Мгновения, мгновения...

ЛЮДИ МУЖЕСТВА И ОТВАГИ

Мои юные друзья! Прочитав эту книгу, вы познакомитесь с удивительными людьми, людьми мужества и отваги, для которых долг и своя жизнь — одно, нерушимое. Люди эти — сотрудники столичной и подмосковной милиции, удостоенные за мужество в борьбе с преступностью высокой государственной награды — ордена Красной Звезды.

Милиционер… К нему спешат за помощью в минуты беды. К нему обращаются в незнакомом городе за советом. К нему доверчиво протягивает руку ребенок, потерявшийся в уличной толчее.

Милиционер… Ему чаще всего приходится быть с людьми трудными. Какой же надо обладать верой в победу над злом, чтобы постоянно быть добрым, заботливым, гуманным! Какой должен быть у него огромный запас духовных сил!

Рабочее место сотрудника милиции — далеко не всегда служебный кабинет. Он там, где идет постоянная борьба за торжество закона и справедливости, за наше благополучие. И борьба эта нелегкая, сопряжена подчас с риском для здоровья и собственной жизни. Но работник советской милиции никогда не уклонится от схватки. Чем ближе к нему опасность, тем тверже его сердце, тем расчетливее его движения, тем стремительнее его рефлексы.

Герои книги — творцы подвига. Люди эти самые обыкновенные. Многие из них — почти ваши сверстники. Такие же юные, жизнерадостные, как и вы. Истоки их подвига не нуждаются в долгих поисках и пространных предположениях. Они ясны и просты, как ясна и проста сама жизнь. Они в той морали, в той духовной силе и в той любви к людям, которые проповедует наше общество, наш строй.

Верность долгу у личного состава милиции неустанно воспитывают партийные, комсомольские организации, руководители органов внутренних дел.

Огромная роль в воспитании молодого поколения солдат правопорядка принадлежит ветеранам милиции, героям Великой Отечественной войны. Их пример — образец служения Родине!

Посмотрите вокруг себя, мысленно представьте все известное вам лично и по книгам истории людей, поднявшихся до высот героического. Вы убедитесь, что степень готовности человека к подвигу зависит главным образом от прочности его жизненной позиции и стремления каждым шагом, каждым прожитым днем утверждать справедливость, непримиримость к злу в любых его проявлениях. Но наряду со всем этим каждый из героев — личность настолько неповторимая, что в двух похожих друг на друга поступках мы непременно находим что-то индивидуальное. Во всяком случае, путь человека к подвигу у каждого свой. А в самом героическом акте определяющее значение имеет воля. Без воли героическое недостижимо. В этом лишний раз убеждаешься на примерах героев этой книги. Героическое — это всегда борьба: с врагами, с обстоятельствами, с опасностью. Человек, которого мы считаем героем, прежде всего борец.

Героическое проявляется в различных формах. Иногда это ослепительная вспышка — героизм порыва. Он встречается во многих ситуациях. О них вы узнаете из книги. Однако хочу вас предостеречь. Не думайте так: вот, мол, сложились обстоятельства и человек — герой. На подвиг способен мужественный человек. Без мужества нет героического. Это аксиома. Мужество не только основание, но и крылья подвига, на который идут лишь цельные, сильные духом люди.

Другая форма — массовый героизм. За примерами далеко ходить не надо. Перелистайте историю Великой Отечественной войны…

Мужество не дается свыше. Его формируют семья, школа, коллектив, общество. И разве можно человека сделать мужественным, если он сам к этому не стремится? Личность, которая не ставит перед собой высокую нравственную цель, возможно, не рискует потерпеть моральное поражение. Но она и не одержит победу. Моральная готовность к подвигу — наивысшее проявление силы духа! Что заставляет одних бежать прочь от опасности, а других — ей навстречу? На раздумья-то, как правило, нет времени. Сколько трусов могли стать храбрецами, будь у них возможность в критический миг взвесить все «за» и «против»! Рефлекс души, высвечивающий ее человеческую сущность. Психологический курок, взведенный для выстрела в момент неожиданности.

У сотрудника милиции, как и у солдат на фронте, не бывает выходных. Даже в свободное время он не чувствует себя свободным от служебных обязанностей: все может случиться. Даже в сегодняшние мирные дни. И примеров тому достаточно.

Сейчас, когда вы читаете эти строки, представьте, как сотрудники милиции несут нелегкую вахту в горах Памира, в селениях Крайнего Севера, на самой южной точке страны — в Кушке, в портах Прибалтики и Тихоокеанского побережья. Представьте, как кто-то из них мчится по экстренному вызову, кто-то вступает в схватку с хулиганом, кто-то вышел навстречу подвигу…

Прочитав книгу, вы соприкоснетесь с мгновениями подвига, совершенного работниками московской милиции. Многие из них юные, как и вы. Изменил ли подвиг их? Внешне, может быть. Возмужали. Набрались опыта. Но остались такими же скромными, честными людьми, понимающими свой долг вполне конкретно: быть там, где нужнее, где необходимо, и уметь защищать то, что дорого и свято.

РОДНАЯ ЗЕМЛЯ

А. Н. Тарабарин: «Я люблю землю, люблю деревню, ее проблемы мне близки, и труд людей на земле мне понятен. И потому я служил им, стоял на страже их покоя и благополучия».

— Вот и Озерецкое, — сказал Тарабарин, когда наша машина поравнялась с крайними домами большого села — центра бывшего моего административного участка.

«Волга» остановилась у развилки дорог. Александр Никифорович, выйдя из машины, по скошенной траве легко поднялся на порыжевший холм. И долго смотрел на новые деревенские постройки, огромное поле, темнеющую кромку леса. А когда повернулся, мы увидели, как в глазах ветерана блеснула слеза.

— Да, — тихо произнес Тарабарин, — вся моя милицейская служба прошла на этой земле. Отданы лучшие годы. Места эти мне до боли дороги…

Во втором номере журнала «Советская милиция» за 1955 год был напечатан большой рассказ с иллюстрациями об опыте работы участкового уполномоченного Загорского райотдела милиции А. Н. Тарабарина, который за пять лет службы стал одним из лучших участковых в Московской области.

— Помните этот материал, Александр Никифорович?

— Как же, как же!.. Такое не забывается, потому что статья не только упрочила мой авторитет, но и вдохнула в меня новые силы, как бы позвала дальше.

— С момента публикации прошло более тридцати лет. Как сложилась ваша судьба?

— Спасибо. Не обижен. Я благодарен судьбе за то, что сумела удержать меня на одном участке двадцать три года.

— На одном участке?

— На одном.

— И не было желания перейти в другую службу? Или не предлагали?

— Что вы! Предлагали, и не раз, но я всегда отказывался, говорил, что участковый — это мое, это по мне, а другое — извините. Скажу почему. Я очень любил сельскую жизнь, свою должность, свой участок. Когда знаешь каждого, от мальца до старика, и тебя знают все, когда привык к этой деревенской суете, никуда не уедешь и не уйдешь. В деревнях у меня было много помощников, некоторые из них потом стали работниками милиции. Я их считаю своими учениками, чем очень горжусь. А в остальном… как начинал участковым, так и закончил им — в 1970 году в звании капитана ушел на пенсию. Теперь занимаюсь садоводством, воспитываю внуков. Не забываю, конечно, и родную милицию, интересуюсь жизнью райотдела, советами помогаю молодым участковым.

Спустившись с пологого холма, Тарабарин повел нас к ближайшей улице.

— Вот с того места началась моя карьера, — шутливо сказал он, указывая на площадку, поросшую густым кустарником. — Дома моего теперь здесь нет, перед выходом на пенсию перевез его в город Хотьково, где сейчас и живу.

Когда Тарабарин присел на почерневшую от времени скамейку, мы поинтересовались:

— Откуда и почему, Александр Никифорович, вы пришли в милицию?

— Откуда и почему? — задумчиво переспросил ветеран. — С фронта. А вообще-то, с детства мечтал о милицейской форме.

…Александр Тарабарин, худощавый, непоседливый паренек, добровольцем ушел на войну. Досрочно окончил военное училище, командовал взводом. Трижды был ранен на полях сражений.

Вернувшись с фронта, решил осуществить мечту детства. И направился в райотдел.

— Намерение одобряю, товарищ лейтенант, — радостно приветствовал Тарабарина начальник милиции. — Фронтовики нам ох как нужны! Это же готовые для нас кадры. Дисциплинированы, морально и политически подкованы. С людьми общий язык находят. Поезжайте, Александр Никифорович, в Озерецкое, принимайте участок — и за дело, по-боевому, без раскачки. Там давно нет участкового, а порядок наводить надо…

— Получил я обмундирование, пистолет, коня и с первого дня с головой ушел в работу, — вспоминает Тарабарин. — Было это сорок лет назад! А кажется, вчера только вглядывался в зеркало: к лицу ли милицейский китель, ладно ли сидит фуражка? Виду, ясное дело, не подавал, однако малость робел, выйдя в первый раз на улицу в новом для себя качестве.

Вначале Тарабарин обслуживал одиннадцать деревень, а потом — сорок. Под стать территории было количество правонарушений. Как с ними бороться? Ни опыта, ни знаний. Единственное, что выручало молодого участкового, — это страстное желание работать и работать. Конечно, случались и осечки. Он переживал, страдал, но от этого еще больше сидел над книгами, копил знания впрок, чтобы потом использовать их на практике. Стойко переносил неудачи. Ни тогда, ни позднее не было у Тарабарина хандры, разочарования в избранной профессии. По совету руководства райотдела в каждой деревне организовал посты из бригадмильцев и сельских активистов, предупреждал тех, кто был не в ладах с законом, устанавливал деловые контакты с председателями колхозов, сельских Советов. Но главное, Александр Никифорович старался вникать во все сферы деревенской жизни, целыми днями пропадал в поле, на фермах, на току, в кузнице. Интересовался работой доярок, скотников, трактористов, шоферов. Он был активным участником сельских сходов, колхозных собраний, заседаний правлений. Публично и наедине, беседуя с глазу на глаз, Тарабарин прививал сельским жителям чувство уважения к закону, бережное отношение к колхозному имуществу.

Как-то увидел машину, из кузова которой по зернышку сыпался хлеб. До элеватора было недалеко. И тем не менее Тарабарин остановил грузовик, поправил полог, а водителю лишь сказал с упреком: «Хлеб везешь…»

Он был всегда на виду и сам прекрасно видел, что делается вокруг. К незнакомым, появлявшимся в деревнях (шефы, дачники, строители), Тарабарин относился по-хозяйски вежливо и даже гостеприимно, но при всем при том давал тут же понять, что он состоит при должности и ему интересно было бы документально удостовериться, откуда прибыл гражданин и кто он таков… Все по закону, никого не ущемляет, но определенный намек ясен: коли ты добрый человек, живи и работай у нас без стеснения, если же выяснится, что числятся за тобой в прошлом грешки, склонность к безобразиям разным, — не обессудь, что участковый окружит тебя особым вниманием.

К его голосу прислушивались, с ним считались.

— Бывало, колхозники откладывали решение какого-либо вопроса до его приезда, — рассказывал внештатный сотрудник, а теперь заместитель начальника Хотьковского отделения милиции майор Б. Н. Москвин. — «Пусть Тарабарин нас рассудит», — говорили они в таких случаях. И действительно, он находил правильное, приемлемое для всех решение. Мы его ценили и уважали по самым высоким меркам. И примеров тому множество.

…Осенней ночью в окно тревожно постучал вестовой из села Ярыгина:

— Никифорыч, беда. Обворовали сельмаг, кладовую, увели лошадей.

Тарабарин вмиг взнуздал коня и поскакал в деревню.

— Оповестите бригадмильцев, пойдем по следу, — обратился он к своему помощнику, внештатному сотруднику милиции.

Услышав разговор, к участковому подошел председатель колхоза В. А. Коробкин:

— Александр Никифорович, думаю, одними бригадмильцами не управимся. Преступник в лесу как иголка в стоге сена, так что давайте поднимем всех мужчин.

Сказано — сделано. На рассвете всей деревней направились в лес, перекрыли выходы, а к полудню вора нашли в заросшем овраге. В кустах лежало краденое добро, рядом паслись кони.

Было еще немало случаев, когда на помощь участковому выходили жители не одной, а нескольких деревень. Массовая поддержка населения в укреплении правопорядка позволяла Тарабарину раскрывать преступления по горячим следам, а чаще — предупреждать их. Вот тогда-то и заговорили о нем на служебных совещаниях, семинарах, в печати. И говорили справедливо, заслуженно, так как количество правонарушений на участке из года в год уменьшалось.

Тарабарин сумел одолеть не одного — десятки злоумышленников. Ухищрения их были тщетны. Участковый бил их, как говорится, по всем статьям. И делал это со скромным усердием, без шума и пыли, но быстро и с великой надежностью. Коснись любого возбужденного им уголовного дела, будь то дела, по которым закон разрешает ему самостоятельно вести расследование, либо такие, какие надлежит передавать следователю, во всяком углядишь обстоятельность мастера, который просто не умеет работать плохо.

— Трудно, наверное, поверить, но это так, — продолжал вести разговор Александр Никифорович, — в последние пять лет моей работы здесь не было совершено ни одного серьезного преступления. Добился все-таки своего.

— У вас была такая цель?

— Была. О ней, разумеется, никто не знал, но я мечтал, чтобы мой участок не знал преступлений. И когда этого удалось добиться, знаете, возникло такое состояние, которого я никогда не испытывал: страстное желание закрепиться на достигнутых позициях, не отступать. Меня часто спрашивали: «В чем причина твоих удач?» Обычно отвечал: «К цели я шел долго и не один. Мне помогали службы райотдела, руководители хозяйств, партийные, комсомольские организации. Мы шли постепенно, звено за звеном укрепляя общественный порядок на селе. Предела совершенствованию, как известно, нет».

Александр Никифорович предложил пройти на ближайшую опушку, где он когда-то задержал вооруженного преступника и в схватке получил ножевое ранение. Мы согласились.

Пользуясь тем, что Тарабарин выдвинулся вперед, Б. Н. Москвин продолжил разговор:

— Тарабарин говорил, что ему помогали. Верно, помогали. А почему? Да потому, что он старался, вечно находился рядом с нами, хлеборобами. И чем больше он углублялся в наши проблемы, тем больше зажигался ими, чего, к сожалению, некоторым теперешним участковым недостает. У него была своя система обхода участка, в которой особое место занимали сбор и обработка информации: все вопросы решал на месте, без волокиты, увязок и согласований. Этот человек не только с душой относился к чужим бедам и разного рода неполадкам, но и стремился помочь разобраться в вопросах, на первый взгляд не касающихся участкового.

…Как-то посетовали доярки одной фермы на снижение жирности молока. Тарабарин взял тот разговор на заметку и вместе с зоотехником стал выяснять, отчего это происходит. Вроде бы кормят животных как следует, ухаживают за ними добросовестно, а результат низкий. Тарабарин задал себе вопрос: «А что, если на молокоприемном пункте умышленно занижают показатель жирности для создания излишков?»

Поделился своими мыслями в райотделе. И прав оказался участковый. Тщательно проверили и выявили расхитителей.

Практика подсказывала Тарабарину, что одни цели могут быть достигнуты в ближайшие годы, другие требуют более длительного времени и больших усилий, к третьим можно прийти только после достижения первых и вторых. Он стремился сам и учил молодых милиционеров отшлифовывать все, что работает на профилактику преступлений, и делать это не от случая к случаю, а ежедневно. Такой подход, не раз подчеркивал Тарабарин, развивает чувство хозяина на участке, и тогда не возникает мысли, что, мол, это мое, а это чужое. Отсюда — нужно делать многое, а главное, ладить с людьми. Как ладить? А как сумеешь, говорил он, но при одном условии — всегда быть справедливым.

Как участковый, Тарабарин пользовался уважением и признанием, но тем не менее всякий раз испытывал неловкость, когда объявляли ему об очередной награде, об очередном поощрении. Ему казалось, что ничего выдающегося в своей работе он не сделал. Работает как умеет, а что правонарушений на участке нет, так это норма.

Александр Никифорович, остановившись на краю опушки, медленно обвел ее взглядом и сказал:

— Кажется, здесь мы и схватились. Да, здесь. А вот и след от той схватки. — Засучив рукав пиджака, он показал длинный белый рубец.

Поединок на опушке произошел летом. Тарабарин и преступник по фамилии Крикунов встретились неожиданно, хотя эта встреча так или иначе должна была произойти. Участковый давно охотился за матерым рецидивистом, совершившим ранее тяжкое преступление, но тот избегал участка Тарабарина, скрывался в соседних деревнях. И вдруг такая встреча.

Занималась заря. На густой траве лежала крупная холодная роса. Тарабарин выехал в лес, чтобы, как депутат сельского Совета, проверить положение дел с заготовкой кормов на зиму. Конь, отдохнувший за ночь, рвался вперед, резвился, но Тарабарин сдерживал его, приберегал силы, так как день предстоял напряженный. Едва лошадь ступила на лесную тропинку, местами покрытую зеленым лишайником, как из-за поворота выскочил Крикунов. И от неожиданности опешил, да так, что несколько секунд не мог сдвинуться с места, и конь мордой ткнулся в его плечо.

— Крикунов, ты ли это? — воскликнул Тарабарин. — Подумать только, где встретились! В такую рань. Неужели с повинной?

— Держи, Никифорыч, карман шире, — нашелся рецидивист.

Крикунов торопился к напарнику, с которым намеревался обворовать магазин в соседней деревне, как только все трудоспособные выедут на сенокос. Он и в мыслях не держал, что налетит здесь на Тарабарина.

— Напрасно, Крикунов, — резко сказал участковый. — Обещаю оформить явку с повинной, а это, как ты понимаешь, что-то значит.

— Благодарю, служивый, за заботу, но с парашей я уже дважды был знаком.

— А сейчас на что надеешься?

— Ты меня не видел, и я тебя не встречал. Лес не свидетель. Тебе жить хочется и мне тоже, так что предлагаю мирно разойтись.

— Находчивый! Молодец! И ты думаешь, что после этого фронтовику, коммунисту можно служить в милиции!

— Никифорыч, не зли. Я сказал все. Проезжай!

Крикунов выхватил из-за пазухи пистолет и передернул затвор. Тарабарин пять лет назад задерживал этого преступника и хорошо знал, что рука его не дрогнет, стрелял же он тогда, к счастью, промахнулся.

— Да не напирай мерином, — осмелел рецидивист, — не спрячешься за него. Сказал: проезжай! И к пушке не приглядывайся, а то прикончу и выкину в болото, чертям на съедение.

Упустить Крикунова было нельзя. Что делать? Подставить лошадь? Жаль Серого, столько раз выручал! А может, и сейчас вывезет…

Крикунов продолжал наступать:

— Проваливай, участковый! Ты меня знаешь.

— Ладно, Крикун, твоя взяла. Только надолго ли? — процедил сквозь зубы Тарабарин. И с силой ударил коня. Серый стал свечкой и чуть не задел копытом преступника. Крикунов отшатнулся и оказался у правой ноги участкового. Откинув стремя, Тарабарин мгновенно ударил Крикунова сапогом по руке, в которой тот держал оружие. Пистолет взмыл вверх и застрял на березе. Крикунов от боли присел на корточки. Тарабарин с седла свалился на него. Завязалась борьба. Участковый упал. Крикунов сунул руку в голенище, и прямо над грудью милиционера блеснуло лезвие ножа. Тарабарин попытался парировать удар. Лезвие скользнуло по коже, оставляя бурый след на гимнастерке. Крикунов замахнулся еще раз, но был сбит ногой участкового, а потом и прижат к мокрой траве.

— Серый, ко мне! — приказал Тарабарин.

Конь подошел и опустил голову. Тарабарин взял повод и связал им преступника.

— Теперь порядок, — вставая, проговорил участковый. — Лежи, Крикун, отдыхай, пока я рапу буду перевязывать.

— Какой же я идиот! — взвыл Крикунов. — Не прикончил тебя!

— Не терзайся, Крикун, меня на мушку взять не так просто. Фашисты уже пробовали — зубы сломали, ты дважды пытался — не получилось, кишка тонка. — Конь шумно фыркнул. — Вот и Серый подтверждает мою правоту. — Перетянув руку носовым платком, участковый палкой достал пистолет: — Отвоевался! — И бросил оружие в сумку. — Ну, Серый, можем двигаться, — повернулся к лошади Тарабарин. — Иди и принимай груз. Не подкачай — ценный. — Конь послушно стал рядом. — Молодец, умник! Ложись. — Серый опустился на передние ноги, а затем повалился на бок.

— Подкатывайся, Крикунов, занимай седло. Не трусь. Привяжу. Вот так. Готово. Вперед, Серый, в райотдел…

За этот поступок Тарабарин был награжден орденом Красной Звезды.

И вот теперь Александр Никифорович молча шагал по памятному месту. Мял руки, потирал лоб. Видимо, представлял себе картину задержания в тот далекий день. Потом вдруг оживился, посмотрел вдаль и заговорил:

— Да, не только село изменилось, но и вон то поле. Шоссе проложили, трубы для орошения. По лесу на машинах, мотоциклах ездят. Природе от этого, конечно, не лучше. Но ничего не поделаешь, жизнь есть жизнь. Она движется, прибавляя хлопот участковым. Работать им сейчас сложнее. Масштабы не те, что раньше, время стало требовательнее. Не и служить на селе интересней. Смотрите, сколько забот: дороги, транспорт, сельхозтехника, сохранность продуктов, укрепление дисциплины… Будь я помоложе, снова попросился бы в участковые.

Тарабарин говорил, и в его словах прослеживалась линия человека, привыкшего к точности, исполнительности, умеющего подходить ко всему с позиции сегодняшнего дня. Он отлично знал: уважение, авторитет, обыкновенная симпатия зависят от того, чем и для кого живет человек.

ЧТО МОЖЕТ ЧЕЛОВЕК

— Разрешите, товарищ полковник?

Заместитель начальника управления кадров поднял глаза на вошедшего.

— А, товарищ Иванов, рад приветствовать вас! — приподнято заговорил полковник, выходя из-за стола. — В первую очередь, примите поздравления по случаю окончания вуза. Ну и, как говорится, успехов в боевой и политической подготовке.

— Спасибо.

— Присаживайтесь. Как я понимаю, вы за назначением?

— Так точно.

— Без должности, конечно, не останетесь, подберем. Ну а душа-то к чему лежит?

— К розыску, товарищ полковник. Раньше вроде бы получалось, да и теперь настроился.

— Ясно. В свой, Пушкинский, райотдел пойдете? Его начальник хочет видеть вас своим заместителем.

— С удовольствием, товарищ полковник. Там я как дома.

— Знаю, знаю. — Полковник на секунду задумался, а потом твердо произнес: — Так и порешим, Евгений Георгиевич.

— Спасибо.

— Но, — полковник сделал паузу, — на службу не торопитесь.

Евгений насторожился.

Заместитель начальника подошел к окну и, глядя на улицу, продолжил мысль:

— Видите ли, набрали мы недавно молодых милиционеров, и вот проблема — учить некому. Выручайте, Евгений Георгиевич. А должность от вас не уйдет.

Иванов понял мысль опытного кадровика. Забеспокоился. От волнения, как ему показалось, внутри даже что-то колыхнулось. Никогда не помышлял быть преподавателем — и вдруг сюрприз!..

— Товарищ полковник, в Высшей школе меня готовили к раскрытию и предупреждению преступлений. И дело это, поверьте, по мне.

— Понимаю, Евгений Георгиевич, понимаю. Но так сложилась обстановка. Прошу и меня понять. Снимется острота — пожалуйста, идите в розыск. Препятствовать, обещаю, не станем, наоборот — поддержим.

— Ну какой я преподаватель, товарищ полковник, — не сдавался Иванов.

— Не скажите, Евгений Георгиевич, вы теоретически подкованы, знания свежие, и большого труда вам не потребуется, чтобы передать их слушателям.

— Дело не в знаниях.

— А в чем?

— Опыта нет, товарищ полковник.

— А ваша биография? Она — лучший опыт.

— Обучение и воспитание — это как лезвие бритвы… Велик риск ошибиться.

— Евгений Георгиевич, вам ли об этом говорить? Риск для вас, насколько я знаю, дело привычное. Да и потом в любых делах человек хотя и немного, но должен рисковать. Рискните еще раз. Уверен, у вас получится.

Из управления внутренних дел Мособлисполкома Иванов вышел раздосадованным, возбужденным. Час назад все виделось по-иному. Питал большие надежды. Основания были. Закончил Высшую школу МВД СССР, получил прочные знания. Сейчас только бы трудиться. По живому делу соскучился. И надо же — все перевернулось. Ну почему так бывает в жизни!

Задумавшись, Иванов не заметил, как прошел станцию метро. Оглянулся, хотел вернуться, но махнул рукой: «Пройдусь, соберусь с мыслями».

По улице Горького он направился к площади Маяковского, чтобы оттуда по Садовому кольцу выйти на Комсомольскую площадь, к Ярославскому вокзалу. Шел неторопливо и все время мысленно пытался представить себя в роли преподавателя. Не получалось! Программы, методики, приемы обучения. Их же надо знать. Опять учиться? Опять за письменный стол? А добывать материал, выстраивать и преподносить его? Сумеет ли он заинтересовать слушателей? Сколько пришлось повидать учителей! С одними — общение в радость, от других — бежать хотелось. Нет, надо отказываться, пока не поздно. Преподаватель — это же личность, сама образованность. А кто он, Иванов? Обыкновенный человек, без претензий. Да, было время — рисковал. И не раз. Но риск касался лично его, затрагивал его судьбу. Тут же — судьбы других. Посеешь не те семена — бурьян взойдет.

Больше всего Иванова тревожило дело — вдруг не получится. А позориться — не в его характере. Не привык, не мог.

«Нет, надо вернуться. Откажусь, и все тут!»

Евгений остановился напротив полиграфического института. Из подъезда вышла группа студентов. И мысли почему-то сразу изменили направление. «Чего запаниковал? Подумаешь, опыт! Наживем. Работают же люди». Разозлился на себя. И зашагал энергичней. «Действительно, — думал он, — а прожитые годы? Биография? Всегда было нелегко…»

Евгений Иванов родился в марте 1940 года в Ярославле. И так получилось, что в трехмесячном возрасте остался сиротой. У младенца началась кочевая жизнь. Как в калейдоскопе, менялись детские дома: Карабиха, Шипилово, Пошехонье, Пошенково… Чужие люди заменили отца и мать. Образовалась и своя, ни с чем не сравнимая семья детдомовцев.

Были радости, были и печали, но жили дружно, в обиду себя не давали. А в трудную минуту всегда рядом оказывались директор детского дома И. Ржевская и воспитательница Т. Гвоздева. Оберегали, защищали, гасили ссоры. Терпеливо приучали к труду. И это им удавалось. Дети обслуживали себя, работали на огороде. И все же главным их повседневным делом была учеба. Воспитанников готовили к жизни. Педагоги находили слова сильные и простые, которые западали в детские души. Жене Иванову было интересно учиться, он даже подражал лучшим ученикам. И как-то незаметно сблизился с Юрой Ивановым, который учился в речном техникуме. Женя в это время заканчивал седьмой класс.

В то время ссоры между мальчишками были делом обыденным. И Юра поучал Иванова:

— Что ты боишься маменькиных сынков? Умей защитить себя. Дай сдачи, когда надо!

— Они же, как петухи, налетают, — жаловался Женя.

— А ты упрись как дуб и маши руками. Кто подскочит — по зубам получит. В другой раз не полезет.

Среди этих мальчишеских наставлений были и серьезные советы доброго товарища.

— Главное, учись хорошо, — говорил Юра. — Ребятишки тянутся к отличникам. Да и вообще, когда много знаешь, крепче держишься на ногах. Заходи к нам домой почаще, научу мастерить, вырезать, гладить брюки, играть в футбол.

И научил. Особенно работе с деревом. Поделки из лесных коряг стали страстным увлечением Жени.

И вот закончена семилетка. Прощай сиротское детство! Прощай уютный детский дом! Грустно было расставаться и боязно: как встретят в новых местах?

И все же хотя и со слезами покидал родное гнездо, но был уверен — не пропадет. Трудиться любил, кое-что умел делать, а главное, была цель стать летчиком. И мечта настолько захватила детское воображение, что готов был вынести все, лишь бы летать. И глубоко огорчился, когда узнал, что в летное училище принимают только со средним образованием. Но вскоре успокоился мыслью: «Закончу десятилетку и тогда возьму свое».

Женю определили в Рыбинское ремесленное училище. Город со всей его транспортной суетой, многолюдьем восхищал, но и подчас ставил в неловкое положение деревенского подростка. На первых порах он не знал, как себя вести, стеснялся. Выручил мастер Д. М. Волин — оптимист, жизнелюб, рукодельник.

— Человек красен делами. Становись-ка за верстак, — командовал он. — Смотри, что получается: не дверная ручка — произведение искусства. Пробуй.

Дмитрий Михайлович умел воздействовать на детские души. Просто и доходчиво, иногда с юмором говорил воспитанникам о том, что знал сам. В беседе с Ивановым он как-то сказал:

— Женя, запомни вот что: безделья бойся как нечистой силы. Ни минуты без работы. Днем — здесь, а вечером — в вечернюю школу. Учись. Не успеешь оглянуться, как и специальностью овладеешь, и аттестат получишь. Спеши! Время — огонь. Горит. Надеяться тебе не на кого. Дорогу мости сам. Цель у тебя есть. Твой помощник — только труд.

— А не тяжело, Дмитрий Михайлович? — засомневался Евгений. — Тут уроки, в школе — то же. Лучше закончу училище, пойду на работу, и тогда — в школу.

— Да, тяжело, но напомню: в войну мы сутками не спали и ничего — живем. Так что не раздумывай. Не ты один. Присмотрись к толковым ребятам, они дурака не валяют. В жизни, дорогой мой, надо напрягаться. Ты это знаешь. К тому же авиация — сплошные перегрузки. Готовься. Где брать силы? Прежде всего в спорте. Он обязательно вытянет.

Прислушался Евгений к словам мастера. Успевал и в училище заниматься, и вечернюю школу посещать, и в футбольной команде играть. Нелегко было, но крепился, понимал: без упорства летчиком не стать.

Прав был старый мастер: время — мгновение. Женя не успел оглянуться, как стал уже не учащимся, а формовщиком, укрощающим металл. В литейном цехе своя романтика, своя прелесть. Евгений работал с огоньком, азартно. Но тоска по авиации росла. Он торопил время, чтобы получить аттестат, и тогда… вот оно, заветное училище. Серебро самолетов, безбрежное небо. Полеты, полеты…

И вдруг досадная мелочь: опоздал на медицинскую комиссию — перепутал числа. «Поздно, — сказали ему, — сделать ничего не можем». Внутри все так и оборвалось. Что делать? Побежал в военкомат, к комиссару:

— Помогите! Не губите мечту!

— Успокойтесь, Иванов, не паникуйте. Не получилось сегодня, получится завтра. Все впереди.

— Не хочу завтра.

— Все, что я могу сделать, это призвать вас в армию. И непременно в авиацию…

Когда солдат Иванов увидел учебные самолеты, то долго не отходил от них: гладил обшивку, рассматривал детали. Запах горючего, шум двигателей приводили его в трепет. Неудача с поступлением в училище мало-помалу сглаживалась. Он стал настраивать себя на то, что не все потеряно и нужно копить силы, чтобы выходить на второй виток.

По окончании школы младших специалистов Евгений прибыл в авиационный полк, куда, собственно, и стремился. Тут было все: полеты, учебные стрельбы, прыжки с парашютом. И романтика, и риск. Близко к сердцу принял сержант армейские будни. Служба складывалась отлично. Как стрелок-радист, Иванов не имел себе равных в полку. Но однажды, во время учебных стрельб, случилось непредвиденное.

— Выхожу на цель. Приготовиться! — приказал командир.

— Цель вижу! — ответил Иванов.

— Огонь!

— Есть! И… мимо.

Евгений сразу взмок: небывалый случай.

Повторный заход.

— Огонь!

Цель как летела, так и продолжала лететь.

Третий заход. И снова мимо.

— В чем дело, Иванов? — рассердился командир.

— Не могу понять, что-то с глазами.

Заключение медицинской комиссии было безжалостным: «К летной службе непригоден».

И на этот раз судьба отвернулась от Евгения, это был второй удар. Горько переживал его Иванов, и, чтобы как-то сгладить это переживание, командир перевел его в парашютное подразделение: как-никак, авиация рядом. Облегчение, но временное. А что дальше? Куда пойти, чтобы дух захватывало?

— В милицию! — пошутил кто-то из товарищей.

Шутка шуткой, а слово запало в душу. В конце службы он окончательно решил: «Рискну еще раз». Распрощался с родной частью и с авиацией тоже. Теперь уже навсегда.

Прямо с вокзала, не сняв солдатских погон, предстал Иванов перед инспектором по кадрам Пушкинского райотдела милиции Московской области.

Инспектор привычно повертел документы:

— Надолго?

— Не понял…

— У вас среднее образование.

— Ну и что?

— Пожелаете учиться, а мы посылаем на учебу только отличившихся.

— Послужим, а там видно будет.

Направили Евгения в Ивантеевское отделение милиции. Получил форму, определился в общежитие, а наутро приказали выходить на дежурство.

— Будешь в паре со мной, — объявил командир подразделения сержант милиции Николай Волков. — От меня ни на шаг, действуй только по моей команде.

Иванов присмотрелся к командиру. Нравится. Справедлив, смел. Мастер спорта. Чем не пример? Стал было расспрашивать, что да как.

— Знаешь, Иванов, — отрубил Волков, — учить я не мастак. Гляди и переваривай. Непонятно — спроси, но учти: в нашем деле и медлить нельзя, и торопиться вредно. Но я тороплюсь, боюсь опоздать. У тебя может быть по-другому.

Спустя месяц Иванов испытал на себе напряженность острой ситуации.

— Иди на пост к магазину, — приказал ему Волков, — я буду там через несколько минут — только сдам рапорт дежурному.

Евгений прошел через площадь, остановился в начале улицы. Вдруг из-за угла вылетел рычащий самосвал, а через минуту появился Волков на мотоцикле.

— Вот досада, ушел! — обозлился сержант.

— Кто? — спросил Иванов.

— Самосвал, как сквозь землю провалился.

— Так он свернул на ту улицу, — показал рукой Евгений.

— Тогда быстрей в коляску, за рулем пьяный.

Развернулись, помчались. Машины не было видно.

— Ну где же она? Куда ехать?

— Надо по следу, товарищ сержант.

— Молодец, сообразил.

Волков направил мотоцикл по свежим отпечаткам протекторов машины. Метров через двести следы свернули к стройке. И там, за низким складом, милиционеры увидели самосвал. Рядом — никого. Кабина закрыта.

— Заходи справа, я — слева, — скомандовал Волков. — Вперед не высовывайся, дверцу открываем одновременно.

Рванули за ручки… За рулем сидел пьяный мужчина.

— Выходите! — приказал Волков.

Но тот схватил рукоятку и замахнулся. Волков предупредил удар. Поймав конец рукоятки и дернув ее на себя, он вытащил из кабины нарушителя. Иванов бросился на помощь. Угонщик яростно сопротивлялся, его с трудом связали и усадили в коляску мотоцикла.

Иванов впервые увидел, а скорее, пережил низость поступка человека, несущего реальную опасность окружающим. «К таким деяниям надо быть беспощадным, — твердил себе Иванов, — в корне пресекать их. Правда, для этого нужны знания и навыки».

Он потянулся к опытным милиционерам, приглядывался к стилю их работы, прислушивался к советам оперуполномоченных уголовного розыска В. Смирнова и А. Дмитриева, придававших личному сыску исключительное значение.

— А в чем его суть? — как-то поинтересовался Иванов.

— Уши и глаза держи открытыми, а рот — закрытым, — отшутился Смирнов.

Иванов вблизи видел, как несли нелегкую свою службу эти два человека. Бывало, что и домой не возвращались. Обнаружение и задержание преступников являлось для них не просто работой, но делом чести. Иванов порой изумлялся: как они по крупицам, почти незримым нитям могут найти и изобличить злоумышленников! «Не попробовать ли самому определить и задержать хотя бы мелкого воришку?» — однажды задался вопросом милиционер.

И такой случай вскоре представился.

Поздним вечером Иванов увидел человека, идущего по тропинке из села к железнодорожной платформе. На нем было демисезонное пальто, в правой руке он держал чемодан. Незнакомец поднялся на платформу и сел на скамейку рядом с кассой.

Евгения насторожила одежда: на улице летняя теплынь, а он в пальто. Повел наблюдение из-за деревьев.

Мужчина вытащил из внутреннего кармана бутылку, посмотрел по сторонам, приложился к горлышку.

— Гражданин, нарушаете порядок, — вышел из-за деревьев Иванов.

Незнакомец повернул голову. Взгляд беглый, испуганный. Бутылку поставил рядом. Из-под полы пальто показался плащ. Новый. «Пахнет краденым», — подумал Евгений.

— Прошу предъявить документы.

Мужчина презрительно смерил глазами хрупкую фигуру молоденького милиционера.

— Иди ты… куда шел, — сквозь зубы процедил незнакомец. — Сопли утри, а потом командуй.

— Документы! — настаивал милиционер.

Мужчина рывком схватил бутылку и замахнулся на Евгения:

— А этого ты не хочешь!..

Но опустить ее не удалось. Ребром ладони Иванов ударил по руке нападавшего. Бутылка выпала и разбилась о бетон на мелкие кусочки. Незнакомец метнулся в сторону. Иванов успел подставить ногу, тот споткнулся. На шум выбежала кассирша. Увидев катающиеся тела, она громко вскрикнула. После нескольких попыток Евгений все же поймал руку противника и завел ее за спину.

— Позвоните в милицию! — крикнул он кассирше.

Женщина юркнула в помещение.

Задержанный вырывался и ругался, изо всех сил пытаясь сбросить с себя милиционера. Евгений едва сдерживал его. Потом удивлялся: откуда что взялось, чтобы выдержать такой натиск?

У платформы затарахтел мотоцикл. Через несколько секунд прибывший по звонку кассирши Николай Волков уже помогал Иванову задержать нарушителя.

— Замок?! Опять попался! — воскликнул сержант. — Не ушел.

— От вас уйдешь. Кореш твой так насел — ребра затрещали.

— У нас теперь все цепкие, пора бы понять.

Замок заскрипел зубами:

— Вляпался. И кто взял? Сосунок. Ладно бы ты, Волков, необидно — мастер. А этот? Тьфу…

— Не надоело, Замок? — спросил Волков. — На третью судимость тянешь.

— А это не твоя забота. Посмотрим, кто кого потянет.

Вблизи раздался гудок скорого поезда. И Замок бешено потянул милиционеров к краю платформы с намерением толкнуть их под колеса.

Иванов рванул зажатую руку и, схватив преступника за ворот, отбросил назад. Замок упал, Волков прижал его к бетону.

— Вяжи руки, — сказал сержант. — Ишь, подлец, что надумал!

Евгений накинул ремень на запястья.

— Так надежней, — проговорил он.

— Встать! — скомандовал Волков преступнику.

Замок поднялся.

— Вперед!

В дежурной части установили: Замок только что совершил кражу в магазине в соседней деревне.

Через год Иванов почувствовал влечение к службе. Обретя к тому времени самостоятельность, помышлял перейти младшим инспектором в уголовный розыск, но мечту пришлось оставить. Вызвал его однажды начальник райотдела и сказал:

— Вот что, Иванов. Испытание вы выдержали. Собирайтесь-ка на учебу. Поедете в среднюю школу милиции. Закончите — и к нам. И тогда уже не рядовым, а лейтенантом.

…Каждый год курсант Иванов просился на практику в Пушкинский райотдел. Ему не отказывали, он считался одним из лучших в школе по успеваемости. Зная теорию, Иванов теперь уже ясно представлял, почему на практике поступать надо так, а не иначе.

Летом 1966 года, за несколько месяцев до окончания школы, Иванов снова приехал в Пушкинский райотдел и работал в качестве участкового в Ивантеевском отделении милиции.

Утром 26 июня он отвез дочку в Клязьму, в детский сад. Поцеловав свою любимицу, Евгений заторопился домой, чтобы переодеться и успеть на службу.

Утро стояло теплое и тихое. Иванов побежал по тропинке, ведущей к шоссе. Он любил физкультуру. Во время бега, как он однажды заметил, легче думалось. Иванов поднялся на зеленый холм, с которого открывался вид на шоссе, тянувшееся мимо заросшего пруда. Дорога здесь изгибалась, и проезжавшие машины замедляли ход.

Со стороны поселка Окулово показался автобус. «Пора бы и скорость сбавлять», — подумал Иванов, глядя на него. И в этот момент заскрипели тормоза, закричали люди. На виду у Евгения разыгралась трагедия.

Не вписавшись в поворот, автобус резко затормозил и как вкопанный замер у края обрыва. Испугавшись, что машина может упасть, водитель открыл двери. Пассажиры бросились к ним. Автобус покачнулся, накренился и… рухнул вниз.

Иванов, сбросив ботинки, рванулся вперед, к воде. То, что он увидел, поразило его сознание. Только что образовавшаяся огромная воронка постепенно исчезала, сглаживалась, пузырясь, на поверхности мутного пруда, поглотившего автобус и людей.

Не раздумывая, Евгений решительно нырнул в воду. Подплыл к задней двери. Вот и первая ступенька, коснулся ногой, которую тотчас сильно сжали и потянули вниз. Евгений хотел освободиться, его рука наткнулась на чью-то голову. Схватив за волосы, он рывком вытащил тело на поверхность. Это была женщина. Она судорожно вздохнула — жива! Евгений поплыл к берегу. Уложив пострадавшую на песок, снова нырнул. Нащупал первого попавшегося, вытянул наверх — и к берегу. У обрыва — никого. Снова нырнул. Удачно…

На берегу лежали уже четверо спасенных. Это придало Евгению силы. Выработалась и схема действий: уход под воду, поиск, толчок ногами о борт машины — и к берегу.

Когда на берегу появились люди, Иванов не заметил. Они стали помогать. Евгений нырял, они принимали спасенных и оказывали им первую помощь…

Прошло двадцать минут. Десять человек спас Евгений. Приготовился снова нырнуть, однако тело не слушалось. Устал. Предел есть у всего. Евгений еле держался на ногах. Его вывели из воды, положили на траву. Когда отлегло, он встал. На него благодарно смотрели глаза спасенных…

Практика закончилась. Иванов отправился на выпускные экзамены, а когда вернулся, пришло известие: за проявленное мужество при спасении людей он, Евгений Иванов, награжден орденом Красной Звезды.

Высокая награда. Но самая лучшая награда — это жизни спасенных. В данном случай — жизни десяти. Говорят, что даже одна смерть — просека в человеческом роду. Иванов не дал случаю прорубить десять просек. Вот цена его подвига.

Иванова назначили участковым инспектором милиции в поселок Правда. На службу вышел в форме с иголочки. Новенькие погоны со звездочками, казалось, жгли плечи. По улицам шел не то чтобы смущенным, но, во всяком случае, обеспокоенным. Люди останавливались, и за спиной слышалось: «Наш новый участковый, тот, который спасал пострадавших…»

Помнят. Только бы не разочаровать их. Чего скрывать, хотелось Евгению популярности в самом хорошем смысле этого слова. Не для себя, для дела. Без авторитета, поддержки населения трудно нести службу. Иванов знал: авторитет не создается, он завоевывается отношением к делу, поступками. От глаз людских ничто не ускользает. Все подмечается: куда пошел участковый, в каком настроении, как спросил, как ответил…

В работе Иванов избрал главным — быть в гуще людей, знать все, что делается вокруг, активно выявлять лиц, мешающих нормально жить: тунеядцев, пьяниц, расхитителей. Приходилось ему иметь дело и с нарушениями бытового характера. Буквально на второй день молодому участковому пришлось заниматься одной семьей.

Человек вернулся из колонии домой. Начал новую жизнь. Пошел работать. Доброжелателен был к жене и ребенку. И вдруг потекли письма с требованиями, чтобы он покинул поселок. Поднадзорный и его жена пришли к Иванову: оградите от запугиваний. Участковый поразмышлял над заявлением, прикинул, кому и зачем нужно было пугать человека, ставшего на путь исправления. Через два дня лейтенант наведался к брату жены поднадзорного. Тот после недолгих колебаний сознался в написании анонимок. Сказал: делал это потому, что считал брак сестры зазорным для их семьи. Тактично построив разговор, Иванов убедил собеседника в ошибочности его поведения. Напряженность в семье исчезла.

Особое отношение у Иванова было к раскрытию преступлений. Случись на участке, например, кража, не успокоится до тех пор, пока не найдет преступников и не возвратит похищенное владельцам. Пример брал со своих сослуживцев Смирнова и Дмитриева.

Через полтора года Иванов стал замечать: где бы он ни появился, люди приветствуют его, здороваются. Почувствовал уважение с их стороны и еще энергичней взялся за дело. Руководство райотдела отмечало успехи молодого участкового, ставило его в пример, а однажды, после совещания, начальник РОВД попросил Иванова задержаться.

— Евгений Георгиевич, — начал подполковник, — вы человек добросовестный, старательный и, подчеркну, перспективный.

Иванов насторожился.

— У нас есть намерение рекомендовать вас в Высшую школу МВД СССР, — продолжал начальник, — получите высшее юридическое образование и поведете дело глубже, по-научному. Нам нужны сильные кадры. Как вы на это смотрите?

— Учиться, откровенно говоря, хочется, товарищ подполковник.

— Тогда оформляйте документы и в путь-дорогу.

…Незаметно пролетело время. И вот уже позади Высшая школа, каждодневные занятия, лекции видных ученых, профессоров Еропкина, Белкина, Кириченко, Стручкова. Защищена успешно дипломная работа, где он попытался ответить на многие вопросы, которые ставила его практика участкового и которые представляли теоретический интерес. В Высшей школе он постарался взять для себя все, что могло пригодиться в оперативно-розыскной деятельности, которая, как ему казалось, сама шла навстречу. Но…

В учебный центр капитан милиции Иванов прибыл не в духе. Походил, посмотрел, послушал и еще больше расстроился: не то, что хотелось. Однако когда через несколько дней он встретился в аудиториях с молодыми людьми, будущими милиционерами, настроение несколько поднялось, видимо, оттого, что перед ним были жизнерадостные люди, которые решили посвятить себя благородному делу охраны правопорядка. Пока у них нет ни знаний, ни навыков, пока они «сырые», но надеются здесь, в учебном центре, получить все необходимое для будущей службы. Насколько подготовленными они выйдут отсюда, будет зависеть от него, преподавателя Иванова. А готовить их надо хорошо: ведь милиционер не имеет права на ошибку. Вот почему на первых часах капитан говорил больше не о содержании своего предмета, а о милицейской профессии. Он считал, что выбор профессии — это выбор судьбы. Когда люди говорят, что жизнь удалась, то имеют в виду не только семью и связанные с ней заботы, а прежде всего работу. Она задает тон жизни. Правилен ли их выбор? Не погнались ли за романтикой? Он должен узнать и дать им ответ.

Начались занятия, и все сомнения исчезли. И уже некогда было размышлять, на месте ты или нет. Курсантов интересовало все, успевай только отвечать на вопросы, показывать методы работы. Интуиция и здравый смысл подсказывали Иванову: молодым милиционерам нужен тот материал, без которого нельзя выходить на дежурство, больше практических советов. А что касается его «педагогического поведения», то он не должен скрывать, что осваивает новое дело вместе с курсантами. Равное положение, как полагал Иванов, будет улучшать взаимопонимание, развивать самостоятельность, ответственность и инициативу слушателей.

Привыкший к постоянному поиску, Иванов с головой погрузился в неведомый ему до настоящего времени безбрежный мир педагогики. Сколько в нем таинственного, манящего, одухотворенного! И Евгений Георгиевич теперь благодарил судьбу, что она определила его в преподаватели. Педагогикой он увлекся настолько, что на настойчивые просьбы из управления кадров вернуться к оперативно-розыскной деятельности ответил отказом. В работе с молодыми Иванов видел тот участок милицейской службы, от которого во многом зависит состояние охраны общественного порядка на улицах городов и поселков. Здесь, в учебном центре, рождается милиционер. Первоначальная подготовка формирует его позицию, непримиримость к правонарушениям. С этой целью Иванов обучал слушателей на лучших, чекистских традициях советской милиции.

Спустя два года Евгения Георгиевича, как способного преподавателя, пригласили в Московскую специальную среднюю школу милиции МВД СССР. Круг педагогической деятельности расширился, возможности воспитания молодых возросли. И майор Иванов не мог не воспользоваться ими. Вооружая будущих лейтенантов знаниями, он отчетливо сознавал, что успех в борьбе с преступностью возможен только при наличии хорошо подготовленных кадров. Педагогический процесс — воспитание и обучение — Иванов построил на лучших приемах и методах. Он аккуратно хранит листки с вопросами слушателей и ответами на них. Чем они интересны? А тем, что высвечивают, так сказать, педагогическое «лицо» Иванова-преподавателя.

Полистаем записи.

Вопрос. Чем определяется ценность человека?

Ответ. Во всяком случае, не тем, что он делает для себя, а тем, что делает для людей. Для чувствующего чужое горе целью работы, никогда не станет достижение сытного благополучия.

Вопрос. Что вы больше всего цените в людях?

Ответ. Совесть, честность, волю, мужество. И прежде всего совесть. Она определяет все остальное. Без совести и чести человек не может вести себя достойно в нашем милицейском деле и особенно в чрезвычайных обстоятельствах. Жизнь будет яркой и интересной, если в ней есть борьба и если человек нашел свое место в этой борьбе. К сожалению, суровая реальность делит людей на борцов и наблюдателей. Отстаивать свою позицию могут только люди мужественные и волевые. И бороться надо уметь, а для этого, мне кажется, нужно превосходно знать свое дело.

Вопрос. Какими качествами должен обладать современный сотрудник милиции?

Ответ. Способностью откликаться на чужую беду. Добрый поступок всегда благороден. Он остается в памяти людей на века, напоминает о себе всю жизнь. Каждый наш шаг, каждый наш жест отражается на людях. Знайте, существует четкая граница между тем, что хочется, и тем, что можно! Эгоизм, себялюбие, несправедливость, как ржавчина, разъедают отношения между людьми. Станиславский писал: «Думайте побольше о других и поменьше о себе. Заботьтесь об общественном настроении и деле, и не о своем собственном, тогда и вам самим будет хорошо».

Человеку инициативному, ответственному свойственно одно качество, ценность которого в наши дни возрастает, — это морально-психологическая готовность к сложной и разнообразной работе. И если человек не готов к ней, он не может нормально трудиться.

Вопрос. Можно ли судить о человеке лишь по одному поступку?

Ответ. Можно, когда поступок — итог жизни, героический подвиг. И милиционер, как солдат на войне, каждую минуту должен быть готов совершить подвиг, понимаемый как долг, как выполнение присяги. Но подвиг — это одновременно и служба. И бывает неизвестно, что важнее: сигнал об ограблении или слезы матери о непутевом сыне? Есть и неразрешимая нравственная задача: что в первую очередь спасать из огня — картину Рафаэля или живую кошку? Загадок в нашей службе множество. В этом ее сложность и необычность. А сколько черновой работы! Пропала собака, говорят, кто же ее найдет, как не милиция? Сосед безобразничает — уймите. Пьяный валяется на улице — куда смотрит милиция? И во всем надо разобраться. И не просто так, а в соответствии с законом. Никакой героизм, никакая необходимость не оправдывает нарушений социалистической законности. Социалистическая законность — стержень службы. Отступления от нее, даже малейшие, способны перечеркнуть героические дела. Ну а как и чем объяснить, что такие ясные и простые вещи, как соблюдение устава, присяги, дисциплины, оказываются куда более трудными для выполнения, нежели выдающиеся деяния? Почему некоторые из нас выполняют обязанности только в двух случаях: когда их чем-то поманят или когда их, простите, пихнут под зад. Единственно, что они делают добровольно: разрешают или запрещают. Запрещают охотнее.

Вопрос. Как лучше использовать опыт старших поколений?

Ответ. Наивно полагать, что с помощью прогрессивной педагогики опыт можно у кого-то взять — работать, как Петров, Сидоров, Зайцев. Надо жить, как они, принять меру их труда, отказаться от стереотипов, испить их чашу и стать сродни им, по-своему и сообразно своему времени, а своей нравственностью подтвердить их нравственность. Лишь тогда можно повторить опыт.

Вопрос. Над чем сотруднику милиции необходимо работать постоянно?

Ответ. Здесь уместны слова Дзержинского о том, что надо уметь анализировать поступки людей и фразы, уметь анализировать мелочи. На первый взгляд они порой могут не представлять ничего особенного и как будто не вызывают подозрений, но нужно уметь понять их смысл, существо этих «мелочей».

И еще один вывод из своей практики сделал Иванов: молодых людей надо воспитывать так, чтобы их стремления соответствовали их природным данным. Поэтому в юности надо иметь человека опытного и дружески к тебе расположенного, чтобы вовремя заметить и развить эти данные.

Наверное, у каждого человека со временем наступает момент, когда ему кажется, что возможности в занимаемой должности исчерпаны, а хочется двигаться дальше, хочется большего. Так произошло и с Ивановым. Он решил не только передавать накопленные знания, но и добывать новые, — поступил в адъюнктуру Академии МВД СССР, а темой диссертации избрал охрану общественного порядка, точнее, взаимодействие милиции и добровольных народных дружин по укреплению правопорядка на улицах. Проблема актуальная, но деликатная, таящая множество вопросов. Иванову они показались настолько сложными, что поначалу он растерялся. Было неясно, с какого конца начинать, было много гордиевых узлов и надо было не рубить, а распутывать и развязывать их. Адъюнкт понял: прежде чем делать науку, надо хорошо знать проблему, быть хорошим специалистом. Знания — это техника ученого, его инструмент. Только на четких и глубоких знаниях можно подмечать непонятное и противоречивое и уже потом прокладывать мостики к исследованию.

Скрупулезно проанализировав литературу, Иванов начал поиск новых фактов и явлений. На протяжении года он появлялся на улицах города то в форме работника милиции, то с повязкой дружинника на рукаве. Наблюдал, осмысливал, записывал. И только после этого строил рабочую гипотезу, разрабатывал методику исследования и приступал к ее апробации.

Научный эксперимент… Едва ли не самая увлекательная вещь на свете. Ибо во всяком эксперименте есть элемент зрелища, захватывающего, полного красоты и настоящей романтики. Когда у экспериментатора Иванова все получалось, он шел на работу, словно в театр, нетерпеливо ожидая начала представления: «А что произойдет сегодня?»

Эксперименты подтвердили теоретические построения адъюнкта. Сделаны выводы. Написана и защищена диссертация. Найденные Ивановым решения легли в основу ряда нормативных документов. Милиционер стал ученым. Кандидат юридических наук подполковник милиции Евгений Георгиевич Иванов теперь старший преподаватель Академии МВД СССР. Когда-то учился здесь сам, теперь учит других. Держится просто и естественно. Преподает и экспериментирует.

Однажды сын, третьеклассник Миша, подойдя к столу отца, огорченно сказал:

— Папа, ты и подполковник, и ученый, и статьи пишешь, и поделки мастеришь. Я так не смогу.

Евгений Георгиевич удивленно посмотрел на Мишу, прижал к себе и проговорил:

— Не расстраивайся, сын, человек может все, если захочет. Правда?

— Наверное, папа.

Ежегодно 26 июня Евгений Георгиевич приезжает в Мамонтовку, на то место, где двадцать лет назад совершил подвиг. Многое здесь изменилось. Появились новые поколения людей, но память о подвиге жива. Он не был яркой вспышкой, на короткое время осветившей фигуру заурядного человека, он был предопределен всей его предшествующей жизнью.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

— Сосед, а, сосед! На кого загляделся?

Иван Федорович повернулся на зов:

— А, Семен. Сын с семьей купаться пошли.

— Васятка приехал! Ты подумай, не слыхал.

Дед Семен, стуча суковатой палкой по пыльной земле, приблизился к забору, за которым стоял Шапцев и глядел вслед сыну, снохе, двум внукам.

— Не узрю сослепа. Что за компания? Больно много людей, — приложив ладонь к высохшим бровям, напрягал голосовые связки дед Семен.

— Сам, сама да двое огольцов — вот и вся компания, — не без гордости ответил Иван Федорович.

— Скажи пожалуйста. Семьянин, стало быть. Васятка, в отца. И когда успел! Кажись, вчера без портков ползал. Как время скачет! Галопом.

— Время, Семен, ни дорог, ни горючего не просит. Летит себе. Сам диву даюсь, вроде бы недавно за мою штанину держался, чтобы не упасть, а уже — тридцать. И сам — четвертый.

— Он у тебя хваткий. — Дед Семен присел на скамейку: — Выходи, Иван, потолкуем.

Иван Федорович Шапцев неохотно присел на край доски, потому что ждали дела — собирался до возвращения сына убрать в сарай высохшую траву. Но от деда Семена просто так не уйдешь. Ему все расскажи, доложи. Правда, Ивану Федоровичу и самому хотелось поговорить о Василии — о любимом сыне. Он его гордость. «Ладно, немного потолкуем», — уговорил себя Иван Федорович.

— Васятку-то я несколько лет не видел, — вздохнул дед Семен, — он тогда не был женатый… Слышь, Иван, а молодая-то откуда?

— Из Москвы, — твердо ответил Шапцев.

— Вот как? — удивился дед Семен. — Из самой Москвы. Наши девки, стало быть, не подошли.

Иван Федорович, не дожидаясь его новых вопросов, продолжал:

— Ездил Василий работать в пионерский лагерь, политотдел посылал, там и познакомился с Любой. Вернулись — поженились. Она тоже в милиции, лейтенант. Детки пошли, Андрею уже четыре года, Саше — два.

— Во-от оно как вышло! — протянул дед Семен. — Значит, и она в милиции. И Васятка там?

— А то где же? Окончил Высшую школу милиции. Отбудет отпуск — и на службу.

— Высшую? Стало быть, выше не бывает. Скажи, куда забрался! На самую верхотуру.

— Почему не бывает? — со знанием дела говорил Иван Федорович. — Есть Академия МВД, на руководителей в ней учатся, так что Василию путь ни в коем случае не закрыт.

— Ладно. Лучше скажи, сколько звездочек дали? На какую должность поставлен? — не унимался дед Семен.

— Лейтенант. Оперуполномоченный уголовного розыска, — по-военному отчеканил Иван Федорович.

— На злодеев, значит, нацелился. И не боится. Кажись, уже наскакивали на него. По радио передавали. И еще сказали, орден за смелость получил. Ты тогда не поверил. Помнишь?

— Было, было, — подтвердил Иван Федорович.

Дед Семен почесал затылок:

— На глазах парень созрел. Скажу тебе, Иван, от рождения он у тебя бесстрашный. Вспомни, был маленьким, а на лошади скакал верхом. Подрос — на велосипеде стал гонять так, что смотреть на него страшно. А этот случай. И смех и грех. Ребята хотели отнять у него кнут, и ты знаешь что удумал: обвязался кнутом и бултых в крапиву. Поди возьми.

— Много было с ним приключений, — подтвердил Иван Федорович. — Думаю, от любознательности. Василий, ты же знаешь, без дела не сидел. Даже сейчас, в отпуске, каждую минуту ищет приложение рукам. Трудолюбивый, что говорить. Да-а. В школьниках ходил, а картошку сажал, за коровой ухаживал, теленка растил. А в каникулы? То на сенокосе, то на уборочной. Целыми днями там. Словом, не гнушался трудом.

— Потому и толк получился, — заключил дед Семен. — Труд — всему голова. И от болячек бережет, и на путь истинный наводит. Эх, сейчас только бы работать! Кругом техника! Это мы землю руками рыли. Как все трудно доставалось! С темна до темна на полях. И ничего, до старости дотянули. Тебе под семьдесят, мне за восемьдесят. На двоих сто пятьдесят лет!

Стариковская жизнь такая: вспомнить, поговорить. Вот и сейчас два старых труженика села основательно «прошлись» по прошлым и настоящим проблемам деревни, сожалея, что молодежь не оседает на родной земле. «И Василий мог быть бригадиром, инженером, председателем колхоза, — размышлял Иван Федорович. — Милиция — это, конечно, неплохо, но род Шапцевых — крестьянский».

Мечтал Иван Федорович: отслужит сын действительную, выучится — домой, к земле поближе. А тот распорядился собой иначе: из одной формы — в другую. Позже, правда, Василий признался: любит дисциплину, порядок, форму.

Дед Семен поднялся — занемела спина:

— Ты, Иван, не переживай. Гордись! Ты подумал, кто он недавно был?

— Ну кто?

— Рядовой рабочий. А теперь? Погляди, кем его милиция сделала. Офицер. Кавалер ордена Красной Звезды. Член партии…

Солнце начинало нещадно палить. Василий резвился с малышами на потеплевшей отмели. Мальчишки обдавали отца брызгами, он увертывался, убегал. И в какой-то момент игры вдруг почувствовал, как в нем ожили ощущения, пережитые в детстве: точно так же играют его сыновья, как и он когда-то с ребятишками села. Это и понятно. Все здесь родное, все исхожено вдоль и поперек. У того глинистого выступа на снопах камыша начинал плавать. Здесь, засучив по колено штаны, ловил рыбу. Чуть дальше купали лошадей, там же дед Семен учил ездить на коне верхом.

— Папа, пойдем маму обольем, — потянул его за руку Андрей.

— Пойдем, пойдем…

Накупавшись и наигравшись, дети заснули под тенью ивовых кустов. Василий с женой Любой сидели у обрыва. Отсюда хорошо было видно реку, ее извивы, заросшие берега.

— Удивляюсь, чем привораживает река? — сказал Василий, глядя на воду. — Тянуло нас сюда невероятно. Она, как мать, сплачивала и дисциплинировала нас. Отсюда мы, бывало, никуда. Родители это знали и были спокойны.

— Река приводит наши чувства в порядок, — в тон мужу заговорила Люба. — По душе занятие дает каждому. Купайся, загорай, катайся, лови рыбу, стирай, сиди у костра, думай, наконец…

— Думаю, — усмехнулся Василий, — не помогает.

— О чем, интересно?

— Об аккумуляторах.

— Больше ничего на ум не идет? — заулыбалась Люба.

— Видишь ли, они нет-нет да и выползают, проклятые.

— Тебя и в отпуск отправили, чтобы ты на время забылся.

— Я бы, конечно, забылся, да ты не помогаешь.

— В каком же качестве?

— Как специалист по дознанию.

— А ты, как специалист по розыску, добывай улики, и все будет в порядке.

— Чтобы найти их, надо человека разговорить. Ты это умеешь лучше меня.

— Когда станешь поопытней, и у тебя непременно получится.

— Спасибо за совет, но должен заметить: чтобы накопить опыт, нужны годы, а преступление требуют раскрывать сегодня. Ну ладно, поплаваем.

Василий поднялся. Высокий, темноволосый, широкоплечий — приятно было посмотреть на него. Люба в который раз порадовалась за него и за себя.

— Ты иди, а я — наседка, — ласково сказала она.

— Цыплятки-то спят, — обернулся Василий.

— Спят, пока мы здесь.

— Не возражаешь, махну на тот берег?

— Отведи душу.

Шапцев осторожно вошел в воду и, чтобы не разбудить детей, поплыл тихо. Достигнув песчаного обрыва, он оглянулся. Люба подсела к детишкам.

Легкий ветерок принес с поля сочный запах разнотравья. Глубоко вдохнув, Василий повалился на бархатную землю. Лежа на спине, он бросил взгляд на жаворонка, который, заливаясь на всю округу, по спирали рвался ввысь. Веселым занятием деревенских мальчишек было наблюдение за состязанием жаворонков, поднимавшихся так высоко, что они казались едва видимыми точками в огромном небе. Каждый мальчишка имел «своего» жаворонка и гордился, если тот взлетал выше всех, а значит, оказывался победителем. Этот же взлетал недолго: видимо, не было достойных соперников. Сложив крылья, он камнем пошел вниз.

Шапцев закрыл глаза, всплыли картинки детства: двор, улица, дома под соломенными крышами, дед Семен с лошадьми, отец с машиной, сенокос, уборочная. Школа… С ней связаны лучшие годы. Шапцев учился с желанием, тянулся к книгам, охотно слушал рассказы учителей, взрослых. Впитывал все, что было интересно. Отец радовался: парень растет любознательным и самостоятельным, смена ему достойная. Но после восьмилетки Василий неожиданно потянулся за ребятами, своими сверстниками, в Электрогорское ПТУ Московской области. Иван Федорович по-отцовски поворчал, пожурил сына за ослушание, но препятствовать не стал. «Чем быстрее выучишься, тем скорее вернешься домой. Слесарь на селе — первый человек», — говорил Шапцев-старший.

Отправив Василия, отец твердо верил: не подведет сын, будет учиться хорошо. Василий действительно проявил усердие и старание: приобретал не только профессиональные, но и общеобразовательные знания — поступил в школу рабочей молодежи. Днем — ПТУ, вечером — школа. И так три года. Три самостоятельных года. Потом работа на Люберецкой ТЭЦ, где коллектив охотно принял смуглого юношу в свои ряды. Иван Федорович остался недоволен распределением, ибо питал надежды на то, что сын вернется домой. Но опять смирился: через год Василию в армию, а там видно будет.

Слесарь по оборудованию — хлопотливая должность. Она требует честности и надежности, ибо сама атмосфера предприятия, где происходит таинство рождения электричества и пара, предъявляет работающим самые высокие требования. Шапцев понимал это и был аккуратным исполнителем, проявил интерес к освоению новой техники. И только было почувствовал в себе силу, как пришла повестка из райвоенкомата…

Рядом пролетела шумная сорока, Шапцев поднял отяжелевшие веки. «Пора и честь знать», — приказал он себе, поворачивая голову к воде. Там, на противоположном берегу, мирно лежали три фигурки. «Ну поспите, а я еще помечтаю», — подумал Василий.

Дело в принципе несложное. На заводе пропадали аккумуляторы с машин, готовых к отправке. Воров удалось поймать, но кому они сбывали краденое — это осталось невыясненным. Говорят, приезжали разные неизвестные люди. Шапцев начал искать их, построил и проверил несколько версий, однако ни одна не подтвердилась. Первое начатое им дело зашло в тупик. И тогда Василий попросился в отпуск, дав начальнику слово, что по возвращении найдет злоумышленников, так как на отдыхе можно будет собраться с мыслями. Шапцев предполагал здесь, в деревне, разработать серию комбинаций, чтобы по приезде в Москву без раскачки приступить к розыску. «Итак, вариант первый», — начал было он.

— Папа-а! Папа-а! — донеслись до его уха два тоненьких голоска.

Василий быстро поднялся. Андрюшка и Сашок звали его к себе.

— Иду-у!

Он с азартом бросился в теплую воду и мощно поплыл саженками к противоположному берегу.

Через несколько минут вся семья отправилась домой. Обедать.

Иван Федорович первым заметил бегущих внучат:

— Идут.

Дед Семен вскинул голову:

— Дождались.

— Здравствуй, Семен Васильевич! — подходя к старикам, сказал Василий.

— Здорово, здорово, москвич, — протянул тот сухую ладонь. — Ишь ты какой! В три раза выше меня. А плечи-то, плечи — сажень! Ну и вымахал, как после дождя. Ордена не вижу.

— На парадном кителе.

— Ишь ты, а я в войну на телогрейке носил.

— Сейчас другое время.

— Не выхваляешься, это хорошо. Я, по совести сказать, любил крутануть носом. Болезнь за собой имел такую.

Подбежал Андрюшка:

— Папа, кушать!

— Внучек, не балуй, дай поговорить с отцом, — проворчал дед Семен. Василий взял сына на руки.

— Как служишь, лейтенант? — продолжал расспрашивать дед Семен. — За что дали орден, так и не знаю, хоть и первым услышал о награде. Любопытствую узнать: за что? Отказать не смей. Я тебя тоже воспитывал: носил на руках, учил лошадей запрягать…

— Хорошо, хорошо, дед Семен, поговорим. Дай только с детьми управиться… А давай-ка лучше вечерком встретимся. Идет?

— Идет! — согласился старик.

Покормив детей и уложив их спать, Василий вместе с отцом вышел на огород: как и что там? Глаза соскучились по живой огородной зелени. Шапцев-младший по-хозяйски оглядывал грядки цветущих огурцов, трогал кудрявую ботву картофеля.

— Приятная зелень, — восторгался Василий.

— Будет дождь, будет и картошка, — сказал Иван Федорович. — А пока жара. — И, шагнув в тень, предложил: — Посидим.

Василий посмотрел на два почерневших пенька.

— Когда же спилить успели? — удивился он.

— Да когда ты из армии на побывку приходил, — ответил отец. — Никак, забыл? Помнишь, буран прошел и наломал дров.

— Не помню, вылетело из головы, — ответил сын, присаживаясь.

— И про армейские порядки, поди, забыл.

— Ну что ты! Это навечно.

С дел огородных разговор незаметно перешел на дела армейские. В жизни сына и отца армия оставила большой след. Достаточно сказать, что Иван Федорович прошел всю войну, а в характере Василия служба убрала все лишнее, подсказала путь в будущее.

Именно танковое подразделение, в котором старший сержант Василий Шапцев командовал группой разведки, подтолкнуло его к выбору своего места в жизни. Разведчик — глаза и уши подразделения. Разведчик должен быть выносливым, смекалистым, отлично владеть оружием и техникой. Эти качества и развил в себе Шапцев.

Беседуя с отцом, Василий вспомнил учения.

…Усталые солдаты после дневной атаки укладываются спать, а разведчики в этот момент только начинают интенсивную работу. Они пробираются сквозь посты боевого охранения и уходят в ночную мглу. Если присмотреться к ним, можно заметить, что все на них пригнано точно и аккуратно, Ничто не брякает и не звякает. Лица решительные и энергичные. Неслышной походкой они уходят туда, где находится «чужое» подразделение. Им нужны сведения, на основе которых штабные работники будут разрабатывать план боя.

Разведчики то идут пригибаясь, то почти ползут по влажной земле. Но вот они замирают на месте. Сейчас каждое неосторожное движение, шумный вздох могут привлечь внимание часового, а его надо взять и доставить как «языка».

Разведчики лежат неподвижно. Приближается тень часового. Рядовой Айтукенов, уроженец горного Казахстана, подкрадывается к нему и прижимает к земле.

Группа отправляется в обратный путь. Он нелегок. Надо не только прийти самим, но и довести «языка»…

Армейский уклад жизни и привел Шапцева в милицию, где, как ему казалось, служба построена по тому же принципу и где от человека требуются точность, исполнительность, самодисциплина и смелость.

В августе 1976 года Шапцева приняли на работу в 1-е отделение милиции города Москвы. С первых дней службы Василий почувствовал, что армейские навыки заметно ему помогают. Командир подразделения старшина милиции А. Васькин говорил ему:

— Службу ты чувствуешь, кое-что от меня переймешь, побываешь в учебном центре, изучишь маршруты и объекты и тогда обретешь уверенность. Но как бы там ни было, всегда помни о бдительности и самоорганизованности. Их никто не передаст. Развивай сам.

Старший наряда сержант милиции Анатолий Хрусталев добавлял:

— Не забывай о поговорке: «Будь строг, но справедлив», она не подведет. Если говорить о храбрости, то этого мало для милицейской службы, надо еще знать, как действовать. Всякое бывает: то ты ловишь преступника, то он тебя ловит на мушку. Какой же вывод? Простой: учись и учись.

После окончания курса первоначальной подготовки Шапцеву доверили самостоятельно нести патрулирование. Улицы Осипенко, Балчуг, Климентовский переулок стали его «владениями». Жара, мороз, дождь, снег — милиционер на посту. Праздник, люди гуляют, веселятся — милиционер на посту. И так день за днем, без особых происшествий. Были, конечно, и напряженные моменты — улицы всегда полны неожиданностей. Но память хранит вот этот случай.

…Пройдя дворами, Шапцев ступил на тротуар Климентовского переулка. Навстречу шел мужчина. Увидев милиционера, он юркнул под арку дома. Василий за ним и в конце двора успел схватить незнакомца за руку. Тот попытался оказать сопротивление, но помогли прохожие.

В дежурной части установили: задержанный оказался особо опасным рецидивистом, разыскиваемым органами милиции…

Жара пошла на убыль. Иван Федорович снял кепку. Василий, глядя в сторону двора (не проснулись ли дети?), принялся массировать рубец на левой ладони.

— Беспокоит? — спросил Иван Федорович.

— Кожа затвердела. Разминаю ее время от времени, — ответил Василий, опуская руку.

Иван Федорович вздохнул:

— На войне стреляют — там все ясно. Сейчас-то какой дьявол толкает к оружию?

Честно проживший всю жизнь, Иван Федорович представить себе не мог, как это можно ни с того ни с сего поднять руку на человека, залезть в чужой карман или квартиру. Какую же совесть надо иметь или не иметь никакой, чтобы решиться на такие дела?

— И часто балуются огоньком? — нерешительно спросил он.

— Да нет.

— Но с тобой же было?

— Это редкость. Служба в основном черновая. Беспокойство доставляют воры. Приходится искать и задерживать их, хотя и действуют они изощренно. Ничего, находим.

Он вспомнил случай из практики своего товарища.

…Днем, когда хозяева квартир на работе, один сравнительно молодой человек, прилично одетый, поднимался на этаж, останавливался у двери, осматривал замок, вытаскивал отмычки — и через три минуты он уже в прихожей. Извлекал из кармана блокнотик, заносил в него план квартиры и удалялся в другой район Москвы, где проделывал такую же операцию, успевая до обеда «ознакомиться» с жильем четырех семейств.

А через неделю все эти квартиры обокрали. Сам «разведчик» ничего не брал и никаких следов не оставлял, а посылал других и за это получал свою долю. Трудно его было изобличить. Изрядно пришлось товарищу Василия поломать голову, но доказательства он добыл. Суд вынес справедливый приговор.

— Надо же, какие проходимцы есть! — изумился Иван Федорович. — Товарищ твой — молодец, изловил подлецов. Побольше бы таких работников. — Встал, прислушался: — Кажется, внучата зовут. Иди проведай их…

Под вечер, когда жара окончательно сошла, дед Семен направился к дому Шапцевых. Василий уже поджидал его на крыльце.

— Уговор дороже денег, — улыбаясь, сказал дед. — Герой, он есть герой, а потому обязан являться, когда его просят.

— Ну какой я герой, Семен Васильевич?

— Помалкивай. Я старый солдат и знаю, что говорю. Красная Звезда — орден боевой. За так его не дают. Отличиться надо. Ну-ка, садись и все — как на духу. Про героев, по совести сказать, люблю послушать, потому что сам не прочь быть им, да, видно, ростом не вышел.

— Да рассказывать-то, собственно, нечего, дед Семен. Шел, увидел, задержал.

— Эту сказку я раньше тебя слышал. Ты толкуй по порядку, как полагается, со всеми закавычками.

— Слушаюсь, Семен Васильевич!

— Вот это по-нашему.

Любил дед Семен пространные рассказы, и Шапцев начал издалека.

…Было это в субботу, 2 декабря 1978 года. Несмотря на то что Шапцев дежурил во вторую смену, встал он рано, потому что готовился к вступительным экзаменам в Московскую высшую школу милиции МВД СССР. Учиться очень хотелось. В случае удачи через четыре года он — офицер милиции, к чему и стремился. Служба нравилась, делал свое дело охотно, чувствовал, что идет по правильному пути, словом, получал от работы удовлетворение и так привык к повседневности, что забывал о своей профессии как о мужественной и отважной. Мужество и героизм ему казались какой-то высшей ступенью сознания. Как любовь, как мудрость. А сам подвиг — красивым и бескровным.

Шапцев не обижал людей невзначай, а тем более с умыслом. За правонарушения взыскивал, но старался, чтобы было все по закону, справедливо. Василий не бывал на посту один. Там два номера: один работает, другой контролирует. Милиция — это не только профессия, но и состояние души. Готовность помочь человеку ежедневно сталкивается с разрушающей силой преступности; надо сделать и трудную работу, и сохранить веру в себя, в свое милосердие.

За делами время проходит незаметно — пора и на службу. Шапцев оделся. На улице стоял легкий морозец. Ни снега, ни ветра. Дышалось легко: «Погода праздничная», — подумал Василий.

В отделении милиции старший сержант доложил о своем прибытии. Дежурный выдал рацию, пистолет и маршрутную карточку.

— Напоминаю, на вашем маршруте две сберегательные кассы, объекты важные, — говорил дежурный, — заходите в них в строгом соответствии с порядком несения патрульной службы. Вопросы есть?

— Ясно, — ответил Шапцев, — разрешите идти?

— Идите.

Новокузнецкая улица, улица Землячки — маршрутная зона Шапцева. Привычным шагом он обходил участок за участком. Первые минуты Василий отдавал вхождению в работу. Ему всегда нужно было освоиться с местом, породниться с ним, чтобы чувствовать себя свободней, непринужденней. Людей было мало, его не останавливали и ни о чем не спрашивали. Так он пришел к сберегательной кассе на улице Землячки. Переступил невысокий порог, поздоровался с работницами, которые знали его. Поговорив несколько минут, Василий предупредил: в девятнадцать сорок, к закрытию, как обычно, зайдет снова.

— Будем ждать, — сказала пожилая кассирша.

С улицы Землячки милиционер направился на Новокузнецкую, где находилась другая сберегательная касса. Шел Шапцев неторопливо, размеренно, в хорошем расположении духа, размышляя о том, как будет сдавать экзамены, как потом пойдет учеба, а учиться он будет прилежно, потому что милиция — его судьба. У сберкассы Василий остановился, поглядел по сторонам и уже было сделал шаг к двери, как из-за угла появился начальник отдела охраны общественного порядка Москворецкого РУВД П. Назаренко. «Проверяет посты», — мелькнуло в голове.

И, шагнув навстречу, Василий отрапортовал:

— Товарищ подполковник, патрульный старший сержант милиции Шапцев.

Назаренко протянул руку:

— Здравствуйте, Василий Иванович! — Подполковник знал и называл милиционеров по имени и отчеству. — Как самочувствие?

— Хорошее, товарищ подполковник.

— Обстановка?

— Все спокойно, происшествий нет.

— Хорошо. Но не забывайте: надвигаются сумерки, день выходной, а потому повысьте бдительность, почаще появляйтесь в бойких местах, контактируйте с дружинниками и особое внимание уделяйте сберкассе на улице Землячки. Эту сберкассу мы с командиром подразделения возьмем на себя.

— Ясно, товарищ подполковник. Разрешите выполнять задание?

— Выполняйте.

Через несколько минут Шапцев встретил группу дружинников завода имени Владимира Ильича, договорились встретиться в девятнадцать сорок на улице Землячки, у сберкассы. И разошлись в разные стороны. Василий был в зимней форме: валенки, меховое пальто, шапка. Обмундирование подогнано, движений не сковывает. Тепло. Мороза он не чувствовал.

Из переулка навстречу ему выкатилась «Волга» с включенным дальним светом. Шапцев поднял руку: по городу не положено ездить со светом дальних фар, это непорядок. Впрочем, не такое уж большое нарушение. И все же предупредить водителя надо. Он попросил документы. Все было сделано вежливо, спокойно, как положено. Водитель опустил стекло — из кабины потянуло перегаром. Шапцев сразу уловил его.

— Придется вас задержать, — предупредил милиционер и по рации сообщил дежурному.

Через несколько минут прибыл инспектор дорожно-патрульной службы ГАИ. Передав ему нарушителя, Шапцев продолжил прерванное патрулирование. В половине восьмого он уже стоял у сберкассы на улице Землячки. Вокруг ни души. Посмотрел в окно: свет горит, кассир и контролер на своих местах. «Зайду к ним», — решил Василий. Плечом толкнул дверь — не поддалась. Это было странно. До конца рабочего дня оставалось еще полчаса. Надавил сильнее. В образовавшуюся, щель увидел ржавый металлический прут. Он-то как раз и сдерживал дверь.

Шапцев забарабанил по обшивке.

— Кто там? Откройте! — потребовал он.

Прислушался. Тишина. Опять постучал:

— Откройте!

Послышались робкие шаги. Заскрежетал засов. Дверь тамбура приоткрылась, показался парень лет двадцати пяти, в шапке и потертой дубленке.

Шапцев решительно ступил на порог. Незнакомец был явно чем-то озабочен.

— Что вы здесь делаете? — спросил Василий.

— Заведующая попросила подогнать двери, — подбирая слова, ответил тот.

«На плотника непохож, — мелькнула мысль, — ящика с инструментом не видно. Шапка надвинута на глаза. Дверь закрыл».

— Но уже конец рабочего дня, и касса скоро закрывается.

— Так получилось… Опоздал.

— Документы.

Незнакомец попятился назад:

— Какие документы?.. Я же на работе.

В тусклом свете лампочки Шапцев пытался разглядеть выражение лица «плотника». Оно показалось озлобленным и настороженным. «Никакой ты не плотник», — подумал Василий.

— Документы!

Парень переложил прут из правой руки в левую, а правую быстро опустил в карман. Шапцев почувствовал недоброе — сработала профессиональная интуиция. Что делать? Ни рацией, ни оружием ему уже не воспользоваться. Счет идет на секунды. Надежда только на самого себя. По росту и силе они примерно равны, но за Шапцевым профессионализм и уверенность в своей правоте. Василий сделал шаг вперед, незнакомец выхватил пистолет.

— Не подходи! Убью! — прохрипел «плотник».

В ответ Шапцев мгновенно ухватился за ствол и повернул его. Грохнул выстрел, дымом обдало милиционера, но рука его не дрогнула, только сильнее сдавила ствол. Еще один хлопок…

Выстрелы услышали одновременно в трех местах: работницы сберкассы, дружинники и подполковник Назаренко. Каждый из них отреагировал должным образом. Кассирша вызвала милицию, дружинники и Назаренко побежали на звук.

Применив болевой прием, Шапцев свалил на пол стрелявшего, который оказал яростное сопротивление, пытаясь снова воспользоваться оружием. Пистолет заклинило, противник лихорадочно давил на спусковой крючок, но безуспешно. Василий действовал расчетливо. Вот-вот должны появиться дружинники, и, чтобы его заметили, он решил вытолкнуть преступника на тротуар. Это ему удалось. Прижав противника к асфальту, Шапцев мужественно сдерживал его отчаянные выпады, не позволял ему подняться.

Впереди послышался топот, милиционер поднял голову: бежал Михаил Коротков, дружинник завода имени Владимира Ильича. А еще через несколько секунд появились Назаренко и оперативная машина. Преступника водворили в кабину…

В отделении милиции дежурный пожал руку Шапцеву:

— Молодец, Вася, не растерялся! — И тут же: — А почему ладонь липкая?

Шапцев стянул перчатку — кровь. Пуля задела ребро ладони.

— Надо же! — изумился он. — Даже не почувствовал, что ранен.

— Задета мякоть, — успокоил дежурный, — сейчас перевяжу, и в больницу: швы наложат.

И вдруг ноги у Василия стали словно ватные, его прошиб пот. Наконец до него дошло, в какой переплет он попал. Чуть-чуть промедли, и он, возможно, не стоял бы сейчас здесь. В схватке сознание долга было сильнее, чем чувство самосохранения. Василий помнил об одном: не упустить, задержать, а все остальное вроде бы не имело никакого значения. Суть своей службы Шапцев видел в том, чтобы всегда оказаться вовремя там, где он необходим. К этому жестокому поединку он был морально и физически готов, в него он вложил все, чему учили старшие товарищи…

Дед Семен с прилежностью школьника слушал Василия, не перебивал и лишь в конце рассказа спросил:

— А не испугался, когда тот бабахнул? На фронте в первые дни я, по совести сказать, боялся стрельбы. Даже не мог ни пить, ни есть. Потом страх куда-то провалился. Скажут: «В атаку!» — и ты пошел. Пули свистят, снаряды рвутся, а ты идешь. Обо всем забываешь.

— Не чувствовал страха и я, Семен Васильевич. Другая была тревога: как бы не упустить этого мерзавца.

— Кто же он таков?

— Издалека приехал, тип еще тот! Совершил у себя в городе преступление. Местный участковый дознался, кто это сделал, пошел выяснять, дома ли преступник, а тот увидел его в окно, выскочил из квартиры и затаился под лестницей. Когда участковый, ни о чем не подозревая, ступил на площадку, преступник подкрался сзади и ударил его по голове, потом завладел оружием и подался в Москву, чтобы ограбить кассу. Приготовил пистолет, финский нож и маску, вошел в тамбур помещения, закрыл за собой дверь. А работницы сберкассы, видно, не слышали, что происходит за стеной, заняты были. Как раз в этот момент и я появился.

— Вовремя появился, Василий Иванович, — оживился дед Семен. — Женщин, деньги спас, ну и жигану дал по загривку. Это по-нашему, по-тамбовски. Судили прохвоста?

— Пятнадцать лет получил.

— Я бы еще прибавил.

— Больше по закону нельзя.

— А дальше?

— Все, дед Семен.

— Как все? А орден?

— Орден вручали весной, в мае 1979 года. Помню, было тепло, солнечно, настроение отличное, только что сдал экзамены в Высшую школу милиции. Пригласили награжденных в Моссовет, красивое здание на улице Горького, и вручили награды.

— Показать можешь?

— Не могу, дед Семен, дома он, в Москве.

— Ладно. Теперь я всем расскажу, какой герой вырос на нашей тамбовской земле. Этот герой — Василий Иванович Шапцев, мой сосед. Он меня, фронтовика, обскакал: у меня медали, а у него боевой орден. А еще скажу, что земляк наш не дает проходу тем, кто шапки с чужих голов снимает, кто машины разувает, лампочки бьет на столбах, кто пьет, крадет и бродяжничает…

В период отпуска Шапцев не раз встречался с дедом Семеном, непоседливым и словоохотливым человеком. Тот все говорил, что очень уж хочется ему подержать в руках орден. Василий обещал непременно привезти его в следующее лето.

Вернувшись в Москву, оперуполномоченный 1-го отделения милиции лейтенант Василий Шапцев сдержал слово, данное начальнику, — изобличил воров, кравших аккумуляторы.

«ПРИКАЗЫВАЮ ЗАСТУПИТЬ…»

— Подразделение, равняйсь! Смирно!

Замер строй молодых милиционеров. Заместитель командира подразделения 122-го отделения милиции Москвы В. Барсков пристально всматривался в каждого подчиненного. Через несколько минут милиционеры разойдутся по постам и маршрутам, предстанут перед взором москвичей и гостей столицы. Форма, внешний вид, поведение, манера держаться — все это имеет значение в милицейской службе.

Барсков медленно проходит вдоль шеренги. Удовлетворен. Ребята подтянуты, выбриты, подстрижены. Значит, дисциплинированны.

— Вольно! — снова скомандовал Барсков. — Претензий к внешнему виду нет.

В строю заулыбались.

— Слушай инструктаж!

Ознакомив с оперативной обстановкой и поставив нарядам конкретные задачи, офицер напомнил:

— При несении службы по охране общественного порядка строго соблюдайте социалистическую законность, будьте вежливы и предупредительны к гражданам. Проверяйте свои поступки: не причиняете ли вы зла, неприятностей, неудобств людям. И вместе с тем строго пресекайте случаи нарушения общественного порядка.

Барсков посмотрел на часы: пора.

— Подразделение, равняйсь! Смирно! На охрану общественного порядка приказываю заступить…

Любит старший лейтенант этот ритуал. Ему всегда хотелось, чтобы все, буквально все, кто носит милицейскую форму, были аккуратны, опрятны, грамотны, тактичны и вежливы. Барсков любит выбранную профессию и никому из подчиненных не позволяет компрометировать ее дерзостью, неряшливым видом или жаргоном.

Так было и в ту пору, когда он только начинал свой милицейский путь, и потом, когда стал служить заместителем командира подразделения патрульно-постовой службы.

Своих подчиненных Барсков знает не только по фамилии, имени, отчеству. Он хорошо знает их характеры. Это помогает ему улавливать внутреннее состояние милиционера, его чувства, разобраться в мотивах поступков, видеть то хорошее, что надо поощрять, и то плохое, что надо искоренять.

Для Барскова нет среднего милиционера, каждый человек исключителен, второго такого нет. Есть милиционеры, которым нет цены, есть и такие, которым грош цена, от таких надо избавляться, а настоящих — уважать и беречь. Ценить за достоинства, а не за отсутствие недостатков.

Проводив подчиненных, Барсков поднялся в кабинет. У офицера та обычная и все же редкая наружность, которая напоминает вам, что вы где-то уже видели это лицо и вам чем-то близок и дорог этот человек, хотя вспомнить о нем невозможно. Может быть, вы и никогда не встречали его и не могли его знать и лишь тайное влечение к незнакомцу и ваше чувство к нему рисуют на чужом лице знакомые черты.

Ему тридцать два. Волосы темные, прямые, чуть сдвинуты на лоб. Глаза выразительные и не меняются от настроения.

Взглянув на план работы, он поторопился в служебный класс. Все ли там готово для занятий? На месте ли пособия, макеты, схемы?

Барсков хотел, чтобы личный состав подразделения жил постоянно своим служебным домом, чтобы чувства милиционеров удовлетворялись в боевом товариществе, в учении, в работе.

Служебные занятия напоминают разбор боевых действий. По форме. По содержанию же обсуждаются действия, милиционеров в тех или иных условиях, приближенных к особенностям территории, времени суток и т. д. Часто сотрудник милиции действует один, и посоветоваться ему не с кем. А у милиционера нет права на ошибку. Иногда и служба-то не идет у человека не потому, что он не хочет трудиться, а потому, что не знает, что и как делать. Значит, надо систематически учиться. Рассматриваются не только положительные примеры, но и ошибки, нетактичные поступки. Совсем недавно, например, разбирались действия милиционера С.

Сержант нес службу на проспекте Калинина. Рядом остановилась девушка. Под руку ее держал пожилой незрячий человек.

— Можно вас на минутку, — попросила она сержанта.

Милиционер подошел.

— Гражданин просит перевести его на ту сторону улицы. По подземному переходу, он говорит, ему тяжело, а иного выхода я не вижу.

— Здесь интенсивное движение и переход запрещен, — ответил сержант. — Не будем нарушать порядок!

— Товарищ милиционер, мне тяжело, — взмолился слепой мужчина, — мне надо в аптеку, за лекарством.

— Только через переход, — отрубил сержант.

Через несколько дней в подразделение поступила жалоба на черствость милиционера. Стали разбираться, чем можно было помочь человеку и таким образом избежать нареканий. Вариантов такой помощи оказалось несколько: вызвать «скорую помощь», попросить инспектора ГАИ перекрыть движение (он был рядом) и т. д.

Постовой не проявил гибкости и элементарного сочувствия. На таких случаях тоже учатся. В служебном классе, на разборах, по окончании дежурства.

Но больше всего Барсков учит молодых на положительных примерах.

Как-то на проспекте Калинина к сержанту милиции В. Туголукову подошла заплаканная женщина. «Два часа назад, — рассказывала она, — один интеллигентный мужчина вызвался помочь мне купить плащ. Время прошло: ни плаща, ни денег». Сообщила приметы этого человека.

К вечеру милиционер обратил внимание на мужчину, который дважды появлялся на его маршруте и внешне походил на человека, обрисованного женщиной. Туголуков задержал незнакомца и доставил в отделение милиции, где выяснилось, что это тот самый мошенник, который выманил деньги у доверчивой покупательницы.

Профессиональному чутью учит Барсков молодых. Учит нести службу добросовестно, бдительно, замечать мелкие детали, чтобы суммировать и анализировать их.

Служебные и политические занятия обогащают знания сотрудников, милиции, прививают им навыки точных действий в любой ситуации. Без регулярных служебных, политических и тренировочных занятий обойтись нельзя, ибо служба в милиции предъявляет ее сотрудникам высокие требования к профессиональной, волевой и физической подготовке.

Милиционер — солдат правопорядка. Он должен мастерски знать свое дело. Милиции нужны люди, развитые физически и духовно. Милиционер — это прежде всего труженик, выносливый, точный в расчете, способный работать в самых сложных условиях.

Заместитель командира несет ответственность и за службу, и за морально-психологический климат в подразделении. Но оперативно-служебные вопросы не должны заслонять живого человека. Барсков чувствует, что жизнь все чаще выдвигает требование — уметь работать с личным составом, понимать его, вести за собой. Сила личного примера особенно велика. Авторитет завоевывается конкретными делами, а не должностью и званием. Значит, многое надо знать и уметь самому, уметь рассказать, а при случае и взять ношу потяжелее…

Вот и сейчас, закончив служебные занятия по уставу патрульно-постовой службы, Барсков заглянул в рабочие планы: завтра политические занятия, надо подготовиться, подобрать литературу. Но в дверь постучали, и в комнату вошла женщина.

— Извините за беспокойство, — с порога начала она. — Торопилась с работы, чуть не бегом… Кошелек у меня из сумочки вытащили. А ваши работники молодцы — дали вору по рукам. Вы уж насчет благодарности побеспокойтесь. И в первую очередь Коцуру объявите. Такой внимательный, заботливый…

Женщина ушла. Барсков встал, принялся ходить по комнате, размышляя. В последнее время люди чаще благодарят милиционеров за внимание и умелые действия. Значит, подразделение на правильном пути. Не один сержант милиции В. Коцур активно несет службу, многие так работают.

Интересно, а как в этом квартале потрудились? Барсков достал служебную тетрадь. Что удалось? Какие и где просчеты? Как идет социалистическое соревнование? Сколько нарушителей дисциплины? Сколько поощрений? Наконец, достигнуто ли запланированное?

Пробегая глазами документы, Барсков с удовлетворением отметил: сдвиги есть, и об этом, видимо, стоит сказать на предстоящем политзанятии.

Политические занятия — не только эффективная форма обучения и воспитания, но и хорошая возможность для откровенного разговора. Барсков строит их так, чтобы вопросы теории тесно переплетались с нуждами службы. А чтобы в таком ключе вести разговор, надо быть отлично подготовленным. Но кто подскажет злободневную, волнующую тему для обсуждения, как не сами милиционеры! Поэтому, прежде чем переступить порог аудитории, Барсков накануне побывает на патрульных маршрутах и постах, побеседует с милиционерами, выслушает их пожелания. И становится яснее, за что болеют сотрудники, к чему стремятся. Истинное ли это стремление или ложное. Настоящее надо поддержать, ошибочное опровергнуть. Такая практика породила столько интересных предложений, что для них пришлось завести отдельную тетрадь. Молодые милиционеры, например, высказали мысль: не лучше ли комплектовать патрульные наряды по желанию, то есть кто с кем хочет дежурить, так сказать, по психологической совместимости? Почему бы не попробовать? А вот масса других пожеланий. И как лучше организовать службу, и как активизировать физическую подготовку, наладить отдых. Тут и вопросы жилья, учебы. Особенно учебы. Стремление к знаниям понятно: люди молодые, живут с перспективой.

Барсков, разумеется, не превращает политзанятия в служебные совещания, но любому дельному высказыванию, рожденному в ходе дискуссий, он дает немедленный ход. Ибо подкрепление слов делом и есть самый верный путь сближения теории с практикой. Забота о людях не всегда требует каких-то материальных благ. Она порой предполагает всего лишь умение создать у человека хорошее настроение, вовремя поддержать его, дать совет. Важны и такие знаки внимания: доброе слово, одобрение успеха, похвала. Нередко они значат больше, чем материальное вознаграждение.

Коль зашла речь о средствах воспитания, то следует сказать, что Барсков активно культивирует в подразделении лучшие традиции советской милиции. Торжественное принятие присяги, посвящение в милиционеры, вечера встреч с ветеранами, чествование отличившихся. И особенно много мероприятий он организовал в год 40-летия Победы в Великой Отечественной войне.

Живые встречи с участниками кровопролитных боев. Не они ли передают героический дух той поры современным молодым людям! Героика милиционеру нужна так же, как и солдату. Встречи с людьми подвига окрыляют и обогащают человека.

А однажды кто-то из милиционеров смущенно спросил:

— Товарищ лейтенант, а почему бы вам не рассказать о своем подвиге?

— И правда, товарищ лейтенант, — поддержали другие. — О других рассказываете, о себе — никогда.

— Трудно о себе говорить, — отшутился Барсков, но все же пообещал в ближайшее время поговорить о мужестве.

И такой разговор состоялся. Был он очень интересным. Никто не остался равнодушным. Выступали и задавали вопросы буквально все.

— Наш противник, — говорит Барсков, — порой коварен и силен. У нас нет другой задачи, кроме как победить. А победить его можно только силой, нравственной и физической.

— Откуда силы взялись у вас, когда вы вышли навстречу выстрелу? — задали вопрос.

Задумался Владимир Павлович. Как точнее ответить? Тот миг, наверное, концентрация всей его жизни…

Родился Владимир Барсков в 1954 году в подмосковном селе Короптееве. Здесь окончил среднюю школу. Пошел работать токарем на соседний Коломенский тепловозостроительный завод. А через год — армия. Пограничная служба придала его характеру какую-то особую строгость и очерченность. Владимир ненавидел трусость и незанятость ума, стремление к легкой жизни.

Это очищающее чувство и привело его на работу в милицию. Свою службу он рассматривал как воспитательную, как возможность бороться со злом за все лучшее в человеке.

В 1975 году старший сержант милиции Владимир Барсков вместе со своим опытным наставником старшиной милиции Алексеем Алевохиным вышел на патрулирование. Впоследствии Барсков о нем отзовется так: «Это вдохновенный человек, как бывают вдохновенные музыканты и поэты: служба для него есть творчество и творение его — результаты труда».

Алевохин был уверен, что к любому человеку можно найти подход. Он никогда не торопился вести задержанных в милицию. Гораздо чаще отпускал их домой, болел за их судьбу. Его доброта поражала активностью и постоянством.

Алевохин, видя старание Барскова, сделал из него настоящего милиционера, научил главному — ни при каких обстоятельствах не отступать и не теряться, требовать от людей, но и понимать их. И как командир сам понимал душу милиционера, суров бывал, но умел и прощать, знал, что милицейская служба нелегкая. И еще понимал, что хорош не тот командир, у которого ничего не случается, а тот, кто из любого положения найдет выход.

В службе Барсков неукоснительно придерживается этого принципа.

— Что вы чувствовали в момент схватки?

— Трудно сказать однозначно. Слишком горяча обстановка. Но вот теперь, по прошествии времени, знаю: в момент схватки испытываются все нравственные силы милиционера. В схватке нужны и смелость, и умение справиться с противником. Вот поэтому-то мы постоянно твердим о том, что милиционер должен готовить себя к трудностям, формировать стойкий характер. В ответ вы нередко говорите: когда потребуется, не подведем. Это, конечно, хорошо, но должен заметить, что, если человек не приучен преодолевать трудности, если у него слабая воля, если он не привык трудиться, ему будет сложно выполнять даже повседневные поручения.

— Были ли у вас мечты о подвиге? И когда они зародились?

— Я с упоением читал книги «Молодая гвардия» Фадеева, «Повесть о настоящем человеке» Полевого. Их героев я как живых видел перед собой. Мечтал быть с ними, быть похожим на них. С тех пор прошло много лет, а герои этих книг продолжают волновать меня и сегодня…

Владимир Павлович убрал бумаги в сейф: настало время проверки нарядов.

В дверь постучали. На пороге появился сержант. Вид расстроенный, фуражка надвинута на глаза.

— Вот рапорт об увольнении, — сказал он. — Дело такое… понимаете… семейное. Объяснять не буду.

— Не хочешь, не объясняй. Только скажи: ничего не произойдет, если я побываю у тебя дома, поговорю с женой?

Барсков не случайно позволил себе такое в беседе с подчиненным. Он убежден, что далеко не каждый согласится, чтобы кто-то побывал у него дома.

— Владимир Павлович, приходите! — взмолился сержант. — Убедите ее. Заладила одно: увольняйся, да и только. Ну скажите ей — люблю я свое дело.

— Буду послезавтра.

Сержант вышел. «Он хочет служить, она — ни в какую, — подумал Барсков. — Слабо с семьями работаем! Вот еще одна трудность. Немало и других. Например, мы не можем не спросить с себя: почему сейчас, располагая богатыми возможностями, не всегда достигаем тех целей, которые сами намечаем? Почему существуют недисциплинированность, недобросовестность, бытовые неурядицы?»

Одеваясь, Барсков продолжал размышлять:

«Видимо, еще слабо мы используем средства индивидуального воспитания. Сколько раз бывало: бьемся, бьемся над каким-нибудь вопросом, приводим в движение большие силы, а потом поговоришь с людьми по душам — и все разрешается в пять минут. Есть в педагогической литературе мысль: для полного душевного комфорта человеку нужны постоянная забота и поддержка. Милиционеру они тоже совершенно необходимы. Может быть, он мучается от недостатка чуткости к себе. Все мы знаем, как важен своевременный откровенный разговор, как необходимо ободряющее слово. Даже теплое рукопожатие начальника не проходит бесследно.

Внимание к человеку, разумеется, не отменяет требовательности, суровой и справедливой. Да и доброта доброте рознь. Хотя все мы ратуем за нее, но как трудно быть по-настоящему добрым! Как трудно жить интересами других, словно своими!..»

С такими мыслями отправился старший лейтенант Барсков проверить несение службы подчиненными. Этот контроль — важнейшая часть его работы. Милиционеры одни на посту. Так ли идет служба? Нет ли каких осложнений? Действуют ли они инициативно и правильно? Не нуждаются ли в помощи? Как на местах складывается оперативная обстановка?

Стоял март. Огромный Калининский проспект был залит солнцем. Дыхание весны чувствовалось всюду.

Десять лет Барсков ходит по одному и тому же маршруту — до 1980 года нес службу на всех постах. И когда после завершения заочного обучения в Московской специальной средней школе милиции МВД СССР он пришел на работу в аппарат Киевского РУВД, то через год с небольшим снова попросился в подразделение, где много лет служил рядовым милиционером. Владимир не боялся новой должности заместителя командира, но одно дело — выходить на дежурство, другое — организовать коллектив, отвечать за него, воспитывать тех, с кем вчера был на равных.

Барскова приняли сразу. Человек он известный. Тяготы милицейской жизни испытал сполна. Конечно, кое-кому не понравилась установка Владимира: дружба дружбой, а служба службой. Не всем по душе требовательность, но без нее — ни дисциплины, ни настоящей работы. А служба такая, что и ночью поднимают, и выходные откладывают, а то и вовсе приходится пропускать их. Такой ритм не для каждого. Барсков привык, втянулся. И когда проверяет наряды, у него нередко возникает то прежнее чувство, которое сформировалось за много лет службы постовым. Маршрут у Владимира выверен до минуты. Он знает, с кем из милиционеров и сколько времени надо провести. Кому-то надо что-то разъяснить, а кому-то показать, как действовать.

Барсков подошел к посту Владимира Щепинова.

— Товарищ старший лейтенант, — докладывал сержант, — за время несения службы обнаружен и задержан нарушитель паспортного режима.

Барскову нравился этот милиционер, расторопный, обходительный и глазастый, — многое замечает, принимает самостоятельные решения.

Старший лейтенант передал нужные для милиционера сведения и откозырял:

— Продолжайте несение службы.

— Есть.

Отношения с подчиненными у Барскова сложились хорошие. Милиционеры видят в нем не только требовательного командира, но и надежного товарища, не раз доказывавшего на деле, что значит быть настоящим сотрудником милиции. Личный пример, как много он значит! Назвать Владимира очень опытным командиром было бы необъективно. Он учит других, но и сам учится — заканчивает Московский филиал заочного юридического обучения при Академии Министерства внутренних дел СССР.

Владимир Павлович проследовал дальше, к ювелирному магазину «Малахитовая шкатулка». Здесь тоже милицейский пост.

Младший сержант милиции Александр Рыжиков отрапортовал:

— За время несения дежурства происшествий нет.

Поздоровались. Вместе обошли уголки торговых залов на первом и втором этажах. Покупатели, находившиеся здесь, оказались случайными свидетелями того, как продавцы необычайно тепло приветствовали Барскова.

— Здравствуйте, Владимир Павлович, — пожимали ему руку, — спасибо за заботу. Как ваши дела?

И с таким же вниманием провожали. Рыжиков находился рядом и был горд за своего начальника: «Малахитовая шкатулка» — героическая страница в биографии коммуниста Владимира Барскова.

Случилось это 13 ноября 1979 года. Старший сержант милиции Владимир Барсков прибыл на службу, как всегда, раньше намеченного времени. Хотелось поговорить с ребятами. Как-никак четыре года вместе. Не увидишься день-два — скучаешь. Обмолвишься словом — словно зарядку сделаешь, а пошутить хочется — все молодые. У некоторых, как и у него, семьи только-только сложились. А учеба? Сколько ребят вместе с ним учатся в Московской специальной средней школе милиции!

В дверях показался инспектор Киевского РУВД Николай Люкин:

— Забежал по дороге, чтобы спросить: контрольную сделал?

— Собираюсь.

Николай учился вместе с Владимиром на одном курсе.

— Может, объединим усилия? Встретимся вечерком — и сделаем? Времени в обрез, чего тянуть? Договорились?

— Согласен.

Николай так же быстро исчез, как и появился. Владимир присоединился к группе ребят в углу дежурной части. Шел оживленный разговор.

— Представляете, — рассказывал один, — мороз, ветер. Чувствую — зябну. Зашел в гастроном «Новоарбатский». Думаю: погреюсь. И надо же, вижу: какой-то мужичок пристроился к женщине. Расстегнул сумочку, достает кошелек. Я его за руку… Так и не согрелся, пришлось снова идти на улицу, вести вора в отделение.

— А у меня все наоборот, — говорил другой. — Погрелся у батареи ресторана «Арбат». Открываю стеклянную дверь. Вижу — стоит парень. Пригляделся. По приметам, разыскиваемый. Зашел сзади, спрашиваю: «Вам куда?» Он: «Мне не туда». Я: «Нет, туда». Он — в сторону. Успел все же поймать его за воротник…

Только спустя годы Барсков понял, что эта тяга милиционеров друг к другу была не просто желанием поболтать, она представляла собой своеобразную репетицию перед заступлением на службу. Она как бы разминала, разогревала и, конечно, настраивала их на нужный лад.

Инспектор-дежурный подозвал Барскова:

— Принимай оружие.

Владимир протянул руку. Щелкнул затвором. Зарядил. Вспомнились слова старшины Алевохина: «Оружие держи наготове. Работаем, как на передовой. Свою и чужую жизнь охраняем. Но делай все, чтобы оно только лежало, как бутафорская игрушка». До сегодняшнего дня так и было.

Пистолет плотно лег в кобуру. Оружие не наступательное, оно оборонительное. Так, на всякий случай.

Инспектор-дежурный пододвинул сводку происшествий: мол, ознакомься, запиши приметы подозрительных лиц. Ориентировки были малоинтересными. Вряд ли кто из преступников, перечисленных в ориентировке, осмелится появиться в «Малахитовой шкатулке», да и на проспекте Калинина тоже. Впрочем, это теоретически, а практически всякое бывает. И за примером далеко ходить не надо. В прошлом году Барсков по приметам задержал здесь опасного рецидивиста.

Получив инструктаж, Владимир заторопился на свой пост в «Малахитовую шкатулку». Несение службы в магазине ему казалось скучноватым после проспекта Калинина. Там как в кино: огромная панорама, калейдоскоп лиц, ежеминутный контакт с движущейся массой людей. Все это держит в напряжении, служба становится содержательной. Конечно, магазин не пустует, и в нем народ, но размах не тот, что на улице. Барсков привык к простору, однако посты не выбирают, на них назначают.

Начальник отделения капитан милиции А. Светлов постоянно напоминал: «Малахитовой шкатулке» — полную безопасность. Там много ценностей… Охрану должны обеспечивать наши лучшие милиционеры». Среди них был и старший сержант милиции Владимир Барсков. Недавно он получил почетное звание «Лучший по профессии».

Заместитель начальника отделения по политчасти капитан милиции И. Гладкий назвал Владимира надежным и крепким. Барсков никогда не ворчит на тяготы службы, не сетует на загруженность. Всегда откликается на просьбы руководства, товарищей, помогает как может и чем может.

Назначение на охрану «Малахитовой шкатулки» считалось признаком высокого доверия. Это Владимир знал и, несмотря на ограничение в «масштабности», был в готовности номер один.

На пост он всегда ходил пешком. Слегка морозило. Проспект Калинина, как всегда, жил своей жизнью. Стихла предпраздничная и праздничная суета. Обычное утро предвещало обычный, не отличающийся от других день.

Сняв шинель, Барсков спустился на первый этаж. Покупатели входили и выходили. Одни пристально и подолгу рассматривали на прилавках украшения, другие, скользнув глазами по витринам, поворачивали обратно, третьи заходили в зал неоднократно и каждый раз с новыми людьми, видимо, основательно присматривались к покупке.

Владимир, разглядывая лица, видел в них доброжелательных покупателей и никак не хотел даже предполагать, что кто-то зашел сюда с дурными намерениями. Задерживал он тут иногда мелких спекулянтов, но это не в счет. Серьезных правонарушений не было. Однако служба есть служба, и надо ухо держать востро.

Барсков поднялся на второй этаж. Остановился у колонны. И вдруг подал голос «ревун». Барсков метнулся к кассе… Тревога оказалась ложной. Кассир случайно нажала кнопку сигнализации.

В полдень заглянул проверяющий старший лейтенант милиции В. Каныгин.

— Как служба? — поинтересовался он.

— Все в порядке, товарищ старший лейтенант, — ответил Барсков.

Прошлись вдоль прилавков. Осмотрели двери, окна.

В течение дня Барсков по раз и навсегда заведенному порядку курсировал с этажа на этаж. Постоит в зале, стараясь не привлекать внимания покупателей. Глаз наметанный: вдруг появится карманник.

Стало темнеть. Вспыхнули за окном уличные фонари. Барсков взглянул на часы — ровно шесть. «Через два часа встреча с Люкиным…» Мысль оборвалась: снова ожил «ревун» и тут же затих.

Владимир побежал к лестнице. За ним — двое.

— Оставаться на месте! — приказал Барсков.

И рванулся на второй этаж. Поразила щемящая тишина. Люди — как манекены, не двигались. Глянул на стеклянный аквариум кассы. Анна Кострикова сидела как-то неестественно, откинувшись назад, бледная как полотно. Рядом стоял мужчина в темных очках. Левой рукой он шарил в кассе, в правой — сжимал пистолет.

Барсков машинально достал оружие. Первая мысль — стрелять. И уже было прицелился. Грабитель изменил положение — прицел пришелся на кассира. Палец на спусковом крючке расслабился. Метнуться в сторону и попробовать со стороны? Но тогда под огонь попадут покупатели. Выход один — идти напрямую. До кассы метров десять. Это много. Успеет выстрелить. А если зигзагом? Противник оглянулся. Барсков бросился к колонне. Выстрел… Мимо.

Грабитель рядом. Снова наводит ствол… Рывок, удар по вытянутой руке. Пистолет падает, из него вырывается сноп огня… Барсков проводит прием самбо — противник на полу. Повержен и прижат…

Через несколько минут подоспели сотрудники милиции, вызванные по тревоге.

Когда Владимир поднялся, то ощутил дрожь во всем теле. Столько напряжения сил в одно мгновение! Кто-то участливо подставил стул. Барсков сел, чтобы успокоиться. Расстегивая китель, пальцы нащупали рваные края ткани: задела пуля…

Что такое героизм? Это до конца исполненный долг и даже чуть-чуть сверх того. Вот и Анна Кострикова. Она увидела перед собой черный зрачок пистолета, потом услышала жуткое: «Деньги!» Грабитель был страшен. И выполни Анна его требование, ее никто бы не осудил. Слишком опасная ситуация. Но, движимая чувством долга, она решительно захлопнула денежный ящик и подала сигнал. «Ревун» ожил, но тут же стих. Преступник смертельно ранил Анну.

Промедли Барсков хоть минуту, прояви суетливость, и противник мог бы уйти. Вот это и есть исполнение служебного долга до конца.

А чуть-чуть сверх того… Владимир мог бы выстрелить первым, свести риск лично для себя до минимума. Но он думал прежде всего о долге, о людях и вызвал огонь на себя.

…В просторной комнате выстроилась шеренга милиционеров.

— Приказываю заступить на охрану общественного порядка! — звучит командирский голос кавалера ордена Красной Звезды старшего лейтенанта милиции Владимира Барскова.

Заступить на охрану общественного порядка… Невольно приходит на память сравнение с приказом, который звучит на пограничных заставах: «Заступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик…» В этом есть нечто глубоко символичное, ибо милиционер, несущий службу по охране общественного порядка, тоже бережет границу — незримую границу, которую нельзя мерить километрами, потому что она проходит через души и судьбы людей.

ЖИЗНЬ МОЯ — УГОЛОВНЫЙ РОЗЫСК

— Владимир Михайлович, расскажите о себе!

Расторгуев опустил седеющую голову, сжал влажные губы и потеребил горбинку носа:

— Да что рассказывать, вся моя жизнь — уголовный розыск. Двадцать три года.

…В половине первого ночи дежурный Химкинского ГОВД набрал домашний телефон Расторгуева:

— Товарищ майор, срочно в горотдел! Происшествие. Вас уже ждут…

В жизни работника уголовного розыска ночной вызов — обыденность. Поводы, конечно, бывают разные, но тот, январский, удивил даже такого бывалого розыскника, как Расторгуев. Одеваясь, он прикинул, из кого сформирует оперативную группу.

Проснулась Александра Ильинична, жена. Все чувствует, знает, видит… Девять лет живут вместе, а никак не может привыкнуть. Он уходит, а у нее пульс учащается. Пробовал Владимир доказать, что напрасно ее беспокойство, ничего с ним не случится. Но она продолжала волноваться, хотя сердцем понимала — служба такая. Подняли ночью — значит надолго. У работников уголовного розыска и рабочий день без границ, и субботы, воскресенья — будни. Бывает, приходится идти на вооруженного преступника, а тот не церемонится, иногда стреляет в упор. А сам поиск преступника?..

Владимир молча погладил волосы жены: мол, не тревожься, не впервые так. Подошел к постели первоклассницы Лены, поправил сбившееся одеяло. «Извини, видимо, и на этот раз не удастся попасть на птичий рынок, но не волнуйся, попугайчики у тебя все равно будут». Захныкала во сне двухлетняя Наташка. Отец — к ней, повернул на спину: «Спи, спи, моя крошка». И шепотом жене:

— Ну я пошел.

— Счастливо.

Серп месяца висел над головой. От деревьев, подернутых инеем, отходили длинные тени. Стоял крепкий мороз. Ноги сразу стали стынуть. «Без валенок не обойтись».

Поднятые по тревоге, в горотдел прибыли оперуполномоченные уголовного розыска Иван Макеев и Михаил Баранов — подчиненные Расторгуева, милиционеры старший сержант Владимир Елисеев и сержант Юрий Ермолаев.

Спешно явился в горотдел для координации оперативных групп и представитель ГУВД Мособлисполкома. Увидев Расторгуева, входившего в дежурную часть, он поднялся навстречу. Поздоровались.

— Владимир Михайлович, пройдемте в ваш кабинет, — распорядился подполковник.

Не раздеваясь, присели.

— Немедленно готовьте группу. Вам, вероятно, предстоит «принять» на себя трех вооруженных преступников. Полчаса назад их обнаружили близ Дмитровского шоссе, на подходе к Москве. Есть предположение, что они пробиваются на вашу территорию, в поселок Фирсановка. Путь их уточняется соответствующими подразделениями. Проведите инструктаж с группой. И немедленно выезжайте.

Месяц назад, ночью, два преступника, вооруженных ножами, напали на инспектора дорожно-патрульной службы ГАИ, стоявшего на посту, и завладели пистолетами. Получив известие о разбойном нападении, руководство ГУВД привело в движение весь розыскной аппарат для задержания бандитов. Запущенный на полный ход механизм розыска набирал обороты. Интенсивно изучалось поведение тех, кто мог бы пойти на подобное преступление. Разобраться в огромном и бурном потоке информации было не так просто. Требовались уточнения, перепроверки, запросы. Разрозненные крупицы сведений, собранные воедино, дали верное направление к поиску преступников.

Личный состав подразделений милиции нес службу по усиленному варианту. Просочиться через столь плотное кольцо злоумышленникам было практически невозможно. Однако и уверенности в скором завершении предпринятой операции не было. Бандиты «легли на дно», скрывались в лесу. Их искали. Они знали и чувствовали это: капкан вот-вот захлопнется. И морозной ночью решили прорываться к Москве, чтобы здесь затеряться в многолюдье, а потом, переждав, скрыться от уголовного преследования.

В полночь преступники выползли из стога сена, переоделись в награбленное, чтобы выглядеть получше. Затем гуськом потянулись к шоссе, вслушиваясь в окрестную тишину. Ступили на дорогу. Огляделись. Неподалеку в гордом одиночестве светился пост ГАИ. У мотоцикла, переминаясь с ноги на ногу, стоял инспектор, молодой лейтенант.

— Братва, к несчастью, красный околышек стоит, — сказал один.

— Возьмем? — предложил другой. — И ствол будет, и колеса сгодятся.

— Угу, — промычал третий. — Пистолет во как нужен.

Припадая к земле, «лесные братья» сделали крюк, чтобы выйти в тыл инспектору.

Лейтенант, памятуя о погибшем товарище, был бдителен и чуток. Услышав за спиной хруст снега, он повернулся:

— Стой! Кто идет?

Тишина. Затаились; Инспектор напряг зрение: вроде бы черные тени на снегу.

— Кто там? Выходи на свет! — потребовал лейтенант.

И присел у мотоцикла.

В ответ грохнул выстрел. Пуля свистнула над головой. Инспектор, сбросив рукавицу, выхватил пистолет и нажал спусковой крючок. Испугавшись огня, нападавшие рванулись к лесу. Лейтенант, нащупав кнопку микрофона, сообщил о нападении дежурному, который тотчас поднял поисковые группы. Выстрел в сотрудника милиции — особо опасное преступление, и, если не принять экстренных мер, неизбежны более тяжкие последствия.

Когда представитель ГУВД закончил говорить, Расторгуев кивнул:

— Задача ясна, приступаем к выполнению.

Ночь обещала быть жаркой. И майор пригласил в свой кабинет собравшихся сотрудников.

— Итак, нас пятеро, но это должен быть единый кулак, — он сжал ладонь. — Внимание, сплоченность и наблюдательность — вот что от нас требуется. Железная дисциплина, никакой самостоятельности. Случайная неосторожность — и все рухнет.

Расторгуев пояснил каждому члену группы его функции: где стоять, как держаться, как подавать знаки, что делать на случай осложнений.

Расторгуев не только говорил, но и показывал, уточнял, детализировал. Он, казалось, вкладывал в каждого человека все, что имел, весь личный опыт. Иначе нельзя. Преступник жесток и коварен. Для него нет ни правил, ни исключений.

Расторгуев хотя и был горяч, но не горячился, говорил и показывал хладнокровно, его понимали, с ним соглашались.

Облачились во все теплое. С виду рыбаки, и только. Проверили оружие. На трескучий мороз высыпали дружно. Сели в машину. Просто, буднично. В кино это была бы стремительная гонка: преступник — милиция, милиция — преступник. В жизни — приземленнее и страшнее. Просидеть часы на морозе в засаде, не двигаясь, — много ли в этом романтики?

Прибыли на станцию Фирсановка. Разошлись по «точкам», став таким образом, чтобы никто ничего не заподозрил, а сами они должны видеть и слышать все.

Было тихо. Поселок спал. И только платформа, как освещенная сцена театра, время от времени обращала на себя внимание. Электрички не ходили. Лишь изредка, рассекая морозный воздух и увлекая за собой снежный туман, проносились товарные и пассажирские поезда, которые сглаживали напряженность ожидания. Никто из сотрудников милиции не знал, сколько придется стоять.

Преступники скорее всего появятся под покровом ночи. Или не придут вовсе. Днем вряд ли. Милиция и дружинники начеку. Кто же отведет угрозу, как не они! Задержать и обезвредить — такова их служба. Об этом помнит сейчас каждый член оперативной группы. Выстоят — победят. Должны, обязаны. Потому что служат не по принуждению, а по долгу, по велению сердца. Никто никого за руку на службу в милицию не тянул. Захотели сами, будучи уже зрелыми и самостоятельными.

За плечами Владимира Расторгуева были десятилетка, армия и… два курса МВТУ имени Н. Э. Баумана. До самозабвения любил он радиотехнику, точную механику. Пришло это в армии, когда служил в войсках ПВО. Возможности для освоения техники были большие. Увлекся солдат. Самостоятельно изготовлял нужные для службы поделки. Дальше — больше.

Появились и чувство ответственности, коллективизма, выдержка. Физически закалился. Приобрел и житейские навыки — умел стирать, латать, готовить пищу, мастерить… Служба не раз проверяла его на выносливость.

Совсем другим человеком уволился в запас. Устроился электромехаником на Московскую железную дорогу. Начальники не могли нарадоваться: повезло — такой парень! Трудолюбив, технику знает, ремонтирует. Готовится в вуз.

Через год Владимир стал студентом Московского высшего технического училища. Учился хорошо, выполнял общественные поручения. Студент как студент. Все при нем.

На втором курсе вступил в оперативный комсомольский отряд дружинников. И столкнулся с другой жизнью. Фарцовщики, пьяницы, хулиганы, воры, бездельники. Люди словно из другого мира. Не много их, но они мешают жить. Если не пресечь, расползутся, как муравьи. И однажды вдруг понял: это его дело. Не побывает на дежурстве — на сердце камень. А что, если… Но поймут ли? Не сочтут за ненормального? Здравый смысл подсказывал: закончи учебу и тогда решай, определяйся. Не хочешь быть инженером, пожалуйста, иди в милицию, там нужны люди с образованием. В этом есть логика. Уйти сейчас — безрассудно.

А желание росло, оттесняло здравый смысл, толкало к практическим шагам.

Поговорил с Костей, товарищем по оперотряду:

— Понимаешь, захватило и не отпускает. И с техникой я вроде бы накоротке, люблю ее, но тут совсем другое ощущение. И хочется уже не помогать, а участвовать, в полную силу.

— Знаешь, Володя, у меня то же самое… Может быть, это действительно, как ты сказал, заскок?

— Да нет, — вздохнул Владимир, — что-то большее. А что? Не знаю.

Сдав летнюю сессию, Расторгуев заторопился на улицу Белинского, в областное управление милиции. Инспектор по кадрам хотя и счел доводы Владимира убедительными, все же с сомнением отнесся к предложению служить в милиции. Сказал: зайдите через неделю. Подумал, наверное: пусть остынет. Не понял инспектор молодого человека. Да и как понять: из самого МВТУ.

Расторгуев был настойчив, и на третий заход инспектор сдался, однако в школу милиции не направил, как просил Владимир. Кадровик был калач тертый, поэтому решил иначе.

— Давайте-ка, товарищ Расторгуев, поступим так, — сказал он, — походите в милиционерах, проверьте себя на профпригодность. Не исчезнет желание — дорога в офицерский корпус, считайте, открыта. Не получится — никто не в обиде.

— Согласен, — ответил Владимир.

Вот такой крутой поворот произошел однажды в жизни Расторгуева.

У остальных членов оперативной группы за плечами школа, армия, производство, словом, люди с жизненным опытом. Взять измором их непросто.

…Уже рассвет обозначился, а «гости» не шли. По рации Расторгуев получил сообщение: на след преступников напасть не удалось. Местонахождение их уточняется. Задача остается прежней.

Начальник отделения уголовного розыска Расторгуев, как опытный розыскник, отлично понимал, что если преступники пробиваются в поселок, значит, здесь у них «гнездо». А раз так, то деваться им некуда. Придут, обязательно придут. А пока терпение, бдительность и еще раз бдительность.

Члены оперативной группы стоят надежно. Варианты захвата разработаны. Все, конечно, не предусмотришь, намерения противника могут измениться, но надо быть готовым к ним. Расторгуев еще и еще раз «прокручивал» в голове возможные моменты задержания: в поезде, на платформе, на открытой местности, в доме. Оплошность недопустима. Преступник сам не дается в руки. Он ожесточенно обороняется или нападает. Идет дерзко, напролом. В этом его преимущество, этим он иногда берет верх и скрывается. Работники милиции напрочь лишены подобного. Их действия строго регламентированы, основаны только на законе. Они не вправе подвергать опасности окружающих, допускать, чтобы пострадал случайный человек. Часто складывается ситуация, когда есть все основания применить оружие или специальные приемы самбо. Но воспользоваться ими сотрудники милиции не решаются — рядом люди. Что значит открыть огонь на многолюдной улице, в электричке или магазине? Неминуемы жертвы. Не только допустить, но и представить это невозможно! Какой же выход? Он есть. Дерзости преступников работники милиции противопоставляют профессиональное мастерство, ловкость, тактику, служебную хитрость, то есть весь арсенал средств, позволяющий обезопасить себя и других и в то же время выйти из поединка победителем.

Расторгуев, взвесив все «за» и «против», остановился на плане задержания бандитов на открытой местности. Как это примерно произойдет? Три сотрудника милиции пройдут вперед, остальные останутся позади. В подходящем месте первые останавливаются, вторые подтягиваются: преступники — в кольце.

В других случаях — только наблюдение до наступления решающего момента. Расторгуев сверял план с местностью, которую знал отлично, потому что службу начинал здесь: первый милицейский порох нюхал в этих краях. Майору вспомнился старший сержант Иван Михайлович Кононов — опытный милиционер, который принял под свою опеку молодого сотрудника и учил его милицейским азам. Смекалистый мужик! Такого на мякине не проведешь. Все видит, слышит, знает. Все предусмотрит и распланирует: где пройти, где остановиться, с кем поговорить, на что обратить внимание, где отдохнуть, когда, пообедать. Силы-то надо распределить так, чтобы их хватило до конца смены. Давно это было, но его советы помнятся. От жизни, от практики шел человек, поэтому рекомендации его точны и выверены, а значит, не стареют, остаются надолго.

В первые дни дежурство несли в поселке Сходня. Кононов давал уроки по ходу маршрута.

— Учитель я плохой, — говорил он, — к тому же ты студент, а мое образование — семь классов, восьмой — коридор. Смотри: чтобы проскочить дворами на ту улицу, лазейка здесь. Тебя учить — только портить. Ты — высшая математика, я — на пальцах считаю. Видел, по той стороне девушка прошла? Любо поглядеть. Спуталась с Ванькой Макаровым — хулиганом и заводилой. Недавно год условно получил. Не одумается — пропадет. Он и она. Здесь вот живет один дебошир. Мужик тихий, вежливый, всегда за руку здоровается. Это когда трезвый. Выпьет — семья бежит из дому. Сам же на улицу не выходит. Боится. На этой скамеечке можно и присесть. Не простая скамеечка. Отсюда многое видно. Кто вышел из магазина? Куда направился? Кто на самосвале за водкой приехал? Вечером этот человек сюрприз нам может преподнести. Вон там, в лощинке сейчас никого нет, а к концу дня выпивохи затабунятся. На машине можно проскочить с той стороны. Сам-то на какую службу метишь?

— В уголовный розыск.

— Понятно. Молодость ищет острых ощущений. Для начала неплохо.

— Что?

— С рядового взял старт. В сыскном деле через ступеньки прыгать нельзя. Можно споткнуться. Кто такой постовой? Целый райотдел. Ты же на охране общественного порядка. Ты же инспектор ГАИ, следователь, оперуполномоченный уголовного розыска и БХСС… Перечислять — пальцев не хватит. Ладно. Посидели, пошли. В этом доме живет дружинник Семенов, в том — председатель товарищеского суда Меркулов.

— Зачем они нам?

— Наш актив. Нужна помощь — к ним. Их в лицо надо знать. Без помощников мы как без рук. В проходной вот этого предприятия, что за забором, дежурит пенсионер Варгасов, бывший милиционер. У него есть телефон…

Навстречу женщина, улыбается:

— Здравствуйте, Иван Михайлович!

— Здравствуйте, Зинаида Семеновна!

— Несу замки, менять будем.

— Пора, пора…

Когда женщина скрылась за углом, Кононов пояснил:

— Заведующая продмагом… Сделал ей как-то замечание: замки на входной двери еще царь Горох вешал, любой ключ подходит. Прислушалась, молодец.

День за днем учил Кононов милицейскому мастерству молодого Расторгуева.

Теперь Владимир понял: оперативный отряд — это одно, а милиция — другое: реагируй, принимай решение, отстаивай закон, интересы граждан. Нелегко! Как-то даже поплакался на трудности Ивану Михайловичу.

— Не бойся их, — успокаивал Кононов, — милиционера они только закаляют. Постовой и должен трудиться с напряжением. Возьми спортсмена. Если он не будет тренироваться, то сможет ли держать форму? Нет, как пить дать! Так и у нас. Расслабишься — отстанешь. Но с другой стороны, проявишь поспешность — надорвешься. Вот и выбирай золотую середину.

«Опять мудрит Михалыч, — размышлял Владимир, — это нельзя, то не положено». Однако прислушивался к речам старого милиционера, не допускал душевной и физической слабости, готовился к испытаниям. И они не заставили долго ждать.

Однажды Кононов заболел. На дежурство не явился.

— Службу, Расторгуев, будешь нести самостоятельно, — приказал начальник.

В поселок Фирсановка Владимир отправился один. И поступал так, как учил Кононов. Ни больше, ни меньше. На удивление, все шло хорошо. Вечером — никаких осложнений. На рассвете, перед концом смены, вновь отправился по маршруту. Остановился у забора магазина. Не ослышался ли? Шорох во дворе. Прильнул к щели и обомлел: двое мужчин связывали вещи в узлы. Что делать? Вот, Михалыч, где нужен твой совет. Крикнуть? Разбегутся. Подкрасться? Услышат. Ринуться в открытую? Вдруг вооружены? Что же делать?.. И задерживать одному тяжело, и не задерживать нельзя. Решай, Владимир, решай! Вот она, минута проверки готовности.

Одним махом Расторгуев забрался на забор.

— Стой! Стрелять буду! — что было силы крикнул он.

Воры, увидев милиционера, побросали узлы и в страхе метнулись в проем забора, а потом побежали в разные стороны: один — к станции, другой — к лесу. За кем бежать? Растерялся Расторгуев, но и обрадовался: с одним-то легче управиться. И как-то само собой получилось, что последовал за тем, который бежал к лесу. На ходу понял: поступил правильно, потому что место открытое, бежать легче. Вора настиг у самых деревьев. Задержал. Теперь — как доставить в дежурную часть? Задержанный вырывается, кричит. Откуда ни возьмись прибежали рыбаки. Помогли. И не только помогли задержанного доставить в поселок, но и сообщили о случившемся дежурному, взяли магазин под свою бдительную охрану.

«Какие молодцы! — восторгался Владимир. — Прав Михалыч: без помощи населения мы как без воздуха».

После «боевого крещения» Расторгуев окончательно убедился: как много нужно знать и уметь милиционеру!

Опять к Кононову:

— Ну, Иван Михайлович, теперь от вас ни на шаг. Буду прилежным, как первоклассник!

— Опоздал, Владимир, опоздал, — заторопился ветеран, — вызов пришел, на учебу тебя посылают. Вернешься — будешь меня учить.

Расторгуев не поверил, но подошел замполит и подтвердил слова Кононова, добавив:

— Поедешь в школу милиции.

Учился Владимир с интересом. Занятие вели опытные преподаватели — бывшие работники милиции. Среди них Н. И. Секачев, фронтовик, разведчик, был мастером своего дела. Он-то и растолковывал курсантам, как вступить в схватку с двумя и более противниками, как выследить и доставить нарушителя. Словом, на конкретных примерах показывал, что нужно делать, чтобы выйти из затруднительного положения.

Через три года лейтенант милиции Владимир Расторгуев вернулся в Химкинский горотдел и был назначен оперуполномоченным уголовного розыска.

Уголовный розыск… Адский труд. Каждый день задачи со многими неизвестными, а иногда и направленный в тебя финский нож. На эту работу способен далеко не каждый.

Приедешь на происшествие — никаких следов. С чего начинять? С выявления точного времени совершения преступления. Определить его чрезвычайно важно. Это нужно для установления алиби у одних или отсутствия того же алиби у других. Дальше по крупицам сбор информации. На основе ее анализа — разработка версии, потом проверка. А легко ли? Не в лоб же все делать. Ищешь предлог и для встречи, и для разговора. А сколько сил уходит на сбор доказательств! А само задержание преступника чего стоит!

Времени всегда не хватает. А нераскрытое преступление как гиря над головой.

Первые месяцы работы сложились для Расторгуева удачно. Преступления часто раскрывал по горячим следам. Помогали, конечно, товарищи, и особенно участковый инспектор Н. И. Волков, которого в лицо знали многие, и он знал многое и многих. Кононов частенько оказывался рядом, не упуская момента предостеречь молодого оперативного работника от возможных ошибок и неверных шагов.

— Соберешь данные и не суетись, не распыляйся, а то всю Московскую область объездить придется, — наставлял Иван Михайлович. — Пораскинь мозгами, отбери то, что нужно.

Раскрывал Владимир преступления, старался, но испытывал при этом большое напряжение. Поиски давались нелегко.

…Как-то на территории Химкинского района обнаружили труп молодого человека. На нем — лишь трусы. Кто-то из следственно-оперативной группы заметил:

— Дело табак.

— А раскрывать надо, — отреагировал следователь.

Когда группа собралась в кабинете начальника РОВД, руководитель изложил план неотложных действий.

— Главное сейчас, — подчеркнул он, — как можно быстрее установить личность убитого. Работа кропотливая, требующая терпения, настойчивости и находчивости. И думается, с этой задачей лучше других справится Расторгуев. Человек он подвижный, обстоятельный. Как, товарищ лейтенант?

Владимир несколько растерялся, потому что рядом были товарищи постарше и поопытней.

— Не робей, Расторгуев, — поддержал его старший оперуполномоченный старший лейтенант Иван Перепелкин. — Сейчас важно что? Информации побольше собрать о пропавших, о тех, кто ушел из дому и не вернулся, особенно в последние дни.

Адресов набралось немало. Логика подсказывала: в первую очередь проверить те, что расположены в районе места происшествия. Побывать в домах, на предприятиях. Пошел на одну из квартир и сразу же понял, что попал в цель: увидел фотографию молодого человека. Он! Дальше пошло легче. И буквально через два дня раскрыл особо опасное преступление.

Пришлось участвовать и в более запутанном деле, но тогда основную роль играл Иван Перепелкин, награжденный впоследствии орденом «Знак Почета».

Были успехи, были и неудачи. При неудачах Расторгуев становился мрачным, неразговорчивым, на душе у него скребли кошки. В такие минуты, чтобы как-то разрядить обстановку, Кононов подтрунивал над своим питомцем: «Ну надо же, опять в цейтноте! Преступление налицо, а виновник все еще на свободе. Вот это да! Учил, учил, да, видно, не в коня корм».

Вспыхивал Расторгуев, но Кононов брал его под руку и говорил: «Не горячись, остынь. Думай, голова тебе на это дана. На сегодня отцепись от того дела, найди другое. А завтра со свежими мыслями соберешься, глядишь — и работа пойдет». «Вот какой Михалыч, — успокаивался постепенно Владимир, — ничего особенного не скажет, только посочувствует, а на душе становится теплее».

Так в буднях и заботах текли дни.

Но однажды вызвал начальник и сказал:

— Вот что, Расторгуев, подумали мы и решили направить вас с Высшую школу МВД. Время быстротечно, и надо готовить руководящую смену.

Незаметно пролетели два года учебы в Высшей школе (теперь Академия МВД СССР), и Расторгуев вернулся в родной коллектив.

— Ну, академик, — приветствовал выпускника Кононов, — теперь отдувайся за себя и за нас. Пока ты учился, мы делали дело за тебя.

— Иван Михайлович, не подведу, если поможете.

— Ну и хитер. Не будешь зазнаваться, так и быть, сделаю одолжение. По старой дружбе.

Назначили Расторгуева начальником отделения уголовного розыска.

— Должность у тебя тройная, — шутил Кононов, — отвечай за себя, за подчиненных, за борьбу с преступностью. Организуй, возглавляй, подавай пример, раскрывай, задерживай. Сколько глаголов-то!

…Поселок освобождался ото сна. Ясней стала кромка леса. «Побродить бы среди деревьев, полюбоваться заснеженной красотой, — подумал Расторгуев, — давно не был в лесу». Нет, не подумал об этом, а только ощутил вполне понятное после бессонной нервной ночи желание перевести дух, отдохнуть…

Да, это было только ощущение, а не мысль. Мысли работали совсем в другом направлении.

Близилось утро. Горизонт начал светлеть. Потянулись к станции люди. Надо всматриваться в лица. Зачастили электрички — следи, кто входит, кто выходит. Минуты ответственные. У преступников один выход — в сумерках незаметно улизнуть. В светлое время страх загонит их в помещение.

Вот стало совсем бело, но «желанные гости» так и не появились. Они, конечно, где-то неподалеку, Расторгуев не сомневался, понимали и остальные, но днем высунуться они, конечно, не рискнут. Тем не менее наблюдение продолжалось.

Оперативную группу Расторгуева сменили для кратковременного отдыха, чтобы через несколько часов снова отправить на «вахту».

День не принес желанных результатов. Вся надежда на вечер и ночь.

Наступили часы пик. Электрички приходили переполненными, пассажиры спешно покидали их и так же спешно растекались в разные стороны от платформы.

Как ни ждал Владимир Михайлович этого сигнала, а все же тревожно екнуло сердце, когда один из оперативных сотрудников подал знак о том, что двое мужчин, похожих на разыскиваемых, появились у первого вагона только что подошедшей электрички.

До этого момента операция исчислялась часами, а теперь наступили решающие минуты. В твоем распоряжении миг, принимай решение, действуй. Трое сотрудников едва успели влететь в вагон, как захлопнулись двери. Расторгуев с другими членами оперативной группы (в помощь ему дали еще несколько сотрудников) остался на платформе.

Электропоезд, просигналив, помчался в сторону Москвы, увозя преступников и оперативных работников. Чем закончится их встреча?

О появлении преступников Расторгуев сообщил в дежурную часть. И тут же стал размышлять. Почему двое? Где еще один? Не разведывательный ли это выход, проба, так сказать, пути? В таком случае нужно ждать их возвращения. Впрочем, об этом ребята проинформируют. Но на всякий случай перешли на другую платформу. Заняли места.

Минут через двадцать прибыла электричка. Расторгуев заметил сотрудника милиции. Он вышел первым. Почти следом появились те двое, а вот и третий, за ними — остальные оперативные работники. Предположение Расторгуева оправдывалось: все-таки проверяли, нет ли «хвоста». Идут, оглядываясь, держатся вплотную к людям, сходящим с платформы. Как было условлено, часть сотрудников прошла вперед, другая осталась позади, неотступно следуя по пятам.

Сошли на тропинку, ведущую к поселку. Людей много. Как подступиться к преступникам? Вдруг начнут стрелять? Брать решили ближе к лесу, когда цепочка торопившихся людей поредеет.

Темнота надвигалась быстро. Расторгуев заволновался, как бы «объекты» не растворились в ней. «Там, где тропинка расходится, и завершим операцию», — решил он. И стал подтягиваться. Но что это? Преступники рванулись к ближайшим деревьям и скрылись за ними.

С криком «Стой!» по следу бросились оперативные работники. Началось преследование. Ноги по колено вязли в снегу. Первую сотню метров следы еще можно было различать, но потом они затерялись среди множества других. К тому же спустившиеся сумерки затрудняли ориентирование. И все же оперативники надеялись на благополучный исход. Преследование продолжали вслепую, разбившись на две группы. Одна направилась в сторону поселка (не исключено, что преступники, сделав крюк, пойдут туда, куда намеревались идти первоначально), другая продолжала движение в ту сторону, куда подались преступники. Договорились, что через час обе группы встретятся у платформы.

По истечении времени сотрудники милиции вернулись к платформе. Утопая в снегу и вытирая рукавицей вспотевшее лицо, Расторгуев с горечью думал: «Упустили преступников. Кто спугнул? В чем ошибка? Где дал маху? Как теперь докладывать руководству? Стыдно. Считай, из рук выскользнули. И ребята устали, выложились. Молчат, хмурятся. А все ли потеряно? Да нет же! Стоит только собраться, и вперед. Как бывало не раз».

— Будем искать, — приказал он.

И запросил розыскную собаку.

…Джек, втянув морозный воздух, ткнулся мордой в след, оставленный ботинком преступника, а потом рванулся в темноту, в глубь леса. Извилистые следы то сходились, то расходились, то направлялись к Фирсановке, то резко поворачивали к Сходне. Не следы — кружева. Джек метался из стороны в сторону. Проводник еле сдерживал его, а тот энергично рвался по следу.

После двух часов мытарств стало ясно: преступники преднамеренно петляли по лесным тропинкам и наезженной скользкой лыжне, создавая впечатление, что не собираются выходить из леса, а будут мотаться по огромному кольцу — поди сыщи.

Еще через час взмыленный Джек, взвизгнув, как подкошенный свалился на плотный наст.

— Дальше не пойдет, — растерянно объявил сержант, снимая с руки длинный поводок, — выдохся, вызывайте другую собаку.

Расторгуев, застегивая полушубок, сплюнул:

— Рок какой-то, преступники словно под богом ходят. Но возьмем!

И вызвал вторую собаку.

Ныли ноги и позвоночник. Хотелось спать. До прибытия проводника решили подремать прямо здесь, на поваленном дереве.

Над вершинами огромных сосен легонько скользила в небе бледная половинка луны, которая почти не светила, лишь слабо поблескивала среди холодных мерцающих звезд. Расторгуев смежил веки, и мысли почему-то перекинулись на родину, на Рязанщину, где он родился и жил до окончания средней школы. Может быть, эти заснеженные деревья и проложили мостик к воспоминаниям. Ведь все детство прошло в лесах.

Раздался лай. Расторгуев открыл глаза: прибыл сержант с собакой…

Шарик, пробежав по кольцу, резко взял в сторону Сходни и через час вывел сотрудников милиции на опушку леса, с которой открывался вид на поселок, освещенный редкими уличными фонарями.

Лесная тропинка, а точнее, лыжня привела людей к ближайшим домам. Шарик, лизнув калитку, намеревался проскочить во двор. Сержант взял собаку за ошейник и отвел в сторону.

Расторгуев, собрав группу в круг, шепотом произнес:

— Думаю, преступники долго здесь не задержатся, а поэтому тревожить их не будем. Во-первых, ночь, во-вторых, не знаем, кто там: может, старики, дети. Не появятся к рассвету — постучимся. Брать будем так: я и Макеев — первого, Баранов и Елисеев — второго, Ермолаев с Шариком — третьего. Поднимаемся внезапно и у фонарного столба окружаем. А сейчас в укрытия.

Тяжелые, низкие тучи закрыли небо. Расторгуев бросал взгляды то на окна, то на дверь, то на калитку. Усталость уже не чувствовалась, а напряжение росло. Не первый раз он вот так, лицом к лицу с противником, но вчерашняя неудача настораживала и подтягивала. Хотелось взять чисто, без выстрелов и крови.

Вдруг осветилось одно окно. Сотрудники милиции изготовились. Чувство реальности обострено. Внимание предельное. Мысль работает быстро и четко.

Через минуту свет погас, скрипнула дверь. Из проема вынырнули три человека. Постояли у калитки. Вышли за забор. Гуськом потянулись к фонарному столбу, чтобы пересечь дорогу и выйти к тропинке, ведущей в лес. Расторгуев почувствовал, как напрягается каждый мускул. И не было страха. Он израсходован за ночь…

— Руки вверх! — крикнул майор, отрезая путь незнакомцам. Те от неожиданности оцепенели, увидев, как плотным полукольцом их теснят работники милиции. И все же побежали. А тот, что был рядом с Расторгуевым, вскинул пистолет. Ударом по руке майор опередил выстрел. Пуля прошла рядом. Пистолет упал в снег. Преступник нагнулся и выхватил нож из-за голенища сапога. Отменная реакция не подвела Расторгуева и на этот раз. Ложное движение, захват — противник на снегу… Подбежал Макеев, вместе связали нападавшего. Расторгуев поднялся, взял пистолет. Посмотрел, задержаны ли остальные. Да. Его товарищи вели упирающихся людей. Но откуда среди них женщина?

— Женщину-то зачем? — спросил он Ермолаева.

— Да какая же это женщина? — усмехнулся Юрий. — Самый что ни на есть мужчина, только переодетый.

— Тьфу ты, вот артисты, — покачал головой Расторгуев. — Все живы, здоровы?

— Живы! — раздались голоса.

— Вызываю машину.

Расторгуев сразу же почувствовал облегчение. И даже радость, коротенькую, всего на несколько минут. Матерые рецидивисты задержаны и обезврежены. В это раннее морозное утро их «гастролям» положен конец.

Схватка длилась всего несколько минут, но вот из таких минут складывается жизнь сотрудника уголовного розыска. Сложная, неповторимая, которая выковывает характер, способный на героизм.

С тех пор прошло пять лет. Время изменило многое. Подросли дети, Лена и Наташа. И сам Владимир Михайлович в иной должности, теперь он старший оперативный уполномоченный управления уголовного розыска ГУВД Мособлисполкома, подполковник милиции. Трудится в тех стенах, откуда начинал свой путь сотрудника милиции.

— Но хлопот не убывает, — улыбается Расторгуев. — Теперь специализируюсь на раскрытии квартирных краж. Трудоемкое дело: преступник действует изощренно, тонко. Краденое положит в «дипломат» и про билет на самолет не забудет. Строишь версию схватить его здесь, а он объявляется за тысячу километров от места кражи. Впрочем, это уже наши тонкости и трудности. И потом, обучаю молодежь. Служить в уголовном розыске способен не каждый. Отбор жесткий.

— Какое же качество вы воспитываете у молодых работников уголовного розыска?

— Какое? Быть контактным…

— Вы серьезно?

— А как же? Контакт — это информация.

— Ну а профессионализм? Смелость? Мужество?

— Это само собой. Без этого нельзя.

Вот такая служба у коммуниста Владимира Михайловича Расторгуева. И она будет нужна до тех пор, пока существует зло, пока есть люди, которые не гнушаются ничем, чтобы пожить за счет других. Значит, и к встрече с ними надо быть готовым всегда.

В любую минуту.

ЭКИПАЖ

— Дугачев, Калачев, Бурдасов, к начальнику! — объявил инспектор-дежурный.

От сияющих лаком служебных автомобилей одновременно отделились три подтянутые фигуры.

Начальник 10-го отделения ГАИ Москвы В. Н. Сапилов озабоченно ходил по кабинету.

В дверь постучали:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Входите.

Сапилов пожал руки вошедшим инспекторам. Затем сел за стол и некоторое время разглядывал лица офицеров.

Когда-то они были совсем молодыми. Сапилов отлично помнил, как пятнадцать лет назад принимал на службу Калачева, Бурдасова. Пришли они стеснительными, неопытными, но с огромным желанием работать в ГАИ. Дугачев к тому времени имел уже солидный стаж. Однако начинал так же, как и большинство сотрудников отделения, — после службы в армии. Словом, все трое здесь вписали в жизненный путевой лист сложную профессию инспектора ГАИ, которая предполагает и любовь к машине, и мастерство профессионала, знающего автомобили, и организацию дорожного движения, и стремление к порядку.

Служба в Госавтоинспекции чрезвычайно ответственная. Даже не очень сведущему человеку понятно, какого уровня знаний, навыков, дисциплинированности и культуры требует эта служба. А требования постоянно растут. Госавтоинспекция — орган государственного контроля, призванный обеспечить безопасность дорожного движения в стране. Но помимо этой главной задачи работники ГАИ осуществляют надзор за дорожным движением, проводят регистрацию и перерегистрацию транспортных средств, организуют технические осмотры, принимают экзамены и выдают водительские удостоверения, принимают меры к правонарушителям. А малейшая ошибка, связанная с выполнением служебных задач, не проходит незамеченной. Участники дорожного движения бдительно наблюдают за их действиями. Водители и пешеходы больше всего ценят в инспекторах ГАИ справедливость, объективность, четкость и оперативность. На примере Москвы это особенно заметно. В столице много гостей, велика интенсивность движения, и каждый человек, будь то автомобилист или пешеход, стремится побывать на самых оживленных магистралях. Не всем удается быстро приспособиться к ритму столицы, не привыкли люди и к подземным переходам, пытаются бежать напрямик. А это скрип тормозов, нервы водителей, столкновение автомобилей, это фальшивая нота в жесткой уличной симфонии.

Инспектор должен не только заметить, но и успеть пресечь правонарушение, указать растерявшемуся переход, в то же время не упустить из виду транспортный поток, предупредить аварийную ситуацию на проезжей части. Много приходится отвечать на вопросы справочного характера, оказывать первую медицинскую помощь водителям и пострадавшим. Однако внимательность и заботливость не имеют ничего общего с излишней мягкостью по отношению к нарушителям. Нетребовательный сотрудник ГАИ быстро лишится уважения, вызовет справедливые нарекания граждан. Даже самая строгая административно-правовая санкция, примененная в соответствии с законом, всегда будет правильно понята и получит всеобщее одобрение.

Инспектор постоянно думает и над тем, как уравнять две противоречивые тенденции. С одной стороны, растет общая культура водителей, а с другой — заметно снижается профессионально-технический уровень человека за рулем. Даже среди профессионалов много молодежи с небольшим стажем работы, а некоторые автолюбители подчас умеют только нажимать на педали. И невозможно в наш век, век узкой специализации, требовать, например, от директора или врача блестящих знаний электрической или ходовой части автомобиля. И тем не менее машину надо знать, потому что из-за пустяковой поломки водитель нередко теряется, в панике на проезжей части открывает капот и багажник, заглядывает под днище, словом, совершает массу ненужных действий, а это снова скрип тормозов, снова нервы водителей, снова аварийная ситуация. За смену инспектор не менее трех-четырех раз поможет сменить плавкий предохранитель, отогнать автомобиль на обочину, чтобы никому не мешал. Многие, правда, еще стесняются обращаться к сотрудникам ГАИ и даже побаиваются: мол, их дело наказывать. Ошибаются. Работник милиции обязан внимательно выслушать человека и сделать все возможное, чтобы облегчить его участь.

У большинства людей, и прежде всего молодежи, работа автоинспектора ассоциируется с опасностью и романтичностью. Это так и не так. В своей основе служба в ГАИ — суровые, напряженные будни. Правда, приходится преследовать и задерживать правонарушителей, и тогда действительно наступают мгновения, в которых раскрываются непреходящие человеческие качества — воля, мужество, отвага, самопожертвование.

Резкие изменения произошли в структуре самой службы ГАИ, в условиях работы, уровне технической оснащенности. Лет двадцать назад инспектора знали лишь две формы связи — визуальную и непосредственный контакт. Нарушителю было сравнительно легче уйти от ответственности. Сегодня это исключено: рации, «зеленая волна», электронная система «Старт», вертолетная служба, первоклассные служебные автомобили при необходимости могут моментально включаться в работу. Госавтоинспекция использует новейшие достижения науки и техники, в том числе электронно-вычислительные машины. Проблемы безопасности движения изучают инженеры, социологи, медики, психологи. В условиях большого города со стороны участников дорожного движения теперь уже мало ремесла, необходимы большие знания для того, чтобы правильно оценивать и анализировать складывающуюся обстановку.

Рассказывают: как-то инспектор остановил машину известного дирижера, превысившего скорость. На прощание тот сказал: «А ведь мы с вами в какой-то степени коллеги. И ваш оркестр побольше моего». Это сравнение улицы с громадным оркестром понравилось инспектору. Действительно, вереницы автомобилей, толпы пешеходов повинуются каждому взмаху его руки. А чтобы этот взмах был «целительным», инспектор должен отменно знать свое «хозяйство», причины дорожно-транспортных происшествий, наиболее уязвимые места в транспортных артериях.

Как распределяются дорожно-транспортные происшествия по дням? Самый тяжелый день — пятница. Отмечены два пика аварийности — с 9 до 12 часов и с 18 до 21 часа. Четверть происшествий падает на темное время суток. В Москве есть магистрали, дающие наибольшее число аварий (в порядке убывания): МКАД, Дмитровское шоссе, Садовое кольцо, Ленинградское шоссе, Ленинградский проспект, проспект Мира. Среди наиболее частых причин дорожно-транспортных происшествий — превышение скорости и пренебрежение нужной дистанцией. Есть нарушения, которые приобретают все большую «популярность»: внезапный выезд из своей полосы движения, невыполнения требований знаков и светофоров. Все острее встает вопрос: кто за рулем? Инспектор ГАИ должен осмысливать и оценивать эти факты. И важно не столько безупречное знание правил дорожного движения, сколько их умелое применение на практике.

В Госавтоинспекцию приходит молодежь, уже сейчас в 10-м отделении ГАИ комсомольцев в два раза больше, чем коммунистов. А это значит, что и работы у опытных инспекторов стало в два раза больше — надо передавать знания, опыт, прививать навыки.

Сапилову было приятно, что сидящие перед ним люди выросли на его глазах, под его руководством. Здесь, в отделении, опираясь на опыт старших товарищей, помощь партийной, комсомольской организаций, они сформировали у себя самые ценные качества работников ГАИ: стойкость, терпение, твердость, работоспособность, мужество. И надежность. Это качество Сапилов мерил самой высокой меркой. Он считал: надежный человек никогда не подведет. Дугачев, Калачев, Бурдасов — люди такого ряда. Они справлялись с любыми заданиями. Трудно, например, давалось освоение нового вида службы — сопровождения. Ничего, выдюжили, освоили.

Внешне сопровождение кажется делом легким и даже эффективным. Стремительно идет «Волга», мигает сигнальными огнями, за ней — вереница машин или автобусов. Что тут особенного? Но стоит только самому сесть за руль, и сразу чувствуешь напряжение.

Видение дороги, ощущение движения автомобиля, знание особенностей маршрута, точность во времени, ответственность за безопасность на всем пути следования — вот самый приблизительный набор правил, которыми неукоснительно руководствуется инспектор, управляющий машиной сопровождения. Малейшая ошибка — и до беды один миг. А люди надеются: раз инспектор впереди, он избавит от возможных недоразумений, обо всем позаботится. Да и самому инспектору хочется показать, на какие дела способна московская автоинспекция.

Полковник милиции Сапилов пригладил ладонью седые волосы и бросил взгляд на листок бумаги, лежащий перед ним.

— Нам поручили, — начал он, — сопровождать колонну автомобилей, в которых будут находиться гости Москвы, Из центра города машины направятся по Ленинградскому шоссе в Клин. Ваша задача — провести колонну без задержек, с соблюдением всех мер предосторожности. Прошу к карте.

Инспектора придвинулись к столу.

— На оживленных перекрестках посты ГАИ вам обеспечат зеленую улицу, — продолжал Сапилов. — Все остальное — за вами. Задание ответственное, и поэтому выполнять его будете втроем, экипажем. Старший — майор Дугачев. Левую сторону обеспечивает Бурдасов, правую — Калачев. Маршрут вам знаком, но не забывайте: улица есть улица. Внимание и еще раз внимание. При осложнениях действуйте по обстановке, не подвергайте людей опасности.

Полковник обратился к Дугачеву:

— О готовности экипажа доложите.

— Есть, товарищ полковник!

— Все свободны.

Пока инспектора приводят машину в состояние «боевой» готовности (дело это, поверьте, непростое, ибо машина должна находится в отличном состоянии), познакомимся с ними.

Старший инспектор майор милиции Дугачев Александр Михайлович. Родился в 1930 году. В органах внутренних дел тридцать лет. Член КПСС. Женат. Двое детей.

Небольшого роста. Светлолицый. Подвижный, жизнерадостный. Необыкновенно трудолюбивый. О себе рассказывает охотно и непринужденно.

Работать начал рано, как только отец ушел на фронт. Летом — колхозное поле, зимой — школа. Куда взрослые, туда и дети. Так диктовала военная пора. Работали от темна до темна. Было очень трудно. А тут еще «похоронка»: в боях под Ленинградом погиб отец. И Саша стал хозяином в доме в полном смысле этого слова. Трудился сам и помогал матери растить младших братьев и сестер. А труд был недетский: пас телят, выхаживал лошадей для фронта. И чуть было не покалечился однажды.

Конь, которого Саша объезжал, в первые минуты вел себя спокойно, но вдруг закапризничал, ни с того ни с сего пустился галопом. Пробежав метров пятьдесят, он замер как вкопанный, опустив голову. Саша по инерции соскочил с хребта на шею. Тряхнув гривой, конь сбросил мальчика и едва не наступил на него. Сашу охватило отчаяние, душили слезы, раздирал стыд, потому что люди, стоявшие неподалеку, все видели и, наверное, подумали: слабак, не удержался.

Саша убежал домой. Клавдия Михайловна, мать, еле успокоила сына.

Прогремели залпы Великой Победы. Саша окончил восемь классов и стал полноправным членом сельскохозяйственной артели в родной деревне Латово Ярославской области.

С фронтовых полей возвращались воины-победители. Какие это были люди! Бескорыстные, чистые. Ни дня не отдохнув, они с таким же упорством, с каким ходили в атаку, ринулись поднимать пошатнувшийся колхоз. Фронтовики умели все — пахать, сеять, заготавливать корма, убирать хлеб, строить дома, дороги, фермы… Саша всячески старался не отставать от героев войны. И старания подростка не остались незамеченными, они принесли свои плоды.

Как-то прибегает Клавдия Михайловна домой. Возбужденная, глаза сияют:

— Саша, сынок, тебя разыскивают.

— Кто? Зачем?

— Человек приехал из района и сказал, что будут колхозников награждать. И тебя тоже. Радость-то какая! Вот отец поглядел бы! — Клавдия Михайловна фартуком вытерла набежавшую слезу. — Ну, чего смотришь? Садись на коня. Ждут, поди.

Растроганный сообщением матери, Саша вскочил на коня и галопом помчался к правлению колхоза.

У входа в помещение было оживленно. Колхозники с интересом рассматривали только что полученные сверкающие позолотой медали.

Саша потоптался у двери, стесняясь, входить в просторную, пропахшую дымом комнату, служившую правлением колхоза. Его кто-то взял за руку и подвел к столу, накрытому красной материей.

— Поздравляю тебя, Саша, с наградой, — сказал представитель райисполкома. — Молодец! Спасибо тебе за труд. И пусть награда будет не последней.

Саша еще больше смутился и, ничего не сказав, побежал к выходу, чтобы остаться с медалью наедине.

Отведя Кобчика на конюшню, он заторопился домой, очень хотелось показать матери дорогую награду. «Не только у мужиков есть медали, но и у меня тоже», — с гордостью размышлял по дороге Саша.

— «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», — прочитала вслух Клавдия Михайловна, рассматривая награду. — Хороший подарок, сынок, к твоему шестнадцатилетию. — Улыбнулась: в отца сын пошел.

Через два года после этого события Александра призвали в армию, где для него, деревенского парня, было все ново и интересно. Ведь до того дальше своего района он никуда не ездил и нигде не бывал. А тут… рядом город, ребята со всех концов страны. Армейский уклад жизни поражал четкостью, ритмичностью. Он требовал от солдат трудолюбия, дисциплины и самоотдачи. Дугачеву не было необходимости приобретать их. Этот багаж он получил в колхозе, важно было правильно распорядиться им. Помогли командиры. Заметив старательность и усердие молодого солдата, рекомендовали его в школу, по окончании которой Дугачев стал помощником командира взвода, а потом и старшиной роты. Однако как ни уважал Александр свою должность, а взор его постоянно устремлялся к машинам, любил их, откровенно завидовал ребятам автомобильной роты. Часто бывал в этом подразделении и, чтобы отвести душу, просил разрешения посидеть за рулем. Дело кончилось тем, что в последний год службы старшина окончательно решил выучиться на шофера и посвятить этой профессии всю жизнь. С этим намерением Дугачев вернулся домой, на Ярославщину.

На следующий же день он было собрался в центр, чтобы узнать в военкомате, где учат на шоферов. Но приехала сестра из Москвы и позвала в гости.

Столица ошеломила Александра масштабностью, размахом строительства, многолюдьем. По возвращении с Красной площади ему вдруг показалось, что он не гость, а полноправный житель Москвы, частица этого многолюдья. О своих чувствах Александр рассказал родственникам. Зять встал с дивана и без вступления предложил:

— Вот что, солдат, давай-ка к нам, в милицию, будешь и водителем, и той самой частицей…

Подумал Александр и согласился.

Так в 1953 году круто повернулась жизнь Дугачева.

В 10-м отделении ГАИ молодого инспектора встретили радушно. Искусству регулирования его учили непосредственно на улице, на постах. А какие были учителя! Николай Семенович Мыриков, Владимир Николаевич Придорогин — впоследствии генерал-майоры милиции. Они учили не просто владеть жезлом, а быть хозяином перекрестков, внимательным и корректным ко всем участникам дорожного движения, непримиримым к нарушителям.

Дугачев освоил мотоцикл, автомобиль, приобрел навыки регулирования дорожного движения. Руководство отделения поручало молодому инспектору нести службу на таких бойких трассах, как проспект Мира, Садовое кольцо, Самотечная площадь. Старшина сосредоточил внимание на том, чтобы безупречно выполнялись правила дорожного движения. Он активно пресекал любые попытки нарушений. А их было немало, однажды даже пришлось столкнуться с преступником.

…Стояла янтарная осень. Старшина нес службу на одной из улиц Марьиной рощи. В полдень он заметил плачущую девочку лет десяти.

— Почему ты плачешь? — подойдя к ней, спросил Александр.

— Я пришла из школы, открыла квартиру, а в ней какой-то дядька, — всхлипывала девочка. — Взял вещи. На себя надел папины пальто и костюм. Я закричала. Он толкнул меня и убежал.

— Не плачь, иди домой, — успокаивал школьницу старшина. — Скоро придет мама, а тем временем мы постараемся разыскать того дядьку.

О случившемся Дугачев сообщил в отделение милиции.

Через час, возвращаясь из столовой, Александр увидел мужчину, вынырнувшего из кустов. В руках он держал хозяйственную сумку. Увидев милиционера, незнакомец попятился назад.

— Стой! — крикнул Дугачев.

Мужчина побежал, старшина за ним. Расстояние сокращалось. Чувствуя, что от милиционера не уйти, беглец принялся срывать с себя вещи — пальто, пиджак. Дугачев ускорил бег, нагнал незнакомца и примерился, чтобы провести прием, но тот выхватил нож. Александр увернулся и ловко обезоружил нападавшего.

Подбежали прохожие и помогли скрутить незнакомца, а затем доставить в дежурную часть. Там выяснили: задержанным оказался опасный рецидивист, сбежавший из мест лишения свободы и совершивший кражу в квартире девочки, которую увидел Александр.

За умелые действия при задержании особо опасного преступника Александр Дугачев был поощрен руководством отделения. С этого момента старшина действовал увереннее, наступательнее.

Сколько лет Дугачев нес бы службу на перекрестках, сказать трудно. Наверно, столько, сколько нужно. Во всяком случае, так считал он сам. Но вот однажды ему предложили освоить новое направление в работе — сопровождение колонн автобусов, автомобилей, машин, перевозящих крупногабаритные грузы. Что требовалось от инспектора? Отличное знание особенностей улиц города, высокая техника управления автомобилем и, конечно, чувство ответственности за порученное дело.

Дугачев засомневался: непривычно.

— Не робейте, поможем, — заверил Дугачева, к тому времени уже лейтенанта, старший инспектор ГАИ майор А. П. Галочкин, взявший Александра впоследствии под свою опеку. — Только развивайте смекалку, чувство владения трассой, реакцию на постоянно меняющуюся обстановку.

Прошли годы. Дугачев отлично освоил новые обязанности и за образцовое выполнение заданий был награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка», повышен в должности и в звании.

А когда встал вопрос об обеспечении безопасности участников московской Олимпиады, Дугачева пригласили в числе первых сопровождать колонны автобусов со спортсменами. По окончании Олимпийских игр Александр Михайлович получил благодарность от Оргкомитета «Олимпиада-80».

Старший инспектор капитан милиции Калачев Александр Сергеевич. Родился в 1941 году. В органах внутренних дел 16 лет. Член КПСС. Женат. Двое детей.

Высокий, черноволосый, худощавый. Держится открыто. При разговоре то и дело откидывает назад спадающие на лоб волосы. Как сложилась жизнь? Да обыкновенно. В городе Иванове, где родился и вырос, окончил десять классов, техническое училище. Работал помощником мастера на ткацкой фабрике «Победа Октября». Был членом комитета комсомола этого предприятия.

В армии служил в знаменитой гвардейской Таманской дивизии. Отличился. Трижды удостаивался чести участвовать в праздничных парадах на Красной площади.

Армейская жизнь определила дальнейшую судьбу солдата: работать в милиции, и только в ГАИ. Там машины, дисциплина, без которых, как ему казалось, жить скучно и неинтересно.

В 1967 году, после окончания учебного центра ГУВД Мосгорисполкома, Калачева направили к старшему инспектору ГАИ капитану А. С. Горшкову. Наставник изложил программу работы:

— Владеть жезлом не так сложно. Куда сложнее остановить водителя, вести с ним разговор, убедить в ошибочности его действий. Нужен опыт. Со временем он придет, а пока — смотри.

Калачев смотрел, вникал, подражал Горшкову.

— Теперь пора на перекресток, — сказал капитан.

Перекресток показался Калачеву морским берегом, на который ежеминутно то наваливались, то от него откатывались громадные волны автомобилей. Горшков виртуозно справлялся с этой стальной армадой, вращая жезлом, как игрушкой.

— Нет, Александр Сергеевич, у меня так не получится, — огорчился Калачев.

— Получится. Становись и работай.

Калачев тренировался с жезлом, и не один день. Но это в учебном классе, а тут вот он, живой перекресток: дышит, ворчит, радуется, сердится…

Калачев хотя и правильно подавал сигналы, но скованно, неуверенно.

— Резче, свободней! — наставлял Горшков. — Это дисциплинирует пешеходов и водителей. И самого тоже.

Горшков не только прививал навыки, но и воспитывал, часто говорил: «Будь бдительней, дисциплинированней. Дисциплина отражает уровень службы, формирует внимание, в первую очередь к человеку. А человек для нас все…»

Калачев хорошо помнит: первую свою благодарность он получил исключительно за внимательное отношение к водителю. А было так.

Посредине оживленной улицы остановился коричневый «Москвич». Из кабины вышел парень, поднял капот. Копался пять, десять минут. Видно, нервничал. Калачев мог попросить любого водителя посмотреть, что там, но направился к машине сам.

— Что случилось?

На вопрос инспектора водитель поднял голову. У него было совсем мальчишеское, растерянное лицо:

— Двигатель заглох. Никак не заводится. А я тороплюсь в больницу, за мамой.

Калачев осмотрел двигатель.

— Тут, кажется, дело в свечах, — сказал инспектор. — Выверните их и проверьте.

— Спасибо за совет, — поблагодарил молодой человек, но продолжал стоять, опустив руки.

— Что же вы? — сказал инспектор. — Спешите, а не делаете.

— Понимаете, — смутился юный водитель, — я не знаю как…

— Вот это да! — вздохнул Калачев. — Смотрите.

Инспектор взял ключ, вывернул свечи, протер их и вставил на место.

Через пять минут двигатель заработал.

— Как вас и благодарить, не знаю, — взволнованно сказал парень.

— Научитесь быть повнимательней к машине, вот и вся благодарность.

— Я постараюсь.

Через неделю начальник отделения перед личным составом зачитал письмо того самого незадачливого водителя, который просил руководство ГАИ объявить Калачеву благодарность за доброжелательное отношение и помощь.

Внимание и бдительность потом не раз выручали Калачева, помогали обнаруживать нарушителей.

В потоке машин инспектору однажды показалось, что бежевого цвета грузовик идет рывками. Присмотрелся. Так и есть. Подал знак остановиться, но водитель не отреагировал. Калачев на мотоцикле пустился вдогонку. Поравнявшись с нарушителем, он снова приказал остановиться. Нарушитель — ноль внимания. Лейтенант понял, что тот не остановится. Обогнав грузовик, Калачев предупреждал идущие машины об опасности. Водители прижимали автомобили к обочине, уступая дорогу инспектору и грузовику, которого Калачев решил «вывести» на загородное шоссе и там перекрыть трассу тяжелыми дорожными машинами, производившими ремонтные работы. Однако нарушитель, проскочив несколько метров за мотоциклом инспектора, резко свернул на проселочную дорогу, ведущую к лесу, и с управлением не справился — с ходу врезался в кучу строительного песка. Грузовик заглох. Водитель, покинув кабину, устремился к ближайшим кустам. Калачев погасил скорость, развернулся и направил мотоцикл за беглецом. Почувствовав, что тот может уйти, крикнул:

— Стой! Стрелять буду!

То ли незнакомец устал, то ли разуверился в возможности убежать от своего преследователя, то ли на него подействовала угроза — он боком свалился под куст, поджал ноги и завопил:

— Не стреляй! Сдаюсь!

Инспектор осторожно приблизился к лежащему. Он знал таких типов: нагнешься, а тот ногами в живот или пырнет ножом.

— Лицом вниз! — скомандовал лейтенант. Связывая руки нарушителю, ощутил резкий алкогольный перегар. «Вот почему ты удирал», — подумал он.

Несколько позже, уже в машине, вытирая измазанные грязью руки, Калачев почувствовал мелкую дрожь в кончиках пальцев. «Как после двенадцатичасовой смены за рулем», — промелькнула мысль.

А погоня длилась всего несколько минут.

Чем больше Калачев постигал тонкости службы, тем глубже понимал он предназначение, свое место в ней. После же одного случая целиком и полностью утвердился в том, что только желания работать в ГАИ мало, нужны смелость, хватка, цепкий ум, умелые руки.

…Смена подходила к концу. На вечерних улицах движение шло на убыль. Калачев медленно вел патрульную машину, посматривая на тротуары. Подъезжая к кафе в конце улицы, он увидел, как четверо крепко выпивших мужчин садились в «Жигули». Один из них занял место водителя, запустил двигатель.

Калачев подрулил сбоку:

— Документы!

Водитель вышел из кабины.

— Какие еще документы! — с вызовом произнес он.

— Тогда садитесь в машину, придется выяснять вашу личность, — предложил лейтенант и о случившемся сообщил по рации дежурному.

Внезапно владелец «Жигулей» нырнул в кабину своей машины и защелкнул изнутри замок.

В задней дверце было приспущенное стекло, и Калачев оттуда попытался открыть переднюю дверцу, чтобы отобрать ключ зажигания. В этот момент «Жигули» рванулись с места. Инспектор почувствовал, как руку, словно петлей, захлестнуло ремнем безопасности. Лейтенант поджал ноги и оказался как бы висящим сбоку движущейся машины, край стекла врезался в тело, немели мышцы. На счастье, Калачеву удалось нащупать подлокотник и ухватиться за него.

— Немедленно остановитесь! — крикнул Калачев.

В ответ ощутил удары по руке: мужчина с заднего сиденья старался избавиться от настойчивого милиционера.

— Приказываю остановиться!

Инспектора не слушали. Левой рукой ему удалось извлечь пистолет и рукояткой разбить стекло.

Нарушитель сбавил скорость. Воспользовавшись моментом, Калачев рванул руль вправо. Машина, развернувшись, ударилась о бордюрный камень тротуара и замерла.

Калачеву не верилось, что он стоит на асфальте, ему казалось, что он еще продолжает полет, повиснув на дверце и поджав ноги.

Пассажиры «Жигулей» попытались покинуть машину и скрыться, но подоспевшие милиционеры патрульно-постовой службы задержали их.

Так в рядовых буднях и чрезвычайных обстоятельствах мужал характер Калачева, ставшего впоследствии одним из лучших инспекторов отделения, завоевавшего право сопровождать колонны автобусов со спортсменами — участниками Олимпиады-80. Это были трудные дни, но они приносили Калачеву истинное удовлетворение. Спортсмены благодарили инспектора за четкость и точность, инспектор был благодарен им за уважение к его труду.

Старший инспектор капитан милиции Бурдасов Станислав Михайлович. Родился в 1943 году. В органах внутренних дел двадцать лет. Член КПСС. Женат. Двое детей.

Высокий, стройный. Лицо приветливое.

Инспектор не знает, что такое свободное время, он всегда при деле. Его страсть — автомобили и радиотехника.

Рос Бурдасов в шахтерской семье в городе Горловке. Там окончил семилетку, горное училище. Занимался спортом, который был для него не самоцелью, а средством физического воспитания. От родителей унаследовал любовь к труду. Мечтал быть шахтером. И стал им. Одновременно учился на курсах шоферов.

Работа под землей закаляла Станислава, здесь он мужал, становился выносливым и крепким. Эти качества пригодились ему в армии.

А служил он во внутренних войсках. Водитель первого класса, старший сержант. Много сил Станислав отдавал обучению воинов вождению боевой техники. Неоднократно отличался на учениях, при несении внутренней службы. Был поощрен за задержание опасного преступника. А произошло вот что.

Экипаж старшего сержанта Бурдасова нес дежурство. Ожила рация. Станислав поднял трубку.

— В гараж проникли неизвестные, — сообщил дежурный. — Примите меры к задержанию.

Через несколько минут патрульная машина подкатила к воротам. Навстречу выскочил встревоженный сторож.

— Они там, пытаются угнать машину… — торопливо говорил он. — Скорей, скорей!..

— Сколько их? — спросил Бурдасов.

— Видел двоих.

Члены экипажа еще не успели добежать до слабо освещенного гаража, как из него с шумом выскочили две высокие фигуры.

— Стой! — крикнул Бурдасов.

И сорвался с места. Преодолев забор, он увидел в отсвете фонаря удаляющегося человека. Бежал тот тяжело, и сержант быстро догнал его. После короткой схватки Бурдасов прижал беглеца к земле. Под его одеждой прощупывались украденные запасные части. Подоспевший напарник помог доставить вора к машине.

С этого момента Бурдасова все чаще и чаще посещали мысли о службе в милиции, в ГАИ. Однако по возвращении из армии ему предложили иную службу — патрульно-постовую. И стал старший сержант милиции Станислав Бурдасов на «газике» патрулировать по улицам города. Необыкновенно привлекательна Москва! Она волновала сердце молодого милиционера. И Бурдасов радовался, что в таком огромном городе люди чувствуют себя уютно и безопасно в любое время суток. Его дежурства часто проходили без происшествий. Лишь на втором году пришлось лицом к лицу столкнуться с преступником.

«На улице драка. Локализуйте!» — получил Станислав приказ по рации. Прибавив газ, он направил машину по указанному адресу. Свет фар, разрывая плотные сумерки, высветил дерущихся. При появлении работников милиции часть из них разбежалась, часть скрылась в доме. Старший экипажа направился к коменданту общежития для установления участников драки, а Бурдасов остался у машины, зная, что может понадобиться в любую минуту.

Посмотрел на распахнутую входную дверь. «Надо бы закрыть, тепло уходит», — по-хозяйски рассудил милиционер Но намерение не успел осуществить. Из подъезда выскочил парень и завернул за угол.

— У него нож! — раздался чей-то взволнованный голос.

Бурдасов устремился за беглецом.

— Бросай нож! — приказал он.

Но парень не бросил, а переложил его в правую руку. Старший сержант это заметил и подумал: «Может решиться на нападение».

Догадка вскоре подтвердилась. Преследуемый внезапно развернулся и поднял нож. Но Бурдасов уже ждал этого момента. Он перехватил руку нападавшего и ловким приемом самбо свалил его на землю…

Не сетовал Станислав на трудности службы, она шла без ошибок, но грустил по ГАИ. И только спустя два года отважился написать рапорт с просьбой откомандировать его в распоряжение управления автоинспекции. Просьбу Бурдасова удовлетворили.

Пролетели годы. Станислав Михайлович стал офицером милиции, старшим инспектором, одним из опытных специалистов своего дела. Он, например, по звуку определяет марку автомобиля, моментально схватывает главное — номер машины, груз, лицо водителя. Машину водит мастерски. Пользуется уважением у сослуживцев, особенно у молодых. С ними Бурдасов любит и умеет «повозиться». Терпеливо, без нажима, но без послаблений, своим примером учит молодежь отношению к службе, к жизни.

Строки из биографий трех инспекторов ГАИ… Сама жизнь растила их мужественными и сильными. Многое они испытали, но судьба готовила им еще одно испытание.

— Экипаж к выполнению задания готов, — доложил Дугачев.

— Желаю успеха, — ответил Сапилов.

Инспектора заняли места в машине. Дугачев включил рацию. Настроение у всех было хорошее, можно даже сказать, приподнятое. Этому способствовали и необычный рейс, и великолепная погода. Стоял ясный июньский день 1981 года. Небо было необыкновенной голубизны и прозрачности.

Колонна шла быстро. Автомобили в одну линию, машина ГАИ — спереди, чуть слева, как предусмотрено правилами. Сопровождающий экипаж как бы заведомо отжимает встречные машины, заставляет принять правее: идет колонна.

Действия экипажа отлажены. Маршрут знакомый. Дугачев машину вел умело, ничто не ускользало от его внимания. Особенно придирчиво осматривал дорожное полотно, чутко улавливал каждую выбоину под колесами.

Калачев и Бурдасов то и дело бросали взгляды на колонну, следили за поворотами. Кому, как не инспекторам ГАИ, известно, что на шоссе возможны всякие неожиданности. Дорожно-транспортные происшествия — бич нашего века. В мире ежегодно гибнет 250 тысяч человек. И большинство трагедий связано с неумением водителя и пешехода решать простые дорожные задачи. По вине водителя происходит 75 процентов несчастных случаев. Среди причин дорожно-транспортных происшествий — две наиболее опасные: это управление машиной в нетрезвом состоянии и превышение скорости. Искоренение только этих двух причин позволило бы резко снизить число жертв на дорогах.

…Вереница машин благополучно следовала по Ленинградскому шоссе. Встречные водители, завидев сигнальные огни служебного автомобиля ГАИ, снижали скорость, прижимались к обочине. Члены экипажа действовали согласованно, бдительно наблюдая за движением транспорта. Внезапный выезд на встречную полосу, переезд шоссе — вот что больше всего волновало членов экипажа.

Колонна приближалась к семидесятому километру. Здесь ремонтировали дорогу. Стояли машины. И вдруг из-за них рванулся грузовик (водитель, как потом выяснилось, внезапно стал терять сознание), прямо навстречу, по той полосе, по которой двигались вереница автомобилей и машина ГАИ…

Будете проезжать по Ленинградскому шоссе, прижмитесь к обочине у семидесятого километра, остановитесь, выйдите из машины. Перед вами небогатый пейзаж — кусты да деревья, деревья да кусты. Именно здесь разыгралась эта драматическая история.

Когда мы попали сюда, было тепло и ярко светило солнце.

— Почти как в тот день, — сказал Бурдасов.

Капитан обвел пространство, вместившее в себя и кусты, и деревья, и кусочек голубого неба, и шоссе, по которому туда-сюда катили разноцветные машины, и сказал:

— Вот здесь. И стоял такой же полдень…

Дугачев, Калачев, Бурдасов много лет проработали в милиции, однако подобное в жизни увидели впервые, хотя и были готовы к любым чрезвычайным обстоятельствам.

Светом, жестами, через громкоговорители они предупреждали водителя грузовика. До него оставалось сто метров. Что там случилось? Болен? Потерял сознание? Отказали тормоза, система управления? Семьдесят метров. «Водитель КамАЗа, примите вправо!» Пятьдесят. Тормозить? Что это даст, если грузовик не свернет? «Водитель, примите вправо!»

Инспектора смотрели вперед, и каждый понимал: сделать ничего нельзя, выход один…

Тридцать метров. А если свернуть? Но колонна машин сзади. «Уйти на обочину?» А люди.

«Вправо!»

Десять метров. Пять…

— Держитесь! Упирайтесь! — успел крикнуть Дугачев товарищам. — Иду на таран. Попаду в колесо — будем живы.

…В каждой хронике есть годы, короткие, как дни, и есть минуты, длинные, как часы. Вот такой растянутой по времени была эта последняя минута.

Из рассказа очевидца: «У меня даже руки свело. Все произошло в одно мгновение. Невыносимо больно смотреть со стороны, как идут на подвиг».

Сапилов в этот момент сидел в кабинете и размышлял над документами. Сообщение, которое передал дежурный, показалось больше нелепой шуткой, чем правдой: какой-то грузовик выскочил на полосу встречного движения…

Дугачев слился с рулем. Удар пришелся в колесо.

Визг тормозов. Грохот железа. Крики людей.

Через минуту очевидцы парализованно стояли около груды исковерканного металла, которая только что была служебной машиной экипажа Дугачева. Теперь она была вмята в кюветный откос многотонной тяжестью грузовика, и смотреть внутрь железных обломков было выше всяких возможностей. А те, чьи взгляды охватывали эту картину, потрясенно представляли, что было бы с людьми в автомобилях колонны, не прикрой их собой эта маленькая машина и управлявшие ею люди.

Колонна остановилась. Подъехала «скорая». Травмированных инспекторов после долгих усилий извлекли из-под прутьев и железных листов. Затем быстро доставили в больницу. Последовали одна операция за другой. Потекли тяжелые послеоперационные дни. И сила духа взяла верх. Отважные инспектора ГАИ выжили. И не только выжили, а продолжают службу, как и прежде.

Родина высоко оценила подвиг Дугачева, Калачева и Бурдасова, наградив их орденом Красной Звезды.

Часто приходится слышать слова, обращенные к молодежи: «Ваше будущее в ваших руках». И в те секунды будущее и сама жизнь находились в их руках в буквальном смысле слова. Стоило чуть крутнуть баранку в сторону, и стальная смерть просвистит мимо. Поворот руля. Как мало для спасения собственной жизни! И как много для человеческой совести!

ВЫБОР

Внезапность возможна в любой момент человеческой жизни — в этом ее сущность. Она не различает человеческих состояний. Иное дело сам человек: готов ли он к внезапности? Для человека имеет значение только это.

…Александр Федянин, завершив два трудных дела, четко утвердился: внутренне он готов ко всему. Никакая внезапность теперь не страшна. И когда раздались слова дежурного: «Федянин, на выезд! Срочно!» — особого значения им не придал. Он их слышал много раз. К ним привык, как привык ко всяким неожиданностям, потому что был уверен: что бы ни произошло, он сделает все максимально возможное.

В это зимнее утро Федянин находился в прекрасном настроении. Он почти убедил себя в том, что при большом желании оперативный работник может совершить многое, даже невероятное. Творческие возможности его безграничны.

Шел второй месяц активных поисков Валентины С., когда к работе подключился Александр.

Девушка приехала в поселок год назад, работала в библиотеке. Жила скромно. Ни родных, ни подруг не имела. По характеру замкнутая. И вдруг исчезла. Ее искали, но безрезультатно.

Александр пытался представить себе Валю, ее лицо, голос, привычки, характер. Кого-то она, наверное, посвящала в свои секреты, с кем-то советовалась? Может, Валя вела дневник? Девушки ее склада больше доверяют бумаге, чем живому человеку. Впрочем, среди вещей, найденных в ее комнате, подобной тетрадки не было. Хотя она могла, конечно, просто не попасться на глаза сотрудникам милиции.

Новый осмотр комнаты подтвердил предположение Александра. Толстая тетрадь, найденная в ворохе запыленных книг, оказалась дневником.

Весь вечер Федянин листал записи, все больше убеждаясь, что ничего нужного для себя он не найдет. Но вот на последних страницах — старательно вымаранное место. «Я могла бы остаться в родном поселке, — писала Валя, — но не могу видеть… — здесь, видимо, зачеркнуто имя, — не могу простить ему измену. Тут чувствую себя спокойнее. Сердечные раны затягиваются». Записи в дневнике обрывались фразой: «Какой ужас! Он приехал сюда. Поступил на завод. Разыскал меня…»

Конечно, оперуполномоченный первым делом направил дневник на экспертизу. Вымаранные в тексте места были восстановлены. Федянин узнал имя и первую букву фамилии таинственного незнакомца — Владимира Л. Разыскать его на предприятии не составляло большого труда.

Прежде чем пригласить человека на разговор, Александр постарался узнать о Владимире как можно больше. Чувствовал, что тот может замкнуться, может вообще все отрицать. А что, если?..

Когда высокий парень опустился на стул и поднял на старшего лейтенанта выразительные глаза, Федянин открыл дневник в самом начале, там, где Валя с любовью и признательностью писала об Л., и подвинул его к подозреваемому. Тот удивленно пробежал глазами строчки, побледнел, резко поднялся и… разрыдался.

В этот же день он чистосердечно рассказал, как стал причастным к трагической истории, повлекшей за собой смерть девушки.

Размышляя над приемами раскрытия этого преступления, Александр еще раз убедился, как важно подойти к делу со всех сторон заинтересованно.

Федянин активно вмешивался в жизнь, тянулся к романтике, ко всему, где трудно, где способен наилучшим образом выразить себя, где выстоять и победить может лишь человек, сильный духом.

Вот еще один пример, подтверждающий его активную жизненную позицию.

Александр был дежурным по отделению милиции. Он взглянул в окно и удивленно воскликнул:

— Луна-то какая! Видать, крепкий морозец будет.

Матовая вязь узоров на стекле не мешала видеть крупные мерцающие звезды и большую оранжевую луну. В домах гасли огни, все реже по освещенным улицам поселка шли прохожие. «Ну вот еще один день пролетел», — промелькнула мысль, и по привычке Федянин бросил взгляд на стрелки часов. Они показывали пять минут одиннадцатого. А потом перед глазами почему-то предстал семилетний Димка — ласковый, подвижный. Сейчас он наверняка спал.

Зазвонил телефон.

— Что? С ружьем? Поднимаю группу. — И он снова бросил взгляд за окно. Луна уже скрылась за облаками.

О случившемся Федянин известил райотдел, собравшейся группе объявил:

— В поселке преступник. Ему под сорок. Плотный, широкоплечий, вооружен. Направляется домой. Необходимо помочь работникам уголовного розыска.

Федянин мог остаться, не ехать. Он дежурный, его задача — оперативно организовать выезд на место происшествия.

— Останешься за меня, — сказал он помощнику. — Я поеду с ними.

Под аркой было темно. Александр огляделся вокруг. Двор большой, темный. За домом светилась лампочка на бетонном столбе.

Сотрудники милиции, предприняв меры предосторожности, заняли места для наблюдений. Через арочный проем было видно, как медленно опускались снежинки, заметавшие человеческие следы. «Оно и к лучшему, — подумал Александр, — заметнее будут свежие отпечатки».

Все шло по плану. Появление преступника ожидалось именно в этом месте. Он непременно должен был прийти в свой дом. А если не придет? И на этот случай был план.

Невысокий, коренастый, Федянин стоял во дворе и сразу заметил, как в проеме арки мелькнула тень. Сердце учащенно забилось: «Он».

Крутя головой по сторонам, грузный, чуть сгорбленный мужчина в ватнике шагнул во двор. В руках он что-то держал, издали похоже на палку. Остановился и… попятился назад. «Только бы не ушел за угол, — промелькнуло в голове, — там трансформаторная будка, а дальше лабиринт деревянных сарайчиков. Затеряется».

Федянин осторожно продвинулся к будке. Незнакомец стоял совсем рядом с двустволкой наперевес. Шагни — можно брать. Только быстро, чтобы не успел развернуться. Но лучше отвлечь его. Сняв фуражку, Александр с силой бросил ее в сторону. Незнакомец вскинул ружье на шорох. В этот момент Федянин прыгнул сзади и выбил оружие. Подбежали другие сотрудники, вырвали заряженное ружье. Преступник сдался…

Убрав со стола документы, Александр заторопился к машине. В холодном «уазике» сидели старший оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Михаил Кочкин и помощник дежурного старший сержант Анатолий Ткачик. Они рассказали, что в отделение милиции позвонил мужчина и попросил оказать помощь людям, попавшим в глубокий теплофикационный колодец.

Машина рванулась с места. Сотрудники милиции знали местонахождение колодца — в десяти минутах езды. Ехали молча, всматриваясь вперед. На заснеженных улицах подмосковного поселка Малаховка было пустынно.

Александр любил Малаховку, где ему было все близко и знакомо. Здесь он свой человек. Рос в рабочей семье. С малых лет пристрастился к труду. Не расставался с инструментом, все что-то мастерил. Большие мечты его не занимали. Не мучился вопросами: кем быть, куда уехать? После школы сразу направился на завод, к станку. Работал по совести. Никто его никогда не понукал, не стыдил. Всегда откликался на просьбы бригадира, мастера, начальника цеха. «Ведь не для себя же просят, значит, надо, так почему же не разделить их заботы? Вместе легче и проще», — считал он.

В армии Александр стал командиром танка. Позже не раз говорил: два армейских года были самым серьезным жизненным университетом. К его десятилетнему образованию прибавилось еще двухлетнее. До этого он не видел и не представлял себе тысячи простых и привычных вещей. Годы службы его очень обогатили этим.

На завод Федянин вернулся коммунистом. Вскоре товарищи его избрали партгрупоргом. Он стремился оправдать их доверие. Это в его характере, это его жизненный принцип. И вдруг предложение: не желает ли Александр пойти на службу в милицию?

В парткоме из самых добрых побуждений посоветовали было не торопиться, обдумать все как следует — время есть. Федянин твердо и уверенно сказал:

— Раз надо, я готов!

Ему повезло с коллективом, в который он попал с производства. Коллектив в Малаховском отделении милиции был опытный, сплоченный. Создавался он постепенно, годами. Здесь прежде всего ценили профессиональные и личные качества людей. Во всех службах давали возможность раскрыться каждому. Преданность делу, стремление к совершенствованию, целеустремленность и воля быстро сделали его активным сотрудником. Но одного стремления мало, нужны знания. Александр усиленно постигает специфику службы, много читает, расширяет кругозор. Однако в рамках службы не замыкается. Он общителен, любит спорт, выполняет общественные поручения. Аккуратно, точно, как и несет службу. А служба беспокойная. Проверка фактов. Розыск и задержание преступников. Экстренные выезды на места происшествий, будь то пожар, спасение утопающих или вот, как сейчас, случай в теплофикационном колодце.

Служба Федянина держится на простых понятиях: четкость, точность, наступательность, справедливость. Учиться этому вроде бы излишне. Однако Александр быстро увидел, как по-разному это соблюдается разными людьми. Одному сотруднику милиции граждане выражают благодарность, при виде другого старательно обходят его стороной…

Часто молодые люди пишут: «Хочу служить в милиции, меня тоже тянет в опасность». Почему тоже? Работников милиции совсем не тянет в опасность. Их тянет лишь туда, где она при определенных условиях возможна. Это не одно и то же. К тому движет чисто профессиональный интерес. Люди, работающие в милиции, не видят в своей работе ни героики, ни особой романтики. Это не поза. Вообще среди сотрудников милиции позеров мало. Реальность — необычайно суровая штука.

Было тихо. Покорно стояли застывшие деревья. Через несколько минут группа прибудет к месту вызова, как только проскочит железнодорожный переезд. И когда машина приближалась к нему, раздался звонок, вздрогнул и опустился шлагбаум. Путь закрыт.

— Это надолго, — сказал Александр. — В это время поезда следуют один за другим. — Помолчал несколько секунд, потом кивнул водителю: — Мы пешком, а ты догонишь.

Он открыл дверцу и бросился к переезду, чтобы успеть перебежать полотно, по которому вдали погромыхивал грузовой состав.

Оказавшись на другой стороне железной дороги, сотрудники милиции увидели приближающуюся машину. Федянин — к ней.

— Люди в опасности, — поспешно сказал он водителю, — возьмите нас и разворачивайтесь… Тут недалеко.

— Сюда, сюда! — кричал мужчина, увидев милиционеров.

Все трое подбежали к теплофикационному колодцу. У его края они уловили запах газа.

— Что случилось? — спросил Федянин растерянного рабочего.

— Пришли проверять колодцы, — сбивчиво начал тот, — открыли люк — вроде бы ничего. Александр Васильевич полез первым. Спустился, вскрикнул и упал. Петрович хотел помочь ему, но и сам рухнул. Я тоже шагнул в проем, и тут закружилась голова. Я — назад. Что там такое, не пойму. Кричал им, они — ни слова. Вот беда… Погибнут ведь…

Мужчина метался вокруг колодца.

— Анатолий, быстро «скорую» и пожарников с противогазами! — приказал Федянин Ткачику.

Александр принял решение: спасать!

— Миша! — обратился он к Кочкину. — Веревку!

Кочкин бросил бухточку, принесенную рабочим. Александр одним концом перевязал себя, другой подал Кочкину.

— В случае чего — тащи!

Михаил попытался задержать его: мол, сейчас подъедут люди с противогазами. Стоит ли рисковать?

— Да, но ведь там люди, — сказал Александр. — Можем опоздать!

Федянин прямым своим долгом считал, безотлагательное спасение людей. И был уверен, что сумеет это сделать. А смертелен или не смертелен риск, на который в то или иное мгновение своей жизни идет человек, чаще всего выясняется не сразу, а потом, когда все уже свершилось. Иногда риск оказывается не таким смертельным, как показалось в первые секунды, а иногда — наоборот. И вся трудность как раз в том и состоит, что меру риска невозможно определить заранее. Тот, кто начинает слишком долго размышлять над этой мерой, в результате чаще всего не рискует вообще.

Глубоко вдохнув свежий морозный воздух, а затем прикрыв рот и нос влажным платком, Александр скрылся в черном проеме колодца. Спускался по металлической лестнице не дыша, чтобы не вдохнуть загазованный воздух. Ступив на пол, Александр присел на корточки и стал щупать вокруг. Наткнулся на неподвижное тело. Человек был без сознания, тяжело и часто дышал. Федянин обвязал его веревкой и, чуть выпустив из своих легких воздух, крикнул:

— Тяни!

И стал поднимать отяжелевшее тело вслед за уходящей вверх веревкой. Минута — и рабочий наверху.

— Быстрей веревку!

Кочкин бросил. Александр принялся обвязывать ею второго рабочего, но сдерживать дыхание больше не мог, сделал глубокий вдох. Сразу же закружилась голова. Александр хотел было приподнять пострадавшего — не хватило сил. Так и опустился на дно.

Почувствовав неладное, Кочкин потянул веревку, но поднять двоих не смог. Тогда Анатолий Ткачик кубарем скатился вниз. Он сумел высвободить рабочего из рук Федянина и отправить наверх. Потом вынес и Александра.

Самоотверженно боролись врачи за жизнь людей. Рабочих удалось спасти. Старший оперуполномоченный Малаховского отделения милиции старший лейтенант Александр Федянин скончался, не приходя в сознание.

Поступок Федянина — это подвиг. Но не потому, что Александр погиб. Нет, это подвиг потому, что, не думая об опасности для себя, он спас тех, кому угрожала гибель.

На смертельный риск пошел человек твердый, человек с самообладанием, решивший исполнить свой долг так, как его понимал, и надеявшийся, что он сумеет это сделать, сумеет оказаться победителем.

Константин Симонов говорил, что стойкие люди — это не те, у которых не дрогнет голос и не упадет слеза. Стойкие люди — это те, которые сами не дрогнут в трудную минуту жизни, которые сами не упадут на колени перед бедой.

«Ему бы жить да жить, — говорили товарищи Александра, — но, уже зная его, трудно представить, чтобы он поступил иначе, чтобы бросил в опасности людей».

Александр Федянин прожил тридцать один год. Совсем немного. Но человек состоялся. Ибо он не писал свою жизнь на черновик, не собирался жить, а жил сразу набело, не экономя ни душевных, ни физических сил. Ибо была в нем крепкая вера в лучшую человеческую долю. И в необходимость борьбы за нее.

За мужество, проявленное при исполнении служебного долга, Александр Федянин удостоен посмертно ордена «Знак Почета».

Высоким курганом легли на могилу цветы. А вокруг в молчании еще долго стояли его друзья, близкие, родные, сын Димка. Соратники по милиции, люди суровой профессии, не плакали. Они молча склонили головы над свежим холмиком земли, прощаясь с тем, кто в час своего испытания поступил так, как только и мог поступить сын той великой и самоотверженной когорты, имя которой — советская милиция.

Не увядают цветы на могиле Александра Федянина — мужественного солдата правопорядка. Жители поселка приносят их сюда охапками. Цветы — это память о подвиге, о человеке, совершившем его.

ГРУППА, НА ВЫЕЗД!

— Группа, на выезд!

Сергей Панков всякий раз, когда слышит эти слова, волнуется. И не потому, что страх берет, а потому, что хочется выполнить задачу как можно лучше, без погрешностей.

За шесть лет службы он привык ко многому, многое осталось в памяти, что-то забылось. Но тот день не исчезнет никогда.

День 10 марта 1982 года начался для Панкова, как обычно, по твердо устоявшемуся порядку.

Поднялся по армейской привычке рано, быстро облачился в тренировочный костюм и выбежал во двор. Утро стояло тихое, ласковое. Слегка морозило. Сделав небольшую зарядку, Сергей побежал по кругу. Дышалось легко, свободно. Свежий воздух бодрил, повышал тонус.

Панков любит спорт, занимается им с тех пор, как себя помнит. И настолько привык к физическим нагрузкам, что скучал по ним, если вдруг случалось по каким-то причинам нарушить тренировочный режим. Спортивные упражнения закалили его не только физически, но и морально. Спорт — отличный воспитатель воли и мужества, незаменимое средство формирования ловкости и подвижности, столь необходимое в милицейской службе.

После зарядки — традиционный чай, шутливая болтовня о товарищами по комнате. Так уж водилось в общежитии. Ребята молодые, энергичные, веселые: как тут без юмора, шуток. Все как обычно. Никакого предчувствия чего-то особенного. И когда за собой закрывал дверь комнаты, Сергей не предполагал, что уходит навстречу подвигу.

Правда, для встреч с опасностью «возможности» Панкова расширились. Раньше, как милиционер, он, конечно, мог оказаться в сложной ситуации, но случалось это довольно редко. Другое дело сейчас, когда его пригласили в подразделение уголовного розыска, когда каждый выезд на происшествие — это встреча с опасностью и ее преодоление. Уже первое его дежурство в новом качестве (с тех пор прошло два года) было для него неспокойным.

…После обеда группе приказали задержать особо опасного преступника, судя по всему человека физически сильного. Получив необходимые сведения, майор А. Литвиненко, старшина Е. Кондратьев, сержанты А. Гришанов и С. Панков на автомашине отправились по указанному адресу. Скрытно поднялись на лестничную площадку. Осмотрелись. Расспросили соседей. Стали совещаться: как быть? Квартира, где находился преступник, коммунальная, там дети. А преступник вооружен, откроет огонь, не пощадит никого. Сейчас он спит, закрывшись в комнате.

Литвиненко предложил:

— Надо, вероятно, выжидать, другого варианта не вижу. Понаблюдаем. Проснется. Голод — не тетка, погонит в магазин или еще куда. Проводим его на улицу и в безопасном месте задержим.

Действительно, часа через два «объект» вышел из дому. Оглянулся. Руки в карманах. Оперативные работники — за ним.

«Крупный дядя, — заметил про себя Панков. — Взять его будет непросто».

Литвиненко подал знак: приготовиться. Но «дядя» не пошел вперед, где никого не было и где Литвиненко предполагал взять его, а резко свернул к многолюдной остановке автобуса. Литвиненко просигналил: отставить. Оперативные работники прошли мимо, как будто ничего не произошло.

«Объект», не вынимая рук из карманов, потоптался среди людей и направился обратно к дому.

Рассредоточенная группа, конечно, не успела опередить его.

Литвиненко собрал всех.

— Ясно, что это был разведывательный выход, Через несколько минут преступник появится снова. Подтягиваемся к подъезду. Будем брать там.

Двое обосновались за выступом, двое, — под лестницей. Стали ждать. Через полчаса открылась дверь — вышел «объект» с сумкой. Постоял. Стал спускаться. Миновал выступ. Выскочив из засады, Панков и Гришанов схватили его за руки. Но преступник, обладая большой силой, отбросил одного из них, схватился с другим. Литвиненко и Кондратьев попытались применить подсечку — безуспешно.

— Наваливайся на одну сторону! — громко крикнул майор.

Панков резко рванул руку. Преступник, потеряв равновесие, упал на колени. Гришанов и Кондратьев разом навалились на него, прижали к полу.

Литвиненко быстрым движением извлек из карманов мужчины оружие. Тот все еще продолжал яростно сопротивляться, отбивался ногами. И только тогда, когда его крепко связали, преступник смирился со своей участью…

Дежурство началось спокойно. Срочных вызовов не было, значит, в городе порядок. Члены группы внимательно знакомились с оперативными сводками, разбирали действия по задержанию преступников в определенных условиях. Это своего рода школа повышения профессионального мастерства. На конкретных примерах оперативные сотрудники учатся умению действовать инициативно, быстро анализировать обстановку и принимать правильные решения. Служебные занятия развивают практическое мышление, сноровку, формируют умение перехитрить противника.

Дальше — отработка приемов самообороны. Без них преступников задерживать невозможно.

Группа переоделась, размялась, но начать захватывающие поединки не успела.

— Группа, на выезд!

Короткая, как выстрел, команда собрала группу.

Командир ее майор С. Василькив изложил суть задачи:

— Пьяный дебошир из квартиры на втором этаже стреляет в прохожих из ружья. Дверь забаррикадирована изнутри. На приказы работников милиции прекратить стрельбу отвечает огнем. Хулигана необходимо как можно быстрее обезвредить, пока он не натворил бед. Операция, как вы понимаете, сложная.

Экипировались и через три минуты в полной боевой готовности выехали по указанному адресу.

Вначале сидели молча, потом стали шутить. Шутка помогает в трудную минуту. Это отлично знал замполит Литвиненко, который всегда поднимал настроение при выездах на происшествия.

— Без крепкого духа, доброго настроения, товарищеской спайки нам нельзя, — часто говорил он на политзанятиях. — Оптимизм — наше оружие.

Этот дух он создавал и внедрял в жизнь подразделения. И на словах, и на деле. Замполит — активный участник многих трудных операций.

Вот и сейчас он не скупился на добрые слова, вглядываясь в молодые лица ребят, профессия которых связана с повседневным риском. Замполит шутил, но каждый знал, что шутка — это прием для снятия напряжения и скованности. На шутливой волне майор нацеливает и на умелые действия, предостерегает от необдуманных шагов.

Задержание вооруженного преступника — дело чрезвычайное, связанное с риском для жизни сотрудников милиции. И поэтому каждый должен знать свой маневр, знать, как защититься от наведенного пистолета или поднятого ножа.

— Чтобы грамотно действовать, нужно уметь ориентироваться в обстановке, — наставлял майор С. Василькив. — Надо прикинуть что к чему. Прямолинейность, атака в лоб нам не сподручны. Временно можно и отступить. Отступление — тактический маневр, позволяющий противника ослабить, а потом и обезвредить.

Василькив не раз использовал этот маневр и добивался успеха.

Панкову памятен один случай.

Стало известно, что трое ранее судимых лиц намереваются напасть в конце рабочего дня на сберегательную кассу. Для того чтобы взять их с поличным, было решено устроить засаду. Три дня находились в ней сотрудники милиции. Три напряженнейших дня! Лишь на четвертый день воры объявились. Какой был соблазн взять их и в какие-то мгновения всему положить конец!

Но Василькив приказал: «Не трогать!» Все недоуменно переглянулись: «Неужели отступил командир?»

Злоумышленники прошли мимо, словно прогуливаясь.

— Не на дело идут, — пояснил майор, — чувствуется, изменили время.

Как в воду глядел Василькив. Преступники проследовали к метро. Сели в поезд. Доехали до станции «Первомайская». Направились к кинотеатру…

— Ну что ж, — сказал Василькив, — пусть напоследок развлекутся. Подождем.

Закончился сеанс. Зрители дружно высыпали из зала. Среди них и те трое. Прошли к метро, двинулись обратным путем. Вот и сберкасса. Двое стали у дверей, третий — с пистолетом в руке приблизился к кассиру. Внезапно появились оперативные работники и плотно стиснули руки незваным пришельцам, которые от неожиданности в первые секунды даже не поняли, что происходит.

«Вот это операция! Четко, точно, без шума, — удивился Панков. — Удачно расставил нас командир…»

Сейчас, направляясь к месту происшествия, каждый размышлял, как будет действовать в операции. Посматривали на командира. При задержании решения принимает только он. По-другому и быть не может. Слишком велики ответственность и опасность. Но и худо, если командир заберет себе в голову, что он всесилен. От любого члена группы может зависеть успех. Командир должен знать своих людей.

Подкатили к дому. Преступник стрелял. И можно было предположить, что он ни перед чем не остановится.

«Откуда они берутся, эти выродки? — подумал Панков. — Где та развилка, после которой становятся на преступную тропу?» Он не переставал поражаться обличию преступников. Одни из них отличались крайним индивидуализмом, холодной жестокостью, неприкрытым практицизмом и корыстью. Другие выделялись способностью создавать у людей представление о своей добропорядочности, благодаря чему входили в доверие, а потом использовали его в низменных целях. Третьи изумляли высокомерием и подозрительностью.

Группа заняла исходные позиции в ожидании приказа.

С преступником по телефону вели переговоры — приказывали и советовали по-доброму прекратить бессмысленное сопротивление. «Нет, пусть поднимается жена», — торговался тот. Жена ни в какую: «Он меня убьет! Я еле вырвалась!» Преступник бросал телефонную трубку, подбегал к окну и снова открывал стрельбу. В этой ситуации нужны были повышенная бдительность и крайняя осторожность.

Панкову представилось, что он на армейских учениях, со своим отделением готовится к атаке. Возникли знакомое чувство настороженности, стремление не ударить лицом в грязь.

Армейская служба была у него удачной. Причина того — его старательность и добросовестность, которые покоряли всех.

— Если уж служить, так служить, — обычно говорил он товарищам.

Оружием владел отлично. На спортивных состязаниях не имел себе равных. А если и терпел поражение, то ненадолго. Тренировался еще больше и добивался своего.

— Ну и воля у тебя, Панков! — восхищался командир роты.

Он дважды поощрял Сергея отпуском.

Да, старательность и добросовестность Панкова удивляли многих. Откуда они? Думается, ответ содержится в его биографии. Семья — деревенская. Мать — колхозница, отец — рабочий, железнодорожный машинист. В деревне знали: в доме Панковых всегда все ладно и прочно. И люди и стены. Пять детей росли на виду у всей деревни Максимово Владимирской области: трудолюбивые, приветливые, честные.

Армия определила дальнейшую судьбу Сергея. В 1978 году в новой милицейской форме явился сержант на службу. Взялся за работу горячо, трудился безотказно. Как человек душевный и открытый, Сергей сразу полюбился сослуживцам. Все интересовался чрезвычайными обстоятельствами и в душе ждал их.

Но старший сержант милиции Геннадий Тимонин, наставник Сергея, разочаровал:

— Наша служба — проза. Поэзии, к сожалению, с гулькин нос. В основном суета сует. Выслушивать, искать, предупреждать, не спать, мерзнуть, перемогать сырость, жару, снег. Бывает, что попадаешь под пули преступника и тогда подавляешь в себе злость и искушение пальнуть ответно, потому что знаешь: за это тебя по головке не погладят.

Соглашался сержант и не соглашался: время покажет.

В спортзале учебного центра к Панкову приглядывались какие-то совершенно незнакомые люди. Их привлекла стройная, атлетическая фигура Сергея. После занятий подошли.

— Панков, надвигаются Олимпийские игры, — заговорил один.

— В сборной я не состою, — шутливо ответил Сергей.

— Но есть возможность проявить себя в другом, — спокойно продолжал незнакомец. — Формируется подразделение для обеспечения безопасности участников и гостей Олимпиады. Пойдете?

— С удовольствием! — обрадовался Панков.

В знаменательный год Олимпиады-80 началась служба Сергея в подразделении уголовного розыска ГУВД Мосгорисполкома. И началась она удачно. На Олимпиаде никаких ЧП не произошло, а это для сотрудника милиции самое веское основание для хорошего настроения.

После Олимпийских игр началась новая работа: тренировки, выезды на места происшествий, задержание преступников…

Вот ступени, по которым шагал Сергей Панков к своему главному подвигу.

Сейчас он стоял на лестничной площадке и был готов, как тогда на армейских учениях, к атаке, вернее, к выполнению задачи.

Ни Панков, ни его друзья ни на долю секунды не задумывались, что идут на подвиг. Конечно, как люди молодые, сильные и мужественные, они не раз вели разговор о мужестве, о героизме. Это естественно. Спорили: «Кого же следует считать героем?» Одни говорили: «Герой — это скорее характер, чем оценка его деятельности. Называя человека героем, мы имеем в виду не столько значимость совершенного деяния, сколько те черты личности, которые подвигали его на восхищающий нас поступок». Другие читали скупые строки из словаря: «Герой — это человек, совершающий подвиги».

А слово «подвиг» отдавало еще большей многозначительностью и многооттеночностью. И все же угадывались в нем два как бы закапсулированных элемента: высокая значимость поступка и те незаурядные качества, которые подвинули человека к преодолению трудностей и опасностей.

Были и такие суждения: «Чтобы совершить подвиг в мирное время, уже недостаточно одной самоотверженности. Подвиг сегодня может совершить человек, хорошо вооруженный. Вооруженный — это в широком смысле слова, то есть не только с оружием в руках, но и обладающий профессиональными знаниями и навыками, вооруженный идейно, отлично знающий, во имя чего он идет на подвиг».

Сергей Панков и его товарищи старший сержант Владимир Галактионов и старшина Евгений Кондратьев молча рассматривали обитую дерматином дверь, за которой, забаррикадировавшись, бесновался преступник. Нет ничего сложнее, чем задержание вооруженного преступника в квартире. Никогда не знаешь, где он стоит и как поведет себя. В такие минуты нервы напряжены до предела.

Панков однажды уже бывал в аналогичных обстоятельствах: задерживали убийцу, укрывшегося в одной из комнат квартиры. На уговоры он отвечал угрозами. Оперативники пошли на хитрость. Отключили свет и отвлекающим маневром выманили преступника на балкон. В это время один из работников милиции вбежал в комнату и захлопнул балконную дверь. Убийца, оказавшись в западне, прекратил сопротивление.

Сейчас сложнее. Преступник завалил дверь чем попало. С ходу не ворвешься. Нужно проникнуть в коридор, а там уже легче.

И все же никто не терял надежды на то, что преступник сам прекратит сопротивление. Руководители операции работали именно в этом направлении.

— Панков, Галактионов, Кондратьев! К руководителю операции! — приказал майор милиции Василькив.

Ребята бегом отправились во двор.

— Вам предстоит проникнуть в квартиру, — сказали им. — Успех зависит от внезапности и хладнокровия. Никакой бравады. Только трезвый расчет. Сейчас пройдите в квартиру этажом ниже и ознакомьтесь с расположением комнат. Она такая же. Учтите, преступник занимался в свое время стрельбой и борьбой.

И вот они остались перед дверью. Решено: как только дадут своевременный сигнал, первым идет Панков, за ним Галактионов и Кондратьев.

Был ли страх? Не помнят они. В решающие минуты не до страха. В этот момент человек действует. А вот чувство уверенности было. Уверенность в своих возможностях. Каждый понимал: дело решает быстрота мысли и действий.

Все глядели на Панкова. Он шел первым. Он принимал на себя главный удар. Понимали, что ему тяжелее, но он рослый, тренированный, смекалистый.

Сергей стоял, отрешившись от всего. «Главное, — думал он, — не наскочить на ствол противника».

И вот момент для решающих действий наступил. Подан сигнал.

Панков рванулся в дымящийся проем. Чуть не споткнулся о холодильник, что-то еще. «Где же он?» — билась мысль. И тут же с шумом распахнулась комнатная дверь. Перед глазами возник зрачок ружейного ствола. Сергей сделал ложное движение. Грохнул выстрел, заряд просвистел рядом. Сергей прыгнул вперед и сбил с ног преступника. Тот, извиваясь, выбросил руку, чтобы схватить выпавшее ружье. Но Галактионов и Кондратьев не позволяли этого сделать…

За самоотверженные действия при задержании особо опасного преступника Сергей Панков был награжден орденом Красной Звезды, Евгений Кондратьев и Владимир Галактионов удостоились медали «За отличную службу по охране общественного порядка».

Когда с участниками оперативной группы шел разговор о мужестве, они говорили, что главными качествами человека, могущего совершить смелый поступок, должны быть долг, бесстрашие и самоотверженность. Справедливые слова. Но достаточно ли этих качеств? Все гораздо сложнее в реальной действительности. Человек сложнее слов, которыми его характеризуют.

Да и сами герои с этим согласны. Сколько мы знаем наблюдений, исследований на этот счет, а вопросы, как и кто становится героем, продолжают задаваться вновь и вновь. Потому что вновь и вновь совершаются подвиги.

Каждое утро лейтенант милиции Сергей Панков по армейской привычке встает рано. Традиционная пробежка вокруг дома. Затем чай. Ласковая болтовня с годовалой Настей. Помощь жене Ире. И — на службу, в подразделение, которое призвано быть там, где сложно, где возникают чрезвычайные обстоятельства.

Звучит команда: «Группа, на выезд!» И через три-четыре минуты машина с оперативными сотрудниками срывается с места. К месту происшествия вместе с товарищами отправляется и кавалер ордена Красной Звезды Сергей Панков.

СЕРДЦЕ ЩУКИНА

Геннадий пристальным взглядом окинул свежевыкрашенные подъезды и сверкающие в лучах майского солнца окна. Ничего подозрительного. По-военному развернулся и вышел со двора потемневшего от времени огромного здания. Пройдя метров двадцать вперед, остановился и осмотрелся. По широкому Пролетарскому проспекту непрерывным потоком мчались машины. У перекрестков, как всегда, суетились неугомонные пешеходы. Обычная уличная картина Москвы. Ничего нового. Разве что необыкновенно ярко зазеленела на газоне только-только проклюнувшаяся из земли первая травка. Свежая зелень напоминала Геннадию не столь уж далекое детство, милые сердцу сказочные орловские места, где он родился и вырос. «Эх, теперь бы босиком по лугу, как бывало!» — размышлял он, глядя на широкую полосу газона.

Но тут к действительности его вернул скрип тормозов подрулившей к тротуару желтой с красными полосами на бортах машины «скорой помощи». Солнечные блики на ветровом стекле мешали разглядеть водителя и того, кто сидел рядом с ним.

— Товарищ Щукин, — окликнул его врач в белоснежном халате. — Как самочувствие?

Геннадий от неожиданной встречи слегка опешил, но в следующий миг расплылся в радостной улыбке, заторопился к машине.

— Валерий Павлович! — взволнованно заговорил старший сержант. — Вот так встреча! А я вас разыскиваю.

— Плохо, значит, искал, — пошутил доктор. — Не по-милицейски.

— Звонил не раз, вы то на вызове, то на совещании, — извинительно говорил милиционер. — Спасибо вам огромное. Знаете, тут недавно такое было… Наше отделение устроило встречу с медиками седьмой больницы. Встретились спасители и спасенные. Пришли Чернов, Иванников, Сухомлинова… нянечки, сестры. Пригласили артистов. А цветов было!.. Жаль, без вас.

— Не переживай, встретились же.

Врач «скорой помощи» В. П. Сазонов вышел из машины, оценивающе окинул взглядом фигуру Щукина:

— Ну-ка покажись. Богатырь, да и только! Сто лет проживешь…

Щедро расточая похвалы Щукину, доктор в глубине души искренне изумлялся тому, что вот этот двадцатидвухлетний человек, побывавший однажды на том свете, как ни в чем не бывало стоит на посту и несет службу. Да еще какую! А говорят, чудес не бывает…

Из 84-го отделения позвонили в оперативный отдел станции скорой помощи: срочно нужен врач! На экстренный вызов тотчас выехала бригада во главе с Сазоновым. У входа в отделение медиков встретил инспектор-дежурный и поспешно проводил в служебную комнату, где на диване, тяжело дыша, лежал молоденький худощавый милиционер, бледное лицо которого блестело от мельчайших росинок холодного пота.

«Шок», — сразу отметил про себя Валерий Павлович и кивнул фельдшерам:

— Противошоковые… Носилки.

Подняв рукав кителя милиционера, он нащупал еле вздрагивавшую ниточку пульса у запястья. А как сердце? Чтобы прослушать его через фонендоскоп, врач отодвинул в сторону края рубашки и увидел резаную рану с бурыми, затвердевшими сгустками крови как раз на том месте, куда собрался поставить трубку. Выбрав проекцию чуть выше, Сазонов услышал отчетливые перебои в кровяном насосе. «Да, положение — хуже не придумаешь». И тут же бросился в соседнюю комнату к телефону, чтобы посоветоваться. Набрал 03, в трубке раздался знакомый голос диспетчера.

— Марина, срочно соедини со старшим врачом!

— Говорите.

— Галина Васильевна, это Сазонов. Я в восемьдесят четвертом отделении. Случай крайне серьезный. Тяжело ранен в сердце молодой милиционер. До института Склифосовского вряд ли довезу. Порекомендуйте ближайшую больницу.

— Минутку, — сказал старший врач Головина, — уточню. — И тут же: — В седьмую клиническую. Хирурги предупреждены. Операционную готовят. Связь по рации.

— Едем…

Геннадия бережно переложили на носилки, ввели противошоковые быстродействующие средства и с максимальной осторожностью внесли в подогретый салон машины. Как только захлопнулась задняя дверь, автомобиль, мигая яркими сигнальными огнями, понесся к новым больничным корпусам.

Щукин просил пить, тяжело и часто дышал. Сазонов как мог смягчал страдания больного: то положит на губы влажную марлю, то прибавит подачу кислорода. Но главное — заботился о том, чтобы быстро доставить раненого в больницу, ибо жизнь Геннадия могло спасти только экстренное оперативное вмешательство. Дорога была каждая секунда. Вот почему Сазонов принял решение сразу же, минуя приемный покой, поднять Щукина на носилках «скорой» в реанимационное отделение больницы.

Операционный стол уже приготовили, и хирурги В. И. Богдасаров, Е. А. Оганесян, В. А. Чернов, анестезиолог М. И. Иванников немедленно принялись оперировать.

Вскрыта грудная клетка. Да-а, войди нож на миллиметр глубже — и сержант мог погибнуть, не дожив до двадцать первого дня своего рождения. Могло быть так. Милицейская служба — всегда фронт.

Осушена рана. Кровь скопилась в околосердечной сумке, сдавив сердце со всех сторон. И такого натиска оно не выдержало. Прямо на глазах у хирургов, словно в отместку за их прикосновение, отказалось работать. Врачи разом повернули головы к экранам чувствительных приборов. Кривые линии там перестали вычерчиваться.

Клиническая смерть…

— Массаж… Вентиляция, — строго подала команду заведующая отделением Л. В. Сухомлинова.

Задышал аппарат искусственного дыхания. Чернов ладонью сжал обессиленный мышечный комок. Потом еще и еще. Секунда, другая… десятая… Пальцы хирурга продолжали сжимать упругую сердечную мышцу. И вдруг… Электрокардиограф стремительно высветил на экране густую зубчатую дорожку: сердце ожило, пришло в движение.

Врачи прибегали то к одной, то к другой процедуре. Главное — не дать «мотору жизни» остановиться. Отчаянно боролся за жизнь, помогая врачам, и организм Щукина. Но лишь через пять часов кризис миновал. Состояние жизненно важных функций более или менее стабилизировалось. Однако у врачей еще не было уверенности, что все обойдется. К тому же нужна была кровь. Много крови. В больнице не осталось ни капли. Созвонились с дежурным по ГУВД Мосгорисполкома. В считанные минуты помочь вызвались двести работников милиции. Однако нужная группа крови оказалась только у медсестры поликлиники московской милиции Антонины Грачевой.

Шесть суток медицинский персонал не отходил от кровати Геннадия. Казалось, вся больница работала на него, сражаясь за жизнь. И смерть отступила. Щукин пришел в сознание, открыл воспаленные глаза и шепотом заговорил, слегка покусывая потрескавшиеся от высокой температуры губы:

— Ох как худо!..

Боль разрывала тело на части, трудно дышать, не поднять головы, не пошевелить пальцем.

— Ничего страшного. Теперь все зависит от тебя, от точности выполнения медицинских предписаний, — успокаивал его лечащий врач В. С. Милушкин.

И, как подобает солдату милиции, Геннадий аккуратно выполнял назначения врачей. Ни одной жалобы. Врачи опасались осложнений, с тревогой ждали ухудшения. Он же — только улучшения. По специально разработанным методикам тренировал легкие, мышечную систему, сердце. Вначале все это происходило в палате, в кабинете лечебной физкультуры, а потом и на улице.

«Лучше! Каждый день лучше», — это он твердил себе с утра до вечера. Молодой организм под опекой врачей быстро набирал силы. Контрольные проверки показали, что сердце функционирует в пределах нормы. Настал час, когда Щукин тепло распрощался со ставшими ему бесконечно дорогими людьми в белых халатах, его спасителями в полном смысле этого слова. Провожал его весь медицинский персонал.

Еще находясь в больнице, Геннадий помышлял только об одном: выжить и не стать инвалидом. И вот теперь, идя домой, засомневался: сможет ли служить? Хотя врачи убежденно говорили: «За сердце не волнуйся, а все остальное решай сам», было все-таки боязно. «Да о чем я? — вроде бы пригрозил себе Щукин. — Не для того приходил в милицию, чтобы расставаться с ней».

С такими мыслями он взял отпуск и укатил в родную орловскую деревню и уже там окончательно решил: только на свой пост.

С того дня им владело одно желание: скорей, скорей в свое 84-е отделение. А как только вернулся, сразу вышел патрулировать улицы города, пытался дозвониться до Сазонова, но увы… И теперь несказанно рад этой случайной встрече на улице.

— Рад тебя видеть, Гена, в добром здравии, — говорил врач, — ну а сердечко-то как? Не пошаливает?

— Ничуть, Валерий Павлович, — бодро отвечал он, — только рубцы на коже иногда чувствую.

— Это пройдет, — с уверенностью сказал Сазонов. И, сняв с головы высокий колпак, вытер им вспотевший лоб. — Извини, Гена, может, бестактный вопрос, но как все же это произошло?

Щукин потрогал рукой виски, как бы вспоминая то, что произошло с ним…

В тот день дежурные наряды инструктировал начальник 84-го отделения милиции майор Ю. А. Крылов:

— На нашей территории произошла квартирная кража. Обязываю удвоить бдительность, не оставляйте без внимания дворы, подъезды, проверяйте документы у всех подозрительных лиц.

На случай возможных осложнений он определил задачи каждому постовому.

После инструктажа милиционеры отправились по своим маршрутам. Свернув с оживленного Пролетарского проспекта за угол, Щукин оказался на просторном дворе большого дома. Здесь было тихо и спокойно. В дальнем конце оживленно разговаривали три пожилые женщины.

Шел пятый месяц службы. Вернувшись из армии, Геннадий не стал устраивать себе каникул, а сразу, же, как мечтал, пополнил ряды солдат правопорядка. Начальный курс проходил под руководством наставников, опытных милиционеров, прямо в деле, на оживленных московских улицах. Чем больше он узнавал о службе, тем становилось интереснее. С какими только ситуациями не сталкивается милиционер! В меру своих возможностей Щукин содействовал их разрешению. Что там говорить: приятно, когда твои действия идут на пользу, но и огорчительно, когда возникший на улице конфликт не удается разрешить тут же, на месте, а приходится подвергать нарушителя приводу в отделение милиции. От этого иногда делалось как-то не по себе. «Это пройдет, — говорили ему, — наша служба — либо радости, либо огорчения. Середины нет. Важно уметь выходить победителем, но не менее важно и признавать свои ошибки, когда ошибаешься или чувствуешь, что не прав. Поступки всегда сверяй с законом, тогда не будешь испытывать угрызения совести. В нашей практике не бывает черновиков, все пишется, делается в судьбе человека набело. И лучше никогда не ошибаться. Не раздражайся, будь осмотрительным, точным и предупредительным. Избегай ярости. Это очень опасный момент и для самого тебя, и для окружающих».

За время службы к Щукину пришло ощущение уверенности, но сомнения еще оставались: «Вдруг не так поймут или не то скажу?» Особенно испытывал неловкость тогда, когда нарушитель хамил, лез напролом. Не находил Геннадий объяснения таким поступкам. Мучился из-за этого. Тем не менее старался быть всегда непримиримым ко всякого рода нарушениям.

…Щукин хотел было пройти мимо, дальше по маршруту, но скрипнула дверь ближайшего подъезда. Вышел мужчина с бородой — лет сорока. На его правой руке висел теплый плащ, левая покоилась в кармане темных брюк. Незнакомец свернул налево и поспешно скрылся в другом подъезде. Через несколько минут он приоткрыл дверь, высунулся, но, увидев неподалеку милиционера, юркнул обратно. «Странный человек. Нужно проверить документы», — подумал Геннадий и решительно направился к подъезду.

Прервем на секунду последовательность повествования и представим незнакомца, укрывшегося за дверью. Он, в противовес Щукину, словно вышел из некоего темного и мрачного мира. Еле-еле окончил шесть классов. Был инициатором драк. Пятнадцати лет от роду предстал перед судом за кражу. Не подействовало. Пил, гулял, воровал. Снова судили. Потом кражи стали его основным делом. Человек без определенных занятий, без места жительства, он сделал преступление своим ремеслом, а тунеядство, бродяжничество, отбывание наказаний — своим образом жизни. Вор, матерый рецидивист, недавно освобожденный из колонии, он вновь готовился совершить кражу, а потом покинуть Москву. На случай осложнений вооружился коротким ножом, заточенным с двух сторон. Держал его в правой руке под плащом. Столкнувшись во дворе с милиционером, рецидивист растерялся, заметался по подъездам.

— Гражданин, можно вас на минутку? — позвал старший сержант.

Незнакомец остановился.

— Вы, наверное, кого-то ищете? Может быть, я вам помогу? — спросил Щукин.

— Да, ищу, — и, шагнув в сторону, намеревался уйти.

— Вы приезжий? — преградил ему путь Геннадий.

— Да.

— Покажите документы.

Мужчина, хмурясь, не снимая с руки плаща, полез в карман и следом добавил:

— Да отвяжись, тороплюсь…

— Тогда пройдемте со мной. В отделении выясним, кто вы, куда торопитесь?..

— Еще чего!..

Незнакомец поднял руку с плащом и, словно желая отмахнуться, с силой надавил на грудь милиционера. Жгучая боль пронзила тело. На миг остановилось дыхание. «Что это? Неужели ранен? — мелькнула мысль. — Но ведь не было ни ножа, ни сильного удара. Только взмах плаща и толчок. Как же так!»

Очнувшись от секундного оцепенения, Геннадий увидел, как незнакомец побежал к соседнему дому.

— Стой! — крикнул Щукин и, попросив подошедшую женщину позвонить в милицию, бросился вдогонку.

И только тогда, на бегу, вдруг почувствовал, как что-то липкое и теплое растекается под рубашкой. «Кровь!.. Значит, ранен. Но бежать можно, — успокоил себя Геннадий. — Задержать! Во что бы то ни стало не упустить!» Его волновало, успеет ли догнать преступника, а догнав, задержать, обезвредить, хватит ли сил выстоять.

Преступник, завернув за угол дома, остановился в нерешительности: то ли спрятаться в подъезде, то ли бежать дальше? В этот момент появился Щукин.

Не каждый может вступить в обычный поединок. А тут перед глазами нож и яростное лицо.

Геннадий резко бросился вперед и сбил беглеца с ног. Не удержался и Геннадий, упал. Преступник, поднимаясь, занес над ним нож, но старший сержант на мгновение опередил его, ударив по руке. Лезвие изменило направление и, разрезав шинель, лишь слегка поцарапало кожу. Собрав силы, Щукин прижал нападавшего к земле и связал руки.

— Сопротивление бесполезно, встать! — тяжело дыша, скомандовал милиционер.

Противник еще раз попытался оказать сопротивление, терять ему было нечего, но Геннадий так сдавил ему кисть, что, вскрикнув от боли, он покорно зашагал к 84-му отделению, находившемуся неподалеку от места схватки.

Рана давала о себе знать. Геннадий стал ощущать перебои в сердце. Начинала кружиться голова, слабели ноги, сохло во рту. С каждой секундой росла жажда.

— Не оглядываться, вперед! — приказывал Геннадий. А про себя думал: «Лишь бы не упасть, дотянуть до дежурной части». И крепче стискивал руку задержанного, давая тем понять, что всякая попытка освободиться бесполезна.

Последние метры были самыми трудными. На себя Щукин уже не обращал внимания. «Только бы не улизнул этот негодяй, — была мысль. — Только бы…»

Вот и двор отделения. Дверь… Дежурный… Сил нет. Он повалился на диван, где и застал его врач «скорой помощи» Сазонов…

Валерий Павлович слушал внимательно. Щукин говорил несколько сдержанно — таков характер. Оживился лишь тогда, когда упомянул о том, как вручали ему орден Красной Звезды, как орловская студия телевидения организовала с его участием большую передачу, а голянская школа, в которой он учился, пригласила на разговор с учениками.

Щукин смолк, но через секунду встрепенулся:

— Чуть не забыл, теперь я — слушатель Московского филиала юридического заочного обучения при Академии МВД. Хлопот прибавилось, а учеба очень нравится.

— А вдруг опять встретится бандит?

— Что делать — служба…

— Рад за тебя, Гена, — пожал руку врач. — Быть тебе генералом.

Сазонова позвали к рации: кому-то нужна медицинская помощь.

— Ну, товарищ старший сержант, желаю удачи и спокойного дежурства, — сказал он на прощанье.

— И вам того же, Валерий Павлович.

Машина рванулась вперед. Щукин взглядом провожал ее до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. Поправив снаряжение, он размеренно зашагал вдоль газона. Навстречу шли люди. Никто из них, конечно, и не подозревал, что вот этот худощавый, застенчивый юноша в милицейской форме 24 мая 1982 года совершил подвиг. Настоящий подвиг.

ПОЕДИНОК НА РАССВЕТЕ

Художник Наумов бросал отрывистые взгляды то на холст, то на человека, сидевшего перед ним в милицейской форме с орденом Красной Звезды на груди.

Милиционер от вынужденно занятой неудобной позы время от времени покусывал губы и мял руки.

— Что, Николай Федорович, устали? — как бы мимоходом спросил сержанта художник.

— Да, признаться, Виктор Васильевич, позировать не такое уже простое занятие.

— Что верно, то верно, но ради искусства потерпите. — Художник улыбнулся и, торопливо смешав краски, продолжил: — Понимаете, какая штука, вожу кистью, а вы все время куда-то уходите от меня. Как ни пытаюсь поймать момент — не получается.

— Знать, природа обделила. В лице — ничего героического.

— Все на месте. Взгляд открытый, внимательный, устойчивый, доброжелательный. Родились, видно, без кожи на сердце. Вы уж простите, Николай Федорович, но постарайтесь вспомнить тот день, а я настроюсь пережить его вместе с вами. Глядишь, и уловлю этот миг. Мне он нужен, чтобы лучше представить вас на холсте.

Ледовской вздохнул: если откровенно, не хотелось ему ворошить прошлое, но и грех не пойти навстречу художнику, рискнувшему написать с него портрет для предстоящей выставки «Всегда начеку». Он сел поудобнее и, бегло разглядывая подрамники, небрежно лежавшие на стеллажах, негромко начал рассказ.

…Настроение в тот ясный летний день у Ледовского было отличное. Он только что привез из больницы годовалого Олежека, который долго болел и вот теперь наконец встал на ноги. Отец от него, конечно, никуда. Оживившийся малыш льнул к отцовским рукам, прижимался к груди, теребил нос. Николаю очень хотелось продлить эту нахлынувшую радость общения, а потом уложить утомленного сына в кроватку и, склонившись над ней, пристально рассматривать личико этого безмерно дорогого ему существа.

Однако время уже звало его на милицейский пост, куда он никогда не опаздывал. Служба есть служба, она требует неукоснительного соблюдения дисциплины.

Бережно передав Олежека жене, Ледовской поспешил к шкафу, чтобы надеть старательно отутюженный мундир. «Форма — лицо милиционера», — говорил себе сержант и относился к ней с большим почтением.

Когда Николай собрался и надел фуражку, Олежек жадно потянулся к золотистой кокарде. Пришлось достать запасную. Лицо мальчика радостно засияло. Отец, поцеловав его, направился к двери.

С необыкновенной легкостью Ледовской сбежал с лестницы, вышел из подъезда и поднял голову. В окне своей квартиры он увидел жену с сыном на руках. Теплое чувство колыхнулось в груди. Николай приподнял фуражку, помахал ею. Затем повернулся и-быстро зашагал к автобусной остановке.

Дежурные наряды инструктировал замполит отдела. И хотя, речь шла о вещах сугубо прозаических, наставления комиссара, как неофициально называли милиционеры заместителя начальника отдела по политической части, для Ледовского были очень важными. Слушая слова начальника, он мысленно проходил по своему маршруту патрулирования, восстанавливал в памяти инструкцию о применении оружия (мало ли что может случиться) и, конечно, думал о машине, потому что он не просто милиционер, а милиционер-водитель. Значит, призван не только службу нести, но и управлять автомобилем. Сложно? Да. Но Ледовскому это по плечу. Он любил и технику, и службу свою. Особенно службу в ночной милиции. Почему? Здесь часто счет идет на минуты и секунды, решения надо принимать быстро, безошибочно. Нравилось Николаю объезжать территорию и осматривать закрепленные за ним объекты; делал он это с видимой охотой.

Осмотрев машину, он привычно сел за руль и включил двигатель. Прислушался, не стучат ли клапаны, проверил рацию — порядок. Выжав сцепление и замурлыкав какую-то старую солдатскую песенку, слышанную не раз в армии, сержант тронулся в путь. Дербеневская набережная, Дубининская улица… Взгляд вперед, влево, вправо. Машина не спеша двинулась по безлюдному переулку, и мысль на какое-то мгновение переключилась на сына. «Спит или не спит? — подумал Николай. — Надо позвонить».

Через минуту машина подкатила к концу переулка. Ожила рация, Ледовской остановился, чтобы ответить на позывные. Дежурный, получив подтверждение об устойчивости связи, приказным тоном заговорил:

— Сработала сигнализация. Проверьте квартиру. Адрес… О результатах доложите.

Крутой разворот… Вот и дом-«нарушитель»… Бегом по лестнице, звонок в квартиру. На пороге появился хозяин — мужчина средних лет. Молчит, спокоен. Широко расставленными глазами вопрошающе смотрит на милиционера.

— У вас что-нибудь произошло? — нарушил затянувшуюся паузу Ледовской.

— Да вроде бы все в порядке, товарищ сержант, — ответил мужчина.

— Но дежурный передал, что в вашей квартире сработала сигнализация.

— Мы с самого утра дома. Маша, ты не трогала телефон? — обратился хозяин к жене. — Говорят, сработала сигнализация.

— Нам никто не звонил, к телефону я не подходила, — раздался спокойный голос из глубины квартиры.

— Тогда ясно, — сказал Ледовской, — неисправность где-то на линии. Извините за беспокойство — служба.

— Пожалуйста, пожалуйста, — заторопился хозяин, — но вы все-таки попросите, чтобы позаботились… исправили.

— Непременно доложу, — сержант откозырял и поспешно спустился вниз к машине, вокруг которой собралось несколько любопытных старушек.

— Никого не ведет. Стало быть, так приезжал, — сказала одна из них.

Ледовской улыбнулся, но не вступил в разговор, а прошел мимо и сел за руль, размышляя о том, что охранная сигнализация еще несовершенна, иногда «перестраховывается», вхолостую срабатывает. Впрочем, милиционеры на нее не в обиде. Перестраховка в милицейском деле — вещь совсем не вредная.

Доложив о результатах посещения квартиры дежурному, сержант повел машину по своему маршруту, чтобы проверить магазины. На первый взгляд работа эта нетрудная. На самом же деле она отнимает много сил. Глаза и уши должны быть чуткими. Каждый выезд — испытание. «Точку» нельзя обходить просто так, окинув взором окна и двери. Все нужно потрогать и пощупать. Не проверишь замки или стекла — можешь не заметить проникновения внутрь магазина. С Ледовским однажды это едва не случилось.

Сержант, как положено, обошел универмаг и видимых погрешностей не обнаружил: свет горит, окна целы, замки на месте. Можно возвращаться к патрульной машине, чтобы следовать дальше. Николай уже сделал шаг вперед, но идти передумал: вроде чего-то недосмотрел. Развернулся и к двери, потянул за один замок — тот раскрылся, потянул за другой — то же самое. Вот чудеса! Даже в жар бросило. Прислонил ухо к двери — тихо, посмотрел в окна — никого. Но замки-то раскрыты… Подбежал к машине, об увиденном известил по рации дежурного.

— Будьте на месте, высылаю оперативную группу, — приказал дежурный.

Положив микрофон, Ледовской подбежал к двери и затаился. Минуты через две-три изнутри донесся шорох, а потом и приглушенный голос:

— Слышь-ка, принимай!

Легкий толчок в дверь:

— Оглох, что ли? Бери, говорю!

Ледовской прильнул к дверной щели и шепнул:

— Погоди, милиция!

— Сейчас схлопочешь за такие шутки, — раздалось в ответ. — Открывай, говорю!

Дверь от давления изнутри подалась вперед, загремел замок.

— Тише, потерпи! — тревожно сказал сержант человеку, находившемуся в магазине. — Милиция недалеко…

— Ну, считай, по шее заработал…

Вспыхнул ослепительный свет фар оперативной машины. Выбежавшие из нее работники милиции открыли дверь и застали врасплох вора, державшего в руках ценные вещи.

Уже потом, при ведении следствия, выяснился механизм проникновения в помещение. Подобрав ключи и открыв замки, один из воров прокрался в зал за товаром. Соучастник же остался снаружи, а для притупления бдительности ночной милиции (на случай ее появления) навесил на петли замки. Заметив приближающуюся милицейскую машину, злоумышленник спрятался за ближайшими деревьями и наблюдал за действиями Ледовского, а когда увидел, что хитрость его все же не удалась, скрылся.

С тех пор сержант придирчиво осматривал каждый запор, каждый замок на дверях складских и торговых помещений.

Прежде чем начать новую «замковую» операцию, Николай позвонил жене, чтобы справиться о ребенке, его самочувствии: ведь малыш дома первую ночь после длительного перерыва. Услышав от нее успокоительное: «Все в порядке, сын спит», Николай с облегчением поехал дальше.

Продвигаясь от одного объекта к другому, он по-хозяйски осматривал их, записывая в блокнот выявленные погрешности. Приглядывался и к ночным прохожим — их походке, внешнему виду, поведению. Даже небольшие признаки, безобидные на первый взгляд, могут дать многое и привести к совершенно неожиданным результатам. Помнит Николай такой случай.

…Было это около девяти вечера. За кустами расположились трое, вроде бы с покупками. Выставили бутылку, разложили конфеты. Тут и Ледовской подъехал.

— Порядок нарушаете, граждане, — предупредил он.

— Извините, товарищ сержант, — начал один из них, — вот отоварились, как не обмыть.

— Дома — пожалуйста, а тут запрещено.

Ледовской взглянул на свертки: «Э-э, покупками тут и не пахнет. Упаковка разная, и шпагат… продавцы так не перевязывают».

— В одном магазине были?

— Так точно!..

— Пройдемте, у дежурного оформим протокол за распитие спиртных напитков на улице.

— Не годится, сержант, составляй здесь, — загалдели «покупатели».

«Вызвать по рации наряд — разбегутся», — подумал Николай и продолжал настаивать на своем:

— Мало того, что порядок нарушили, еще и возмущаетесь! Выбирайте: или штраф, или суд за неповиновение работнику милиции.

— У нас денег нет, — сказал один.

— Ничего, заплатите позже, после того, как начальник вынесет постановление. Собирайтесь, поехали.

При виде Ледовского дежурный спросил:

— С кем пожаловали?

— Надо разобраться, эти покупатели не могут определить, что у них в свертках. Были в одном магазине, а товар им упаковали по-разному. Надо бы снять вопросы.

Мужчины попятились назад. Им преградили путь.

— Я только что принял сообщение о краже хрусталя из квартиры, — сказал дежурный. — Даже еще не успел уголовный розыск известить.

Через несколько минут оперуполномоченный уголовного розыска крепко жал руку Ледовскому:

— Ну, Николай, от каких хлопот ты меня избавил! Хозяйка опознала свою утварь, а «покупатели» оказались ворами со стажем…

«Жигули» продолжали колесить по улицам и переулкам. Осмотры, объезды, переговоры с дежурным — в таких хлопотах прошла почти вся ночь. А когда забрезжил рассвет, Ледовской подрулил к набережной.

Стояла тишина: ни машин, ни людей. Николаю нравилось вот это переходное состояние от темной ночи к пробуждающемуся утру. В этом состоянии природы есть что-то загадочное, наталкивающее на раздумье. Открыв дверцу и сняв фуражку, Николай посидел так некоторое время, а потом шагнул к парапету. Вода в реке тихо плескалась о почерневший от времени и влаги бетон набережной.

Река всегда успокаивала, навевала легкую грусть. Это Николай помнил еще с детства. Таинственность ночной реки была особенно притягательна. Она давала почувствовать уединенность. Думалось в такие минуты о многом…

Заговорила рация. Дежурный настойчиво просил ответить. Сержант подошел и снял трубку.

— Вы где находитесь, Ледовской?

— На набережной…

— Срочно отправляйтесь на Дубининскую, шестьдесят пять. Побеспокоила сигнализация.

— Ясно! — ответил Ледовской.

Через три минуты он въехал во двор большого восьмиэтажного дома. У подъезда уже стояла патрульная машина. Вышедший из нее навстречу милиционер рассказал:

— Вор залез в квартиру на первом этаже, но, видимо, не знал, что она под охраной. Когда сигнализация сработала, мы сразу же выехали и застали вора врасплох. Ему все же удалось выскочить в раскрытое окно. Старший экипажа бросился вдогонку, а я остался караулить квартиру.

— Ясно, — сказал Ледовской. — Приметы?

— Высокий такой, в сером пальто и шляпе. Надо сказать, бегает быстро, — заключил милиционер.

— С оружием? — спросил Николай после некоторого молчания.

— Кто знает?

— Не густо.

Ледовской поправил снаряжение и фуражку, предложил:

— Тогда так. Оставайтесь здесь, а я проскочу по переулкам. Далеко уйти он не мог. Сообщите дежурному.

Он мигом вырулил на Дубининскую: скоро пойдет транспорт, и вполне возможно, что вор прыгнет в первый попавшийся автобус.

По-прежнему было тихо. Всматриваясь вперед, Ледовской размышлял: «Зная, что работники милиции рядом, преступник постарается уйти как можно дальше. Значит, где-то он тут. Сверну-ка в этот переулок».

Как только машина выехала из-за угла, Ледовской увидел впереди высокого человека в шляпе и сером пальто. Услышав шум двигателя, тот оглянулся и побежал. «Он», — решил Николай и нажал на педали.

Мужчина бежал тяжело. Устал, одолевала одышка. Уже минут десять он уходил от преследования. Любой ценой хотелось вырваться, иначе конец. Только отбыл срок, и опять попался. На это не рассчитывал. Мечталось о другом: на рассвете «взять» квартиру — и в аэропорт, оттуда — на юг, к морю, встряхнуться. Билеты в кармане, все так просто. Но за спиной урчала милицейская машина. Оглянулся: идет прямо на него. Схватки не избежать. Он сунул руку в карман, крепко сжал пластмассовую рукоятку ножа…

Ледовской просигналил: мол, остановись: Беглец не отреагировал. Через сотню шагов проход во двор. Ускользнет. Ледовской сократил расстояние и, глядя через ветровое стекло, примеривался, как взять вора. Великоват, рука в кармане. Что там, нож, пистолет? Впрочем, брать все равно надо. Упускать нельзя, не имеет права.

Принял чуть в сторону и открыл дверцу. Когда поравнялись, резко затормозил, выскочил из машины и бросился за преступником:

— Стой! Не уйдешь!

Вот и широкая спина. Протяни руку — и можно ухватить за воротник. Ледовской так и хотел сделать. Но преследуемый резко развернулся и с криком: «А-а, получай!» — занес нож. Сержант упредил его — с силой стукнул ребром ладони по занесенной над ним руке. Нож, описав дугу, упал на мостовую. Преступник бросился на милиционера.

Ледовской, отскочив назад, подставил ногу. Наткнувшись на нее, преступник полетел головой вперед, но в падении успел схватить Николая за руку и увлечь за собой. Сержант оказался наверху, обвил шею противника, с силой подняв ему подбородок. Тот пытался сбросить с себя милиционера, но Ледовской продолжал прижимать его к мостовой, чтобы удержать его до подхода патрульной машины. Некоторое время это ему удавалось. Но противник не унимался и центр борьбы перенес на то, чтобы завладеть пистолетом Николая. Отбивая наскоки, Ледовской приподнялся так, чтобы преступник не дотянулся до кобуры. Но это движение позволило противнику освободить руку, которую он тут же сунул в карман, где лежала еще одна, короткая, финка. Он попытался пустить ее в ход, но Ледовской отбил нападение и выхватил пистолет:

— Лежать!

Он выстрелил в воздух.

То ли властный голос, то ли предупредительный выстрел, а скорее всего, и то и другое парализовали преступника. Распластав руки, он лежал на мостовой, не в силах подняться, чтобы продолжить борьбу.

Ледовской властно проговорил:

— Лежать! Не двигаться!»

Через несколько секунд преступник снова зашевелился, поднял голову, но, увидев направленный на него пистолет, затих.

Николай чуть отступил назад, чтобы легче контролировать движения задержанного.

— Сдаюсь, веди в отделение! — приподнялся мужчина.

— Не шевелиться! — предупредил Ледовской.

Он посмотрел в конец улицы: никого. Крепче сжал пистолет.

Через несколько минут послышался шум двигателя. Сержант повел глазами — в его сторону направлялась грузовая машина. Облегченно вздохнул: наконец-то.

Преступник ни на секунду не терял надежды вырваться и бежать. Разреши ему Ледовской пошевелиться, он тут же сбил бы его.

Увидев машину, задержанный потянулся к лежавшей финке, невзирая на предостережение. Ледовскому ничего не оставалось, как снова прижать противника к мостовой.

Подскочил удивленный водитель:

— Что случилось?

— Помогите связать.

Тут же подошла патрульная машина. Преступника водворили в кабину…

Вскоре после этого случая Ледовской уехал с семьей в отпуск, а когда вышел на службу, товарищи сообщили, что он, милиционер-водитель отдела вневедомственной охраны при Москворецком РУВД Москвы, за мужество, проявленное при задержании преступника, награжден орденом Красной Звезды.

Спустя несколько дней сержанта разыскал московский художник Виктор Наумов и пригласил к себе в мастерскую…

Закончив рассказ, Ледовской поднялся и подошел к холсту:

— Помог ли мой рассказ, Виктор Васильевич?

— Несомненно, Николай Федорович. Уверен, портрет получится.

Кто был на выставке «Всегда начеку», состоявшейся три года назад в Доме художника на Кузнецком мосту, тот не мог не обратить внимание на портрет сержанта милиции Николая Ледовского. Изображен он был простым и открытым, таким, как в жизни, — скромным и мужественным.

Очень ответственная служба у Николая Ледовского, и несет он ее преданно, самоотверженно. В этом видится преемственность того лучшего, чем всегда отличались московские стражи правопорядка.

ПОЕЗД СЛЕДУЕТ БЕЗ ОСТАНОВОК

Инкассаторская машина Луховицкого районного отделения Госбанка стремительно мчалась по пустынному шоссе. Дорога прямая, ровная. Место открытое: слева — огромное поле, справа — густая полоса лесопосадок. Водитель В. Н. Кондаков взглянул на часы — стрелки приближались к шестнадцати, посмотрел вперед — ни одной встречной машины. Шоссе будто вымерло. Лишь справа, у обочины, возился с двигателем мотоциклист. При приближении к нему Кондаков, сбросив скорость, принял влево, чтобы объехать. Когда машина поравнялась с мотоциклом, парень схватил лежавшее рядом ружье, мгновенно выпрямился и выстрелил несколько раз. Мелким градом разлетелись осколки лобового стекла, вскрикнули раненые инкассаторы В. Я. Роев и В. Н. Романовский и тут же сникли, уронив головы на грудь.

Это произошло 22 сентября 1982 года близ города Луховицы, на двенадцатом километре от поворота на автомобильную трассу Москва — Рязань.

Ошеломленный внезапными выстрелами среди белого дня водитель Кондаков, спрятав голову за приборный щиток, что было силы давил на газ, уводя из-под огня машину с двумя тяжелоранеными товарищами и десятками тысяч народных денег. Во избежание погони и повторного нападения он решил не останавливаться до тех пор, пока не выедет на оживленную трассу. Там спасение. Пока же на дороге по-прежнему никого, ни встречных, ни попутных машин.

В кабине запахло горелым маслом. «Пробит двигатель», — подумал Кондаков. Вскоре упала скорость. Водитель поднял голову, оглянулся: погони не было. Машина, надрывно урча, едва тянула, а у поворота на автостраду мотор заглох. Встревоженный Кондаков выбежал на трассу, стал голосовать. Остановился микроавтобус.

— Помоги, там умирающие, — задыхаясь от волнения, проговорил Кондаков.

Водитель кивнул головой и подрулил к подбитой «Волге». Перенесли раненых, деньги.

— Садись, — сказал он еле державшемуся на ногах Кондакову.

Машина помчалась в луховицкую больницу.

О нападении на инкассаторскую машину в Луховицкий районный отдел внутренних дел сообщили из приемного отделения больницы. Дежурный торопливо записывал: стрелял мотоциклист, одет в куртку, шлем красно-белый, рубашка защитного цвета…

По тревоге были подняты две оперативные группы: одна выехала в больницу, другая — на место преступления.

На обочине дороги оперативные работники обнаружили стреляные гильзы. Эксперт-криминалист тут же установил тип оружия и даже примерную характеристику его владельца. Стрелял не дилетант, а опытный преступник. Об этом говорил и тот факт, что, когда машина вырвалась из-под обстрела, гнаться за ней он не рискнул, а мгновенно скрылся.

Кто он? Куда ушел? Где затаился? Что еще натворит, озлобленный неудачей? Над этими вопросами ломали головы сотрудники Луховицкого РОВД и Главного управления внутренних дел Мособлисполкома.

На поиски мотоциклиста были брошены большие силы: подняли вертолет, работники уголовного розыска интенсивно изучали поведение тех, кто мог пойти на подобное преступление. Ни на минуту не умолкали телефоны, радио. Сейчас интерес представлял любой факт, хоть как-то проливающий свет на случившееся. Специально созданная следственно-оперативная группа анализировала все до мелочей; за короткое время она обработала огромный объем информационных сообщений.

Из обильного бумажного потока внимание привлекла лишь телеграмма из Каширы, где был зарегистрирован угон мотоцикла «Ява». Приметы угонщика совпадали: рост выше среднего, одет в куртку, рубашка защитного цвета. Про эти же приметы говорил и водитель Кондаков. Вот она, решающая улика! Угонщик мотоцикла и налетчик на инкассаторскую машину, возможно, одно и то же лицо. А это уже меняло тактику, сужало круг поисков. Вскоре пришло еще одно значительное известие: гильзы, найденные на обочине, имели сходство с теми, которые были ранее обнаружены на месте другого происшествия при попытке завладеть оружием. По этим данным и определили преступника — опасного рецидивиста, которого давно искали.

И тот знал об этом, но мысль об ограблении инкассаторской машины не покидала его. Жил, как волк, по-волчьим законам, скрываясь от возмездия. И вот когда он произвел серию выстрелов, не мог понять, почему машина не останавливается. Ведь все было рассчитано до мелочей. Так он уверовал в безнаказанность. А когда понял, что нападение не удалось, торопливо кинул оружие в рюкзак, вскочил на мотоцикл и на большой скорости ринулся назад, скорей к железнодорожному полотну. Любым поездом, но лишь бы улизнуть. Бросив в зарослях мотоцикл и шлем, он влетел на платформу, к которой приближался электропоезд Москва — Рязань.

Прибыв в Рязань, преступник сразу же почувствовал, что весть о преступлении на дороге долетела и сюда: милиция усилила бдительность. Надо переждать. Как загнанный зверь, он затаился в вокзале, чтобы с поздней электричкой укатить в Москву, где легче затеряться в многолюдье. За минуту до отхода поезда он вошел в первый вагон, сел на заднее сиденье, лицом к кабине машиниста. Рюкзак с оружием положил рядом. В кармане нащупал финку. На пассажиров — двух мужчин и женщину, сидевших в разных концах, взглянул мельком: не опасны. Передние двери — вот что фиксировал его взор. Оттуда могло прийти возмездие.

Сев поглубже и подтянув рюкзак, он прикрыл глаза, вроде бы устал, дремлет. Электричка ритмично отстукивала дробь. Надвигалась ночь. В ней спасение.

Инструктаж в отделении внутренних дел на станции Голутвин проводил майор В. Кононов, который сообщил дежурным нарядам о происшествии близ шоссе Москва — Рязань:

— Не исключено появление преступника в зоне действия нашего отделения. Он вооружен, да и терять ему уже нечего. Если его упустить, он может натворить немало других бед. Поэтому будьте предельно бдительны и собранны. О всех подозрениях немедленно докладывать.

На станцию Луховицы отправились сержанты Валерий Кошлов, Владимир Попов и Александр Сильянов, которым предписывалось наглухо закрыть свой участок железнодорожной магистрали. Для выполнения поставленной задачи милиционеры часто пересаживались то в один, то в другой поезд. Уже несколько часов подряд они вглядывались в лица, одежду, багаж пассажиров, но нужного среди них не находили. Об усталости не думали. В таком напряженном поиске не одни они.

Время с пяти до десяти вечера самое тяжелое — часы пик. Сержанты с большим трудом продвигались по переполненным вагонам. Случись чего, нелегко будет задерживать преступника, который не мог не знать, что в таком многолюдье работники милиции никогда не станут применять оружие, даже тогда, когда он сам пустит его в ход.

На платформе станции Дивная они присели на диван до появления очередного электропоезда; ноги словно налились тяжестью. Обменялись мнениями по поводу бесплодности поиска. И тут же задали себе вопрос: а почему разыскиваемый должен попасться обязательно им? Он мог ускользнуть и другим путем. Но приказ есть приказ.

Они замолчали. Задумались. О чем? Может быть, о своей «железнодорожной» судьбе? Постовой в электричке. Эка невидаль следить за порядком. Уголовный розыск, следствие — вот это да! А постовой? Так иногда думают обыватели о сотрудниках милиции, идущих по вагонам. Да и в самой милицейской среде, бывает, муссируются аналогичные толки.

Как же на самом деле? Милиция на транспорте — сложный участок в деятельности органов внутренних дел. Охрана порядка, расследование и раскрытие преступлений, борьба с хищениями грузов… Скорость, время, пространство, люди — все как в калейдоскопе. И среди всего этого — он, милиционер. Порой один. Случаются встречи с преступниками нос к носу. Надежды только на свои силы, на смекалку, опыт, профессиональное умение.

Оперативная группа выезжает на место происшествия только при получении сигнала о нем. Постовой же часто раскрывает преступление задолго до сообщения в дежурную часть. Нужно только уметь и хотеть видеть, постоянно тренировать память, наблюдательность, анализировать факты.

Вот стоит в тамбуре подвыпивший мужчина… с женской сумочкой в руках. Странно. А вот человек в теплой телогрейке и домашних тапочках: Пройти мимо или проверить? Пройдешь — пропустишь правонарушителя, остановишься — посеешь обиду в душе человека, оказавшегося, возможно, в затрудненных обстоятельствах. На все милиционер обязан иметь чутье. Иначе… Был же в их практике такой случай. Среди пассажиров бросилась в глаза женщина с травмированной ногой. Не нужна ли помощь? Но вместо ответа она испуганно стала объяснять, как торопилась на поезд и упала. Вроде бы нельзя не поверить взволнованному человеку. И в то же время настораживало: не за ногу женщина беспокоится, а скорее, появление работников милиции вызвало ее замешательство. Под предлогом оказания медицинской помощи пригласили ее в дежурную часть. При установлении личности оказалось, что доставленная женщина разыскивается работниками милиции за соучастие в тяжком преступлении.

А как важно реализовывать сообщения о приметах преступников!.. Сержанты получили от дежурного сведения о человеке, укравшем на вокзале чемодан. Приметы: рыжий, с чубом. Наблюдая за пассажирами, милиционеры обнаружили рыжего. Но чемодана с ним не было. Что делать? Решили: один понаблюдает за подозреваемым, двое будут расспрашивать людей, которые могли бы видеть человека с чубом. «Да, — подтвердили некоторые, — был у этого человека чемодан, входил с ним в электричку». Стали искать. Нашли в другом вагоне. Спросили: «Чей?» Один из пассажиров сказал: «Какой-то рыжеволосый попросил присмотреть». Привели рыжеволосого, пригласили свидетелей, и тому ничего не оставалось, как сознаться в содеянном. Так в течение часа было раскрыто преступление.

Особая забота сотрудников милиции — поездной вор. Тяжело вести с ним борьбу. Маскируется под пассажиров. Даже «прикрытие» себе выдумывает. Тут нужна хорошая память на лица, знание повадок преступников. И взять их надо не просто так, а с поличным. А это гораздо труднее, чем заприметить вора.

Много обязанностей у постового. Теперь он не просто традиционный страж порядка, который находится на вверенном ему маршруте. Современный сотрудник милиции — это и юрист, и психолог, и педагог, и спортсмен. И только обладая суммой всех необходимых знаний и практических навыков, можно стать настоящим мастером своего дела.

В десять часов к платформе подошла электричка из Рязани.

— Проверим и будем докладывать, что все в порядке, — сказал Кошлов. — На сегодня довольно, поработали жарко.

Вошли в первый вагон: Кошлов, за ним Попов. Сильянов наблюдал за посадкой, потом остановился в тамбуре.

Хлопнули двери. Поехали. На появление в вагоне милиционеров никто не обратил внимания — привыкли. Они постоянно сопровождают поезда. Не проявил беспокойства и пассажир, что пристроился у окна в конце вагона. Попов зашел в кабину машиниста. Кошлов продолжал рассматривать находившихся в салоне. Взгляд остановился на молодом мужчине, сидевшем у окна, и по телу пробежал ток: воротник рубашки защитного цвета, рюкзак, в котором, судя по очертаниям, может быть оружие, а кроме того, джинсы, плащ. В сообщении, правда, сказано — куртка. Дремлет или глядит в окно? Попов — у машинистов, Сильянов — в тамбуре.

Кошлов двинулся вперед, бросая на ходу привычное:

— Граждане, не засыпайте.

Это сигнал для Попова, чтобы подтягивался к нему. Остановился у «защитного воротника» и как бы невзначай:

— Гражданин, не проехали?

Тот вскинул глаза. Во взгляде было что-то острое, более жесткое, чем у остальных пассажиров. Приподнялся. На голову выше Кошлова. Крепко сбит. Положил руку в карман.

Тут подошел Попов.

— Документы есть? — спросил он.

Парень смотрел пронзительно, молчал, только желваки ходили на скулах.

Но вдруг рука его вылетела из кармана. Блеснула финка. Попов успел отскочить. Удар пришелся в спинку сиденья, второй Владимир парировал, подставив предплечье. Кошлов, отбросив рюкзак, вцепился в нападающего, но завести руку с ножом не удавалось. Преступник изворачивался. Нож взвился снова. Валерий выхватил пистолет и выстрелил… в пол, чтобы ошеломить противника. Это удалось. Финка выпала. На мгновение преступник вроде бы обмяк, уже поднял руки за голову. Но вдруг сидевшая через проход женщина вцепилась в рукав Кошлова.

— За что бьете? Сейчас же отпустите! — взвизгнула она. И это чуть не стоило сержанту жизни. Преступник рванулся к рюкзаку… Валерий, оттолкнув защитницу, на доли секунды опередил бандита и сбил его. В салон ворвался Сильянов. Бросился Попов. Втроем скрутили преступника.

На шум прибежал помощник машиниста.

— Я старший наряда, — говорил Кошлов, — передайте по радио: задержан вооруженный преступник. Предупредите пассажиров — до Луховиц без остановок.

Электропоезд стремительно набирал скорость. Отдышавшись, задержанный снова пытался вырваться. Его связали.

В Луховицах электропоезд ожидала следственно-оперативная группа. Преступника посадили в машину. А в четверть двенадцатого, через 7 часов 45 минут после нападения на инкассаторов, за ним захлопнулась тяжелая дверь изолятора временного содержания.

Из Луховиц в заинтересованные органы внутренних дел пошла информация: мотоциклист задержан и изолирован. Это значит, наступил отбой для всех служб, участвовавших в розыске.

…Зал совещаний Курского вокзала столицы в праздничном убранстве. Сюда пришли работники Московского управления внутренних дел на железнодорожном транспорте МВД СССР, чтобы принять участие в торжественной церемонии вручения государственных наград милиционерам отделения внутренних дел на станции Голутвин В. А. Кошлову, В. А. Попову, А. Г. Сильянову, проявившим мужество и отвагу при задержании особо опасного вооруженного преступника.

Оглашаются Указы Президиума Верховного Совета СССР. Начальник УВД на железнодорожном транспорте прикрепляет к парадным кителям Валерия Кошлова и Владимира Попова ордена Красной Звезды, Александра Сильянова — медаль «За отличную службу по охране общественного порядка».

Зал с интересом смотрел на мужественных солдат правопорядка. Если судить о них по внешности, то даже при самом богатом воображении никак не прибегнешь к словам «богатырь» или «косая сажень в плечах». Все они небольшого роста, худощавые, с удивительно добрыми глазами. Все они молоды, комсомольцы: Кошлов родился в 1958 году, Попов —в 1959 году, Сильянов — в 1960 году.

Посыпались вопросы. Их задавали такие же молодые милиционеры, как и они.

Награжденные отвечали кратко, просто и естественно.

Страшно ли брать вооруженного преступника? Страшно, но надо, иначе какие же мы милиционеры.

Да, в милицию пришли после армии, будучи уверенными, что место их здесь. Да, все женаты, у всех маленькие дети. Да, хотят учиться, стать мастерами своего дела…

Трое молодых милиционеров совершили подвиг. Для них это было первым серьезным испытанием мужества, гражданской и профессиональной зрелости. С чем придется им столкнуться в дальнейшем? Сказать трудно. Но можно быть совершенно уверенным, что в любой ситуации они не подведут.

И вновь потекли будничные дни. Снова электропоезда, вагоны. На ходу взгляд направо, взгляд налево, вверх, по багажным полкам. «Гражданин, курить нельзя». «Когда выходить? Через две остановки». «Гражданин, не проспите свою станцию…» Двери, тамбур, грохот колес во время перехода. Снова тамбур, какой по счету?

В ТОТ ДЕКАБРЬСКИЙ ВЕЧЕР

В Москве много исторических и героических мест. Со свойственной нам поспешностью мы часто проходим мимо них, не замечая, что делается вокруг, чем знамениты та или иная улица, площадь, дом.

Будете у станции метро «Преображенская площадь», остановитесь и оглянитесь вокруг. Да, вроде бы ничего особенного: входы и выходы вестибюля, огромная площадь, киоски, магазины, вереница машин, поток людей. Казалось бы, обычный московский пейзаж, но именно здесь, у большого углового дома рядом с метро, была поставлена точка в той горячей истории, именно здесь в декабрьский вечер 1982 года был совершен подвиг милиционером 30-го отделения милиции старшим сержантом Львом Владимировичем Семыразом.

…Когда мы подошли к станции метро, начинал накрапывать мелкий дождь. Лев Владимирович, накинув капюшон серого милицейского плаща, подвел к тому самому месту.

— Здесь вот и произошла развязка, — указал он рукой. Вздохнул: — Их — трое, я — один.

Оглядывая это небольшое пространство, мы пытались воспроизвести обстановку того дня, тех тяжелых минут, которые пережил сержант Семыраз.

Был конец рабочего дня. Надвигались сумерки. Люди торопились к метро. Семыраз в это напряженное время всегда находится поближе к вестибюлю станции, где больше всего скапливается народу. Его шестнадцатилетний опыт работы в органах внутренних дел подсказывает, что нахождение человека в милицейской форме предупреждающе влияет на противоправные деяния тех, кто не в ладах с установленным на улице порядком.

В 30-м отделении Лев Семыраз служит давно, хорошо знает особенности территории, местную оперативную обстановку и, конечно, свой патрульный участок. А поэтому всегда появляется там, где назревает уличный конфликт или собираются любители выпить. Он приучил себя к тому, чтобы, двигаясь по маршруту, не просто фиксировать происходящее, но и оценивать поведение окружающих с точки зрения соблюдения закона.

Ребята намереваются перескочить оживленную магистраль. Как не предупредить их о возможных последствиях! А вот из магазина вышла маленькая девочка. Плачет: потеряла маму. Семыраз все видит: берет ребенка за руку, заходит в магазин и мама сама бежит навстречу, благодарит старшего сержанта, извинительно оправдывается: мол, встала в очередь и не заметила, как дочь отлучилась.

«Подскажите, к кому обратиться? — взволнованно спрашивает женщина. — Муж пьет, добровольно лечиться не хочет…», «Как пройти к дому номер . . .?», «Где находится такое-то учреждение?», «Не могли бы вы помочь?» Десятки вопросов. И на все нужно отвечать. А как же иначе? Постовой — лицо милиции. Граждане судят о ней в первую очередь по отзывчивости милиционеров на улице. Семыраз всегда помнит: его авторитет — это авторитет всей милиции.

— Вежливость, тактичность, требовательность и решительность — вот что нужно постовому, — убежденно говорит Лев Владимирович. — Если этого нет, человек не на своем месте и не выполняет свой служебный долг как полагается, а потому многие его действия могут оказаться непонятными для окружающих. Конечно, наши предупреждения иногда не нравятся отдельным гражданам, но, поверьте, они продиктованы отнюдь не личными соображениями, а прежде всего интересами тех, кому адресуются наши замечания. И действуем мы в строгом соответствии с законом, должностными инструкциями. Даже в самых острых ситуациях мы ни на минуту не забываем о законе. Часто, например, мы имеем дело с лицами, находящимися в состоянии алкогольного опьянения. Должен сказать, эти люди очень опасны, они могут не только сами совершить преступление, но и быть объектом преступления. Из-за пьянства совершается почти половина всех преступлений и восемьдесят процентов хулиганских поступков, вот почему к появлению на улице пьяниц мы так «неравнодушны». Так вот, при задержании они нередко оказывают неповиновение, мягко говоря, распускают руки, однако же мы не отвечаем им тем же. Даже в пределах необходимой самообороны стремимся к тому, чтобы сковать действия правонарушителя… Интересная у нас работа. Сколько всяких жизненных коллизий! Сколько неожиданностей! И главное, к ним мы должны быть готовы. Это тоже часть нашего труда.

Размышляя о месте милиционера в поддержании порядка на улице, его качествах, Семыраз особенно пристрастно говорит о бдительности. И приводит десятки примеров из своей практики.

…К автобусной остановке подошел средних лет мужчина. Можно было бы пройти, не обратив на него внимания. Человек, возможно, только что с поезда, а потому на нем помятый пиджак. И все же внешность его никак не гармонировала с изящным чемоданом, который он держал в руках. Козырнув, милиционер попросил незнакомца предъявить документы. Для видимости тот порылся в карманах, а потом… бросился бежать.

Семыраз доставил нарушителя в отделение милиции, где вскоре установили, что тот два часа назад украл чемодан на вокзале.

…А этот случай и вовсе может показаться рядовым. Стоит во дворе грузовой автомобиль. Стоит час, другой, третий. Ему бы работать, а он стоит. В чем дело? Семыраз подошел, повернул ручку — дверца открылась. Посигналил: может, водитель появится. Нет, не пришел. У ближайшего подъезда сидели люди, милиционер — к ним: мол, чья машина, в какой квартире живет водитель? «В нашем подъезде водители не живут», — ответили те.

О подозрительном грузовике старший сержант сообщил в дежурную часть. Через некоторое время его уведомили: обнаруженная машина значится в списках угнанных. А позднее оказалось, что ее намеревались использовать для крупной кражи.

…Однажды Лев Владимирович заметил трех мужчин, вышедших из подъезда с сумками и чемоданами. Прямо, к метро, не пошли, а завернули за угол. С какой стати? Семыраз — следом, укрылся за выступом стены, выглянул. Незнакомцы стояли в дальнем углу двора, энергично жестикулировали, создавая впечатление, что не знают, куда идти. Затем один из них, тот, который находился посредине, наклонился и принялся торопливо перекладывать вещи из одной сумки в другую. Проделав эту операцию, он оглянулся по сторонам, смял сумку в комок и кинул к забору.

— Все это я отчетливо видел, — вспоминает Лев Владимирович. — И понял, что передо мной воры. Поправив кобуру, я тут же шагнул навстречу этой неизвестной компании.

Появление милиционера не смутило незнакомцев, во всяком случае, вещи они не бросили и не побежали в разные стороны, как это обычно бывает.

— Извините за беспокойство, но служба предписывает проверить ваши документы, — обратился старший сержант к высокому мужчине, ближе всех стоящему к нему.

— Ну кто с собой их носит? — ответил тот. И приблизился к милиционеру. Двое встали сзади. «Берут в клещи, — подумал Семыраз. — Проверим». И отступил в сторону. Те снова подошли к нему. «Агрессивные, будут сопротивляться, — размышлял старший сержант. — Как задерживать?»

— Да, не все с собой документы носят, — вздохнул Семыраз. — Но у вас-то они должны быть, как-никак, приезжие. Где же вас без паспортов примут?

— Нас везде примут, мы народ пробивной, — жестко сказал высокий. — Так что не задерживай, старшой, торопимся.

По поведению и манере разговора Семыраз предположил, что перед ним опытные рецидивисты, к тому же «гастролеры». Как же справиться с ними?

— Если спешите на поезд, это меняет дело, Я помогу вам поймать такси, — сказал он.

— Вот молодец! — обрадовался высокий. — Пошли.

Остальные чуть замялись, а потом, в знак согласия кивнув головами, подняли вещи. Прошли вдоль забора; впереди выход на улицу, к стоянке такси.

— Сержант, а, сержант, — обратился белобрысый, на вид моложе всех, шедший справа от Семыраза, — спичек не найдется?

Милиционер насторожился. Трюк этот известен: стоит опустить руку в карман, как тут же последует удар.

— Возьмем у таксиста, — подавляя волнение, сказал Семыраз.

На всякий случай ускорил шаг.

— Ага, вот и такси, — помахал он водителю, стоявшему на тротуаре. — Садитесь. Вещи — в багажник.

Когда пассажиры разместились и водитель собрался трогаться, Семыраз открыл дверцу:

— Подбросьте и меня, вон до того дома.

Машина вырулила на мостовую, а через сто метров милиционер попросил водителя завернуть за угол, где располагалось 30-е отделение.

«Пассажиры» поняли, что Семыраз обвел их, но было уже поздно сопротивляться…

Как только за ними захлопнулась дверь камеры, в дежурную часть вбежал взволнованный гражданин:

— Обворовали! Помогите!

Дежурный подвел его к вещам:

— Ваши?

— Ой, мои, вот спасибо!..

Мы медленно отправились по маршруту.

— На одну ступеньку с бдительностью, — продолжал Семыраз, — можно поставить и реакцию милиционера на возникшую ситуацию. Очень важно вовремя и правильно среагировать на случай. Замешкаешься, недооценишь обстановку и… пеняй на себя. А ведь было такое однажды. Промахнулся.

…В ту ночь Семыраз нес службу близ Преображенской площади. Было тихо и безлюдно. Ближе к рассвету на улице появился человек с двумя чемоданами.

— Что так поздно? — спросил его милиционер.

Незнакомец остановился:

— Работа, понимаете. План…

— Долг мой — полюбопытствовать, что в чемоданах?

— Не видно разве, инструмент.

Изящный вид чемоданов никак не говорил о том, что они предназначены для переноски инструментов. Что-то тут не так.

— Извините, а документы у вас при себе?

— Ну кто же ночью их носит? Вы что?

— Тогда пройдемте в отделение. Выясним, кто вы и откуда.

— Пожалуйста. Понимаю: служба есть служба.

Покорность эта и разоружила Семыраза. Уже стали подходить к отделению милиции. Лев Владимирович вместо того чтобы пропустить в ворота незнакомца, первым шагнул сам, а тот, воспользовавшись этим, нанес удар милиционеру сзади и метнулся в сторону. Придя в себя, Лев Владимирович увидел, как незнакомец убегал к соседнему дому.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул Семыраз и выстрелил в воздух.

Неизвестный, испугавшись, упал на тротуар. Семыраз связал нападавшему руки и доставил в отделение.

В дежурной части осмотрели чемоданы. В каждом оказались ценные приборы, которые преступник украл из лаборатории.

За задержание вора Семыраза поощрили денежной премией.

Начальник, вручая награду, сказал:

— Хотя вы, Лев Владимирович, и поймали жулика, но действовали как доверчивый ребенок. Еще хорошо отделались, могли бы получить нож в спину.

Семыраз и по сей день вспоминает свою оплошность. Учит на горьком опыте молодых. И неустанно повторяет: мало проявить бдительность при выявлении преступника, особая осторожность должна быть во всем. Милицейский пост — это не просто понятие, а боевая позиция. И она должна находиться в образцовом состоянии. Пост закаляет характер милиционера, учит его внимательности, выдержке, умению находить контакт с людьми. Он говорит молодым:

— Каждый, кто надевает милицейский мундир, всегда должен помнить, что он представляет самое гуманное государство, должен вдумываться в заповеди Ф. Э. Дзержинского, стоявшего у истоков ЧК и органов внутренних дел, в каждое их слово: относиться бережно к людям, быть с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком. Лишенный свободы не может защищаться, он в нашей власти. Мы представляем Советскую власть, потому всякий окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть. Сотруднику милиции нельзя забывать, что он всегда, как бы ни мимолетны были его контакты с тем или другим человеком, остается для них представителем власти, закона. Вот почему он всегда обязан сочетать требовательность с доброжелательностью. Ведь для человека, с которым вы общаетесь, ничто не проходит бесследно: ни ваш почему-то хмурый взгляд, ни ваша попытка помочь в трудной ситуации, ни тем более подчеркнутое недоверие или обидное замечание. Любой ваш просчет, небрежность могут отдалить от близкой цели. Вежливость, терпение и доброжелательность — самое малое, что требуется от постового. Так повелевает служебный долг. И ко всему этому, повторяюсь, необходимы неусыпное внимание, зоркий взгляд на ситуацию, немедленная реакция.

В подтверждение Семыраз приводит многочисленные примеры из своей практики.

…Поздним вечером на автобусной остановке старший сержант обратил внимание на человека, державшего в руках шины от легкового автомобиля. «Приобрел у кого-то, теперь едет домой». Лев Владимирович прошел мимо, но продолжал размышлять: «Если он шофер, то почему шины тащит на себе?» И тут же: «Мало ли что может быть у человека. Зачем тревожить, пусть себе ждет автобуса». Снова мысль: «А ведь шины — дефицит. К тому же вчера зарегистрирована кража колес. Нет, надо проверить, раз уж сомнения одолевают». Вернулся на остановку.

Мужчина спокойно курил. В поведении ничего подозрительного. Подойти или нет? Все же приблизился и этак по-свойски:

— Слышишь, хозяин, где достал?

— Свои, запасные, — ответил «хозяин», — друга хотел выручить, а он не едет и не едет.

И, кажется, заволновался.

— А я совсем «разутый», — продолжал играть роль Семыраз, — и туда и сюда, ничего не получается. И как на грех отпуск дают. — А сам подумал: «Друга выручаешь, а почему тот домой не приехал?»

Подозрение усилилось.

— Может, столкуемся? — настаивал Семыраз.

— Ради бога, — обрадовался мужчина, — у меня еще есть.

— Тогда грузи — по рукам.

— Так я же без машины… на покраске она.

— Отойдем в сторонку, люди рядом. Я вызову служебную. Деньги у меня там, в отделении. Тут же вынесу.

— Пожалуйста.

Семыраз направился к телефонной будке. Уведомил дежурного, попросил машину. Тут же спешно вернулся на стоянку.

Показалась милицейская машина. Семыраз поднял руку. И в этот момент, швырнув шины, мужчина кинулся в ближайший двор. Но его тут же задержали.

В ходе расследования выяснилось, что подозреваемый действительно совершил кражу шин и намеревался сбыть их.

…Как-то Семыраз остановил взгляд на мужчине лет тридцати, стоявшем около дома с кейсом в руке. Тот беспрестанно курил, поглядывая время от времени на окна. «Нервничает, — отметил милиционер, — с чего бы это?» И приблизился к молодому человеку, у ног которого валялось около десятка окурков.

— А вот это вредно для здоровья, — заметил Семыраз, указывая на них, — и для санитарного состояния города тоже.

— Что? Ах, да, да…

Мужчина нагнулся, чтобы подобрать окурки. И то ли от неуклюжего движения, то ли от внутреннего беспокойства не удержал чемоданчик. Тот упал, и его содержимое посыпалось на землю, прямо к ногам Семыраза. Сержант увидел короткую металлическую трубку и свинцовую перчатку.

— Ого, а эти изделия зачем? — спросил он, поднимая их.

— Так… от детства…

— Вижу, затрудняетесь. В дежурной части, надо полагать, все прояснится. Прошу вас.

Позже, в ходе кропотливого следствия, выяснилось, что мужчина намеревался завладеть деньгами знакомой женщины, а если не удастся, то прибегнуть к приготовленным «самоделкам».

Не удалось. Помешал Семыраз, его бдительность, реакция…

Трудно не согласиться с опытным милиционером. Думается, и в тот критический момент его разумная реакция сыграла решающую роль.

Но что же все-таки произошло в тот декабрьский вечер 1982 года, о котором было упомянуто в начале рассказа?

Как обычно, Семыраз дошел до входа в метро и, обогнув киоски, направился по тротуару вдоль большого дома. Бросил взгляд вперед. Что это? Прямо на него, размахивая руками, бежал взволнованный мужчина.

— Сержант, сержант! — выкрикивал он.

Милиционер поспешил навстречу. Мужчина, тяжело дыша, прерывисто сказал:

— Скорей!.. Пока не скрылись!..

— Что стряслось? Идемте!

— Друг у меня здесь. Договорились встретиться. Подхожу к квартире, слышу стон. Толкнул дверь и вижу: товарищ лежит связанный, а рядом — двое ребят. Один направил на него пистолет и рычит: «Где деньги?», а второй залез в шкаф. Я захлопнул дверь и бежать… Скорей, а то уйдут!..

На бегу, выслушивая мужчину, Семыраз по рации передал сообщение в дежурную часть. До подъезда оставалось несколько метров. Вдруг из него выскочили трое.

— Они! — крикнул мужчина.

Двое сразу бросились в глубь двора, а третий хотел прошмыгнуть мимо милиционера в сторону метро. Семыраз попытался задержать беглеца, но тот увернулся и тотчас вскинул пистолет, направив в грудь сержанту. Семыраз мгновенно бросил рукавицу в лицо противнику и прыгнул в сторону. Грохнул выстрел, огнем обдав рукав шинели. Преступник отпрянул назад и споткнулся. В момент падения Семыраз ударил его по руке; выбитое оружие, описав дугу, стукнулось об асфальт и выстрелило. Считанные секунды спустя рядом остановилась патрульная машина. Выскочившие из нее сотрудники милиции помогли Семыразу скрутить стрелявшего и задержать его сообщников.

В ходе расследования, а потом и в зале суда была установлена причастность подсудимых ко многим злодеяниям, совершенным в разных районах страны. Конец их преступлениям положил отважный милиционер Семыраз.

Вот такая история приключилась во дворе дома рядом со станцией метро «Преображенская площадь»…

Дождь прекратился. Лев Владимирович откинул капюшон. Лицо его, открытое и добродушное, было задумчивым.

— Где-то здесь ударилась об асфальт та самодельная пуля, которая чуть не застряла во мне, — сказал он. Но тут же спохватился: — Впрочем, хватит об этом. Сегодня праздник в моей семье — день рождения дочки. — Он посмотрел на часы. — Такое бывает раз в году. Да нет, трижды, — улыбнулся старший сержант. — У меня же три дочки. Старшая — второклассница, младшие — в детский сад бегают. Ждут теперь.

— А до службы в милиции как складывалась ваша жизнь?

— Как складывалась?.. После семилетки в селе, где родился и жил, уехал в Ворошиловград. Там окончил горное училище, работал на шахте проходчиком. Потом была армия, служил в Москве. Здесь меня и пригласили на работу в милицию. Окончил вечернюю среднюю школу.

— Привет и поздравления имениннице.

— Спасибо, передам.

Мы распрощались.

И Лев Владимирович Семыраз поспешил в свое отделение — доложить об окончании дежурства.

ШЕЛ ПО АРБАТУ МИЛИЦИОНЕР

Косталындина ждали. Друзья по службе Курников, Вишняков, Шумбасов, командир подразделения старший лейтенант милиции Михалев. Да, собственно, все милиционеры подразделения. Лица у ребят добродушные. Окружили, тискают, пожимают руки, плотно, до хруста. «С возвращением… С выздоровлением… С наградой…» Виталий смущается: неловко. «Да что вы, ребята?» — «Ничего, терпи, традиция».

— Становись!

Команда облегчила его положение. Милиционеры поспешно заняли места в строю. Любил Виталий момент развода. Строй подтягивает, заряжает на всю смену.

Михалев встал напротив. Смотрит в упор, пристально.

— Ну, Виталий, с возвращением в наши ряды. Маршрут патрулирования выбирай сам. Навязывать не буду, — сказал он.

Не готов Косталындин к ответу. Молчит. Сюрприз преподнес ему командир. В напряжении и строй: что скажет Виталий?

— Пойду на старый, — сказал как отрезал.

Шумок по шеренге: мол, зачем?

Михалев тоже:

— Стоит ли ворошить пережитое?

— Это только закаляет, товарищ старший лейтенант.

— Ну смотри.

— Разрешите заступить?

— Иди.

Командир бросил взгляд вслед: «Твердый парень». Да, водилась эта черта — твердость — за Косталындиным. Закончил школу — только в юридический. Заболела мать — не поехал на экзамены: на кого же ее оставить? Призвали в военкомат: «Где хотел бы служить?» — «На границе». И добился своего.

Решение служить в милиции также принял сразу после увольнения в запас.

С минуту Виталий повертелся в бытовой комнате перед зеркалом: «Внешний вид отражает внутренний мир», «Форма аккуратная — действия правильные». Настроился. Переступил порог.

Вот и Арбат. «Ну здравствуй, старина! Что, не узнаешь? Ах, узнал! Тогда принимай. Извини, что оставил на время. Тут я ни при чем, сам понимаешь. А ты вроде посерьезнел? Сентябрь уже. Да, да, мы-то расстались в июне. Помнишь? И у тебя, и у меня настроение было отличное, точно такое, как 18 марта 1982 года. Не забыл? В этот день я впервые ступил на твой асфальт. Форма — с иголочки. Ремни скрипят. Сапоги блестят. Состояние: вся Москва смотрит только на меня. Мой наставник Курников толкает в бок: «Спустись на землю, не на выставку явился». Спрашиваю: «А что делать?» Он: «Смотри на меня и накручивай на ус. Это практически. А теоретически — вот что запомни. Главное в нашем деле — ум и порядочность, остальное — опыт, практика. Дальше: учись ладить с людьми. Милиционер — что дипломат, на первом месте — переговоры, а уж потом — принуждение. Злостных нарушителей не так много, а для шаловливых предупреждения достаточно. Да не суетись».

Спорить Виталий тогда не стал, но кое в чем не согласился с наставником. Чего разводить канитель с нарушителем, все должно быть просто: привод в отделение, штраф, пятнадцать суток… Неотвратимость наказания должна быть в любом случае. Насчет ума Курников, пожалуй, прав. Ум — это все. И честность тоже, и отзывчивость, и доброта. Вот и писатель Василь Быков в своих книгах говорит, что в условиях войны человек даже на смерть идет, все продумав. Героизм — это от интеллекта и сознания. Это, конечно, понятно. Подвиг — долг перед собой, перед людьми. А откуда же он возьмется, как не от ума!

Эх, как хотелось в первые дни службы схватиться с преступником, выручить какого-нибудь человека из беды! Не для славы, конечно, — проверить себя.

Но ни в первый, ни в последующие дни ничего героического не было. Попадались мелкие нарушители порядка, а в остальном: «Как пройти к Театру Вахтангова? Что это за красивое здание? Во сколько закрывается такой-то ресторан или магазин?..» И так далее.

А однажды подходит одна миловидная дама и настойчиво спрашивает: «Товарищ милиционер, а что значит — Арбат?» — «Слово «арбат» арабского происхождения, означает «пригород», «предместье». Видимо, купцы завезли его с Востока». — «А чем он знаменит?» — «Ну, хотя бы тем, что пятьсот восемьдесят лет назад здесь пролегла Смоленская дорога. Первая конка прозвенела по Арбату. Здесь бывали Толстой, Горький, Маяковский, Есенин… Пушкин в доме пятьдесят три снимал квартиру…» — «Вон оно что!» — многозначительно вздохнула женщина и зашагала по Арбату. Стоявший рядом Курников не удержался:

— А ты молодец. Столько знаешь! Граждане это любят. Авторитет завоюешь. Где вычитал?

— Историей в школе увлекался, да и любил читать книги о Москве.

Три страсти одолевали в юности Виталия: история, юриспруденция и музыка. Ломала голову мать: откуда это? Она человек рабочий — шахтер. Поселок Круглое — шахтерский. Да и вообще этот край в Тульской области — шахтерский. А сын гуманитарием оказался. Вот и поди разбери жизнь.

А причиной всему была школа. Как стал Виталий членом комитета комсомола, так и одолели его заботы: вечера, викторины, самодеятельность, походы… Книги посеяли мысль стать юристом. Однако он тут же изменил мечте. Поступил не в юридический, а в местный техникум: не хотелось обижать слабую здоровьем мать, разве она справится одна с домом?

Через год — повестка из военкомата. А затем служба на заставе в городе Выборге.

…Косталындин замедлил шаг у Театра Вахтангова, оглядел его фасад. Любил он этот театр. За традиции, за современность мысли. И публика здесь завидная — компетентная, страстная, увлекающаяся.

От здания он, кажется, начал первое самостоятельное патрулирование. Чем не событие? Помнится, месяца через три Александр Курников сказал:

— Ну что ж, территорию теперь ты знаешь, с людьми ладишь, службу освоил. Действуй самостоятельно.

— Не рано ли? — усомнился в словах сержанта старший лейтенант Михалев.

— Созрел. Ручаюсь, что справится, — ответил тот.

Самостоятельность и радовала и пугала Виталия. Не резок ли старт? На границе старшим наряда стал через полгода, в милиции — через три месяца. Может, так и надо. А что? Обязанности знает, инструкции изучил. Территорию освоил. Правда, опыта маловато. Арбат — это все-таки Арбат. Многолюдье, гляди да гляди. Главное тут — не растеряться. Но где, как не в самостоятельном деле, проверяется человек. Молодой же, ношу можно принять потяжелее. Навыки в определении «кто есть кто?» остались еще с границы, да и тут кое-что поднакопил. Чего тушеваться? Вперед!

Дни выпали хлопотные. Стоял июль. На Арбате, как в круговой кинопанораме: лица, лица, лица. Много приезжих. Мельтешат, суетятся. Уставал он, конечно, но был горд в душе. Служба радовала. Люди обращались — он помогал. Порой обижался на себя, если обходились без него. Замечания от начальников не получал. В передряги не попадал. Недоразумения разрешались на месте, без лишних хлопот. Выработал оптимальный порядок службы. В часы пик его пост — улица. В вечернее время «опекал» продовольственные магазины, поскольку сюда тянулись выпивохи. А где водка, там жди скандала.

Мало-помалу служба брала Косталындина в свои руки. Иногда чувствовал, что ни она без него, ни он без нее. И все же в глубине души мечтал молодой милиционер по-настоящему встретиться с противником. Встретиться и победить! Испытать и понять себя, противника, дело, которому служил. Так бывает: испытаешь однажды, а испытанному следуешь всю жизнь, как тогда на заставе…

Стоял сочный сентябрь. Ранним утром наряд Виталия Косталындина вернулся на заставу. Солдаты позавтракали, приготовились к отдыху. И вдруг тревога — нарушитель пересек границу. Собрались мигом. Косталындину с товарищами приказали находиться в засаде. Место болотистое. Воздух влажный. Комары.

Пограничники в ожидании. Чувство такое — вот-вот покажется «гость» и встретят его здесь как следует. Но время шло, а он не появлялся. Вскоре и вовсе известили: нарушитель пойман. Видел его Виталий на заставе — суровый, злой. Посмотрит — напугаешься. Такой готов на все. Отобранные пистолет, нож, граната — тому подтверждение. Нет, надо удвоить бдительность. С такой мыслью вернулся Косталындин к товарищам, чтобы поделиться впечатлениями и сообщить: тревога не отменяется, ибо «гость» заявил, что он пересек границу не один.

Быстро надвигалась ночь. Промокшие ноги начинали мерзнуть. Виталий забеспокоился: выдержат ли ребята? Он был заместителем командира взвода, одним из руководителей комсомольской организации заставы. И его обязанность — думать, заботиться о подчиненных. Потому подбадривал то одного, то другого пограничника, вселял силы и веру. Без этого солдату нельзя. Хотя, что скрывать, сам в них нуждался. Но вида не подавал. Сейчас главное — ребята.

Валила усталость, слипались глаза, но никто не хныкал. Когда прозвучала команда покинуть места, Виталий обрадовался не ей, а стойкости товарищей — не подвели. Значит, верили ему, значит, готовы и на большее. Великое это дело — солидарность.

За выучку и стойкость при выполнении приказа начальник заставы поощрил Виталия Косталындина — предоставил десять суток отпуска. Но не в них суть. Они — следствие результата испытаний. Для Виталия в тот момент был важен сам результат…

И вот сейчас, когда Косталындин шел по полуденному Арбату, его охватило состояние, которое он испытывал при заступлении в наряд по охране государственной границы. Состояние важности и необходимости. И хотя теперь он служил на другой границе — добра и зла, но та, первая, жила в нем ежеминутно. Застава — это образец честности, слаженности, организованности и взаимовыручки, что так всегда привлекало Виталия и было созвучно его духу. Застава — след в сердце. Разве можно забыть наставников ефрейтора Евгения Пугина и сержанта Сергея Грачева! День вступления в партию! А то, что сделано твоими руками: баня, пограничные столбы!.. А какие были проводы со службы! Взвод выстроился, как на параде. Щелкнули затворы. До машины их, демобилизованных, несли на руках. Ударили в колокольчики. Их звон до сих пор стоит в ушах…

С воспоминаниями о границе Косталындин незаметно вступил на территорию Староконюшенного переулка. В XVIII веке — слобода царских конюхов, а ныне тихий, уютный уголок Москвы. И перед глазами предстал вечер 13 июня 1983 года.

…После жаркого дня на город опустилась мягкая вечерняя прохлада. Дышалось легко. Огни уличных фонарей рассекали надвинувшиеся сумерки. Прошло еще некоторое время. Свет стал гаснуть то в одном, то в другом окне. Москвичи готовились ко сну. Через час покинет пост и он, Виталий Косталындин. Прикинул: «Выкрою перед сном часок для литературы. Скоро вступительные. А напоследок пройдусь по маршруту». Учиться очень хотелось. Сегодня без знаний нельзя, будешь тыкаться как слепой котенок. А книга — это все. Виталий из цельных натур. Если к чему-то проявил интерес, так это навсегда.

Шел Виталий неторопливо, фиксируя дворы и подъезды. С противоположной стороны донесся приглушенный шум. Это строители. Пора бы и им на покой. А что там впереди? Напряг зрение.

Двое у машины. Никак, колеса снимают?

Ускорил шаг. Присмотрелся: лица незнакомые. Снимали скат с колеса «Жигулей». При его появлении продолжали крутить гайку, спешили.

— Что так поздно, мастеровые? — спросил Виталий. — Время уже одиннадцать, а у вас ремонт в самом разгаре?

— Сразу видно — молодой, неопытный, — поднимаясь, ответил мужчина. — Наскочили на гвоздь.

— Допускаю. Однако попрошу документы.

— Сейчас сворачиваемся. Завтра доделаем. А живу я в этом доме.

— Верю, но понимаете, служба.

— Вам бы только проверять! С гайками не разберусь, а вы — документы. Ума большого не надо: спросил, откозырял, пошел. Попробовал бы на заводе.

— У каждого свои трудности.

Продолжая ворчать и не выпуская ключа, мужчина все же потянулся к сумочке:

— Вот они: удостоверение, техталон.

Косталындин, чуть отступив назад, прочитал фамилию, сверил фотокарточку.

— Все в порядке, — сказал он, передавая документы.

И вдруг странный, лопающийся звук прокатился за двором. Косталындин вздрогнул. Водитель оцепенел, подавшись вперед мускулистым корпусом:

— Что это? Ах, это строители… вбивают «пули» в бетон. Вот напугали!

Виталий промолчал. Внешне согласился, но внутри что-то запротестовало: «Нет, это не строительный звук, скорее всего, выстрел. Тревога, Виталий, тревога».

Внутренний приказ нарастал. И, как в былые времена на границе, он сорвался с места и побежал прямо на звук. «Вперед, вперед!» — подгонял себя Косталындин. На пути арка, за ней — переулок…

Не ошибся Виталий, не изменили ему слух, внутренний зов, настороженность бывшего пограничника. Стреляли из пистолета. Не поладили двое. Один из них применил оружие. Стрелял в спину. Раненый упал. Преступник, увидев бежавших к нему, нырнул в переулок в надежде скрыться в темноте. А бежавшими были сослуживцы Косталындина старший сержант Иван Вишняков и младший сержант Николай Шумбасов. Жили они на Арбате. Перед сном вышли на прогулку. И тут выстрел, метрах в ста…

Шумбасов остался с раненым, Вишняков бросился за стрелявшим.

Это был крайне опасный преступник. Его искали в эти дни везде. Он сговаривал напарника совершить разбойное нападение. Тот отказался и хотел уйти, но рецидивист нагнал его и разрядил пистолет.

Косталындин влетел под арку и чуть не столкнулся с черноволосым парнем. От неожиданности тот замер, а потом прыгнул в сторону.

— Стой, стой! — крикнул Виталий и кинулся за ним.

Убегавший петлял, минуя освещенные места. Виталий прибавил скорость. Расстояние сокращалось. Вот спина, грива черных волос. Косталындин выбросил руку, чтобы схватить за одежду. Но беглец резко свернул в проем двора. Виталий по инерции проскочил вперед. Обозлился, что не взял за воротник, но и обрадовался: «Попался парень: там тупик».

Черноволосый ткнулся в угол — сетка. Заметался, как зверь в клетке. Страх и озлобленность владели им. Виталий на бегу приказал:

— Стоять! Руки вверх!

Тот не повернулся, но руки поднял — чувство обреченности и элементарный страх заставили его это сделать. А может быть, хитрость?

— Ни с места! Бросай оружие!

Разгоряченный Виталий был в двух метрах от него. Изготовился, чтобы выбить пистолет. И тут черноволосый мгновенно развернулся. Виталий прыгнул в сторону, но выстрел на долю секунды опередил его. Ноги подкосились, он согнулся. Боль отдалась в позвоночнике. Виталий упал, на миг потеряв сознание. А когда очнулся, мысль лихорадочно ударила в виски: «Задержать».

Он приподнялся — преступник покидал двор. От досады и боли Виталий застонал, попытался встать — не слушались ноги.

Подбежал Вишняков:

— Виталий, ты? Ранен? Потерпи, сейчас помогу. Больница рядом. — Наклонился: — Ну что же ты? Давай руки.

— Нет, Ваня. Беги… Он недалеко.

— О чем ты говоришь? Ранен же…

— Не теряй времени. Догоняй!

— Виталий, не дури! Живот же…

— Прошу… Иди… Ты задержишь.

— Пойми, вдруг не задержу и тебя потеряю. Совесть меня съест…

— Беги, кто-то идет сюда… Меня отнесут…

Вишняков, оставив Косталындина подоспевшему мужчине, бросился вперед, Бегал он быстро, ориентировался хорошо. И через несколько минут обнаружил и задержал едва волочившего ноги преступника…

Косталындин размеренно шел по маршруту, до мелочей припоминая подробности июньского происшествия. Вот здесь он услышал звук, по этому асфальту бежал. Арка. Тупик. Растерянный преступник. Вспышка выстрела…

Он постоял у сетки, вернулся к проему. Примерился: «Мог ли избежать ранения? Вряд ли. Пистолет жег ладонь преступнику. Гнев заслонил его рассудок. А тут стремительность, даже остановиться не успел».

Виталий вздохнул. Повернул обратно, заторопился к Серебряному переулку, к корпусам Центрального клинического военного госпиталя имени П. В. Мандрыка. Это сюда принес его на руках неизвестный мужчина. «Чем отблагодарить тебя, дорогой друг?»

…Четыре часа начальник хирургического отделения полковник медицинской службы К. Нечипоренко, хирург И. Мамиконов и анестезиолог Н. Жипа вели борьбу за жизнь раненого милиционера. Сложной оказалась операция. Организм чутко реагировал на действия хирургов, и лишь к утру показания жизненно важных органов несколько стабилизировались.

Когда наркоз потерял силу, Виталий с трудом приподнял веки. Лучи солнца проникали в палату, сверкавшую белизной. «Жив», — первое, что пришло в голову. Посмотрел вокруг. Приборы, трубки, капельницы, бинты — все это сгрудилось у его постели. Стало не по себе.

— Вот и хорошо, скоро пойдете на поправку.

От ласковых слов и прикосновений заботливых рук сестры ему стало легче.

Потекли длинные дни лечения и выздоровления. Что только не передумаешь, лежа на больничной койке! Голову наполняли светлые мысли и всякая чушь. Порой охватывала хандра. Мечтал столкнуться с преступником. Столкнулся. И что? Получил свое… Ну а если взглянуть по-другому. Не отступил? Нет. Мог бы взять? Мог. Коварен противник? Не то слово! Но пусть сам пострадал, зато избавил от гибели других. Так что не надо вешать носа. Трудности закаляют…

Через двадцать дней Виталий в хорошем расположении духа покинул госпиталь, сошел вот с этих ступенек, где сейчас топтался, пристально разглядывая окна операционной и палаты, приютившей его. «Окна как живые, дышат теплом», — подумалось Косталындину. Постояв немного, он снова зашагал к Староконюшенному переулку.

У дома, где услышал выстрел в тот июньский вечер, его остановил мужчина:

— Извините, я был не прав. Я все знаю: видел, как вас несли. Извините.

Он крепко пожал Косталындину руку. И так же быстро удалился, как и возник. Виталий недоуменно пожал плечами: «Что за человек? — И тут же вспомнил: — Это же тот, который ремонтировал здесь машину».

Встреча с мужчиной вызвала поток мыслей: «Зачем-то упрекаем мы друг друга. Жизнь так прекрасна и коротка, что неразумно тратить время на ожесточение. Почему бы не жить в мире и согласии? Доброту надо утверждать, жестокость изгонять».

С противоположной стороны тротуара его окликнула пожилая женщина.

— Сынок, подойди, — тяжело дыша, проговорила она, — хочу спросить.

— Слушаю вас.

— Вот какое дело. Одна я осталась. Всех растеряла: кто погиб, кто умер. Слабею с каждым днем. В магазин и то с трудом хожу. Не знаете ли, как мне в дом для престарелых определиться?

— Это вам в райсобес надо обратиться. Позвоните, и вам ответят.

— В собес, значит, вот спасибо, сынок.

Люди распахивают душу. Иногда оторопь берет: милиционеру так доверительно рассказывают обо всем. Ищут сочувствия. Да и помощи. Как не откликнуться!

В середине дня Косталындин заметил спешившего к нему командира подразделения Михалева. «Беспокоится, выдержу ли смену. Пришел проверить, — подумал он. — За внимание спасибо. Но волнение напрасно — порох держу сухим».

Он пошел навстречу:

— Товарищ старший лейтенант…

— Вижу, все в порядке. Не устал? Не подменить ли?

— Спасибо. Ноги держат, голова на месте.

— Может быть, все-таки отдохнешь?

— Нагрузка мне не помешает.

— Что ж, тогда продолжай…

— Есть!

И Косталындин двинулся дальше по арбатским переулкам.

25 октября 1983 года министр внутренних дел от имени Президиума Верховного Совета СССР вручил милиционеру 5-го отделения милиции Москвы младшему сержанту Виталию Викторовичу Косталынднну орден Красной Звезды.

— Поздравляю вас с высокой наградой, — сказал министр.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил Виталий.

Поощрены были старший сержант И. Вишняков и младший сержант Н. Шумбасов.

Подвиг начинается тогда, когда человек во имя большого дела осознанно идет на риск. Виталий Косталындин знал об опасности. Знал и шел. Сущность его души вылилась в героический поступок.

Косталындин служит в том же отделении милиции. Охраняет покой жителей Арбата. Уходит из дома рано и возвращается за полночь.

Милиционеру в выходные дни тоже не просто. Встречается со школьниками, рабочей молодежью.

— Хочется убедить ребят в том, — говорит он, — что большинство из них на моем месте сделали бы то же самое, надо только верить в себя, в дело, которому ты служишь.

БЕЗ ВЫСТРЕЛОВ

Домой Беклемищев вернулся на рассвете. Жена и дочь безмятежно спали. От усталости даже не переодевшись, он опустился на стул в коридоре. Немудрено устать, если почти сутки на ногах и при этом ни минуты покоя. Но душа сейчас успокоилась: операция завершилась успешно, без суеты.

Откинувшись на спинку, он закрыл глаза. Всплыла картина недавнего задержания. Но картина эта рвалась в сознании, один эпизод заслонял другой, временные связи терялись. Видно, мозг его тоже устал задавленный массой информации, поступившей в последнее время, терзаемый постоянной необходимостью фиксировать, обобщать, анализировать, делать выводы, искать варианты дальнейшей работы.

Беклемищев с трудом приподнялся. Рослый, стройный, похожий на спортсмена, он сделал несколько приседаний и вошел в ванную. В зеркале крупным планом отразилось осунувшееся, с густой щетиной лицо. Серые глаза смотрели выразительно. Беклемищев провел рукой по темно-русым волосам: «Седина прибавляется… Впрочем, уже сорок два». Открыл кран и подставил ладони под теплую тугую струю…

Странное дело, даже после водной процедуры сон не шел, мельтешили какие-то люди, доносились обрывки, разговоров. Врачи говорят, что мысль сразу не остановишь, так уж устроен мозг. Он не пытался обрывать эти мысли. Пусть текут сами собой, пока сон в конце концов не одолеет его. И мысли постепенно потянулись к тем далеким временам, когда он только-только начинал службу в милиции.

Его милицейская биография складывалась обыкновенно, как у большинства парней, пришедших на службу в органы внутренних дел. Солдатскую шинель сменил на милицейскую: стал водителем в отделе вневедомственной охраны. Предполагал, что ненадолго, жизнь покажет, как быть дальше, но вышло иначе. Втянулся, служба понравилась. Технику любил: за машиной следил, как за собственным мундиром, в действиях был четок, в словах — немногословен. Присматривался, как ведут себя сотрудники при выезде на происшествия. Зачем? Чтобы глубже понять свое место в общем деле, быть не только водителем, но прежде всего милиционером. Мечтал ли о другой службе? Пожалуй, нет — уж очень прикипел к машине. И вряд ли расстался бы с ней, если бы не один случай, происшедший на седьмом году службы.

С группой работников уголовного розыска Беклемищев выехал на место происшествия, точнее, на склад мебельной фабрики, куда проник вор. Посовещались: кто куда пойдет? Решили: направится один к сторожу, другой понаблюдает за темным переулком, не затаился ли там злоумышленник.

— Нет, ребята, не годится, — неожиданно сказал Беклемищев. — Вор будет пробираться через школьный двор.

— Не выдумывай, — перебили его старшие товарищи. — Там же свет горит, а вор как крот — темноту любит.

Сказали и исчезли. Беклемищев вышел из кабины и направился к школе. «Отсюда самый короткий путь к центру, людным местам», — рассуждал он. И затаился у забора. Минут десять спустя раздался шорох. Он поднял голову — перелезал человек с мешком. Только тот спрыгнул с забора, Беклемищев его за руку — поймал с поличным. Изумились сослуживцы: обставил их Валерий, молодец!

На другой день Беклемищева вызвал начальник отдела, похвалил за сыскное чутье и без всяких отступлений поставил вопрос: не хочет, ли он попробовать себя в уголовном розыске?

Беклемищев замялся, пожал плечами: нет опыта, навыков. Сумеет ли?

— Не тороплю, подумай, — продолжал начальник, — но учиться иди, не откладывай. Без этого, сам понимаешь, нам никак нельзя.

Беклемищев колебался по поводу перехода в уголовный розыск, но по части учебы отреагировал сразу же — поступил на заочное отделение Саратовской специальной средней школы милиции МВД СССР.

Прошли годы учебы. Беклемищев окончил школу милиции. Его приняли в ряды КПСС, назначили на должность оперуполномоченного управления уголовного розыска. Новая работа увлекла. Он впитывал в себя опыт товарищей, у которых было чему поучиться. Удивлялся, как у них ладно все получается. К их чести, они создавали атмосферу равных, учили новичка не только обдумывать версии, но и тщательно фиксировать все, что может иметь отношение к обстоятельствам дела, вникать в каждую деталь, подробность.

Беклемищев стремился как можно больше взять от практики. Через активное участие в конкретных делах ковалось его оперативное чутье, шлифовались розыскные навыки. Смелость, упорство, выносливость и подготовили Валерия Федоровича к самостоятельным действиям. Ждать их проверки пришлось недолго.

Однажды зимней ночью, находясь в одном из районов области, он получил сообщение о совершенном преступлении. Кто-то смертельно ранил женщину, вскоре она скончалась. На месте происшествия остались следы. Беклемищев прикрыл их от метели бумагой, а потом, включив фонарик, стал внимательно рассматривать пятна крови.

— Преступник, видимо, поранил себе палец, — сказал он, обращаясь к стоявшему рядом сослуживцу. — Видите, как ровно лежат следы крови — небольшие капли, так они могли стекать только с пальца.

Пройдя по следу вперед, Беклемищев остановился у большого темного пятна, образовавшегося от рассыпанного порошка краски.

— Посмотрите, — позвал он коллегу из райотдела, — краска не с соседнего ли завода?

— Вроде бы похожа, — ответил тот.

— Так, может быть, с него и начнем поиск? — предложил Беклемищев.

Шел пятый час ночи. Рабочие третьей смены напряженно трудились у станков. Беклемищев по пролету направился вдоль жужжащих агрегатов, бросая взгляд на обувь станочников. «Если преступник здесь, — размышлял он, — то не сможет скрыть своего волнения или, во всяком случае, поведение его должно чем-то отличаться от остальных». Дошел до середины цеха — ничего настораживающего. Ускорил шаг и задержал внимание на парне, стоявшем к нему боком у дальней стенки. Тот, заметив приближавшегося к нему человека, поспешно начал прятать в карман руку, но мешал перевязанный бинтом палец. «Повязка свежая, Да и ведет себя парень нервозно», — подумал Беклемищев, остановившись рядом с молодым человеком.

— Мне необходимо поговорить с вами, — обратился к нему оперуполномоченный. — Здесь шумно, пройдемте в дирекцию.

Парень явно забеспокоился, однако на предложение согласился. Беклемищев на ходу выяснил его имя, местожительство.

— Это Николай, — переступив порог кабинета, представил Валерий Федорович своего спутника членам оперативной группы, — он хочет рассказать, как поранил палец. Выслушайте его, а я скоро вернусь.

Захлопнув за собой дверь, он поспешил в поселок, к дому, где жил задержанный. Интуиция подсказывала, что он на верном пути.

У порога дома остановился, снял ладонью верхний слой снега — на срезе появились бурые, смерзшиеся капли крови. Поднялся на второй этаж, осмотрел дверную ручку — и на ней кровь. Постучал в квартиру; на площадку вышла суровая на вид женщина — мать Николая. Беклемищев представился и вошел в комнату, едва не задев большой таз, в котором мокла испачканная краской куртка. «Колер такой же, что и на месте происшествия», — отметил он.

Женщина намеревалась убрать с дороги вещи, но оперуполномоченный остановил ее:

— Не беспокойтесь, лучше принесите ботинки.

— Какие ботинки? — возмутилась она.

Беклемищев попросил насторожившихся соседей поприсутствовать в качестве понятых и заглянул под кровать. У стенки стояли мокрые, недавно вымытые ботинки. Вытащив их, он оглядел подошвы — рубчатые, точно такие оставлены следы на снегу.

Беклемищева охватило волнение: кажется, дело идет к развязке. Собрав в узел вещественные доказательства, он поторопился на завод. В комнате, куда он вошел, царила напряженная обстановка: задержанный парень энергично вырывался из рук работников милиции.

— Пытался бежать, — пояснил один из них.

Беклемищев развязал узел, парень, взглянув на свои вещи, закрыл лицо руками и заплакал. А потом рассказал, как совершил преступление.

С тех пор Валерию Федоровичу поручали раскрытие самых запутанных преступлений, а работа по ним, как известно, требует огромной самоотдачи, личного опыта, кропотливого сбора информации. Случалось ему раскрывать преступления за считанные часы. Но подготовка к ним — все прожитые годы. Образ жизни потерпевшего и возможного преступника — вот на что он направлял усилия. Чем больше информации, тем меньше ошибок, тем реальнее конечный результат, то есть выявление, задержание и изобличение преступника. Таково кредо Беклемищева. Он постоянно помнит и о том, что в одиночку в бой не ходят. Рядом всегда должен находиться надежный товарищ. Без солидарности, без чувства товарищеского локтя в уголовном розыске работать нельзя. Убедился в этом Беклемищев после случая, о котором вспоминает с досадой и неудовольствием.

Однажды он установил местонахождение вооруженного преступника. Было приказано задержать его. В помощь Валерию Федоровичу выделили сотрудника РОВД. Настал момент выходить из укрытия, а напарник наотрез отказался идти — струсил. Как же негодовал Беклемищев! Прогнал его, хотя от этого легче не стало. В конце концов задание он выполнил, но задерживать пришлось в одиночку, подвергаться дополнительной опасности. На следующий день он поставил вопрос перед руководством о профессиональной непригодности этого оперативного работника.

Был и другой случай, свидетельствующий о товарищеской взаимовыручке, смекалке.

Вышел Валерий Федорович с товарищами на задержание матерого рецидивиста. Заранее распределили роли. Подкрались к дому, к двери, толкнулись в нее — заперта. Стучать? Нельзя, не сдастся преступник, откроет огонь. Посовещались на месте: как быть? Решили выяснить, что делает преступник. Оказалось, спит. Хорошо бы прямо с постели взять его… А как?

— Проникнем через окно, — предложил Беклемищев, — и возьмем. Вы стойте у этого окна и страхуйте, а я проберусь через другое.

Беклемищев осторожно влез в окно и ступил на пол. Не чувствовал «хозяин» приближения оперуполномоченного, храпел во сне. В ослабевших пальцах — пистолет.

Валерий Федорович продвинулся вперед, через секунду-другую преступник будет обезврежен. Он уже ясно представлял, как это сделать. И вдруг — бывает же такое! — зазвонил будильник.

Преступник, словно ужаленный, рванулся с кровати. Беклемищев — навстречу. И только заломил ему руку с пистолетом, как рядом появился другой оперуполномоченный. Оказывается, едва Беклемищев ступил на пол, один его коллега остался у окна, а другой незаметно стал прикрывать Валерия Федоровича, находясь позади, пока тот пробирался к кровати.

Служебная солидарность много раз выручала Беклемищева. Она же во многом способствовала и его профессиональному росту. Им раскрыты очень тяжкие уголовные преступления.

Настойчивый, вдохновенный труд принес Беклемищеву всеобщее признание и уважение. Его назначили на должность старшего оперуполномоченного, досрочно присвоили очередное звание. На рабочем столе капитана милиции появился вымпел «Лучшему по профессии». На груди засверкала медаль «За отличную службу по охране общественного порядка»…

Жена и дочь ушли, не решившись его будить — он спал так глубоко впервые за последние два года. Все это время Валерий Федорович добирался до той заветной ниточки, потянув за которую можно размотать весь клубок. И это произошло вчера на рассвете. Задержан и арестован Зафас.

Еще не до конца осмысливая то, что свершилось, временами не веря, что наконец-то окончился двухлетний поединок с глубоко замаскировавшимися преступниками, Беклемищев, перекусив, помчался в управление, чтобы получить информацию о расследовании.

Зафаса застал у следователя. Арестованный все еще хорохорился, возможно потому, что следователь построил допрос только по эпизоду приобретения медикаментов. Это был тактический ход, и Зафас, видимо, убедился, что работникам милиции известны только факты незаконного приобретения лекарств, а поэтому можно и поиграть в поддавки.

Беклемищев, глядя на этого молодого человека, имевшего два высших образования, никак не мог понять логику его поведения, так как ни в какие нравственные и общежитейские рамки она не укладывалась. Как понять: инженер, педагог по образованию, а по духу и делам — вор, насильник?

Валерий Федорович вспомнил эпизоды этого сложного дела. Уже с первых минут знакомства с розыскными материалами он почувствовал необычность и циничность совершаемых преступлений.

…Днем, когда большинство людей занято на работе, два молодых человека в белых халатах и шапочках не спеша вошли в подъезд и поднялись к двери, обитой черным дерматином. Один из них, поправив висевший на шее фонендоскоп, нажал на кнопку электрического звонка, другой, перекинув в левую руку врачебный чемодан, встал сбоку.

На пороге появилась пожилая, с болезненным лицом женщина.

— Мы из поликлиники, решили справиться о вашем состоянии здоровья, — сказал «доктор» со смуглым лицом и выразительными черными глазами.

— Вот спасибо, проходите, пожалуйста, — гостеприимно распахнула дверь хозяйка.

Оказавшись в комнате, медики уложили пациентку в постель, чтобы выслушать сердце, а потом… мгновенно, в считанные секунды, связали ей ноги и руки, рот заткнули тряпкой. Обшарив квартиру, «врачи» положили в докторский чемодан ценности и деньги и спокойно, так же как и вошли, удалились на улицу, где в укромном месте их поджидала машина.

Через неделю картина ограбления повторилась: те же халаты, те же белые шапочки, так же перекочевывали ценности и деньги в чемоданчик с красным крестом… Потом еще и еще.

«Медиками» вплотную занялись сотрудники уголовного розыска. Они проделали колоссальную работу, но, кроме почерка ограблений, выявить ничего не удавалось.

Никаких зацепок! Руководство управления, естественно, было обеспокоено сложившейся ситуацией. Идти по пути увеличения числа людей и расширения круга поисков бесполезно. Информации и без того много. Кто-то предложил проанализировать ее свежим взглядом, возможно, и появятся новые решения.

Привлекли для этого дела Беклемищева. Выбор пал не случайно. Он был аналитичен, усидчив, энергичен, необычайно работоспособен.

Вчитываясь в материалы дела, выстраивая линий событий в одну цепочку, Беклемищев день ото дня изумлялся титаническому труду, проделанному его товарищами. Они превзошли самих себя. Перелопатив собранную информацию, он также пришел к выводу, что прямого выхода из тупика нет. Однако поймал себя на такой мысли: а что, если к делам «медиков» приблизиться через другие нераскрытые дела? Возможно, данная преступная группа применяет и другой способ? С таким предложением он вошел к начальнику отдела и получил согласие.

Просматривая покрытые пылью пухлые папки, Валерий Федорович выписывал адреса, фамилии, разглядывал вещественные доказательства. Чего тут только не было! А эта записная книжка, принадлежавшая погибшей спекулянтке С., и вовсе любопытна — в ней сотни фамилий и адресов. Внимательно изучив записи, Беклемищев занес представляющие интерес сведения на большой лист и принялся сопоставлять факты из дела «медиков» с фактами по делу погибшей. Это была адская работа. Полтысячи адресов не только в их городе, но и в других. С каждым человеком надо было поговорить, проанализировать содержание бесед. И сколько он ни сидел над бумагами, прямых аналогий выявить не удавалось. Однако его внимание привлекли имена Зафас, Теймураз. Беклемищев тотчас вспомнил «докторов со смуглыми лицами», о которых непременно упоминали все потерпевшие. Не тут ли зацепка?

Валерий Федорович жирной чертой обвел имя Зафас: «Проверим, чем черт не шутит». Набрал номер телефона. В трубке послышался низкий голос: «Зафас слушает».

Беклемищев положил трубку: «Дома. Надо ехать».

Валерия Федоровича встретил приятный молодой человек лет тридцати. Одет модно. Вежлив. Отвечает бойко, охотно. Педагог, инженер, работает прорабом. Знает ли С.? Да, конечно, покупал у нее кожаное пальто. Да, переплатил, нехорошо, конечно, но хотел выглядеть лучше, как-никак, скоро свадьба. Правда, потом из-за этого пальто вышел скандал — настоял, чтобы сменила старую подкладку. Со спекулянтами только так. Где она сейчас? Да кто же ее знает? Не смущается, без видимого волнения, удивления. Безразличие или позиция?

На этом и распрощались.

Недоволен Беклемищев остался встречей. Хотя, собственно, на большее он и не рассчитывал — слишком тонка была ниточка.

Проехал по другим адресам записной книжки, тоже пусто — часть лиц уже отбывает наказание, местонахождение других не установлено. «А что представляет собой Зафас? Что его связывало со спекулянткой?» — возвращаясь, размышлял оперуполномоченный.

Цепочка возникших вопросов подогрела сыскной азарт Беклемищева. На другой, день он занялся личностью подозреваемого и его окружением. Прямых улик не было, но обнажилась важная деталь. Вроде бы интеллигентный прораб, он время от времени встречается с ранее судимыми. С какой стати? Что у них общего? Исследуя эту линию, Беклемищев обнаружил и другой любопытный факт: в одном из населенных пунктов области строитель снимает квартиру в отдельном доме, но живут в ней совершенно посторонние лица. Зафас изредка, по вечерам, встречается с ними. Жильцы разные, то наезжают, то исчезают. Снова вопросы: откуда они, что делают? Устанавливать каждую личность Беклемищеву пришлось долго (многие жили за пределами области), но зато обнадеживающими оказались результаты. Все жильцы ранее были судимы. Один из них разыскивается правоохранительными органами.

Спустя еще некоторое время Валерий Федорович знал о компании столько, сколько ее соучастники не знали друг о друге. Сопоставив собранные факты и показания потерпевших от «медиков» людей, Беклемищев пришел к выводу, что «квартиранты» и есть «медики».

— Так что же вы медлите? — говорил один из руководителей уголовного розыска области. — Берите санкцию на арест.

— Можно, конечно, арестовывать, но мало улик против Зафаса, — отвечал Беклемищев. — Хотелось бы выявить его роль, она мне кажется далеко не маленькой.

— Он раскроется через показания арестованных.

— Верно, но они могут всего и не знать, а поэтому прошу время, на дополнительное изучение личности прораба.

— Согласен.

Беклемищев не торопился. Он понимал, насколько шатки были его предположения, а поэтому продолжал вникать в дело, изучать, сопоставлять, думать, продолжал, так сказать, «медленное чтение» событий, взвешивать личность подозреваемого и его окружение.

И чем глубже Беклемищев вторгался в образ строителя, тем зримее вырисовывался облик грязного душой и делами человека. «Руководитель и воспитатель» людей, как тот себя, именовал, не гнушался ничем: доставал и сбывал сильнодействующие медицинские препараты, имел оружие, проявлял интерес к состоятельным лицам, записывал их адреса. А однажды возбужденный вернулся из Горловки, сменил машину и отрастил бороду. Не случилось ли что там? Беклемищев навел справки: случилось. На краже квартиры попались трое, одного поймали с поличным, двое скрылись. Зафас в этот день был в Горловке. И уж совсем любопытна вот эта информация: «интеллигентный строитель» время от времени брал у знакомых студентов медицинского института халаты и шапочки.

Первоначальные подозрения становились явью, выстраивались в логическую цепь: «медики» и окружение Зафаса — одни и те же лица.

Силы для их изобличения можно объединить. Дело было поручено специализированной следственно-оперативной группе, в которую вошли работники органов внутренних дел и прокуратуры. Надо было собрать неопровержимые улики. Только доказательства заставят преступников заговорить перед следствием, а потом и перед судом.

Работа продолжалась, но недолго.

— Время для задержания наступило, — доложил однажды Валерий Федорович своим руководителям. — Начать предлагаю с «главного доктора» — Зафаса. Все нити, полагаю, у него в руках, к тому же есть возможность взять его с поличным. Так будет профессиональнее с нашей стороны, а он пусть думает, что попался на медикаментах.

— Резонно, — согласились руководители. — А не уйдет раньше времени?

— Теперь не уйдет.

Беклемищев получил информацию о том, что ночью Зафас должен появиться в одной из квартир — прийти за очередной партией медикаментов. Лучшего момента и желать нельзя.

В два часа ночи Валерий Федорович, начальник отдела подполковник Ю. М. Закшевер, их товарищи заняли удобные места. Задержание — опасный и ответственный этап в жизни любого сотрудника уголовного розыска. Сколько раз Беклемищеву приходилось это делать, но каждый раз волновался, не потому что одолевал страх, а потому что всегда стремился к «чистой» развязке, без выстрелов и крови. Отсюда и волнение: удастся ли? По крайней мере, до настоящей минуты удавалось. Весь прошлый опыт Валерия Федоровича подтверждал его «версию» о том, что можно обходиться без выстрелов, но при условии: действия преступников нужно упреждать, ошеломлять внезапностью, чтобы он не успевал воспользоваться оружием.

Однажды Беклемищеву пришлось задерживать матерого рецидивиста в центре города. Кругом люди. Если преступник откроет стрельбу, пострадают прохожие. Но и упускать нельзя. Что делать? Тут Валерий Федорович увидел неподалеку большую картонную коробку, не раздумывая, взгромоздил себе на спину и пошел за преступником. Тот оглянулся: какой-то чудак тащит на себе телевизор. Спокойно свернул в переулок. Беклемищев — за ним. Поравнялись. Коробка — в сторону. Пистолет — в бок: «Руки!»

На внезапность настроил себя капитан и сейчас.

Стояла весна. Ночь была тихой и теплой. Беклемищев с товарищами затаились в кустах уютного двора, где вот-вот должен появиться Зафас. Аромат растений словно вливал свежие силы, придавал уверенность. Сама обстановка располагала к благополучной развязке. Это совсем не то, что прошлым летом…

Тогда Беклемищев установил вблизи города вооруженного преступника, который прятался в заброшенном доме среди болота. С наступлением сумерек втроем двинулись к «объекту». Расчет тот же: застать противника врасплох. Вскоре сухая тропа оборвалась, под нотами зачавкала холодная жижа, сначала по колено, потом — выше. Кругом темнота, тучи комаров. Казалось, болото никогда не кончится и не наступит день. Но они шли, спотыкались, падали, поднимались и снова шли. К пяти часам утра выбрались, на остров, где стоял обветшалый домик. Усталость буквально валила с ног: отдохнуть бы часок-другой. Но посидели всего минут десять. Надо спешить. Разом встали, незаметно проникли в дом. Видят: преступник спит, обняв оружие. Беклемищев мгновенно рванул ружье, а два других сотрудника прижали спавшего к полу.

Задержанный был настолько ошеломлен внезапностью, что в первые минуты не мог сообразить, кто перед ним, откуда в такую рань эти грязные и оборванные люди. Он принял их за «своих»…

Со стороны улицы донеслось ровное шуршание шин легкового автомобиля. Зафас приехал не один — с подругой. Поставив машину в стороне, он распахнул дверцу, вышел. Постоял чуть-чуть, осмотрелся и быстро направился в дом.

Подруга осталась в кабине.

Через несколько минут Зафас появился на пороге и пошел к калитке. Навстречу ему из-за кустов поднялся Беклемищев с сотрудниками. «Доктору» стиснули руки и взяли медикаменты. Прощупали одежду — оружия нет.

«Без выстрелов и на этот раз», — облегченно вздохнул Валерий Федорович.

Тем временем другая группа сотрудников милиции осматривала стоявший на обочине автомобиль Зафаса. На глазах подруги они извлекли из тайника пистолет. Прораб по какой-то причине не взял его с собой.

Задержанных на их же машине доставили в управление уголовного розыска. Там строитель зло бросил Беклемищеву:

— Немножко опередили. В шесть утра меня уже не было бы в городе.

— Вот поэтому-то мы и торопились, — ответил Валерий Федорович.

Водворив в камеру Зафаса, Беклемищев заторопился домой, но как ни спешил, а переступил порог квартиры только на рассвете.

Рассматривая преступника, Беклемищев удивлялся его искусству наводить тень на плетень. Зная все подробности его жизни, Валерий Федорович попытался было понять механизм перехода от человека нормального к человеку-перевертышу, но тут уже ему просто не хватило воображения.

— Да знаете ли вы, кто такой Зафас? — вещал арестованный. — Я умирающим помогал, а вы за доброе сердце сажаете…

— Хорошо, Зафас, уйдем от лекарств, — прервал его следователь. — Посмотрите на фотографии: знакомы ли вам эти лица?

— Первый раз вижу.

— Неужели не узнаете обитателей загородной квартиры?

Из-за стола встал Беклемищев и подал Зафасу медицинский халат:

— Наденьте.

Арестованный побледнел, опустился на стул бормоча: это не он, это другие, он только давал халаты…

В кабинет доставляли пойманных за ночь сообщников. Они пока делали вид, что не знают никакого прораба, но пройдет совсем немного времени, и все разом заговорят. И о том, как была организована «медицинская фирма». И о том, какую роль в ней играл этот смуглый человек с большими бегающими глазами…

Вот такая у капитана милиции, теперь уже начальника отделения управления уголовного розыска Беклемищева работа. И она будет нужна до тех пор, пока существует зло, пока есть люди, которые не гнушаются ничем, чтобы пожить за счет других. Значит, и к борьбе с ними нужно быть готовым всегда. В любую минуту. Валерий Федорович продолжает совершенствоваться, он заочно учится в Академии МВД СССР.

1983 год для него сложился удачно. Сброшена огромная двухлетняя тяжесть — задержаны и осуждены опасные преступники. Его титанический труд отмечен боевой наградой — орденом Красной Звезды. Заслужить в мирное время такой орден удается далеко не каждому. Валерий Федорович польщен и смущен — награда досталась ему одному, а надо бы, как он считает, разделить ее со всеми сослуживцами.

СЕКУНДЫ НА РЕШЕНИЕ

В пять часов утра подполковника милиции Евстигнеева разбудил телефонный звонок. Дежурный по отделению милиции передал тревожное сообщение.

— Готовьте машину, группу предупрежу сам, — тотчас отреагировал Евстигнеев.

Он быстро поднялся с постели, в считанные секунды оделся. За двадцать пять лет службы не счесть, сколько раз приходилось вставать по ночной тревоге, поэтому и одежду и обувь держал наготове. Едва ополоснув лицо и не выпив даже стакана чаю, бросился на улицу. По пути в отделение забежал за Шелеповым, потом за Чирковым — они жили рядом. Он приучил себя и сослуживцев к оперативности и максимальной собранности. Этого требовали особенности самой службы. Чуть промедлишь, и преступник уйдет, ищи его потом.

Начальник еще не успел уточнить обстоятельства происшествия, как явились оперуполномоченный уголовного розыска капитан Анатолий Шелепов и инспектор дорожно-патрульной службы ГАИ сержант милиции Николай Чирков. Оба сотрудника опытные, решительные, инициативные, с ними Евстигнеев не раз выезжал на чрезвычайные происшествия и был уверен: что бы ни случилось, они не подведут.

Видя, как начальник спешно готовит оружие и рацию, Шелепов и Чирков тут же подключились к делу.

Евстигнеев работал молча.

— Что стряслось? — нарушил тишину Шелепов.

— В селе Б. произошло ЧП. Какое, сам еще толком не знаю, но преступник скрылся, судя по всему, в лесу. Так что срочно направляемся в Б.

Августовское утро только начиналось. Ехали лесной дорогой. По земле бежали робкие серые тени. Евстигнееву не раз приходилось работать в таких условиях, и он понимал, что при поисках и задержании преступников каждый куст таит в себе опасность. Поиск непредсказуем: слишком много переменных величин. Вся надежда на опыт, знание лесной азбуки, профессиональную смекалку.

Трагедия развивалась так. Рабочий совхоза Китов, недавно отбывший наказание, с самого утра был не в духе — с похмелья болела голова. Однако на работу вышел: 9 августа — день получки. У кассы встал одним из первых. Получив деньги, не медля помчался в магазин. Купил две бутылки вина, выпил. Побежал за третьей, но с оглядкой: как бы не попался участковый, который только вчера строго предупредил его за пьянку.

Захмелел быстро. Сидя за столом, забрюзжал: никому-то он не нужен, все его ненавидят, и все из-за того, что имел пять лет отсидки; участковый грозится, бригадир наступает, Зинка нос воротит…

— Ты, сын, бросай пить да не лодырничай, — сказала мать, — тогда и зауважают тебя.

— Отчим, алкаш, — не слушая слов матери, продолжал Китов, — и тот, гад, гнет свою палку…

— Ну, ну, полегче, — пробормотал из сеней пьяный отчим, — недосидел, видно.

— Эх, что-то сейчас будет! — взбеленился Китов и, схватив недопитую бутылку, ринулся в сени, задел висящую на стене самодельную пику, сорвал ее.

Отчим с испугу закричал.

— Ладно, живи, гад, — прохрипел Китов и выбежал на улицу.

Надвигалась ночь. Кругом была тишина. Разгоряченный Китов остановился у дома Кузнецовых, залпом допил бутылку и со злостью стукнул пикой по забору. «Добыть бы ружье», — мелькнула шальная мысль. И, глянув на темные очертания дома, направился к летней кухне. Разбив окно, он влез внутрь, обшарил все стены и пол — ничего не удалось обнаружить. Прокрался в сени, а потом и в избу.

— Эй, кто там? — встрепенулась пенсионерка Кузнецова, услышав шорох в прихожей.

— Дед дома?

— Ты, что ли, Китов?

— Ну я.

— На косьбе, завтра будет.

— Где ружье?

— Спрашивай у деда.

— Давай ружье, говорю!

— Проси у деда, я не хозяйка.

Китов включил свет:

— Где ружье, старая? — и ткнул пикой в грудь.

Кузнецовой стало плохо.

— Где ружье? — наступал Китов. И снова кольнул пикой.

Кузнецова закричала. Китов ударил еще раз. Старушка замолчала. Китов вернулся в прихожую. Ружье и патронташ висели на стене. Сорвав их, он подбежал к Кузнецовой.

— Положи на место, разбойник! — вскрикнула она.

— Ах, ты еще жива?

Китов вскинул ружье — комната наполнилась пороховым дымом…

Выключив свет и закрыв дверь, преступник вышел на крыльцо и остановился: «Подпущу красного петуха, и концы в воду».

Рядом в темноте послышались голоса. Это изменило план Китова.

Спрыгнув с крыльца, он пошел в ту сторону, где раздавались голоса.

У дома Королевых рядом с грузовой машиной оживленно беседовали три девушки — Нина Гончарова, Оля Матросова, Наташа Лушина и три парня — Василий Гончаров, Александр Середкин, Алексей Егоров. Они не знали Китова, так как приехали отдохнуть к родственникам, и он не знал их.

При виде автомобиля Китова охватило волнение: угнать! Опыт был.

— Чья машина? — строго спросил он, подходя к ребятам.

— Моя, — ответил Егоров. — Ключи!

— Какие ключи?

— Ключи, говорю!..

И нажал на спусковой крючок. Выстрел потряс ночной воздух.

Девушки закричали.

— А ну, в кабину! — заревел Китов. Подогретые алкоголем страсти бурно рвались наружу. — В кабину!

Он выкрикивал слова, не очень ласкающие слух, а потом снова выстрелил.

Нина Гончарова не выдержала и упала в обморок. Василий бросился к сестре.

— Унеси ее, — скомандовал Китов. — Остальные в кабину!

Ребята повиновались, сели. Китов, принялся заводить машину, не получалось. Выругался. Спрыгнув на землю, крикнул:

— Выходи, стройся!

Пальнул еще раз.

— К берегу, быстро! Сейчас я вас, как куропаток…

— Не пугай девчонок, — попросил Егоров.

— Поговори еще раз!..

Китов нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Алексей вскрикнул и упал. Середкин оглянулся.

— Не крути мордой, и ты получишь! — заорал Китов.

Перезарядив ружье, он взвел курок. Еще выстрел. Сильный заряд сразил Александра.

— Земля всех принимает… — злобно выругался Китов.

Оля и Наташа заплакали. Смерть носилась рядом.

— Не орать! Быстрей! Вперед!.. — подталкивал их Китов стволом.

— Оставь нас. Что ты хочешь? — взмолилась Наташа.

— В лесу разберемся…

Василий Гончаров, оказав Нине первую помощь, вернулся к машине. Окликнул товарищей. Тишина. Спустился к реке и наткнулся на истекающих кровью друзей…

В районный отдел внутренних дел сообщение о происшествии поступило в пять часов утра. Дежурный тотчас оповестил все ближайшие отделения милиции. На место происшествия сразу прибыло несколько поисковых групп. Здесь, на берегу реки, обсудили план неотложных действий. На коротком совещании руководителей групп подполковник Евстигнеев высказал предположение, что Китов, по всей вероятности, направился в сторону села Мишелевка.

Евстигнееву было свойственно умение быстро сопоставлять факты и делать соответствующие точные выводы. Китов родился в Мишелевке, знает местность. Куда же ему еще идти!

— Вроде бы логично, — сказал заместитель начальника райотдела подполковник милиции И. Михайлов, — но не поведет же он девушек в деревню?

— А все-таки в знакомые места его потянет…

— Тогда вам, Олег Евгеньевич, и карты в руки, — распорядился Михайлов. — Берите эту зону на себя и переправляйтесь на тот берег, связь поддерживайте с группой старшего оперуполномоченного Шестакова, которая поведет наблюдение с противоположного берега.

Сели в машину. Серый туман медленно поднимался над рекой, цепляясь за верхушки деревьев. Около поселка П. остановились, вышли, углубились в лес. Здесь к группе Евстигнеева присоединились подполковник И. Михайлов и инспектор майор В. Михайлов, один из опытных работников райотдела. Как положено, рассредоточились. Напряжение росло.

Обнаружение и задержание преступника в лесу — дело трудное и опасное, а поэтому посылают сюда людей знающих и смекалистых, таких, как Евстигнеев и его товарищи. Они не успокоятся, пока есть хоть какая-то ниточка, ведущая к раскрытию преступления. А уж если появилась реальная версия, то доведут ее до логического завершения.

Хотя Китов тертый калач, отлично знает здешние глухие места, но едва ли рискнет пойти вглубь. Скорее всего, поостережется. Значит, остаются река, берег. Тут он может пробраться к деревне и асфальтированной дороге. Так рассуждал Евстигнеев.

— Лучше повернем к берегу, — предложил он.

— А я, пожалуй, спущусь к воде, — поддержал его майор Михайлов.

Выйдя из-за кустов, инспектор посмотрел на противоположный берег: где-то там затаился лейтенант милиции Владимир Шестаков.

— Шестаков, Шестаков, ты меня видишь? — проговорил Михайлов в микрофон.

— Вижу, Владимир Петрович.

— Что впереди?

— Пусто.

Евстигнеева подождал капитан Шелепов.

— А не пустить ли нам собаку, Олег Евгеньевич? — предложил он.

Подполковник задумался: туда и обратно — уйдет час. Многовато. Но ведь и может помочь.

— Хорошо, поезжайте в питомник, — согласился Евстигнеев. — А мы пойдем дальше. Связь по рации.

Китов, как и предполагал Евстигнеев, направился к Мишелевке. Подталкивая ружьем Олю и Наташу, он повел их крутым берегом.

Стало светать. Наташа Лушина от безысходности помышляла броситься с кручи, но жаль было оставлять подругу одну. И тут же подумала: «Не скинуть ли его?» Она даже замедлила шаг. В спину ткнулся холодный ствол. «Нет, не хватит сил».

— Пошевеливайся, пошевеливайся, — покрикивал Китов, — нагулялись, и довольно!

— Отпусти. Куда ты нас ведешь? — захныкала Оля. — Что мы тебе сделали? Ты нас не знаешь, и мы тебя тоже.

— Вы тут обнимались, а я пять лет за решеткой скулил. Теперь возьму свое…

В стороне от тропинки стоял грузовик. Девушки обрадовались: сейчас их окликнут. Приблизились — никого. Китов оживился:

— Угоним.

Рванул дверцу — не поддалась. С досады стукнул кулаком по кабине. Оля незаметно выронила заколку: будет улика.

— К воде, живо! — приказал Китов.

Девушки, поеживаясь от холодного утреннего ветра, заспешили по склону, оглядываясь, посматривая по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь. Прошло уже более часа, неужели их не ищут?

В зарослях стояла лодка.

— Садись! — приказал Китов.

Оля и Наташа заплакали.

— Молчать! Кровь пущу!

На середине реки Китов выкинул весла:

— От греха подальше.

Ветром лодку понесло к противоположному берегу. Китова стало клонить ко сну. Он то открывал, то закрывал глаза, но ружье не выпускал, и девушки тревожились, как бы он случайно не нажал на спусковой крючок.

Лодка пристала к коряге и закачалась на волнах.

— Прыгай! — скомандовал Китов.

Ноги обожгла студеная вода, девушек стало знобить.

— Приведу к ребятам, не так задрожите, — пугал Китов.

Вошли в лес, пересекли дорогу. Спустя полчаса остановились у развалившегося дома.

— Эй, мужики, выходи, красавиц привел! — крикнул в подвал преступник.

В ответ — тишина.

— Никого. Ладно. — И толкнул Наташу прикладом: — Давай в подвал. Подождем. Как придут, начнем свадебные танцы.

Девушки спустились, сели у дальней стены. Китов загородил собой вход и стал раскладывать патроны.

— Два — для вас, остальные — для милиции. Мне терять нечего, отжил.

Лег рядом, ружье в руках. Захрапел.

Оля сняла туфли, следом за ней то же самое сделала Наташа. Поднялись, шагнули к выходу.

— Стоять! — Китов вскинул ружье. — На место!

Девушки попятились назад, сели. Китов опустил ружье и сомкнул веки.

Через полчаса девушки почувствовали, что Китов уснул. Решили бежать. С опаской поглядывая на спящего, направились к выходу. Перешагнули через Китова. Не реагирует. Выбрались наружу и во весь дух понеслись к дороге, которую пересекли час назад. Добежали до нее и еще не успели перевести дух, как из-за поворота показался УАЗ. Девушки замахали руками. Машина остановилась. Капитан милиции Шелепов распахнул дверцу и пригласил в кабину испуганных и вымокших с ног до головы Олю и Наташу…

Евстигнеев, маскируясь деревьями, выдвинулся вперед: скоро изгиб реки: нет ли следов на песке? Солнце поднялось над горизонтом, и лучи его осветили верхушки деревьев. «Такая красота», — подумал подполковник, оглядывая местность.

Внезапно ожила рация.

— «Первый», я — «Пятый», — торопливо говорил Шелепов.

— Слушаю, — ответил по микрофону Евстигнеев.

— Олег Евгеньевич, преступник на вашем пути. Будьте осторожны. Очень опасен, при нем ружье и патроны. Девушки от него убежали, находятся у меня в машине. Подробности при встрече. Еду на помощь.

Вот она, долгожданная минута! Евстигнеев невольно заволновался. А ведь сейчас главное — расчет и выдержка. Он извлек пистолет и окликнул Чиркова:

— Бегите к тем зарослям, только скрытно, я пойду прямо.

Кто говорит, что при задержании думать не приходится, тот никогда не задерживал преступника. При задержании думают, и мысль тут быстра, а глаз остер. Евстигнеев пробирался пригнувшись, сделал несколько перебежек от дерева к дереву. Остановился, чтобы избрать новое направление. Снова ожила рация.

— Михайлов! Владимир Петрович! — вызывал майора лейтенант Шестаков.

— Что? Есть новости?

— Впереди вас, за деревом, человек, и, кажется, с ружьем.

— Понял.

Михайлов присел и увидел неподалеку парня с ружьем. Тот оглянулся и юркнул в заросли.

— Стой! — крикнул майор и выстрелил в воздух. Евстигнеев бросился вперед и, встав за дерево, осторожно раздвинул ветки: в двух метрах от него торчал ружейный ствол. Чирков, находившийся справа, тоже выстрелил в воздух. Ствол повернулся на выстрел. Евстигнеев прыгнул сзади и выбил ружье. Китов бросился на подполковника, но тот ловко увернулся и сбил с ног преступника. Через несколько секунд подбежали Михайлов и Чирков. Китова скрутили.

Так был положен конец страшным злодеяниям матерого преступника. Суд приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу.

За проявленное мужество при задержании особо опасного вооруженного преступника подполковник Евстигнеев, капитан Шелепов и сержант Чирков удостоились государственных наград.

Так закончилась эта нелегкая, опасная операция. Назвать ее обычной милицейской работой, пожалуй, неверно. Подобные ситуации даже в практике милиции возникают нечасто. В них как раз и проявляются все лучшие качества работников правопорядка: мужество, находчивость, отвага, смекалка, готовность к самопожертвованию во имя исполнения служебного долга.

…Мы вчетвером сидим у того самого места, где произошла схватка, где был обезврежен преступник. Густые заросли, пологий берег реки, тихое безветренное утро — все это располагало к разговору. Разговор шел откровенный. Евстигнеев говорил о молодых сотрудниках милиции:

— Нередко приходится слышать, что к нам на службу приходит не та молодежь. Я не согласен. Иначе откуда же у молодых милиционеров берутся силы, когда дело доходит до суровых испытаний?

Шелепов добавляет:

— Я не знаю такого случая, чтобы в сложной обстановке кто-либо из молодых милиционеров не выполнил поставленной цели. Рисковали, но от верности служебному долгу не отступали.

Чирков углубляет мысль:

— Конечно, вклад каждого милиционера в общий успех подразделения различен, но, считаю, все молодые милиционеры служат достойно. Только вот путь к признанию у них более длительный, чем у опытных.

За этим своеобразным «круглым столом» сотрудники милиции говорили вдумчиво, сдержанно, точно. И невольно подумалось: так вели они себя и в те напряженные минуты в лесу, потому что мужество включает в себя умение мыслить в любой обстановке, принимать единственно верное решение.

В заключение разговора подполковник Евстигнеев подытожил:

— Среди молодых сотрудников милиции, посвятивших себя борьбе с преступностью, за долгие годы службы я видел достойные примеры для подражания.

И это действительно так. На службу в милицию приходит способная молодежь. И она горячо поддерживает те славные традиции, которые были заложены их предшественниками в самые бурные годы становления Советской власти.

Content

Мгновения, мгновения...

ЛЮДИ МУЖЕСТВА И ОТВАГИ

РОДНАЯ ЗЕМЛЯ

ЧТО МОЖЕТ ЧЕЛОВЕК

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

«ПРИКАЗЫВАЮ ЗАСТУПИТЬ…»

ЖИЗНЬ МОЯ — УГОЛОВНЫЙ РОЗЫСК

ЭКИПАЖ

ВЫБОР

ГРУППА, НА ВЫЕЗД!

СЕРДЦЕ ЩУКИНА

ПОЕДИНОК НА РАССВЕТЕ

ПОЕЗД СЛЕДУЕТ БЕЗ ОСТАНОВОК

В ТОТ ДЕКАБРЬСКИЙ ВЕЧЕР

ШЕЛ ПО АРБАТУ МИЛИЦИОНЕР

БЕЗ ВЫСТРЕЛОВ

СЕКУНДЫ НА РЕШЕНИЕ