнице я указала совершенно иной адрес, тот, по которому мы с Джоном прожили пять месяцев в 1964 году, сразу после свадьбы.

Врач, которому я рассказала об этом, пожал плечами, как будто ему были хорошо известны такие истории.

И сказал то ли, что “когнитивный дефицит” вызывается стрессом, то ли, что он вызывается скорбью.

И вот вам когнитивный дефицит: едва он произнес эти слова, как я уже не могла сообразить, что именно он сказал.

Согласно медицинской карте приемного отделения вызов скорой помощи поступил в 21.15 30 декабря 2003 года.

Согласно журналу консьержей, “скорая” прибыла через пять минут, в 21.20. В следующие сорок пять минут, согласно медицинской карте, были сделаны следующие инъекции и инфузии: атропин (три раза), адреналин (три раза), вазопрессин (40 единиц), амиодарон (300 мг), адреналин (3 мг) и адреналин повторно (5 мг). Согласно той же карте, пациент был интубирован на месте. У меня не сохранилось воспоминания об интубации. Возможно, ошибся тот, кто составлял карту, или же это очередное проявление когнитивного дефицита.

Согласно журналу консьержей, “скорая” отбыла в больницу в 22. 05.

Согласно медицинской карте приемного отделения, больной поступил в 22.10. Описано полное отсутствие дыхания и кровообращения. Пульс не пальпировался, при ультразвуковом исследовании не определялся. Без сознания. Кожные покровы бледные. Количество баллов по шкале комы Глазго – 3, то есть минимальное – глаза не открывались, вербальные и двигательные реакции отсутствовали. Раны на лбу справа и на переносице. Зрачки расширены, на свет не реагировали. Выраженный цианоз.

Согласно записи врача приемного отделения больной осмотрен в 22.15. Заключение: “Остановка кровообращения. МПП. Констатация смерти, вероятная причина – обширный инфаркт миокарда. Смерть констатирована в 22.18”.

Согласно протоколу ведения венозный катетер был удален и проведена экстубация в 22.20. В 22. 30 сделана запись: “У постели покойного его жена и социальный работник Джордж”.

По данным протокола вскрытия, выявлены субтотальные стенозы (95 %) ствола левой коронарной артерии и передней нисходящей артерии. Также обнаружено, что “при окраске трифенилтетразолия хлоридом в зоне кровоснабжения передней нисходящей артерии миокард бледный, что свидетельствует об остром инфаркте миокарда”[67].

Я прочла этот документ несколько раз. Проставленные в нем часы и минуты подтверждали, как я и думала, что в Больнице Нью-Йорка происходила уже бумажная работа, официальные процедуры, урегулирование смерти. Но каждый раз я обнаруживала в этом тексте новые подробности. При первом чтении записи врача отделения экстренной помощи я не заметила сокращения МПП – “мертв по прибытии”. Видимо, в тот момент я все еще пыталась осмыслить отчет парамедиков бригады скорой помощи.

Зрачки расширены, на свет не реагируют.

Шервин Нуланд: “Упорные молодые люди увидели, как зрачки пациента перестали реагировать на свет и затем расширились, превратившись в огромные неподвижные круги непроницаемой тьмы. Медицинская команда нехотя прекратила свою работу… Палата была усеяна обломками проигранной битвы”.

Остановившиеся, залитые непроницаемой тьмой круги.

Да. Вот что экипаж “скорой” увидел в глазах Джона, когда тот лежал на полу в нашей гостиной.

“Цианоз”. Трупные пятна.

Я знала, что такое “цианоз”, поскольку о нем идет речь в моргах и следователи обращают на него внимание. По нему можно определить время смерти. Когда прекращается кровообращение, кровь по закону тяготения распределяется в расположенных ниже частях тела. Нужно определенное время, чтобы проступили синюшные пятна. Я только не могла припомнить, сколько времени требуется. Я посмотрела “цианоз” в пособии патологоанатома, которое стояло у Джона на полке над столом. “Хотя момент наступления посмертного цианоза варьируется, в норме синюшные пятна начинают формироваться сразу после смерти и обычно отчетливо видны через час или два”. Поскольку в приемном покое наблюдался “выраженный цианоз” в 22.19, значит, пятна начали формироваться за час до того.

За час до того – то есть когда я звонила в “ скорую”.

Значит, тогда уже он был мертв.

После того мгновения за обеденным столом он уже никогда не был не мертвым.

Теперь я знаю, как я умру, сказал он в 1987 году, после того как ему вскрыли левую переднюю нисходящую артерию и сделали ангиопластику.

Отчего ты умрешь, тебе известно так же мало, как и мне, и любому другому, ответила я в 1987 году.

Мы называем это “делатель вдов”, сказал его нью-йоркский кардиолог о левой передней нисходящей артерии.

На протяжении лета и осени я все больше сосредотачивалась на усилии найти ту аномалию, из-за которой это могло произойти.

Рассудком я понимала, как это произошло. Мой рассудок внимал множеству врачей, которые объясняли мне, как это произошло. Мой рассудок читал статью Дэвида Дж. Кэлланса в The New England Journal of Medicine: “Хотя большая часть внезапных смертей от остановки сердца наблюдается у пациентов с ранее обнаруженным заболеванием коронарных артерий, у 50 процентов пациентов остановка сердца оказывается первым проявлением этой проблемы… Внезапная остановка сердца главным образом случается во внебольничных условиях: примерно 80 процентов внезапной смерти от остановки сердца происходит дома. Доля успешных реанимационных действий при внебольничной остановке сердца крайне низка, от 2 до 5 процентов в крупных городских центрах… Реанимационные действия, начатые через восемь и более минут, практически всегда обречены на неудачу”. Рассудком я читала Шервина Нуланда “Как мы умираем”: “Если остановка сердца происходит вне больницы, выживает лишь от 20 до 30 процентов больных, и это почти исключительно те, кто быстро реагирует на сердечно-легочную реанимацию. Если до момента прибытия в приемный покой реакции не было, вероятность выживания сводится практически к нулю”.

Рассудком я это знала.

Но жила я не рассудком.

Если бы я опиралась на рассудок, я бы не поддавалась фантазиям, уместным разве что на ирландских поминках. Я бы не ощутила, к примеру, при известии о смерти Джулии Чайлд[68], столь явного облегчения, столь выраженной радости: наконец-то все устроилось, Джон сможет ужинать с Джулией (это была моя первая мысль), она умеет готовить, он расспросит ее про УСС[69], они будут развлекать друг друга, им будет неплохо вместе. Они однажды вместе проводили писательский завтрак, когда каждый занимался продвижением своей книги. Она надписала ему экземпляр “Научиться готовить”.

Я нашла эту книгу на кухне и прочла автограф: “Bon appetit[70], Джон Грегори Данн” Bon appetit, Джон Грегори Данн, Джулия Чайлд и Управление стратегических служб.

И если бы я мыслила рассудком, я бы не вникала столь пристально в “истории о здоровье”, попадавшиеся в интернете, и в рекламу лекарств по телевидению. Например, я переживала из-за рекламы байеровского аспирина в низких дозах, который якобы “заметно снижал” риск инфаркта. Я прекрасно знала, каким образом аспирин снижает риск инфаркта: он препятствует образованию сгустков крови. Я также знала, что Джон принимал кумадин, гораздо более сильный антикоагулянт. И все же меня охватил ужас: не совершила ли я ошибку, упустив из виду этот аспирин в низких дозах. Такой же трепет у меня вызвало исследование, проведенное командой из университетов Сан-Диего и Тафтса и доказавшее, что в двухнедельный период рождественских и новогодних праздников число смертей от инфаркта возрастает на 4,65 %. А еще исследование Университета Вандербильта: прием эритромицина в сочетании с обычными сердечными лекарствами впятеро повышает риск остановки сердца. И вновь меня повергло в трепет исследование статинов: риск инфаркта возрастал на 30–40 процентов у пациентов, которые переставали их принимать.

Сейчас, вспоминая это, я понимаю, насколько мы восприимчивы к настойчивой мысли, что смерть можно отвратить.

И к связанной с этой мыслью другой, мучительной: значит, если смерть все же настигла свою жертву, это наша и только наша вина.

Лишь прочитав отчет патологоанатома, я начала понемногу уверяться в том, что мне твердили все время: никакие его или мои действия или бездействия не могли ни спровоцировать, ни предотвратить такой исход. Джону досталось в наследство плохое сердце; в какой-то момент оно должно было его убить. Дату, когда оно его убьет, уже удалось отсрочить благодаря множеству медицинских изобретений. Но когда этот день настал, любые меры, какие я могла бы принять у нас в гостиной – даже если бы у меня был домашний дефибриллятор, даже если бы я тут же начала сердечно-легочную реанимацию, – ничто, кроме полностью экипированной реанимационной каталки, которая за считаные секунды доставила бы его в реанимацию с ИВЛ, – не подарило бы ему хотя бы еще один день.

Еще один день я люблю тебя больше чем.

Как ты говорил мне.

Только после того, как я прочла отчет патологоанатома, я перестала вновь и вновь реконструировать момент столкновения, взрыв умершей звезды.

Взрыв уже был внутри него: мы не видели и не подозревали.

Стеноз более 95 процентов обеих артерий – главной левой и левой передней нисходящей артерии.

Острый инфаркт миокарда, вызванный стенозом левой передней нисходящей артерии.

Таков был сценарий. Левую переднюю нисходящую артерию починили в 1987 году, и она оставалась исправной, пока все не забыли о ней, а потом снова вышла из строя. Мы называем ее “делатель вдов”, сказал кардиолог в 1987-м.

Истинно говорю: мне не прожить и двух дней, сказал Гавейн.

Если со мной что-то случится, говорил Джон.

19

У меня плохо получается думать о себе как о вдове. Помню, как помедлила в первый раз, когда нужно было поставить галочку в клеточку “семейного положения” в анкете. Когда-то мне также с трудом удавалось думать о себе как о жене. Казалось бы, откуда такие сложности, если я высоко ценила наши домашние ритуалы – но вот поди ж ты. После заключения брака я еще долго хлопотала с кольцом. Оно было великовато и соскальзывало с левого пальца, поэтому первый год или два я носила его на правом. А потом я сильно обожгла правый безымянный палец, доставая сковородку из духовки, и пришлось продеть в кольцо золотую цепочку и повесить его на шею. Когда родилась Кинтана и кто-то подарил именное кольцо, я и его добавила на ту же цепочку.

Это меня устроило.

Так я ношу кольца до сих пор.

– Тебе нужна другая жена, – часто повторяла я Джону в первые годы нашего брака. Обычно я произносила эти слова на обратном пути в Португизбенд после ужина в городе. Первый залп в ссоре, которая начиналась в тот момент, когда мы проезжали нефтеперерабатывающие заводы вдоль шоссе Сан-Диего. – Тебе следовало выбрать кого-то, похожего на Ленни.

Ленни была моя свояченица, жена Ника. Ленни устраивала приемы, и встречалась за ланчем с друзьями, и вела хозяйство без видимых усилий, и одевалась в изысканные французские платья и костюмы, и всегда отзывалась на просьбу посмотреть новый дом или организовать праздник по случаю рождения ребенка или свозить гостей в Диснейленд.

– Если бы я хотел жениться на ком-то вроде Ленни, я бы женился на ком-то вроде Ленни, – отвечал Джон, поначалу терпеливо, потом уже не очень.

На самом деле я понятия не имела, как быть женой.

В первые годы я прикалывала к волосам ромашки, опробуя образ “новобрачной”.

Потом я заказывала себе и Кинтане одинаковые юбки в клеточку, опробуя образ “молодой матери”.

В воспоминаниях о той поре осталось, как и Джон, и я все время импровизировали. Полет вслепую. Недавно, разбирая ящик с бумагами, я наткнулась на толстую папку с надписью “Планирование”. Сам факт, что мы заводили папки с надписью “Планирование” показывает, как далеки мы были от планирования. Мы и “рабочие собрания” проводили: усаживались рядом с блокнотами, формулировали вслух проблему на повестке дня, а потом, так и не попытавшись ее разрешить, отправлялись обедать, причем обед устраивали праздничный, словно отмечая удачное завершение дела. Чаще всего “У Майкла” в Санта-Монике. В этой папке “Планирование” я обнаружила несколько списков рождественских подарков 1970-х годов, пару сообщений о телефонных звонках, а основное ее содержимое – множество записок из тех же 1970-х о намечавшихся расходах и доходах. От этих записей веет отчаянием. Нашлась запись перед встречей с Джилом Фрэнком 19 апреля 1978 года, когда мы пытались продать дом в Малибу, чтобы купить в Брентвуд-Парке дом, за который уже выложили депозит в 50 тысяч долларов. И никак не удавалось продать дом в Малибу, потому что всю весну шел дождь. Сходили сели. Тихоокеанское прибрежное шоссе было закрыто, и дом могли посмотреть только те, кто и так жил в Малибу, с нашей стороны водораздела. За несколько недель явился лишь один потенциальный покупатель, психиатр из Колонии Малибу. Он оставил обувь снаружи, под проливным дождем, чтобы “как следует ощутить дом”, прошелся босиком по плиткам пола и сообщил сыну, а тот передал Кинтане, что дом “холоден”. Записка от 19 апреля гласила: “Будем исходить из того, что до конца года мы не сможем избавиться от Малибу. Надо исходить из худшего варианта, чтобы любой другой принять с облегчением”.

Записка, датированная неделей позже, наверняка перед “рабочим собранием”: “Обсудить: отказаться от Брентвуд-Парка? Потерять 50 000?”

Две недели спустя мы вылетели в Гонолулу в надежде спастись от дождей и обдумать свои сокращающиеся возможности. Наутро, вернувшись после купания, мы получили известие: в Малибу солнце вышло из-за туч, и уже появилось предложение о покупке, укладывающееся в нужную нам сумму.

С чего мы взяли, что курортный отель в Гонолулу – самое подходящее место, чтобы разобраться с дефицитом финансов?

И какой вывод мы сделали, когда это и в самом деле помогло?

Четверть века спустя, в сходных обстоятельствах, мы решили разбираться с денежными проблемами в Париже и даже сочли, что нам удалось сэкономить, ведь один билет на “Конкорд” мы получили бесплатно.

В том же ящике, где лежала папка, я нашла несколько фраз, написанных Джоном в 1990 году, к 26-й годовщине свадьбы.

“Все время службы, когда нас венчали в маленькой миссионерской церкви Сан-Хуан-Баутиста в Калифорнии, она не снимала очки с тонированными стеклами и не переставала плакать. Подходя к алтарю, мы пообещали друг другу, что сможем выбраться из этого хоть на следующей неделе, не дожидаясь, пока смерть нас разлучит”.

И это тоже сработало. Каким-то образом все у нас получилось.

Но почему я думала, что импровизация никогда не иссякнет?

А если бы понимала, что она может оборваться, в чем бы я поступила иначе?

А он?

20

Я пишу сейчас: приближается конец первого года. Небо в Нью-Йорке еще темное, когда я просыпаюсь в семь, и к четырем часа дня темнеет снова. На ветках айвы в гостиной – пестрые рождественские огоньки. Пестрые рождественские огоньки горели на ветках айвы в гостиной и год назад, в ту ночь, когда это случилось, но весной, вскоре после того, как я привезла Кинтану из больницы домой, лампочки перегорели, умерли. Это стало символом. Я купила новые гирлянды цветных огоньков. И это стало провозглашением веры в будущее. Я использую всякую возможность такого провозглашения, где бы ни удалось найти ее или изобрести, поскольку на самом деле я пока не ощущаю веры в будущее.

Я отмечаю, что утратила навык общения, пребывания в компании, каким – пусть и не в слишком развитом виде – обладала еще год назад. Во время предвыборного съезда республиканцев меня пригласили на небольшую вечеринку у подруги. Я была рада видеть эту подругу, рада видеть ее отца, в честь которого и устраивалась вечеринка, но разговаривать с другими людьми оказалось непросто. Я заметила присутствие охраны, однако мне не хватило терпения остаться и выяснить, какую важную персону тут ожидают. В другой вечер во время того съезда я побывала на мероприятии “Нью-Йорк таймс” в здании “Тайм Уорнер”. Горели свечи, в стеклянных кубах плавали гардении. Я не могла сосредоточиться на собеседнике. Мне виделись лишь гардении, засасываемые в фильтр там, в Брентвуд-Парке.

В таких случаях я со стороны вижу, как я делаю над собой усилие – и терплю поражение.

Я замечаю, что слишком поспешно встаю из-за стола.

Я также замечаю, что лишилась сопротивляемости, какую имела год назад. После определенного количества кризисов механизм, который включает выброс адреналина, перегорает. Мобилизация сил становится ненадежной, медленной или вовсе не происходит. В августе и сентябре, после съездов демократов и республиканцев, но еще перед выборами, я впервые после смерти Джона взялась за статью. Я писала о предвыборной кампании. Первый с 1963 года текст, который он не прочел в черновике и не сказал мне, что не так, чего не хватает, где требуется усилить, где приглушить. Статьи никогда не давались мне легко, но эта отняла куда больше времени, чем прежние: в какой-то момент я поняла, что не хочу ее заканчивать, потому что некому дать ее прочитать. Я напоминала себе, что приближается дедлайн, что ни Джон, ни я никогда не срывали сроки. И в итоге, понуждая себя завершить статью, я вплотную подошла к тому, чтобы вообразить весточку от Джона. Простую весточку: Ты профессионал. Дописывай статью.

И я подумала: мы позволяем себе вообразить лишь такие сообщения оттуда, которые необходимы нам, чтобы выжить.

Трахеостомия в университетской клинике Лос-Анджелеса все равно бы произошла, поняла я теперь, со мной или без меня.

И возвращение Кинтаны к ее собственной жизни, поняла я теперь, все равно произошло бы, со мной или без меня.

А вот завершение статьи, то есть возвращение к моей собственной жизни, – другое дело.

Вычитывая статью перед сдачей, я с удивлением и страхом обнаружила огромное количество ошибок – в орфографии, именах, датах. Я сказала себе: это временно, это составная часть проблемы с мобилизацией сил, еще один симптом нарушения когнитивных способностей, которое сопутствует стрессу или скорби, но все же я беспокоилась: смогу ли я снова быть точной? Смогу ли когда-нибудь снова быть уверена, что я права?

Почему ты всегда должна быть права? – это он сказал давно.

Не в состоянии даже представить себе такое – чтобы ты оказалась неправа?

Я все больше сосредотачиваюсь на параллелях между нынешним декабрем и теми же датами в декабре год назад. В определенном смысле эти даты год назад я вижу более четко, как будто на них наведена резкость. Многое из того, что я делала тогда, я делаю и сейчас. Так же составляю списки дел. Заворачиваю рождественские подарки в такую же цветную бумагу, пишу те же поздравления на тех же открытках из сувенирного магазина “Уитни”, приклеиваю открытки к цветной бумаге теми же золотыми печатями. Я выписываю такие же чеки консьержам, только теперь на чеках стоит лишь мое имя. Я бы не стала менять подпись на чеках (как не хотела менять и голос на автоответчике), но мне сказали, что имя Джона теперь должно появляться только в платежах трастового фонда. Я заказываю тот же сорт ветчины из “Читареллы”. Я все так же волнуюсь, сколько тарелок мне понадобится в сочельник, пересчитываю снова и снова. Я посещаю дантиста, как заведено, раз в год в декабре, и когда убираю в сумочку новые зубные щетки, спохватываюсь: никто не ждет меня в приемной, просматривая газеты, чтобы вместе пойти завтракать к “Трем парням” на Мэдисон-авеню. Утро лишается смысла. Проходя мимо “Трех парней”, я отворачиваюсь.

Подруга зовет послушать рождественскую музыку в церкви Святого Игнатия Лойолы, домой я возвращаюсь пешком под дождем. Ночью впервые идет снег, но лишь слегка, а не обрушивается каскадом с крыши собора Святого Иакова – ничего общего с тем, как было в мой день рождения год назад.

В мой день рождения год назад, когда он вручил мне последний подарок, какой я получу от него.

Мой день рождения год назад, когда ему оставалось жить двадцать пять дней.

На столе перед камином стопка книг возле кресла, в которое Джон усаживался почитать, если просыпался посреди ночи. Я заметила какое-то изменение. К этой стопке я не прикасалась – не потому, что хотела устроить нечто вроде алтаря, но всего лишь потому, что не находила сил вдумываться, какие книги он читал среди ночи. А теперь кто-то положил поверх стопки, неустойчиво, большой иллюстрированный путеводитель “Сады Аньелли в Виллар-Пероза”. Я убрала “Сады Аньелли в Виллар-Пероза”. Под ними обнаружился том Джона Лукача “Пять дней в Лондоне: май 1940-го” с множеством пометок и ламинированной закладкой, на которой детским почерком было написано: “Джон, хорошего чтения, Джон, 7 лет”. Сначала меня привела в недоумение эта закладка, густо усыпанная розовыми праздничными блестками под пленкой, но потом я сообразила: литературное агентство Creative Artists Agency каждый год на Рождество берет под опеку группу лос-анджелесских школьников, и каждый из ребят делает сувенир в подарок кому-то из клиентов агентства.

Джон, должно быть, открыл коробочку от агентства в рождественскую ночь.

И сунул закладку в ту книгу, которая оказалась наверху стопки.

Ему оставалось жить сто двадцать часов.

Как бы он предпочел прожить эти сто двадцать часов?

Под “Пятью днями в Лондоне” обнаружился экземпляр “Нью-Йоркера” от 5 января 2004 года. Этот выпуск должны были доставить в нашу квартиру в воскресенье 28 декабря 2003-го. В воскресенье 28 декабря 2003 года, судя по календарю Джона, мы ужинали дома вместе с Шэрон Делано, которая была его редактором в издательстве “Рэндом Хаус”, а на тот момент редактором в “Нью-Йоркере”. Ужинали мы, конечно, за столом в гостиной. Согласно моему кухонному блокноту мы ели лингвине болоньезе, салат, сыр, багет. На тот момент жить Джону оставалось сорок восемь часов.

Некоторое предчувствие такого расписания помешало мне давно разобрать эту стопку книг.

Боюсь, мне с этим не справиться, сказал он в такси по дороге из “Бет Изрэил норт” домой в тот вечер или в следующий. Он имел в виду состояние, в каком находилась Кинтана.

У тебя нет выбора, ответила я в такси.

С тех пор я думала: значит, выбор все-таки был.

21

– Она все еще красива, – сказал Джерри, когда он, я и Джон вышли от Кинтаны, оставив ее в реанимации “Бет Изрэил норт”.

– Он сказал, она все еще красива, – повторил Джон в такси. – Ты слышала, что он сказал? “Она все еще красива”. Она лежит там, распухшая, вся в трубках, а он сказал…

Он запнулся и не договорил.

Это было в один из вечеров в конце декабря, за несколько дней до его смерти. 26-го или 27-го, или же 28-го или 29-го – понятия не имею. Точно не 30-го, потому что в тот день Джерри уехал из больницы раньше, чем мы туда приехали. Сейчас я понимаю, что значительную часть сил я все прошедшие месяцы тратила на обратный отсчет дней и часов. В тот момент, когда он сказал в такси по дороге из “Бет Изрэил норт”, что все, сделанное им, ничтожно, ему оставалось еще три часа жить или двадцать семь? Знал ли он, как мало ему осталось, предчувствовал ли свой уход, пытался ли сказать, что не хочет уходить? Не дай Сломанному человеку меня схватить, просила Кинтана, просыпаясь после дурного сна, – одно из ее “словечек”, которое Джон сложил в коробочку и подарил Кэт в “Датч Ши младший”. Я обещала, что мы не отдадим ее Сломанному человеку.

Ты в безопасности.

Я рядом.

Я верила прежде, что это в наших силах.

И вот Сломанный человек поселился в реанимации “Бет Изрэил норт” и подкарауливал ее, и вот он ехал с нами в такси, подкарауливал ее отца. Уже в три года или в четыре Кинтана поняла: в поединке со Сломанным человеком она может рассчитывать только на себя. Если придет Сломанный человек, я уцеплюсь за изгородь и не дам ему меня уволочь.

Она сумела уцепиться за изгородь. Ее отец не сумел.

Истинно говорю: мне не прожить и двух дней, сказал Гавейн.

Вот что придает декабрьским дням год назад такую резкость: развязка.

22

Внучка геолога, я рано привыкла к абсолютной изменчивости гор, водопадов и даже островов. Когда гора сползает в океан, я вижу в этом проявление порядка. Когда землетрясение силой 5.2 по шкале Рихтера трясет письменный стол в моей собственной комнате в моем собственном доме на моей улице Уэлбек, я продолжаю печатать. Гора – временная адаптация к стрессу, и “я”, возможно, такая же адаптация. Водопад – саморегулируемая дезадаптация потока к структуре, и такова же, я думаю, техника. Сам остров, на который Инес Виктор вернулась весной 1975-го – Оаху, массив земли, вырастающий вдоль Гавайского хребта после эрозии, – существует временно, и каждый ливень, каждое содрогание тихоокеанских тектонических плит меняет его форму и сокращает его срок в качестве перекрестка тихоокеанских дорог. Вот почему трудно сохранять определенные представления о том, что произошло там весной 1975-го или еще раньше.

Это абзац из начала романа, который я написала в начале 1980-х. “Демократия” – название дал Джон. Я затевала комедию семейных нравов под названием “Посещение ангелов” – словарь идиом и сюжетов Брюера приводит это старинное выражение, поясняя его как “очаровательная встреча, очень краткая и редкая”, – а когда стало ясно, что сюжет развивается вовсе не в ту сторону, я продолжала писать без названия. Когда же я закончила, Джон прочел роман и сказал, что его следует назвать “Демократия”. Я перечитала этот отрывок после того, как землетрясение в 9 баллов по шкале Рихтера вдоль шестисотмильной Суматранской зоны субдукции спровоцировало цунами, которое уничтожило значительную часть прибрежной полосы Индийского океана.

Я не могу перестать воображать это событие.

Нет видеозаписи того, что я пытаюсь вообразить – не пляжи, не воду, выливающуюся из бассейнов, не стены отелей, лопающиеся, словно перезрелая кожура. То, что я хочу увидеть, случилось ниже поверхности. Индийская плита изогнулась, заходя под Бирманскую плиту. Незримое течение проносится в пучине. У меня нет карты глубин Индийского океана, но даже на моем картонном глобусе я могу проследить примерные цифры. Семьсот восемьдесят метров у Банда-Ачеха. Две тысячи триста – между Суматрой и Шри-Ланкой. Две тысячи сто метров – максимум между Андаманскими островами и Таиландом, а дальше постепенное повышение дна к Пхукету. Знаю, где передний край невидимого течения наткнулся на континентальный шельф. И как подымалась вода по мере того, как повышалось дно шельфа.

Ныне и присно и во веки веков, так было и так будет.

Сегодня – 31 декабря 2004 года. Год и один день.

24 декабря, в сочельник, я пригласила гостей на ужин, в точности как Джон и я приглашали их год назад. Я говорила себе, что делаю это ради Кинтаны, однако я делаю это и ради самой себя – залог того, что я не останусь до конца жизни инвалидом, гостем на чужом пиру, человеком, не способным функционировать самостоятельно. Я развела огонь. Я зажгла свечи, я выставила тарелки и выложила приборы на стол в гостиной. Я отобрала диски – Мейбл Мерсер поет песни Коула Портера, Израэль Камакавивооле поет “На радуге”, а израильская джаз-пианистка Лиз Магнес играет “Кто-то присматривает за мной”. Джон однажды сидел рядом с Лиз Магнес на приеме в израильском посольстве, и она прислала ему диск с записью концерта Гершвина, который она играла в Марракеше. Этот диск заинтересовал Джона своей способностью пробуждать призраки исчезнувшего мира – как выпивали в отеле “Царь Давид” в Иерусалиме британского периода – еще одно эхо Первой мировой. “Подмандатная музыка”, так он о ней отозвался. Он слушал этот диск, пока читал перед ужином в вечер своей смерти.

Около пяти часов 24 декабря мне показалось, я не справлюсь, но когда настало время, ужин состоялся словно сам по себе.

Сюзанна Мур прислала из Гонолулу цветочные гирлянды своей дочери Лулу, Кинтане и мне. Мы повесили их на шею. Другая подруга привезла пряничный домик. Собралось много детей. Я поставила подмандатную музыку, но общий шум заглушил ее.

Рождественским утром я вымыла и убрала тарелки и приборы, а днем пошла в собор Святого Иоанна, где почти сплошь были японские туристы. В соборе всегда толпятся японские туристы. В тот день, когда Кинтана венчалась в соборе Святого Иоанна, японские туристы щелкали фотоаппаратами, пока она и Джерри шли от алтаря. В тот день, когда мы поместили прах Джона в часовне у главного алтаря церкви Святого Иоанна, пустой японский туристический автобус загорелся и выгорел дотла, столбом пламени, на Амстердам-авеню. В Рождество вход в часовню у главного алтаря был закрыт из-за ремонта. Охранник провел меня туда. В часовне было пусто, одни лишь леса. Я поднырнула под леса и нашла мраморную доску с именами Джона и моей матери. Я повесила цветочную гирлянду на медный крюк – один из крюков, которыми доска крепится к нише – и вышла из часовни в неф, а оттуда в центральный проход, прямо к большому витражу. Я шла, не спуская глаз с витража, яркие его краски слепили меня, и все же я не отводила взгляда, пока не уловила тот момент, когда надвинувшийся витраж словно взорвался светом, заполнил синевой все поле зрения. Рождество цветных ручек “Буффало”, и черного будильника-облатки, и фейерверков по всему Гонолулу, Рождество 1990 года, Рождество, когда Джон и я поспешно переписывали сценарий фильма, которому не суждено было выйти на экран, – то Рождество включало в себя этот витраж. Мы поместили кульминацию сюжета в собор, плутониевую бомбу спрятали в колокольне (и только главный герой угадал, что она спрятана в церкви Святого Иоанна, а не в одной из башен Всемирного торгового центра), мы взорвали курьера, несшего (не ведая того) бомбу, и взрывной волной его вынесло через огромное витражное окно. Мы собирались в то Рождество залить экран синевой.

Я понимаю сейчас, когда пишу это, что не хочу заканчивать свой отчет.

Не хочу подводить итоги года.

Безумие отступает, но не сменяется ясностью.

Я пытаюсь найти развязку – но ее нет.

Я не хочу заканчивать этот год, потому что знаю: по мере того как будут проходить дни – январь сменится февралем, февраль перейдет в лето, – произойдут определенные изменения. Образ Джона в момент его смерти утратит непосредственность, утратит остроту. Станет чем-то, что случилось в прошлом году. Образ самого Джона, живого Джона, тоже сделается более отдаленным, “мазанным”, очертания смягчатся, подстроятся под то, что понадобится мне, чтобы жить дальше без него. По правде говоря, это уже происходит.

Весь год я отсчитывала время по прошлогоднему календарю: что мы делали в тот день в прошлом году, где ужинали, не в этот ли день год назад вылетели в Гонолулу после свадьбы Кинтаны, не в этот ли день вернулись домой из Парижа, не в этот ли день. И сегодня я впервые осознала, что мои воспоминания об этом дне год назад не включают Джона. Этот день год назад – 31 декабря 2003 года. Джон не увидел этого дня год назад.

Джон умер.

Я переходила Лексингтон-авеню, когда эта мысль настигла меня.

Я знаю, зачем мы пытаемся удержать умерших живыми: мы пытаемся удержать их живыми, чтобы удержать их подле себя.

Я также знаю: чтобы продолжить собственную жизнь, нам придется однажды отпустить умерших, позволить им уйти, оставить их смерти.

Отпустить, чтобы умерший превратился в фотографию на столе.

Отпустить, чтобы умерший превратился в имя в отчетах трастового фонда.

Отпустить его в воде.

Я знаю, но это не помогает мне перестать цепляться, отпустить.

Само предчувствие того, как наша совместная жизнь постепенно перестанет быть средоточием каждого моего дня, показалось мне сегодня на Лексингтон-авеню таким несомненным предательством, что я перестала замечать надвигающийся транспорт.

Я думаю о том, почему оставила в часовне цветочную гирлянду.

Воспоминание о Рождестве в Гонолулу, когда мы залили экран синевой.

В те годы, когда из Гонолулу отплывали на пароходах “Мэтсон лайнс”, существовал обычай при отбытии бросать гирлянды в воду – в залог возвращения. Гирлянды попадали в ватерлинию, рвались, коричневели, как гардении, забившие фильтр бассейна в том доме в Брентвуд-Парке.

Проснувшись на следующее утро, я попыталась припомнить план дома в Брентвуд-Парке. Представляла себе, как обхожу сначала нижний этаж, затем верхний. Позже днем я сообразила, что пропустила одну комнату.

Гирлянда, повешенная в часовне, к тому времени уже увяла.

Цветочные гирлянды вянут, тектонические плиты сдвигаются, движутся глубинные течения, исчезают острова, стираются из памяти комнаты.

Я летала в Индонезию, Малайзию и Сингапур вместе с Джоном в 1979 и 1980 году.

Некоторые острова, которые тогда существовали, теперь исчезли, остались только отмели.

Я думаю о том, как заплывала вместе с Джоном в пещеру у Португиз-бенд, о гребне прозрачной воды, и как поток менялся, какую стремительность и силу приобретал, когда, сужаясь, втекал меж скал у основания утеса. Нужно было точно рассчитать время. Нужно было оказаться в воде в тот самый момент, когда прилив поднимался до нужной отметки. Мы сумели проделать это не более полудюжины раз в те два года, что прожили там, но это я помню. Каждый раз я боялась упустить гребень волны, отстать, ошибиться в расчете. Джон не сомневался. Ты почувствуешь, как меняется уровень воды. Надо следовать за этим ритмом. Он учил меня этому. Никто не присматривает за птицами небесными, но этому он меня учил.

Примечания

1

“Заметки о перемене” (англ.).

2

Ричард Кэррол, одевавший звезд Голливуда, умер в марте того же 2003 года.

3

Фильм “Близко к сердцу” был снят Джоном Эвнетом в 1996 г. по сценарию Джоан Дидион и Джона Грегори Данна.

4

Шекспир “Буря”. Акт 1, сц. 2. Пер. М. Кузмина.

5

Миссис Миннивер – героиня одноименного американского фильма 1942 г., посвященного участию англичанок в обороне страны.

6

Антея Силберт (род. 1939) – художник, сценарист и продюсер.

7

Гавейн – персонаж эпоса Томаса Мэлори “Смерть Артура”.

8

В результате пожара бостонского ночного клуба в ночь на 28 ноября 1942 года погибло около 500 человек.

9

Линдеманн Э. “Психология эмоций”. Под ред. В. К. Вилюнаса, Ю. Б. Гиппенрейтер.

10

Кристофер Дикки (1951–2020) – американский писатель и журналист.

11

Перевод Я. Пробштейна.

12

Перевод Г. Кружкова.

13

Перевод Р. Додельцева, А. Кесселя.

14

Кляйн М. “Скорбь и ее связь с маниакально-депрессивными состояниями”. Пер. С. Г. Эжбаевой.

15

“Памяти” (лат.).

16

Тереса Хайнц Керри (род. 1938) – вдова сенатора Джона Хайнца. Ее второй муж, Джон Керри выдвигался в 2004 году кандидатом в президенты от Демократической партии.

17

Э. Э. Каммингс “Баффало Билл”. Пер. В. Емелина.

18

Кэлвин Триллин (род. 1935) – актер, сценарист.

19

Дэвид Халберстам (1934–2007) – писатель, журналист и историк.

20

Сьюзан Трейлор – киноактриса и продюсер, дочь актера Уильяма Трейлора, жена актера Джесса Дилана.

21

Сузанна Мур (род. 1945) – актриса, сценарист.

22

Вторая часть цикла “Четыре квартета” Томаса Элиота. Перевод А. Сергеева.

23

Пс 89: 5, синодальный перевод (протестантская редакция).

24

“В рай отведут тебя ангелы” (лат.). Заупокойное католическое песнопение.

25

Пер. С. Апта.

26

Пер. И. Бродского.

27

Руди Гернрайх (1922–1985) – американский модельер, создававший в том числе откровенные купальники и белье.

28

“Из многих – единое” (лат.) – девиз США.

29

Верую в Бога (лат.).

30

Панчбоул (“Чаша для пунша”) – неофициальное название Национального мемориального кладбища в кратере потухшего вулкана.

31

39,5° (по Цельсию).

32

На русском языке этот фильм демонстрировался под названием “Возвращение Робин Гуда”.

33

Бэрри Фаррелл (1935–1984) – журналист.

34

Кэтрин Росс (род. 1940) – актриса.

35

Конрад Холл (1926–2003) – муж Кэтрин Росс, кинооператор.

36

Брайан Мур (1921–1999) – ирландский писатель, жил в Канаде и США.

37

Ли Грант (род. 1927) – американская актриса.

38

Эрл Макграт (1931–2016) – музыкальный продюсер и галерист.

39

“Sometimes I feel like a motherless child” – знаменитый спиричуэл.

40

Название альбома Джина Трэвиса (релиз 2002 г.).

41

Перевод В. Ананича.

42

Свыше 25 градусов по Цельсию.

43

Джинджер Роджерс (1911–1995) – американская актриса, танцовщица и певица.

44

Глазунья, приправленная жареными помидорами и перцем, подается на тортилье.

45

Конни Уолд (1916–2012) – киноактриса.

46

Герман Манкевич (1897–1953) – американский киносценарист.

47

Уилли Мейс (род. 1931) – американский бейсболист.

48

Сидни Коршак (1907–1996) – адвокат, представитель чикагского “гангстерского синдиката” в Голливуде.

49

“Какая красивая” (исп.).

50

Восточная притча повествует о человеке, который бежал от смерти из Багдада в Самарру – и там-то и встретился со смертью, как было назначено судьбой.

51

Тони Ричардсон (1928–1991) – британский кинорежиссер.

52

Т.е. учился по ускоренной программе военного времени.

53

Princeton Triangle Club (основан в 1891 г.) – университетская театральная труппа, ставящая мюзиклы.

54

Доминик Данн (1959–1982) задушил бойфренд.

55

В переводе И. Анненского эта трагедия Еврипида (и ее героиня) именуется “Алкеста”.

56

Мать Джона Данна.

57

Лес Пол (1915–2009) – гитарист, автор песен, один из изобретателей электрогитары. Мэри Форд (1924–1977) – его жена.

58

“Как высока луна” – джазовый стандарт, стихи Нэнси Гамильтон, музыка Моргана Льюиса. Впервые исполнялся в бродвейском ревю 1940 года, вошел в репертуар множества певцов, в том числе дуэта Пол – Форд.

59

Действие фильма “Завороженный” (1945) разворачивается в психиатрической клинике.

60

Деннис Овербай (род. 1944) – научный журналист.

61

Луис Фаррахан (род. 1933) – лидер радикальной “Нации ислама”.

62

Т. С. Элиот “Бесплотная земля”. Пер. А. Сергеева.

63

Хелен Келлер (1880–1968) – американская писательница и политический деятель, слепоглухая с полутора лет.

64

Пер. П. Самарина.

65

К. С. Льюис “Исследуя скорбь”. Пер. С. Панич.

66

Пер. Г. Кружкова.

67

Перевод медицинского протокола В. Ананича.

68

Джулия Чайлд (1912–2004) – ведущая кулинарной телепередачи, специалист по французской кухне.

69

Управление стратегических служб, предтеча ЦРУ. Джулия Чайлд работала в научном отделе, разрабатывавшем средство для отпугивания акул от мин.

70

“Приятного аппетита” (франц.) – коронная фраза Джулии Чайлд.

Content

Джоан Дидион
Год магического мышления

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания