Падший ангел

Камилу Каштелу Бранку.

Фотография 1860-х гг.

Дом-музей Камилу Каштелу Бранку в Сан-Мигел де Сейде.

ПАДШИЙ АНГЕЛ{1}

ПОСВЯЩЕНИЕ

Сиятельнейшему и превосходительнейшему сеньору Антониу Родригешу Сампайю.{2}

Мой друг!

Я снова предлагаю вашему вниманию одну из написанных мною безделок. Чтобы выказать скромность, я называю «безделками» те свои произведения, которые ценю выше прочих. Если бы я их не ценил, то, несомненно, не смог бы приобрести уважения вашего превосходительства, ибо вы меня читаете и иногда хвалите. Еще не будучи знакомы со мной, вы, ваше превосходительство, пожелали удержать колесо моей несчастной судьбы, колесо, с которым я всегда играю, как играют дети со своими обручами.

Что я успел сделать, как сумел пробудить снисходительность моего любезного друга? Успел написать несколько пустых книжонок, подобных той, которую я вам сейчас преподношу.

Это — не самый подходящий случай, чтобы принести вашему превосходительству мою нищенскую лепту. Я вспоминаю изречение нашего Диогу де Тейве:{3}

Donat cum egenus diviti

Retia videtur tendere.{4}

Клеветники, несомненно, пожелают увидеть в этом намерении силки, ибо не знают, что я уже давно обязан вашему превосходительству вечной и глубокой благодарностью.

Леса-да-Палмейра, 27 сентября 1865 года.

Камилу Каштелу Бранку

Предуведомление ко второму изданию

Быстрота, с которой потребовалось переработать эту книгу, издаваемую во второй раз, не дала нам достаточно времени, чтобы собрать сведения о том, какую жизнь вели герои данной истории в течение последних семи лет. Мы сразу же начали эти разыскания. Если собранный нами урожай будет достоин отдельного тома, читатель получит новый роман. Если же нет, в готовящемся издании ему будут сообщены некоторые новые подробности, ибо от книги, столь искренне и снисходительно повествующей о вредных страстях и еще более вредных глупостях, следует ожидать многого.

Автор, когда писал эту повесть, полагал, что она содержит в себе некоторую поучительность. Сегодня он убежден, что, если верить словам одного его достойного друга, эта книга не стала назидательной. Но она никого и не оскорбила. Даже это служит автору утешением.

Возможно, сходное чувство и побудило собственника книги опубликовать ее в иллюстрированном издании? Сие заслуживает похвалы. Не исключено, что третье издание выйдет в свет с подлинными портретами, если нам удастся собрать фотографии действующих лиц. Все это будет сделано, ибо того заслуживают португальские читатели, столь щедро вознаграждающие всякого, кто служит им своим пером.

Сан-Мигел-де-Сейде, 1873 год.

Глава I

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ

Ныне ему сорок девять лет. Калишту Элой де Силуш-и-Беневидеш де Барбуда, хозяин майората{5} Агра-де-Фреймаш, родился в 1815 году в деревне Касарельюш, в округе Миранда.[1]

Его отец, которого также звали Калишту, был родовитым дворянином, представителем рода Барбуда де Агра в шестнадцатом поколении. Мать героя, дона Базилисса Эшколаштика, происходила из семьи Силуш, члены которой достигали высоких степеней в церковной иерархии или командорского звания. Это были старые христиане{6} и дворяне уже во времена государя дона Афонсу I,{7} основателя Миранды.

Единственный сын владельца Агры-де-Фреймаш изучал древние языки в семинарии в Браге, готовясь получить докторскую степень in utroque jure.{8} Однако отец его умер, а мать воспротивилась предполагаемому поступлению в университет, чтобы не оставаться одной в родовом доме в Касарельюше. Калишту, будучи примерным сыном, отказался поэтому от ученой карьеры и отчасти посвятил себя управлению домом, хотя гораздо больше его привлекала находившаяся в нем обширная библиотека. Некоторые книги были унаследованы им от предков по отцовской линии, но в основном они перешли к нему от докторов церковного права, каноников, членов высшего духовного суда,{9} соборных настоятелей, викариев, архидиаконов и епископов — высокоученой родни его матери.

Едва достигнув двадцати лет, новый хозяин Агры женился на своей троюродной сестре, доне Теодоре Барбуда де Фигейроа, наследнице майората Траванка. Эта дама была на редкость предусмотрительной и искушенной в ведении домашних дел, однако более неученой, чем это необходимо, чтобы сохранять природный здравый смысл.

После объединения двух майоратов владения Калишту стали самыми обширными в округе. По истечении десяти лет они зримо процвели, и большую роль в этом сыграли как экономия, которой хозяин майората подчинил свои удовольствия, так и скупой и алчный нрав доны Теодоры.

«Не постой за клин, не станет и кафтана», — часто говаривала хозяйка Траванки. Храня неколебимую верность любимой пословице, она всегда латала и штопала с таким совершенством, что вызывала справедливое восхищение в семье и служила примером для подражания на четыре лиги{10} в округе, а то и больше.

И пока она штопала ширму или поднимала спустившиеся петли на чулке, ее муж до глубокой ночи читал, засыпая над фолиантами, а проснувшись, требовал отчета о доверенных супруге богатствах.

Духовную пищу Калишту Элоя составляли хроники, церковные истории, биографии прославленных мужей, законы старых времен, форалы,{11} ученые записки Королевской Академии истории,{12} труды по нумизматике и генеалогии, летописи, поэзия, несшая на себе отпечаток старинных вкусов, и т. д.

Что касается иностранных языков, то из живых он знал только французский, причем весьма поверхностно. Зато по-латыни Калишту Элой говорил, как на своем родном языке, и свободно переводил с греческого.

Его отличная память, развитая к тому же упорным и прилежным учением, никогда не подводила сего знатока древней истории и хранителя мельчайших подробностей касательно событий и персонажей португальской истории.

Все ученые мужи провинции Траз-уж-Монтеш считали его мнение непререкаемым при расшифровке надгробных надписей или при восстановлении связи времен и деяний, о которых спорили противоречащие друг другу авторы.

Его сведения о родословных древах и о знатных семьях никогда не оставляли места даже малейшему сомнению. Калишту всегда был готов потревожить прах людей, покоящихся в могиле уже семьсот лет, и подтвердить, что в 1201 году дон Фуаш Менду женился на дочери цехового мастера, а дона Дорзия запятнала себя, заключив злополучный брак с оруженосцем своего брата дона Пайю Рамиреша.

Окрестные дворяне, уязвляемые его жалом, по мере сил старались опозорить род Беневидешей, распространяя сплетню, что среди его членов был некий священник — отчаянный бабник, пьяница и обжора, которого святой архиепископ брат Бартоломеу душ Мартиреш{13} однажды спросил, как его зовут. А когда священник сказал: «Онофре де Беневидеш», архиепископ не замедлил с ответом: «Правильнее выразился тот, кто, зная о жизни, которую вы ведете, назвал вас Bene bibis и male vivis».[2]{14} Эта колкость, может быть, потому, что исходила из уст святого мужа, была умеренно насмешливой и почти не огорчительной. Но все равно, Калишту Элой по причине этого оскорбления, нанесенного соседями, столь глубоко изучил их генеалогию, что пришел к решительному выводу — все они были худородными.

Излишне говорить о том, каким политическим взглядам был всей душой привержен хозяин Агры-де-Фреймаш. Он был сторонником кортесов в Ламегу.{15} Их традиции воспитали его; казалось, что Калишту Элой присутствовал в 1145 году на этом легендарном собрании и вместе с Гонсалу Мендешем де Майя и Лоуренсу де Вьегашем по прозвищу Меченосец{16} провозглашал: «Nos liberi sumus, rex noster liber est».{17} Будь таковы все политические доктринеры, португальский народ до сих пор пребывал бы в полной безмятежности и в абсолютном неведении относительно того, насколько далеко вперед ушло все остальное человечество.

Калишту Элой де Силуш-и-Беневидеш де Барбуда желал, чтобы прошлое и нравы старых времен почитались так же, как и старинные памятники, чтобы законы Жуана даш Реграша и Мартина де Осена{18} пользовались таким же уважением, как монастырь Баталья,{19} а «Мануэлинские установления» — как монастырь Иеронимитов.{20}

По правде говоря, человеческому роду это не приносило никакого вреда. Сей славный фидалгу,{21} не имей он дурную привычку подробно исследовать пятна на родословных знатных фамилий, был бы совершенно безобидным созданием. Причина его дурного обыкновения крылась в так называемой «Черной книге», которую он унаследовал от своего двоюродного деда Маркуша де Барбуды Теназеша Ласерды Фалкана. Этот наводивший ужас знаток генеалогии потратил шестьдесят лет жизни из дарованных ему восьмидесяти на то, чтобы собрать воедино сведения о постыдных деяниях, преступлениях против нравственности, внебрачных союзах, супружеских изменах, непристойных связях и кровосмешениях во многих семьях. Эти сатанинские листы он нарек «Черной книгой благородных семейств Португалии».

Подводя итоги, скажем, что Калишту был тихим и молчаливым легитимистом,{22} неспособным остановить колесо прогресса, если только оно не угрожало вторгнуться в его дом или увлечь за собой его самого.

Исчерпывающую проверку его снисходительность прошла в 1840 году, когда он согласился занять пост председателя муниципальной палаты в Миранде. На первом же заседании форма и содержание его речи оказались таковы, что слушателям показалось, что перед ними предстал алкайд{23} XV века, поднявшийся из своей могилы в соборе. Калишту призвал их восстановить действие форала, пожалованного Миранде королем-основателем. От этого предложения депутатов, словно льдом, сковало изумление. Те, кто смог расковаться, расхохотались прямо в лицо своему председателю, но постарались смягчить насмешку, указав на то, что человечество шло вперед в течение семи веков с той поры, как Миранде была дарована королевская грамота.

— Хотя оно и шло вперед, — ответствовал председатель, — но шло по ложному пути. Люди всегда остаются теми же и такими же; законы никогда не должны меняться.

— Но… — возразил представитель просвещенной оппозиции, — система местных пожалований прекратила свое действие в 1211 году, сеньор председатель! Ваше превосходительство должны принять во внимание, что ныне существует кодекс законов действительный для всей территории Португалии, что со времен Афонсу II{24} утвердились общие законы. Ваше превосходительство, несомненно, читали об этом…

— Я читал, — прервал представителя оппозиции Калишту де Барбуда, — но отвергаю!

— Но было бы полезно и разумно, если бы ваше превосходительство согласились.

— Полезно для кого? — спросил председатель.

— Для муниципалитета, — отвечали ему.

— Соглашайтесь с этими законами, сеньоры советники, и вершите по ним свои дела, а меня увольте. Я правлю своим домом, там я король, и я правлю в нем в соответствии со старинными и честными португальскими установлениями.

Сказав это, он вышел и больше никогда не вернулся в муниципальную палату.

Глава II

ДВА КАНДИДАТА

После этого печального эпизода хозяин Агры, убежденный в испорченности человечества в целом и советников муниципальной палаты в частности, поклялся одиннадцати портретам своих предков (написанным, кстати, чрезвычайно плохо), что больше никогда не прикоснется к разъедающей общество язве своими незапятнанными руками.

Приняв такое решение, он даже не согласился, чтобы приходский священник присылал ему «Газету бедняков»,{25} издававшуюся в Порту, на которую викарий подписывался вместе с настоятелями четырех соседних приходов, школьным учителем и аптекарем.

Впрочем, однажды, когда Калишту Элой уходил с церковной церемонии в честь св. Себастьяна, он остановился во дворе церкви, где его окружили самые уважаемые крестьяне из этого и соседних приходов. Рядом шел разговор о проповеди, о стойкости святого капитана перед стражами свирепого Диоклетиана{26} и о падении нравов, охватившем Римскую империю.

Эти изысканные рассуждения принадлежали аптекарю, которого поддерживал учитель начальной школы — человек, который знал римскую историю лучше, чем это позволительно наставнику в драгоценной и глубокой науке чтения, счета и письма, с помощью которой сей мудрец помогал человечеству приобретать знания, а сам он приобретал девять с половиной винтенов{27} в день. На эти ежедневные девять с половиной винтенов мудрец добывал себе пропитание, обучал мальчиков, и у него еще оставалось время изучать римскую историю! Да, когда-то это было возможно!.. Власти предержащие оставляли свободным его чрево за счет духа. Если бы у него всегда был набит желудок, он бы не смог ни выучиться, ни научить важным вещам. Ведь бедность — наилучшее побуждение к духовным свершениям. Paupertas impulit audax.{28} Эти слова, которые голодный Гораций относил к себе, лица, распределяющие общественные фонды, применяют к учителям начальных школ. А многие другие строки, принадлежащие перу сытого Горация, они относят к самим себе.

Итак, учитель вместе с аптекарем осуждал порочность римских императоров из любви к святому мученику Себастьяну, который только что во второй раз был расстрелян из луков — на этот раз стрелами красноречия. Тем временем рядом с ними остановился Калишту Элой, и два этих выдающихся гражданина умолкли из уважения к местному Соломону.

— О чем вы говорите? — благосклонно спросил Калишту. — Пожалуйста, продолжайте. Кажется, вы беседовали о святом…

— Верно, ваша милость, — ответил аптекарь, поправляя крахмальный воротничок, который терзал мочки его ушей, приобретших от трения ярко-красный цвет. — Мы говорили о жестокости языческих императоров.

— Да! — изрек Калишту с силой истинного оратора. — Да! Сколь ужасны были те времена! Но наше время не настолько отличается от прошлого, чтобы мы смогли по совести и убеждению превознести настоящее и проклясть прошедшее. Диоклетиан был язычником, слепым к сиянию Божественного милосердия. На весах Высшего Судии его злодеяния должны быть уравновешены и погашены невежеством обвиняемого. Но горе тем, кто согрешил, закрыв глаза от света истины, чтобы притвориться слепыми! Горе нечестивцам, чьи внутренности источены мерзкими язвами! Ибо сколь суров будет приговор, вынесенный новым Калигулам, новым Тибериям{29} и новым Диоклетианам в день Страшного суда!

Фармацевт украдкой переглянулся с наставником молодежи, который, трижды кивнув головой, дал понять, что полностью разделяет восхищение своего друга и ученого единомышленника в области римской истории.

Испытывая благодарность к внимающим ему слушателям, Калишту продолжил тоном Иезекииля:{30}

— Португалия затоплена волной порока, который опрокинул императорский Рим! Обычаи наших предков подвергаются осмеянию! Современные сикофанты{31} утверждают, что древние установления, которые были оплотом древних добродетелей, уже не нужны человечеству, ибо оно за прошедшие семь с лишним столетий уже освободилось от опеки законов. (Он намекал на советников муниципальной палаты Миранды, которые разошлись во мнениях с восстановителем форала, дарованного доном Афонсу. Так коллеги по муниципалитету превратились в сикофантов.) Credite, posteri!{32} — воскликнул Калишту Элой с силой, принимая благородную осанку.

Его латинскую фразу не понял никто, за исключением школьного учителя, который, до того как вступить сержантом в ополчение, был служкой в доминиканском монастыре в Вила-Реале.

И Калишту повторил: «Credite, posteri!»

Тут из церкви показалась дона Теодора Фигейроа и сказала супругу:

— Пойдем, Калишту. Пришло время ужинать, и сейчас к нам домой еще придет отец-проповедник.

Хозяин майората проглотил три пышных фразы, которые раздували ему зоб, и отправился ужинать, принося себя в жертву своим неизменным часам трапезы.

Аптекарь и учитель начальной школы остались стоять, переваривая слова фидалгу и перетолковывая их в меру собственных возможностей, обмениваясь при этом разного рода пояснительными замечаниями.

Один из самых почтенных и пожилых крестьян, деревенский староста, а кроме того, постановщик и суфлер на карнавальных интермедиях, воскликнул:

— Вот это был бы правильный депутат! Если такой человек отправится в Лиссабон, чтобы держать речь перед королем, всем налогам придет конец!

— Нет уж, позвольте, дядюшка Жозе ду Крузейру! — заметил в ответ учитель. — Налоги необходимо платить. Без налогов не было бы ни короля, ни учителей начальной школы (стоит обратить внимание на скромность сопоставления!), ни войска, ни национальной анатомии.

Учитель много раз читал в «Газете бедняков» слова «национальная автономия».{33} На этот раз его подвела память, но допущенная им оплошность не оскорбила ничей слух, кроме слуха аптекаря, который проворчал:

— Национальная анатомия!

— Что это? — спросил фармацевта какой-то семинарист.

— По-моему, это какая-то чушь! — несколько неуверенно ответил его собеседник.

А учитель продолжал, заканчивая свою речь:

— Итак, дядюшка Жозе ду Крузейру, налоги необходимы государству, как вода необходима кукурузе. Да, конечно, есть много тех, кто высасывает из народа соки, есть такие люди. А те, кто мог бы получать хорошее жалование, как раз меньше всего и получают от национальных доходов. Вот перед вами стою я — должностное лицо, необходимое отчизне, и я бы получал сто девяносто реалов в день, если бы не приходилось выплачивать по шести квитанциям тридцать шесть процентов, так что мне остается только шестьдесят пять! Что за страна! Хорошо сказал его милость: мы и впрямь пришли ко временам Диоклетианов и Калигул!

Слышавшие эти слова уже сомневались, который из двух ораторов больше подходил для того, чтобы отправиться в Лиссабон и держать речь перед королем, — Калишту Элой или учитель.

Глава III

ДЕМОН ПАРЛАМЕНТАРИЗМА УЗНАЁТ О СУЩЕСТВОВАНИИ АНГЕЛА

В сознании самых влиятельных крестьян и приходских священников о́круга стала зреть мысль о том, чтобы отправить в парламент владельца Агры-де-Фреймаш.

На самом деле депутатов, избиравшихся до этого года в округе, где жил Калишту Элой, их доверители в законодательное собрание не посылали. В большинстве своем избранниками жителей Миранды были молодые говоруны, заседавшие в кафе Марраре,{34} люди, лично известные всем и каждому от пивной до театра Сан-Карлуш{35} и привыкшие пить из Кастальского источника,{36} если, конечно, они предварительно не утоляли жажду в распивочной у Маты или у какого-нибудь другого оберегателя аполлоновых даров.

Ни один из этих подающих надежды юношей, избранных Мирандой и другими лузитанскими провинциями, не мог показать на карте, где живут люди, доверившие им представлять свои интересы. К тому же никто из них даже не был способен вообразить, что жители гор обладают некоторыми иными потребностями, кроме желания иметь своего посланца в парламенте и выражать за это благодарность конституционному строю. Если какое-нибудь влиятельное в о́круге лицо предвкушало радость от обладания мантией Ордена Христа{37} и заставляло избирательную урну и здравый смысл стонать в родовых муках, производя на свет лиссабонского щелкопера, то упомянутое лицо считалось подходящим, чтобы писать депутату, вменяя ему в обязанность назначение приходским священником безбородого юнца, только что вышедшего из семинарии, или поручая ему еще какое-нибудь дело, зависящее от политической шайки. (В те времена политика была неспособна даже на то, чтобы подобрать себе пристойное название.) В конце концов ни депутат не отвечал на письмо, ни тот, кто писал, не знал, где его найти, кроме как у Марраре.

Из-за многочисленности подобных случаев влиятельные лица округа Миранды решили вступить в заговор против правительственных кандидатов. Мысль избрать Калишту Элоя была встречена с энтузиазмом всеми, кто слышал, как он держал речь во дворе церкви, и большинством тех, кто только слышал об этой речи.

Партия, которую учитель привлек на свою сторону красноречием, уступила могуществу благоразумных расчетов и влилась в ряды большинства. Впрочем, многословие учителя не осталось без вознаграждения, ибо он был назначен секретарем приходского совета.{38}

Калишту Элой отважно сопротивлялся уговорам крестьян, отправившихся к нему во главе с учителем, — каковой факт делает большую честь этому бескорыстному и скромному должностному лицу. Во время этой встречи ораторское мастерство учителя превзошло его собственные благоприятные суждения о своем призвании витии. Он изобразил разверзнутые со всех сторон пропасти, готовые поглотить Португалию, если мудрецы и добродетельные мужи не поднимутся, чтобы спасти гибнущую отчизну. Калишту Элой, до слез растроганный судьбой страны дона Жуана I,{39} повернулся к супруге и сказал, подобно земледельцу Цинциннату:{40}

— Я принимаю это ярмо! Только боюсь, жена, что в этом году наши поля будут плохо обработаны…

* * *

Выборы приближались. Когда местные власти узнали о решении хозяина Агры, они сообщили правительству о бесполезности борьбы. Тем не менее министр внутренних дел удвоил свои настояния и обещания в надежде вознаградить одного лиссабонского поэта — весьма многообещающего (в будущем) молодого человека, который сочинял театральные ревю и декламировал стихи самого министра под звуки фортепиано. Недостающие или излишние слоги в этих строках таким образом покрывались звучными ударами молоточков по струнам. Окружной начальник между тем представил гражданскому губернатору свое возражение: он подаст прошение об отставке, чтобы иметь возможность не переживать неизбежное и неприятное поражение.

Правительство даже думало подкупить в о́круге какого-нибудь землевладельца, дабы он подорвал влияние кандидата-легитимиста и вынудил бы голосовать за себя. Некоторые крестьяне, менее других привязанные к кандидатуре Калишту, напомнили представителю власти об учителе начальной школы, перевирая при этом некоторые фразы из его речей, произнесенных в аптеке. Окружной начальник рассмеялся и послал их куда подальше, при этом обозвал деревенщинами, каковыми они и были.

Гражданский губернатор сообщил в министерство, что его терпение окончательно иссякло, когда обитатели Вимьозу, Алканиссаша и Миранды проявили истинно дикарское вольнолюбие, взбунтовались и, похитив избирательную урну, скрылись вместе с ней в своих ущельях. Вследствие этого кандидатура поэта не могла быть выставлена, и он, уязвленный в своем тщеславии, разъярился на правительство, сочиняя свирепые памфлеты, которые, будь в них столько же грамматической правильности, сколько желчи, заставили бы совет министров в полном составе схватиться за голову и подать в отставку.

Кандидатура владельца Агры-де-Фреймаш была оставлена во всех бюллетенях, за исключением одного. В нем вместо имени, столь приятного избирателям, стояло имя Бража Лобату — учителя начальной школы, секретаря приходского совета и бывшего сержанта мирандского ополчения. Скорее всего, учитель проголосовал за себя сам, запятнав таким образом сверкающую чистоту благороднейшего самоотречения, с которым он ораторствовал во имя избрания Калишту! О, слабость человеческая!

Избранный депутатом хозяин майората сразу же стал освежать свою память с помощью греческой и римской истории. Его целью было собрать воедино свои познания и цвет их принести в парламент. Затем он начал перечитывать законодательные установления времен португальской славы, дабы восстановить отвергнутые обычаи и обновить законы, которые прежде были обителью человеческой нравственности, хранимой страхом Господним. Многие ночи напролет он клевал носом над пыльными фолиантами. Как только светлело утреннее небо, Калишту отправлялся на берег Доуру, который омывал границы его владений, чтобы там, как некогда Демосфен на берегу моря,{41} до самого завтрака декламировать — при шуме плотины и стуке колес двух водяных мельниц. Мельники, которые слышали его выкрики и видели, как он машет руками, крестились, думая, что мудрец зачитался или проглотил какую-то гадость. Бывало, что сеньора дона Теодора де Фигейроа, обнаружив на рассвете, что мужа нет рядом, шла вослед за Калишту и, следя за ним с холма, нависающего над рекой, тоже крестилась, приговаривая: «Сам-то никак спятил!»

Пришло время отъезда в столицу.

Сначала депутат отправил с погонщиком мулов два тюка с книгами, каждая из которых была не моложе полутора веков. Вслед за ними другие вьючные мулы везли копченые окорока и орельейру,{42} входившие в ежедневный рацион Калишту Элоя. Кроме того, в поклаже находилось несколько бочонков старого вина, а между ними был упакован погребец с двумя дюжинами бутылок, которые могли поспорить возрастом с самой Компанией.{43}

Гардероб народного защитника{44} был весьма скромен, за исключением треугольной шляпы, панталон из тафты и рапиры, которую он, по праву знатного дворянина, носил у пояса, когда участвовал в торжественных процессиях в Миранде.

Сам же Калишту Элой де Силуш-и-Беневидеш де Барбуда отправился в паланкине и прибыл в Лиссабон после двухнедельного путешествия, полного опасностей, которые наше перо описать не в силах.

Пользуясь случаем, умолчим и о подробностях отъезда, чтобы не рисовать удручающую картину расставания Калишту и Теодоры. «Прощание Калишту с Теодорой» — такое название мы могли бы дать не одной главе, а целым двум, исполненным печали и слез.

Глава IV

РОЖДЕННАЯ МУДРОСТЬЮ ГЛУПОСТЬ

Беневидеш де Барбуда прибыл в столицу в конце января и снял дом в Алфаме, так как ему сказали, что в этой части старого Лиссабона на каждом углу можно встретить какой-нибудь памятник, находящийся в ожидании испытанного знатока.

Через три дня Калишту переехал на более чистую улицу, предположив, что памятники старины утонули в нечистотах Алфамы — нечистотах, в которых он не раз неудачно поскальзывался, выбираясь оттуда весь в грязи под свист матросов и рыночных торговок, его наиболее близких соседей. Скверное предзнаменование! То была его первая химера, имевшая под собой научное обоснование и увязшая в грязи той части Лиссабона, которая, согласно Камоэнсу, должна была быть «прославленным градом Улисса»!{45}

Хотя депутат и переселился на пятый этаж дома, со всех сторон обдуваемого ветрами и очень удобно расположенного на улице Процессии, ему продолжало казаться, что в столице скверно пахнет.

Он раскрыл одну из своих старинных книг, озаглавленную «О местоположении Лиссабона» и принадлежащую перу Луиша Мендеша де Вашконселуша,{46} и прочел там следующее: «Таким образом, кажется, что на всей территории Лиссабона земля, источники и реки источают сладчайший дух, благоприятный человеческой природе, — ибо несомненно, что воздух сего места мягок не только по своей усладительной сущности, но и потому, что способен исцелять многие болезни…»

Калишту Элой закрыл книгу и сказал себе, понюхав табаку: «Мой классик не мог солгать. Этот скверный запах вызван повреждением слизистой оболочки носа». И он еще раз укрепил свои ноздри дезинфицирующей понюшкой.

Вода также показалась ему тяжело усваиваемой и солоноватой на вкус. Калишту снова прибег к классическому сочинению Луиша Мендеша и в статье «Вода» прочел, что Королевский фонтан изливает влагу, обладающую приятным вкусом и мягкой теплотой, которая прочищает охрипшее горло и смягчает голос. «Таким образом, — сообщал классик, — не ошибется тот, кто скажет, что именно благодаря воде сего источника жители Лиссабона обладают сладостными в пении голосами, а также именно ей женщины в столице обязаны приятностью лиц».

Что касается приятности женских лиц, то Калишту, скромно глядя по сторонам, видел бледные и вытянутые физиономии лиссабонских дам. Не имея оснований упрекать Луиша Мендеша в ложных утверждениях, он приписал эту худобу и желтизну физическому вырождению и упадку нравов. Что касается сладостных голосов, то Калишту остался в сомнениях, не желая ни изобличать во лжи прославленного писателя семнадцатого века, ни основывать свое мнение на хриплых варварских кликах, которыми разносчики расхваливали съестные припасы.

Однако, поскольку вода Королевского фонтана смягчала связки, а Калишту слегка охрип, когда упражнялся в декламации рядом с плотиной и водяными мельницами, он послал за бочонком этой оздоровительной влаги, которую Мендеш де Вашконселуш сравнивает с водой из источника Камен.{47} Депутат напился ею вволю, и у него начались боли в животе, сходные с теми, которые предвещают начало четырехдневной лихорадки. Он еще раз обратился к своему классику и послал к Пиментейре за другим бочонком воды, которая, как говорит цитируемый автор, «используется для исцеления больных лихорадкой».

Старый слуга, ухаживавший за Калишту Элоем во время болезни, увидев, что его хозяин наливается водой, а чувствует себя все хуже, по собственной воле отправился к хирургу, который в две недели укрепил здоровье хозяина майората с помощью хинного настоя.

С тех пор Калишту Элой пил только вино, и оно улучшило его несколько изнуренный дух и состояние связок. Открывая новую бутылку, он непременно цитировал Священное Писание: «Vinum bonum lætificat cor hominis».{48}

Несмотря на это, для него по-настоящему болезненным было недоверие к классику, в особенности из-за глумливого тона, которым хирург отозвался о сединах достойного и истинно португальского писателя Луиша Мендеша де Вашконселуша.

Едва выздоровев, Калишту открыл еще одну книгу того же возраста, написанную по такому же поводу, чтобы удостовериться, не оказался ли автор сочинения «О местоположении Лиссабона» выдумщиком в вопросе о фонтанах.

Фолиант, к которому он на этот раз обратился, назывался «Основание, древние монументы и величие преславного города Лиссабона» и принадлежал перу капитана Луиша Маринью де Азеведу.{49}

— Это здесь! — воскликнул Барбуда. — Здесь объясняются и мои боли в животе! Дело было в слабости печени!

Депутат как раз прочел следующий период из книги Луиша Маринью: «Плиний весьма хвалит воду, которую Рим получал из Марсова источника, а Витрувий{50} — воду из источника Камен, ибо они обладали естественной теплотой и приятностью вкуса и по сей причине были весьма полезны для сохранения здоровья. И хотя (вот оно!) Луиш Мендеш де Вашконселуш полагает, что благодаря таким же особенностям вода из Королевского фонтана обладает сходственными качествами, опыт показывает: невзирая на то, что по вкусу она весьма мягка, ей не свойственно умягчающее действие, ибо врачи приписывают ей расслабляющее влияние на печень, от чего страждут многие люди и проистекают многие болезни».

— Вот и верь после этого людям! — сказал про себя хозяин майората. — Нужно быть осторожным с тем, что классики говорят о лиссабонской воде.

Но, продолжая читать, он обнаружил, что чудесное воздействие, которое вода Королевского фонтана оказывает на нежность голоса, подтверждается в следующих словах: «Такова причина, по коей певцы, родившиеся в Лиссабоне или жившие там, толико украшают своими голосами его Королевскую капеллу или капеллу при мадридском дворе,[3] а также монастыри и кафедральные соборы этого королевства и Кастилии: сие превосходство также присуще женщинам, голоса коих приводят чувства в восторг. Всякий, кому довелось слышать пение монахинь в монастырях сего града, может подтвердить правоту моих слов, ибо там, кажется, звучат ангельские хоры, а не человеческие голоса».

В первый же раз выйдя после болезни, Калишту отправился разузнать, где находятся женские монастыри и какие празднества там справляются. Ему сообщили, заглянув в календарь, что ближайший праздник, который состоится на той же неделе в воскресенье, будет посвящен памяти св. Иоанны. И Калишту отправился на праздник, чтобы послушать, как поют монашки. То, что он услышал, вовсе не показалось ему пением: просто три носа дудели не в лад. Калишту вышел из храма, отправился в приемную залу, вызвал мать-привратницу и сказал ей со всей своей искренностью доброго человека, что советовал бы сеньорам певчим употреблять воду из Королевского фонтана. Пораженная столь дерзким вмешательством, мать-привратница повернулась к нему спиной.

В характере хозяина Агры-де-Фреймаш не было склонности к поверхностному изучению предмета, поэтому он, заинтересовавшись лиссабонской водой, решил исследовать всю вещественную сущность столь важного элемента природы.

Разочарования последовали одно за другим!

Когда он жил в Алфаме, то заметил, что лица у женщин в этом квартале были веснушчатые, землистые и обветренные. А классик Маринью опровергал то, что Калишту видел собственными глазами: «У воды из сего Королевского фонтана есть еще одно потаенное свойство, — именно, способность сберегать лица женщин, умывающихся ею, сохранять очаровательную белизну их кожи и столь яркий естественный румянец, что они не нуждаются ни в притираниях, ни в космети́ках, из-за коих иные лица старятся раньше времени. Это можно усмотреть со всею очевидностию из преимущества, каковым облик обитательниц Алфамы отличается пред жительницами других городских кварталов — нежное лицо, природный цвет коего сразу же очевиден. И если сего достаточно, чтобы разубедить тех, кто пользуется белилами и румянами, то немалою оказалась бы польза, извлеченная ими из сих строк, буде найдется человек, каковой их процитирует сказанным дамам».

Без сомнения, Калишту Элой не собирался цитировать эти строки первой встречной бледной и худой даме после крайне невежливого ответа, полученного им от привратницы у Св. Иоанны, и еще менее после того, как достойные авторы, которых он так любил, повергли его в недоверие.

Однако можно предположить, что он упрямо стремился утопить свой здравый смысл в лиссабонских фонтанах. Депутат прочел также, что Конский фонтан на Новой улице обладает волшебными свойствами в исцелении глазных заболеваний. Он стал искать Новую улицу, уничтоженную землетрясением 1755 года;{51} затем стал искать источник, который, по его мнению, должен был находиться на улице Галантерейщиков или улице Платяных торговцев, которые были позже проложены на том же месте. Никто не мог сообщить ему о «конском фонтане», и некоторые приказчики решили, что провинциальный житель может пить только из того фонтана, который обладает этим отличительным знаком.[4]

Наш эрудит ответил насмешникам:

— Что ж, знайте, — вы лишились чудотворного источника! Мои книги клянутся, что необычайно целительные воды этого исчезнувшего фонтана обладали потаенной силой укреплять плоть мулов, пивших из него, а Маринью де Азеведу прибавляет дословно следующее: «И если он оказывает столь признанное воздействие на животных, то, вероятно, так же будет влиять и на плоть людей, пьющих из него воду».

Какой-то юнец, услышавший причитания Калишту, шепнул своему соседу:

— Похоже, в этом типе засел мул, да еще и тощий!

Так в Португалии мудрецов вознаграждают насмешками… Будь Калишту глупцом, правительство несомненно давало бы ему субсидию, пока бы он не нашел Конский фонтан.

Глава V

ПАРЛАМЕНТСКИЙ ДЕБЮТ КАЛИШТУ

Перед тем как появиться в зале заседаний, Калишту Элой де Барбуда прочел «Внутренний регламент Палаты депутатов» вместе с одним из своих земляков, аббатом Эштевайнша, возраст и взгляды которого сделали его сторонником абсолютной монархии.

Владелец Агры сразу же увяз в тексте присяги и сказал, что не будет приносить ее, не опустив слова, обязывающие его сохранять ненарушимую верность Конституционной хартии.{52} Аббат попытался смягчить суровость принципов Калишту, отпуская ему грех клятвопреступления, который не был тяжек, ибо присяга сама по себе уже была смехотворна и не имела никакого веса на весах божественного правосудия.

Просвещенный церковнослужитель доказывал, что представители народа, произнося клятву верности римской католической апостольской религии, на самом деле могли быть кем угодно, даже атеистами. Присягая на верность королю, они осыпали его оскорблениями в газетах. Присягая на верность нации, они притесняли ее налогами, а некоторые даже мечтали о присоединении к Испании. «Лицемеры и воры! — восклицал аббат. — Если им позволить клясться и лгать вволю, в скором времени португальское королевство будет иметь не больше оснований сохраняться на карте мира, чем вымышленный Сервантесом остров Баратария{53} или блаженные острова поэта Алкея!»{54}

При упоминании блаженных островов поэта Алкея Калишту де Барбуда сразу же разразился неуместным потоком цитат, доведя до крайней точки терпение аббата. Было опасно давать Калишту возможность спускать со сворки все свои познания, почерпнутые у старинных мудрецов, ибо потом никак не удавалось заглушить его выпускные клапаны.

У себя на родине этот просвещенный муж никогда не имел достойной аудитории, ему приходилось слушать самого себя. Он восхищался собой и аплодировал себе с простительным, если не обоснованным, тщеславием. Но кое-кого ему не хватало, и этим кое-кем и оказался аббат Эштевайнша.

Сей священник, хотя и состоял членом высшего духовного суда в Браге, был не столь образован, как антикварий из Касарельюша, но несколько больше последнего был осведомлен в исторической критике. Из деликатности он притворился, что охотно проглотил ту чушь, которую хозяин Агры подал ему в исполнении алкобасского монаха Бернарду де Бриту, Фернана Мендеша, Мигела Лейтана де Андраде{55} и сотен других сочинителей, которые бессовестно врали «и тем себе бессмертие сыскали».{56}

Когда Калишту Элой убедился в том, что парламентская присяга не имеет серьезного значения, он согласился занять свое кресло среди прочих представителей нации. Однако после ее произнесения он не сел, но, простирая перед собой руку, изрек:

— Сеньор председатель!

Аббат Эштевайнша тихонько присвистнул, словно желая напомнить коллеге, что в данном случае регламент давал ему право на весьма лаконичную речь. Но председатель, как будто ожидая услышать некую необычайную мысль, решил нарушить тридцатую статью соответствующей главы регламента и выслушать нового депутата. Калишту продолжил:

— Сеньор председатель! На заре человеческого существования искренность освобождала от необходимости давать клятву. Сегодня же необходимо присягать по любому поводу, ибо искренность исчезла с лица земли velut umbra.{57} Если мне не изменяет память, о самых древних примерах клятвы повествует Священное Писание. Авраам приносил клятву царю Содома и царю Авимелеху, Елеазар — Аврааму, а Иаков — Лавану…{58}

Смех, подобно заразной болезни, постепенно захватывал зал заседаний и галереи для приглашенных. Председатель прервал Калишту:

— Сеньор депутат! Вы нарушаете предписание регламента. С вашего разрешения, попрошу вас занять то кресло, которое вы сочтете для себя удобным.

— Я закончу в двух словах, — прервал его Калишту, — в соответствии с регламентом и опираясь на утверждение законоведа Струвиуса, который в своем труде «Jurisprudentiæ civilis syntagma»{59} говорит, что не следует принуждать к присяге, когда есть опасность, что она будет нарушена. Предосторожность, рожденная высокой нравственностью, сеньор председатель! Предосторожность, нарушение которой часто становится причиной позорящего человека отступничества или кощунства, которое губит душу и навеки клеймит чело грешника бесчестием. Я сказал.

Усевшись рядом со своим другом, аббатом Эштевайнша, Калишту принялся нюхать табак и хроматически засопел.

Большинство законодателей колебались, рассмеяться им или прийти в негодование от того высокомерия, с которым этот горец несколькими фразами словно наотмашь отвесил пощечину всему собранию. Но вот раздались три одобрительных выкрика, приветствовавших первую речь Калишту. Это были депутаты-легитимисты, которые поздравляли друг друга с тем, что их ряды пополнились человеком настолько отважным, что в случае необходимости он обратится к властям предержащим так же, как некогда Жуан Мендеш Сисьозу{60} обращался к дону Мануэлу.

— Вы говорили как настоящий португалец, ваша милость. Но несвоевременно, — шепнул ему аббат Эштевайнша.

— Правда всегда своевременна, сеньор аббат, — вступил в спор Калишту. — Горе нам, если мы будем дожидаться, чтобы она пала под ударом серпа!.. Уж позвольте мне вести себя так, как того ожидают мои избиратели. Катон и Цицерон, Гортензий и Демосфен{61} не думали о регламенте. Советник, который сказал дону Афонсу IV:{62} «Если Вы отказываете нам, мы поищем другого короля», не просил разрешения ни у какого председателя и не сверялся с регламентом, пришло время говорить или нет. Я тщательно и внимательно прочитал регламент, дорогой друг. И мне показалось, что все в нем имеет целью в самой церемонной форме принудить к молчанию тех, чьи слова вызывают неудовольствие председательствующего, обычно находящегося в сговоре с правительством.

— Как изрек мудрец: «Prudentia in omnibus»,{63} — возразил аббат.

Калишту не замедлил с ответом:

— «Estote prudentes sicut serpentes et simplices sicut columbæ», как изрек Иисус, мудрейший из всех мудрецов.{64}

Глава VI

ДОБРОДЕТЕЛЬНАЯ ЧУШЬ

Дебют Калишту де Барбуды в парламенте произвел необычайный шум в салонах легитимистской аристократии, которая распахнула свои двери перед многообещающим португальским Беррье.{65} Некоторое время хозяину Агры удавалось ускользать от этих приглашений. Этому способствовали и естественная робость провинциала, и глубокая привязанность к сочинениям классиков, которые услаждали его в свободные часы дня, а также в зимние вечера.

Однажды он через силу согласился отправиться в оперный театр в компании аббата Эштевайнша, большого ценителя музыки, — он всегда чрезвычайно наслаждался звуками гитары, которая радовала его в юности и утешала в старости, заставляя аббата тосковать по тем временам, когда в звуки струн любимого инструмента он вкладывал переживания своего сердца.

Калишту был захвачен сюжетом оперы и с трепетом следил за представлением. В тот вечер давали «Лукрецию Борджиа».{66} Он вышел из партера похолодевшим от ужаса и перед лицом Господа Бога и аббата поклялся никогда больше не жертвовать восемью тостанами,{67} чтобы лицезреть омерзительные язвы человечества. Из самых глубин его существа вырвалось прочувствованное восклицание:

— Amici, noctem perdidi!{68} Уж лучше бы я остался читать моего Еврипида или трагика Сенеку! Медея не поет, когда убивает сыновей,{69} как это делает очерствевшая в злодействах Лукреция! Положенный на музыку разврат ярко показывает, в какое время мы живем! Преступление превращается в шутку, стоны человечества заглушены грохотом труб и барабанов! Друг мой, это истинное блудодейство! Очень своевременно столкнуться с театральными трюками, если с лона природы неожиданно попадаешь в пламя большого города!

Тем временем аббат еще больше распалил гнев фидалгу, сказав, что театр Сан-Карлуш получает от государства ежегодную субсидию в двадцать конту.{70} Калишту отступил от него на шаг и воскликнул:

— Obstupui!{71} Вы шутите, ваше преподобие! Государство!.. Государство, сказали вы?!

— Да, казначейство… — подтвердил аббат.

— Res publica?{72} Деньги народа?

— Именно. Впрочем, кому же могут принадлежать деньги, как не народу?

— Выходит, и я, и мои избиратели платим за эти кантилены в столичном театре?

— Платите двадцать конту.

Калишту Элой ладонью стер выступивший у него на лбу пот гражданского ужаса и присел на ступени церкви Св. Роха, ибо ужас, ярость и душевная боль внезапно вызвали у него спазмы в ногах. Спустя несколько минут он молча поднялся, распростился с аббатом и отправился домой.

Первые проблески зари застали его мечущимся и декламирующим в узенькой гостиной его квартиры. Лицо его было покрыто бледностью Фабрициев.{73}

В одиннадцать часов он появился в зале заседаний. Можно было подумать, что сам Цицерон явился в Сенат, чтобы разоблачить заговор Катилины. Это бросилось в глаза трем единомышленникам Калишту, которые сказали друг другу:

— Сегодня Калишту внесет запрос большой силы!

Хозяин Агры едва успел занять свое кресло, когда встал один из депутатов от Порту и сказал:

— Сеньор председатель! Против собственного желания и, возможно, против желания Палаты, я вновь вынужден привести соображения, безрезультатно приводившиеся уже три раза, относительно необходимости и правомочности той субсидии, которую город Порту требует для своего оперного театра. Сеньор председатель…

— Прошу слова! — прогремел Калишту Элой, поднимаясь с непреклонным и повергающим в трепет видом. — Прошу слова!

Депутат от Порту на этот раз представил четвертую, ухудшенную, редакцию своих соображений относительно необходимости и правомочности требований театра Сан-Жуан и занял свое место.

— Слово имеет сеньор Калишту Элой де Силуш-и-Беневидеш де Барбуда, — возгласил председатель.

Хозяин Агры зарядил нос нюхательным табаком, трубно высморкался и начал свою речь:

— Сеньор председатель! В Греции и Риме ежегодные празднества сопровождались торжественными зрелищами. Граждане хвалились тем, что соревнуются, кто больше потратит на блестящие театральные представления. В Греции архонт-эпоним, в обязанности которого входило несение издержек по представлениям, определял расходы на каждое из них в два таланта — приблизительно 3250 милрейсов на наши деньги. И если эти расходы предварительно оплачивались из государственных средств, то соперничество частных лиц приводило к необычайно низкой стоимости «теорикона», то есть входного билета, стоившего на наши деньги один винтен. А со времени Перикла,{74} сеньор председатель, государство стало за свой счет оплачивать входные билеты для бедняков. Среди римлян такие могущественные мужи, как Лепид и Помпей,{75} а впоследствии и императоры, из своих богатств поддерживали театры. В пышных империях, сеньор председатель, в империях, которые вбирали в себя целую вселенную, в империях, где воздвигались театры на тридцать тысяч зрителей, простонародью не нужно было лишать себя необходимого ради того, чтобы Афины или Рим могли сиять внешним блеском. Горцы Лациума не были принуждаемы к тому, чтобы платить за удовольствия римских патрициев. Сеньор председатель, когда сии последние хотели развлечь себя спектаклем, они сами несли все расходы и увеселяли бедный люд, вместо того чтобы заставлять его вносить в казну средства на содержание актеров.

(Шепот в зале, прерываемый несколькими возгласами одобрения.)

— Сеньор председатель! — продолжал оратор, нюхая табак с такой жадностью, словно он боялся, что иначе потухнет вдохновляющее его сияние. — Сеньор председатель! Я имел несчастье родиться в стране, где школьному учителю платят сто девяносто реалов в день, а певицы, как мне сообщили, получают за вечер тридцать, а то и сорок золотых. Я родом из страны, где у народа требуют деньги, которыми оплачивается демонстрация злодеяний Лукреции Борджиа. Я из нищей страны, где вены обессиленной нации ежегодно подвергаются кровопусканиям в виде нескольких десятков конту, которые идут на поддержку комедиантов, фарсеров, канатоходцев и бесстыдных танцовщиц. Вы улыбаетесь, сеньор председатель, я вижу, что вся Палата улыбается, но я, подобно мантуанскому песнопевцу, осмеливаюсь сказать вашему превосходительству и моим коллегам: «Sunt lacrimæ rerum».{76} Уместно и нужно нам вспомнить о свободных сынах народа Израилева, которые улыбались в Иерусалиме, а потом в рабстве рыдали на берегах чужой реки. Кто знает, не придется ли нам впоследствии повторить вслед за Поэтом:{77}

Я вспоминал на берегу Евфрата

О славе той, что пронеслась, как сон,

И ты, благословенный мой Сион,

Был осенен крылом ее когда-то…

«Не пой о том, к чему уж нет возврата…»

Прошу уважаемых депутатов обратить внимание на три строки, которые дополняют четверостишие и пророчество:

«Не пой о том, к чему уж нет возврата, —

Мне говорили, — чем ты омрачен?

Звучит рассказ твой, словно тяжкий стон.

Не скорбью лишь одной душа богата!»

Sic, сеньор председатель:

«Звучит рассказ твой, словно тяжкий стон.

Не скорбью лишь одной душа богата!»

В слове «стон», сеньор председатель, и заключен смысл моей речи. (Общее веселье. На галереях перешептываются. Председатель звонит в колокольчик.)

О р а т о р: Сеньор председатель! Уж не хотят ли меня убедить, что я окружен безумцами? Что это такое? Что за пляска вокруг умирающей Португалии? Как могут смеяться народные представители, когда один из них восклицает: «Правители, не вырывайте у Португалии того, чего она не может вам дать! Не стремитесь превратить народные стоны в театральные рулады? Не отправляйтесь к землепашцу, согбенному трудом, за его ничтожными медяками, чтобы услаждать столицу, в то время как он вынужден отказываться от жареной сардинки, так как у него нет ни единого лишнего гроша!»

А какую нравственность призваны питать эти двадцать или тридцать конту субсидий, какие светильники возжигают они на алтарях цивилизации? Я прошу Палату внимательно ознакомиться с богословским сочинением отца Инасио де Камарго, профессора Королевского коллегиума в Саламанке, относительно театров. Столь же горячо я прошу и Ваше превосходительство, и обе Палаты прочесть восхитительные страницы нашего ораторианца Мануэла Бернардеша{78} о театральных представлениях. Что есть комедии? Пусть вместо меня ответит этот выдающийся моралист и писатель, чей слог чище всех прочих: «Сюжеты комедий по большей части нечестивы, наполнены похотью, мирскими заигрываниями, любовными письмами, хороводами, прогулками, музыкой, подарками, визитами, гнусными притязаниями, безрассудными любезностями, сумасбродными обещаниями, химерами, невероятными затеями, обычно подстроенными слугой или сводней с помощью ключа, сада, фальшивой двери, беззаботности отца, брата или супруга дамы, и все это обычно заканчивается бесчестной связью, кровосмешением или прелюбодеянием; в комедии множество отвратительных посулов, льстивых похвал красоте, страстных любовных речений, обещаний постоянства; там соперничают страсти, страхи, ревность, подозрения, испуг, отчаяние, а в целом — истинно языческое идолопоклонство, во всем согласованное с нечестивыми законами Венеры и Купидона и с непристойными свидетельствами из книги Овидия «Ars amandi».{79}

Г о л о с а  с  г а л е р е и: Отлично! Браво! (В нескольких местах раздается смех и сдерживаемый хохот.)

О р а т о р: Сеньор председатель! Простым людям, пославшим меня в Палату, я расскажу о хохоте, которым были встречены мои слова здесь, среди избранников нации, только потому, что я осмелился сказать: страна, отягощенная долгами, не должна устраивать на деньги нации развлечения, угрожающие добрым нравам. Я скажу моим избирателям: пусть они перельют серьги и цепочки своих жен и дочерей в украшения для обнаженных плеч Лукреций Борджиа, получающих сорок золотых за вечер!

Сеньор председатель, наши предки, современники государя дона Мануэла и дона Жуана III,{80} посещали театры. То были времена, когда по течению Тежу поднимались эскадры, нагруженные индийским золотом. Творения португальского Плавта услаждали королевские дворцы, простонародные подмостки и рыночные площади. Было ли такое хоть раз, чтобы казна открылась для Жила Висенте,{81} дабы он получил награду за свой высокий дар? Почему со временем стало необходимым отправляться по белу свету и заманивать крикунов, которые так дорого продают воздух из своих легких, сотрясаемый горловым механизмом?

Г о л о с  с  м е с т а: Пришла цивилизация!

О р а т о р: А вместе с ней и нищета. Пришла цивилизация, которая поет и пляшет, в то время как три четверти страны плачут, цивилизация тех цивилизованных людей, которые говорят: «Coronemus nos rosis antequam marcessant».{82} Цивилизация смехотворного мота, который под превосходным тонким сукном сюртука скрывает рваную и зловонную рубашку. Великолепная цивилизация! Но я не знаю дикарей, которые могли бы ей позавидовать и пожелали бы ее обменять на свою дикость!

Сеньор председатель, пусть столичные сатрапы наслаждаются в часы досуга своей театральной цивилизацией. Пусть они теряют время, губят себя и теряют рассудок на этих игрищах и зрелищах, воскрешающих в памяти скандальные события, которые не должно бы зреть при свете цивилизации, восхваляемой моим ученым коллегой. Если им это нравится, то не таков я — человек иных времен и иных вкусов, противостоящий им разумностью своего времяпрепровождения. Но я требую, во имя справедливости и принимая во внимание бедность страны, чтобы провинциальных жителей не облагали податями ради поддержания лиссабонских увеселений. Я оспариваю право заставлять меня и моих соседей оплачивать звуки, извлекаемые из своих глоток теми, кто приехал сюда на заработки, потому что не нашел у себя на родине честного дела, позволяющего жить серьезно и на общее благо. И особенно я сожалею, сеньор председатель, о несогласном молчании моих коллег. Я один — пусть я один и буду побежден. Это не важно. Victis honus!{83} О малых делах говорят маленькие люди: Parvum parva decent.{84} Я отрекаюсь от славы, которая ждет благородного коллегу, недавно просившего субсидию для театра в Порту. Пусть золотая волна нашего казначейского Пактола{85} докатится и до Браги! Кто попросит субсидию для тамошнего театра? Справедливость требует этого! Мои избиратели тоже хотят театр. Театр и субсидию для любого уголка Португалии, где живет хотя бы один избиратель! Наша независимость мнима. Мы подобны сапожнику, который на Масленицу наряжается принцем. Что ж, хорошо! Да здравствует всеобщая комедия! Пусть Португалия станет театром от Монсана до мыса Рока!{86} Я прошу отправить итальянскую труппу и в мой округ. Мои избиратели хотят попробовать на вкус лиссабонские утехи, за которые они платят. Если я не могу, сеньор председатель, принести им добрую весть, что для них будут построены дороги, которые соединят их с остальной страной, пусть мне будет позволена честь привезти к ним Лукрецию Борджиа, кровосмесительницу и отравительницу Лукрецию, которая их воспитает и обратит на путь цивилизации. Я сказал.

Г о л о с а  с  м е с т, п р е р ы в а е м ы е  с м е х о м: Прекрасно! Брависсимо!

Эти голоса являли иронию возвышенных душ, которые иногда не знают, как им должно судить о таких дикарях, как спустившийся с гор Калишту де Барбуда.

Глава VII

ВНЕШНОСТЬ, ОДЕЖДА И ОСТАЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ ГЕРОЯ

По мере того как действующие лица романов начинают вызывать приязнь или отвращение читателя, у последнего возникает желание представить себе пластический облик героя. Если повествователь рисует только его общий контур, воображение читателя совершенствует то, что очень темно и туманно возникает из небрежного рисунка романиста. Впрочем, если небрежность или намерение автора оставляют воображению самого читателя представить телесные формы столь важного персонажа, каким в моем повествовании является Калишту Элой, вполне может случиться так, что находчивая интуиция читателя способна быстрее и отчетливее угадать его внешность, чем если бы она была описана с изобилием подробностей и с редким умением отпечатывать их в чужом воображении.

Но я не должен доверяться воображению читателя в столь важных обстоятельствах. Калишту Элой выглядит не так, как вы думаете. Я догадываюсь, что вы уже представили его в гротескном облике и наделили возрастом, который оправдывает, особенно в собрании законодателей, то странное направление ума, которое было продемонстрировано депутатом от Миранды. Я сам дал повод к ложному представлению, чтобы не поторопиться с описанием героя. А теперь постараюсь поднять доверие к хозяину Агры в глазах читателя.

Во время описываемых событий Калишту Элою исполнилось сорок четыре года. Его нельзя было назвать нескладным. Он был худощав и обладал, как принято говорить, благородным телосложением. Изрядно выпирающее и асимметричное чрево появилось из-за неумеренного употребления свинины и прочих продуктов, способствующих тучности. О родовитости Калишту свидетельствовали его тонкие руки и ноги, ибо многие поколения его предков постепенно утрачивали мускулы. Нос нашего героя выглядел несколько пострадавшим от действия нюхательного табака и злоупотребления красным бумажным платком, тем не менее расширенные вены и ноздри ярко-красного цвета не производили отталкивающего впечатления. Такие носы если и не годятся как предмет для лирического стихотворения, говорят о серьезности своих обладателей, что гораздо лучше. Подобными носами обладали Жозе Либерату Фрейре де Карвалью и Силвештре Пиньейру.{87} Почти все государственные мужи 1820 года{88} были украшены красными носами. Я не могу сказать, почему красный нос свидетельствует об учености, серьезности и склонности к размышлению, но тем не менее это так.

Остальные черты лица Калишту Элоя де Силуша были правильными, не говоря уже о его высоком и блестящем челе, которое могло служить опознавательным знаком выдающегося таланта, если бы, на мой взгляд, врожденные способности врага Лукреции Борджиа не были испорчены воспитанием и традициями семьи. Он был выше среднего роста и обладал прямыми ногами. Калишту слегка сутулился, что свидетельствовало об искривлении его спинного хребта, вызванном неустанным чтением и недостатком движения.

Что, без сомнения, придавало ему неуклюжесть, так это наряд. Калишту Элой носил сюртуки из фризовой ткани, произведенной в Голегане,{89} а шили на него в Миранде. Воротник и вырез сюртука были слишком строгими для эпохи, когда человек, сегодня одетый по моде, уже через месяц подвергается опасности выглядеть смешным и старомодным. Мне неизвестна причина, по которой владелец Агры был привязан к панталонам, заканчивавшимся гамашами с перламутровыми пуговицами. Первый раз он надел такие панталоны в 1833 году, когда вступил в брак с доной Теодорой. Потому ли, что ей понравился этот фасон или потому, что мода в Миранде, поддерживаемая авторитетом нашего героя, не менялась, но совершенно достоверно то, что с этого времени все панталоны Калишту шились по выкройке первых, а пуговицы неизменно переставлялись.

В Лиссабоне внешность нашего героя произвела впечатление, которое и следовало ожидать, особенно у глазастых уличных мальчишек. Один из сих санкюлотов осмелился обозвать законодателя «горбуном»,{90} другой же от безделья решился атаковать шляпу Калишту Элоя.

Аббат Эштевайнша великое множество раз предупреждал его о необходимости изменить свой наряд и облачиться в соответствии с принятыми обычаями. Калишту отвечал ему, что не собирается вникать в обычаи, которые, как сказал бы всякий истинный лузитанец, являются пагубными. Касательно своей одежды он выразился так, что материал, из которого она сшита, — такой же португалец, как и он сам,{91} а ее фасон как раз сближает его с привычками предков, которые больше заботились об украшении духа, чем о телесной грации. За исключением аббата, никто не осмеливался вступать в спор с Калишту после того, как он спросил у одного молодого депутата, заговорившего с ним об архаизме его костюмов, не занимает ли тот должность парламентского портного и не является ли платным осведомителем портных в Палате депутатов.

Случилось так, что другой депутат с насмешкой отозвался о его остроносых сапогах. Между тем Калишту Элою было известно, что отец этого депутата родом из Эшпозенде и начинал свою жизнь как сапожник. И когда этот нахал перешел от рассуждений о сапогах к гамашам, Калишту взял его за руку и сказал: «Вы слишком высоко поднялись! Когда вы насмехались над покроем моих сапог, вы рассуждали о своем ремесле и были в своем праве. Но выше сапог — ни за что! Это как раз тот случай, когда я могу вам повторить слова Апеллеса,{92} обращенные к сапожнику, ругавшему его живопись: „Ne sutor ultra crepidam“, — что на нашем языке означает: „Сапожник, не суди выше сандалии“». После этих слов окружающие и жертва сделались того же цвета, что и нос Калишту.

Такие фразы, свидетельствовавшие о язвительном духе провинциального жителя, только усиливали сияние его славы среди благорасположенного к нему легитимистского дворянства.

Калишту, глубокому знатоку генеалогии, было известно, что в Лиссабоне у него были очень знатные родственники. Но существовали серьезные причины, чтобы он не признавал даже отдаленного родства с этими людьми, и заключались они в том, что во времена Ависского магистра{93} при дворе был известен некий Мартин Анеш де Барбуда из рода Агра-де-Фреймаш, вместе с упомянутым магистром участвовавший в героической расправе над графом Андейру.{94} До этого события многое способствовало тому, чтобы достойный португалец хвастался бы таким родственником. Однако Мартин Анеш, испугавшись или раскаявшись в своем деянии, перешел на сторону Леонор Телеш{95} и вместе с ней и ее семейством отправился в Испанию, где и умер, презираемый и проклинаемый соотечественниками. Во времена дона Дуарте{96} потомки Мартина вернулись в наше королевство, получив от государя прощение и свои владения, ранее конфискованные в пользу короны. В этом и крылась ненависть Калишту к роду недостойного португальца.

Однажды, когда он просматривал предложения Диогу де Пины{97} об изменении Уложения 1560 года — в намерении подкрепить своей эрудицией проект закона против роскоши, — ему сообщили о визите графа Регенгу. Вострепетав, Калишту сказал про себя: «Сейчас ты увидишь, каковы истинные Барбуда де Агра-де-Фреймаш… Милости прошу!»

Вошел граф и растроганно произнес:

— Я пришел пожать руку родственнику, который делает мне честь своей мудростью так же, как его предки делали честь моим предкам своей отвагой.

Калишту не шелохнулся на своем стуле и, сняв очки в серебряной оправе, изрек:

— Остается узнать, делало ли честь моим предкам родство с предками вашего превосходительства.

— Я — граф Регенгу…

— Мне это известно. Граф Регенгу — по мужской линии потомок в шестнадцатом поколении Мартина Анеша де Барбуды?

— Совершенно верно.

Калишту поднялся, надел очки, размеренным шагом подошел к книжной полке и снял с нее один из фолиантов. Затем он снова сел, усадил графа, открыл книгу и сказал:

— Это — хроника королей Дуарте Нунеша де Леана, которая была напечатана по распоряжению дона Родригу да Куньи,{98} архиепископа Лиссабонского. Я раскрываю ее на двадцать третьей странице и прошу сиятельнейшего графа Регенгу прочесть.

Граф взял в руки хронику и стал читать начиная с абзаца, на который ему указал Калишту: «Причина, побуждавшая Магистра ускорить свой отъезд из Португалии, заключалась в том, что он хорошо знал характер королевы. Женской природе вообще присуща мстительность, но королева обладала этим качеством в большей степени, чем любая другая женщина. Вследствие своей необычайной хитрости, чем большую ненависть к кому-нибудь она испытывала, тем в большей степени выражала свою благосклонность. По этой причине Магистр чрезвычайно опасался проявлений ее дружбы и еще более боялся ее. Он тем более был уверен в ненависти королевы, что видел ее привязанность к графу Жуану Фернандешу, с коим разлучил ее. К сим обстоятельствам присоединялось и то, что дона Леонор повелела призвать короля Кастилии. Посему-то Магистр и опасался за свою жизнь, ибо она сама носила корону, пользовалась любовью прибывшего короля и даже при жизни дона Фернанду, когда ее отношения с Магистром еще не столь обострились, велела арестовать и, возможно, убить его.

Помимо этого (следующие слова были подчеркнуты в хронике, а на полях рукой Калишту было добавлено «proh dolor!»{99}), многие из тех, кто сначала примкнул к Магистру, затем оставили его и перешли к королеве. Так поступили командоры его ордена Вашку Поркалью и Мартин Анеш де Барбуда, а также Гарсия Переш Кравейру де Алкантара, который до того был на его стороне».

Граф вернул хронику Калишту и спросил его с видимым разочарованием и смущением:

— Итак?

— Ваше превосходительство происходит от этого Барбуды, опозоренного на бессмертной странице Дуарте Нунеша?

— Да, — прозвучал высокомерный ответ.

— Тогда ступайте с миром, ибо я — из других Барбуд. Я — потомок в шестнадцатом поколении Гонсалу Перу де Барбуды, который погиб в Алжубарроте,{100} в отряде добровольцев. Гонсалу был братом Мартина, но перед битвой он просил дона Жуана I, чтобы тот признал права его незаконного сына, чтобы, в случае его кончины, сыновья брата-предателя не могли опорочить стены родового замка Гонсалу. Он погиб, а дон Жуан исполнил волю истинного португальца.

— Из этого я заключаю, — саркастически заметил граф, — что ваше превосходительство происходит от незаконного сына.

— Матерью этого незаконного сына была аббатиса монастыря Вайран, которая происходила из рода Алвинов, — торжествующе возразил Калишту.

— Непристойная связь! — стал горячиться граф.

Калишту невозмутимо ответил ему, нюхая табак:

— Обсудим эти важные обстоятельства. Бабкой вашего превосходительства в двенадцатом поколении была Жеронима Талья, еврейка из Сезимбры, горничная племянников Эйтора де Барбуды, за которого она и вышла замуж. А ваша прапрабабка осталась бездетной вдовой и вышла замуж за сына капеллана. От этого брака и родился ваш предок Луиш де Алмейда де Барбуда, который стал первым графом Регенгу. Ваше сиятельство, давайте не будем говорить о непристойных связях, если вам угодно сравнивать сына священника с аббатисой монастыря Вайран, теткой жены Нуну Алвареша Перейры{101} по линии Алвинов.

Граф поднялся, пылая яростью:

— В чем мы не можем сравниться, сеньор, так это в глупости. Я ухожу, стыдясь того, что был здесь.

— Не стыдитесь, — нашелся с ответом Калишту Элой, — это я должен стыдиться того, что ваше превосходительство побывали здесь.

И он провел стальным пером по странице фолианта, вычеркивая ту строчку, где шла речь о Мартине Анеше де Барбуде.

Глава VIII

СМЕХ В ПАРЛАМЕНТЕ

Душу Калишту Элоя одолевало упорное желание ограничить роскошную жизнь лиссабонцев, причем в этом намерении большую роль сыграли два парламентских щеголя, осмеявшие его фризовый редингот.

Этой мысли пытались противодействовать аббат Эштевайнша и другие единомышленники, более проникнутые духом времени и убежденные в бесполезности ставить плотину на пути веяния эпохи, подобного бурному потоку. Депутат от Миранды отвечал, что прибыл из своих земель, дабы прижечь язвы на теле общества, а не заклеивать их пластырями или применять иные паллиативные средства, сообразуясь с чувствительностью пациентов. Взбунтовавшись против благоразумных предостережений своих друзей, которые опасались его падения в глазах Палаты, что было бы равносильно смерти, Калишту, спровоцированный к тому же дебатами о ввозе и обложении пошлиной предметов роскоши, попросил слова. Само это событие вызвало веселое оживление в Палате, мечтавшей его послушать.

Когда слово ему было предоставлено и в зале воцарилось заинтересованное молчание, владелец Агры поднялся и начал так:

— Сеньор председатель! Советники прежних государей Португалии, люди с ясным рассудком и достаточными знаниями, пресекали злоупотребления роскошью с помощью прагматик.{102} Это происходило тогда, когда подданные не знали меры в нарядах, наслаждениях и кичливости, гибельных для человека, а следственно, и для всего города. Святой памяти наш государь дон Себастьян{103} установил справедливые и суровые законы об использовании шелковых материй. А в те времена, сеньор председатель, Португалия еще пировала на золотой посуде из Пегу,{104} стены дворянских покоев еще были украшены тисненой кожей и персидскими набивными тканями. Эта Португалия уже не была ни сильной, ни деятельной, но еще преисполненной опьяняющими наслаждениями времен дона Мануэла и дона Жуана III.

В «Филипповы установления»{105} (книга 5, том 82, параграф 4 и далее) были включены основные законы об изменениях в судопроизводстве от 27 июля 1582 года. Они показывают, насколько благотворно железный жезл закона карал закоренелых преступников в интересах общества. (Один из депутатов заразительно зевает; за ним начинают зевать другие; премьер-министр засыпает.) Посмотрим, как наказывали нарушителей. Крестьянин лишался запрещенного наряда и платил штраф в пятнадцать крузадо, а дворянин платил на пятнадцать крузадо больше, чем плебей. Пусть Палата обратит внимание, что либеральные реформы не настолько установили равенство между сильным и слабым. В этих стенах звучат крики против привилегий и льгот, которыми обладало дворянство в старое время, ненавистное для невежд. Но если этим демократам случается попасть в когти правосудия, они взывают к кодексу равенства и тогда испытывают на себе, что красивые слова закона весьма далеки от его исполнения. Я возвращаюсь к предмету речи, сеньор председатель…

Г о л о с  с  м е с т а: И правильно поступаете.

О р а т о р: Благосклонный коллега мне льстит. Итак, к делу, сеньор председатель. Я сожалею о той роскоши, которую вижу в Лиссабоне! Повсюду золото, драгоценные камни, шелка, бархат, пышность и тщеславие! Кажется, что все эти люди только вчера вернулись из Индии на кораблях, доставивших дань с Востока! По улицам с грохотом проносятся экипажи, коляски и берлины,{106} словно каждый день здесь празднуют поход вокруг Мыса Бурь или открытие Земли Святого Креста,{107} и наперегонки транжирят сокровища, которые к нам приходят оттуда. Среди этих чванливых колымаг…

Г о л о с  с  м е с т а: На колымагах вывозят нечистоты!

О р а т о р: Думаю, вы правы, там находятся именно нечистоты… Сеньор председатель, я вижу, как, сторонясь этих чванливых колымаг, пробираются, тяжело опираясь на стену и боясь быть раздавленными, люди с печалью во взоре и скудно одетые. Среди них, думаю я, можно увидеть дона Жуана де Каштру,{108} отдавшего в залог свою бороду и владеющего лишь двумя деревьями в Синтре, а также Дуарте Пашеку,{109} бредущего в больницу, можно увидеть Камоэнса, который идет к братьям-доминиканцам за миской похлебки. Каждая эпоха насчитывает сотни таких прославленных жертв.

Г о л о с  с  м е с т а: Интересные вещи вы видите!

О р а т о р: Но я вижу также перст пророка, пишущего на стене девиз этого разнузданного празднества… (Пауза. Оратор застывает в позе статуи, вытянув руку и указывая на стену. Премьер-министр внезапно просыпается из-за смеха министра финансов.) Что я вижу? Уважаемый депутат желает знать, что я вижу? Вот сельское хозяйство Португалии, пожираемое иностранной продукцией! Вот португальский ремесленник, проданный в рабство в Бразилию,{110} потому что на родине ему не нашлось места! Вот грешный и испорченный чиновник, который ворует, потому что его жалованья не хватает на ту роскошь, в которой он разлагает себя. Вот тот, кто поставлен судить пороки и общественные язвы, но вступает в сделку с преступными богачами, чтобы соперничать с ними в привилегиях. Вот женщина низкого сословия, которая продает себя, чтобы иметь возможность подчеркнуть свою красоту украшениями. Вот толпы бездарностей, которые потоком врываются в канцелярии и требуют себе должность, а если не получают ее, то затевают заговоры. То, что я вижу, сеньор председатель, — это семь пропастей, и над каждой из них начертано имя одного из семи смертных грехов, которые опустошили Вавилон, Карфаген, Фивы, Рим, Тир и другие города. Вот что такое роскошь, сеньор председатель!

Д е п у т а т  о т  П о р т у: Прошу слова!

О р а т о р (продолжая): С какой неведомой планеты пролился золотой дождь на этих завитых франтов в перчатках, что заполняют лиссабонские театры, площади и кафе? Словно о нашем времени, один мудрый и прославленный муж прошлых дней писал так: «От кончиков пальцев ног до самой макушки эти заносчивые господа (или не господа, но оттого не менее заносчивые) расхаживают, вооружившись тщеславием и кичась своим обликом, и они суть воплощенные пагуба духа, гибель нравов, государства и разорение своего, а может быть, и чужого состояния».

Вот где скрыт смысл — «а может быть, и чужого состояния». За чей счет наряжаются эти Нарциссы и Адонисы?{111} Какие неведомые золотые жилы они разрабатывают? Каково их ремесло, если уж не спрашивать, каковы их махинации? Что известно о них полиции?

И я уже видел, сеньор председатель, как люди благородные и превосходительные, злосчастные оборванцы, пробираются между этих щеголей, выходящих из модных лавок с великой гордостью и величайшей наглостью. Что за падение и растление царят в лиссабонских нравах? Неужели все и вся склонятся, чтобы подойти под нивелир, выравнивающий болото? Да будет так, но пусть в эту же топь бросят и дырявый ларец, из которого на нас ежечасно сыплются дворянские гербы, ордена и кресты — бесчисленные кресты, на которых стенает распятая слава Португалии! Пусть там же утонут декреты, провозглашающие вечный карнавал, где мы вынуждены находиться бок о бок с масками, которые еще вчера продавали нам треску, а сегодня не узнают нас и боятся, как бы мы не узнали их!

Сеньор председатель! Вашему превосходительству известна прагматика государя дона Жуана V{112} относительно правил обращения. Завтра я должен буду прочесть ее лавочнику, который продает мне фиги, потому что этот субъект обиделся на «любезного», как я снисходительно его назвал. Алвара́{113} гласит следующее: «К виконтам и баронам, чиновникам придворного штата короля и королев, а также принцесс нашего королевства, к дворянам, состоящим в придворном штате принцев крови, к законным сыновьям и дочерям виконтов и баронов, равно как к сыновьям дворян, следует обращаться «ваша милость».

«Вашей милостью» следует называть полномочных послов, губернаторов провинций, ректора университета, а также людей, занимающих в церкви и государстве высокие посты. Сеньор председатель, человеку, который торгует фигами, не хватает законных оснований для «вашей милости». Давайте же создадим эту «его милость», чтобы очистить совесть тех, кто назовет его так из страха. Давайте утвердим законом упадок благородного обращения. Выбросим эту обесцененную монету в кучу нечистот! Это слово уже ничего не стоит, ни о чем не свидетельствует, ничего не выделяет. Дадим черни самое широкое право чваниться! Если однажды какой-нибудь мастеровой совершит благородный поступок, чем заслужит себе справедливую награду, мы должны почтить его, называя человеком из народа, из того народа, который столь горячо любили дон Диниш{114} и дон Жуан I.

Сеньор председатель, я несколько отклонился в сторону. Сейчас я возвращаюсь к затронутому вопросу и заканчиваю, поскольку ни время более не позволяет мне отступлений, ни Палата не будет столь благосклонна, чтобы дальше терпеть мою речь.

Я призываю представителей страны обратить внимание на смертельный яд, который, подобно раку, разъедает жизненные механизмы нашей независимости. Взнуздайте роскошь! Заградите на таможнях доступ иноземной отраве. Обложите податями товары, которые возбуждают аппетиты и губят безупречно воспитанные сословия. Будем же одеваться в то, что могут произвести наши владения, и в ту парчу, которую могут дать наши фабрики. Следуйте старинным законам последнего короля Ависской династии!{115} Штрафуйте и карайте тех, кто продает иноземные ткани и тех, кто из них шьет!

Г о л о с  с  м е с т а: Каким же образом уважаемый депутат установит этот нелепый закон?

О р а т о р: Как? Очень просто. Так же, как дон Жуан II{116} издал постановление о мулах монахов. Дело было в том, что монахи упрямо разъезжали верхом на мулах. Что же решил рассерженный король? Он повелел казнить тех кузнецов, которые станут подковывать мулов, принадлежащих монахам. И таким образом монахи стали ходить пешком. Я закончил, сеньор председатель.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й: Сеньору доктору Либориу де Мейрелешу слово будет предоставлено завтра. Сегодняшнее заседание закрыто.

Доктор Либориу де Мейрелеш и был тем депутатом от Порту, который попросил слова во время речи Калишту Элоя.

— Интересно, чем разродится этот верзила? — спросил хозяин Агры у аббата Эштевайнша.

— Говорят, что он весьма начитанный молодой человек и уже написал несколько книг.

Калишту усмехнулся:

— Я готов с ним сразиться, если он и впрямь пишет книги!

Глава IX

ДОКТОР ИЗ ПОРТУ

Доктору Либориу де Мейрелешу, человеку с печатью добродетели на лице и задумчивыми манерами, было тридцать два года. Он соединил в себе качества, которые в других странах либо оставляют человека в безвестности, либо вызывают смех окружающих. Но в Португалии эти качества возводят на вершину политической лестницы и сопровождают нелепым почетным эскортом поднимающегося наверх нищего духом лауреата.

В восемнадцать лет доктор Либориу проводил бессонные ночи, сочиняя стихотворные сатиры на знатных жителей Порту. Он писал их не из чувства возмущения, обнаружив, что духовно ничем не отличается от них, а потому, что они избегали его общества. Человек, произведший Либориу на свет, был лавочником. Он вступил на прямой путь процветания, когда своим разумением дошел до того, чтобы создать пряную и отдающую мылом алкогольную смесь на потребу галисийцам{117} и ночным извозчикам, которые и сегодня поддерживают его финансовое благополучие и заметное положение в обществе. Кроме того, отец будущего доктора придумал, как делать водку из репы.

В избранной им для себя области Либориу был не столь счастлив, как отец. Его стихи жили несколько дней за счет содержавшейся в них клеветы, как красота доступных девиц живет, питаясь лестью бесстыдных распутников. Сын лавочника по причине своего низкого социального положения приобрел презрение оскорбленных им лиц прежде, чем сумел завоевать их ненависть.

Но подстегиваемый хвостом Пегаса, Либориу уже не мог отступить. Он отправился в Коимбру, предстал там перед экзаменаторами и провалился. После этого фатального дня Либориу начал утверждать, что является знатоком латыни, и, чтобы отомстить экзаменаторам, перевел с латинского поэму — с такой ясностью и точностью выражений, что оригинал стал гораздо более ясным для тех, кто не знал латыни, чем творение переводчика, оскорбившее память Лукреция.{118}

Либориу успешно закончил обучение и получил докторскую степень, невзирая на несколько «неудов», задевших его гордость. Вслед за этим он отправился в путешествие по Европе и, вернувшись к родному очагу, оказался в объятиях удачи, покровительствующей дуракам. Поцеловав его чело, она сказала: «Прикосновение моих губ зажжет пламенем твой мозг! Я люблю тебя, ибо забочусь о тебе! В Греции меня некогда звали Цирцеей{119} — я обращаю в животное состояние всех, к кому прикасаюсь, а тебя наделяю волшебным даром заражать своей глупостью любого, кто соприкоснется с тобой. Ныне я стремлюсь обратить всех, кто вершит государственные дела в Португалии, не в свиней, а в более благородную живность. Ты, мой избранник, пойдешь путем славы. Сегодня ты станешь депутатом, а вскоре — и министром».

И действительно, Либориу стал депутатом в тот самый час, когда хозяину Агры-де-Фреймаш было предопределено потерпеть поражение в стенах парламента от сына человека, который первым догадался гнать водку из репы.

Калишту вошел в Палату и — не скроем изумления при виде его невозмутимости — был спокоен и почти доволен, хотя некоторые коллеги предупредили его о том, каким плачевным будет итог битвы, в которую его ввергли злая судьба и собственная неосмотрительность.

Доктор Либориу поднялся с весьма изысканным изяществом, пригладил усы, вставил в орбиту левого глаза круглый монокль и начал свою речь:

— Сеньор председатель! Около года я провел в чужеземных странах. Я отправился во внешний мир с посохом и чашей пилигрима общественного движения. Я глотками вкушал гиблейский мед{120} из переполненных ключей цивилизации. Я видел многое, я видел все, ибо меня палила жажда нового знания, меня терзал голод, сравнимый с голодом Уголино,{121} который разбил свои цепи и увидел пред собой выставленные напоказ великолепные и изобильные яства. Душа моя млела от восторга! Как отчетливо я ощущал, что впитываю мудрость и человечность в тех странах, на которые Высший зиждитель{122} изобильным потоком изливает новые открытия! Сеньор председатель, я видел многое, я видел все. Моя грудь наполнилась страстными мечтами о благополучии Родины, глубокой привязанностью к ней, подобно сыну, любящему до глубины души свою мать. Затем я устремился в обратный путь к своему родному гнезду. И едва передо мною закраснели на горизонте очертания моей и нашей общей благоуханной и безмятежной Родины, в мою грудь незаметно просочился нектар меланхолии, коснувшись затем моих глаз и источая из них слезы.

(Калишту Элой больше не может сдерживаться и начинает хохотать. Некоторые депутаты шикают на него, Калишту усаживается поудобнее, начиная подозревать, что большинство его коллег — дураки.)

О р а т о р: Сеньор председатель, дело в том, что в глубине души я предчувствовал внезапное нападение противников. Эти Лукусты{123} своими едкими зельями уже начали отравлять мои надежды, волнения, восторги и сладчайшие мечты увидеть то, как вновь расцветают нивы Отечества, как эти свинцовые небеса начинают сиять звездами, как до самого горизонта широкой волной расстилаются плодородные земли. Душа моя стенала, глаза исторгали слезы, и я понял всю печаль, скрытую в вергилиевом полустишии: «Dulcia linquimus arva».{124} (Многочисленные возгласы одобрения.)

И что же, сеньор председатель? Неужели печали смогут одержать верх над тем, кто страстно желает услышать в этих стенах голос человека — человека, рожденного нынешним столетием, человека, который вошел сюда, чтобы оставить в сокровищнице храма вечного Христа и вечной Свободы драхму или талант, малую долю или всё без остатка сокровище своего призвания? Сеньор председатель, повторяю, прекратит ли источать жалобы тот, кто вступает на землю Португалии с предчувствием, что однажды услышит в этом sancta sanctorum{125} просвещения проклятия, обращенные против роскоши, этой артерии и аорты промышленности? Кто захочет заплатить столь дорогую цену, чтобы сказать цивилизованным народам: «Я родился под этим небом, в этих волшебных садах, где Камоэнс воспевал подвиги, вызывающие зависть всего мира. Я родился в стране апельсиновых рощ, где тосковал Бернардин…{126} Я из породы храбрецов, обессмертивших названия Алжубарроты, Атолейруша и Валверде.{127} (Продолжительные возгласы одобрения.) В моей стране… (кто теперь захочет это сказать?) родились Гама, Кабрал, Каштру и Албукерке, Нуну и Реграш».{128} Кто захочет произнести эти имена, сеньор председатель?

(Калишту просит слова.)

О р а т о р: Что является роскошью? Спросите дикаря из непроходимых дебрей, что такое его гамак, а у европейца — что такое его пуховик, столь приятный и податливый телесным движениям. Спросите европейских красавиц, что значит для них ожерелье из бриллиантов, а у красавиц Флориды — о наслаждении, которое приносят им стеклянные украшения всевозможных цветов. О, роскошь!.. Роскошь, господа, — это путеводный знак цивилизации, это голубь, который вначале был объят ужасом и робко перепрыгивал с ветки на ветку, но потом вспорхнул с арки и, бия крылами, отправился в полет над землями и небесами! О, какое это наслаждение для сердца того, кому свыше было предопределено постичь и полюбить, или же, как остроумно и изящно заметил Виктор Гюго: «Понять — значит полюбить!»

Сеньор председатель! Сердцем Франции, ее мозгом, ее главным нервом стала роскошь. Я был и во Франции, сеньор председатель, я отправился туда, чтобы в хрустале моей души отразилось сияние этой жемчужины Офира!{129} Ах, Франция! Едва мы узрим сверкающие купола этого современного Вавилона, наша надежда порывисто взлетает ко всему более обширному, обильному и пышному; она дышит жизнью и благом, летит ввысь и вширь и ко всяческим благам, украшает наш домик в горах, раскрывает цветы в нашем плодородном саду и дарит нам песни и радости Творца.[5] Роскошь, сеньор председатель, — это пугало для глупцов и низменных душ.

Д е п у т а т  К а л и ш т у: Да будет так во имя любви Господней!

О р а т о р: Да будет так, ибо прежде всего эта любовь нужна моему коллеге. Да помилует его Господь за те экономические кощунства, которые он исторг из себя, не желая заметить Цивилизацию — эту самоотверженную матрону, которая без устали дарит нежные и благоуханные удовольствия и цветы как богатым, так и обездоленным.

Д е п у т а т  К а л и ш т у: А что это означает на общепонятном языке?

О р а т о р: Это означает, что, если я превосхожу вас интеллектом, не следует сплетничать обо мне. Сеньор председатель! Мне кажется, что предо мною стена тьмы, но мы не должны ее бояться. По правде говоря, я даже не понимаю, с кем мне пришлось скрестить шпагу. Сражаться во имя искусства, грудью защищать промышленность, отпирать фабричные ворота, возбуждать воображение ремесленника, наконец, неустанно превозносить пользу роскоши — все это ранит мою душу, которая трепещет при мысли, что могут быть оклеветаны прогресс, идея, fiat,{130} и само человечество! Сеньор председатель, стоит ли мне утруждать себя и произносить здесь пространные речи, если на пути принципа цивилизации могут встать лишь кривляющиеся мумии?

На мне лежит обязанность молчать. Я сокрушенно покидаю эту трибуну и печалюсь об оскорблении, нанесенном прогрессу, — ведь я боролся с тьмой, которая уже не может сгуститься вокруг ослепительно сверкающего солнца, как бы это ни огорчало трусливых предсказателей. Кроме того, я предвижу, что не смогу сказать ничего более, не впадая в охлаждающие повторы, и на этом заканчиваю.[6]

(Оратор принимает поздравления.)

* * *

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й: Слово имеет его милость депутат Калишту Элой де Силуш-и-Беневидеш де Барбуда.

— Сеньор председатель! — заговорил Калишту. — Я не понял почти ничего, ибо сеньор депутат доктор Либориу не изъясняется на простом португальском языке. (Смех на галерее.) Если слишком сильно выжимать апельсины, они дают кислый сок, который разъедает десны. Речь сеньора депутата и есть такой кислый сок. Если то, что я сейчас услышал, есть португальский язык, то нам следует изучать его, пользуясь словарем бунду.{131} Думается мне, что так заговорили строители вавилонской башни, когда Господь покарал их за нечестивую дерзость.{132}

Г о л о с а  с  м е с т: К порядку! К порядку!

О р а т о р: Сеньоры депутаты, я со своей стороны прошу порядка в пользовании португальским языком. Я прошу его во имя прославленных покойников Луиша де Соузы, Барруша, Коуту{133} и всех тех, кто в день Страшного суда схватит сеньора доктора Либориу за мягкое место.

П р е д с е д а т е л ь: Прошу вашу милость воздерживаться от употребления непарламентских выражений.

О р а т о р: Позволю себе свободу осведомиться у вашего превосходительства, являются ли парламентскими кудрявые выражения моего просвещенного коллеги. И если они таковыми являются, снисходительно прошу вас позволить мне сказать хотя бы самому себе, где уясняют смысл подобной болтовни.

Г о л о с а  с  м е с т: К порядку! К порядку!

О р а т о р: Когда сеньор Либориу назвал меня «глупцом», разве он не нарушил порядок? (Одобрительные возгласы с мест.) Что ж, я против беспорядка. Я спокойно отвечу сеньору депутату, как сумею и как смогу. Я опасаюсь, что мои сухие и неприкрашенные слова оцарапают слух членов Палаты, которые только что наслаждались цветистым красноречием сеньора депутата от Порту. Я приехал с гор. Я воспитывался на чтении простых и ясных старинных писателей и приобрел ничтожно малые знания, а то и вовсе не приобрел их. Однако мне кажется, что, если мы будем пользоваться общеупотребительными словами, это будет полезно тому, чтобы все мы здесь понимали друг друга и чтобы нас понимала страна. Результатом пренебрежения к этой пользе стало то, что я не могу привести доводы, позволяющие исчерпывающе ответить сему скромному юноше. Некоторые его мысли я понял весьма приблизительно. Впрочем, если Богу будет угодно и если я приложу то же усердие, с которым изучал язык Фукидида,{134} мне удастся расшифровать речи его превосходительства в «Парламентской газете». (Смех в зале.)

Просвещенный депутат желает, чтобы роскошь стала показателем богатства наций. Это я вывел из его умозаключений. Во Франции его превосходительство видел алмазные нити. В свою очередь я читал, сеньор председатель, что во Франции в той местности, где встречается больше роскоши, соответственно уменьшается число богатых людей.

Г о л о с а  с  м е с т: Верно!

Если это обстоятельство верно, оно начисто срезает цветы во всех садах красноречия сеньора доктора Либориу. Что еще сказал его превосходительство? С его позволения, я буду опровергать его на том простом языке, каким разговариваю со своей семьей, «почти как у домашнего очага», по выражению дона Франсишку Мануэла де Мелу в его «Наставлении».{135}

Д о к т о р  Л и б о р и у  д е  М е й р е л е ш: Я не буду прикрываться оружием рассудка, чтобы вступить в бой с нелепостью. Добрые феи предназначили мне лучшую судьбу. Я здесь нахожусь не для того, чтобы препираться, подобно школярам.

Г о л о с а  с  м е с т: Очень хорошо!

О р а т о р: Что именно хорошо?.. Сеньор председатель, мне вспоминаются примеры из истории!.. Я хотел найти общий язык с сеньором депутатом, чтобы из этих дебатов можно было извлечь какую-либо пользу. Но, по-видимому, его превосходительство, поняв, что я не украшаю себя поэтическим блеском, клеймит мои слова как нелепицу и презирает меня! Храни меня Господь! Если бы сеньор доктор Либориу не отталкивал меня от себя со столь яростной неприязнью, я бы непременно спросил его, почему Афины и Рим были безупречны, пока были бедны, и подверглись порче нравов, впав в богатство и роскошь? Я бы спросил его также, какие искусства и науки процвели среди жителей Сибариса и Лидии,{136} достигших наивысшей степени великолепия? Я спросил бы у него, почему персы под водительством Кира,{137} которые вели суровую жизнь и были лишены даже необходимого, покорили народы, наслаждавшиеся изобилием? А также я поинтересовался бы, почему эти же персы, едва предавшись наслаждениям и роскоши, были побеждены лакедемонянами?{138}

Сеньор председатель! Высшая правда, та правда, которую не могут соблазнить белила и румяна риторики, заключается в том, что, по мере того как древние царства богатели, а роскошь в избытке возрастала, нравы постепенно портились, пульс их независимости начинал прерываться, связующие нацию силы начали клониться к упадку. А затем и Египет, и Персию, и Грецию, и Рим постигло падение.

Сеньор председатель, до сих пор я вел речь об истории. А теперь я буду говорить о сеньоре докторе Либориу де Мейрелеше, о юном поэте, который побывал во Франции и смог изобличить Ксенофонта и Фукидида, Ливия и Тацита, Плутарха и Флавия.{139}

По моему мнению, сеньор доктор наделен очень богатым воображением. Сочинять небылицы — прекрасное занятие для поэтических академий. Однако в этих стенах, куда Нация посылает нас, чтобы очистить истину от лживых украшений, которые выставляет напоказ неправда, нам необходимо быть искренними. Уже прославленный автор «Диалогических апологов»{140} сказал, что «воображение — это общинный хлев, куда забегает любой скот, потому что его ворота оставлены нараспашку». Также было бы хорошо, если бы некоторые скорые на выдумку юноши не кичились и в своем высокомерном себялюбии не клеймили именем глупцов тех людей, которые реже дают волю воображению, потому что по большей части судят здраво. Поэтам позволительно создавать стихотворения в прозе, но поэтические вольности не вполне оправданны в серьезных дебатах относительно res publica.

Сеньор председатель, я заканчиваю свою речь тем, что голосую против предложения моего просвещенного коллеги, который настаивает на снижении таможенных пошлин на шелковые ткани. Кроме того, я прошу сеньора доктора Либориу, чтобы он соблаговолил изъясняться простым языком, — если когда-нибудь он снизойдет до того, чтобы вновь оказать мне честь и сразиться со мной, бедным жителем далеких гор. Мне чужды увертки и обходные пути — я изъясняюсь на старинный лад. Я хочу, чтобы в португальском языке существительные, глаголы и предлоги занимали свое место. А если этого не произойдет, я удалюсь со словами, которые когда-то услышал Арсений: «Fuge, quiesce et tace» — «Беги, успокойся и не говори».{141}

Калишту Элой вернулся на свое место. Некоторые депутаты из числа ветеранов либеральной партии поздравили его, другие же, постеснявшись подражать старикам, посмотрели на неотесанного провинциала с почтением и некоторым уважением. Калишту Элой сумел завоевать признание Палаты и страны.

Депутаты правительственной фракции окружили его, приглашая занять на пиршестве прогресса то место, которого заслуживал его интеллект. Депутаты от оппозиции заклинали Калишту Элоя не поднимать руку в защиту опустошительных замыслов, с помощью которых сторонники правительства копали новые пропасти для страны.

Хозяин Агры отвечал, что не поддерживает ни греков, ни троянцев, и прибавлял:

— Поистине, я не знаю, кто в Палате хуже обходится с языком отечества. Здесь я слушал и тех, кто изъясняется по моде шестнадцатого века, и галло-португальцев. По мне, все их речи — словно привкус вики в хлебе. Одни заражены французскими словами, слог других отдает затхлостью, отвергнутой уже добрыми писателями семнадцатого века. Этим людям недостает доли национального духа. Португалец становится дурным человеком, когда оскверняет чистоту своей речи. Покажите мне португальцев по языку, и я займу место рядом с ними, как встал бы в ряды португальцев по родству сердца. А вместе с доктором Либориу из Порту я не соглашусь отправиться даже в рай. Боюсь, что Господь не поймет нас и выгонит обоих, не разбирая, кто прав, кто виноват.

Глава X

СЕРДЦЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Заглянем в сердце Калишту Элоя. Может быть, читатель думает, что нам не следует обращать внимание на этот внутренний орган? Я уверен, что, узнав историю нашего героя, вы уже сочли его сердечную мышцу свободной от подозрений!

Как уже было сказано, хозяин Агры достиг сорока четырех лет. Если у кого-нибудь к этому возрасту и остаются в сердце девственные фибры, то это произошло именно с ним.

Он женился на своей кузине Теодоре, которая пользовалась за свои добродетели чрезвычайным уважением, но была несколько более безобразной, чем это требуется для честной женщины. Отец за руку ввел невесту в дом супруга. Она была ни радостна, ни печальна. Ей было все равно, выйти за кузена Калишту или за кузена Леонарду. После того как отец согласился, чтобы Теодора забрала с собой в Касарельюш три дюжины кур и уток, которых она выкормила, в отчем доме не осталось ничего, что вызывало бы у нее печальные воспоминания.

Теодора застала мужа за побелкой. Оба они разом покраснели, когда суматоха свадебных торжеств улеглась и мать новобрачного сказала им: «Дети, каждой совушке свое гнездышко». Эта милая фраза весьма кратко и быстро выразила необычайно поэтический характер всего семейства.

Калишту после первой брачной ночи около семи часов утра уже читал «Путешествие в Святую Землю» брата Панталеана де Авейру,{142} в то время как молодая супруга, вскарабкавшись на резную кровать черного дерева, метелкой из дрока сметала паутину с потолка комнаты.

После завтрака они отправились с визитом к отцу и тестю, у которого пообедали. Во время этого посещения сеньора дона Теодора учила служанку, как надо крахмалить рубашки отца, а Калишту обнаружил в одном из шкафов трактат по ветеринарии, изданный в 1610 году, и с удовольствием принялся за его изучение, делая выписки. Его тесть, обращавшийся при болезни к помощи этого вида врачебного искусства, лишь уменьшал дозы лекарств. Не знаю, кто именно сообщил ему, что государь дон Жуан IV,{143} когда тяжело заболевал, лечился у коновала.

Читатель может теперь представить, как в дальнейшем протекала эта сладостная супружеская жизнь, если таким было начало любовного союза!

Теодора взяла на себя домашние хлопоты своей свекрови и все переговоры с арендаторами, видя, что муж, за исключением времени трапез, не выходил из библиотеки, куда жена, подобно нежной тени, приходила к нему и, бросая пренебрежительный взгляд на фолианты, говорила:

— Дружок, ты еще не кончил читать свои требники?

— Душенька, это не требники. Не глумись над моими классиками.

Жена не понимала его и в двадцатый раз просила, чтобы Калишту прочитал ей «Семь партид дона Педру».{144} И примерный муж в двадцатый раз читал ей «Семь партид» по той причине, что они были написаны образцовым португальским языком.

Можно лишь позавидовать такой жизни! Настоящий рай, куда Господь забыл отправить ангела с огненным мечом стеречь вход!

Прошли годы, а Калишту Элой ни разу не спросил себя, почему присутствие посторонней женщины лишь слегка волнует ему кровь. Он ездил на ярмарки, куда жена отправляла его за сельскохозяйственными орудиями, случалось ему проводить ночи в некоторых окрестных домах, знаменитых красотой своих обитательниц. Там он развлекал дам рассказами о прочитанных им замечательных случаях, если не находил какую-нибудь старинную книгу, которая усладила бы его вечер.

К слову сказать, мне довелось стать причиной главного и, возможно, единственного литературного страдания за всю его жизнь. Однажды Калишту заночевал в одном поместье, обитательницы которого увлекались легким чтением, и попросил дать ему какую-нибудь книгу. Ему преподнесли один из моих романов. Мне доподлинно известно, что он вернул ее, отметив на полях все галлицизмы и замарав множеством чернильных пятен. Можете себе представить, сколько раз я ранил своим сочинением это истинно лузитанское сердце!

Если не считать означенной горести, тихие удовольствия сельской жизни неувядаемо цвели для этого достойного человека, редкого примера скромности. Исключение составляли случаи, когда задевали его родословную. За это, как я уже сказал, он безжалостно мстил, обнаруживая тем самым человеческую слабость, ибо человек по природе своей несовершенен. Это создало ему врагов. Но хотя они и посмеивались над его супружеской верностью, ни один не осмелился запятнать его доброе имя.

Что касается супружеских достоинств Теодоры, то мое перо начинает дрожать, едва я приступаю к описанию их с целью воздать хвалу! Поставьте под сомнение чистоту одиннадцати тысяч дев,{145} если вы готовы злонамеренно усомниться в сей матроне, во всем подобной римлянкам и созданной из того же драгоценного материала, что и Корнелии, Понтии и Аррии.{146}

Сохранив описанную выше чистоту жизни, владелец Агры явился в Лиссабон. И вот он, подобно Даниилу, стоит у края печи.{147} Человек-ангел! Сорок четыре непорочных года! Сердце, в котором если и запечатлелись некие образы, то это изображения с изукрашенного фронтисписа какого-нибудь первопечатного издания, какого-нибудь Эльзевира,{148} отмеченного в каталоге Гренобия.{149}

Глава XI

СВЯТАЯ ДЕРЗОСТЬ

Вполне естественно, что такой человек, непроницаемый для нежной любви, оказался суров и нетерпим к сердечным слабостям.

Случилось так, что несколько вечеров подряд он посещал салон бывшего верховного судьи, отца двух изящных сеньор, одна из которых состояла в браке, а другая — нет.

До слуха Калишту Элоя дошло, что замужняя дочь судьи запятнала свое изящество и благородство тем, что нарушила супружеский долг. Его безгрешное сердце облилось кровью от столь мрачной новости, и он поведал о своих ужасе и боли коллеге-аббату.

Аббат разразился прямо в лицо Калишту Элою раскатистым смехом цивилизованного человека.

— Ну что вы придумали, ваша милость! Кажется, что ваше превосходительство только что упали с другой планеты! Послушайте, Лиссабон — не Миранда, друг мой. Если вы будете ужасаться всякий раз, когда узнаете о подобном казусе, ваша жизнь в столице сведется к постоянному изумлению!.. Пусть мир живет так, как живет…

— Достойное средство! — изрек хозяин майората. — Но вот что сделаю я: отряхну пыль со своих ботинок у входа домов, чьи беспорядочные нравы скандализируют меня. Я шага не ступлю в дом верховного судьи Сарменту.

— Ваше превосходительство может делать все, что угодно. Впрочем, я осуждаю подобное намерение по двум причинам. Во-первых, судья и его семья приняли вас с сердечной приязнью, а во-вторых — ваше превосходительство уже не в том возрасте, чтобы предать добродетель под влиянием дурных примеров. Поступайте, как я — сожалейте о человеческих несчастьях и живите с людьми, не участвуя в их проступках. Дело в том, мой благородный друг, что если мы будем рвать отношения с семьями, справедливо или несправедливо оклеветанными злыми языками, то весьма скоро нам не к кому будет приходить с визитом.

— У меня есть мои книги, — ответил Калишту.

— А в ваших книгах, в ваших хрониках, у ваших греческих и латинских классиков разве не говорится об ужасных нарушениях нравственности? Ваше превосходительство, вы читали о жизни римлян у Тацита и Апулея,{150} вы читали «Тримальхионов пир» Петрония…{151}

— Какого Петрония? — прервал его хозяин майората. — В Риме жили двенадцать Петрониев, и все они писали с большим или меньшим бесстыдством.

— Тем лучше. Ваше превосходительство читали двенадцать Петрониев, а я читал одного, который был управителем, или арбитром наслаждений Нерона, и этого мне оказалось достаточно для укрепления духа. Итак, если вы, мой друг, можете без ужаса читать о гнусностях сатурналий, о таинствах Доброй богини{152} и о сходной разнузданности древних времен, как вы можете изумляться тому, что говорят о дочери судьи Сарменту, в конце концов, может быть, и невиновной в том преступлении, которое ей приписывают? Разве ваше превосходительство не видит перед собой заботливую дочь, трепетную мать и внешне достойную супругу? Разве вам довелось слышать, как она выступает в защиту супружеской измены? Разве для вашего превосходительства имеет значение то, что происходит в частной жизни этой женщины?

Калишту несколько мгновений помедлил с ответом, а потом произнес:

— Сеньор аббат, я считаю, что вы правы не столько в том, что вы сказали, сколько в том, что вы не сказали. Люди, чья жизнь незапятнанна, должны сближаться с теми, кто согрешил. Приходит час, когда совет становится якорем спасения… Кто знает, не предназначено ли мне судьбой отвратить эту даму от дурного пути?..

— Это так, — согласился аббат, — но и со светской точки зрения будет правильно, если ваше превосходительство не станет задавать ей вопросы о ее личной жизни.

— Не нужно меня учить законам вежливости, аббат, — ответил Калишту несколько оскорбленным тоном. — Я не воспитывался среди пышности салонов. Но я учился вежливости и человеческому обхождению у таких прославленных кавалеров, как дон Франсишку Мануэл.{153} И кроме того, мой дорогой аббат, пусть Господь простит мою гордость, если я скажу перед Его лицом, что благородная кровь как бы от природы и по праву происхождения сохраняет правила придворной вежливости. Указания по поводу обходительности не нужны тем, кто вместе со знатностью наследует склонности своих вельможных предков, воспитанных при дворе и привычных сидеть у подножия тронов.

— Я не ставлю это под сомнение, — смиренно произнес аббат, и добавил с некоторой долей хитрости и затаенной иронии. — Некоторые весьма скверно воспитанные дворяне, с которыми я сталкивался, по моему мнению, унаследовали достаточно вежливости. Но они сами погубили свою наследственную природу, превратившись наконец в грубых и гнусных плебеев.

— Истинно так, — сказал хозяин майората.

— Мне ли учить ваше превосходительство правилам вежливости! — продолжал депутат от Браги. — Мое замечание имело целью умерить излишний пыл вашего справедливого осуждения дурных привычек сеньоры Катарины Сарменту. Noli esse multum justum, — говорит Екклесиаст.{154} И св. Доминик де Гусман, и св. Франциск де Борджиа, и св. Игнатий Лойола{155} были людьми благородного происхождения и отменно воспитанными. Тем не менее вашему превосходительству известно, с какой самоотверженностью и святой дерзостью они обличали порчу нравов в самом высоком обществе и перед лицом самих преступников.

— Но я не апостол, — возразил ему Калишту. — Я знаю, что опоздал, да и сама эта миссия кажется мне неблагодарной. Но и в этом случае, не вводя никого в смущение, я обязан дать меткий залп по безнравственности и тем самым, если сумею, внушить спасительные мысли грешникам.

В один из последующих вечеров Калишту заглянул на чашку чаю к судье Сарменту. Он нашел бывшего государственного мужа несколько расстроенным и печальным. Они начали откровенный разговор о горе, которое отражалось на лице гостеприимного старца. Можно предположить, что Сарменту рассказал своему собеседнику о том, что его дочь Катарина, выйдя замуж по любви, вскоре стала перечить воле мужа, а он — пренебрегать ее уважением. Из-за этого редкий день проходил без ссор и пререканий супругов по самым незначительным поводам. Это вызывало постоянную печаль старика, только усилившуюся оттого, что кто-то сообщил ему, будто общественное мнение покрыло позором его дочь.

— Разящая сталь, — воскликнул судья, — пронзила мою слабую и готовую сойти в могилу плоть!

Калишту сжал его в объятиях и взволнованно произнес:

— Друг мой и господин! Несчастье не может расплавить сталь стойких сердец. Пусть ваше превосходительство обопрется на посох своей чести, ибо напасти не должны повергнуть вас. Я встаю на вашу сторону со всею силой моей дружбы, чтобы, подобно сыну вашего превосходительства и брату сеньоры доны Катарины, моей госпожи, очистить от грязи клеветы — если это клевета — и ее доброе имя, и счастье вашего превосходительства. Сейчас весьма кстати придутся утешительные слова моего любимого Эйтора Пинту{156} из его трактата «О скорби»: «Я желал бы, чтобы все ваши бедствия были погребены во мне, чтобы мои радости стали вашими, а ваши несчастия — моими».

Услышав это, судья растрогался до слез и произнес с глубокой признательностью:

— Если бы такой человек стал мужем моей Аделаиды, в этом доме воцарились бы мир и добродетель! Теперь-то я вижу, что сокровища португальской славы укрылись там — в глухих дебрях провинции! Счастлива дама, которой покорилась столь достойная душа!

Вскоре хозяин Агры, отыскивая предлог, чтобы остаться наедине с Катариной в одном из уголков зала и побеседовать об опасных книгах, с ходу спросил ее:

— Сеньора дона Катарина, вы уже читали Гомера?

— Это роман? — спросила она.

— Нам следовало бы ответить: «Высокоморальный роман, или собрание рассказов». Но это не из тех романов, что, как мне известно понаслышке, заражают общество в здешних краях. В «Илиаде» Гомера мне встретились две супружеские пары: одна из них — Парис и Елена. Вторая — Улисс и Пенелопа. Первая, алчная и сладострастная, подвергла Грецию бедам; вторая, осторожная и скромная, стала образцом славного брачного союза.

Калишту сделал длинную паузу и продолжил, перемежая свои фразы понюшками табаку, которые должны были придать большую торжественность его серьезным изречениям:

— Никто не должен бы жениться, не прочитав прежде со вниманием и не вняв с восхищением тем советам о браке, которые принадлежат перу выдающегося Плутарха…

— Не знаю такого, — сказала дама. — Я читала «Сцены супружеской жизни» Бальзака.{157}

— Он мне неизвестен, должно быть, француз.

— Значит, вы не читали его?

— Я не читаю по-французски. У меня нет времени черпать грязную воду из зараженных колодцев. В этой области подлинным оракулом является Плутарх. У него я прочел мысль, которая поразила меня до мозга костей и которую я понял только здесь, в Лиссабоне. В одном месте он говорит так: «Женщины не могут поверить в то, что Пасифая, будучи супругой царя, страстно влюбилась в быка. В то же время они без всякого ужаса взирают на жен, которые презирают своих заслуженных и честных мужей и посвящают себя одичавшим в распутстве любовникам». Опытные лоцманы мутных и полных рифов столичных морей уверяют меня, что здесь это уже давно в порядке вещей.

— Возможно… — неуверенно проговорила дона Катарина.

— А почему бы этому и не быть, если я знаком с некоторыми замужними дамами, — прервал ее Калишту, — которые появляются за пределами супружеских спален с обнаженными руками!..

— Значит ли это что-нибудь? — возразила ему собеседница. — Такова мода…

— Эта мода распахивает двери гибельным желаниям, порочным мыслям и оскорбляет стыдливость. Дочь Пифагора,{158} когда восхитились формой ее рук, ответила: «Да, они красивы, но не предназначены для того, чтобы их разглядывали». В «Андромахе» Еврипида Гермиона{159} восклицает: «Я стала несчастной, позволив порочным женщинам приближаться ко мне». Сколь многие дамы сегодня могли бы сказать (и возможно, они восклицают это про себя): «На свое горе я согласилась, чтобы рядом со мной находились порочные мужчины!..»

— К чему эти речи вашего превосходительства? — прервала Калишту дочь верховного судьи.

— Эти слова обращены к вашему рассудку, сеньора дона Катарина.

— Что? Кто дал вам право?..

— Слезы вашего достопочтенного отца.

— Сеньор Барбуда, боюсь, что вас ввели в заблуждение слезы моего отца… Моя репутация и образ поведения не допускают подобных намеков. Если в ваших речах содержится намек…

— Сеньора дона Катарина, в обществе о вас говорят еще хуже, намного хуже.

— Обо мне?

— Клянусь в этом своей честью.

— Но, — прервала его дама, покраснев от гнева и досады, — со стороны вашего превосходительства большая дерзость так разговаривать с женщиной, которую вы едва знаете! Такие провинциальные вольности у нас в Лиссабоне не приняты.

— Не беспокойтесь об этом, сеньора, — ответил Калишту. — Я уважаю ваше превосходительство столь же, сколь почитаю вашего почтенного отца. Согласен, смелость велика. Тем бо́льшим будет великодушие вашего превосходительства, если вы простите меня. Слезы старца и отца придают необычное мужество. Великие горести внушают бесстрашное вдохновение даже самым слабым душам. Намереваясь одолеть бурю, которая бушует и угрожает потопить счастье прославленной семьи, я дерзнул стать непрошеным защитником общего блага.

— Я благодарю вас за вашу готовность, но еще больше была бы благодарна вам за скромность, — проговорила дона Катарина и, прощаясь, церемонно присела перед Калишту в реверансе.

В зал она больше не вернулась. Судья не спускал глаз с Калишту Элоя, в задумчивости усевшегося в самый потаенный уголок зала.

Аббат Эштевайнша поднялся из-за карточного стола и, приблизившись к нему, сказал:

— Мне показалось, что ваше превосходительство проповедовали перед этой дамой. Вам удалось смягчить ее сердце?

Калишту поднял голову, прижал растопыренные пальцы к страдающей груди и прошептал:

— Я наконец-то понял отца Мануэла Бернардеша.{160}

И он глухо повторил его слова: «О Лиссабон, Лиссабон, к тебе я обращаю свои внимание и страх, видя, что творится в твоих стенах. Ужас наводит на меня твое падение нравов, столь тяжкое и разнузданное, что даже обличить их пред твоим лицом будет для людей ревностных не только безрассудством, но и сокрушением».

Затем Калишту Элой вздохнул и захватил пальцами обильную понюшку табаку.

Глава XII

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Святая дерзость! Необычная склонность рыцаря прежних времен, скрывающего в груди великодушие, с каким герои братьев Лобейра, Баррушей и Морайшей{161} бросались в отчаянные схватки в стремлении исправить пороки и наставить на прямой путь человечество, бредущее извилистыми дорогами злодеяний!

Калишту Эллой не впал в отчаяние после того, как дона Катарина Сарменту бурно отвергла его советы.

Он начал разузнавать, кто был поклонником сей ослепленной дамы, и ему с легкостью назвали его имя — дон Бруну. Это был любезный молодой человек, отменно воспитанный, но имевший дурную привычку пользоваться женской слабостью, чванившийся этим и способный постоять за себя с помощью сабли или рапиры, когда люди, сующие нос в чужие дела, сплетничали о нем.

Собеседник хозяина майората подробно расписал ему эти качества юноши, перечислив имена заблудших женщин и всех тех, кто был покалечен, защищая их честь.

Калишту вспомнил об апостольской и героической отваге брата Бартоломеу душ Мартиреша,{162} когда тому предстояло встретиться лицом к лицу с одним преступным и хвастливым бальи,{163} который пообещал живьем проглотить архиепископа Браги, а если понадобится — то и весь конклав во главе с Папой! Великое дело — чтение классиков, если мы хотим знать португальский язык и обрести мужество, чтобы атаковать разбойников!

И Калишту Элой де Силуш мужественно отправился на поиски дона Бруну де Машкареньяша. Привратник последнего сообщил хозяину, что пришел «пасюк».

— Что еще за «пасюк»? — спросил дон Бруну.

— Какой-то тип в одежде крысиного цвета. Он не называет своего имени, потому что ваше превосходительство его не знает.

— Что ему надо?

— Поговорить с вашим превосходительством.

— Поди спроси, кто он, откуда и чего хочет.

Слуга с недовольным видом принялся расспрашивать обо всем этом гостя, хозяина майората.

Калишту вырвал из записной книжки листок, написал на нем несколько слов карандашом и спросил слугу, умеет ли тот читать. Получив отрицательный ответ, он сказал:

— В таком случае передайте эту записку его превосходительству.

Прочитав ее, дон Бруну на некоторое время погрузился в размышление и затем спросил:

— Ты не знаешь, в доме судьи Сарменту есть какой-нибудь страж?{164}

— Нет, сеньор, до вчерашнего дня не было. Может, он сегодня поступил на место?

— Человек, который там стоит, похож на сторожа?

— Нет, сеньор, он одет бедно и не по моде, а галстук у него такой ширины, что больше смахивает на жилет.

— Проводи его сюда.

Дон Бруну перечитал написанную карандашом строчку и вопросительно сказал сам себе:

— Какой еще страж?

В этот момент в дверях появился Калишту Элой. Бруну де Машкареньяш поднялся ему навстречу и с удивлением произнес:

— Я уже имел честь приветствовать ваше превосходительство в редакции «Нации».{165} Вы Калишту Элой де Барбуда, ваше превосходительство?

— Это я, и теперь припоминаю, что имел удовольствие встречаться с вами…

— Но ваше превосходительство называет себя в этой записке «стражем», — начал Бруну.

— «Страж» — синоним ангела-хранителя, или ангела, стерегущего ее превосходительство сеньору дону Катарину Сарменту.

— А!.. Теперь-то я понимаю… Но… не угодно ли сесть вашему превосходительству?.. Я не знаю, что это за намек… По какому поводу…

Калишту сел, простер свою правую руку с открытой ладонью и, помешав смятенному дону Бруну продолжить свою речь, произнес с торжественным видом:

— Я буду говорить.

И после короткой паузы он скромно скосил глаза на дверь, словно опасаясь быть подслушанным.

— Ваше превосходительство может говорить, я закрою дверь, — смущенно сказал хозяин дома.

— Сеньор Бруну де Машкареньяш, — начал Калишту Элой де Силуш, — вы холосты. Рано или поздно вы вступите в брак, ибо вы — представитель прославленного рода. Две непобедимые силы должны толкать вас к тому, чтобы плодиться и размножаться: врожденное чувство и слава рода, которая вовсе не может почитаться тщеславием.

Это неожиданное вступление сковало дух дона Бруну, непривычного к возвышенному стилю речи.

— Представьте, — продолжил Калишту, — что вы, ваше превосходительство, сегодня женаты на даме (как это и должно случиться спустя месяцы или годы), которая не уступает вам в знатности, пользуется доброй славой, всеобщим почтением и которая, наконец, становится вашим единственным источником радости. Ваше супружеское счастье сопровождается радостями отцовства. Ваше превосходительство лице-зреет вокруг себя радостных деток, осыпающих вас поцелуями и своей милой нежностью отвлекающих вас от серьезных размышлений о делах или от тоски, которая внезапно способна охватить даже самые беззаботные и легкие души. Мать деток вашего превосходительства — золотая шкатулка, а сами они — бесценные сокровища, которые вы в ней нашли и снова прячете. Мать — цветок, а дети — плод. Ваше превосходительство пылает от любви к ней и к ним, ибо ваша семья не только приносит вам радости в домашнем кругу, но и свидетельствует о вашей чести и достоинстве вовне его.

И вот вдруг, когда ваше превосходительство пребывает в размышлениях о приятностях, ожидающих вас в старости, когда сыновья станут взрослыми мужчинами, а находящаяся рядом с вами супруга будет увенчана незапятнанными сединами… внезапно, говорю я, появляется опечаленный друг или тайно радующийся враг и говорит: «Твоя жена позорит тебя. Дети, которых ты лелеешь и для которых умножаешь свои богатства, возможно, не твои дети, ибо твоя жена согрешила». Я спрашиваю превосходительного сеньора Бруну де Машкареньяша: могут ли выразить ваши мучения в этот час ужасного открытия те, кто не пережил их?

— Не знаю… — ответил Бруну. — Только в том случае, если обстоятельства сойдутся именно так, как говорит ваше превосходительство, и можно ответить.

— Однако ваши разум и сердце могут подсказать вам, каковы будут мучения супруга, обесчещенного позорным поступком жены…

— Да…

— До сих пор мои рассуждения были отвлеченной гипотезой. А примером может служить Дуарте де Малафайа, супруг Катарины Сарменту. Дуарте был богат и принадлежал к одной из знатнейших семей. По великой любви он женился на доне Катарине, дочери благороднейшего дворянина, оскудевшего на службе из-за политических неурядиц. Дуарте вошел в этот дом, возродил его прежнее благополучие и стал опорой восьмидесятилетнего старца, подарив ему покой и утеху в последние годы жизни.

Прошло пять лет. У Дуарте пятеро детей. Это — сами ангелы, спустившиеся с небес, чтобы заселить лоно сей достославной семьи. Они играют рядом с матерью, словно радостно свидетельствуя о счастье, коим наслаждается она сама и коего желает им.

И вот в этот радостный миг перед достойной и славной семьей разверзается ад. Из мрачной бездны появляется человек, своими руками уничтожающий человеческие и божеские связи, скрепляющие святой союз старика, его дочери, зятя и внуков. Человек, напавший на них в этом раю, — сеньор дон Бруну де Машкареньяш.

— Я?! — воскликнул молодой человек с деланным изумлением.

— Вы, ваше превосходительство. Я вижу, вы изумлены, но не знаю чем — моей ли смелостью или ответственностью, которая давит на вас, сеньор дон Бруну.

— Но что произошло в доме Сарменту? — взволнованно спросил его собеседник.

— Произошло то, что позавчера я видел омытое слезами лицо старца. Произошло то, что вчера вечером я видел, как Дуарте де Малафайа пристально вглядывается в деток и прячет взор, чтобы никто не видел, как он плачет. То, что я сегодня увижу в доме верховного судьи Сарменту, если ваше превосходительство не поторопится… У нас нет времени на предположения, рану необходимо прижечь сегодня, чтобы завтра не началась гангрена. Согласны ли вы, ваше превосходительство, помочь мне рассеять черную тучу, из которой вот-вот хлынет ливень несчастий?

Дон Бруну на несколько секунд задумался, словно смущаясь ответить сразу же:

— С полным удовольствием. Я прекращаю эти отношения, чтобы избежать пагубных неприятностей для сеньоры доны Катарины.

— Со мной говорит достойный португалец, носящий фамилию Машкареньяш? — торжественно вопросил Барбуда.

— Клянусь честью моих предков.

— Что вы сделаете, ваше превосходительство? — обратился к нему Калишту.

— Я несколько раньше, чем собирался, отправлюсь в путешествие по Европе, которое уже задумал. Завтра я на пакетботе отплываю во Францию.

— Не говоря и не сообщая сеньоре доне Катарине, что вас посетил некий друг судьи Сарменту?

— Я не скажу ни слова, сеньор Барбуда.

— Пожимаю и целую эту руку. Благодарю вас от имени пяти сыновей Дуарте Малафайи, то есть от имени пяти ангелов, которые называют его отцом.

И Калишту вышел с влажными от слез глазами.

* * *

Дон Бруну исполнил свое обещание так же пунктуально, как это сделал бы человек, не обладающий в той же мере дворянской честью, но которому бы сказали: «Удались, если не хочешь взять на себя попечение о семье, чью опору ты можешь сломать».

В подобных условиях быть точным стоит крайне мало. Иногда таким образом можно даже достичь славы осторожного и рассудительного человека.

Так или иначе, но Калишту Элой прямиком отправился к верховному судье и сказал ему:

— Соберитесь с духом, друг мой и господин! Враг снял осаду. Безжалостное злословие если и не изменит суждение, то хотя бы замолчит.

Затем последовал рассказ о случившемся, сопровождаемый радостью старика и его благодарными слезами.

Глава XIII

ВОЗРОЖДЕНИЕ

О, чувствительное сердце! О, грешница Катарина, которая ныне должна искупить свой грех на кресте тоски! Калишту убил тебя, думая, что спасет!

Все было не так, как гласят эти строки. В действительности Катарина, получив от Бруну де Машкареньяша письмо, пронизанное благоразумными наставлениями и размышлениями, подобными тем, которые св. Франциск Сальский посылал мадам де Шанталь,{166} почувствовала, что готова умереть от досады и ярости. Беглец написал ей незадолго до того, как сесть на корабль. Он не упоминал о разговоре с Калишту, однако с уверенностью говорил о буре, которая вот-вот должна была разразиться над их преступными головами. «Я уезжаю, — говорилось в письме, — чтобы умереть вдали от женщины, которую люблю, чтобы не погубить ее доброе имя и ее детей. Если ты узнаешь, что меня уже нет в живых, вознагради мой подвиг, сказав себе в глубине души, что я любил тебя, как никто на земле уже не умеет любить».

Затем в письме следовали благоразумные советы относительно жизненного счастья. Бруну де Машкареньяш излагал гибельные последствия страстей. И заканчивая, сообщал, что слезы не дают ему продолжать.

Какая дама после этого смогла бы противостоять жестокой Парке?{167}

Дочь судьи заперлась в своих покоях, чтобы подготовиться к смерти и встретиться с вечностью.

В таких мыслях ее потревожила сестрица Аделаида, показав ей письмо от некоего Вашку да Куньи, который уже давно вел с ней добродетельную переписку, намереваясь вступить в брак. Этот Вашку, юноша знатного рода, был знаком с Бруну и с неудовольствием наблюдал любовное увлечение дамы, которой предстояло стать его свояченицей. Случайно он узнал об отъезде Машкареньяша. Люди, видевшие того на борту, сообщили Вашку, что в ответ на вопрос о Катарине Малафайа он самодовольно ответил, что спасается от града скандалов, с которыми ему бы не хотелось шутить, поскольку эта женщина, увлеченная и влюбленная сверх меры, была способна заставить его исполнять обязанности супруга, не узаконенные церковью.

Примерно в таком любезном тоне был выдержан отрывок из письма, который Аделаида прочитала рыдающей сестре. Катарина поднялась с истинно дворянским достоинством, приказала позвать детей, обняла их и обратилась к сестре:

— Мне уже лучше! Господь простит меня по молитвам этих невинных созданий. Мой драгоценный супруг, как же теперь я люблю тебя! Как же твое любящее сердце может утешить меня в этих угрызениях!

Говоря по правде, я не настолько милосерден, чтобы поверить в угрызения совести доны Катарины. Но я снисходительно признаю, что она почувствовала в тот момент чуть более дружеское расположение к мужу, а он должен был вознаградить ее любезность самыми сладостными ласками.

И вскоре случилось так, что супруг, удивленный непривычной нежностью своей сеньоры, ощутил необычность происходящего и мягко поинтересовался причиной этой внезапной перемены. Катарина, находчивая, как и все влюбленные, объяснила, то смеясь, то плача, что она наконец убедилась, что ее Дуарте не изменил ей, ибо подозрение ее было столь сильно, что змеи ревности могли отравить счастье двух душ, соединенных любовной страстью.

Дуарте ощутил себя польщенным и довольным. Потом он также исповедался в своем неясном сомнении в верности жены. За этим последовала сцена, достойная пера самого красноречивого повествователя. Оскорбленная сеньора обратила взор к деревянному потолку, прозревая за ним лазурь эмпирея тем двойным зрением, которое даруется страданием, и прошептала:

— О небо! Какая несправедливость!

Это страдание сковало ее слезные железы, и она не смогла заплакать. Она рухнула в кресло, удобство и мягкость которого больше всего подходили для такого рода падений, и, закрыв белоснежными руками лицо, пролепетала голосом, прерывающимся от вздохов:

— Ах, как я несчастна! Как несчастна!

Дуарте склонился над ней и, прикоснувшись губами к шее Катарины, нежно произнес:

— Простим друг друга. Эта обоюдная ревность свидетельствует, что мы всегда равно любили друг друга.

Опечаленная сеньора прощать не хотела. Однако ей не хватило бесстыдства, чтобы продолжить сцену. Катарине стало неловко за самое себя, и она ощутила сострадание к мужу, которому и она, и отец, и сестра, и дети были обязаны достоинством, положением, достатком и дружескими связями с первыми семействами Лиссабона.

Этот миг возрождения совести мог многое значить в ее жизни, обещая стать ей поддержкой до конца дней.

Моя грудь не может вместить той радости, которую я ощущаю, повествуя об этом событии — единственном известном мне случае при подобных обстоятельствах. Истинная правда, есть еще люди, наделенные доброй душой и добродетелью!

Творцом этого успеха, столь утешительного для меня, был, несомненно, Калишту Элой — настоящий ангел!

С какой же душевной отрадой созерцал он восстановившееся супружеское счастье, а также радость судьи! А какое наслаждение испытывало его достойное сердце, когда старик приносил ему свою благодарность! А дружелюбие Катарины, не ведавшей, что в Калишту скрыта причина овладевшего ею спокойствия, но чрезвычайно ему признательной за неучтивый, но отеческий тон, с которым тот отчитал ее за провинность!

За исключением судьи, лишь еще один человек знал, что хозяин Агры стал великодушным творцом семейного мира. Это была Аделаида.

Она продолжала жить в страхе, что щепетильный Вашку не захочет взять ее в жены, полагая соучастницей проступков сестры. Теперь она уже больше верила в возможность этого брака и благодарными глазами смотрела на доброго провинциала, принимая его с заботой преданной подруги. К этому ее побуждал и отец, который часто говорил:

— Если бы этот достойный сеньор был холост и ты полюбила бы его, дочка, какова была бы наша радость. Если…

— Ах, папа! — почти всегда перебивала она его. — Значит, я должна была бы выйти за него?..

— А почему бы и нет? Честь, богатство, знания и благородство — чего же больше, дочка? — спрашивал отец.

Аделаида улыбалась и шептала про себя:

— Как хорошо, что он женат, иначе что бы я делала с этим неуклюжим субъектом?..

Тем не менее на пике своей благодарности признательная девушка неизменно играла в вист лишь в паре с Калишту де Барбудой и начала обучать его игре в шашки, в которой владелец майората продемонстрировал ни с чем не сравнимое отсутствие способностей.

Глава XIV

СОБЛАЗН, ЛЮБОВЬ И ПОЭЗИЯ

И вот внезапно в груди Калишту Элоя вспыхнула первая искра любви!

Я знаю, что об этом несчастье не следовало бы рассказывать без длинного вступления. Я знаю, что читатель поражен этой новостью. Он уже кричит о совершенном неправдоподобии этого события и по доброй воле не может согласиться с тем, чтобы серьезный нравственный облик супруга доны Теодоры Фигейроа был обезображен мною. Читатель хочет, чтобы с чела этого человека было стерто клеймо мысли о супружеской неверности. Что ж, это желание вполне достойно! Но я не могу это сделать! Хотел бы, но не могу! Меня удерживает демон истины, который всегда стоит рядом с честным историографом. Этот демон истины не позволил сеньору Алешандре Эркулану{168} сообщить о том, что Афонсу Энрикеш видел в небе над полем Оурике{169} некие сверхъестественные явления, а мне не позволяет утверждать, что Калишту Элой не согрешил в своих мыслях! Таков уж мой проклятый жребий, рок, тяготеющий над несчастными художниками, которые творят для потомства и черпают в безднах человеческого сердца связующий раствор для своих сочинений.

Ах, если Калишту Элой был внезапно атакован змеем любви, должен ли я придумывать всякие прелюдии и предшествующие тому события, которые на самом деле природа в его случае не использовала? Если сам он в ужасе спрашивал себя: «Что со мной?» Могу ли я сообщить читателю, что события протекали иначе?

Вот что я знал и знаю: Калишту Элой играл в вист в паре с Аделаидой. Когда начался новый роббер, девушка передала партнеру свой бисерный кошелек и сказала:

— Ваша милость, будьте хранителем моего сокровища. Здесь все мое приданое.

— Пусть же все засвидетельствуют, какую именно сумму я получил из рук вашего превосходительства, сеньора дона Аделаида, — отвечал Калишту, высыпая содержимое кошелька.

Вместе с серебряными и золотыми монетами из кошелька выпало на стол маленькое сердечко из золота, на котором эмалью были нанесены некие инициалы.

— Ах! — поспешно воскликнула Аделаида. — Это не то!.. — и она торопливо спрятала медальон.

Кто-то из игроков спросил:

— Значит, его милость не может управлять сердцами?

— Он может покорять их своей добротой и наполнять их преданностью и уважением, — ответила девушка с милым изяществом.

И в тот же миг хозяин Агры ощутил в левой части груди, между четвертым и пятым ребром, жаркую волну, сопровождаемую электрическими вибрациями и теплыми испарениями, которые поднялись по его спинному хребту до мозжечка, а затем охватили всю голову, покрыв густым девичьим румянцем обе щеки Калишту.

Ни Аделаида, ни кто-либо иной не обратили на это внимание.

Существуют две болезни, проявления которых не под силу обнаружить неопытным людям — это любовь и солитер. Симптомы любви у многих, кто заболел ею, можно перепутать с симптомами идиотизма. Необходимо обладать острой наблюдательностью и долгой практикой, чтобы их различать. То же самое и с солитером, в особенности с глистами. Болезненный вид жертв этого паразита (который для органов, скрытых в человеческом чреве, является таким же врагом, как любовь для органа, скрытого в черепе) можно спутать с симптомами какого-нибудь другого тяжелого недомогания — от влажного плеврита до общего упадка сил.

Я чуть не забыл сказать, что Калишту Элой как раз и испытал общий упадок сил, странное ощущение пустоты и такое чувство, как будто у него внутри что-то оборвалось. Мы обычно испытываем это ощущение примерно в полутора дюймах выше желудка, когда нас внезапно охватывает ужас или влюбленность.

Несмотря на испытанный им приступ, характерный одновременно для стольких болезней, Калишту де Барбуда все же смешал карты и спасовал налево, но весь первый роббер играл так небрежно и опрометчиво, что Аделаида, уплачивая долг, сказала партнеру, что ему следовало бы усерднее беречь приданое своей подруги. И добавила:

— Ваше превосходительство, по-видимому, готовится к новой прекрасной речи в Палате…

Хозяин Агры принужденно улыбнулся, но промолчал.

Игра продолжилась. Во всех четырех робберах Калишту продемонстрировал непроходимую тупость. Аделаида, скрывая недовольство, с которым она играла, довела партию в вист до конца с изрядным ущербом для своего благосостояния.

Легкие Калишту словно дышали другим воздухом. Его обычное красноречие, в которое он вплетал афоризмы и латинские словечки, скрашивая ими беседы ученых друзей верховного судьи, этим вечером изменило ему. Это вызвало удивление и тревогу у расположенного к нему Сарменту, который полюбил Калишту, как сына.

Званый вечер закончился в молчании и грусти.

Уединившись в своем рабочем кабинете, хозяин Агры сел у конторки, сжал двумя пальцами верхнюю губу и на долгое время погрузился в раздумья. Когда он поднялся, чтобы дать сердцу свободнее биться, то стал прохаживаться с несвойственной ему ловкостью движений и прямотой осанки. Остановившись перед книжной полкой, он выбрал среди классических поэтов своего любимца, Антониу Феррейру,{170} затем сел, открыл книгу наугад и продекламировал два четверостишия из V сонета:

Очи, которых прекраснее нету,

Что на лице ее дивном сияют,

Снега и золота блеск затмевают,

Речи, что ласки полны и привета,

Гордость, изящество жестов, — все это

Пламя зажгло, на котором сгораю.

Счастья себя недостойным считая,

Все же я счастлив — вот участь поэта.

Он повторил их, сделал паузу, вздохнул и продекламировал еще первую строку терцета:

Нет, не вмещается в сердце удача!

В этот миг перед взором хозяина Агры, околдованного Аделаидой, предстал образ его кузины и супруги, доны Теодоры Фигейроа, перенесенный в Лиссабон по воле высших сил. Калишту затрепетал, устыдившись своей слабости, и протянул руку к последнему письму, полученному от тоскующей по нему жены. Письмо было написано рукой дочери аптекаря{171} из Касарельюша, обладало еще более причудливым правописанием, нежели мое, и гласило следующее:

«Мой любимый Калишту!

Мы здесь узнали от учителя, что ты уже несколько раз держал речь в Кортесах, и что у тебя большие познания. Сеньор аббат меня навещал и прочел мне кусок из твоей речи, и дай Бог, чтобы это было на пользу веры. Вдруг тебе да удастся снизить десятину, что гораздо нужнее. Сюда приезжал один священник из Миранды, чтобы ты добился для него назначения в приход. А староста хочет, чтобы ты для него получил мантию Ордена Христа, а для тети Жозефы — пенсию за ее покойного мужа, сержанта ополчения из Миранделы. Как только ты все это устроишь, дай сюда знать.

Знай, что я продала бурых быков на ярмарке одиннадцатого числа и купила телушек. Боровы выкормились плохо, и думаю, что хорошо бы их продать на ярмарке девятнадцатого числа. Серая свинья вчера ночью принесла десять поросят. А еще хотела бы я знать, скоро ли там, в столице, все закончится, потому что я все хожу грустная и подавленная. На прошлой неделе у меня болели почки и в груди были рези. Сегодня мне нужно отмерить шесть возов ржи для ярмарки, поэтому больше тебе не докучаю.

Твоя преданная жена Теодора».

* * *

Сколько бы возбужденный рассудок Калишту ни пытался удержать в памяти эти речения Теодоры, умиляющие своим хлопотливым простодушием, ему это не удавалось. Хозяин Агры спрятал письмо, снова открыл Антониу Феррейру и прочел в XXXIII сонете:

Когда мой дух, ночной объятый тьмой,

Заметил в вас то пламя неземное,

Что жжет меня, вмиг небо надо мною

Зажглось путеводительной звездой…

Калишту лег в неурочное время и забылся беспокойным сном. Перед рассветом он пробудился вместе со щеглами и жаворонками, чьи нежные трели словно звучали у него в душе. Это была радость первой любви, те небесные мгновения, явление ангелов, которое знакомо каждому сердцу — в детстве ли, в расцвете лет или уже на закате жизни. Он встал с постели в веселом настроении и прочел несколько стихотворений Камоэнса и Филинту Элизиу.{172}

Калишту Элой де Силуш не разу в жизни не сочинял стихи. Ему было неведомо мягкое прикосновение любви, которое иногда изливает поэтические потоки из неведомого источника… И вот теперь зарница вдохновения воспламенила его грудь. Он машинально поднес руку ко лбу, словно ощупывая набухающую шишку, как поступает всякий поэт во время приступа высокого вдохновения. Затем он сел, взялся за перо и с его помощью выплавил из своих чувств следующий мадригал, который, на мой взгляд, стал последним португальским стихотворением, рожденным истинной любовью:

Сеньора высокого совершенства,

Источник моего блаженства!

О, прекрасное божество,

В тоске пылает мое существо.

Вчера я один, сегодня — другой.

Бежит моя радость долой,

И во прахе лежу,

Лишь увижу вас, мою госпожу.

Проявите ко мне снисхождение,

Станьте моим добрым гением!

Не гневайтесь, что я рыдаю,

Ибо страстно вас обожаю,

Как Камоэнс любил Катарину,

А Овидий — свою Коринну.{173}

Завершив сей труд, хозяин Агры бросил презрительный взгляд на поднос с завтраком, но преодолел отвращение и уступил чувству голода, позволив себе разговеться жареной колбасой. Это была его обычная утренняя трапеза, чередовавшаяся с жареными свиными сардельками.

Во время одевания он испытал тошнотворное чувство, глядя на безобразный фризовый редингот и панталоны с гамашами. Одевшись, Калишту торопливо вышел из дома и дошел до заведения сеньора Нунеша на улице Галантерейщиков, где его крайне неудачно облачили в широкий сюртук мышиного цвета, пепельно-серые клетчатые брюки, а также синий жилет с отворотами и пуговицами из фальшивого коралла. В Шиаду{174} он отрекся от мериносовой шляпы и купил другую — касторовую, на английский лад. Теперь ему надлежало надеть первые в жизни перчатки. Во время этой процедуры Калишту столкнулся с трудностями, над которыми смог одержать победу, лишь порвав по швам первую пару. Перчаточница посоветовала ему не засовывать в перчатку все пять пальцев разом и помогла ему в этом тяжком предприятии.

Двое насмешливых юнцов, которые в это время были в магазине, весьма невежливо расхохотались над неопытностью неизвестного субъекта. Один из них, будучи уверен в терпеливой туповатости провинциала или, возможно, бразильца,{175} вполголоса сказал собеседнику:

— Четвероногие никогда не носили перчаток.

Калишту пристально посмотрел на них с грозной улыбкой и обратился к перчаточнице:

— Перчатки нужны, если не хочется марать руки, когда даешь пощечину!

Веселые юноши задумчиво переглянулись, словно решая, можно ли считать эти слова оскорбительным вызовом, но предпочли молчаливо удалиться.

В полдень Калишту вошел в Палату и произвел сенсацию. Клетчатые брюки оказались одним из тех несчастий, которое Провидение послало в этот мир посредством торговца готовым платьем Нунеша. Мало того что сам их материал был преступлением против хорошего вкуса и строгости нравов, они к тому же закрывали голенища сапог наподобие колоколов.

Однако все депутаты сдержали смех, за исключением доктора Либориу из Порту, который родил шутку, выдержанную в его обычном стиле:

— Как изящно вырядился сегодня мудрый Калишту! Нужно выяснить, что за свитки с прагматиками прячет он между штанинами брюк и ботинками. Что и говорить, наш медведь на глазах обретает изысканность и блеск. Его уму не лишними были бы новые наряды и современные украшения!..

Этот пример остроумия был с восторгом встречен ближайшими соседями доктора Либориу.

Слух о шутке доктора из Порту дошел до Калишту. Политическая интрига тут же заставила его устремиться в бой против Либориу, относившегося к правительственной фракции. Во время того же заседания при обсуждении законопроекта о тюрьмах депутат от Порту должен был получить слово. Как только Калишту Элой узнал об этом, он решил воспользоваться случаем и отомстить шутнику. Горе Отчизне, если парламентские дарования теряют достоинство и блеск в столь бесславных битвах!

Глава XV

ECCE ITERUM CRISPINUS…{176}

По прошествии четверти часа в Палате наступила тишина, напоминавшая о погибших Помпеях:{177} собирался выступить доктор Либориу.

— Сеньор председатель! Сеньоры представители португальской нации! — начал он. — Теперь наши руки коснулись дела, о коем раньше было принято умалчивать.[7] Относительно того, что имеет отношение к тюрьмам нашего отечества, я бы перечислил пять позорных клейм, которые некий досужий стилист выжег под крышами этих притонов: НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ! БЕЗНРАВСТВЕННОСТЬ! МЕРЗОСТЬ! ПОЗОР! АД! Ад, сеньор председатель, ад дантовский, ад теологический, где царствует скрежет зубовный, stridor dentium!{178}

Есть ли цивилизация в этой ничтожной и столь плачевной стране? Кто осветит нам истину во тьме, где мы корчимся? Ах, истина еще не окрашивает нежно-розовым светом зарю нового дня. Идеи среди нас подобны распускающимся бутонам трепещущих цветов. Сеньор председатель, я не даю себе труда перечислять те последовательные фазы, через которые прошли методы содержания под стражей. Гораздо важнее во весь голос заявить о том, что законам необходимо глубокое прижигание. В Португалии еще нет такой науки, как правоведение. Что же такое право? Если определять его целостную и теоретическую сущность, право является наукой об условностях, имеющих целью человека. Сеньор председатель, в соответствии с тем, как расцветает и набирает силу наше уголовное право, судья становится посланцем Бога, а палач — преемником архангела Михаила.[8]

Калишту Элой попросил слова. Оратор продолжал:

— Сеньор председатель, в этой стране не обращают внимания на природные склонности. Законодатели не изучают преступление и не исследуют методически черепную коробку. Если вы отправитесь в Виндзорский замок и по-дружески разговоритесь со стражниками, которые его показывают, то услышите, что один из сыновей королевы обладает неодолимой страстью к воровству — это сорока в человеческом обличье. Чрезмерно алчная сорока в человеческом обличье, не более того! Сеньор председатель, о нашем государе доне Мигеле рассказывают, что он, будучи уже юношей, вышедшим из детского возраста, развлекался жестоким обхождением с животными, и однажды его застали за тем, что он вырывал у живой курицы потроха с помощью штопора.[9]

Г о л о с а  с  м е с т: К порядку!

О р а т о р: Чем я нарушил порядок?

Г о л о с а  с  м е с т: В зале национального представительства не приличествует говорить: «Наш государь дон Мигел».

О р а т о р: Я сообщаю об этом случае в тех же выражениях, в коих о нем повествует восхитительная и всесовершенная книга сеньора доктора Айреша де Гоувейи.

Г о л о с а  с  м е с т: Значит, не нужно брать за образец глупости, сказанные доктором Айрешем де Гоувейей.

О р а т о р: Я опускаю неблагозвучную фразу, которая необдуманно вылетела из моих уст, и возвращаюсь к тому, на чем остановился. Без науки Порты и Блуменбаха{179} любое наказание будет неправосудным, зверским и истинно адским. Вполне естественно, сеньор председатель, что чувства преступников ожесточаются так же, как твердеют камни во внутренних органах, рак укореняется в кишечнике, сердце костенеет, а гидроцефалия развивается даже при самых серьезных гигиенических заботах.

Приняв это во внимание, сеньор председатель, следует раздельно подходить к представителям обоих полов в вопросе о тяжести наказания. Я процитирую со всем пафосом, который запал мне в голову, несколько строк юноши, обладающего блестящим слогом, который обещает стать первым криминалистом в этой стране. Я говорю об Айреше де Гоувейе и опираюсь на его мнение. Этот мудрый странник говорит: «Индивидуум, в отношении которого действует закон, является мужчиной (vir), а не женщиной (mulier), от двадцати одного года, то есть от вступления в возраст умственной полноценности, до шестидесяти лет, то есть до вступления в период общего ослабления функций организма. Это соответствует общепринятому понятию „мужчина“, но не предполагает выделения основной последовательности, позволяющей определить homo как особую породу, или же „мужчину“».[10]

Сеньор председатель, не подлежит сомнению, что особа женского пола способна достичь совершенства в своей развращенности и осуществить такие ужасы, рассказ о коих леденит ток крови в жилах и внушает трепет самым невозмутимым душам. Однако движущая сила преступлений, совершаемых ими, иная — способности женщины расстроены и находятся в процессе изменения, поэтому здесь нет очевидного отклонения.

Я потратил довольно времени, приводя эти чрезвычайно многочисленные основания для дела, где я выступаю как сторонник Виктора Гюго и ему подобных светочей, сияющих в авангарде человеческого каравана, который держит путь в Мекку совершенства! Пусть же выполняется закон, возрождается правосудие и лишь затем создается пенитенциарная система, а положение преступника регламентируется его содержанием под стражей. К тем, кто уже занят пахотой и удобряет почву под новые посадки, я от всего сердца обращаю многочисленные, искренние и непрестанные похвалы.

Сеньор председатель! В отношении тюрем мы стоим на той же ступени, что и Инквизиция! Какая грязь! Какая мерзость! Я вместе с доктором Айрешем требую, чтобы каждого заключенного гладко брили каждую неделю, чтобы он мыл лицо и руки дважды в день и чтобы он был острижен под гребенку. Вместе с вышеупомянутым доктором я требую, чтобы заключенный не курил и не пил вина. Вода в изобилии — и ничего более! Также я требую, чтобы заключенные не разговаривали друг с другом, потому что, как говорит мой выдающийся соотечественник и знаменитый гуманист, именно из тюрем исходят предначертания ограблений и убиений, направленных против людей, известных заключенным в качестве богачей.

С сожалением следует признать, сеньор председатель, что буйный преступник подобен среди прочих людей горячечному больному, покинувшему свое ложе. Он сходен со стрелой, выпущенной из лука, и созданное им беспокойство усиливает страдания всех, кто находится в госпитале.

Я желаю, чтобы заключенный развивал свои умственные функции, но также не был бы освобожден и от физического труда. Человек без образования действует инстинктивно, эгоистически и скептически, если его религиозное чувство ослабевает. Пусть руки заключенного трудятся над каким-нибудь делом, это верно. Но пусть также его голова трудится над восприятием каких-либо идей. Во всех европейских тюрьмах уже склонили рассудок к тому, чтобы придавать блеск наукам, развивать знания и смягчать инстинкты. Посмотрите, что говорит Айреш, упоминание о коем никогда не будет излишним, ибо он — гордость и сокровище города Са де Менезеша, Андраде Каминьи и Гаррета,{180} города, где, как я с ликованием вспоминаю, тоже ходил на своих детских помочах. Необходимо, чтобы нога священника вступала в пределы зловонных темниц. Но пусть это будет священник, обладающий совершенным духом и непогрешимой нравственностью, а не клирик из числа тех, чья святошеская елейность полностью обращает их в похотливых любезников. Кто из числа присутствующих сумеет выбрать лучшего из них на должность тюремного капеллана?

Кроме того, желателен начальник — недреманное око и образец для подражания. От него требуются столь высокие природные качества, что, даже упорно стараясь представить его как совокупность всех добродетелей, мы неминуемо увидим этот образ обедненным и искаженным.

Пробил час, сеньор председатель. Материя моей речи такова и вбирает в себя столь много, что я терзаюсь необходимостью стеснить себя, дабы не погружаться слишком глубоко в этот предмет. Здесь я останавливаюсь и полной грудью издаю хвалебный крик — отнюдь не самовосхваление! — в честь славного члена Палаты, который внес в повестку дня вопрос о реформировании мест заключения. Да прольются на него благословения, ибо он, в свою очередь, мощной дланью переворачивает сосуд, до краев наполненный бальзамом, над самой мерзостной и тошнотворной язвой на теле рода человеческого! (Продолжительные аплодисменты. Оратора поздравляют некоторые серьезные люди, которые до того с трудом удерживались от смеха.)

Калишту Элой оглядел оратора пристальным взглядом врача, который по глазам больного пытается определить признаки слабоумия, и, повернувшись к аббату Эштевайнша, произнес:

— Хотел бы я видеть, чем наполнена голова этого доктора Либориу!

Отбивая ритм пальцами по крышке табакерки, он продекламировал:

Сколь многих радует старинный слог,

Слог Эгаша, и Фуаша,{181} и графа,

Который покорил Кондейшу,{182} помня

О нанесенных родичем обидах!

Но как владеют люди этим слогом?

Свое уменье видят лишь в искусстве

Расставить так мятежные слова,

Покрывшиеся плесенью реченья,

Что в трепет нас приводят!.. Что ты скажешь?

Как назовешь их? Я уж не решаюсь

Дать имя точное таким прогорклым фразам!

Когда подобных слышу я безумцев,

Мной смех овладевает иль зевота,

Как будто близок я к голодной смерти![11]

Глава XVI

QUANTUM MUTATUS!..{183}

Вечером в салоне верховного судьи Сарменту стало известно, что хозяин Агры собирается выступать на следующий день. Среди тех, кого эта новость взволновала, наибольшую заинтересованность его речью выказала дона Аделаида. Встретив Калишту Элоя, она с изысканной любезностью попросила у него три входных билета на галерею для дам — себе, сестре и отцу.

— Меня уже считают дамой, друг Барбуда! — заметил старик. — Таков печальный почет, оказываемый старости! Но я пойду туда, пойду слушать вас. Я уже полгода не покидаю дом и не пошел бы слушать даже Беррье или Монталамбера.{184}

— Целую вашу руку за эту любезность, мой благосклонный друг, — произнес Калишту, — но думаю, что вам придется оплакивать время, потраченное впустую. Я не собираюсь обдумывать выступление и даже еще не размышлял, о том, что скажу. Я попросил слова, когда дикая нелепость оскорбила мой слух и задела нервы. Я услышал, что палач занимает место архангела Михаила!.. Мой дорогой судья, мне начинает казаться, что апокалипсический зверь уже утвердился тремя ногами в Парламенте! А когда он утвердится там и четвертой, достойных людей выкинут вон из зала заседаний пинком пониже спины. Прошу у ваших превосходительств прощения за простонародность моих выражений, — сказал Калишту, оборачиваясь к дамам, которые с изумлением изучали видоизменившийся наряд хозяина майората. — Хорошие манеры, — продолжал он, — теряются вместе с терпением. Я очень боюсь, что вернусь к себе в горы более грубым, чем приехал сюда.

— Вы опровергаете сами себя, ваше превосходительство, — грациозно прервала его дона Катарина, — светским костюмом, в котором сегодня предстали перед нами! Мы были уверены, что вы дали клятву никогда не изменять свой туалет 1820 года!

Калишту натянуто улыбнулся, почувствовав себя несколько задетым в своей стыдливости и серьезности. Причина, по которой он сменил костюм, была едва ли не смехотворной, а поэтому его незамедлительно покарала собственная совесть. Ему показалось, что он стал другим человеком и что посторонние могли прочесть у него на лице беспокойство и стеснение.

Постоянные гости верховного судьи, а также его дочери действительно обратили внимание на некоторую перемену в поведении и речи Калишту. Можно было бы сказать, что новые сюртук и панталоны сковывали свободу его движений и столь же далекую от воспитанности, сколь и приятную непосредственность поведения.

Авторитетные философы и христианские писатели утверждали, что одежда имеет сильную власть над человеком. Бессмертные строки брата Луиша де Соузы гласят следующее: «Наша сущность весьма благосклонна к себе самой, — утверждает биограф святого архиепископа,{185} — и наш опыт учит, что никогда она не окажется настолько бесчувственной, чтобы не испытать некоторого волнения при соприкосновении с новым нарядом. Она веселится и восхищается либо из-за новизны, либо от гордости, но также из-за удобства, испытываемого телом. Новое платье обновляет даже мысли и надежды».[12]

Восхитительный доминиканец, говоря о том веселье, которое испытывает душа человека, впервые надевшего новый костюм, ошибся в отношении Калишту Элоя. Хозяин Агры выглядел утомленным и печальным — если, разумеется, радость не крылась в глубинах его сердца. Мне кажется, что так и было. Потаенная любовь дарила ему сладкую печаль. А если не любовь, то лишь клетчатые брюки могли внушить ему это чувство.

В самом деле, если любовь глубока, она переворачивает как самую изысканную, так и самую грубую душу. Многоречивый влюбленный немеет в присутствии предмета своей страсти. Тупица испытывает воодушевление и восторг, которые можно было бы счесть вдохновленными свыше, не знай мы, что демон-искуситель имеет обыкновение проникать в тела этих тугодумов и красноречиво безумствовать от их имени.

Калишту Элой заплатил дань просвещенных умов. Простодушное красноречие, которым он обычно развлекал слушателей, жизнерадостные изречения Супику{186} и других мудрецов, которыми он перемежал беседу, его раскатистый хохот провинциала, бесхитростная непринужденность и фамильярность, заставлявшие принимать и извинять некоторые его поступки, менее светские, чем это позволяют салонные предрассудки, — все эти черты, бывшие столь к лицу хозяину майората, сменились задумчивой замкнутостью, тенью печали и туповатой застенчивостью.

В тот же вечер салон верховного судьи посетил уже упоминавшийся поклонник Аделаиды Вашку да Кунья — хорошо сложенный, серьезный и очень религиозный юноша. Этот дворянин, представитель знатнейшего рода Кунья, упоминаемого в «Генеалогической истории Королевского дома», не только унаследовал блеск предков, но обладал и собственным сиянием, ибо всегда упоминался в благочестивых объявлениях, которые приглашали верующих принять участие в том или ином храмовом празднике, либо сообщали о собраниях религиозных братств с целью обсудить возможно бо́льшую торжественность богослужений. После этого читатель не должен требовать от меня, чтобы к сему сообщению, столь значимому самому по себе, я присовокупил бы описание и других достоинств молодого человека. Они явят себя без моей помощи.

До Калишту Элоя уже дошел слух, что благонравный Вашку да Кунья не безразличен сердцу Аделаиды. Эта новость взволновала грудь обладателя майората, хотя и не затмила очи его сдержанного рассудка до такой степени, чтобы допустить смехотворную ревность. Во время карточной игры он внимательно следил за поведением обоих. По его наблюдению, оно было столь серьезным и церемонным, что он не нашел оснований считать их влюбленными, хотя в тот вечер Аделаида играла вместе с Вашку да Куньей и своим шурином Дуарте Малафайей.

В одиннадцать часов Калишту молчаливо и печально удалился.

Наедине со своей совестью и под суровыми взглядами фолиантов, муж доны Теодоры Фигейроа погрузился в беспокойные размышления о том, как изменились его жизнь и чувства. Рассудок кричал Калишту Элою, чтобы он сделал шаг назад на пути, который вел его к краю пропасти или к прожорливой пасти любви, поглотившей великое множество прославленных жертв. Память, будучи союзницей рассудка, раскрыла перед ним печальную летопись человеческого сердца — от падения Трои до гибели готского королевства в Испании. Он увидел, как перед ним шествуют друг за другом все роковые женщины — от Далилы до Флоринды, обесчещенной графом Юлианом,{187} а в конце этой процессии его воспаленное бессонницей сознание нарисовало Аделаиду.

Когда человеку сорок четыре года, рассудок его имеет большую власть, если сердце ослаблено и обессилено борьбой и падениями. Однако, когда сердце начинает любить в столь неурочный час, рассудок достаточно слаб и уступчив. Беды и безумства столь запоздалой юности неисчислимы!

Готовый погрузиться в сон около четырех часов утра, Калишту отказывался забыть Аделаиду и спрашивал себя, является ли тяжким преступлением любить ее так, как паладины героических времен тайно любили знатных дам, не ожидая для своей любви иной награды, кроме права обожать их. Таким он желал видеть ответ печальному образу Теодоры, представшему перед его мысленным взором.

Бедняжка! В этот час она уже наверняка поднялась с постели и выбивалась из сил в кухне, чтобы отправить работников в поле сытыми и приготовить пойло поросятам.

Ах, мужья, мужья! Когда Провидение посылает вам жен столь редких качеств, вы должны припасть лицом к их лону, а не думать о преступных красавицах, которых враг Господень посылает на погибель человечеству!

Глава XVII

IN LIBORIUM{188}

Галереи в зале заседаний Палаты были переполнены. Среди самых прекрасных сеньор выделялась дочь верховного судьи Сарменту. По просьбе Калишту Элоя, аббат Эштевайнша отнес пригласительные билеты в дом государственного мужа и предложил лично проводить дам на галерею.

Нарядные сеньоры блистали — возможно, даже больше, чем своей красотой, — политическими познаниями, которые были присущи некоторым участницам этого кружка, очаровательным Кормененам,{189} оценивавшим достоинство ораторов с неоспоримой твердостью суждения и чистотой вкуса. В Лиссабоне насчитываются десятки таких барышень-Кормененов.

Я бы не стал утверждать, что дам привлекала популярность Калишту, которую он уже успел завоевать, — большую роль в этом женском внимании играла надежда повеселиться. Репутация провинциала свидетельствовала о нем, как о странном человеке, несходном со своим поколением, хотя его славе и благоприятствовали его умственные способности.

Калишту вошел в зал заседаний несколько позже обычного, потому что отправился за новыми брюками, более удачными с точки зрения кроя и цвета. Пусть не упрекают меня в том, что я привержен столь незначительным подробностям. Новые брюки имеют самую тесную связь с катаклизмом, который переживало сердце Барбуды. Душа его менялась вместе с одеждой. Возможно, в этих обстоятельствах читатель начал бы вести дневник или, того хуже, посылать соблазнительные письма возлюбленной, но Калишту, вместо этого, надел новые брюки.

Дамы, ожидавшие увидеть его одетым так, как это описывали слухи, были разочарованы, обнаружив обыкновенный наряд хозяина Агры, какой носили все неуклюжие представители нации.

Лишь только Калишту Элой занял свое место, была оглашена повестка дня, и председательствующий предоставил слово ему.

Шум и болтовня в этом почтенном собрании затихли, едва депутат от Миранды начал свою речь:

— Сеньор председатель! Уже давно этот мир покинул тот единственный человек, который, насколько мне помнится, был способен понять сеньора доктора Либориу и говорить на таком же португальском языке, на каком говорит его превосходительство. Покойный однажды отправился к доктору Мануэлу Мендешу Эншундия,{190} чтобы побеседовать о прославленном доме на острове Пик у входа в Балтийское море. Ваше превосходительство и члены Палаты могут освежить свою память, ознакомившись с этим образчиком стиля, предвестившим сегодняшнее суесловие.

Сеньор председатель, мне грустно смотреть на обманщиков, которые нацепляют на речь Камоэнса гирлянды из бисера и блесток, срывая с нее ее собственные алмазы. Бедняжка, наряженная руками невежественных людей, появляется перед нами в смехотворном виде, как мавританка из ауто{191} или ангел на деревенском празднике. Случись так, что она зацепится за колючий куст своими лоскутками, обшитыми фольгой, несчастная окажется обнаженной, и мы, те, кто любит ее, покраснеем от стыда.

Сеньор председатель, неужели необходимо, чтобы чистый язык пошел ко дну вместе с нашим Отечеством? В последний час, наступающий для страны дона Мануэла, неужели не найдется тот, кто слогом Жуана Пинту Рибейру возвысит свой протестующий голос против Искариотов, Юлианов, Вашконселушей и Моура,{192} которые продают нас?

Г о л о с а  с  м е с т: К порядку!

О р а т о р: Сеньор председатель, неужели я нарушу регламент Палаты, если повторю то, о чем говорится в истории?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й: Но не нанося личных оскорблений.

О р а т о р: Соответственно, ваше превосходительство позволяет мне предположить, что среди нас находятся и Искариот, и епископ Юлиан, и Мигел де Вашконселуш, и…

Г о л о с а  с  м е с т: К порядку!

О р а т о р: В таком случае я замолкаю, если оскорбляю этих исторических персонажей, которым меня, к счастью, не представили! Мои намерения безобидны, тем не менее я был бы опечален подобным знакомством. Если бы я знал, что найду здесь подобных людей, то не пришел бы сюда, даю честное слово благородного человека!

Д о к т о р  Л и б о р и у: Для всего мироздания было бы полезнее, если бы сеньор Калишту пребывал и дальше в своем родовом вертепе, борясь со свирепостью диких кабанов.

О р а т о р: Смысл вашей грубости мне неясен, потрудитесь объясниться.

Д о к т о р  Л и б о р и у: Я уже сказал, что не опущусь до этого.

О р а т о р: Если вы не опуститесь, то упадете с большей высоты. Хочу напомнить вашему превосходительству басню об орле и черепахе, изложенную безупречным и ясным языком дона Франсишку Мануэла де Мелу. Как раз «Деревенские часы» рассказывают в диалоге «Говорящих часов»{193} следующее: «Сейчас нам приходит на память то, что, как мы видели, произошло с черепахой в одном из прудов нашей деревни: прилетел орел и внезапно унес ее в когтях, чем вызвал немалую зависть лягушек и других черепах, которые видели, как их сестра поднимается на недосягаемую для них высоту. Они считали большой удачей, что столь ничтожная тварь так высоко возносится в глазах ей подобных. Что же касается судьбы самой черепахи, то вдруг оказывается: прилетевший вместе со своей пленницей на гору орел собрался всего лишь поднять несчастное животное повыше и сбросить его на острые камни, чтобы разбить панцирь, которым оно было защищено…» Я точно не помню, сообщает ли дон Франсишку Мануэл, что орел съел и мозг черепахи.

Если мой прозорливый коллега и фигурирует в морали этой истории, позвольте мне предположить, что он — не орел. (Оратор делает паузу. На галереях раздается смех.)

Впрочем, зная, что цитаты из исторических источников противоречат регламенту и порядку, я отказываюсь от обращения к ним и изгоняю инкубов и суккубов{194} истории, а посему всепокорнейше прошу ваше превосходительство снять с меня клеймо нарушителя порядка.

Сошлюсь на Квинтилиана,{195} если это имя не противоречит установленным правилам. Речь идет об ораторе и о порочном стиле речи. Сей наставник риторов говорит, что «существует естественное удовольствие слушать говорящего, даже если он — педант, и отсюда мы ежечасно видим, как на площадях в кружок вокруг шарлатанов собираются люди». Если бы Квинтилиан воскрес в наши дни, он сказал бы «на площадях и в парламентах».

Г о л о с а  с  м е с т: К порядку!

О р а т о р: Что, и Квинтилиан под запретом? Не случайно мне казалось, что он редкий гость в Палате!..

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й: Хочу напомнить вашей милости, что Палата депутатов — не класс риторики.

О р а т о р: Так я и должен был предположить, видя, что все здесь достойно заняты ораторским искусством, за исключением меня, не стыдящегося признать себя единственным и скверным учеником множества наставников. Я скажу вашему превосходительству, какое красноречие я почитаю необходимым в этом собрании представителей нации, — красноречие, понятное всей нации. Искусство хорошо говорить, ars bene dicendi — это умение ясно выражать мысль. Если бойкость и цветистость языка сковывают его, мешают выразить себя и стать понятным даже невеждам, то речь превращается из искусства в трюкачество, из света — в тьму. Мои избиратели направили меня сюда, чтобы я говорил об их нуждах в таких выражениях, которые позволяли бы как вашему превосходительству, так и всей Палате узнать о них и, обсудив, удовлетворить.

Я — давний последователь Квинтилиана, сеньор председатель. Вместе с ним я понимаю, насколько ошибаются те, кто называют «популярным» порочный и негодный стиль — стиль бойкий, острый, пышный, незрелый, именуемый наставником риторов prædulce dicendi genus.{196} Весь этот стиль проникнут ребяческим пристрастием к цветочкам, сработанным из сусального золота, и к пучкам лент, какими украшают флажки на сельском празднике.

А теперь я должен обратиться к содержанию речи сеньора доктора Либориу. Прежде всего мне следует заявить, что я не знаю, к кому обращаюсь. Несколько дней назад мне посчастливилось прочесть яркую книгу одного высокоученого доктора — «Реформирование тюрем». Я нашел ее язык истинно португальским, но способ изложения — истинно еврейским. Достоинством и необычной особенностью этой книги является то, что ее можно с одинаковым успехом читать слева направо и справа налево. Мне показалось, что сеньор доктор Либориу, ценитель всего прекрасного, согласен с этой книгой, — он украсил свою речь многими драгоценностями из ее сокровищницы. Поэтому мне неизвестно, спорю ли я с сеньором доктором Айрешем или с сеньором доктором Либориу.

Я неосторожно произнес слово «спорить»! Эта речь не может вызвать никаких споров, кроме филологических. Но они здесь неуместны. Если кто-нибудь из находящихся в этих стенах захочет поговорить о риторике, грамматике и логике, он должен отправиться вниз, во двор, и беседовать о них с привратником или с вдовами и сиротами, которые просят о куске хлеба, используя логику беды и риторику слез. Что касается грамматики, то не знаю, известна ли она голоду. Мне кажется, что нет, ибо среди представителей нации есть голодающие, которые не владеют ею в совершенстве.

(Шепот и волнение справа. Аплодисменты на галерее. Пронзительное: «Браво!» верховного судьи Сарменту. Робкие аплодисменты на галерее для простонародья. Общее неистовство. Председательствующий звонит в колокольчик. Восстанавливается тишина. Калишту Элой нюхает табак из табакерки сияющего аббата Эштевайнша.)

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й: Я с сожалением вынужден снова напомнить сеньору депутату, что ему следует воздерживаться от отступлений, не имеющих отношения к предмету дискуссии.

О р а т о р: Таким образом, сеньор председатель, ваше превосходительство желает исподволь подвергнуть мои бедные мысли «задержанию», как изящно выразился мой просвещенный коллега! Следовательно, меня лишают священнейшего права? Значит, слова сеньора доктора Либориу, что в Португалии нет права, верны? Ваше превосходительство, сами того не желая, становитесь, по неудачному выражению этого просвещенного депутата, «преемником архангела Михаила». (Смех.) Нет, ваше превосходительство не станет палачом мысли, которая сама по себе уже настолько бессильна, что нет необходимости ее убивать, достаточно дать ей умереть… Я умолкаю, если огорчаю ваше превосходительство.

Г о л о с а  с  м е с т: Говорите! Говорите!

О р а т о р: Мой просвещенный коллега сообщил, что сеньор доктор Айреш де Гоувейя рассказывает в своей книге: «Наш государь дон Мигел, будучи уже юношей, вышедшим из детского возраста, развлекался жестоким обхождением с животными, и однажды его застали за тем, что он вырывал у курицы потроха с помощью штопора». Достойно изумления, сеньор председатель, что два ученых человека оспаривают законность прав своего короля — один в книге, а другой в речи — и рассказывают кровавую историю о штопоре, вонзенном во внутренности злополучной курицы! Я покрылся потом, когда услышал об этом зверстве, да, покрылся потом, сеньор председатель, представив страдания птицы!

Я протестую, сеньор председатель, протестую против грязного изменнического плевка в отсутствующего государя, беззащитного и заслуживающего уважения, как и все, обделенные судьбой. Что за омерзительный рассказ? Кто поведал сеньору доктору Айрешу гнусную историю о штопоре, воткнутом в куриные потроха? В каком собрании бывших лакеев из Келуша или Алфейте{197} узнали восстановители закона об этих анекдотах худшего сорта, ставших еще более отвратительными в грязных устах тех, кто их пересказывает?

И потом, сеньор председатель, что бы вы и вся Палата сказали о сыне английской королевы, которого поймали на воровстве? Об этой «сороке в человеческом обличье»? О, муза в деревянных башмаках! «Сорока в человеческом обличье»! Какой образ! Какая мерзкая аллегория, почерпнутая из лексикона черни!..

Если не принимать в расчет эти отталкивающие истории, сеньор доктор сослужил нам хорошую службу, сообщив, что по-латыни мужчина именуется vir, женщина — mulier, а в некоторых случаях слово homo также обозначает мужчину. Мы теперь осведомлены и благодарим за это. Урок латинского языка имел своей целью сообщить нам, что законы писаны не для женщин!.. Неужели мы снова должны присутствовать на соборе, где исследовался вопрос, принадлежит ли женщина к человеческому роду? Если когда-нибудь сеньоры Айреш или Либориу будут решать юридические или церковные вопросы в Португалии, я опасаюсь, что законодатели исключат женщин из числа лиц, подпадающий под защиту закона, а лузитанские епископы исключат их из числа людей! Еще хуже будет, если кто-либо из этих министров, намереваясь покарать женщин, отнесет их к разряду птиц, в частности к курам! Сеньор председатель, ужас перед штопором в данном случае не может не охватить мой рассудок!

Почему женщина не может подвергаться наказанию наравне с мужчиной? На этот вопрос вполне серьезно дается ответ, походящий на парадокс: «Потому что в момент преступления способности женщины расстроены и находятся в процессе изменения». Женщина, которая убивает, убивает из ревности; женщина, которая подносит жертве яд, сжигая ее внутренности, делает это из ревности. Со всей очевидностью, это — злодеяние. Однако, оказывается, оно «вызвано расстроенными способностями и изменениями». Если бы мое определение можно было счесть парламентским, я назвал бы все это… трепанием языка!

Кто посмеет направить копье своей логики против этих мыльных пузырей риторики?!

Благодаря бойкому и доступному языку прозвучавшей торжественной речи более всего я понял следующее. Мой просвещенный коллега соглашается с сеньором доктором Айрешем, что «каждого заключенного следует еженедельно брить начисто, заставлять его мыть лицо и руки дважды в день, стричь его под гребенку, в изобилии снабжать питьевой водой и запретить ему употребление вина и табака».

В этом законопроекте глупость равносильна жестокости. То, что преступник должен мыть лицо дважды в день, правильно, если его лицо испачкано. Но принуждать его к чрезмерным омовениям — смехотворное ребячество, загрязненное суждение, которое само нуждается в горячей воде.

Лишить арестанта, который давно пристрастился к табаку, права курить — проявление бесчеловечности, по своей тяжести превосходящее такие наказания, как пожизненное заключение или вечная ссылка. Отнимите у страдальца сигарету, — но сразу же отправьте его на виселицу. Он еще скажет вам спасибо за это благодеяние.

Сеньор председатель! Кажется, что эти реформаторы тюрем намереваются потуже затянуть веревки, которыми заключенный привязан к своему приговору, вскрыть ему вены и по капле выбрать всю его кровь в стремлении возродить и очистив его! О да, превосходнейшее очищение! Гуманнейшие законотворцы!

Вы хотите, чтобы узник возродился к новой жизни с помощью гидропатии. Вы приказываете ему мыть лицо два раза в день. «Воду в изобилии!» — хором восклицают два ученых мужа. Они снисходительно наделяют осужденного водой в изобилии, но перечеркивают свое благодеяние, запрещая ему общаться с товарищами по несчастью, и приводят следующий изумительный аргумент: «Из тюрем исходят предначертания ограблений и убиений, направленных против людей, знакомых заключенным в качестве богачей!»

«Предначертания убиений!» Что это такое? «Убиение» — это нечто, лишенное духа речей Бернардеша и Барруша.{198} Как это ни назови, но из тюрем выходит ужасный замысел со своими предначертаниями относительно людей, «знакомых заключенным в качестве богачей». Сеньор председатель, среди этих «знакомых в качестве богачей» подвергается «убиению» прежде всего грамматика! Аттическая острота данной фразы чрезмерна для лузитанского слуха!

А что представляет собой буйный преступник, сеньор председатель? Сказать вам? Vox faucibus hæsit!{199}

«Это горячечный больной, покинувший свое ложе. Он подобен стреле, выпущенной из лука, и превосходит в созданном им хаосе бедствия, проистекающие от любой болезни». Что нужно сделать с мошенником, который подобен стреле, выпущенной из лука? Вымыть ему лицо в третий раз!

Как бесполезно растрачиваются поэтические образы, предназначенные для изображения заключенного! «Стрела, выпущенная из лука»! Каким пышным невежеством надуты эти злополучные стилисты!

Я «склоняю свое здравомыслие» (прошу позволить мне также обогатить свой язык этим выражением сеньора доктора Айреша), я склоняю свое здравомыслие к тому, чтобы прекратить болтовню и больше не тратить драгоценное время всей Палаты. Мне остается только сказать, сеньор председатель, что наилучшей реформой тюрем будет та, которая законодательно установит лучшую постель, лучшее питание и большую христианскую снисходительность к заключенному. Я отвергаю системы и реформы, оканчивающиеся более сильными страданиями арестанта. Известно, что Иисус Христос и его ученики внушают нам, что посещения узников, человечные беседы с ними, смягчение дружеским отношением их свирепых нравов суть проявления милосердия, и пусть эти цивилизаторы не предлагают покарать кандальника одиночеством, изоляцией, тем ужасным vae soli!,{200} которое обостряет злобу и зверские инстинкты преступника.

Я закончил, сеньор председатель, и не собираюсь опровергать остальную часть речи, поскольку не понял ее. Я — простой землепашец из горной провинции, а не отгадчик загадок. Davus sum, non Œdipus.{201} (Оратору аплодируют некоторые старики-провинциалы.)

Глава XVIII

АНГЕЛУ ГРОЗИТ ГИБЕЛЬ

Сообщая о последней речи Калишту Элоя, правительственные газеты писали, что собрание представителей нации никогда ранее не было свидетелем столь грубых оскорблений и столь наглого невежества. Печать либеральной оппозиции утверждала, что депутат от Миранды, — если не принимать во внимание школярские преувеличения, содержавшиеся в его речи, — дал полезный, хотя и чрезвычайно суровый, урок тем юнцам, которые играют с судьбами Родины и отправляются в святилище законотворчества упражняться в словесном жонглерстве, которое смехотворно даже в речи гимназистов.

Зато в доме судьи Сарменту владелец майората затмил славу громовержцев, гремевших катилинариями и филиппиками.{202} Многочисленное окружение знатного легитимиста с уважительным изумлением взирало на Калишту Элоя. Готские семейства,{203} ранее с ним не знакомые, явились поздравить его в дом судьи. Роды́, восходившие ко временам Афонсу и Жуанов, не считали постыдным обнаружить близкое родство с Калишту. Все мечтали, чтобы в их жилах струилась кровь рода Барбуда. А он, истинный знаток генеалогии, скромно противоречил настойчивости некоторых прославленных родственников, хотя наедине с собой или с ближайшими друзьями и кичился тем, что не нуждается в подобном родстве, чтобы по чистоте крови встать вровень с обладателями самых древних титулов.

Хвалебные слова, которые прочнее всего запечатлелись в душе Калишту Элоя, принадлежали Аделаиде. Она была вполне искренна, когда рассказывала об изумлении, охватившем ее в парламенте. Аделаида не думала, что он будет столь отважен и бесстрашен перед лицом выскочек, которые, казалось, струсили при виде отваги немного неуклюжего провинциала. Она говорила сестрице Катарине, что чело Калишту словно испускало сияние, а все черты и движения несли отпечаток благородства и изящества, которые, казалось, делали его моложе.

Так и было. Сорок четыре года, которые Калишту Элой прожил в деревне, укрывшись в своей библиотеке, еще были отмечены свежестью юности. Немалую роль в этом сыграла осуществленная им реформа гардероба. Редингот старинного покроя и вся остальная одежда, привезенная из Миранды, сковывали элегантность позы и жестов во время его первых выступлений.

Если бы Цицерон и Демосфен пришли на форум или на агору{204} во фраке, то покрыли бы позором самые блестящие места своих ярких речей. Облик оратора в большой степени создается портным. Представьте себе, что Казал Рибейру или Латину Коэлью, Томаш Рибейру или Ребелу да Силва, Виейра де Каштру или Фонтеш{205} надели фризовый редингот и повязали галстук, в котором оказалась погребена их нижняя челюсть, и вы увидите, как жемчужины, расточаемые их золотыми устами, превращаются в сердцах слушателей в ледяные градины.

— Я была очарована, слушая вас, сеньор Барбуда, — сказала Аделаида. — У вас очень ясный, серебряный голос. Мне было приятно наблюдать за присутствием духа вашего превосходительства, когда ваша ирония вызвала такой переполох. Я вспомнила о вашей супруге — какое удовольствие она получила бы, слушая вас!

— Моя кузина Теодора, несомненно, не поняла бы меня, — заметил хозяин Агры. — Пока я говорил, она бы размышляла о домашних делах и о лености слуг. Я уже говорил вашему превосходительству, что кузина Теодора весьма своеобразно поняла смысл слова «женитьба». Жену в наших местах называют «хозяйкой». Теодора — хозяйка дома и только о доме все ее помыслы. Я принял ее такой и именно такой ее ценю.

— Но сердце… — возразила Аделаида.

— Сеньора, никто не утверждает, что сердце — необходимый орган для домашнего счастья. Я знаю о сердце столько же, сколько младенец на руках у вашей милостивой сестрицы знает об огне. Поглядите, как он тянет свои неопытные ручки к пламени свечей… Какую боль он испытает, если коснется его!

— Итак, — продолжала дочь судьи, — я должна поверить, что ваше превосходительство еще не знает, что такое сердце… и что такое любовь?

— Если бы я не знал… — пробормотал Калишту. — Известно ли вашему превосходительству, — продолжал он, оживившись после долгой паузы, — известно ли вашему превосходительству, что в Раю царило блаженное невежество, пока Ева не прикоснулась к древу познания?

— Да… и Адам тоже прикоснулся…

— После нее, сеньора. Но не будем спорить об их первенстве: они оба к нему прикоснулись и, как мне кажется, согрешили оба. Сопротивление Еве было бы бо́льшим преступлением, чем сопротивление Богу. Господь простит мне это кощунство!.. С чем могу я в наши дни и в этот миг сопоставить древо познания, древо познания сердца?.. С вашим превосходительством!..

— Со мной? Странная мысль!..

— Да, с вами. Я созерцал вас… и понял!.. Сегодня я знаю, что такое сердце, теперь я начинаю ощущать, как можно его погубить, едва оно начинает пробуждаться к жизни.

Калишту встал, благодаря Провидение за то, что к нему приближался почтенный старец, чтобы поприветствовать его.

Аделаида на какое-то время задумалась и, поразмыслив, решила, что такое отношение женатого мужчины способно лишь причинить беспокойство и скомпрометировать ее доброе имя.

Опасаясь, что сделала ошибочный вывод, ибо то, что она услышала, казалось ей двусмысленным, Аделаида решила спровоцировать Калишту Элоя на объяснения. Но удобный случай не представлялся, и она посоветовалась с сестрой, рассказав ей о кажущемся ухаживании хозяина Агры. Дона Катарина убедила ее не просить разъяснений и посоветовала сделать вид, что она не поняла Калишту.

Незадолго до конца вечера один из гостей, юноша-легитимист, прочитал небольшое стихотворение, посвященное рождению третьего ребенка у сеньора дона Мигела.{206} Кто-то спросил Калишту, не случалось ли ему в иные часы беседовать с музами или, напротив, из-под его пера выходило лишь по-цицероновски неуклюжее:

O fortunatam natam, me consule, Romam.{207}

Хозяин Агры, вскинув глаза на Аделаиду, ответил, что его первому поэтическому дитяти всего двое суток от роду, и оно явилось на свет столь уродливым, что его отец постыдился бы приглашать знатоков поэзии в крестные родители.

Присутствующие дамы и кавалеры начали настаивать на обнародовании шедевра, каковым, несомненно, должно было являться стихотворение, учитывая скромность поэта.

— Эти стихи, — ответил он, — можно показывать в пятнадцать лет, а в сорок четыре года следует смеяться над ними и сожалеть о них.

Дамы заспорили, доказывая, что человек в сорок четыре года должен обладать вдохновением двадцатилетнего, ибо сердце сияет в полную силу именно в зрелом возрасте.

На лице Калишту появилось выражение комичного удовольствия, а это предвещало, что он вот-вот совершит какую-нибудь большую глупость.

Хотя он и отказывался обнародовать первенца своей музы, ему не удалось удержаться от того, чтобы при прощании с хозяйками дома, не сказать Аделаиде по секрету:

— Ваше превосходительство познакомится с песнью, которую видел только Господь и больше не увидит никто в мире.

Дона Аделаида смутилась. Для барышень восемнадцати лет, воспитанных так же, как дочери судьи, и ставших предметом поклонения скомпрометировавшего себя женатого мужчины, явилось бы оскорблением, попытайся я выразить здесь то глубокое раздражение, которое вызвала в ее душе нелепая выходка Калишту. Хотя ей внушал признательность и уважение рыцарственный поступок, восстановивший мир в семье, она не могла не испытывать отвращение и неприязнь в связи с загадочным тоном провинциала.

В то время, когда она рассказывала сестре о раздражении и омерзении, которые оставили в ее душе последние слова Калишту Элоя, сам он в своем кабинете переделывал и ухудшал те рифмованные строки, при зарождении коих с благочестивой печалью присутствовал читатель.

Глава XIX

О, ЖЕНЩИНЫ!..

Затем пришли бессонные часы. Рассудок подвергал сердце Калишту Элоя горчайшим испытаниям. Хозяин Агры то садился на постели, то в беспокойстве ворочался на ней, словно через соломенный тюфяк его кололи насмешки.

Мгновения ясного сознания были для него мгновениями адских мук.

Изречения классиков о любви разили его память словно дождь дротиков.

Наибольшие мучения выпали на долю Калишту по вине его наставника и друга дона Амадора Аррайша.{208}

Сей святой епископ предстал перед мысленным взором нашего героя стоящим бок о бок с доной Теодорой де Фигейроа и произносящим следующие слова из XLV главы «Диалогов»:

«По закону Христа муж обязан хранить верность жене так же, как и она ему. И, если гражданские законы дают более власти мужьям, нежели женам, то не для того, чтобы оскорблять и дурно обходиться с ними, не для того, чтобы кто-либо из них пользовался большей властью, чем другой».

Затем последовали видения, вызвавшие в нем не меньший ужас.

Только на рассвете Калишту Элой забылся беспокойным сном. Но фея, открывшая нетронутые доселе сокровища его сердца, прекрасная Аделаида, коснулась белыми крылами его век, и Калишту пробудился в волнении, протирая глаза, слипшиеся из-за двух слезинок, — первых, которые исторгла из его груди страсть и которые «кристаллизовались» на его ресницах (как выразился бы доктор Либориу).

Размышления, овладевшие Калишту после пробуждения, были столь несуразны, что их сочли бы непростительными, не будь они свойственны всякому человеку, обезумевшему от любви.

Хозяин Агры начал обдумывать те изменения, которые ему следовало произвести в вещественной и обстоятельственной сущности своей личности. Ему показалось, что грубость привычек несовместима с нежностью воздыхателя. Сопение, с которым Калишту обычно втягивал понюшку, хотя и выражало его склонность к глубокомыслию и серьезность духа, должно было пагубно звучать для слуха Аделаиды. Кроме того, залп табачных капель, извергаемых нашим героем из носовых бездн, иногда вынуждал дам с помощью пальцев создавать защитный навес перед глазами против нечистых дуновений мудреца. И он постановил покончить со своими обонятельными наслаждениями.

Глядясь в зеркало скромного бритвенного прибора в футляре из телячьей кожи, он пришел к мысли о клерикальной бесцветности и прозаизме своего лица. Калишту решил отрастить наполеоновскую бородку{209} и бакенбарды в качестве перехода к усам, которые подошли бы к его бледно-смуглому цвету кожи.

Научные занятия ослабили его глаза, поэтому из любви к знанию он пользовался при чтении очками в серебряной оправе. Теперь он завел золотой лорнет с пружинкой.

По тем же обстоятельствам он вознамерился до конца осуществить программу волосяных реформ и отправился подравнивать свою прическу в лесенках, вывезенную им из провинции. Кроме того, он согласился на завивку двух непокорных прядей.

Испытывая тоску по нюхательному табаку, он запасся сигарами и первую из них выкурил с гримасой отвращения на лице и ощущением тошноты в желудке.

Затем, собрав сведения о наилучших портных, Калишту отправился к Кейлю, чтобы заказать себе две перемены платья. Тот предложил ему на выбор картинки мод, но поскольку он говорил по-французски, Калишту решил, что усердный портной знакомит его с портретами прославленных мужей Франции. Однако, прочитав под ними названия костюмов и поняв свою ошибку, он вышел от Кейля с намерением найти учителя иностранных языков и купить разговорники.

Если фортуна никогда не атаковала читателя с левой стороны тела, ему не понять несчастного. Познакомившийся с Калишту Элоем де Силушем-и-Беневидешем де Барбудой хотя бы месяцем раньше должен был бы оплакивать его, видя, как он входит в кафе и просит воды, чтобы победить тошноту, вызванную сигарой!

Неужели этой истинно португальской душе, этому образцовому мужу, этому жрецу и поборнику славы лузитанских классиков суждено погибнуть?

Неужели любовь разверзнет люк посреди Палаты, куда должен кануть этот еще не сверкающий, но обещающий засиять бриллиант?

Di meliora piis!{210} О, Лиссабон!.. О, женщины!..

Глава XX

PROH DOLOR!..{211}

Аделаида, опасаясь, что какое-либо непредвиденное событие может погубить ее в глазах Вашку из-за Калишту Элоя, рассказала отцу о состоявшейся два дня назад беседе, а также о стихотворении, обещанном ей на завтрашний вечер.

Судья усомнился в том, правильно ли его дочь поняла все произошедшее, не поверив в безумства своего лучшего друга.

Как мог он поверить в недостойные намерения того, кто поднял из бездны его другую дочь?

А если бы даже и поверил, как он должен был вести себя в столь деликатных обстоятельствах?

Поразмыслив, судья благоразумно решил, что его дочерям и зятю было бы не худо провести весну в усадьбе в Камполиде, а для того чтобы поездка состоялась незамедлительно, следовало сослаться на болезнь одной из внучек.

Благодарность имела над стариком больше власти, чем обида.

В обычный свой час пришел Калишту Элой. В присутствии судьи он уже не чувствовал себя с той же легкостью и непринужденностью, как в прошлые дни. Серьезность лица обличала его беспокойную совесть. Но больше его волновала та деланная веселость, с которой встретил его Сарменту.

Не успел Калишту Элой расспросить его о дамах, как старик сообщил ему о причине их неожиданного отъезда за город.

Весь остальной вечер Калишту провел с друзьями дома судьи, но из-за своей необычной рассеянности лишь способствовал летаргии этих сонливых старцев. Казалось, они собрались для того, чтобы одурманить себя и совместно вступить в тихие пределы царства смерти. В тот же вечер Калишту вызвал всеобщее изумление, когда достал из серебряного портсигара сигару и стал попыхивать ею со щеголеватостью, несвойственной его обычно серьезному поведению.

Сарменту с мягкой непринужденностью заметил ему, что лиссабонские обычаи начали одерживать верх над душой его доброго друга, что огорчительно видеть, как дурные примеры смогли победить ту восхитительную простодушность одежд и манер, которую Калишту привез с собой из провинции. Судья сожалел, что менее чем в три месяца образцового португальца доброго старого времени смутили современные порочные нравы.

Калишту Элой слабо оборонялся, приводя в качестве доказательства, что внешние перемены не изменяют направление мыслей. К этому он добавил, что, как ему стало известно, коллеги оттачивают свое остроумие на анахронической простоте его обычаев, а потому он понял, что благоразумнее жить в Лиссабоне в соответствии с лиссабонскими правилами, в провинции же — как велят ему его дух и деревенские привычки. Он закончил свою речь словами: «Cum fueris Roma, Romam vivito more»,{212} высказав суждение, что выделяться означает быть смешным, что его лета — недостаточное основание для того, чтобы оправдать необычность костюма.

Когда же его спросили, почему он перестал нюхать табак, — а этот обычай всегда свидетельствовал об учености и глубокомыслии — он отвечал, что некоторые современные авторы утверждают, будто аммиак, входящий в состав нюхательного табака, ослабляет память вследствие губительного воздействия этой сильной щелочи на материю головного мозга, в то время как курение сигар, напротив, не только обладает очищающим и дезинфицирующим эффектом, но также укрепляет альвеолы и зубы.

Данные объяснения не помешали судье, как и его старым друзьям, после ухода депутата, несколько раздраженного расспросами, дружно предсказать его неизбежное нравственное падение.

Сарменту не пригласил его посетить своих дочерей в Камполиде и даже мимоходом не упомянул о них в течение вечера. Калишту Элой также не завел разговора об этих сеньорах, потому что притворство уже начало одерживать верх над его обычной прямотой и непринужденностью.

Его омраченная замешательством голова стала понемногу терять рассудок. Тоска, вместо того чтобы исторгнуть из глубины его души слезы, лишь способствовала скоротечному воспалению язвы нелепостей — у каждого человека она возникает в непосредственной близости от сердечной мышцы.

Калишту Элой начал воображать, что судья Сарменту догадался о плохо скрытом любовном чувстве Аделаиды и заставил ее покинуть Лиссабон. Это подозрение укрепляло и то, что обладатель майората не получил приглашения посетить дам. Его чувства пришли в крайнее возбуждение, поскольку, как он вообразил, Аделаида страдала — она была жертвой, добрым сердцем, душой, охваченной жаром страсти.

Такое умозаключение обратило помыслы Калишту к эпохе рыцарских подвигов.

Взглянув на себя со стороны, он ясно увидел, что его связывают нерушимые узы брачного обета, но это не обратило нашего героя к скромности и добродетели, подобающим в его годы и в его положении.

Тем не менее будем справедливы и снисходительны к этой больной душе — в обезумевшей голове Калишту де Барбуды ни разу не появилось ни одной низменной или бесстыдной мысли.

Любовь, вырвавшаяся из кратера, до сорока четырех лет не подававшего признаков жизни, говорила ему, что если он, даже ценой нарушения принципов и общественных приличий, пойдет наперекор давлению и произволу отцовской власти, то проявит душевное благородство.

Если Аделаида любит его, в чем Калишту уже не мог сомневаться, делом чести было грудью встать на защиту угнетенной, испить половину горечи из ее чаши, бороться, не жалея своей жизни, по примеру влюбленных старых времен, дабы не опозорить честное имя Барбуды.

Читатель, любил ли ты, бредил ли в свои двадцать лет? Переживал ли ты тогда ужасающее оскудение ума, которое оставляют после себя запоздалые слезы и неизгладимый стыд? Тогда оплачь сверкающий разум Калишту, угасающий под суровым дуновением страсти. Так гаснут звезды в темном небе над открытым морем, когда мореплаватель, потерпевший кораблекрушение, окостеневшими пальцами в отчаянии пытается ухватиться за пену волн.

О злополучный Калишту! Как сиял ореол патриарха вокруг твоей мериносовой шляпы, когда ты въезжал в Лиссабон! Каким ангелом был ты в своем грубошерстном незапятнанном сюртуке! Где былая ученая чистота, с которой ты искал памятники Алфамы, воду Королевского источника, прочищающую гортань, где то простосердечие, с которым ты ожидал рассказа лавочников с улицы Св. Юлиана о Конском фонтане!

Чего же стоят нравоучения сотен классиков, запечатлевшиеся в твоей душе, недоступной для прелести стольких румяных и свежих дев, которые там, в Касарельюше, одевались в наряды, чтобы увидеть искру веселья в твоих глазах?

Неужели ты заразишься от гнойных язв этого повелителя морей, этого Лиссабона, внутренний жар которого проникает в жилы его обитателей? Неужели свершится твое падение, ангел?

Глава XXI

ХРАНИТЕЛЬ ТРЕХ ГЛАВНЫХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ

Стояла темная и холодная апрельская ночь.

Ветер свистел в зарослях Камполиде.

Казалось, что изредка проглядывавшая луна мчится по небу с огромной скоростью, подобно освещенному вагону, словно для того, чтобы вырваться из одной черной тучи и погрузиться в другую. Тьма над землей еще больше сгущалась, и стонущие деревья внушали еще больший ужас. Казалось, что облака, гонимые северным ветром, задевают и сотрясают их ветви.

На башнях церквей в окрестных долинах колокола пробили двенадцать. Их звук был похож на повторяющиеся рыдания природы, издаваемые бронзовыми легкими. То было великое стенание земли, в муках рождающей некое великое потрясение.

В такой час и в такую ночь, союзницу убийц и хищных зверей, Калишту Элой, завернувшись в шинель с тремя пелеринами и рукавами, привезенную им из Касарельюша, огибал ограду усадьбы, где жила Аделаида.

Ступив с темной тропинки на широкую площадку напротив фасада дома, он остановился и, скрестив руки, долгое время неподвижно стоял и пристально глядел в окна.

На небе не было видно ни луны, ни единой звезды. Тьма помогала этому любовнику — яростному, как ненастная ночь, и мрачному, как его сердце, которое тяжко билось под левым отворотом его жилета.

Он захотел закурить сигару, но даже спички не смогли рассеять тьму.

Ветер продолжал свистеть под крышей дома и в ушах Калишту, который, подчиняясь инстинкту самосохранения, поднял воротник до самой макушки и сказал, подобно Карлу VI:{213}

— Мне холодно!

В это мгновение перед его мысленным взором все происходящее представилось в истинном свете. Калишту увидел себя в зеркале, услужливо поднесенном рассудком, и содрогнулся.

Хотя в его поступках не было ни преступления, ни оскорбления добрых нравов, Калишту был приведен в смятение тем трудным переходом, который совершал его характер — от строгого и благопристойного поведения к порочной свободе и распущенности. С печалью он вспомнил свое прошлое, свои былые чистые радости. Более того, в этот час, когда холод резал ему уши, он вспомнил о тепле и покое своего супружеского ложа.

А образ верной и непорочной жены неминуемо должен был дополнить это достойное видение, дабы еще больше ранить его. Перед Калишту предстала дона Теодора в чепце, почивающая мирным сном человека, который заснул со спокойной и неомраченной душой. Видения чепца, столь же стыдливого, сколь и гигиеничного, оказалось недостаточно, чтобы покарать Калишту угрызениями совести. Ему привиделась также треугольная синяя хлопчатая косынка, которую Теодора обычно накидывала на плечи, перед тем как подняться по четырем ступенькам, ведущим к величественной кровати из черного дерева.

Если иногда подобные видения и вставали на пути демона, искушающего неверных мужей, и даже одерживали победу, то в этом случае святая добродетель не смогла достичь успеха.

Дело в том, что стыдливые чепцы и косынки мало того что не слишком соблазнительны, иногда они придают добродетели затхлый привкус, делая ее пригодной лишь для украшения бесед бабушек с внучками-невестами.

Виновником этой беды является искусство скульптуры — искусство, в котором нет места фантазии, ибо все в нем скопировано с обнаженной или почти обнаженной натуры. Резец скульптора не щадит ни Ниобей, ни Лукреций, ни Пенелоп.{214}

Даже в самых печальных и трагических случаях злые духи стремятся к тому, чтобы глаза непременно находили пищу для похоти, между тем все впечатление должно бы побудить дух к возвышенному, к «высоким виде́ниям», по словам достойного Са де Миранды.{215}

Если безнравственное искусство подчас и не обнажает фигуры, то облачает их так, что сквозь волны прозрачных одеяний грех являет свои приманки, так что, попадись подобный пример забвения нравственности на глаза Калишту Элою еще до того, как он заразился лиссабонским духом, я уверен, парламент стал бы свидетелем извержения его возмущенного красноречия. И потомство, осуждая нашу эпоху болотных слизняков, обнаружило бы, что эта тина породила перл, свойственный золотому веку, скатившийся из уст мужа доны Теодоры. А последняя, как уже было сказано, безмятежно спала, надев чепец и закутавшись в синюю хлопчатую косынку.

И все же ее достойный восхищения образ не смог удержать Калишту от того, чтобы покинуть и Лиссабон, и свой кабинет, где переплеты его старинных книг, казалось, источали слезы — слезы друзей, которыми безжалостно пренебрегли.

Между тем несчастный не отводил глаз от одного из окон дома, заметив, что в прорезях ставен промелькнул свет.

Преданная Теодора могла являться взору ее обезумевшего мужа хоть в стыдливом чепце, хоть с бриллиантовыми нитями в волосах, — все равно он не замечал ее и не хотел замечать.

Ближе к полуночи Калишту начал вспоминать, что́ в подобных обстоятельствах говорил Пальмерин — прославленный рыцарь, воспетый Франсишку де Морайшем, — пред замком Алмоурол, который скрывал в своих потайных покоях прекрасную Мирагуарду.{216} Во время этих размышлений, когда он постепенно понимал весь смысл сладостных фраз, произнесенных прославленными любовниками, ставни осторожно отворились, а вслед за этим поползла вверх оконная рама.

Убежище, в котором хозяин Агры укрылся от ветра, находилось в стороне от дороги и было недоступно для глаз того, кто открыл окно.

В то же самое время он услышал шаги и увидел, как к дому Аделаиды приблизилась закутанная тень и направилась к открытому окну.

Калишту де Барбуда решил, что неверная супруга дона Катарина Сарменту по-прежнему привержена греху, ощутив при этом, что его самолюбие человека, возрождающего погубленные сердца, несколько задето.

Он заподозрил также, что Бруну де Вашконселуш,{217} нарушив клятвенное обещание, вернулся из-за границы, вознамерившись восстановить преступную связь.

Но у Калишту не осталось времени на новые предположения. Закутанная в шинель фигура сообщила о себе сухим кашлем; и тотчас из окна раздался ответный, более приятный на слух кашель. Прозвучавший затем диалог открыл Калишту, кем были собеседники.

— Очень хорошо, что ты получил мое письмо, Вашку! — сказала Аделаида. — Ты был в доме у своей тетушки-графини? Я послала туда напоминание о том, что сегодня была новена{218} в память о Ранах Господних…{219}

— Я был изумлен! — ответил Вашку да Кунья. — Что за внезапное решение? Уехать в поместье в такую погоду! Как странно!..

— Причиной этого была я, — произнесла его собеседница. — Мое сердце столь чувствительно, что из любви к тебе не допускает, чтобы голос другого мужчины обращался к нему в тех же словах, которые я хочу слышать и принимаю только из твоих уст. Лучше я останусь здесь наедине с мыслями о тебе, чем буду вынуждена терпеть дерзости Калишту де Барбуды…

— Как?! — перебил ее Вашку. — Неужели этот человек, такой серьезный!.. Такой богобоязненный!..

— Он — захолустный лицемер и грубиян!.. Тайком собирался поднести мне стихи!.. Какое оскорбление! Какое неуважение к моему положению!..

— И какое безнравственное и безбожное создание! Женатый человек, в летах, легитимист и, как говорит, католик, а осмеливается на такое… Я в ужасе! А ведь тетушка-графиня поручила мне пригласить его в воскресенье на праздник в честь Ран Господних… Можно ли верить людям!.. Но ты, Аделаида, должна присутствовать на празднике. В этом году мы отмечаем его со всей пышностью. Проповедник уже прочел мне свое наставление, обнаружив весьма глубокое знание предмета. Кузина Ласерда будет петь «Benedicite», а другая кузина, виконтесса Лагойнш, исполнит «Tantum ergo».{220} Мы непременно устроим праздник лучше, чем граф Мелреш. Завтра я начну собирать цветы и попрошу кузин украсить алтарь в честь волхвов и в честь трех главных добродетелей.{221} Теперь я его хранитель, ты разве не знаешь?

— Я не знала, любовь моя, — отвечала Аделаида, испытывая чувство гордости при виде благочестивого восторга этого превосходного юноши.

Около часа их разговор продолжался в том же тоне.

Луна следила за двумя собеседниками из-за туч, понемногу начавших рассеиваться.

Небо посинело и покрылось звездами, чтобы вознаградить добродетель хранителя трех главных добродетелей и прекрасной девы, которую судьба готовила к браку с самым деятельным устроителем празднества в честь Ран Господних, после которого благочестивый граф Мелреш должен был лопнуть от зависти.

Тем временем Калишту Элой про себя заключил, что если Вашку да Кунья не был святым, то в таком случае, несомненно, обнаруживал все признаки безусловного идиотизма.

Столь критическое отношение свидетельствовало о том, что дух Калишту уже клюнул на ядовитую приманку частичного нечестия, обещавшего вскоре выродиться в нечестие полное. И словно в наказание за насмешку над добродетельным юношей, он ощутил, как его сердце наполняется горечью.

Мало того что он услышал, как Аделаида обозвала его лицемером и грубияном. Провидению, которое покровительствует счастливым влюбленным, провидению, не иначе как с маленькой буквы, было угодно, чтобы Вашку да Кунья, этот юноша во цвете лет и красоты, радовался новенам и своей роли хранителя трех главных добродетелей… а в это время Калишту, уже прошагавший полпути к смерти, пылал нечестивым огнем и греховной страстью и отводил взор от сверхнепорочного образа супруги в чепце и синей косынке, которые, по моему разумению, достойны всяческого почтения.

Последние слова, произнесенные Аделаидой и Вашку, заслуживают того, чтобы быть записанными.

Девушка, прервав восторги благочестивого молодого человека, который испытывал наслаждение, представляя себе, как разозлится граф Мелреш, спросила его с милым изяществом, когда же наступит желанный день их брачного союза.

Вашку несколько помедлил с ответом:

— Подождем смерти тети Китерии, она хочет завещать мне свои поместья в Алгарви.{222}

— Значит, мы, — заметила опечаленная Аделаида, — не сможем быть счастливы без поместий тети Китерии, мой Вашку?

— Никто не может быть счастлив, если он не покорен воле старших, — отвечал Вашку. — Тетя Китерия выразила желание, чтобы я дождался возвращения короля{223} и принял святой обет. Тогда в нашем роду появится еще одна епископская митра, ибо главные епархии королевства принадлежат нам как бы по наследству.

Услышав это, Аделаида, вопреки всем своим сердечным чувствам, испытала ощущение, напоминающее то, что возникает при несварении желудка.

Глава XXII

НОВАЯ БЕЗДНА

Разящий удар ланцета не смог вскрыть язву в груди Калишту де Барбуды. Когда человек теряет сердечное равновесие, бесполезно ожидать, что рассудок сможет его восстановить. Он может обрести это равновесие лишь после горьких испытаний. Впрочем, человек, который начинает безумствовать в сорок четыре года, по моему мнению, будет безумствовать на закате жизни только сильнее.

Передо мной два знаменитых примера. Один из них — Калишту Касарельюшский, а второй — Генрих VIII Английский. Сей последний, дожив до сорока лет, оставался столь достойным человеком, что даже писал против нечестивого Лютера{224} и свято хранил верность своей супруге, Екатерине Арагонской.{225} Он обезумел от любви после двадцати лет образцовой семейной жизни, и читателю известно, сколько ударов он нанес впоследствии по неуязвимой груди Папы и по слабым выям несчастных жен.

Калишту Элой не мог ни изгнать, ни обезглавить Теодору, потому что в нашей стране есть законы, стоящие на пути у кровожадных безумцев. Однако я не берусь утверждать, что он не оказался бы способен однажды обозвать ее дурой и уродиной и швырнуть чепец и синюю косынку ей в лицо, покрасневшее от стыда. Посмотрим, что будет.

Калишту — скажем это со всей откровенностью — пал. Он погряз. Он полетел головой вниз в ту бездну, где покоятся останки последнего повелителя готов, Марка Антония, короля, околдованного своей сожительницей Леонор Телеш, Симплисиу да Пайшана{226} и многих других известных мне людей, которые испытали все возможные способы покончить жизнь — от стены Сан-Педру-де-Алкантара{227} до головок фосфорных спичек.

Околдованный Барбуда, вернувшись из Камполиде, не пролил ни единой слезинки по своему поверженному достоинству. Его взгляд скользил по книгам, и ему мерещилось, что с корешка каждого фолианта за ним следят насмешливые глаза дьяволят, хотя за этими старинными переплетами скрывались души, ныне блаженствующие на небесах и оставшиеся бессмертными на земле, — души, носившие в этом мире имена брата Жуана де Жезуш-Кришту, брата Панталеана де Авейру, брата Антониу даш Шагаш,{228} и десятки других верных избавителей от несчастий, которые призваны уберечь и читателя, и меня от рифов, подстерегавших Калишту.

Было два часа ночи, когда хозяину Агры довелось испытать чувство, которое многое рассказало бы о состоянии его души, если кто-нибудь попытался бы рассмотреть этого человека в необычном для него свете.

В мансарде над этажом, где он жил, обитала некая вдова лейтенанта — сеньора почтенного возраста, но при этом чрезвычайно болтливая и весьма ограниченная в средствах, а по этой причине предложившая депутату заботиться о его жилище и питании. Итак, в два часа ночи Калишту постучал к соседке и, услышав ее голос, в следующих выражениях изъяснил чувство, властно приведшее его к дверям вдовы:

— Сеньора дона Томазия, в этом доме есть что-нибудь съедобное?

— Ничего нет. Но я могу приготовить вам чай, сеньор Барбуда, и что-нибудь еще, что вам будет угодно.

— В таком случае поджарьте, пожалуйста, яичницу с копченостями, — обратился он к ней.

— Скоро будет готово.

— Осторожнее, не простудитесь, сеньора дона Томазия, — предостерег ее Калишту.

— Не беспокойтесь. Мне столько нужно вам рассказать!.. Нашли ли вы на секретере визитную карточку? — поинтересовалась дона Томазия через замочную скважину.

— Нет.

— Она там и лежит. Прошу прощения, но мне нужно одеться.

— Уж не простудились ли вы в самом деле, сеньора дона Томазия? Только не это!.. Вот чего бы мне не хотелось!.. Я сейчас спускаюсь к себе, и до свидания.

Карточка, которую увидел депутат, гласила: «Ифижения де Тейве Понсе де Леон», и карандашом было прибавлено: «Вдова генерал-лейтенанта Гонсалу Телеша Тейве Понсе де Леона».

Перед мысленным взором Калишту Элоя прошли шеренги знатных родов, происходящих от Телешей, Тейве и Понсе де Леонов.

В его родословной также иногда встречались представители семейства Тейве, а одна из бабушек Калишту в одиннадцатом поколении происходила из Испании и носила фамилию Понсе — она была из рода Понсе, потомков графов Баньос.

Калишту еще восстанавливал в своей памяти эти родственные связи, сложившиеся в последней четверти XIII века, когда дона Томазия принесла яичницу с копченой ветчиной. Калишту поставил тарелку на два тома «Генеалогической истории», которые занимали весь его письменный стол, и в перерывах между поглощением пищи спросил:

— Так кто же та дама, которая приезжала сюда?

— Могу только сказать, — отвечала дона Томазия, — что она красавица, такая красавица, какую только можно представить!

— Неужели? — перебил Калишту, задержав кусок копченого окорока между коренными зубами. — Разве она не вдова генерал-лейтенанта, который, разумеется, должен был скончаться уже в преклонных летах?

— Может быть, он и умер стариком. Но вдове, самое большее, тридцать лет.

— Наверно, она изящна?

— Как восковая куколка. Такая прелесть! Вашему превосходительству надо бы с ней увидеться. Талия вот какая! — продолжала дона Томазия, сложив пальцы кольцом. — Когда я услышала, как подъехал экипаж, то подумала, что это ваше превосходительство, и пошла открыть двери в кабинет. Эта дама поднялась и позвонила в колокольчик. Я посмотрела оттуда сверху и, по правде говоря, задумалась, не ваша ли супруга решила сделать вам такой приятный сюрприз. Она спросила меня о сеньоре Барбуде де Беневидеше и вместе со мной вошла в салон. Потом подняла вуаль и сказала: «Неужели его нет дома?» Какой у нее голос, ваша милость, какой голос!

— А в котором часу это было? — прервал ее Калишту. — Уже ночью?

— Нет, сеньор. Было шесть часов вечера. Ваше превосходительство вернулись в восемь, но скоро опять ушли. А когда я вернулась из гостей, уже не застала вас, чтобы сообщить эту новость.

— А что еще сказала эта дама?

— Мне показалось, что она расстроилась, не застав вас, и пообещала вернуться сегодня в три часа.

— Может быть, вам известно, сеньора дона Томазия, что угодно этой даме?

— Я не знаю. Она только сказала, что ваше превосходительство — гений.

— Она так именно и сказала?

— Думается мне, что это потому, что она увидела здесь такие большие книги. Она смотрела на них через лорнет… А как изящно она его держит! Что за женщина!.. Какие бы глупости иногда ни совершали мужчины, их можно простить…

— Страсти, дорогая сеньора дона Томазия… — согласился хозяин Агры и облизнул губы, влажные от нервно выпитого вина из уже упомянутого запаса, после чего продолжал: — Любовные страсти! Даже великие мудрецы и святые не смогли спастись от них! Все мы созданы из хрупкой глины. Все мы подобны ковшикам из Эштремуша{229} в шаловливых женских руках. Это роковая дань: тот, кто не заплатил ее в двадцать лет, должен заплатить в сорок, а то и позже, как Богу будет угодно… Богу или дьяволу — не знаю точно, кто следит за этими злосчастными успехами любви, о которых говорит история и которые каждый день выпадают на долю человечества…

— Какое наслаждение слушать ваше превосходительство! — прервала Калишту дона Томазия. — Правильно мне сказала эта сеньора: ваше превосходительство — гений, и говорите вы так, что проникаете прямо в сердце. Хотите услышать правду, сеньор Барбуда? Хорошо, что ваше превосходительство узнали меня в таком возрасте. Будь я молода и красива, а говорят, я такой была, мне бы пришлось остерегаться такого мужчину, как вы, ваше превосходительство.

— Послушайте, дорогая сеньора дона Томазия, вы мне льстите и слишком добры ко мне. Я тоже не в том возрасте, чтобы волновать сердца, да это и не очень-то в моих привычках!

— Возраст! — воскликнула вдова лейтенанта. — Вы смело можете сказать, что вам тридцать пять лет, и никто не усомнится. Теперь все юноши помешались на том, что изо всех сил стараются походить на стариков. Любой человек может спросить соседку со второго этажа, считает ли она вас старым. Она все время спрашивает, не говорили ли ваше превосходительство со мной о ней… Вы с ней знакомы?

— Конечно знаком. Пышная девица, с ярко-красными лентами в волосах… Она недурна собой…

— Знаете что, ваше превосходительство? Я готова побиться об заклад, что даму, которая сюда приезжала, побудило к этому что-то, что скрыто в ее сердце. Она ведь так молода, одинока и прелестна!.. Думается мне, что она вас услышала в парламенте и влюбилась. У нас в Лиссабоне часто дамы влюбляются в талантливых людей. Талант — это такая красивая вещь! Мой муж женился на мне, когда служил сержантом в тринадцатом пехотном полку и проходил там обучение. Он был так дурен собой, что сначала я его боялась. Но поскольку он послал мне акростих… Ваше превосходительство умеет сочинять акростихи?

— Пока еще не пробовал.

— Так вот, поскольку меня зовут Томазия Леонор и всего в этом имени тринадцать букв, он написал сонет,{230} от которого у меня закружилась голова, а грудь мне как огнем опалило, потому что я полюбила его, любила до самой смерти и даже сейчас, овдовев в тридцать девять лет, была, есть и буду верна его памяти.

Тут дона Томазия, некогда раненная в самое сердце акростихом, расплакалась.

Калишту успокоил ее рыдания несколькими утешительными изречениями о смерти и зевнул, потому что была уже половина четвертого утра, а их диалог обрел тоскливый характер беседы в день поминовения мертвых. К тому же дона Томазия начала чихать, поскольку была недостаточно тепло одета, и два этих человека, которых сблизил час сердечных излияний, расстались.

По своей старинной привычке Калишту решил почитать в постели. На этот раз он выбрал поэта и взял столь любимого им Са де Миранду. Открыв книгу наугад, он обнаружил на одной из страниц «Чужеземцев»{231} следующее изречение: «Есть два рода людей в мире, к коим судьба благосклонна, — великие глупцы и страстно влюбленные, причем влюбленные имеют больше преимуществ».

По моему мнению, душа сего достойного мудреца, который был столь святым супругом Бриоланжи де Азеведу,{232} что даже умер от тоски по ней, явилась в этот час Калишту Элою для того, чтобы вовремя и к месту напомнить ему об одном из своих афоризмов в благодарность за то уважительное восхищение, с которым хозяин Агры неизменно читал его и растолковывал испорченным юнцам.

Калишту Элой еще успел восхититься безупречным португальским языком этого изречения перед тем, как задремать.

Глава XXIII

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ ПЫТАЕТСЯ СПАСТИ НАШЕГО ГЕРОЯ И ПОСЫЛАЕТ ЕМУ ПИСЬМО ОТ ЖЕНЫ

Калишту спал плохо.

В счастливый день рассвет приходит раньше утренней звезды. Сердце пробуждается раньше птиц. Любовь изрекает свое fiat lux{233} раньше Бога.

Мне кажется, что эти три суждения более разумны, чем те ощущения хозяина Агры, с которыми он поднялся с постели, проведя в ней лишь несколько часов в неглубоком и беспокойном сне.

Несчастье в Камполиде, без сомнения, могло бы сломить любого человека, пришедшего в этот мир, чтобы исполнить обычное предназначение большей части смертных. Даже известные личности, случалось, выходили скептиками и бессовестными циниками из менее разрушительных обстоятельств.

Окровавленные анналы человечества полны примерами извергов, которых побудила к преступлению оскорбительная неблагодарность порочных женщин, внушивших этим злодеям сильную страсть.

Несть числа уловкам, подобным тем, к которым прибегнул Калишту. Столь же мрачные события, какие пережил он, сбивают с толку многих безупречных людей и уже с изъяном возвращают их в общество.

Таковы мужчины, которые влюбляются в служанок, если не в силах проникнуть в лоно чужой семьи. Эти вампиры услаждают себя женской кровью и несут в себе демона мести, полдневного и ночного демона, который пьет слезы женщин в то время, как повелители этих женщин пьют коньяк и абсент.

Мужчина этой породы обычно стоит на углу улицы, опершись на тумбу, и подобен ливийскому льву, следящему из своей пещеры за беспечной антилопой. И дни белошвейки, которая порхает среди зелени парка Эштрела, как нырок над морским берегом, обрызганным пеной, будут сочтены, если ангел-хранитель покинет ее хотя бы на четверть часа. Злодей воспользуется помощью какого-нибудь галисийца, в которого иногда вселяется и превращается наперсник Фауста,{234} и сорвет с чела веселой портнихи гирлянду из бутонов флердоранжа, ожидавшего своей весны, чтобы распуститься и заблагоухать в первый день брачного союза.

Какая жалость! Все, кроме меня, молчат об этом, и мне следует восславить Калишту Элоя, который не совершил ничего подобного.

Лишь только встав, он посчитал необходимым украсить свою гостиную, выглядевшую более чем скромно. Он торопливо вбежал в магазин, торговавший самой изящной мягкой мебелью, и купил великолепные предметы убранства. Их названия привели нашего героя в ужас, ибо ни одно не звучало по-португальски.

— Почему вы называете это «шезлонгом»? — вопрошал Калишту Элой ловкого Маргото́.

— Почему мы это так называем?

— Да. Думаю, что Франция не будет оскорблена, если мы назовем этот предмет мебели «вытянутым стулом» или «лентяйкой», что звучит даже лучше. А «этажерка», «консоль», «тет-а-тет»? Да и стоит все это невероятных денег! Судя по всему, здесь нужно платить не только за мебель, но и за уроки французского, которые дает краснодеревщик?

Однако, несмотря на свои замечания, Калишту щедрой рукой извлек из кармана золотые монеты.

Скудно убранная гостиная хозяина Агры очень скоро превратилась в уголок, достойный принять представительницу рода Понсе де Леон. Калишту, раскинувшись на упругих подушках оттоманки, созерцал последние украшения своих покоев, когда ему доставили письмо от жены.

Вот что оно гласило:

«Я пишу тебе уже третье письмо, а от тебя нет ответа ни на первое, ни на второе. Чем ты так занят, муженек, что не можешь мне отписать? Сдается мне, что мозги у тебя не на месте. С глаз долой — из сердца вон, как говорится в пословице. Дай-то Бог, чтобы это не по причине плохого здоровья, а если ты захворал, так только скажи, — у меня одна нога здесь, другая там.

Несколько дней тому назад здесь побывал кузен Афонсу де Гамбоа и, должно быть в шутку, сказал, что в столице женщины околдовывают мужчин и вертят ими как хотят. У меня прямо кровь заледенела, милый Калишту! Плохо я сделала, что отпустила тебя в Кортесы. Большую глупость совершает тот, кому и дома хорошо, а он мешается в дела правительства. Эти дела для тех, кому терять нечего, как сказал кузен Афонсу.

Хуже всего, если ты стал сумасбродствовать с женщинами, теряя свою серьезность. Ты был прекрасным мужем, как велит наша святая религия, а в груди у меня такие предчувствия, что я уже три ночи не могу сомкнуть глаза. Да сохранит тебя Господь, друг мой, и да вернет он тебя к твоей жене целым и невредимым душой и телом.

Знай также, что учитель злится, поскольку ты не ответил на его письмо, где он просит награду. Попробуй устроить это, тебе ведь только стоит попросить о таком деле у короля или еще у кого. Этот человек всегда тут как туг, когда мне нужно прочесть договор об арендной плате. А черная корова проглотила червяка и вчера вечером издохла. Плакали наши пять с лишним золотых! А рожь в среднем амбаре поел долгоносик, но я ее продала за триста пятнадцать, дело вышло очень выгодным. Всего там было тысяча двести алкейре.{235}

Послушай-ка, Калишту, Жуана Педра сказала мне, что слышала от лавочника Мануэла, которому говорил кум Франсишку Лампрейя, который приехал из Брагансы, что ты велел прислать тебе из торгового дома больше ста золотых! Я прямо остолбенела! Неужто тебе король не дает достаточно денег? На что тебе столько золота, кузен? Чем ты там занят, Калишту? А если тебе так уж нужны деньги, у тебя есть я, чтобы послать их. Ларчик с двойными лобанчиками{236} я на днях спрятала в очаге в старой кухне, потому что с тех самых пор, как ты уехал, я боюсь воров. Больше не буду тебе докучать. Отвечай без промедления, а то уж очень мне уныло.

Твоя безмерно любящая жена Теодора».

Калишту медленно сложил письмо и сказал про себя:

— Бедная женщина! Ты и впрямь докучаешь мне своими письмами… Твоя простосердечная глупость раздражает и вызывает тошноту… Теперь я вижу, что ты почти ничего не значила в моей жизни. Не знаю, занимала ли ты хоть какое-нибудь место в моем сердце, потому что я даже не замечаю твоего отсутствия и тоска не зовет меня к тебе!.. В прежней жизни я получал удовольствие от ученых занятий. Сердце мое спало, как спят ураганы в чреве черной тучи, которая спокойно громоздится на горизонте. И вот она разразилась ныне молниями и зарницами. Но это и есть жизнь! Я хочу и должен любить. Меня влекут порывы юношеского желания, а «желание — это жизнь», как говорит в «Евфрозине» Жоржи Феррейра.{237} Любовь! Любовь! Как ты разогрела и закалила мою грудь в своем горне! Излей на меня свой любовный нектар, опьяни мое сердце, ибо оно уже не может дышать, утонув в твоем пламени!

Сказав это, Калишту достал из портсигара с серебряными трубочками гаванскую сигару, дым которой облагородил воздух в комнате и пробудил его фантазию. Затем, сделав над собой усилие, он протянул руку к лакированной подставке, на которой стояла хрустальная чернильница, и написал жене следующее:

«Кузина и уважаемая супруга!

Мое здоровье в порядке, но я скучаю по тебе. Я не писал, потому что государственные дела занимают все мое время. Я велел прислать денег из Брагансы, имея в виду очень выгодные вложения. Пусть мои расходы не беспокоят тебя, ведь мы очень богаты, а детей у нас нет. До сих пор мы жили как нищие; когда я вернусь домой, то хочу, чтобы твоя жизнь изменилась, кузина. Я собираюсь перестроить наш особняк в Миранде, и мы заживем, как наши деды, но сообразно с требованиями и удобствами, присущими нашему времени. Нужно наслаждаться жизнью, ведь она коротка. Ты не должна больше отмерять зерно и ходить за птицей. Поручи это служанкам и веди себя, как подобает госпоже и дворянке.

Что касается учителя и того, что он требует для себя мантию Ордена Христа, скажу тебе, что учитель — осел. На подобные письма я не отвечаю. Гони его прочь и не позволяй такому болвану разговаривать с тобой. Не забывай, что ты из рода Фигейроа, а муж твой — Барбуда.

Если какой-нибудь купец из Брагансы предъявит мой вексель, то заплати сумму, которая будет указана.

И не думай о том, что твой Калишту может быть неверным мужем. Кузен Гамбоа — бестолковый болтун и говорит так, чтобы над тобой посмеяться.

Когда из Миранды приедет погонщик мулов, отправь с ним копченые окорока, колбасы и несколько бочонков вина из Рибейры.

Твой любящий и преданный Калишту».

Глава XXIV

РОКОВАЯ ЖЕНЩИНА

Ровно в три часа наемный экипаж остановился перед дверью Калишту Элоя де Силуша. Возница поднялся на четвертый этаж, спрашивая, дома ли его превосходительство. Хозяин майората зачесал назад пряди волос, которые частично скрывали его оголенные виски, как можно изящнее обернул вокруг талии шнур халата и спустился во двор, чтобы принять посетительницу.

Из экипажа спрыгнула на землю, легко опираясь на руку Калишту, одна из тех женщин, которых Люцифер создавал, когда в пустыне атаковал стыдливость Антониев, Павлов, Пахомиев и Илларионов.{238}

Она была высока, бледна и узкогруда: ее несколько навыкате блестящие агатовые глаза сверкали, а грудь отливала слоновой костью. Калишту машинально поднес руку к сердцу; он словно ощутил, как его пронизывает электрический разряд.

— Это так любезно со стороны вашего превосходительства, — произнесла Ифижения.

— О, сеньора!.. — с запинкой ответил ей Калишту и предложил руку.

— Мне кажется, что биение моего сердца меня не обмануло, — продолжала она, пока они поднимались по лестнице.

— Биение сердца вашего превосходительства…

— Да… Я ожидала встретить рыцаря в полном смысле этого слова… Любезность, равная таланту, — качества, которые редко сочетаются.

Они вошли в гостиную.

Калишту подвел Ифижению к софе и с дрожью в голосе спросил:

— Чему обязан честью видеть вас, сеньора?

— Постараюсь вкратце изложить свою историю и свою просьбу. Время вашего превосходительства принадлежит благу Родины, и я проявила нескромность, заставив вас провести эти часы вне стен парламента…

— Сеньора, чего стоит благо Родины в сравнении с той честью, которую вы мне оказываете?! — перебил ее Калишту, чье сердце смеялось вместе с устами.

— Я родом из Бразилии. По моей речи вы, вероятно, уже догадались об этом…

— Да! Я заметил необычайную прелесть вашей манеры говорить…

— Мой отец был португальцем, военным моряком, дослужившимся до капитана первого ранга. Он уехал из Португалии вместе с доном Жуаном VI{239} и в Рио-де-Жанейро женился на моей матери, даме благородного происхождения, но весьма стесненной в средствах. Я родилась в 1830 году, а в 1846 вышла замуж за одного генерала императорской бразильской армии. Моему мужу исполнилось шестьдесят шесть лет. Он эмигрировал в 1834 году в звании бригадира, которое ему присвоил дон Мигел, а чин полковника он получил еще в царствование дона Жуана. Гонсалу Телеш предложил свою шпагу и свой опыт дону Педру II,{240} он отважно служил империи и поднимался к новым чинам. Я осталась круглой сиротой и жила вместе с родственниками по материнской линии, которые не переставали думать, как укрепить мое положение. Они выдали меня замуж, и если это не даровало мне счастья, то я нашла в лице Гонсалу Телеша отца, друга и наставника.

Два года назад мой супруг умер. Он оставил мне немного, ибо честь не может быть источником наживы, особенно для военных. Незадолго до того как слечь в последней болезни, он сказал мне, что, если однажды я останусь без средств и благодеяний бразильского правительства, мне нужно ехать в Португалию и искать поддержку у каких-нибудь знатных дворян, его родственников, которых он мне перечислил поименно. К этому он добавил, что, если родственники откажут мне в поддержке, я должна добиваться пенсии у государства, принимая во внимание многочисленные заслуги Гонсалу Телеша перед отечеством на протяжении тех тридцати лет, пока он не дослужился до чина кавалерийского полковника.

Уже три месяца, как я в Лиссабоне. Я нашла родственников мужа. Я входила в двери пышных дворцов, проводила долгие часы в роскошных приемных, подобно вдове, просящей милостыню. Но я ждала от родственников мужа поддержки иного рода.

Некоторые из них, как ни старались, уже не смогли вспомнить Гонсалу Телеша де Тейве Понсе де Леона, другие, более почтенного возраста, припоминали его имя и сожалели, что он оставил службу во благо отечества. Когда ни я, ни они уже более ничего не могли сказать, я поднималась, поднимались они, и мы церемонно расставались. То горделивое презрение, которое я к ним испытываю, сеньор Барбуда, позволяет мне сказать, что именно они и отвержены. Мое достоинство, которое всегда со мной, — вот мое богатство. И если я продолжаю носить фамилию мужа, то лишь потому, что он, вероятно, был единственным представителем своего рода, который не запятнал его позором…

— Как хорошо вы говорите, ваше превосходительство, — прервал ее Калишту. — И какое благородство души заметно в ваших словах!

— Несколько дней назад, поскольку дома ничто не могло рассеять мои печальные мысли, я отправилась в парламент. Я последовала за несколькими дамами, которые поднимались на галерею. Какой-то человек потребовал у меня входной билет; билета не было, и я, испытывая некоторый стыд, уже собиралась уходить, когда один из депутатов любезно произнес: «Вот ваш входной билет, сеньора». Я поблагодарила, хотя испытывала желание отказаться. Я поднялась на галерею, когда ваше превосходительство начинали свое выступление. На меня произвели впечатление ваша ясная речь, ваш серьезный вид, ваша осанка… нечто, если позволите так выразиться, более серьезное, чем ваши годы. И вот тогда я вспомнила о совете моего мужа относительно тех имущественных прав, которые должны были перейти ко мне как к его вдове. Я ничего не понимаю в законах и даже не советовалась с теми, кто в них разбирается. Я не знаю даже, имею ли право требовать то, чего никогда не требовал мой муж. Можете ли дать мне ответ вы, ваше превосходительство?

— Нет, сеньора! То, что я сразу же могу вам пообещать — это то, что из уважения к памяти и сединам достойного бригадира, служившего государю дону Мигелу, я не возвышу в парламенте мой скромный голос, прося у врагов дона Мигела вспомоществования для вдовы Гонсалу Телеша.

— В таком случае… — пролепетала дона Ифижения, — моя просьба оказалась напрасной.

— Если вашему превосходительству угодно выслушать меня… Не мешает ли вам дым сигары? — спросил Калишту, поднимаясь.

— Нет, сеньор.

Калишту с театральным жеманством закурил сигару и снова сел, продолжая речь:

— Если бы супруг вашего превосходительства глубоко изучил свое генеалогическое древо, он добавил бы к числу своих португальских родственников еще некоторые имена, не столь известные, но столь же древние. Не столь известные, сказал я; впрочем, славе более известных не стоит завидовать, моя благородная сеньора. Среди тех, кто гордится родством с семействами Телеш, Тейве, а также с леонским родом Понсе де Леон, есть один человек, который отказался от этих фамилий, чтобы не оказаться чересчур нескромным, демонстрируя свое благородное происхождение. Этот человек, моя госпожа и кузина, — я.

— Ваше превосходительство?! — воскликнула Ифижения.

— Да, ибо я не привык говорить о своих предках, не ссылаясь на ученых знатоков родословий, хронистов, а также на генеалогии — как изданные, так и неизданные. Я вынужден избавить вас от речей, впрочем, весьма любопытных, и от приятных исторических сведений. Позднее ваше превосходительство с интересом узнает о союзах, связавших моих предков и предков моего родственника Гонсалу Телеша де Тейве. Таким образом, ваше превосходительство встретили в Португалии близкого человека. Счастливая звезда привела нас обоих в Лиссабон; в счастливый час я уступил настойчивости моих избирателей.

— Я поражена! — вскричала Ифижения. — Существуют волшебные предчувствия! Какой же странной силой меня влекло к вашему превосходительству?! Я поднималась по лестнице вашего дома с несвойственной мне отвагой и заговорила с вами с необычными уверенностью и спокойствием! Я не думала о том, что нахожусь перед кавалером, который может ошибочно и неблагоприятно истолковать мои речи… Словом, я обращалась к вашему превосходительству, как следует обращаться… к кузену…

— И прежде всего, к другу. Как друг, я осмелюсь осведомиться, каково нынешнее положение вашего превосходительства.

— Отвечу начистоту. Когда я приехала в Лиссабон, мои средства позволяли мне в течение двух лет вести скромное существование. Однако через три месяца, обнаружив, что мне ни от кого не следует ждать поддержки, а также, что напрасны мои надежды получить возмещение за труды, понесенные моим мужем, я решила найти работу, дабы не истратить свои сбережения. Мне попалось на глаза объявление, приглашавшее в колледж учительницу английского и французского языков. Я была достаточно уверена в своих силах и предстала перед дирекцией. Когда я заговорила по-французски, они решили, что я родилась во Франции; мои познания в английском языке были сочтены весьма удовлетворительными. Я решила, что мое положение улучшается, но ошиблась. Меня преследует роковой дар, присущий некоторым женщинам, — говорят, что я еще не состарилась и не подурнела…

— Как же любезны те, кто говорит это! — прервал ее Калишту, весело смеясь.

— Однако этот случай, которым многие женщины гордились бы, превратился для меня в пытку. Никто не хочет верить, что мое сердце скрыто под тем же саваном, что и мой муж, что я зарыла его в той же могиле и что я, если бы смогла, эту жалкую красоту скрыла бы под той же надгробной плитой, где покоится мой отец.

— Кузина, вы твердо убеждены в том, что отреклись от всех сердечных радостей? — спросил Калишту, уже раненный в глубине души этим разочарованием в страсти, которая сжигала его, возрастая с ужасающей быстротой!

— От всех, которые были бы несоответственны моему положению вдовы.

— Но если бы Провидение даровало вам достойного супруга…

— Достойные супруги — это лишь те, кто лелеют жен, словно дочерей; те, перед кем жены трепещут, как перед отцами; те, для кого вся жизнь заключена в узком семейном кругу, в покое и тишине душ, молча созерцающих друг друга, в то время как голоса их сердец уже ничего не могут сказать. Я познала это утешение рядом с истинным отцом, который отдал мне всю свою мудрость, когда рука его была уже не в силах держать шпагу. Обстоятельства моего прошлого не могут повториться; я вспоминаю их с печалью, но даже в малейшей степени не помышляю о том, чтобы снова их пережить. Вот, ваше превосходительство, мой искренний рассказ о себе. Он должен сказать вам, что жизнь учительницы, которую я приняла, наполнена для меня неудовольствиями и неприятностями, делающими меня несчастной.

— А что могло бы сделать ваше превосходительство счастливой? — перебил ее Калишту.

— Жизнь в маленьком домике между двумя деревьями — с моими книгами и воспоминаниями. Я требую слишком многого, поскольку есть состоятельные люди, которые никогда не смогли достичь этого счастья, столь скромного на взгляд.

Калишту внезапно поднялся, приблизился к бразильянке, торжественно взял ее за руку и заговорил серьезно и ласково:

— Кузина Ифижения, я не допущу, чтобы ваша юность увяла в домике между двумя деревьями. Оставим деревья и цветы птицам, но и некоторые птицы в суровое время года устремляют свой полет в другие страны, а другие пищат, мучимые холодом и голодом. В месяцы, когда утро звенит от трелей, а вечер пробуждает вдохновение, дом вашего превосходительства будет затенен деревьями и окружен газонами и фонтанами, смягчающими летнюю жару. Зимой же вы будете наслаждаться удобствами и радостями, которые можно найти в больших городах. Я не принимаю возражений, кузина. Вы встретили родственника, почтенный возраст которого требует от вас покорности. Сейчас я буду говорить о себе. Я богат, бездетен, хотя и женат…

В этом месте своей речи Калишту де Барбуда с мрачным выражением лица быстро пробежал пальцами по еще недостаточно отросшим усам. Потом он издал тяжелый вздох и продолжил:

— Моя кузина и супруга, если когда-нибудь встретится с вашей милостью, откроет вам родственные объятия. Эта женщина выросла в деревне, и она обладает лишь природным разумом, который ведет ее по лучшему в этом мире пути к счастью. Я женился, потому что было необходимо вернуть родовое имение Фигейроа в состав тех владений, куда оно некогда входило. Уже двадцать с лишним лет я соединен с женщиной, которая не должна была бы мне принадлежать. И если она счастлива, то это свидетельствует лишь о честности и самоотречении, с которыми я подчинился своей судьбе…

После короткой паузы он возобновил свою речь:

— Ваше превосходительство открыли мне свою душу. Позвольте и мне не сдерживать свои излияния.

— Почему бы и нет? — отвечала Ифижения, заинтересованная этой трогательной историей.

— Я не знаю, что такое счастье. Мне сорок четыре года, а я еще не видел благосклонную зарю. Многие годы я пытался заглушить свои чувства научными занятиями. Меня терзал коршун смутного влечения, но я отгородился от мира в своей уединенной библиотеке и если изредка проходил мимо женщин, способных пробудить во мне страсть, то смотрел на них бессмысленно, как слабоумный, который забыл о своей отчизне и испытывает ужас перед тем, что будит в нем легкие воспоминания. Иногда меня охватывало внезапное и незнакомое переживание, но осознание покорности своему долгу было столь же властно надо мной, как если бы слух моей души оставался закрыт для любого рассказа о тайных наслаждениях неведомой жизни.

Эти краткие и редкие борения прекратились с течением лет. Я свыкся с нечувствительностью сердца и воспринял привычки, свойственные старости. Приезд в Лиссабон воскресил мою жизнь, погребенную в могиле раньше, чем она успела осознать себя. Я оказался среди людей, согретых сиянием сегодняшнего дня. В атмосфере этого города ощущаются ароматы, источаемые сердцами любимых супруг, обожаемых любовниц, возвышенных голубок, порхающих вокруг страстно жаждущих мужских душ. Моя грудь затрепетала, подобно вулкану перед извержением. Я обозрел свое прошлое и ощутил тоску, горе и стыд за свою юность… Но к чему приведут эти искренние излияния моего несчастного сердца? Вы не утомлены ими, сеньора?

— Я слушаю вас с интересом и сочувствием, — с ласковой приязнью отвечала бразильянка. — Вы, вероятно, хотите мне сказать, что влюбились?

— Да, я пережил это безумие, — эти слова хозяин майората произнес очень доверительным тоном. — Безумие, мечту несчастного, который пробуждается и вырывает стрелу из своей груди. Оно было подобно землетрясению, вызывающему ужас, а затем затихающему. Я измерил глубину своей души и увидел, что был способен на преступление… Но если бы хоть одна женщина смогла постичь, как чисты и святы были мои страсти!.. Если бы кто-нибудь увидел орла, парящего высоко и не спускающегося на нивы ни за единым зернышком!.. Я обращаюсь к возвышенной душе, которая способна с благодарностью меня понять… А теперь простите меня, сеньора! Я сказал все; я исповедался перед Господним ангелом. Вы увидели мою беспомощную душу. И если эти слезы что-нибудь значат, то в них скрыта мольба о дружбе. Я вижу прекрасное лицо, и вдвое более прекрасную душу, и осмеливаюсь искать сострадание подруги, потому что теперь знаю, что существуют женщины, перед которыми мужчина может заплакать.

Хозяин майората умолк. Ифижения глядела на него с некоторым изумлением и волнением человека, который не может и не хочет признаться в чувствах, беспокоящих его. Неожиданное завершение этого диалога показалось ей эпизодом из какого-то романа, который нельзя считать слишком правдоподобным. Однако вдова генерала Понсе де Леона была весьма начитана во французской литературе, поэтому происходящее не показалось ей столь необычайным, как моему читателю и мне самому, когда я узнал об этом.

Прошло несколько мгновений. Ифижения созерцала фигуры китайцев на своем веере, не видя их, а потом произнесла:

— Поскольку неожиданное появление перед вами несчастной женщины дало повод для сердечных излияний, я, видимо, также стала причиной страдания вашего превосходительства!..

Калишту умоляюще переплел пальцы и воскликнул:

— Пусть архангелы Господни прольют на вас столько радостей, сколько может вместить блаженное существование! Пусть никогда ни единая туча не омрачит ваши мечты о счастье! И пусть каждое мгновение удачи, которое ваше превосходительство мне подарили, умножается для вас в бесконечных наслаждениях, о, моя милосердная подруга!

Никогда еще внезапно вспыхнувшая страсть не разрешалась такой бурей. Нам понятно, как это может произойти. В нашей жизни могут происходить подобные случаи, но одного мы точно никогда не сделаем, если нами неожиданно овладеет любовь, — мы не будем вести такие речи, не будем столь внезапно и пылко изливать свои восторги. Мы все — в большей или в меньшей степени — получили воспитание в салонах, мы привыкли подчинять чувства законам приличий, заглушать трепетные вздохи, в восхищении взирать на женщину, сводящую нас с ума, заикаться и отвечать несуразицей на любой вопрос, который она задает, демонстрируя при этом присутствие своего духа. И тогда наши смехотворные ужимки заслуживают лишь бесконечного сострадания.

Что ж, пусть так продолжается и дальше. Женщинам принадлежат только эти пятнадцать минут верховной власти, и немногим более. Их божественная сущность проявляется в тот краткий миг, когда ослепление обращает нас в животное состояние. Когда для бедняжек придет время склониться перед алтарем, а серебряные кадила превратятся в табакерки в руках мужей, эти пятнадцать минут навсегда останутся для них утешительным воспоминанием.

Но вернемся к повествованию. Я хотел сказать, что хозяин Агры-де-Фреймаш не стал бы ни произносить такие слова, ни обнаруживать свою околдованную душу, имей он представление о правилах, принятых в хорошем обществе. Эти достойные правила требуют, чтобы мужчина признался даме в любви только после того, как постоянные встречи и беседы с ней уменьшат силу чувства. Обычай настаивает на том, что за восторгами следует пошлое смущение, и только в конце — объяснение, ровно через три месяца после восторгов.

Глава XXV

ОН ПАЛ…

Заседания парламента завершились. Калишту Элой покинул свое кресло в палате за две недели до окончания сессии. По общему мнению, депутат от Миранды, недовольный и правительством, и оппозицией, удалился, убедившись в слабости своих сил, противостоящих колоссу, который давил на обескровленную Португалию.

Роялистские газеты указывали на Калишту как на пример мудрости и мужества в том тифозном болоте, где пылают в горячке и извиваются амбициозные ничтожества. По этой причине они нарекали его различными греческими и римскими именами, которые были так же уместны применительно к нему, как историческая правда соответствует легендарным свидетельствам о баснословных добродетелях Греции и Рима. Либеральная оппозиция сожалела о том, что пагубные и оскорбительные приемы правительства заставили покинуть палату такого депутата, как Беневидеш де Барбуда, высокий ум и достоинство которого вызывали ненависть безрассудной камарильи. Калишту Элой все это читал в газетах и говорил про себя:

— Как же я в таком случае могу верить тому, что написано о других людях!..

В то время, когда в газетах печатались эти мнения публицистов, адресованные потомкам, хозяин Агры жил в гостинице в Синтре, заботясь о том, чтобы снять и меблировать с британской элегантностью дом, стоящий посреди зарослей кустов и казавшийся созданным для полуденного отдыха королевы цветов или самой богини утренней зари.

После того как была закончена внутренняя отделка, полы обиты клеенкой, а стены снаружи увиты сиренью, жасмином, ванилью и зеленеющими побегами плюща, в этот дом вошла дона Ифижения, которую Калишту вел под руку. Ее сопровождала сеньора, чей облик излучал достоинство и внушал почтение. То была не кто иная, как сама дона Томазия Леонор, вдохновлявшая музу покойного лейтенанта на создание акростихов. Позади шествовали две служанки и лакей, облаченный в кашемир голубиного цвета, с ярко-красными в желтую полоску воротником и отворотами. Таковы были отличительные признаки ливреи испанской ветви рода Понсе де Леон.

Ифижению приятно удивил ее рабочий кабинет, украшенный изящными стеллажами и этажерками, которые были уставлены роскошно переплетенными книгами, расставленными с такой элегантной симметричностью, что они гораздо больше побуждали к созерцанию, чем к чтению. Остальные покои в этой обители фей, столь же великолепные, обнаруживали и богатство, и вкус.

Калишту ввел свою кузину во владение этим домом и удалился в гостиницу, чтобы она могла вздремнуть и отдохнуть после утомительной поездки.

Когда стало смеркаться, хозяин майората постучался в ворота этого эдема. Ифижения вышла ему навстречу с букетом цветов и сказала:

— Вот примиции{241} из вашего сада, кузен…

Калишту вдохнул аромат цветов, поцеловал руку, которая их протягивала, и прошептал:

— Пусть закроются мои глаза, если они будут способны не источать слезы благодарности…

— Слезы… зачем? — обратилась она к нему с нежностью. — Пусть плачет тот, кто несчастен. Разве вы не разделяете моего наслаждения, кузен? Разве вы не видите, что осуществили мою мечту и так превзошли возможные удовольствия, что я даже не осмеливалась их представить? Я блаженствую!.. Мне ни на миг не хочется думать, что эта радость может смениться печалью. Я погружена в грезу и не хочу, чтобы меня пробудили. Было бы жестоко сказать мне, что под этим цветочным ковром скрываются змеи. Это должен быть рай до грехопадения, святое неведение будущего, тут нет места плодам древа познания, которые открыли бы мою судьбу… Не так ли?

— Как звучит ваша речь, кузина! — сказал Калишту с пылкой, но скрытой любовью. — Какая музыка! Я не сумею ответить вам, сумею только слушать вас. В драматическом сочинении Са де Миранды, именуемом «Фанфароны»,{242} есть некий эпитет, характеризующий одну из героинь, который я не мог воспринять иначе, как только со сладостными слезами, пробудившими к новой жизни мое сердце.

— Опять слезы! — прервала его Ифижения. — Так что же говорит Са де Миранда?

— В уста влюбленного, который встречает свою возлюбленную, поэт вкладывает такие слова: «святейшая женщина». Кто смог сказать больше в целом мире? Разве ваши французские поэты могли изречь что-либо, более прекрасное?.. И в той же сцене, несколькими строками ниже, влюбленный говорит Фаусте: «Ты знаешь, что я грежу?» Сколь сильна должна была быть любовь Антоньоту, который задавал такой вопрос свету своей души?.. «Ты знаешь, что я грежу?»

— Фауста!.. Красивое имя, — сказала милая вдова.

— Не будь имени Ифижения, — возразил Калишту. — Оно сладостно звучало для меня еще в юности, когда я перечитывал историю несчастий дочери Агамемнона,{243} чьей смерти на алтаре требовал оракул в Авлиде.

— Ах, я тоже знаю из трагедии Расина об этих несчастьях. Сколько раз я, в печальные мгновения своей жизни, повторяла вместе с Ифигенией, изображенной великим французским поэтом, мысленно обращаясь к матери, как Ифигения обращалась к своей, глядя на ее скорбное лицо:

«Ах, матушка моя! В какой зловещий час,

Причина стольких слез, на свет я родилась!»{244}

— Без сомнения, — продолжала она, — кузен превосходно знает Расина и Корнеля?{245}

— Очень поверхностно. Я больше знаком с Еврипидом и Сенекой и всегда был склонен к изучению греческих, латинских и португальских классиков. В провинции убеждены, что именно в них и заключена человеческая мудрость. Французов я начинаю ценить сейчас, потому что… нет языка, который бы не звучал божественно в устах моей кузины…

— Этой лести, — обратилась она к нему с улыбкой, — вы научились из ваших старинных книг, кузен Калишту?

— Разве лесть может не быть ложью?.. Я ни за что не солгал бы вам, кузина Ифижения! О нет!.. У моих классиков я научился лишь двум словам, которые могу сказать вам: «Святейшая женщина!»

Ифижения позволила ему нежно поцеловать кончики ее пальцев.

Вся природа Синтры, включая сюда и соловьев в кронах деревьев, наверное, пришла в изумление. А я нет.

Глава XXVI

А ОНА ЛЮБИЛА ЕГО!..

Лето уже было в разгаре. Самые пылкие лиссабонские кавалеры проводили время в Замке Семи Вздохов, в Пизойнше и в долинах Колареша,{246} чтобы вдоволь упиться лиризмом, который они собирались потом расточать в салонах зимними вечерами.

Первый же из них, кто узрел среди деревьев бразильскую красавицу, принес другим известие о неведомой русалке, которая вышла из волн, чтобы обрести ложе из листвы и маргариток среди утесов Лунных Гор.

Взволнованные участники этой странной горной охоты стали бродить по склонам и холмам, окружавшим обиталище Ифижении. Одни видели ее после захода солнца, другие — на рассвете, а третьи, когда она проходила по аллеям к гроту, закрытому, словно раковина жемчужницы.

Присутствие Калишту Элоя, скрытого среди цветущих кустов вокруг таинственного домика, усилило любопытство исследователей. Некоторые думали, что прекрасная отшельница была супругой депутата, другие выдвигали более романтичные, но менее достойные предположения. У первого умозаключения было одно очень серьезное опровержение — если Калишту был мужем, почему же он поселился в гостинице Виктора? Второму предположению противостоял другой весомый резон — если он был любовником, то почему проявлял такое легкомыслие, удаляясь в свой гостиничный номер по вечерам? Этот факт был тщательно исследован заинтересованными лицами. Тайна сгущалась, а любопытство подстегивало молодых бездельников и старых толстосумов, которые из-за живой изгороди подсматривали за этой Сусанной, более осторожной, чем библейская Сусанна, воспламенявшая похотливых судей израильских.{247}

Среди всех юношей выделялся один, который проводил долгие часы в смирении, застыв неподвижно, как статуя, под одним из вязов, осенявших тенью дом Ифижении. Всякий раз, когда она, в самые тихие часы, подходила к окну своего кабинета, чтобы вдохнуть свежий аромат сада, она видела этого человека, который, скрестив руки, пристально смотрел на нее. Но как только наступал вечер и в окрестностях дома появлялись люди, молодой человек, словно таясь от других, исчезал. Это был тот самый Вашку да Кунья, который дожидался тетушкиного наследства, чтобы жениться на Аделаиде Сарменту. Равнодушный взгляд Ифижении ранил его благочестивую душу в один из тех дней, когда он приехал из Лиссабона в Синтру, чтобы присутствовать на новенах в честь св. Антония Падуанского,{248} которые торжественно были отслужены в капелле другой его тетушки, маркизы. То ли сердце фидалгу-аскета было ослаблено благочестивыми упражнениями, то ли Ифижения представлялась ему одним из серафимов, которые посещали фиваидских отшельников,{249} но очевидно, что его воображение не могло забыть этот образ, который вставал между ним и святым сыном Мартина Бульонского.

Ифижения обратила внимание на его упорство и в шутку рассказала кузену о любовной буре, столь явно бушевавшей в этом человеке. Калишту изменился в лице. Он хотел скрыть волнение под улыбкой, но если бы его налившиеся кровью глаза увидел английский драматург, он вдохновился бы яростным взглядом хозяина майората на создание образа еще одного, и более свирепого, негра.{250}

Ифижения была польщена этим извержением лавы, клокотавшей внутри Калишту.

Она была польщена!.. Значит, она любила его?

Я не знаю, по какому праву читатель задает мне этот вопрос, да еще принимает удивленный вид! Ифижения любила его, как никто никогда не любил! Но ей не было необходимости любить его, чтобы ощущать себя польщенной тем, что она сумела внушить ревность, — скажем мимоходом и к сведению непогрешимого сознания читательниц, в чьем внимании и интересе для меня заключено наивысшее счастье.

Ифижения любила его, не думая о тех необычайно деликатных благодеяниях, которыми он услаждал ее существование. Она любила его, потому что была пленена тем, что в первую очередь овладевает волей женщины вне зависимости от душевных качеств. Калишту Элой де Силуш стал по-настоящему красивым мужчиной. Его лицо приобрело арабские черты. Густые и черные усы спускались до нижней челюсти. Отвычка от чтения вернула прямоту спине. Чрево уменьшилось до разумных пропорций. Изысканный наряд хозяина майората обнаруживал изящество, вкус и внимание к советам портного. Все его жесты, позы и приемы обличали благородство духа, освобожденного от прежней грубости обихода. Возможно, что некоторая неестественность искажала его манеры и изящество поведения, но, несмотря на это, хозяин Агры-де-Фреймаш был мужчиной, который безоговорочно заслуживал признательность любой дамы, даже самой строгой в своем выборе.

Если всего этого было бы недостаточно, чтобы оказать воздействие на душу Ифижении, ее сердце вряд ли смогло бы противостоять преклонению, быть может, несколько чрезмерному, которым было заполнено широкое пространство между словесными излияниями и самым малейшим проявлением менее благопристойных намерений. Случалось, что Ифижения удивляла Калишту Элоя слезами, набегавшими на глаза, и улыбкой на устах — улыбкой, которой она умоляла простить ее слезы. Случалось также, что она ощущала, как в ее кузене кипит желание просить, чтобы вместо слез она вознаградила его поцелуем — таким поцелуем, который ничего не отнимает от телесных и душевных красот, ибо он румянит лицо, а это прекрасно, и в душе он рождает обожание, а это возвышенно. Трудно было бы упомянуть хоть одну добродетель, которая могла бы утратиться при таких соприкосновениях! Иногда случается, что добродетель прячется и скрывается, чтобы не быть задетой стрелою поцелуя, и тогда она уменьшается, испаряется, пропадает… Но поскольку она очень тщательно таилась, никто не знает, как она исчезла, так же как невозможно догадаться, почему закрытый сосуд с ароматической эссенцией оказывается пустым, хотя и не был разбит. Естественно, что этот случай нашел объяснение в законах эстетики. Я изучу его природу, когда найду свободное время.

Но мы отклонились очень далеко от ревности Калишту Элоя. Вернемся к нашему предмету.

Ифижения любовно взяла его за руку и произнесла:

— Кузен, я не хотела бы прочесть в книге вашей души страницу, несходную с прочими.

— О чем вы, кузина?.. — спросил он зачарованно и с трепетом.

— Я не хотела бы оправдываться… — пролепетала она.

— Оправдываться?..

— Да. Мне достаточно сказать два слова о себе. Если я потеряю вашу дружбу, то хотела бы умереть. Чего бы я не сделала, чтобы заслужить ее!

Калишту преклонил колено и поцеловал ее руку, которую он жарко сжимал.

Несколько минут затем царило молчание.

Если бы человеческое счастье представляло собой цепь, последнее ее звено — высшее совершенство — соединялось бы с небесными наслаждениями. Этого последнего звена не существует; существуй оно, хозяин майората в сей миг расстался бы с земной жизнью и слился бы с блаженным ликованием ангелов на небесах.

Счастье сердец, переполняемых любовной радостью, и есть та Fortuna Parva, которой Сервий Туллий воздвигал храмы.{251} По-моему, Тит Ливий придает слову parva значение «низкая», или «малая». Я наделяю его более широким смыслом и перевожу как «бестолковая», ибо не знаю никого, кто в тех же обстоятельствах, что и Калишту Элой, смог бы сохранить в неприкосновенности разум и душу. Ведь хозяин майората не произнес ничего, что было бы достойно упоминания, — он, который столь мужественно, в крайне затруднительной ситуации, лицом к лицу с доктором Либориу, смог исторгнуть из себя потоки красноречия!

На следующий день, когда птицы, опаленные солнцем, укрывались накануне полудня в переплетении ветвей, Вашку да Кунья уже стоял под деревом.

В тот же час Калишту Элой обогнул живую изгородь, в которой таился благочестивый юноша, украдкой приблизился к нему и внезапно оказался с ним плечом к плечу.

Вашку не узнал человека, который высокомерно взирал на него. Три месяца назад они встречались в доме верховного судьи Сарменту, но тогдашний Калишту не имел ничего общего с теперешним.

Хозяин майората усмехнулся и сказал:

— Очевидно, ваше превосходительство имеет обыкновение чередовать новены с мысленным обращением к Богу среди кустов и лесных зарослей, по примеру святых отшельников? Или, напротив, вы взываете к властителям преисподней, чтобы те похитили душу вашей тетушки и оставили вам ее поместья, дабы вы могли жениться на сеньоре доне Аделаиде Сарменту?

Вашку осенило неясное подозрение — ему показалось, что он слышит размеренный и звучный голос Калишту.

— Это вы?.. — заговорил он.

— Да, и что? — прервал тот смятенного молодого человека.

— По какому праву вы пришли сюда и меня побеспокоили? — продолжал хранитель трех главных добродетелей.

— Я не беспокою ни вас, ни себя. Сразу сообщу вам, что в этом доме проживает кузина одного из Барбуд, и добавлю, что эта дама не молится ни одному из тех святых, которому обычно молится ваше превосходительство. Если сеньор Вашку да Кунья вернется сюда завтра, мы продолжим нашу беседу.

Вашку не вернулся.

Глава XXVII

ДИАЛОГ НАУКИ И ПЕЧАЛИ

Спустя два месяца после окончания парламентской сессии дона Теодора, устав писать письма и ожидать на них ответы, которые приходили из расчета один к десяти, призвала к себе уже известного нам учителя начальной школы Бража Лобату и с красными от слез глазами выжала из сдавленной груди такие слова:

— Что вы скажете, любезный сеньор Браж, мой-то муж все не едет?

— Я поражен, сударыня! — ответил учитель, теребя нижнюю челюсть. — Мне кажется, что вашего мужа там пленила какая-нибудь женщина. Лиссабон — это Вавилон, ваша милость. Кто туда отправляется хотя бы с каплей страха Господнего, теряет его. А кто не слишком прозорлив, у кого не хватает знаний о жизни и о мире, которые, скажем, есть у меня, тот, как только туда попадает, переходит к простейшей форме жизни.

— Переходит… к чему? Как вы сказали, любезный сеньор? — переспросила дона Теодора.

— Я хочу сказать, что повадился кувшин по воду ходить. Это и произошло с его милостью, думается мне! Он, конечно, мудрец, но мало знает о сегодняшнем мире. Большой глупостью было послать его в Кортесы. Я этого очень не хотел… но в конце концов… и аббаты, и крестьяне — все прожужжали мне уши, и я согласился идти вместе с ними (так говорил этот отступник, хотя он голосовал сам за себя!). А что он говорит в письмах к вашему превосходительству?

— Каким-то чудом одно письмо я все-таки получила… Вот оно, любезный, — пришло несколько дней назад. Прочитайте-ка!

Браж надел очки в медной оправе и начал читать:

«Кузина Теодора!

Перестань беспокоиться о моем здоровье — оно вполне удовлетворительно. Я еще не успел закончить все государственные дела, которые не дают мне отдыха. При встрече я расскажу тебе, что сделал на благо нации. Береги свое здоровье и старайся отдыхать от той многотрудной жизни, которую ты ведешь. К тебе приедет один человек из Брагансы, которому ты должна передать восемьсот тысяч реалов. Продай все наличное зерно и скажи арендаторам, которые взяли ссуду, что мне нужно собрать эти средства для чрезвычайно выгодного вложения.

Твой кузен и любящий муж Калишту».

— Вот видите! — сказала опечаленная супруга, скрестив руки и спрятав ладони под мышками. — Семь месяцев назад он выписал из дому столько денег, что Господи спаси! Деньги-то еще пропади пропадом! Но мой муж-то, мой хозяин, который раньше, если и не ночевал дома, то реже, чем раз в год, и говорил, что ему хорошо только рядом с женою!.. Что вы на это скажете, сеньор Браж? Вы думаете, что он там потерял голову? Неужели мой Калишту способен на это?!

— Видите ли, сеньора, — заговорил учитель начальной школы, вытягивая губы и складывая их колечком. Эта гримаса у него обычно свидетельствовала о стремлении придать речи серьезное и рассудительное направление. — Здесь, в деревне, человек — это одно, а в городе — совсем другое дело. Я повидал мир и за себя ручаюсь. У женщин в городах такие хитрости и уловки, что если мужчина не побережется, то не успеете вы сосчитать до трех, как он уже забыл, как его зовут. Даже если мы не хотим, эти демоны расставляют такие силки, что не остается ничего, кроме как впасть в заблуждение, свойственное слабой человеческой природе, как сказал один человек. Его милость — не юноша, но он и не старик. Мне представляется — и дай Бог, чтобы я ошибся! — что все это произошло из-за какой-нибудь девицы, которая его околдовала…

— Знаете что, любезный? — перебила его с внезапной решимостью дона Теодора. — Возьму-ка я ноги в руки, прыгну в паланкин и поеду прямо в столицу. Вот что я сделаю!

— Здесь нужно проявить осторожность, — заметил учитель, встав и пройдясь по гумну, где протекала беседа. — Если вы уедете, дом останется без хозяина, будет отдан на волю прислуге, а его милость может разгневаться. К тому же, допустим, что ваш достойный супруг, как он пишет, занят государственными делами. Приезд вашего превосходительства приведет его в растерянность, потому что он не может вас оставить одну на постоялом дворе. А потом — слово за слово, один говорит одно, другой — другое, начнутся раздоры и жизнь пойдет наперекосяк. Я считаю, что ваше превосходительство должны остаться дома и посмотреть, куда ветер дует. Если он там потерял голову, предоставьте ему самому за это расплачиваться. Было бы хуже, если бы он сломал ногу. Деньги — это самое что ни на есть маловажное. В доме, слава Богу, нет недостатка ни в чем. Ваша милость даже не знает, что здесь вам принадлежит. А что касается мужа, то от таких выходок ничего не убавится, ни прибавится. Соломон был самым мудрым среди людей, а у него было триста жен и семьсот наложниц, но мне помнится даже, что он был святым. Давид тоже был святым, но по слабости души полюбил жену одного генерала, или капитана, или что-то в этом роде. В Священном Писании о таких делах много говорится…{252} Но вы, сеньора, не лейте слезы. Ваш муж вернется целым и невредимым. Самое большее, что я могу для вас сделать — это поехать туда и поговорить с ним, и во всем убедиться собственными глазами.

— Вот это было бы хорошо, сеньор Браж! — воскликнула Теодора, утирая слезы ситцевым передником.

— Кроме того, я никак не могу отказаться от мысли об орденской мантии. Даже разругался с аптекарем, который сказал лекарю, что я стану кавалером, когда он будет Папой. Его милость не отвечает мне на письма — в высшей степени неблагодарно! Но я все равно не раскаиваюсь в услугах, которые оказал ему во время выборов… Итак, если вашей милости будет угодно, я отправлюсь говорить с сеньором вашим супругом и, быть может, вернусь и с ним, и с орденом.

— Решено! — провозгласила Теодора. — Вы едете, а я беру на себя расходы.

— Это уж как будет угодно вашему превосходительству… Я, по правде сказать, не очень свободен в средствах, а те несколько винтенов, которые у меня есть, я полностью истрачу на взнос в орденский капитул и прочее, и прочее, и прочее…

…Итак, Браж Лобату отправляется в Лиссабон.

Глава XXVIII

НЕБЛАГОДАРНОСТЬ ДЕПУТАТА

Браж Лобату, бывший сержант ополчения и бывший служка во францисканском монастыре, был самым подходящим человеком, чтобы найти следы Калишту в Лиссабоне. Он подумал, что может встретить мужа доны Теодоры Фигейроа в самых прославленных и прекрасных местах столицы, насколько они известны провинциалам. Поскольку он не нашел Калишту Элоя у статуи на Дворцовой площади,{253} то отправился искать его к акведуку Свободных вод.{254} После этих тщетных поисков любой другой человек отступился бы. Но Браж Лобату решил отправиться во дворец в поисках своего земляка, потому что, по его представлению об отношениях высших властей в государстве, Калишту Элой должен был постоянно посещать королевскую семью.

Учитель спросил у часового, не находится ли депутат нации, владелец Агры, во дворце; часовой впустил его и послал к начальнику караула; начальник караула послал его к какому-то фидалгу, который как раз спускался по лестнице, а фидалгу послал его к чертям.

После этого Браж Лобату вышел на улицу и спросил у водоноса, здесь ли живет король. Узнав, что королевская семья находится в Синтре,{255} учитель пришел к заключению, что депутаты, и в частности Калишту, тоже должны находиться в Синтре, чтобы оттуда управлять королевством.

Учитель добрался до Синтры и спешился с наемной лошади у входа во дворец. Он задавал вопросы часовому с тем воинственным видом, который у него сохранился со времен службы в ополчении. Браж Лобату дождался появления одного из придворных, старого и обходительного дворянина, который улыбнулся, узнав о предположении провинциального жителя, и ответил ему, что депутат Калишту Элой проживает в гостинице «Виндзор».

Добравшись до гостиницы уже на исходе дня, когда обычно совершаются прогулки, учитель не застал Калишту и отправился узнать о нем в местах наибольшего скопления публики. Он подошел к группе людей, чей вид обличал серьезность мысли, и спросил их о Калишту Элое де Силуше Беневидеше де Барбуде.

Этот вопрос совпал с тем, что как раз в это время они выдвигали различные гипотезы о прекрасной отшельнице, чье скрытое в листве и цветах гнездышко посещал только Калишту де Барбуда.

Провинциальный облик Бража заставил любопытствующих предположить, что этот человек, будучи земляком Калишту, мог просветить их относительно таинственной дамы.

— Откуда вы знаете сеньора Барбуду? — спросил один из них.

— Мы с ним знакомы с детских лет и родились в одной местности, а сам я — учитель начальной школы в той же общине, где живет хозяин майората Агра-де-Фреймаш.

— В таком случае, — заговорил второй собеседник, — вы должны знать, кто эта дама, которая находится с ним в Синтре — родственница, жена или любовница?

— Жена сеньора Калишту осталась дома; что касается родственниц, то мне неизвестно, что кто-нибудь из них живет здесь. Стало быть, это какое-то незаконное дельце, думается мне. Не будете ли любезны, ваши милости, показать мне дорогу к дому, где она живет?

Бража Лобату проводили до частой железной ограды, которая отделяла сад от проезжей дороги. Когда он дернул за колокольчик, к нему вышел ливрейный лакей, который на вопрос, дома ли сеньор Барбуда, ответил, что здесь живет вдова генерала Понсе де Леона.

После этого лакей торжественно повернулся на пятках и удалился, оставив учителя припавшим к просвету в миртовых кустах, которые скрывали фасад дома.

Вскоре он мельком увидел среди кустов статного господина, который вел под руку даму. Они медленно шли в сторону зарослей орешника. Браж Лобату пристально всматривался в них, но не углядел ничего, что напоминало бы облик хозяина Агры. Он решил, что лиссабонцы обманули его, и пустился в обратный путь — к гостинице.

Еще раз справившись там, он решил дождаться десяти часов, когда обыкновенно возвращался Калишту Элой, и уселся у входа во внутренний двор.

Наконец он увидел важно входящего человека, подкручивающего кончики усов и сквозь лорнет глядящего на луну. Браж Лобату предупредительно поднес руку к шляпе. Калишту, которого позабавило это светское обхождение, собрался было ему ответить, когда вдруг узнал учителя.

— Браж, неужели это вы! — произнес он.

Учитель, выпучив глаза, воскликнул:

— Что я слышу! Ваш голос!

— Да, это я. Не сомневайтесь.

Браж поднял руку ко лбу, затем к груди, потом от одного плеча к другому и пробормотал:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Никогда бы не мог представить себе такое!.. Ваше превосходительство — совсем другой человек!.. Неужто мне это снится! — и он стал протирать глаза, всерьез подумав, что все происходящее ему привиделось во сне.

— Заходите внутрь, — сказал ему хозяин майората.

Когда они вошли в салон, Калишту сухо спросил:

— Какие новости вы привезли?

— Я приехал сюда, чтобы повидать ваше превосходительство, и кроме того…

— Мне хорошо известно, о чем вы хотите поговорить. Мантия Ордена Христа, не так ли?

— Если это не слишком затруднительно…

— Дело постепенно движется. Еще что?

— Еще?..

Браж Лобату почувствовал себя словно раздавленным этим суровым и высокомерным тоном. Краткость и быстрота вопросов смущали его до такой степени, что он не находился с ответами.

— Как вы нашли мою кузину? — поинтересовался Калишту.

— Она очень расстроена, сеньор.

— Чем?

— Это все тоска. Еще за день до моего отъезда она плакала на гумне. Было бы лучше, если бы ваше превосходительство вернулись домой вместе со мной… Но как же вы переменились!.. Значит, ваше превосходительство я и видел вечером в том доме с железной калиткой. Правильно мне сказали, что ваше превосходительство были там вместе с мадамой, а я вас не признал.

— Где? — резко прервал его Калишту.

— В том самом доме, где много цветов.

— Кто вас туда послал?

— Какие-то господа, которых я о вас расспрашивал.

— Кто же вам велел расспрашивать обо мне? Кто вам сказал, что я в Синтре?

— Это было в королевском дворце…

— Значит, вы отправились искать меня в королевском дворце?! Вы болван, сеньор Браж!.. Достаточно, мне пора ложиться. Вам еще что-нибудь нужно?

— Нет, ваша милость… А вашему превосходительству ничего не надо передать туда, к нам? — спросил отставной сержант, нос которого побагровел от ярости.

— Ничего.

— Тогда я возвращаюсь. Всего вам наилучшего, и до встречи.

Учитель не мог больше сдерживаться. Он остановился на пороге двери, которая вот-вот должна была закрыться, и сказал:

— Ваша милость…

— Что еще?

— В следующий раз я буду голосовать за другого депутата, который раздобудет для меня орденскую мантию. Так что можете не утруждать себя!

— Осел! — пробормотал Калишту, резко захлопнув дверь.

Глава XXIX

ДЕМОН-ИСКУСИТЕЛЬ В КАСАРЕЛЬЮШЕ

Дона Теодора руководила чисткой пресса для изготовления оливкового масла, когда Браж Лобату, еще запыленный после дороги, появился в дверях и отозвал ее в сторону.

— Мой муженек приехал! — воскликнула она.

— Будьте добры, выслушайте меня снаружи, — сказал он ей тайком. И когда они удалились под сень каштанов, продолжил: — Пропал ваш муж, ваша милость.

— Что вы говорите? — возопила, побледнев, хозяйка Траванки.

— Совсем пропал. И теперь, пока не попадет в ад, хуже он уже не станет.

— Господи Иисусе! Да что случилось?

— Ваш муж в неволе! Женщина, которая его похитила у Отчизны, у супруги и у друзей, находится там, в горах, укрытая за деревьями и железными решетками. Говорят, она вдова генерала и прекрасна, как серафим. Я видел, как она гуляла под руку с фидалгу — одетая в белое и подобная звезде.

— Смерть моя пришла! — воскликнула Теодора, сжав руками голову.

— Вы, сеньора, даже не узнаете своего мужа, если увидите его сейчас. Он похудел, а его живот словно опал. У него большие усы, а здесь на подбородке — поросль, как у козлов. Волосы зачесаны назад и закручены. Очки он теперь носит на современный лад, в золотой оправе и на цепочке. Ткань его костюма блестит, как стекло, и он шел, весь затянутый и разглаженный, словно его расплющили под прессом. Повторяю, что ваша милость, если его увидит, не узнает.

— Так он там с этой женщиной? — рыдая, продолжала спрашивать поверженная супруга.

— Это правда, и он там ее содержит, как принцессу. Теперь-то вы знаете, на что он швыряет деньги.

— А вы ему не говорили, чтобы он ехал домой?

— Скажешь ему, как же! Обозвал меня болваном и ослом. Меня — ослом, сеньора! Я смолчал, потому что не хочу ругаться с сумасшедшими.

— Ни за что! Я поеду в Лиссабон! — заорала она, топая ногами и потрясая кулаками. — Я поеду в Лиссабон и такое устрою, что чертям тошно станет! Эта женщина в горах? В горах, сказали вы?..

— Да, в горах. Но там красиво. Там деревья, словно в райских кущах, а в каждом саду можно было бы собирать по триста алкейре пшеницы. Это место называется Синтра; там живут и король, и знать.

— Ну так я туда поеду, муж-то мой и моим останется! — взревела Теодора, срываясь на крик. — Если он не захочет домой, я буду говорить и с королем, и с властями.

— Ваша милость, подумайте хорошо над тем, что вы собираетесь делать, и послушайте, что вам говорит ваш кузен сеньор Лопу де Гамбоа, он ведь знает больше моего. А сейчас мне надо повидать родню, так что до завтра, ваша милость.

Обезумев от горя, преданная супруга сразу же отправила слугу в Вердоэйру за кузеном Лопу де Гамбоа.

Этот Лопу, бакалавр права, мужчина тридцати с лишним лет, пронырливый до нахальства, жил вместе с братом, унаследовавшим майорат, и проедал скудную ренту, которую ему приносила законная доля второго сына. В отношении женщин он пользовался дурной славой. Грубость местных нравов не осуждала его за интрижки и болтовню, которой он пятнал репутацию многих девушек, оставшихся незамужними по его вине, и некоторых жен, которые из-за него не сберегли в целости свои ребра.

Калишту терпеть не мог кузена своей жены из-за его пагубных привычек, тем не менее он признавал его членом семьи и соглашался, чтобы Теодора время от времени давала ему несколько медяков на сигары, поскольку от брата Лопу получал деньги только в счет своей наследственной доли.

Теодора, хотя и была старше кузена года на четыре, воспитывалась вместе с ним и своими руками снарядила его, когда он уезжал в Коимбру. Эта поэтическая детская дружба превратилась в ней в благосклонную щедрость в отношении денежных лишений Лопу, которые она ему снисходительно возмещала втайне от мужа. Уважение кузины Теодоры стало еще более горячим, когда она увидела, что Лопу в отсутствие Калишту участил свои посещения, составляя ей компанию зимними вечерами.

Итак, опечаленная супруга послала за кузеном Лопу де Гамбоа. Теперь уже только тихонько всхлипывая от сдерживаемой ярости, она поведала ему о том, что услышала от учителя.

— Я ведь это предсказывал тебе, кузина! — сказал Лопу, когда Теодора прервала свои сетования. — Я-то знаю, каковы мужчины. Когда мой старший брат и другие святоши ставили мне в пример добродетели твоего мужа, я им отвечал: «Отправьте его из деревни в Лиссабон или в Порту, оставьте там на два месяца, а потом расскажите мне потихоньку, что из этого вышло. Калишту жил в согласии со всем миром и с тобой, Теодора, потому что любил только свои книги, забил себе голову старыми баснями классиков, а больше ни о чем не хотел знать. И кроме того, скажи-ка мне, кузина, разве он так уж сильно тебя любил? Дни и ночи напролет просиживал в библиотеке, а тебя ни разу не приласкал!

— Почему же, иногда это случалось, Лопу, — перебила его Теодора, задетая в своем супружеском тщеславии.

— Тебе это только казалось, кузина, потому что тебе не случалось видеть, как хорошие мужья ласкают жен. Он ни разу не свозил тебя на морские купания, хотя тебе и нужны укрепляющие средства. Ни разу не брал тебя на праздник в Миранду или в Брагансу, и хотя ты — самая богатая наследница в округе, оставил тебя здесь в грязи возиться с ячменем и курами. Сеньоры, которые тебе даже в подметки не годятся по родовитости, живут, как велит благородный обычай, — делают визиты, посещают балы, богато одеваются на церковные праздники, а ты?.. У меня плакало сердце, когда я приехал к тебе после учебы и увидел, как ты режешь капусту на корм уткам.

— Но ведь мне это нравится…

— Пусть тебе это и нравится, но муж не должен был допускать, чтобы ты этим занималась. Работать — хорошо и необходимо, но каждый трудится так, как велит ему положение. Дамы шьют, вышивают, раскрашивают и занимаются другой чистой домашней работой. То, что делаешь ты, должны исполнять кухонные работницы. И все твое богатство не приносило тебе даже того отдыха и благополучия, которым наслаждаются крестьяне. Этот дом казался мне мрачным, и, несмотря на все великие познания твоего мужа, я еще не видел супругов, которые бы существовали так бессмысленно! Зато теперь твой муж целыми мешками сыплет деньги в подол любовнице, а ты ходишь в ситцевом платье и в шлепанцах! Ты!.. и в шлепанцах!.. Стоило тебе двадцать лет жить как рабыне, чтобы он теперь в Лиссабоне жил как князь!

— Больше он так жить не будет — я туда поеду! — возопила Теодора, взбешенная рассуждениями кузена.

— Ты не поедешь, кузина. Твои родственники не позволят, чтобы в Лиссабоне над тобой смеялись эти людишки и чтобы Калишту с тобой скверно обходился. Наследница Траванки, дочь Франсишку де Фигейроа, не побежит за своим мужем из дома, как это делают бабенки из черни. Если он захочет приехать, пусть приезжает. Если он захочет остаться там, пусть остается. Пусть тратит все, что хочет, но не прикасается к родовому состоянию жены. В нашей стране еще есть законы, которые освобождают оскорбленную женщину от скверного мужа и запрещают, чтобы богатства семьи Фигейроа были растрачены на распутство какого-то сумасброда.

— Но я с моим мужем не хочу расставаться! — пролепетала Теодора сквозь рыдания.

— Кузина, я же тебе не советую, чтобы ты это сделала так вдруг. Еще не время. Быть может, твой муж придет в себя и раскается. Развод — это слишком сильное лекарство, которое нужно применить, если и дальше будут продолжаться подобное расточительство и низменные уловки, которыми Калишту тебя обманывал. Ах, кузина, кузина!.. Каким же несчастьем для нас обоих стало то, что ты забыла о нашей детской любви и так быстро согласилась на брак с этим человеком! Я вот-вот должен был получить диплом и сразу собирался просить твоей руки и жениться на тебе — не важно, согласился бы твой отец или нет. Я никогда этого не говорил тебе, а теперь скажу, потому что моя боль вынуждает это сделать. Неужели ты не была бы счастливее, выйдя замуж за кузена Лопу?

— Откуда мне знать? — отвечала она, утирая слезы.

— Неужели ты сомневаешься, Теодора?

— Ты ведь такой ветреник…

— А почему, ты не догадываешься?

— Нет…

— Когда я вернулся из Коимбры и увидел тебя замужем за другим, я так отчаялся, что уже не думал всерьез о том, чтобы отдать свое сердце ни одной из женщин. Я хотел рассеяться и совершал безрассудные поступки, делавшие меня все более несчастным. Единственным утешением для меня было хоть на несколько мгновений оказаться рядом с тобой; но сколько раз я покидал тебя с сердцем, полным желчи!.. Я никогда не произнес ни единого слова, из которого ты могла бы понять мое состояние, разве не так?

— Иногда ты мне признавался, что расстроен своими долгами, и я тебе давала денег, чтобы ты мог расплатиться…

— Да, это так — ты всегда была моим добрым ангелом, кузина. Но пойми, что я входил в долги, именно чтобы уехать из этих мест — я уезжал на ярмарки, на купания, я повсюду искал рассеяния, но не мог найти ничего, что изгнало бы тебя из моих мыслей. Все наши родственники вызывали у меня отвращение — все, кроме тебя. Так представь же себе, кузина, какую мучительную жизнь я вел, начиная с девятнадцати лет! Любить тебя, любить тебя всегда и видеть тебя рядом с другим мужчиной, и, что всего хуже, рядом с мужчиной, недостойным тебя! О небо, какая же это мука! Какая мука!

Лопу закрыл свою наглую физиономию огромными ручищами. Теодора тупо смотрела на все происходящее, не в силах понять неясные ощущения, вызванные этими словами. Внезапно проходимец поднялся и произнес:

— Прощай, кузина! Я глубоко расстроен твоим несчастьем; твои беды ранят меня сильнее, чем мои собственные. Я сказал все, что счел разумным, о твоем муже, об этом жестокосердном, который похитил женщину моего сердца, моей души, моей жизни и моей смерти. Прощай, кузина!

— Ты уходишь огорченным, Лопу! — воскликнула она, выходя из дурацкого оцепенения, в котором пребывала.

— Кузина, существуют неизлечимые болезни. А моя — смертельна.

— Так что с тобой, кузен? Чем ты болен?

— Я болен сознанием того, что умираю с первого же дня твоего союза с этим человеком… сознанием того, что ты всегда будешь любить его, хотя бы он и унижал тебя так, как уже унизил.

— Но ведь он мой муж, с которым я обвенчана перед алтарем!

— Вот поэтому, именно поэтому я и потерял твою любовь, Теодора!

— Но ведь ты отлично знаешь, что я замужем, а если бы не так, я вышла бы за тебя.

— Больше не будем говорить об этом, — кротко прервал ее Лопу. — Я пролил слезы, и мне стало лучше! — продолжил он и при этом усиленно тер глаза, пока они и впрямь не увлажнились. — Я носил эти слезы в груди двадцать лет. Хорошо, что ты увидела их и теперь будешь знать, что человек, плачущий о тебе, больше заслуживает тебя, чем тот, другой, который тобой пренебрегает… Нужно ли тебе еще что-нибудь от меня, кузина? Может быть, ты хочешь, чтобы я написал твоему мужу и велел ему быть благородным и достойным лучшей из супруг? Может быть, ты хочешь, чтобы я сам поехал за ним в Синтру?

— Если ты туда поедешь, Лопу, худо не будет!

Склонный посмеяться по всякому поводу, Лопу ощутил желание расхохотаться прямо в лицо кузине. Он увидел себя смешным, насколько вообще совесть мошенника позволяла ему взглянуть на себя со стороны. Однако его удержала последовательность замыслов. Лопу рассудительно ответил, что поедет в Синтру, хотя никакая иная жертва не могла бы стать более мучительной для его сердца.

— Я отправлюсь туда, — сказал он, — отправлюсь за мужем женщины, которую обожаю. Я приму из твоих рук, кузина, еще один удар кинжала.

— Господи, спаси! — с душевной тревогой вскричала она. — Ты мне такое говоришь, что я с ума схожу! Разве ты не видишь, что я не могу отдать свое сердце другому человеку, если я уже обвенчана?!

— Я вижу, что ты никогда меня не любила, Теодора. Скажи правду… Ты никогда не ощущала любви ко мне?

— Да откуда же мне знать, кузен?! Пойди я за тебя, я бы тебя любила… А раз я замужем за моим хозяином, что же мне теперь остается делать?

— Убить меня! — пылко ответил Лопу, бессильно опустив руки и устремляя в пол мученический взор.

— Ой, грехи мои тяжкие! — воскликнула Теодора. — Что же мне сделать-то для тебя, Лопу?!

— Скажи мне, когда я должен выехать в Лиссабон, — сурово прервал он ее.

— Ты все-таки хочешь поехать, кузен?

— Завтра, сегодня… когда ты скажешь.

— А тебе это не накладно?

— А для тебя разве не накладно то, что я уеду?

— Я бы хотела, чтобы ты поехал; вдруг тебе удастся вернуть домой этого пропащего.

— Я поеду, ведь я тебе уже обещал…

— Тогда я тебе сейчас принесу денег, кузен. Сколько ты хочешь взять с собой?

— Ничего, кузина. Если я иногда принимал твою щедрость, то это происходило потому, что ты не ведала, как сильно я тебя люблю, и потому, что ты — моя ближайшая родственница, дочь кузины моей матушки. Но сегодня, когда ты знаешь, что я люблю тебя, моя честь не может мне позволить просить у тебя даже самую малость.

— Но тогда я не хочу, чтобы ты ехал, — перебила она его. — Ты ведь не можешь туда отправиться за свой счет…

…Тем временем Теодора, которая внимательно вслушивается в приближающийся звон колокольчиков, вдруг восклицает:

— Это же паланкин! А вдруг мой хозяин приехал?..

Она бросается к окну, кузен за ней; они убеждаются в том, что по узкой тропе действительно спускается паланкин, и узнают Калишту Элоя — не по внешности, а по тому, что сзади бегут мальчишки и кричат, что приехал господин. Теодора издает три пронзительных вопля, подобных крикам ночной птицы, и лишается чувств. Лопу поддерживает ее, усаживает на обитый кожей стул с высокой спинкой и спускается во двор, чтобы обнять кузена Калишту де Барбуда.

Глава XXX

А ОНА ЕГО ТАК ЛЮБИЛА!

Хозяин майората предвидел пагубные последствия той грубости, с которой он принял и выпроводил учителя.

Его счастье было из тех, которые их обладатель боится утратить в любое мгновение, а раздоры с женой могли бы осыпать его огорчениями. Из всех неприятностей, которых он особенно опасался, воистину чудовищным представлялся ему приезд в Синтру Теодоры, подстрекаемой учителем начальной школы, которого разозлило оказанное ему презрение. Помимо прочих оснований для стыда Калишту стеснялся и того, что владелица Траванки предстанет перед ним в Синтре в платье, подпоясанном по животу, без кринолина, спрятав лицо под шляпой 1832 года, которую в Миранде называли «капором» — с огромными полями из соломки, за многие годы изрядно пожелтевшей. Этот визит опозорил бы его в глазах окружающих, и в особенности в глазах Ифижении.

Желая предупредить это и другие неудобства, Калишту выехал по направлению в Касарельюш через четыре дня после Бража Лобату. Чтобы сократить время в пути, он сел на пароход, а направляясь в горы из Порту, все время удлинял переезды, отдыхая лишь по нескольку часов. Калишту рассчитывал опередить учителя. Он опоздал, но сердце супруги было еще открыто ему навстречу.

— Твоя хозяйка чуть не сомлела от радости, кузен, — такими словами встретил его Лопу де Гамбоа. — Мы вместе плакали, когда услышали звон бубенчиков паланкина. Она так тебя любит, наша святая кузина! Хороших дел ты там наделал… Учителишка все рассказал, подлец этакий!

— Он уже приехал?!

— Сегодня в пять часов.

— Что он сказал?!

— Что ты в Синтре завел себе штучку.

— Подлый лжец! — воскликнул Калишту. — Позови лакея, чтобы он спустил ему шкуру плеткой!

— Он того стоит! Но откуда здесь взяться лакею?

Продолжая беседовать в таком духе, они вошли в комнату, где дона Теодора все еще боролась с рыданиями.

— Что с тобой, Теодора? — кротко спросил Калишту, проведя кончиками пальцев по ее лицу.

Она стремительно вскочила и повисла у него на шее, восклицая:

— Калишту, мой Калишту, я уже боялась, что больше не увижу тебя!

— Глупости, кузина! — ответил он, несколько обеспокоенный этим крепким объятием. — Неужели я должен был остаться там? Кто тебе это вбил в голову?

Теодора внимательно разглядывала мужа, не отводя от него глаз, и вдруг отчаянно разрыдалась.

— Что ты? — удивился он.

— Как же ты изменился! Даже кажется, что ты — не мой муж! Сбрей эту бороду! В память о твоей матушке, ради меня сбрей ее, а то ты стал похож на дьявола, Господи, прости меня!..

Калишту усмехнулся, почувствовав глубокое отвращение к жене. В этот миг его пронзила смертная тоска по Ифижении. И дом в Касарельюше, и супруга показались ему адской бездной, тем бездонным и холодным адом, о котором говорит отец Антониу Виейра.{256} Расхаживая по комнате, он издавал печальные вздохи. Жена, не отводившая глаз от его бороды, время от времени сдавленно вскрикивала.

— По правде говоря, — заметил Лопу де Гамбоа, — ты стал совсем другим человеком! И дело в том, что ты выглядишь гораздо моложе! Ты уже не сутулишься при ходьбе и у тебя не так выпирает живот. Смотри, кузина Барбуда, что делает с людьми лиссабонский воздух!

Калишту улыбкой выразил свое отвращение к происходящему. Он вынул из кармана сигару и чиркнул спичкой. И тут Теодора снова разразилась самым пронзительным плачем, воскликнув:

— Мой муж курит!.. Да тебя заколдовали, Калишту!..

— Итак, — заговорил хозяин майората, терпение которого иссякло, — итак, ты меня встречаешь рыданиями и глупыми речами, Теодора! Давай закончим это непристойное представление, и прикажи-ка подавать ужин — мне нужно поесть и выспаться.

Теодора, понурив голову, вышла из комнаты, а Лопу де Гамбоа распрощался, попросив, чтобы Калишту великодушно отнесся к глупым речам кузины, произнесенным по ее простодушию и добросердечности.

— Знаю, знаю… — произнес Калишту Элой и скрылся в библиотеке, где начал письмо:

«Моя милая Ифижения!

Я не ручаюсь, что проживу хотя бы три часа, если мне скажут, что я должен остаться здесь на три дня. Все здесь вызывает у меня не отвращение — нет, гораздо хуже — ужас! Только обращаясь к твоему портрету, я могу ощущать прилив отваги. О, образ дщери моего сердца, спаси меня, освободи из плена, вырви из этой могилы! Моя утешительница в предсмертных муках, которым нет названия, удержи своею рукой мою ускользающую жизнь!»

В этот момент вошла Теодора, запыхавшаяся от того, что раздавала приказания, нарезала ветчину, бегала за яйцами на птичий двор и ловила самую жирную курицу.

Она снова бросилась, чтобы в непреодолимом порыве обнять мужа, который одной рукой обнимая Теодору, другой в это время прятал портрет Ифижении.

— Мой Калиштинью, — выдыхала трепещущая супруга, — мой любимый муженек, не езди больше в Лиссабон, уж я тебя больше не выпущу из дому!

— Что поделаешь, Теодора!.. Меня вынуждают уехать мои злополучные обязанности депутата, и я должен еще некоторое время провести в столице.

— Нет, нет! — воскликнула супруга, высвобождаясь из рук Калишту, быстро и легко разжавшихся. — Я все отлично знаю…

— Что ты знаешь? — прервал ее муж с деланной кротостью. — Ты знаешь ту клевету, которую тебе поведал Браж, этот смерд, который подло мстит за то, что я не стал выпрашивать для него мантию Ордена Христа! Этого только не хватало! Украшать знаком Креста Господня грудь, в которой скопилось столько низости!.. Что же он сказал тебе?..

— Что у тебя там другая… И что он видел, как ты с ней гуляешь…

— Он видел, как я гуляю с одной нашей родственницей, вдовой генерала. Кто сказал этому мерзавцу, что она — моя любовница? Я спрошу у него в присутствии тебя. Прикажи ему сюда явиться.

— Сейчас же прикажу, бес его забери! — сказала Теодора с радостным видом. — Когда ты приехал, произошло то, чего я хотела. Теперь я тебя поймала и уже не позволю уехать. Но ты ведь сбреешь бороду, правда? И не будешь курить, потому что меня от этого тошнит, верно?

Ее тон и ласковый жест, с которым она это говорила, нимало не тронули супруга. Он задыхался от раздражения и отвращения, вызванного робкими ласками жены, которая томно склонялась в его объятия.

— Мне нужно написать несколько писем и сегодня же послать их в Миранду, — сказал он, осторожно отстраняя жену. — Ступай, мы побеседуем потом.

Теодора пребывала в одном из тех повышенных градусов любовного переживания, когда даже самая неопытная женщина понимает, что больше уже не любима. Когда муж оттолкнул ее, глаза отвергнутой супруги подернулись слезами, но досада осушила их.

— Ты даже не можешь выносить мое присутствие! — произнесла она высокомерно. — Я читаю у тебя на лице, что я тебе отвратительна! Только что приехал, а уже говоришь о возвращении в Лиссабон. Не стоило и приезжать. В недобрый час ты уехал из дома. Нет у меня больше мужа!..

Тут Теодора больше не смогла сдержать слезы. Она присела на корточки и расплакалась, опустив лицо между колен. Калишту вскочил со стула в приступе ярости и ушел в соседнюю комнату, вне себя размахивая руками.

— Какого черта я здесь делаю? — спрашивал он сам себя в отчаянии.

Над ним уже парил демон искупления. Тоска по Ифижении была подобна огненному змею, который сдавил ему горло.

Глава XXXI

ДЕМОН ПОБЕЖДАЕТ! АНГЕЛЫ РЫДАЮТ!

Чтобы отвлечься от страданий, которые уже несколько дней испытывал Калишту Элой, он, не советуясь с супругой, занялся тем, что объединял богатства, рассеянные в руках арендаторов, собирая арендную плату, составившую значительные суммы.

Теодора с подавленной яростью наблюдала за хлопотами мужа и стерегла мешок с «двойными лобанчиками». Она привезла из отцовского дома это старинное сокровище владельцев Траванки, которое некогда приплыло вместе с ее прадедом, губернатором Бразилии. Одним из высших наслаждений Теодоры было прибавлять еще одну монету доны Марии и дона Педру III к тем тысяче двумстам, которые собрал ее прадед. И хотя муж никогда не покушался на это сокровище, Теодора сильно опасалась, что его прошлое уважение к этому капиталу утратило силу, и была готова любой ценой противостоять возможному святотатству.

Но хозяину майората и не нужно было накладывать руку хотя бы на малейшую сумму из состояния жены — он должен был бы потратить весьма многое из своего собственного, прежде чем продать какую-нибудь из своих усадеб. Когда спутница жизни сказала ему, что золотые принадлежат одной ей и пусть он не думает, что ему удастся ими завладеть, Калишту бросил на жену взгляд, исполненный ненависти и презрения, и сразу же удалился, чтобы не давать ей повода к упрекам.

Калишту провел в Касарельюше еще двое суток; все попытки Теодоры примириться с ним окончились неудачей. Он запирался в спальне, которую с самого приезда превратил в свою исключительную собственность, или в библиотеке, где писал монологи, перемешанные со слезами, в то время как супруга понапрасну подсматривала за ним через замочную скважину, издавая вздохи, достойные более человечного мужа.

В день отъезда истерзанная сеньора попыталась предпринять словесную атаку. Принеся завтрак в кабинет мужа, она вскричала:

— Что все это значит? Давай объяснимся!

— Что «это»?

— Ты навсегда уезжаешь вести пропащую жизнь?

— Я сегодня отправляюсь в Лиссабон, — бесстрастно ответил Калишту, раскладывая по стопкам принадлежащие ему ценные бумаги.

— А о своей жене ты больше не хочешь слышать?

— Моя жена остается дома, а я еду исполнять свои обязанности депутата.

— Но я об этом и знать не хочу!..

— А о чем ты хочешь знать, кузина Теодора?

— Я хочу знать, по каким заветам мне жить!

— По Божьим.

— А ты, значит, будешь жить по дьявольским?

— Уж очень ты кричишь.

— Что хочу, то и кричу!

— Кричи — я тебя долго слушать не стану.

— Раз так, я хочу развестись!

— Разводись.

— Я уеду в Траванку!

— Уезжай.

— Каждый останется при своем.

— Да будет так. Увози то, что принадлежит тебе.

Отчаяние Теодоры возрастало по мере того, как флегма супруга вонзала ей дротик разочарования в сердце, где еще сохранялась верность. Несчастная женщина начала подпрыгивать, не в силах издать членораздельные звуки. Она испускала хриплое урчание, которое повергло Калишту в ужас. Эти омерзительные судороги закончились нервным припадком с эпилептическими симптомами.

Сострадание пронзило хозяина майората. Он поднял жену с пола, удерживая ее дергающиеся руки, и отвел в постель, где и оставил, препоручив служанкам и кузену Лопу де Гамбоа, который как раз входил в дверь.

Когда кризис миновал, Теодора слегла в лихорадке, чем вызвала большие опасения тех, кто ее окружал. Однако когда она ощутила поцелуй на левой руке, то бросила торопливый взгляд, думая, что это был ее муж. Но она увидела расстроенное лицо кузена Лопу, который сказал ей вполголоса:

— Забудь неблагодарного, кузина!.. Сохрани свою жизнь ради тех, кто тебя любит!..

Он замолчал, потому что пришла служанка с отваром из лимона и ромашки. Лопу взял чашку из ее рук и передал целебную жидкость Теодоре, которая, пока пила, не раз успела склонить ослабевшую голову на плечо кузена, с готовностью поддерживавшего ее.

В последний час Калишту вошел в комнату, но не растрогался. Он коротко и сухо попрощался, прибавив, что по окончании второго года депутатских полномочий возвратится домой.

Теодора лишь пролепетала:

— И ты меня покидаешь в болезни?

— Твое недомогание скоро пройдет, кузина. Когда ты немного поразмыслишь, то сразу выздоровеешь. Горе Отечеству, если семейные депутаты будут подчиняться женским капризам, которые препятствуют им идти туда, куда их призывает долг! Ты так думаешь, потому что не получила достаточного воспитания. Я намеревался увезти тебя отсюда, ввести в общество, образовать тебя, чтобы потом можно было отправиться с тобой в какую-нибудь цивилизованную страну. Но я вижу, что ты безумствуешь и ведешь себя по-ребячески, хотя в твоем возрасте уже не следует ревновать.

— Слушай, ты-то не моложе меня! — вскричала Теодора. — Тебе сорок четыре, а мне сорок.

— Хорошо-хорошо, — прервал ее Калишту, — не будем спорить о возрасте. Мы с тобой будем только стариться — это достаточный повод, чтобы признать, сколь нелепы твои ревность и подозрительность… Я больше не могу задерживаться, паланкин уже здесь, а путь сегодня предстоит долгий. До свидания. Кузен Лопу, надеюсь, хоть ты внушишь своей родственнице благоразумие и сообщишь мне в Лиссабон с оказией.

— Боюсь я, что никогда больше мои глаза не увидят тебя, Калишту! — воскликнула Теодора с глубокой тоской.

— Прощай, прощай, глупышка; а об этом не думай.

И он вышел с такой же радостью, с какой узник покидает стены тюрьмы после многих лет заточения. Нежные крылья Ифижении вздымали в его душе тоску и угрызения совести.

Глава XXXII

ДОБРОДЕТЕЛЬ ТЕОДОРЫ БЬЕТСЯ В КОРЧАХ

В октябре того же года в шестнадцатой ложе театра Сан-Карлуш появилось лицо, не знакомое никому, за исключением нескольких юношей, принадлежавших к сливкам общества и мельком видевших эти черты среди птиц и цветов в Синтре.

То была Ифижения, красавица из Нового Света, которую одни называли «истинной черкешенкой», а другие — «римлянкой, унаследовавшей совершенный профиль Фаустины и Фульвии».{257} Остальные же выражали восхищение этой женщиной, отказываясь определять ее внешность. И в самом деле, красота Ифижении была из тех, что могут сравниться только с самою собой.

Рядом с этой женщиной сидел мужчина, чье благородное присутствие подтверждало и возвышало достоинство дамы — то был Беневидеш-и-Барбуда, владелец майората Агра-де-Фреймаш.

Общее мнение в партере и в ложах колебалось между сомнением и неуверенностью. В ложах утверждали, что Ифижения — родственница знатного дворянина; партер покрывал ее репутацию позором, хотя говорившие и не торопились отвратить взоры от скандального зрелища.

Выходя из театра, Ифижения садилась в роскошную коляску, запряженную великолепными лошадьми ганноверской породы. Калишту Элой прощался с дамой за руку и садился в другой экипаж. Коляска останавливалась во дворе особняка на улице Св. Иоанна-Покровителя Новобрачных; хозяин майората покидал свой экипаж напротив «Английской гостиницы» на Буэнос-Айресской улице.

Все слухи в недоумении замирали перед этими различными маршрутами. Было известно, что депутат посещал особняк в те часы, когда принято наносить дамам церемонные визиты. Было также известно, что там проживала вдова генерала Понсе де Леона, скончавшегося в Бразилии. Понемногу злоязычие сменилось уважением, соединенным с удивлением.

Некоторые родственники генерала, быть может, дети тех, кто припоминал, что их некогда посетила какая-то вдова, явились с визитом в особняк на улице Св. Иоанна-Покровителя Новобрачных. Ифижения велела дворецкому передать, что она польщена их любезностью и родственными чувствами. И не более.

Итак, Калишту Элой, несмотря на всю свою серьезность и благородное поведение, не был вполне пощажен смехом некоторых завсегдатаев партера. Среди этих людей были те, кто слышал, как в кортесах он метал громы против оперного театра вообще и против Лукреции Борджиа в особенности. Может быть, кто-нибудь из них вспомнил и о панталонах с гамашами, застегнутыми на перламутровые пуговицы, а также о вызывающем жилете и о клетчатых брюках из магазина готового платья «Нунеш и сыновья». В особенности доктор Либориу из Порту, все еще досадовавший на полученную выволочку, предвкушал месть и побуждал к насмешкам сотоварищей, близких ему по происхождению, ослиному разуму и манерам.

Однажды вечером Ифижения заметила чрезмерное внимание и ухмылки одной компании. Обратив взор к кузену, она увидела, как в его глазах отразилась бешеная гордость, исказившая его чело. За этим челом клокотала кровь горца, кровь рода Барбуда.

Калишту выделил в компании щеголей доктора Либориу де Мейрелеша, угощавшего друзей за счет отца-лавочника. Последний щедро одарял своего отпрыска, на которого возлагал надежды не только он, но и Отчизна.

В одном из антрактов Калишту Элой вышел из ложи и, словно не замечая ни у входа, ни в коридорах смешливого депутата от Порту, спустился в партер.

Он подошел к Либориу, который смотрел на него, меняясь в лице.

— Вы здесь, коллега? — спросил доктор из Порту. — Если память мне не изменяет, я не должен был бы вас видеть в партере!

Калишту, не глядя ему в лицо, ответил:

— Я пришел посмотреть, велики ли ваши уши.

— Что-что?!. — в замешательстве пролепетал Либориу.

— Я хочу засунуть их вам в рот, любезный, чтобы прекратить ваш дурацкий смех, который меня сильно раздражает. Вам угодно, чтобы я проделал это прямо здесь или снаружи?

— Но в чем дело?.. — продолжал вопрошать Либориу.

— Значит, снаружи, — заключил Калишту и удалился.

Люди, окружавшие доктора из Порту, повели себя правильно — каждый говорил про себя, что, произойди это с ним, провинциал проглотил бы оскорбление вместе с пулей. Но, поскольку это произошло не с ними, небо счастливо избавило Калишту от необходимости быть изрешеченным пулями.

Совершенно точно известно, что Либориу никогда больше не позволял себе усмехаться, глядя в сторону ложи, где сидела Ифижения.

Однажды вечером в соседней ложе расположилась семья Сарменту. Аделаида отводила подзорную трубу от Ифижении, только когда Катарина вынимала ее из руки сестры, чтобы навести ее на ту же ложу.

Калишту ликовал от ни с чем не сравнимого удовольствия. То была месть — нектар, освежающий богов в июльский полдень, — месть влюбленного, пережившего пренебрежение. Забота о мщении, свойственная и мужчинам и женщинам, является глупостью высшей марки, но ее не смог избежать и этот человек, столь рассудительный в сопоставлении с другими, но погубленный страстью.

Однажды Калишту заметил, что в ложу Дуарте Малафайи, мужа доны Катарины Сарменту, вошел некий небезызвестный ему субъект. Рассмотрев его в бинокль, хозяин Агры узнал того самого дона Бруну де Машкареньяша, которому он некогда являлся в образе ангела-хранителя доны Катарины. Калишту Элой усмехнулся про себя, потому что ему уже не пристало возмущаться — ни наружно, ни внутренне. Было видно, что супруга Дуарте изредка бросала взгляд на человека, некогда волновавшего ее душу, и владелец майората заключил, что возрожденная к новой жизни супруга снова впала в старый грех. Но ошибся.

Целебный эффект нравственного подвига, совершенного Калишту, еще действовал. Бруну был ненавистен Катарине: оберегающий мужей ангел постоянно ослеплял ее слезами раскаяния. Не берусь сказать, будут ли зачтены хозяину Агры в день последнего суда хотя бы два деяния, которые имели бы столько же значения на весах Божественной справедливости.

Прошли два месяца без писем от доны Теодоры. Прикованная к кровати болезнью, которая едва не довела ее до чахотки, бедная дама нашла опору в благочестии и приносила горестные обеты святым, которым обычно поклонялась, прося у них помощи и возвращения мужа. В этом случае, как сможет убедиться читатель, святые оказались не сильнее сонма бесов, глядевших из глаз очаровательной бразильянки. Тем не менее помощь небесных сил помогла Теодоре подняться с постели и исцелиться посредством ослиного молока и трескового жира. Но сердце ее все больше и больше разъедала тоска, возраставшая по мере того, как длилось отсутствие мужа и его пренебрежение.

Возможно, впрочем, что святые, которым она так горячо молилась, были заняты защитой ее от поползновений кузена Лопу. Теодора резко отталкивала его, когда видела, что ее супружеская верность подвергается риску быть поколебленной. Однако настойчивость этого хитреца, преследовавшего свои низменные интересы, подкреплялась гнусными рыданиями и сокрушенными восклицаниями и несколько раз заставала Теодору почти не защищенной небесным щитом.

Но — слава добродетели, которая гибнет позже привычки! — слава добродетели Теодоры, которая при опасном стечении обстоятельств всегда являла ее мысленным взорам образ мужа, а также образы ее матери и обеих бабушек — безупречных жен. Можно ли сравнить с ними Пенелоп и Лукреций!..

Калишту снова начал получать письма от жены. Те из них, которые он вскрывал, вызывали у него несварение желудка. Ни искренняя боль, которая не умеет быть красноречивой, ни тем более правописание дочери аптекаря не были способны точно передать простосердечные жалобы Теодоры, а потому жестокий супруг сжигал эти послания, предавая их вечному забвению.

Глава XXXIII

СКАНДАЛ ЗА СКАНДАЛОМ

Заседания парламента возобновились.

Оппозиция изумилась, увидев, как депутат от Миранды весьма доверительно беседует с министрами. Аббат Эштевайнша отважился спросить у своего коллеги, друга и единоверца, какой курс тот взял. Калишту ответил, что он взял курс, который освещается самым ярким светом маяка цивилизации. Судья церковного апелляционного суда ответил ему снисходительным выговором. Хозяин Агры усмехнулся прямо в его достойное лицо и сказал:

— Друг мой, откройте глаза! Глупцы не станут мучениками истории. Идеи возникают не в головах людей — они парят в атмосфере, их вдыхают с воздухом и пьют вместе с водой, они просачиваются в кровь, проникают в молекулы и углубляют, изменяют и обновляют нрав человека.

— Означает ли это, что вы стали либералом? — спросил повергнутый в ужас аббат.

— Я стал португальцем девятнадцатого века.

— Вы отреклись! — воскликнул аббат. — Вы отреклись!..

— От веры невежд.

— С нами Господня милость!

— Она не дает прав, — сардонически возразил Барбуда.

Больше они не разговаривали — вплоть до того дня, когда на следующий год Калишту поздравил с едкой улыбкой аббата, назначенного каноником патриаршего собора в Лиссабоне.{258}

Во время первого же голосования, важного для министерства, Калишту Элой встал на защиту проекта, который был жизненно необходим правительству, и с этого времени стал необходимым для партии власти. Иногда выступления его были столь серьезны, что пересказ их неуместен на страницах романа. Он объяснил свое новое «вероисповедание», щадя политические взгляды бывших единомышленников. Калишту сказал, что занял свое скромное место в рядах правительственной фракции, поскольку от природы являлся врагом беспорядка и убедился в том, что только исполнительная власть в состоянии поддерживать порядок, и не только поддерживать, но и защищать его, а кроме того, чтобы укрепить позиции, занятые против тех, кто на них алчно посягает. Он сказал также, что основательно поразмыслил и сделал выбор. Ему последовали верные ученики, которые и сегодня отважно бьются на стороне всех правительств во имя любви к порядку, воплощенному в исполнительной власти.

Калишту готовил законопроект об уничтожении права майората,{259} когда от Лопу де Гамбоа пришло следующее письмо:

«Кузен и друг!

Ты советовал мне, чтобы я внушил благоразумие твоей хозяйке, а моей кузине. Против страстей советы бессильны. Ты там у себя знаешь это и теоретически, и по опыту, да и я не промах в делах сердечных.

Я убеждал ее проявить осторожность, покорность и терпение. Аббат также приводил ей восхитительные примеры жен, которых неблагодарность мужей уподобила святым. Мы не преуспели. Она тебя любит все яростнее и яростнее и говорит, что должна найти тебя под землей и хоть в преисподней. Это, конечно, шутка, но мне по-настоящему жаль нашу бедную кузину. Я прощаю тебя — ты мужчина, ты любишь другую женщину, а твоя жена и вправду не может почитаться ни красивой, ни изящной. Я без обиняков говорю то, что чувствую.

Кузен Гаштан де Виларанделу рассказывал, что видел тебя в Сан-Карлуше в ложе вместе с истинной богиней. Если такова соперница Теодоры, кто осмелится призвать тебя следовать путем супружеской верности? Только чудо может тебе помешать. В наши годы, друг мой и кузен, рассудок не очистит нашу плоть от поразившей ее любви.

Теперь о важном.

Твоя благоверная уже решила ехать к тебе в Лиссабон. Я пытался ее остановить, но больше я над ней не властен. Поскольку ты не ответил на ее письмо, она отчаялась, объявила тебе войну насмерть, и тебе предстоит встретиться с разъяренной женщиной. Я постарался ее убедить, что в Лиссабоне с ней могут плохо обойтись и унизить, но Теодора отвечает, что хочет задушить ту, которая похитила ее мужа. Она обезумела; но кому под силу удержать ее? Некоторые наши родственники ее оправдывают; они ее раздразнили, и теперь она настроена против меня и говорит, что я такой же мерзавец, как и ты. Великолепно!

О разводе она не хочет слышать и говорит, что любит своего мужа, и с этого ее не собьешь.

Я предвижу ужасные огорчения, которые она причинит тебе, если уже не говорить о стыде. Я говорил ей, чтобы она ехала, одевшись так, как одеваются дамы в Лиссабоне. Она не хочет. Перед тобой она предстанет в своем средневековом наряде — ужасном свадебном платье и ужасной шляпе, настоящем соломенном пугале. Я уже два года назад говорил, чтобы ты одевал жену, как следует знатной даме. А ты отвечал, что лучший наряд честной женщины — ее добродетели. Теперь терпи. Если она приедет в столицу, нарядившись в добродетели, ты уж скажи, чтобы над ней там не смеялись.

А если ты увидишь, как она дерется с твоей богиней, которая, по моему суждению, отнюдь не непорочна?{260} Таковы женщины, кузен Барбуда! Будут царапины и, что хуже, скандал! Твоя жизнь будет отдана на потеху всякой сволочи. Тебя отхлещут в газетах и ты пропал. Я представляю себя на твоем месте и ужасаюсь.

Что же тебе делать в этих стеснительных обстоятельствах? Ты весьма умен, но я более хладнокровен для того, чтобы дать тебе совет. По-моему, тебе следует уехать из Лиссабона вместе с этой дамой и отправиться туда, где Теодора не сможет взять след. Видишь ли, она едет вместе с дядей Паулу де Фигейроа из Траванки, а он — хитрая бестия, которая тебя изловит, если ты не спрячешься в укромном уголке.

Верность друга заставляет меня сообщить тебе эту плохую новость. Но если ты все узнаешь от своей хозяйки, новость будет гораздо хуже. Конечно, кто-нибудь другой пустился бы в ненужные поучения, но я обязан знать людей. Впрочем, поступай так, как тебе подскажет здравый смысл.

Твой верный кузен Лопу».

На следующий день Калишту Элой запросил в Палате разрешение на некоторое время покинуть Лиссабон по причине слабого здоровья. Еще через день он отплыл во Францию.

Ифижения, радостно удивленная внезапным решением, спрашивала его:

— Что случилось, кузен? Ты никогда не приглашал меня посетить Париж!

— Я хотел доставить тебе приятную неожиданность. Если о самых ценных вещах долго думать, прежде чем их приобрести, они сразу теряют в цене, попав к нам в руки.

И они уехали.

В особняке на улице Св. Иоанна-Покровителя Новобрачных осталась надзирать за слугами та самая сеньора Томазия Леонор, которая уже в Синтре была принята на службу в качестве экономки и домоправительницы Ифижении.

Глава XXXIV

И ОНА ПАЛА…

С точки зрения читателей, знакомых с коварством человеческого рода, Лопу де Гамбоа хорошо обдумал подлое и гнусное письмо, которое он отправил в столицу с намерением, не вполне обычным для бакалавров его родных мест. Если бы этот человек родился в землях, где множится и торжествует низость, его имя обрело бы долгую посмертную славу. Но, поскольку он появился на свет в горах, куда еще не проник какой-нибудь прославленный романист (я — единственный писатель, включивший его в шайку мерзавцев, выведенных в моих повестях), этот человек скатится с гор прямо в ад, и проклятие общества не успеет настигнуть его.

Будучи изгнан из сердца кузины, которая постоянно вручала себя покровительству святых, он сменил план своих козней и стал подстрекать ее к встрече с мужем в Лиссабоне — в качестве окончательного разочарования и последнего оскорбления. Его планы предусматривали, что несчастная, возможно, утопит в слезах последние и самые глубокие корни своей чистоты.

Дона Теодора пустилась в путь в Лиссабон вместе с неопытным и доверчивым стариком, почтенным Паулу де Фигейроа, который никогда не выезжал из своего полуразрушенного родового дома в Траванке. Она расправила поля шляпы, погнувшиеся в заброшенной картонке, вымыла ленты и соломку индийским чаем, проветрила пахнувшее затхлостью бархатное платье (прошлой зимой оно покрылось плесенью) и, нарядившись таким образом, уселась в паланкин напротив дяди, который простодушно считал, что его племянница, одевшись так современно, очень похорошела.

В течение нескольких дней, пока они спускались в сторону Порту, дона Теодора вызывала изумление окружающих. Многие люди, несмотря на свое городское воспитание, хохотали до упаду. Где бы ни останавливался паланкин, народ собирался вокруг него, желая выяснить, откуда явилось это несравненное создание. При въезде в Пенафьел Теодора, после покорнейшей просьбы погонщика мулов, сняла капор и повязала голову своей треугольной косынкой. Но вишневое бархатное платье все равно бросалось в глаза. Пенафьелские священники, завидев паланкин, какое-то время думали, что их посетило некое высокопоставленное духовное лицо — кардинал или кто-нибудь в этом роде. Несоответствие косынки и платья оскорбляло идеал красоты и представления о плавной симметрии, которые исповедовали местные дамы. Увидев, как дона Теодора выпрыгивает из паланкина на постоялом дворе, они разразились громким смехом. Служанки на постоялом дворе, преисполнившись сочувствием к болезненному и добродетельному облику путницы, осведомились о ней подробнее и, проявив похвальный избыток усердия, вошли в доверие к благородной даме, дабы попросить ее одеться иначе.

Теодора безропотно согласилась. Откровенный хохот окружающих поколебал ее дух. Старик также высказывался за перемену костюма. И поскольку Теодора переночевала на постоялом дворе и решила дождаться следующего дня, она дала достаточно времени для того, чтобы ее снабдили более подходящими шляпой, платьем и соответствующим шелковым пальто, над созданием которых потрудились все местные модистки.

Новое одеяние совершенно преобразило ее. Служанки причесали ее пышные черные волосы, как они сказали, à la Стюарт.{261} Эта прическа открыла высокий лоб Теодоры. Они же преподали ей несколько уроков походки и обращения с платьем, чтобы отучить ее ходить, наступая на подол или же показывая при ходьбе пятки. Кринолин решительно покончил с неуклюжестью владелицы Траванки. Глядя на себя, она втайне от собственного сознания, просвещенного пенафьелскими служанками, признавала:

— По правде говоря, так я гораздо лучше!

Дядюшка Паулу, глядя на кринолин, слегка морщил нос и говорил:

— Ты мне кажешься масленичным чучелом на шесте! Но если такова мода, поезжай так до самого Лиссабона, девочка. А вот когда ты вернешься домой, прикажи насадить эти дуги на палку, чтобы пугать воробьев на пашне!

Старому фидалгу хотелось увидеть море, и по этой причине они решили плыть в Лиссабон на пароходе. Почувствовав тошноту, Теодора тут же пожелала причаститься. Однако смешки других дам придали ей духу, и она позволила убедить себя, что ее страдание не смертельно.

В Лиссабоне путешественники остановились на набережной Содре́. Дона Теодора, несмотря на страстное желание увидеться с мужем, решила восстановить свои силы и забылась тем сном, какой Провидение посылает людям, чистым душой или очистившим свои внутренности во время морской болезни.

Паулу де Фигейроа вышел на улицу, намереваясь разузнать о местожительстве Калишту, но увидел на Розмариновой улице обезьяну, скачущую верхом на собаке, а поэтому долгое время провел, изумленно созерцая это зрелище. Потом он поднялся до площади Двух Церквей и остановился около слепого в зеленых очках, который зазывал прохожих послушать о черном деянии человека, убившего своего деда. Заканчивая свой рассказ, слепой предлагал приобрести у него афишу, в которой обо всем сообщалось в подробностях. Фидалгу из Траванки купил эту повергающую в ужас повесть и долгое время разбирал ее по складам, сидя у входа в Лоретскую церковь.

Закончив чтение, старик сказал про себя:

— Скверная земля! Бегом отсюда, бегом! Здесь внуки убивают своих дедушек!

Затем он подозвал галисийца, который проводил его до парламента. Там Паулу спросил у привратника, не находится ли внутри депутат Калишту Элой, владелец майората Агра-де-Фреймаш.

— Не знаю, — ответил служитель, едва взглянув на него.

— Я его дядя. Будьте любезны пойти и сообщить ему, что его ожидает дядюшка Паулу де Фигейроа.

— Я не могу покинуть своего места, — сказал привратник уже более любезно. — Спросите вон того сеньора депутата, который идет сюда, пусть он все передаст вашему племяннику.

Паулу обратился к указанному господину, облик которого выдавал священника. Это был аббат Эштевайнша.

— Человек, о котором вы говорите, скорее всего, покинул Лиссабон, — сказал депутат. — По крайней мере, он попросил разрешения Палаты не присутствовать на ее заседаниях.

— Не поехал ли он домой? — поинтересовался старик.

— Думаю, что нет. Вы ведь его дядя?

— Я его четвероюродный дядя и брат отца его супруги.

— Бедная сеньора! — сочувственно пробормотал аббат. — Она потеряла превосходного мужа, а легитимистская партия — мужественного защитника.

— Выходит, мой племянник, — прервал его Паулу, — больше не легитимист?

— Куда там! Теперь это — самый отъявленный «пятнистый».{262} Он все время с этими людишками и постепенно перешел на сторону правительства!..

— Каков мошенник!

— И все это, мой дорогой сеньор, — следствие безнравственного влияния женщины, которая лишила его рассудка и достоинства, а теперь готова покончить с его состоянием. Он появляется вместе с ней в театре, оплачивает ей особняк, карету, лакеев — словом, содержит ее как принцессу. А бедная жена там, в провинции, должна копить арендную плату, которую он здесь проматывает!..

— Племянница приехала со мной, — сообщил старик.

— Приехала? Бедная, бедная сеньора! Как бы я хотел нанести ей визит!.. Но я теперь в плохих отношениях с сеньором Барбудой и не хочу, чтобы он счел меня способным раздражать его жену своими жалобами. Итак, сеньор, если ваша племянница хочет увидеть ту роскошь и блеск, которые окружают подругу ее мужа, пусть она отправится на улицу Св. Иоанна-Покровителя Новобрачных и взглянет на дворец, который расположен в верхней части улицы, где, как говорят соседи, живет так называемая «благородная бразильянка».

— Не будете ли вы любезны повторить? — попросил его Паулу, развязывая тесьму огромного ярко-красного бумажника, чтобы записать адрес бразильянки.

— Если я могу чем-либо вам помочь, то всегда готов это сделать, потому что раньше был лучшим другом несчастного сеньора Барбуды, — добавил аббат Эштевайнша.

Вечером того же дня дона Теодора, которая тряслась от ярости с того самого момента, как дядя сообщил ей все сведения, полученные от аббата, вместе со стариком села в наемную коляску — ей сказали, что улица Св. Иоанна-Покровителя Новобрачных находится очень далеко.

Она вышла у входа в особняк, на который ей указал какой-то лавочник. У слуги, который говорил с ней из окошка конюшни, Теодора спросила, дома ли сеньор Калишту.

— Он здесь не живет, — ответил лакей.

— Живет! — настаивала дона Теодора.

— Я же вам сказал, что он здесь не живет, — упорствовал слуга.

— А вдова здесь живет?

— Вдова?

— Да!

— Да, наверху живет вдова, здешняя домоправительница.

— Вот ее я и хочу видеть, — сказала дона Теодора.

— Как прикажете доложить?

— Просто скажите, что ее хотят видеть.

В это время дона Томазия Леонор, внимание которой было привлечено бурным диалогом, появилась у окна.

— Кто вы? — спросила вдова лейтенанта.

Дона Теодора закинула голову и, увидев какую-то женщину в темном чепце и в почтенных летах, решила, что говорит со служанкой.

— Я хочу поговорить с вдовой сеньорой.

— Откройте дверь, Жозе, — велела дона Томазия слуге.

Теодора с дядей сначала поднялись в приемную, которая уже была открыта, а из нее перешли в соседнюю комнату, служившую гостиной.

Дона Теодора смотрела по сторонам и, видя роскошные шелка и мраморы, приговаривала в смятении:

— Так вот на что идут мои деньги!

Паулу крестился и шептал:

— Да здесь просто королевский дворец!

Дона Томазия задержалась, чтобы сменить чепец, кофту и ботинки. Она вошла в гостиную с истинно лиссабонским изяществом и обратилась к доне Теодоре:

— Разрешите узнать, с кем имею честь говорить?

— Значит, вы и есть вдова?

— Да, я вдова лейтенанта тринадцатого пехотного полка Жуана да Силва Гонсалвеша. Быть может, вы — та самая кузина моего мужа, что живет в Минью?{263}

— Я не та, за кого вы меня принимаете.

— Тогда будьте добры сказать…

— Значит вы — та самая женщина?.. — начала Теодора, не столь разгневанная, сколь изумленная извращенным вкусом мужа.

— Что значит «та самая»? Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Любовница моего мужа!

— Любовница вашего мужа?! С нами крестная сила!.. Вас обманули… Я — честная вдова. Зовут меня Томазия Леонор. А кто ваш муж? Вот так история!..

— Мой муж — депутат Калишту Элой.

— Ах! — воскликнула Томазия. — Значит, ваше превосходительство — супруга его милости…

— Вы уже знаете меня? — возгласила Теодора, свирепо ухмыляясь.

— Теперь я имею честь вас знать. Но я не та, кого вы ищете, ваше превосходительство. Вы хорошо видите, что я уже в возрасте и по бедности служу в доме кузины его милости как экономка и ключница госпожи.

— А где эта, с позволения сказать, госпожа?

— Путешествует по Европе.

— «Европа» — это где? — спросила Теодора с яростью.

— Европа — это там, где люди путешествуют, моя сеньора, — с готовностью ответила вдова.

— И далеко она уехала, эта самая кузина моего мужа?

— Очень далеко. Они отплыли шесть дней тому назад… Бог знает, где они теперь…

— Так они вдвоем уехали? — взревела Теодора, потрясая сжатыми кулаками.

— Да, сеньора, вдвоем.

— А когда вернутся?

— Кто знает!.. Господа ничего не сказали. Быть может, они там проведут несколько месяцев.

— Разрази их гром! — заорала Теодора.

— Спаси их Господь! — внесла поправку Томазия. — Неужели ваше превосходительство желает зла своему мужу, настоящему ангелу, и своей кузине, истинному серафиму!

— Моей кузине? — взвыла супруга Калишту.

— Да, сеньора. Она такая же ваша кузина, как и кузина мужа вашего превосходительства.

— Она… знаете, кто она? Бесстыдница, вот кто, а все, что здесь есть, принадлежит мне и было куплено на мои деньги!..

— Может быть, — сказала Томазия с некоторой досадой, — может быть, но меня это совсем не касается, сеньора. Сеньора дона Ифижения Понсе де Леон поручила дом моему попечению, когда отправилась в путешествие. Я должна все вернуть в том же самом виде. А ваше превосходительство уж сами разбирайтесь со своим мужем, когда он вернется.

Дона Теодора Фигейроа, побуждаемая нервными порывами, металась из угла в угол. Вдруг она увидела плохо закрытые створки двери в соседнюю комнату и воскликнула:

— Смотрите, дядюшка, смотрите, какая там роскошь!

Распахнув дверь пинком, она ворвалась туда с воплем:

— Мои денежки!.. Мои денежки!..

Это был великолепный кабинет, где дона Ифижения читала и занималась музыкой. Стены были украшены двумя портретами в полный рост — Калишту Элоя в дворянской мантии и Ифижении в амазонке…

— Поглядите-ка на моего мужа! — возопила Теодора. — А это и есть та самая женщина? — обратилась она к оторопевшей Томазии.

— Это и есть сеньора дона Ифижения.

— Да я сейчас истреблю эту чертовку! — заорала Теодора, придвигая стул, чтобы вскарабкаться на него.

— Это уже слишком, сеньора! — в гневе прервала ее экономка. — Ваше превосходительство ничего здесь не испортит. А если вы и дальше будете безумствовать, я прикажу позвать полицейского, чтобы вас выставили вон.

— Выставить меня вон? — крикнула Теодора.

— Да, сеньора, потому что так себя не ведут. На мой взгляд, вы вообще не из благородных! У нас в Лиссабоне так себя ведут только рыбные торговки.

Паулу подошел к племяннице со словами:

— Теодора, пойдем. Эта женщина права. Она — лишь служанка и обязана отчетом.

— Я — не служанка, я — экономка сеньоры, — поправила его вдова, оскорбившись за эполеты своего покойного лейтенанта.

— Экономка, черт, дьявол, — оборвал ее Паулу. — Пойдем отсюда, племянница. — И он увел ее, придерживая под руку, в то время как она показывала сжатые кулаки портрету Ифижении.

Выйдя из дома, дона Теодора, верная спутница, жена, затмевающая супружескую добродетель жительниц Индии, почувствовала, как обрывается последняя тонкая нить, связывающая ее с историческими примерами образцовых супруг.

В этот мрачный час она с печалью вспомнила о кузене Лопу де Гамбоа. Проходимец победил!..

Глава XXXV

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ДАРУЕТ САТАНИНСКОЕ СЧАСТЬЕ

В Париже Калишту Элой получил письмо с подробнейшим изложением произошедших событий, но скрыл его от Ифижении.

Его стыд и ненависть были столь велики, что он сразу же написал Лопу де Гамбоа, поблагодарив за предупреждение о гнусном замысле Теодоры, и уверял кузена, что после столь невероятной и невиданной наглости считает себя вдовцом и впредь никогда не потерпит перед собой подобную фурию. Калишту прибавлял, что по возвращении в Португалию будет ходатайствовать о разводе и разделе имущества, если к этому времени Теодора не удалится к себе в Траванку, ни в чем не посягнув на относящееся к майорату Агра-де-Фреймаш.

Опустив в письме слова о предупреждении, отправленном им в Лиссабон, Лопу зачитал его Теодоре, особенно подчеркнув угрозы Калишту и оскорбительные прозвища, которыми тот наделял дерзкую супругу. Ко времени, когда пришло письмо, столь сильный залп из катапульты уже не требовался, чтобы сокрушить добродетель Теодоры.

Она почти безучастно восприняла ругательства мужа и сразу же озаботилась тем, чтобы переехать в свое родовое гнездо. Там она разделила между старым дядюшкой Паулу и кузеном Лопу попечения о своих богатых угодьях. И кузен Лопу, чтобы отличиться в исполнении порученного ему дела, переселился из своего обиталища в дом кузины, где занялся тем, чтобы вернуть этому поместью старинную пышность, достойную покойных основателей рода Фигейроа. С этой целью кузина передала ему шкатулку с монетами, которые копились с тех пор, как их привез из-за моря наместник Индии. Эти монеты, по-видимому, были приобретены так же честно, как их теперь собирались промотать.

Благодаря пенафьелским модисткам, и в еще большей степени девушкам на постоялом дворе, дона Теодора Фигейроа полюбила кринолин, покрой нового штофного платья и свое манто. Иногда кузен Лопу говорил ей, что, живя с Калишту, она была подобна необработанному алмазу; если это и было преувеличением, то бакалавр и вправду изумлялся тому влиянию, которое новый наряд оказывал на фигуру его кузины: талия стала тоньше, нога уменьшилась, бедра стали шире, кожа лица смягчилась, руки побелели, лоб под завитыми волосами словно стал выше. Походка Теодоры приобрела томность и изящество, которые теперь казались столь же естественными, как будто она вырабатывала их в салонах и совершенствовала в танцах! Воистину, женщина — это загадка! Такие метаморфозы в сорокалетнем возрасте могут быть осуществлены и изучены при помощи зеркала, отлитого в лабораториях некоего хитроумного вождя мятежников, который, хотя и был низвергнут Богом из Эмпирея, но не лишился своих умственных способностей!

И добавим, чтобы никто не сомневался во вмешательстве Сатаны в это происшествие, — Теодора жила в довольстве, забвении и счастье!

Глава XXXVI

СЕМЕЙНЫЕ ИТОГИ

В Париж пришла хорошая новость, которая к тому же не сопровождалась огорчительными подробностями. Управляющий майората лишь сообщил хозяину, что госпожа удалилась в Траванку, оставив все на своих местах и забрав только то, что принадлежало ей. Лопу де Гамбоа внушил управляющему тон, который следовало придать письму. Самому ему не хватило бесстыдства, чтобы продолжать переписку с мужем кузины.

Калишту направил стопы в Лиссабон, предупредив Томазию, что от Ифижении необходимо скрыть непристойную сцену, устроенную его женой. По возвращении из Парижа хозяин Агры расположился в особняке бразильянки. Прогулка в Европу очистила его дух от паутины и пыли. Бывает весьма полезно подставить глаза целебному бризу, который дует во Франции и Италии. Лиссабон показался Калишту Элою слишком незначительным пространством, чтобы ради него приносить большие жертвы. Сердце депутата освободилось, и он подчинился его голосу.

Хозяин Агры присутствовал еще на нескольких парламентских сессиях. Свои речи он расцветил воспоминаниями о промышленном прогрессе за границей. Он был очарован французскими наслаждениями и пошел даже несколько дальше доктора Либориу де Мейрелеша в своих восторгах по поводу иноземного блеска и в сожалениях о ничтожестве отчизны.

Калишту Элой озаботился устройством своих домашних дел, чтобы средства, необходимые для роскошной жизни в Лиссабоне, не могли иссякнуть, и начал сладкое существование, не отравляемое даже малейшей неприятностью. В его душе возродилась любовь к чтению, на этот раз — к современным книгам, в которых он обнаруживал свет и мысли, с трудом находимые в старинных сочинениях.

Кровь бросалась ему в лицо, когда он читал свою речь о роскоши, и другую, еще более нелепую, о Лукреции Борджиа из оперного театра. Новое знание заставило его страдать. В первые два месяца жизни в Лиссабоне Калишту исписал несколько тетрадей, собираясь опубликовать книгу против роскоши. Он в смущении перечитал свое произведение и велел слуге сжечь рукопись. Слуга не сжег ее, а спрятал, но без недобрых намерений. Когда-нибудь читатели узнают, как в мои руки попали эти бумаги, пока же они услаждают своим чистым языком и учат чистым мыслям одного меня.

Прошло несколько месяцев без особенных событий, которые могли бы представить интерес для написания еще одной главы. Когда истек его трехлетний мандат,{264} Калишту Элою был пожалован титул барона Агра-де-Фреймаш и грамота от Государственного совета. Он начал зондировать мнение некоторых влиятельных лиц в Миранде относительно переизбрания от своего округа. Однако ему стало известно, что школьный учитель выступил против его кандидатуры, заключив союз с аптекарем. Тогда барон приобрел две орденские мантии и вручил их, вместе с соответствующими дипломами, обоим влиятельным лицам. В ответном письме они гарантировали ему переизбрание, которое к тому же находило поддержку у правительства.

После возобновления старой дружбы Браж Лобату написал своему знатному соседу письмо, в котором, почти не стесняясь в выражениях, повторил слухи, ходившие об отношениях сеньоры доны Теодоры с ее кузеном Лопу де Гамбоа.

Барон снова испытал неудовольствие, которое постепенно рассеялось и лишь слегка повторилось на следующий день. Я уверен, что в Париже он выучил две утешительные строки Мольера:

Какая в том беда? Не станет же кривее

От этого нога или спина круглее.{265}

Я постарался, насколько мне это удалось, исследовать домашнюю жизнь Ифижении и ее кузена. Мне следовало бы обнаружить там некие огорчения, дабы вывести из них идею искупления. Но что бы я там ни находил, вызывало лишь зависть. Главная новость, представшая моим очам, — это два белокурых дитяти с белоснежной кожей, которых, как два залога своего бесконечного счастья, ласкали то Ифижения, то Калишту.

Каким образом из небесной голубятни спустились два этих птенчика, прыгающих с рук матери на шею отца, я не знаю. Читателю я повторю то, что матери младенцев обычно говорят своим старшим детям: «Они приехали из Франции в ивовой корзиночке».

Я слышал перешептывания о том, что в Траванке тоже появился толстенький младенец, которого, судя по всему, тоже откуда-нибудь прислали в корзине. Если бы не эти волшебные посылки с детьми, два знатных рода прервались бы, не оставив потомства. Природа очень находчива.

Барон ожидал смерти супруги, чтобы узаконить своих детей, одного из которых звали Мен де Барбуда, как его дедушку в семнадцатом поколении, а другого — Эгаш де Барбуда, как дедушку в восемнадцатом поколении.

В свою очередь баронесса, которая — скажем о том мимоходом — не отказалась от титула мужа, ждала, когда ее супруг сгинет из-за своих пагубных привычек, также собираясь узаконить своего Барнабе — такое имя носил ее пухленький младенец, до такой степени пухленький, что даже не походил на поздний плод столь высокого и иссохшего древа. Любовь бывает столь же находчивой, как и природа!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Оставьте, оставьте его наслаждаться счастьем! Калишту Элой, святой житель гор, ангел из райского уголка старой Португалии, совершил падение.

Ангел пал — и остался обычный человек, подобный почти всем прочим людям, если не считать некоторых преимуществ сравнительно с ними.

Деньги в изобилии! Кузина, которая так его ценит! Двое детишек, скачущих у него на плечах! Железное здоровье! И баронский титул в придачу!

Многие, возможно, сделают вывод, что он несчастен, — невзирая на кузину, титул, детей, деньги и здоровье.

Я, как уже сказал, не знаю, скрываются ли в сокровенных тайниках его семейной жизни какие-либо горести. Несомненно, сохрани Калишту свою ангельскую сущность, вместе с ней он сохранил бы счастливую безмятежность духа. Но, обретя человеческую сущность, которую в нем пробудили страсти, он расстается с нами лучше устроенным в жизни.

Как романист, я сожалею, что не оставил его прозябать в ничтожестве ради того, чтобы вывести здравое назидание из этой истории.

Пусть же моя повесть остается такой, как есть, и не отправляет на небеса немалое число душ, как та, что была напечатана мною в прошлом году.{266}

КОНЕЦ

ДОПОЛНЕНИЕ

ПОБОЧНЫЙ СЫН{267}

Куштодиу Жозе Виейре{268}

Скромность ни к чему.

Я дарю тебе эту книгу, чтобы в твоей обширной библиотеке нашлось подходящее сочинение, если у тебя нет «Рассказов» Гонсалу Фернандеша Транкозу.{269}

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Знатные семьи области Башту понемногу исчезают. Это вызывает у меня печаль и смешанные с тоской воспоминания. Тридцать лет тому назад по гербам и фамилиям родовитых семей, населявших земли между Визелой и Тамегой, можно было воссоздать историю Португалии баснословных времен. Тот, кому удалось бы расшифровать символику гербовых щитов, надменно возносящихся над воротами усадеб, мог бы прочитать столь же глубокомысленный курс отечественной истории, какой принадлежит брату Бернарду де Бриту или выпускнику нескольких факультетов сеньору Жуану Феликсу Перейре.{270} Вокруг этих дворянских дворцов сгустилось печальное и зловещее молчание как знак траура по Португалии времен дона Жуана II и дона Мануэла.{271} Каждый горделивый гранитный портал был осенен листьями аканта между двух кипарисов. Девизы на почерневших и покрытых мхом гербовых щитах напоминали надгробные надписи. Каменную листву геральдических шлемов осеняли склоненные ветви плакучих ив, затенявших угрюмые аллеи родовых парков, и мнилось, что это — вход в катакомбы францисканского ордена терциариев{272} в непревзойденном по доблести и благочестию городе Порту.

Однако жизнь внутри этих каменных китов, которые, казалось, лежали брюхом кверху и шумно переваривали в своем чреве целые семьи, была не столь печальной. Если исторические традиции сохранялись там лишь в виде нескольких фаянсовых блюд и кувшинов с отбитыми краями, которые какой-нибудь предок в седьмом колене вывез из Азии, то «новая идея»,{273} витавшая в атмосфере, подобно аромату всякого цветка или гнилостным испарениям, спустилась в Башту и играючи угнездилась в девичьих корзиночках для рукоделия — как веселые ласточки, которые так же гнездились под карнизами этих мрачных особняков. «Новая идея», резвившаяся в плетеных корзиночках рядом с вышиваньем и пяльцами, жила в переводах «Экономической библиотеки», где старинная добродетель и португальский язык старых времен издавали свои последние рыдания в объятиях «Независимого счастливца» падре Теодору де Алмейды.{274} Романы наделили сердца дам из Башту новыми красотами и способностями, обучив их понимать, о чем говорит заря, что скрывают на рассвете сверкающие, как атлас, алые прозрачные облака, какие мысли навевает шепот трепещущих струй источника, и всему тому, что касается цветов, бризов и птиц.

От времени основания португальской монархии и вплоть до царствования государя дона Жуана VI{275} в Минью не расцвел талант ни одной поэтессы, за исключением виконтессы де Балземан.{276} Однако между 1848 и 1860 годами насчитываются уже дюжины певиц, которые наполняли газеты своего времени заливистыми трелями многочисленных шарад и еще более многочисленных «Вздохов», достойных самых печальных кругов, воспетых Данте.{277} Любовь, которая до той поры была направлена на плоды, теперь обратилась к цветам; женщина обратилась к идеалу и заставила рыцарей из Башту стать психологами и хоть немного подчинять свои любовные порывы размеру и рифме. Итак, именно женщина перевоплотила мужчину, сделав его более чувствительным, утонченным, соскоблив с него былую грубость и заставив мурлыкать песенку из «Двух отступников».{278}

В это время в Башту появились музыкальные шкатулки, а вскоре — и клавикорды. В наши дни исполняется двадцать лет с того дня, когда восторжествовало лирическое совершенство: в Кабесейраше слышны звуки одного фортепиано, а в Рапозейре — другого. Это был последний гвоздь, закрепивший подковы прогресса. Башту, изощрившись в цивилизации, стал хромать, подобно Вавилону и Карфагену. И ни в Рефожуше, ни в Мондине не нашлось ни одного Катона Цензора,{279} который бы восстал, как это некогда произошло в Риме, против вредоносной прививки изящных искусств и словесности. Поэзия и фортепиано погубили землю святой Сеньориньи.{280}

Упадок благородных семей Башту был порождением представительного строя. Выборы стали тем предательским откосом, по которому эти приверженцы абсолютной монархии соскользнули к демократии. По правде говоря, избирательные права, предоставленные их единомышленникам, стали всего лишь голосованием за усопшие святые идеи. Их представители в парламенте благоговейно занимали свои места, они были исполнены духом Феба Мониша,{281} и вели себя, как римские сенаторы перед лицом насмешек тех Бреннов,{282} которые обладали языками Куньи Сотомайора и Жозе Эштевана,{283} столь же смертоносными, как галло-кельтские топоры. Они не требовали от правительства ни дорог, ни приходов, ни защиты общинных интересов, ни наград для себя — в парламенте они прислушивались к тому, что было слышно из России.{284} В конце концов полнокровные натуры рыцарей из Башту вызвали у них зуд «новой идеи», и все они с бо́льшим или меньшим успехом стали чесаться о Конституционную хартию. Победила свобода, но врожденные выдающиеся свойства этой плеяды Баярдов{285} — почти каждый из них был верховным капитаном{286} — рассеялись в тумане эпопеи, которая никогда больше не найдет ни одного сторонника в той местности, где уже нет тирании с ее старыми обычаями и эшафотами, исключая вино, которое все еще достойно того, чтобы им поить приговоренных к виселице.

* * *

Одним из самых совершенных по своим владениям, происхождению и утонченности юношей был фидалгу из Ажилде, Вашку Перейра Маррамаке, потомок в двадцать третьем поколении Гонсалу Мендеша по прозвищу Воитель.{287} Если бы я пошел против течения времени, изучая следы его рода в истории, то должен был бы встретиться с дарвиновской обезьяной. Род Маррамаке — очень древний, возможно, он древнее не только истории, но и обезьян. И, если я не ошибаюсь в точном перечне предков этого рода, то всемирный потоп следует признать вымыслом.

Но Вашку был современным юношей. В 1846 году ему исполнилось двадцать три года, и он обменял генеалогические тома, переплетенные в телячью кожу, на корзину с романами Арленкура и Эжена Сю.{288} Он не был ни охотником, ни барышником — этот смуглый мечтатель, живший накоротке со звездами, был ипохондриком с темными кругами под глазами. Ему были свойственны отсутствие аппетита и великое отвращение ко всему вокруг, а в особенности — к манерам своих родственников, которые называли его звездочетом.

В «Газете бедняков» увидело свет одно его стихотворение, где Вашку утверждал, что он — ангел, упавший в грязную лужу, которая служит пристанищем для диких кабанов. То был намек на родственников. В Башту его сочинение произвело сенсацию. Некий поэт, проживающий в Рефожуше, уязвил его сатирой, которая начиналась так:

Соловей из Селорику,

Кто твой клюв так заострил?

Вашку Маррамаке послал поэту вызов через двух бесстрашных бывших ополченских офицеров из Браги. Его противник — достойный последователь Алкея и Горация в том, что касалось лиризма и любви к собственной плоти, бежал из Башту, как его наставник некогда бежал от легионеров Октавия.{289} Поэты, как правило, не желают, да и не должны погибать в битвах. Их предназначение — даровать бессмертие храбрецам. Песнопевец из Рефожуша рассуждал так, но бард из Селорику более походил на рыцарей времен Крестовых походов, которые играли на цитре и, как Рауль де Куси,{290} погибали между двумя рифмами и тремя ударами меча.

Это событие сообщило Вашку героический ореол. Он заставил бежать стихоплета, который глумился в газетах над властями и подписывался «Ювенал из Кабесейраша».

Дамы обожали Вашку почти до исступления.

Женщины, живущие в холодных землях, орошаемых потоками с гор, любят отважных трубадуров. Они мечтают услышать из уст поэта:

Я вам пойду служить на поле брани

Иль в песнях сладкозвучных, необычных

Увековечу славные деянья.{291}

Вашку опробовал крепость своей руки в песнопениях старого рода и всегда говорил, что «оттачивает смычок своего ребаба».{292} Ребаб был весьма распространенным в 1848 году музыкальным инструментом. Но в портской газете «Народное эхо» время от времени раздавался анонимный вопрос:

Соловей из Селорику,

Кто твой клюв так заострил?

* * *

В течение полугода Вашку Маррамаке хранил образцовое целомудрие, живя любовью к обитательницам замков из своих виршей. Плодом этих невинных ребячеств оказались редондильи,{293} почти все хромые. Вашку искал деву, которая была бы достойна обрамления, созданного его фантазией. Но в землях Башту таковых не нашлось. Девы там столь же объемисты, как тыквы — это тыквы-молодицы. Но он мечтал о воздушной женщине. В то время женская воздушность была в моде и воплощала очарование; сегодня поэты-реалисты клеветнически именуют таких дам анемичными и страдающими бледной немочью. Мы, юноши прошлых времен, владевшие лирой и возвышенным духом, желали, чтобы наши возлюбленные — по разным причинам — питались утонченным ароматом цветов, подобно тому как это делают, по словам Камоэнса, некоторые семейства, живущие по берегам Ганга. Но модные ныне поэты под предводительством сеньора Рамалью Ортигана{294} с усердием ресторанных зазывал проклинают поджарых дам, ибо те не съедают в один присест несколько килограммов говядины с горчицей, не пьют черное пиво и не намазывают на хлеб свежее масло.

Образ женщины, которая сверкала в золотой пыльце видений фидалгу из Ажилде и к которой он страстно стремился, был не таков.

Он стал искать этот образ в парке Сан-Лазару в Порту. Появись там Вашку одним воскресеньем раньше, ему встретились бы пять барышень хрустальной прозрачности, достаточно начитанных в «Телемаке» и знающих наизусть самые чувствительные эпизоды «Эрика» и «Маркитантку» Палмейрина.{295} То были пять сокровищ Порту, драгоценных изяществом духа и талии — столь утонченные, что они напоминали кающиеся души из «Божественной комедии», завернутые в тарлатан.{296} Эти барышни, принадлежавшие к различным семействам, были предметом волнения своих родителей, ибо по поводу брака они в один голос говорили, что ни в парке Сан-Лазару, ни в Филармонии, ни на одиннадцатичасовой мессе им не удалось встретить человека, который понял бы их. Итак, каждая из них была воплощенной мечтой Вашку Маррамаке. Однако, к несчастью, он появился в Порту с недельным опозданием, потому что как раз к его приезду все пять incomprises{297} вышли замуж за пятерых бразильцев.{298}

Вашку объездил всю страну, ища повсюду созвездия дам в нашей астрономической системе. Он побывал в Синтре, в Кашкайше, в цирке Ларибо́, в ученых гинекеях{299} превосходнейших сестер Круш и на знаменитых балах во дворце маркизов Виана. Он слышал рядом с собой рев львиц и внимал металлическому холодку размеренных речей аристократических дам. Своей холодной рукой он сжимал пылающие опаловые персты дочерей маркизов. Он чувствовал, как во время головокружительных полек к его лицу мягко прикасаются их завитые букли, которые могли бы обнаружить гальванический ток в мужчине, если бы Гальвани раньше не открыл его в лягушках.{300} Но он не ощутил ничего! Честное слово, ничего! Говорят, что, когда Вашку покидал лиссабонскую гавань, его сердце по своей пустоте могло соперничать с карманом, а сам он, склонив голову на грудь, плакал обильными слезами и, глядя на Берленгу,{301} вопрошал у слепой судьбы, не в этих ли скалах скрывается женщина его мечты.

Он вернулся в Ажилде, пристрастился к игре в триктрак с аптекарем Макариу Афонсу и стал обучаться искусству политики у мирового судьи. Этот государственный муж, агент по выборам, награжденный мантией Ордена Христа, подстрекал его отправиться в парламент, обещал ему победу на выборах и рассказывал, как он вскрывал избирательную урну всякий раз, когда было нужно, чтобы победила справедливость.

Тем временем Вашку, пока аптекарь возился со своими целебными средствами, ухаживал за его дочкой с циничной манерой человека, вернувшегося из Лиссабона. То была свежая и благоухающая, как розмарин, девушка, любившая щеголять яркими цветами, как гортензия. Ее называли «Томазинья-аптекарша». Она читала переведенные с французского романы, которые ей приносил фидалгу. «Саламандра» Эжена Сю вызвала у нее необычайное волнение. Герой этой книги, по имени Саффи, по которому все женщины сходили с ума, воплотился для нее в облике Вашку. Она глотала главы романа так, как другие глотают спичечные головки. Отцу нравилось, когда она с выражением читала диалоги из романов, и, выводя мораль, которая свидетельствовала о достаточном благоразумии, аптекарь говорил:

— Томазия, сдается мне, что это брехня!..

А по поводу Саффи добавлял:

— Хотел бы я отвесить этому скоту пару пинков!{302}

Он хорошо видел, что дочь стала рассеянной в ведении домашних дел. Она не вязала чулки и не плела украшений из бисера. Отцу она давала дырявые носки и не обшитые тесьмой кальсоны. Томазия напевала мелодии из «Мавританки» и «Пажа из Алжубарроты»{303} с душераздирающим чувством того, кто предвидит большие несчастья. Иногда она плакала, не зная почему. Прижав руку ко лбу, она лихорадочно отбрасывала волосы и шептала: «Анафема!», — подобно Клоду Фролло.{304} Отец поил ее отваром липового цвета и валерианы от нервного расстройства, а раз в две недели давал ей касторку от скопления газов.

Под действием этих укрепляющих жидкостей Томазия побледнела и ослабела. Но ее украсила эта болезненная бледность, вызванная малокровием; ее пальцы утончились, пояс на платьях опускался по мере того, как худели бедра, и она приобрела столь благородную томность и слабость, что отец, видя, как она бессильно опускается на табуретку, говорил ей с неуместной усмешкой:

— Ты прямо как Инес де Кастро{305} — так именно ее и представляли в Амаранте!{306}

Этот добрый человек до глубокой ночи просиживал в своей библиотеке, где хранилось множество сочинений по ветеринарии. Он выходил оттуда, чтобы вслушаться в дыхание дочери и, если ночь была жаркой, опустить у нее оконную раму — ибо Томазия, когда на рассвете бледнел край небосвода, еще стояла у окна и внимала последним излияниям соловьев.

Отцы и матери семейств, посмотрите на жертву романов!

* * *

Однажды тихой ночью аптекарь внезапно пробудился, ощутив, как что-то царапает ему левую щеку. В ужасе он сел на кровати и увидел, как две летучие мыши пытаются вылететь в окно, с силой ударяются о стекло и мечутся по комнате, колебля пламя лампадки. Ему показалось это предзнаменованием. Но рассудок заставил его задуматься, каким образом летучие мыши попали в комнату, ведь окно было закрыто. Аптекарь пришел к мысли, что это вторжение произошло через окно Томазии или через дверь, ведущую в сад. Он обеспокоился, что его малышка уснула, беззащитная перед ночной сыростью. Завернувшись в простыню, он тихонько пошел по коридору с зажженным светильником, остановился у открытой двери в спальню и поднял свет так, чтобы увидеть окно, которое, как он обнаружил, оказалось затворено. Сложив правую руку наподобие абажура, чтобы не разбудить дочь светом, аптекарь замер, прислушиваясь к ее дыханию. Он не услышал даже легкого дуновения! Испугавшись и волоча за собой простыню, наподобие призраков из «Удольфских тайн»,{307} он переступил порог комнаты. Кровать была застелена — край простыни сиял белизной на фоне ярко-красного покрывала.

— Томазия! — воскликнул отец, словно она могла скрываться в этом крошечном пространстве. — Доченька!

Его охватило печальное подозрение. Он споткнулся, торопливо спустился в кухню и увидел открытую дверь в сад. В этот миг в дверях своей комнаты появилась служанка, которую разбудил шум шагов. Но, обнаружив, что хозяин одет так же недостаточно, как мог быть одет наш праотец Адам, если бы покинул рай после сотворения простыни, она отступила, пронзенная чувством стыдливости.

— Где девочка?! — взволнованно вопросил отец.

— Где девочка?! — повторила служанка, повернувшись спиной, чтобы не видеть такого неприличия.

— Да! Где она?!

— Где ей быть? У себя в кровати.

— Ее там нет! — возопил отец.

— Выдумываете вы, ваша милость… Уходите, пожалуйста, отсюда, а я пойду на поиски… Может быть, она в саду…

В этот миг часы в аптеке пробили три раза.

— В саду в три часа ночи? — проговорил аптекарь, уже не так взволнованно.

— А почему бы и нет? Можно подумать, это в первый раз!.. Уйдите же, сеньор Макариу, что у вас за вид! Ну и наряд! Мне нужно выйти.

Тут аптекарь, посмотрев на себя, обнаружил, что его облик почти ничем не прикрашен. Он устремился к себе в комнату и оделся, в то время как служанка окликала Томазию, стоя на лестничной площадке. Но никто ей не ответил, и служанка бросилась бегом в сад, придерживая светильник. Там она увидела, что выходившая на улицу калитка распахнута, и разразилась громким плачем, взывая к душам праведников.

Хозяин дома стоял, облокотившись на каменную ограду колодца, потому что не мог ни пошевелиться, ни произнести хоть единое слово, когда услышал плач служанки. В его отцовском беспокойстве ранее не было и тени возникшей теперь боли. Аптекарю случалось испытывать ужас при мысли, что он может потерять дочь, но он никогда не думал о позоре дочери. Он предпочел бы оплакивать ее.

— Уж не сплю ли я? — проговорил он про себя. И, чтобы убедиться в том, что все происходит наяву, потер рукой край колодезной ограды.

В листве садовых деревьев защебетали первые птицы. Вдалеке пробили девять колокольных ударов, звавших к мессе. По улице проходили стайки девушек, собравшихся на жатву и под аккомпанемент виолы славящих в песне св. Иоанна. Как прекрасны бывают июльские утра!

* * *

Объясним то, что случилось. Когда Макариу громко окликал дочь в пустой спальне, она стояла в саду с Вашку и, уже трижды простившись с ним, вновь его обнимала. Сейчас мне не приходят на память нежные строки Овидия, которые он создал в подобных обстоятельствах, но всякий, кому случалось влюбляться в обитательницу четвертого этажа, — а на этой высоте страсти, зародившиеся на мостовой, выдыхаются и достигают благопристойной температуры — знает, сколько раз мы повторяем «прощай!», сколько обещаний звучит снова и снова, пока вдруг не появляется патруль с моралью наперевес и с примкнутым штыком.

Томазия, заслышав крики отца, прижалась к груди Вашку, как перепуганный ребенок, и прорыдала:

— Я погибла! Не покидай меня!

Обстоятельства складывались так, что не было времени на размышления. Если он любил ее слепо, бесспорным выходом было бегство. Если его любовь оставалась в границах рассудка, ему нужно было поступить либо как подлецу, либо как рыцарю. Но он был из рода Маррамаке — и был гордецом.

— Пойдем со мной! — великодушно произнес Вашку и подал ей руку.

А она почувствовала себя счастливой и способной вызывать зависть, когда переступила порог калитки, словно через нее спасалась от позора. Томазия опиралась на руку возлюбленного, трепеща от благодарности и гордости. В своем приятном смятении чувств она даже не вспомнила об отце, и ни одна его слеза не сделала горше чашу того дурмана, имя которому — «любовное опьянение».

Вашку, казалось, был доволен своим отважным поступком. Любовь заставила его подопечную покориться невероятному бесчестью, и это услаждало его гордость. Поскольку страсть более не ослепляла его глаза, он мог видеть в себе великого человек, который по одному лишь рыцарственному побуждению оказывал в своем доме неожиданные почести девушке низкого положения — из числа тех, относительно кого общество не требует отчета…

Впрочем, мне кажется, что я начинаю рассуждать слишком высокопарно…

По правде говоря, если бы Вашку, вместо того чтобы увести Томазию, произнес бы перед ней речь, убеждая ее остаться в отцовском доме, а она согласилась бы с ним, потеряв разом уважение отца, уважение самой себя и любовь друга, мы — люди, знающие о таких негодяях, которых обычно называют «ловкачами», должны были бы на этих страницах, полных священного гнева, яростно обрушиться на человека, опозорившего род Маррамаке, и отхлестать его и ему подобных татарско-александрийскими стихами сеньора Герры Жункейру:

Ваше сердце — лишь мышца, а совесть — желудок как будто,

Наслаждайтесь, пойте и пейте, когда же заря заалеет,

Без печали бросайте ваш стыд за окно поскорее,

Как окурок дрянной сигары. Канальи! Иуды!{308}

* * *

В тот день Макариу не открыл аптеку и даже не позволил распахнуть окна.

— Я считаю, что она умерла. Умерла. Случилось то, чего я боялся, только другим путем. Я оплакиваю ее так же, как оплакивал бы, если бы в церкви сейчас молились за упокой ее души.

Когда он говорил это, слезы обильно катились по его щекам и, казалось, бороздили их — словно десять лет горестной жизни сосредоточились в нескольких часах этой муки.

По прошествии трех дней аптекарь вышел на люди в глубоком трауре. Если кто-нибудь произносил хоть слово о трауре или о дочери, Макариу сжимал свои губы двумя пальцами, словно подавая знак молчания. И сразу же скрываясь в дом позади аптеки, он начинал плакать. Через неделю аптека открылась, но в ней уже сидел другой приказчик, приехавший издалека.

Макариу покинул Селорику-де-Башту, уехав за четыре лиги — управлять аптекой одной вдовы. Там я изучал латынь, там я с ним и познакомился. Макариу было пятьдесят лет. Он был моим наставником в триктраке и шашках. В течение одиннадцати месяцев я ни разу не слышал, чтобы он заговорил о Томазии. В конце года он несколько смягчил свой траурный наряд, но поскольку не мог снять траур со своей души, то стал пить. И тогда он заводил разговоры о дочери, искал моего доверия, выкрикивал бранные слова и приходил в такую ярость, что глаза его пылали и выкатывались из орбит. Эти кризисы разрешались глубоким сном.

Томазия должна была догадываться о страшных мучениях своего отца, которые Провидение записывало на ее счет в той огромной книге, что однажды распахивается перед должником. Чего только нет в этой книге, когда она раскрывается! Кажется, что с ее страниц люди, вещи, силы природы и бесстрастные мертвецы — все требует от нас ответа, все обладает незаметными крючками, которые вырывают крошечные частицы нашего сердца!

* * *

Вашку Перейре Маррамаке было двадцать шесть лет. Прошло восемнадцать месяцев беспечной радости жизни бок о бок с ним, когда дочь Макариу услышала:

— Жизнь не может продолжаться так дальше. — И, набивая трубку, Вашку продолжал: — Нужно приносить пользу. Я не могу всю жизнь провести, похоронив себя в Ажилде…

Томазия, болезненно удивляясь, слушала, как с пресыщенным видом он рассуждал о том, что жизнь в деревне — это глупость, что он теряет молодость, не имеет рядом с собой собеседников, что он, дабы его оставили в покое, порвал все отношения со знатными семьями в Башту и что он не хочет возобновлять эти отношения. Наконец, Вашку сообщил:

— У меня появилась возможность выставить свою кандидатуру в депутаты от Браги, и я приложу все усилия, чтобы попасть в Палату.

— Эко бы я да на тебя порадовалась! — перебила его Томазия чистосердечно-просторечным возгласом. И с нежностью закончила: — Я ведь поеду с тобой, да?

— В Лиссабон?.. Вот еще! Даже женатые депутаты не берут с собой жен.

— Разве это имеет значение? — спросила она с любовью. — Я тебя не отпущу одного…

— Кроме того, разве ты не понимаешь, что я, если стану депутатом, уеду только на три месяца? За это время…

— Ах! — прервала его Томазия. — Действительно… Но разве ты не можешь в этих обстоятельствах быть рядом со мной… и с твоим сыночком? Неужели ты можешь оставить меня одну…

— А служанки?

— Вот еще! Твои служанки все норовят повернуться ко мне спиной. Они меня так ненавидят!..

— Это все твои фантазии… К тому же я приеду из Лиссабона, как только смогу, милая. Не волнуйся, я останусь для тебя таким же, как и раньше…

— Ты уже не такой, как раньше, Вашку… Ты так изменился, что… с тех пор, как я с тобой, в первый раз мне хочется заплакать… сейчас…

Когда прозвучало последнее слово, слезные железы Томазии прорвались, словно подчиняясь нажатию пружины.

— Почему ты плачешь? — сурово спросил ее Вашку. — Ты хочешь, чтобы я закис в этой деревне? Ты считаешь обидным для себя, чтобы я поднялся над здешними неотесанными фидалгу, которые дрессируют животных и проводят ночи за картами?!

— Кто тебе это сказал? Поезжай, поезжай в Лиссабон, а я останусь здесь или там, где ты скажешь.

И она сдерживала слезы, испивая первый горький глоток из своей искупительной чаши.

Вашку поднялся, выколотил пепел из трубки, приказал оседлать гнедого и уехал, не бросив взгляда на балкон, откуда Томазия обычно посылала ему прощальный привет.

В этот день она долго и печально размышляла об отце.

Когда стемнело, Вашку вернулся с несколько смягчившимся лицом. Томазия вообразила, что он испытывает угрызения совести, из-за того что огорчил ее. Такая печаль рассеивается ласками, хотя сердце продолжает обвинять. Она спутала это чувство — смесь радости и боли — с сопереживанием. На самом деле Вашку испытывал сострадание — то предварительное милосердие, которое мы испытываем к женщине, обреченной на расставание, — милосердие, которое не возвращается, когда бьет час отвращения и бессилия.

Кандидат только что закончил беседы с влиятельными лицами в двух общинах. Он демонстрировал зарождающийся энтузиазм общественного деятеля. Казалось, что он уже проверяет свои ораторские способности. Вашку объяснил, кто такие «возрожденцы», заговорил о герое Алмуштера, развенчал достоинства сеньора Авилы и Жуана Элиаша, вскрыл язвы кабралистов, и все это — жестикулируя и расхаживая по комнате, заложив руки за пояс брюк, как это делал Жозе Эштеван.{309} Томазия внимала ему и очарованно взирала на эту энергию, неведомую ей. Она никогда раньше не видела, чтобы у Вашку была столь пылкая мимика, столь сильные приступы политического гнева и чтобы он так устремлял взоры ввысь, обращая их к некой точке. Томазия не знала, что он поднимал взгляды к председательскому креслу, а иногда — к галерее для дам, in petto.{310} То было внезапно вырвавшееся на волю призвание — непредвиденное и роковое. Он сам, наедине с собой, изумлялся этой перемене и тому, что она так глухо и апатично вызревала в его душе.

В последующие дни он проводил дома не более нескольких часов. В сопровождении значительных лиц из Башту он отправился в Брагу для переговоров с властями. На его пути встали серьезные препятствия — «помехи», как выражаются политики на своем жаргоне. Самолюбие Вашку было задето, и он поклялся, что будет избран за свой счет, купив души избирателей. В те времена стоимость души сельского избирателя колебалась между двумя пинту и одним куартилью,{311} к которым добавлялся ужин с жареным козленком и обильными возлияниями.

Аббат Педрасы сказал Вашку, что, если он желает победить роялистского кандидата, своего соперника, ему следует поступить так, как советует Камоэнс, и что этот совет следует выполнять буквально, в особенности когда речь идет о советниках муниципальной палаты. И поскольку Вашку рассмеялся, подумав о несозвучности Камоэнса духу времени и о советниках муниципальной палаты, перенесенных в шестнадцатый век, аббат снял с книжной полки «Лузиады»{312} и указал ему на две заключительные строки 52-й строфы в Восьмой песни, которые гласили:

Надеясь драгоценным подношеньем

Приобрести его благоволенье.

— Приобретите благоволенье советников Палаты с помощью подношенья, — добавил аббат Педрасы, коснувшись корешком переплета плеча собеседника. — Эти стихи обладают пророческой силой и вечной пользой. Мы сегодня так же готовы к представительному правлению, как и во времена Камоэнса. Зачем ваше превосходительство расточает перлы красноречия в наших болотах? Пытаться внушить общественные интересы нашим крестьянам — то же самое, что пытаться просверлить язык вон того колокола буравчиком! (И, говоря это, он указал на звонницу.) Это стадо свиней, которые идут туда, где они чуют желуди. Желуди, сеньор Вашку, желуди, и этим все сказано! Ваше превосходительство, может быть, надеется, что депутата можно избрать благодаря разуму избирателей, у которых даже нет школьного учителя? Мы, жители Башту, этой окраинной полоски земли в Минью, поверили, что дон Мигел больше не царствует, когда увидели, что монахи сняли свои облачения, а верховные капитаны — свои мундиры. Впрочем, когда здесь расплодились чиновники министерства финансов, мы сказали верным людям, что пора зажигать сигнальные огни, ибо

Дон Мигел сошел на берег,

Мать его манит рукой:

Поспеши, родной сыночек,

Конституцию — долой!{313}

Весельчак-аббат напевал, отбивая ритм по переплету тома «Лузиад».

* * *

Вашку Перейра Маррамаке победил на выборах… благодаря девяноста тысячам реалов, тридцати девяти козлятам и двум бочонкам молодого вина — вина, которое, наверняка, оказалось чрезмерно суровой карой для порочной совести его сограждан. Благодаря Камоэнсу и аббату Педрасы фидалгу из Ажилде был признан победителем на выборах, несмотря на протесты двух избирательных собраний, продавшихся его сопернику.

Томазия плакала тайком, чтобы не утопить в слезах радость народного избранника. Она удвоила свою нежность к Вашку, прося его, чтобы он не забыл ее ради сыночка. Она чувствовала, что стала незначительной и ненужной в жизни возлюбленного, но все равно продолжала верить в сладостное очарование своего будущего чада. Она эгоистически не хотела с печалью вспоминать о причине, заставлявшей ее столь многого ожидать от родительской любви. Ей казалось, что эта любовь будет столь же сильной, как и та, которую испытывал ее отец, что она будет такой же безумно-нежной, как и чувства Макариу, взрастившего Томазию и укачивавшего ее на руках начиная с четырех лет, когда она потеряла мать. Еще не пришло время, когда угрызения совести начинают бичевать душу, не сумевшую избежать их или не сумевшую обратить их в бальзам для рубцов посредством радости.

Вашку Перейра отправился в Кортесы, выставляя напоказ свое снаряжение, соответствующее его родовому имени. Он не был безусловно уверен в достоинствах своих речей и, чтобы его заметили, выставил впереди себя лошадей, лакея, дворецкого и чернокожего жокея. Депутат уже узнал нравы Шиаду{314} и изучил умонастроения Лиссабона. Из этого он сделал вывод, что на двух лошадях он скорее въедет в пышные приемные дворцов, чем на двух речах об общинных дорогах Гондиайнша и Паинзелы. Что касается речей, то он вез с собой заметки, в которые собирался втиснуть упоминания об Аристиде{315} и процитировать, по поводу строительных постановлений Кабрала и Элиаша, известное «Timeo Danaos et dona ferentes».{316} Произнеся эту фразу, он исчерпал бы всю латынь, известную обеим палатам и всем журналистам, за исключением «Сентябрьской революции», где сеньор Антониу Родригеш Сампайю латиноязычно вызывает зависть сеньора советника Виале,{317} способную привести последнего к апоплексическому удару.

Парламентские успехи этого провинциального депутата известны нам не лучше, чем речи Гермагора, ритора из Темны.{318} Когда Вашку входил в зал Сан-Бенту, завитые головы его коллег становились для него головой Медузы{319} и обращали его в камень. Он ощущал, как внутри него зреет плод патриотизма; идеи клокотали в его мозгу. Но грамматических знаний ему не хватало. Его воспаленному воображению представлялось, что в парламенте нужно знать португальский язык! Он слышал выступления некоторых коллег и задумывался, не появились ли они в палате в соответствии с поэмой аббата Касти.{320} Дома он репетировал две известные нам речи о дорогах, прибегая к восклицаниям и модуляциям, несколько напоминающим Демосфена и, возможно, сеньора Арробаша.{321} Однако, когда представился благоприятный случай попросить слова, Вашку не знал, как начать свой запрос. Позволим себе утверждать, что председатель казался ему Персеем, показывавшим из глубин своей шляпы голову Горгоны,{322} или, чтобы наше сравнение имело более христианский вкус, председатель призывал его к молчанию, как известный монах из Бусаку,{323} который прикасался пальцем к кончику своего носа.

Вашку отказался от выступлений в Палате, приберегая себя для тех случаев, когда родина властно потребует красноречия от своих Брутов. Он имел в виду того первого Брута, который молчал, пока не была оскорблена честь Лукреции.{324} Более того, депутат от Браги был уже настолько заражен миазмами кафе Марраре, что не верил в существование Лукреций.

Он был по-настоящему испорчен — скажем это с энергической краткостью Тацита, повествующего об ужасающих исторических эпизодах. Вашку Перейра Маррамаке был непоправимо погублен дружбой с некоторыми «львами», которые с удовольствием встряхивали своими гривами, умащенными слезами женщин, пролитыми на диванах Итальянской гостиницы. Граф Тайпа (кузен Вашку по линии Маррамаке), Мануэл Браун, Жозе Важ де Карвалью, дон Франсишку Белаш, Жозе Эштеван и многие другие, которые еще продолжают жить, искупая свое прошлое, были его ближайшими друзьями. Среди них появлялся и Алмейда Гаррет,{325} который золотил край бокала, из коего эти люди пили свою отраву, растворенную в атмосфере их бесед, вознаграждавших их за пресыщенность в наслаждениях, и с саркастической и утонченной nonchalance{326} — так они выражались — обрывали цветы, лепестки которых были покрыты слезами. Певец «Опавших листьев»{327} перечитывал и комментировал в их кругу свои мадригалы с юношеской шутливостью, столь созвучной его вечно детской душе, что самые молодые участники этого кружка завидовали его цветистому стилю и судьбе женщин, которых он увековечил вместе с переменчивыми дуновениями.

Вашку был поражен подвигами этих мужей, взглянул на себя со стороны и счел ничтожными свои деревенские любовные шалости с никому не ведомой дочерью аптекаря. У него не было свершений, о которых он мог бы рассказать, когда его спрашивали о случаях из его жизни, и он вынужден был изобретать их, чтобы не быть смешным и не внушить подозрения, что он попал в парламент прямо из семинарии брата Каэтану Брандана.{328} И тогда он повествовал о похищениях и изменах, делая супругов героями гротескных трагических сцен, и карикатурно описывал несчастья, дабы не сбиться с тона своих друзей. Он притворялся подлецом — ничего трусливее и порочнее такого поведения не может породить салонная низость.

В короткое время он встал вровень со своими наставниками. Однако я бы не стал говорить, что Вашку через замочную скважину изливал бесчестье в лона семей. Они и так были полны им. Среди людей такого рода он проходил незамеченным, как ручей, незаметно вливающийся в берега Мертвого моря, которое скрывает сокровища Содома. Некоторые семейства при виде гостя, еще не до конца расчесавшего свою шерсть дикаря из Минью, даже считали, что возрождаются. В оружейной коллекции своих любовных побед Вашку хранил короны баронесс и графинь. Но Кунья Сотомайор говорил ему, что эти трофеи выглядят купленными на блошином рынке или похищенными из кабинета древностей аббата Каштру,{329} храни его Господь.

* * *

Все было не так. От пристальных взоров своих друзей депутат скрывал белую перчатку и медальон с портретом. Эти два предмета были освящены непорочной любовью, страстью, которая пробудила две чистых струны в сердце Вашку. Любимая им девушка была знатна, красива, незапятнанна в своей репутации и бедна. Ее отец, граф, был представителем рода, который носил этот титул уже в царствование дона Мануэла, а братья — двумя фадистами, двумя лучшими навахами{330} переулка Благочестивых и его окрестностей. Они несли караул на чердаке у Северы и подражали графу Вимьозу{331} в его шутовском стремлении «произвести большой шум». Их сжигала страстная надежда стать возницами. Знаменитый загонщик Жозе-Мулат ужинал вместе с ними в «Пенине» или в «Алом жилете» в те воскресенья, когда бывала тоурада.{332} Они обнимали его, осыпали поцелуями, изучали его хмельные гримасы и так старательно копировали его развалистую походку, что даже в обычном состоянии казались пьяными.

Граф медленно шел к своей могиле, подавленный гнусными выходками сыновей. Дочь была опорой в осеннюю пору его жизни. Именно ее Вашку увидел в Страстную Пятницу в капелле ее родственника, графа Редонду. В то время и в ту Страстную Неделю эта капелла стала местом единения самых высокородных семейств, не признававших верховной власти доны Марии II.{333} Вашку Перейра Маррамаке — представитель владетельных дворян и родовой знати Ланьозу — также имел здесь сородичей. Встречи с ними волновали его фамильные чувства и подчиняли магнетическому влиянию мигелизма.

У него не было недостатка в привлекательных свойствах, не считая родовитости и славы богача. Вашку одевался чрезвычайно изысканно, обладал совершенным телосложением и по-настоящему прекрасными манерами. Прибавим к этому смугло-бледное лицо, густые черные усы, чувствительное выражение лица, словно сошедшее со страниц романа, искреннюю улыбку, не похожую на те, что кривили губы некоторых записных остроумцев, упражнявшихся перед зеркалом, чтобы потом предстать пугающими и саркастическими ловкачами. Одним словом, Вашку был истинным цветком Минью, и его полюбила дальняя родственница, дона Леонор де Машкареньяш, дочь графа Кабрила.

Идеал, к которому он стремился, до того как тот реализовался в избирательных битвах и в скучной близости с Томазией, вновь предстал перед ним в ангельской красоте Леонор, в святости ее жизни, в дочернем благоговении, с которым она смягчала тяжкие страдания отца. Вашку проникся к ней уважением и обожанием, словно вернулся к непорочности своих восемнадцати лет, когда он читал «Мальчика в диком лесу».{334} Если ему приходилось вести любезную беседу, он застенчиво замыкался в себе. Казалось, он растратил в мимолетных увлечениях все разумные, простые и чувствительные слова, которые дарят радость чистым душам и которые можно назвать чистым золотом любви.

Леонор знала, что она любима, а граф, уверенный в благоразумии дочери, позволял богатому и знатному Вашку Перейре ухаживать за ней, видя пользу в том, чтобы брак совершился без предварительного обмена письмами, рандеву и других вольностей, которые наносят вред серьезности такового акта. Старинное и доброе правило. Граф именно так и женился. Не было необходимости в том, чтобы в его семействе, гораздо более древнем, чем начальное образование, кто-нибудь, начиная с Леовигильда, его деда в тридцатом поколении и вестготского короля Лузитании,{335} вступал в брак по переписке.

В то время до Вашку дошло известие, что он стал отцом. Управляющий написал письмо под диктовку Томазии, которая добавила в постскриптуме, написанном ее рукой: «Уже тринадцать дней, как я не получаю от тебя писем!!! Не забывай о своем сыночке».

Отец младенца посчитал преувеличением три восклицательных знака и не смог сдержать гнев, вызванный этим своеобразным давлением. По какому праву дочь аптекаря позволяет себе восклицания? Уж не считает ли она себя путеводной вехой в судьбе мужчины из рода Маррамаке? Уж не уверила ли она себя, что ребенок — высшая ступень в его счастье? Без сомнения, она воображает, что Вашку, долгожданный жених девушки, носящей фамилию Машкареньяш, сразу же изо всех сил помчится домой, обезумев от радости, что у него родился первенец, присядет на корточки у колыбели, будет пускать слюни и заливаться идиотским смехом счастливого папаши!

Думал он примерно так, но отвечал по-другому.

Он писал, что очень рад этой новости; советовал Томазии беречь себя от холода по причине суровости погоды, приказывал найти кормилицу и растить младенца в каком-нибудь другом месте, а также записать ребенка под фамилией матери и дать ему то имя, которое она сама выберет. В конце он отдавал распоряжение управляющему и его жене быть крестными ребенка. В этом письме не было и тени нежного чувства отца и любовника, не считая совета остерегаться простуды.

Томазия прочла это письмо сквозь слезы и сказала про себя: «Все кончено». Потом, открыв лицо младенца, которого она грела, прижав к груди, произнесла с рыданием: «Что будет с нами?»

Отвечая Вашку, она сообщала, что ребенок будет крещен без упоминания имени отца и с назначенными крестными. Однако, что касается его воспитания, она объявляла, что будет кормить сына сама, но, если Вашку настаивает на удалении младенца из дома, она также должна будет удалиться вместе с сыном. И в завершение сообщала, с той простотой, которая благодаря подавленной боли могла бы сравниться с редкостным мужеством в несчастье: «Твое письмо пришло одновременно с известием о смерти моего отца».

* * *

Это известие ей сообщил ученик аптекаря, он же приказчик, спрашивая, должен ли он и дальше управлять аптекой, наследницей которой осталась Томазия. Вместе со своим письмом он переслал ей недавнее послание Макариу Афонсу, где были одобрены все его счета и выражены благодарность и признательность за то благоразумие, с которым приказчик руководил аптекой. Кроме того, Макариу писал, что ему угрожает апоплексический удар — то, что лекарь называл «мозговой горячкой», — а в завершение добавлял: «Если я умру внезапно, мое завещание готово. Наследницей будет дочь, убившая меня. Она наследует свой матери, потому что и этот дом, и все, что в нем есть, принадлежало моей покойной жене. Я все оставляю ей, но не могу простить неблагодарность, с которой она меня покинула».

Как бы ни сгустилась печаль, в ней всегда остается просвет, озаренный лучом надежды. Скорбящая душа всегда изобретательна в поисках щели, через которую она может ускользнуть. Так и Томазия, получив письмо от Вашку и от отца, равно испытывая отчаяние любовницы и угрызения совести дочери, находила поддержку в уверенности, что у нее есть средства, достаточные для сохранения независимости.

Фидалгу не был недоволен сухим и высокомерным тоном письма Томазии. Он опасался упреков и жалоб, которые могли осложнить неизбежную развязку, а потому ему было приятно предположение, что она согласна расстаться без давления и скандала. С другой стороны, его самолюбие было задето надменностью Томазии, тем тоном равноправия, с которым она обращалась к нему, и легким согласием женщины, утратившей силу чувства. Так или иначе, Вашку готов был пожертвовать своим тщеславием и предпочитал быть скорее отвергнутым, нежели задетым чужими жалобами.

Но жалобы появились уже в следующем письме. Раненая гордость была сломлена, гнев смягчен, и потоком полились нежные и умоляющие слезы. Томазия, с ребенком на руках и все еще прикованная к постели, страстно и красноречиво писала о своих печальных воспоминаниях, о надеждах, которые ей внушил Вашку в те ночи, когда она, столь же отважно, сколь и бесстыдно, спускалась в сад и принимала его в свои объятия, когда она бросила к его ногам свою честь, а также честь и жизнь своего отца. Она умоляла Вашку не отталкивать сына, дать ему свое имя и приехать взглянуть на него, если он не хочет расстаться с этим младенцем-ангелом.

Боль этого письма была вполне искренней, но знакомство с романами наполнило его многими фразами, которые были ничуть не хуже известны и депутату.

Это вызвало беспокойство Вашку. Он уже попросил руки своей кузины Леонор и должен был сочетаться браком через два месяца. Его занимали предсвадебные подарки — ему нужно было ехать домой за драгоценностями матери, чтобы вставить бриллианты в современную оправу. Он собирался продать одному бразильцу усадьбу в Ланьозу, а другому — право аренды в Фелгейраше. Вашку нуждался в кругленькой сумме в двенадцать конту, чтобы устроиться в столице, завести конюшню и салон, где он принимал бы родственников и друзей. После этих продаж он рассчитывал на ренту в восемь конту, не считая предполагаемого наследства в виде имений — как родовых, так и благоприобретенных. Будущее улыбалось ему, как оно улыбается всем влюбленным и женихам, имеющим восемь конту ренты, но Томазия оставалась для него досадной помехой. Было ясно, что пока она остается в Ажилде, Вашку, если он приедет туда, будут подстерегать весьма неприятные сцены. В этой крайности он вспомнил о своем старом друге и учителе логики, уже знакомом нам аббате Педрасы. После чего Вашку сел и написал ему длинное письмо.

* * *

Томазия не получила ответа на письмо, полное униженных молений. Снова она ощутила, как ею овладевает гордость. Всю свою душу она вложила в поцелуи, которыми осыпала ребенка, и теперь снова думала, как хорошо иметь собственный дом и аптеку, пользующуюся хорошей славой. Ею уже овладел грубый и резкий дух позитивизма. Ей нравилось быть собственницей. Ее не пугали ни имущественные споры, ни дороговизна съестных припасов, ни презрение скаредных родственников. У нее был обеспеченный кусок хлеба для сына. Она постепенно начала ненавидеть отца этого прелестного младенца, лишь иногда на глаза ее внезапно набегали слезы, когда она представляла себе радость, которую мог бы испытывать Вашку, держа на руках своего сыночка…

В одно из таких мгновений и появился аббат Педрасы, который хотел побеседовать с сеньорой Томазией.

Она вздрогнула. Этот священник никогда не разговаривал с ней и даже не здоровался при случайной встрече, когда приходил к фидалгу. Этот церковнослужитель, бывший бенедиктинский монах,{336} был либералом, однако придерживался преувеличенно суровых нравственных правил. Возможно, он поступал так намеренно — чтобы показать: свобода не есть распущенность и простительна развращенность лишь тех священников, кои грешат по невежеству.

Томазия, трепеща, вышла в зал, где аббат ходил взад-вперед, громко стуча каблуками и тростью по паркету.

— Привет, сеньора Томазия, — произнес он, увидев, как она приподнимает алую байковую портьеру, вышитую гербами.

— Сеньор аббат, — пролепетала она, — все ли у вас благополучно?

— Слава Богу. А вы как поживаете?

— Благодарю вас…

— С вашего позволения, — сказал он и сел. — Будьте добры также сесть, потому что нам нужно поговорить. Нас не подслушает никто любопытный? Проверьте-ка…

— Не беспокойтесь, Ваша милость, там никого нет. — Томазия встала, чтобы закрыть дверь, через которую вошла, попросив, чтобы ее позвали, если мальчик будет плакать.

Эта просьба, высказанная без обиняков, несколько шокировала священника и сообщила ему более суровый вид.

— Итак, сеньора, — произнес он, — поскольку вы сами упомянули о мальчике, с него и начнем. Сеньор Вашку Перейра не может признать его в свидетельстве о крещении, то есть не хочет, поскольку, признавая его, он создает сложности и трудности законным детям, если они у него будут. А они у него, разумеется, будут, потому что сеньор Вашку молод, богат, знатен и женится — если не сегодня, так завтра.

Лицо Томазии слегка покраснело, и она ощутила, как у нее внезапно и сильно сжимается дыхание.

Аббат был близорук и потому не заметил ее волнения; он счел спокойствие Томазии благоприятным признаком и продолжил:

— Буду откровенен с вами, сеньора; недомолвками мы ничего не добьемся. Сеньор Вашку скоро женится на своей дальней родственнице, дочери графа Кабрила.

Томазия величественно поднялась, горделиво выпрямилась и произнесла:

— Вы более ничего не хотите мне сказать? Тогда не соблаговолите ли вы подождать немного, пока я принесу ключи сеньора Вашку и передам их вам?

— Мне?

— Кому же еще? Я собираюсь покинуть этот дом вместе с сыном. Сеньор аббат, вы пришли выпроводить меня и потому будьте свидетелем, что я выхожу из этого дома с тем же, с чем вошла в него…

— Я пришел не за тем, чтобы выпроводить вас, сеньора! — перебил ее священник, чувствуя себя пристыженным этим благородным и мужественным взрывом. — Будьте добры, выслушайте меня. Сядьте…

Томазия села. Глаза ее набухли от подступивших слез, которые она сдерживала лишь усилием воли.

— Сеньор Вашку Перейра, — продолжал аббат, медленно произнося слова, которые он выговаривал и подчеркивал с самыми почтительными интонациями, — хочет, чтобы и у вас, и у мальчика было все необходимое и даже кое-что сверх того…

— У нас это есть, сеньор аббат, — прервала она его. — У меня есть дом и аптека.

— Тем не менее сеньор Вашку Перейра хочет передать вам в дар, сеньора Томазия, ферму Пасуш, арендная плата за которую составляет десять возов кукурузы…

Она опять порывисто поднялась и вскричала:

— Я не позволяю ни вашей милости, ни сеньору Вашку оскорблять меня! Я не отдавала себя во временное пользование, и никто меня не продавал этому господину. Я вошла в этот дом не в качестве служанки, поэтому мне не нужно жалованья! Я уже сказала вам, что у меня есть, на что жить, не прося подаяние! А если бы мне нужно было протянуть руку, я не протянула бы ее к сеньору Вашку. Теперь я незамедлительно покину эти стены. Если Ваша милость желает получить отчет о ценностях, которые здесь находятся, то возьмите ключи; если нет, я все передам управляющему при свидетелях.

— Вы гневаетесь? — заговорил аббат. — Послушайте-ка меня! Неужели нам нужно поднимать пыль ссоры, которая тут же попадет на зубок здешним клеветникам? Вспомните, что у вас есть сын и что отец еще может признать это дитя. Не отвергайте дарственную, потому что ферма Пасуш — это превосходное владение для вашего сына, если выделять ему долю. Будет эта доля выделена или нет, но ферма — это законное имущество, которое позволит вашему сыну выгодно жениться… Подумайте, сеньора Томазия, подумайте…

— Я уже подумала, сеньор аббат… Уже подумала… я ухожу отсюда… Кто я такая в этом доме?.. Господи! Кто бы сказал мне об этом два года тому назад!.. Как я обманулась!.. Какая неблагодарность…

При этих словах, произнесенных дрожащим от рыданий голосом, слезы, которые сдерживала Томазия, хлынули потоком. Ее охватили сильные корчи, она изогнулась и забилась, словно ее душили. Томазия рвала ворот платья, издавала истерические крики и наконец рухнула со стула на пол. Аббат подхватил ее на руки — бледную и дрожащую от озноба — и усадил в кресло, прислонив к его спинке. На крики прибежала служанка с ребенком на руках. Томазия вперила испуганный взор в сына, но казалось, что радужная оболочка ее глаз недвижна, как при темной воде.{337} Служанка поднесла ребенка к ее лицу и с громким плачем спрашивала, не умерла ли сеньора?

Аббат был знаком лишь с легкими нервными припадками, настигавшими некоторых женщин в исповедальне, а поэтому был испуган, смущен и растроган.

— Пороки — зло, и страсти — зло! — шептал бывший монах, щупая Томазии пульс и боясь, что стал виновником смерти несчастной женщины и оставил сиротой ее двухнедельного младенца.

Жена управляющего, которая раньше была служанкой госпожи, матери Вашку, сеньоры истеричной, сказала, что ей знакома эта болезнь. Она овладевала ее хозяйкой, когда ту постигали огорчения из-за мужа и самок. (В скобках заметим, что в Башту женщин, которые становятся причиной обмороков у замужних дам, называют самками. По-видимому, здесь присутствует намерение принизить их до принадлежности к тем разновидностям живых существ, где существуют самцы.)

— Отнесем ее в постель, — сказала жена управляющего. — Нужно расстегнуть на ней платье и положить голову повыше. Все окна настежь, уксусу с холодной водой на лоб, и сильные горчичники к стопам. Помогите мне отнести ее, сеньора Роза.

— А малыш? — спросила служанка.

— Дайте его сюда, — предложил аббат.

— Как бы вы его не уронили, ваша милость, — забеспокоилась Роза.

— Не говорите глупости! Неужто я могу уронить этого птенчика!

И, неуклюже держа дитя, он сел на стул, пока женщины уводили обессилевшую Томазию.

— Ах ты мой крошка! — приговаривал аббат, держа младенца животиком кверху. Малыш плакал, морща лоб в ярко-красных складках. — Чего тебе, ревушка-коровушка? Что-то с тобой не так! Т-с-с, т-с-с! Замолчи! У кого малютка, у кого малютка? — И священник начал напевать придуманную им мелодию, при этом младенец словно отбивал в воздухе такт, болтая ногами и руками. — Ну и дела! Мое поручение закончилось тем, что я стал нянькой у дитяти сеньора Вашку! Т-с-с! Ах ты шалунишка, болтунишка! Ух-ух-ух!

И он продолжал баюкать ребенка, качая его вверх-вниз, словно взбивал кукурузный хлеб.

Служанка пришла за мальчиком и радостно сказала, что сеньора уже заговорила и сразу же спросила о сыне.

— Ну так заберите его — теперь есть кому им заняться! Сгинь, нечистый! Я весь взмок! Да, и вот еще что — скажите хозяйке, что я хочу быть его крестным отцом. И что я скоро вернусь.

* * *

Аббат сообщил фидалгу письмом о всем свершившемся и добавил, что тем же вечером, едва стемнело, получил связку маленьких ключей от ящиков. Томазия передала ключи, пригласив его в скромный дом, где она родилась, и поблагодарив его за согласие крестить ребенка.

«Друг мой, — прибавлял аббат, — вашему превосходительству, несомненно, была неведома духовная высота этой женщины. Этот случай говорит о том, что возвышенные деяния отнюдь не являются привилегией знатных родов. Я увидел, что у нее душа женщины, ибо она плакала. Но, когда она растоптала свое сердце стопами собственного достоинства, она выглядела несравненно! И поскольку она такова, сеньор Вашку, я осмеливаюсь сказать, что ваше превосходительство были жестоки к этой женщине. Если в вашей жизни вы не встретите подобной ей, то будете вспоминать о ней с сожалением. С каким безразличием мужчины низвергают в пропасть непоправимого несчастья создания, хранящие в себе неведомые сокровища счастья, коим пренебрегли их погубители! Сколькими жизненными радостями смогли бы насладиться ваше превосходительство, если бы честно соединились с этой женщиной и с этим ребеночком! Какое благородное сердце! Она хотела лишь одного — чтобы ее не сочли продажной женщиной. Ферма Пасуш, которую ваше превосходительство предложили ей в дар, показалась ей оскорблением, помноженным на неблагодарность. Сеньор Вашку! Либо вы ошиблись в ней, либо я желал быть обманутым. Вы должны были бы сказать мне, что эта простолюдинка обладает необычайной гордостью. Вы сообщили бы мне об этом, если бы знали, и тогда я смог бы избежать сего послания, столь чуждого моим обязанностям священника и даже друга, коим я был для вашего превосходительства и коим надеюсь оставаться и дальше. Но, государь мой, если общество и не осудит этого пагубного поступка, осуждаю его я, ибо исповедую веру Христову, освятившую имя Магдалины. Вслушайтесь в то, что говорит Божественная справедливость, отражающаяся в нашей совести. Я могу вас заверить, что справедливость на стороне этой бедной матери, а творящие беззаконие, несомненно, лишены блаженства…»

Он продолжал дальше в том же стиле, несколько напоминавшем проповедь, и закончил письмо сообщением, что станет крестным отцом младенца, — «ибо в течение пяти минут держал его на руках и подумал, что, если бы мать отдала мне свое чадо, я унес бы его, прижимая к груди и согревая под сутаной, где сердце может биться лишь с милосердием, какое испытывал к младенцам Иисус Христос».

* * *

Это письмо не вызвало глубокого волнения у Вашку Перейры. Его удивило, что аббат Педрасы, отпрыск одного из самых знатных родов Минью, сын верховного капитана и внук канцлера, предлагает одному из Маррамаке жениться на дочери фармацевта Макариу! Богобоязненные избитые изречения письма показались ему иезуитскими и несовместимыми с либеральным духом бывшего монаха, который в первых рядах покинул монастырь в Тибайнше. Вашку ощутил отвращение к упорному лицемерию своего бывшего наставника в моральной философии, который, когда заходила речь о метафизике, с улыбкой цитировал слова Протагора:{338} «Относительно богов я не знаю, существуют они или не существуют».

Что касается Томазии, то должен сказать с сожалением — и к стыду своего пола, — что жених доны Леонор де Машкареньяш увидел во всем, что поразило священника, не более чем сходство с некоей Августой, героиней скверного романа, который тогда был в моде и назывался «Где скрыто счастье?».{339} Ему даже показалось, что аббат Педрасы впал в романтический каприз подражания другому сентиментальному герою этой книги, именуемому поэтом. Истолковав таким образом страдания Томазии и неуместную суровость священника, Вашку Перейра остался вполне доволен.

Впрочем, он написал аббату, благодарил за советы и удивлялся его чувствительности — все это юмористически округленными фразами и с вольнодумными остротами, которые имели лишь тот результат, что аббат изорвал письмо в клочья и пустил их по ветру. И поскольку фидалгу должен был на следующей неделе приехать в Башту и отправиться в Педрасу за ключами, аббат поспешил предупредить его, что ключи будут находиться в доме приходского священника. На пошлые фразы он никак не отреагировал. Аббат сам был весьма знатного рода, на других дворян смотрел как на ровню, а фидалгу из Ажилде не считал исключением, поднимавшимся над обычным уровнем людей, недостойных его уважения.

Аббата теперь заботили крестины сына Томазии. Он дал ему свое имя, имя его деда-аптекаря и фамилию бабки с материнской стороны. Так ребенка стали звать Алвару Афонсу да Гранжа.

По настоянию кума, мать младенца присутствовала при этой церемонии и затем отправилась к нему вместе с его сестрой, ставшей крестной ребенку. Эта сеньора говорила, что пока не будет доказано, что именно женщины соблазняют мужчин, следует проявлять снисходительность к соблазненным дамам. Сама она уже успела полюбить, оплакать свою любовь и поседеть к двадцати пяти годам. Несчастная страсть Томазии вызывала у нее такое сочувствие, что сестра аббата часто посещала ее и приглашала в Педрасу.

* * *

Ставший женихом Вашку хотел забрать драгоценности матери, продать усадьбу в Ланьозу и право аренды в Фелгейраше. Нужно было ехать.

В Ажилде он появился в ненастную ночь. Приходский священник передал ему ключи от комодов и бюро. Управляющий встречал хозяина на лестничной площадке, держа в руке слабо светивший фонарь, — казалось, что это гранитная статуя, которая освещает вход в огромный склеп. Когда он вошел в прихожую, то был неприятно удивлен. В этой обширной комнате за гобеленами завывали сильные порывы ветра.

— Зажгите свечи! — недовольно воскликнул Вашку. — А что со служанками?

— Моя жена хворает…

— А другие?

— Когда госпожа уехала, они тоже ушли, — ответил управляющий.

— А кто будет мне прислуживать?

— Если бы ваше превосходительство сообщили, что собираетесь приехать, я бы нанял служанок. Но сеньор викарий только вечером предупредил меня. Завтра все устроится.

Переходя из комнаты в комнату, Вашку добрался до своей спальни. При входе он споткнулся о какой-то предмет.

— Что это? Посветите, Антониу!

Это оказалась колыбель красного дерева, подвешенная на колонках под балдахином и задернутая муслиновым пологом. Вашку сам прислал ее из Лиссабона, как только туда приехал, пообещав, что он будет первым, кто станет качать в ней младенца. Несколько мгновений он смотрел на колыбель и вспоминал… но он не сумел бы сказать о чем. Возможно, он просто слушал свист ветра, который казался ему каким-то концертным завываньем.

Вашку вошел в спальню, зажег свечи в канделябрах и закрыл дверь. Он бросился на постель. Рядом с кроватью, на которой он простерся, стояла скамеечка, где фидалгу заметил бумагу, чернильницу и два вскрытых письма. Одно из них было последним из написанных им Томазии, а другое — на двух листах — первым, в котором он клялся душою матери, что Томазия — первая и вечная любовь его жизни. Несколько минут он, казалось, был поглощен созерцанием пламени свечей и сжимал в пальцах оба письма. На его лице читалась досада. Он поднялся с жестом отвращения, словно смахивая рукой то, что сжимало его лоб. Потом открыл ящики черного бюро с металлическими накладками и достал шкатулку с драгоценностями, на позолоченной крышке которой был выпукло изображен родовой герб. В углублениях гербового щита лежали два кольца с мелкими бриллиантами — его подарок Томазии. Вашку одно мгновение смотрел на них, затем открыл шкатулку и присоединил кольца к другим драгоценностям, даже не взглянув на них. Он окинул взором комнату. На деревянных вешалках остались два платья Томазии. Ее гардероб был необычайно скромен. Поскольку дочь аптекаря не покидала дом с тех пор, как вошла в него, и до того момента, как оставила его навсегда, она отказывалась от ненужных нарядов. Томазия забрала с собой лишь платья, которые передал ей помощник аптекаря после того, как ее отец уехал из Ажилде.

Возможно, читатель спросит меня, отер ли Вашку Перейра Маррамаке хотя бы три или две слезинки?

Когда он послал за дворецким и спросил у него, готов ли ужин, глаза фидалгу были сухими. Но это ничуть не свидетельствовало о его неспособности чувствовать, как желание поужинать не являло собой бесчувственность или незначительность огорчения. Дон Фернанду, герцог Браганский,{340} по пути из часовни на эшафот, попросил фиг и вина. Аппетит — это грубое физиологическое свойство, не зависящее от души. В наши дни невозможно умертвить себя голодной смертью, избавляясь от моральных страданий. От голода можно умереть, лишь оказавшись в положении Уголино.{341} Мифы повествуют о многочисленных случаях, подобных истории супруга Андромеды.{342} В истории императорского Рима их также много — например, судьба Диоклетиана и матери Каракаллы Юлии;{343} кроме того, легенды сообщают нам о некоторых сходных кончинах — скажем, о Габриели де Вержи.{344} Однако Вашку был нашим современником. Он поужинал, выспался, на следующий день дал знать о себе бразильцам, с которыми вел переговоры, и, осуществив продажу, отправился в столицу.

* * *

Начиная с 1833 года в парадных залах графа Кабрила царил молчаливый траур по исчезнувшему обществу. Штофная мебель выцветала под парусиновыми чехлами, завязанными красной тесьмой. Золотые украшения трюмо времен дона Жуана V{345} приобрели блеклый цвет старинных алтарей. Граф избегал заходить в эти залы, вызывавшие у него пронзительно-тоскливые воспоминания о стольких прекрасных дамах, которые внезапно скрылись в безвестности и состарились в нищете, и о стольких знаменитых кавалерах, которые при повороте колеса политической фортуны скатились с высоты семисотлетней знатности. Дона Леонор вспоминала, как видела здесь сидящего в парадном кресле дона Мигела и как играла на руках светлейших инфант, которые ласкали ее. Сыновья бывшего придворного доны Карлоты Жоакины,{346} которые были старше сестры, помнили, как дон Мигел посетил их конюшню, как он стоял, опершись на плечо графа, и следил за тем, как ставят клеймо на круп алтерского коня. Они вспоминали и о том, как дон Мигел играл в городки в Салватерре, как он мог удержать быка за хвост, и, жалея о своем короле, восклицали: «Знатный был весельчак!» Им приходили на память любимые шутки этого государя, и тут заходила речь о том, как его королевское высочество в детские годы сверлил штопором животы кур, — факт, подтвержденный и засвидетельствованный сеньором епископом Антониу Айрешем де Гоувейей в его книге «Реформирование мест заключения».

Казалось, что эти случаи и эти счастливые времена оплакивают мрачные портреты, все до единого подлинные (как например портрет Леовигильда, первого вестготского короля Лузитании), которые висели в зале, благозвучно именуемой «оружейной». Они устремляли свои испуганные взоры на выцветшие и вытертые гобелены, на которых местами можно было разглядеть героев осады Трои — Приама и Ахилла, а также других, с выковырянными глазами и ртами, разрезанными до ушей, — следами детских развлечений сыновей графа, которые упражнялись в искусстве владения навахой.

И вот однажды все окна и двери просторного дворца раскрываются настежь, и солнечный свет, свежий воздух, веселье и современные украшения вторгаются в эти залы вместе с суматохой, поднятой штукатурами, обойщиками и столярами.

Можно было предположить, что государь дон Мигел I вернулся во дворец Ажуда и что граф Кабрил извлек из своего денежного ящика, — который, как и следовало ожидать, либералы оставили в неприкосновенности, — первые сто конту для возмещения убытков, вдохновляясь примером своих родственников Терсейры и Салданьи.{347}

Причина этих перемен не относилась к числу общественных потрясений. Все это было плодом супружеской любви и двенадцати конту.

Вашку Перейра Маррамаке находился в Синтре вместе с женой, свекром и шурьями, пока Андалусский дворец приготовляли к зимним балам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

То внешнее, что позволяло заподозрить в Томазии очень отважную или очень свободную душу, было лишь притворством, втайне стоившим ей тяжелой внутренней борьбы. До тех пор пока печаль не уступила места ненависти, любое проявление презрения или покорности обстоятельствам было шипом для ее сердца, тем более инородным, что оскорбленная женщина подавляла в себе жалобы, которые могли бы стать облегчением. В любовных хворях яд ревности, вскипающий гноем гневных речей, часто исцеляет душу.

Томазия проводила все ночи напролет у колыбели сына. Она прижималась к нему, словно ребенок приносил ей облегчение и защиту от ужаса, заставлявшего ее трепетать в этой комнате. Отсюда до нее в последний раз донесся огорченный голос отца, звавшего ее. Приказчик аптеки, который спал внизу, напрягая слух, внимал ее рыданиям. Он с ногами вставал на кровать и прижимался ухом к стене, отражавшей звуки, которые доносились сверху.

Это любопытство не давало заснуть Дионизиу Жозе Браге.

То был человек лет тридцати-тридцати четырех. Когда-то он работал в аптеке при больнице в Браге и прошел курс фармакологии в Порту. Он знал свое ремесло во всех подробностях и как раз изобретал пилюли против неизлечимых болезней, когда его уволили из больницы Святого Марка за то, что он сбил с пути дочь одной сиделки — девушку строгих правил (таковы все девушки, пока они не приобретают нестрогие правила). Он поступил помощником аптекаря к Жануариу, который жил в Порту на улице Шан и который его уволил за то, что Дионизиу своими письмами соблазнил куму и сотрапезницу хозяина. Тогда он перешел в аптеку Эузебиу на улице Седофейта и вынужден был также ее покинуть по причинам эротического свойства. Он был слаб, но его порок не был порожден ни властью темперамента, ни материализмом безверия. Напротив, фармацевт был весьма одухотворен, и все женщины для него были подобны звездам, сияющим на небосводе. Он предавался внутренним мистическим беседам с ними, избрав своей посредницей Луну. У него были весьма эксцентричные идеи, а в тополевых аллеях Лапы и Фонтаиньяша глухой ночью ему являлись белоснежные видения, наподобие Белой Дамы Вальтера Скотта.{348} До определенного времени аптекарь, хотя и был некрасив, оставался ангелом. Но затем он пал, став обычным человеком. По-видимому, женщины, в которых он был влюблен и которые почти все были воспитаны на простоте кухонного обихода, обошлись с его крыльями ангела так же, как они обходились с крыльями уток. И Дионизиу превратился в платоновского человека — в «животное без перьев, которое смеется».{349}

Что касается смеха, то он смеялся не всегда. На его долю выпали серьезные невзгоды. Возлюбленные и кредиторы преследовали его. Аптеки одна за другой закрывали перед ним свои двери, обрывая его научную карьеру и препятствуя славе многочисленных пилюль, изобретенных им. Ледяная рука нищеты насильно усадила его в доме отца, мелкого землевладельца в Вилар-де-Фрадеше, перед спартанской черной похлебкой, которую в Минью называют «зеленой».{350} Но даже там он оставался чувствителен к тихим и благоуханным ночам, к шепоту ручьев и ко всем тем вызовам, которые бросала ему пышно цветущая майская природа. Эта пантеистическая любовь{351} вовлекала в свою орбиту всякое существо в кринолине со стальными пружинами или в холщовой юбке с ярко-красной каймой. Соседские девушки приходили к нему за медицинскими советами, а он, налаживая им желудок, расстраивал работу их сердец. За такое счастье приходится дорого платить. Дионизиу Жозе Брага бывал бит. Сеньор Герра Жункейру покончил с последним Дон Жуаном своей поэмой, а крестьяне из Вилар-де-Фрадеша решили воздействовать на Дионизиу Жозе Брагу посредством толстых кольев. Для Дон Жуанов такой метод гораздо пагубнее.

В этих стесненных обстоятельствах благосклонная судьба предстала перед ним в виде аптеки Макариу Афонсу. Он набрался решимости задушить идеал, обративший его существование в ад, и вздернуть его на своем сломанном ребре.

Два с половиной года образцового поведения, казалось, укрепили эту радикальную перемену. Сам Архангел Михаил не был бы более суров с посетительницами аптеки. Можно было бы даже сказать, что вместе с горчичными зернами Дионизиу толок в ступке и фибры собственного сердца. Ни смешка, ни щипка за мягкие части! Он часто сидел на табуретке, которую ставил на дороге перед аптекой, и читал «Общую фармакопею» доктора Агоштинью Албану,{352} делая пометки карандашом. Если какая-нибудь девушка, проходя мимо, здоровалась с ним, Дионизиу отвечал, не поднимая глаз от книги, подобно блаженному Пахомию,{353} размышляющему о Св. Евангелиях. Но даже так ему не удалось завоевать одобрение женского пола, в глазах которого сам Дионизиу пола не имел.

— Вот тупица! — говорила Роза ду Крузейру.

— На всех смотрит искоса, бирюк! — ярилась Жозефа да Фонте.

— Намедни Мария-мельничиха хотела показать ему чирей, который у нее вскочил на колене, а он-то и говорит: «Ступайте, милая, к хирургу. Я приготовляю лекарства, а не рассматриваю ноги!»

— Господи! Вот дурак-то! Святоша-недотрога,{354} на которого посмотришь, и стошнит! — добавляла Роза, скрестив руки и встряхивая грудями, которые виднелись в широком вырезе ее желтого корсета. И они глумились над ним и осыпали постыдными прозвищами, сопровождая это сальным хихиканьем и мерзкими намеками.

Таков мир — и наверху, и внизу.

О подобных примерах сообщает история. В Риме были два храма, посвященных Стыдливости. В одном отправлялись обряды в честь «дамской стыдливости» (pudicitia patricia), а в другом — в честь «бабьего стыда» (pudicitia plebea). Мне неведомо, какая из двух Стыдливостей была тогда стыдливее. Сегодня трудно увидеть разницу между двумя вещами, более не существующими. Поэтому я надеваю очки, нюхаю табак{355} и читаю у Овидия и в «Теогонии» Гесиода{356} о том, что Стыдливость, лишь только увидев, как язва порока распространилась среди рода человеческого, вознеслась на небеса вместе со своей сестрой Справедливостью. Я сомневаюсь, что она вознеслась на небо, ибо не думаю, чтобы там в ней была необходимость. Но в Селорику-де-Башту она точно отсутствовала, когда упомянутые девицы вполголоса, но с пронзительным хохотом обсуждали стыдливость аптекаря по отношению к колену Марии-мельничихи.

* * *

Томазия находилась в отчем доме уже неделю, и за это время Дионизиу еще не видел ее.

Она пригласила его в зал и поблагодарила за честность и усердие, с которыми он служил ее интересам. Она просила аптекаря извинить ее за то, что она столь поздно исполняет этот долг, и не считать ее невоспитанной.

Тот отвечал ей дрогнувшим голосом, что очень гордится тем, что оправдал доверие, которое было ему оказано покойным сеньором Макариу, и что он чрезвычайно огорчен теми испытаниями… теми испытаниями… И смутился.

Томазия бросила на собеседника пристальный и пронизывающий взгляд, подобный выстрелу. Это дерзкое сострадание кольнуло ее самолюбие. На лице Дионизиу была написана некая двусмысленная нежность; мягкость страстной души особенно ясно отражалась в его глазах. Эти проявления оскорбили Томазию по двум причинам. Во-первых, она сама считала себя героиней, поскольку пала, но с презрением отвергла возмещение, а тут ее жалели; во-вторых, ее жалел приказчик из аптеки, а она баюкала сына Вашку Маррамаке и в глубине души носила вечный траур по тому единственному мужчине, который погубил ее! Поэтому чувствительный поклонник семейств Жануариу и Эузебиу был повергнут в смущение, когда Томазия, подняв голову, наморщила лоб и пронзила его сверкающими взором.

Сейчас она была красивее, чем в пору, когда изящество кроется более в стыдливости, чем в телесных формах. Двумя годами раньше она, вероятно, вдохновила бы Ламартина.{357} Теперь же она смогла бы занять почетное (или позорное) место среди возрожденных и усовершенствованных женщин из поэм Альфреда де Мюссе.{358} Аптекарь знал толк в красивых вещах и был не чужд связанной с ними материи. Пять лет невозделанной страсти пустили в его сердце ростки сладострастия. Цепной пес его натуры сбросил намордник и разразился тем громким лаем, который можно назвать влюбленностью.

Томазия избегала его после этого первого и краткого разговора, когда он, сраженный ее высокомерным взором, удалился, бормоча какие-то ничего не значащие слова. Тем не менее Дионизиу Жозе Брага был оскорблен в своем благородном и невинном чувстве, которое проникло ему в грудь сразу, как только он увидел дочь покойного патрона. Аптекарь подумывал о женитьбе, «о том, чтобы осесть и устроиться», как он лирически размышлял наедине с собой. Ведь у Томазии была аптека, пользовавшаяся доброй славой, хотя сами лекарства были допотопными и заменявшими те, которых в ней не было. У нее также были дом и усадьба — дом с застекленными окнами, а усадьба манила фруктовым садом, виноградником, огородом, вышкой, увитой маракуйей, и обитыми пробкой скамейками у грота, окруженного жимолостью и устроенного наподобие африканской хижины. В доме стояли лари, набитые холстом, штуками полотна и мотками ниток — все, что было создано до вторжения романов в этот уголок неведения и здравомыслия. Возможно, эти привходящие обстоятельства влияли на добродетельные намерения фармацевта. Впрочем, если рассматривать его мысли в чистом виде, мы обнаружили бы в них чистое зерно, из которого должны были произрасти благородные деяния, — иными словами, намерение вступить в брак и вернуть доброе имя этой девушке.

Любовь Дионизиу взросла на глухой ярости, как прекрасные цветы взрастают на отвратительных отбросах. Однако Томазия не ставила его выше поденщика, который работал в саду. В конце каждого месяца она приказывала выдать приказчику его жалование и изучала незатейливый список льняного семени, солей лимонной кислоты и горчицы.

Происходившие с Дионизиу глубокие органические изменения проявились в том, что он стал мало есть и возвращал свой ужин почти нетронутым. Служанка говорила хозяйке, что «приказчик иссох, как пустынник, он не съедает даже вот столько», и она показывала свой ноготь, потрескавшийся и изъеденный рожистым панарицием.

Томазия начала догадываться о том, что происходит, и ощущать отвращение и почти ненависть при виде Дионизиу. Когда иногда полными слез глазами она смотрела из-за занавесок на те уголки сада, которые были особенно дороги Вашку, ее взору представал аптекарь. Он сидел на скамье у грота, подперев щеку ладонью, и не сводил глаз с окна Томазии. Она отступала в глубину комнаты, словно он мог ее увидеть, и щелкала языком, как обычно делают, досадуя на чью-либо назойливость или прогоняя собаку.

Старая служанка, которая знала характер хозяйки и проницательно догадывалась о причине, заставлявшей Дионизиу отказываться от еды, говорила Томазии, едва завидев его в саду:

— А вот и огородное пугало!

Та же служанка, сама не подозревала того, оказалась гонцом, передавшим хозяйке письмо вместе с месячным списком поступивших и проданных лекарств.

— Что это? — вскричала Томазия, увидев письмо, заклеенное тремя желтыми облатками, символизировавшими отчаяние. — Он дал вам это письмо?! И вы его взяли?!

— Ох, барышня, да я бы такое сделала, кабы знала, что этот чертов сын… — и тем самым полностью доказала свою невиновность.

В первом приступе гнева Томазия хотела разорвать письмо. Потом она решила вернуть его нераспечатанным и уволить приказчика, но в этот миг пришел аббат Педрасы, который собирался пригласить ее на праздничный ужин по случаю дня рождения сестры.

Пока крестный ласкал Алвару, мать малыша рассказала ему о случившемся. Священник улыбнулся, сочтя беспокойство Томазии чрезмерным, и посоветовал, чтобы она смягчилась, вернула письмо нераспечатанным и написала на конверте: «Пока вы удовлетворены службой, которую вы достойно несете в моем доме, прошу вас оказывать мне уважение».

Обосновывая это назидательное и лаконичное требование, аббат привел свои доводы. Дионизиу был отличным фармацевтом, он был единственным, кто в этой местности знал химию и ботанику. Многие предпочитали его лекарю Феррейре{359} (который сегодня пользуется в Порту славой выдающегося клинициста, а в то время был муниципальным врачом в Башту), а изготовленные Дионизиу пилюли от глистов пользовались успехом во всей провинции, и он исцелил многих людей от золотухи. Кроме того, аббат рассказал, что лекарь из Понте-де-Пе уже предложил Дионизиу двести тысяч реалов, жилье, стол и стирку белья, чтобы тот стал управлять аптекой, которую этот лекарь унаследовал от отца. Помимо этого, лекарь предложил ему пятую долю в прибылях и половину за каждое новое средство. При этом лекарь брал на себя обязанность их распространять. А потому, заканчивал аббат, если Дионизиу, рассерженный резкостью Томазии, уволится, можно будет считать, что ее аптека пропала, поскольку другого способного фармацевта она едва ли найдет.

— У вас нет более серьезных доводов, кум? — спросила Томазия.

— Вы хотите более серьезные?

Тогда она позвала служанку и сказала:

— Отнесите письмо тому человеку и скажите, что я его увольняю.

— Что вы делаете, кума! — попытался остановить ее аббат.

— Если бы я этого не сделала, — отвечала она спокойно и бесстрастно, — то должна была бы принять ферму Пасуш, которую мне давал отец моего сына.

— Но, — снова заговорил кум, — вы уверены, что в этом письме есть что-то, оскорбительное для вас?

— А что это, если не оскорбление? Что может содержаться в письме, которое пишет мужчина женщине в моем положении — брошенной и с ребенком?

— Возможно, и даже наверняка, что он хочет быть вашим мужем…

— Ишь, пугало огородное! — перебила его служанка, вложив в эти слова все свое презрение и отвращение.

Аббат, изумленный таким восклицанием, не к месту рассмеялся, а служанка в это время продолжала:

— Да хоть бы и след его простыл! Вот ведь болван! Мальчишка из аптеки, а посмел…

— Ступайте! — властно приказала Томазия и, повернувшись к куму, заговорила: — Не беспокойтесь о моей судьбе, дорогой друг; но, прошу вас, подумайте о будущем моего сына. Признаюсь вам, я оказалась слабее, чем думала. Знаете, я пролила много слез; я провожу здесь такие ужасные, такие мучительные ночи, что, не будь этого ребенка… я знакома с ядами… Я бы спустилась в аптеку и в обмен на несколько минут страданий… я получила бы отдых от этой борьбы, которая мне больше не по силам… не по силам… Любовь и нечистая совесть терзают меня. Я вижу отца этого несчастного дитяти, и вижу тень моего старого отца…

И, захлебнувшись в рыданиях, она согнулась, закрывая лицо руками.

* * *

Рассуждения аббата оказались вполне справедливыми. После того как Дионизиу Жозе Брага получил назад записку от находившейся вне себя служанки, — она была оскорблена коварством, с которым приказчик переслал свое письмо, — он сложил одежду в жестяной короб и потребовал свидетельство о своей беспорочной службе. Оно было написано аббатом и подписано Томазией.

Потом священник спустился в аптеку и, среди прочих любезностей, сказал фармацевту, что тому следовало с уважением отнестись к щепетильным обстоятельствам дамы, которая способна внушать скорее сострадание, нежели любовь.

Дав волю гневной иронии, Дионизиу спросил аббата:

— А вашей милости что она внушает?

— Мне? Чувство дружбы и уважения — то, что она и может внушать священнику моего возраста.

— Врете вы, сеньор аббат, — грубо и язвительно возразил его собеседник.

Крестный младенца Алвару, который в пятьдесят семь лет оставался по-прежнему крепким и в жилах которого струилась турдетанская кровь,{360} ощутил непривычный озноб в области спинного хребта и бросил взор на ступку с пестиком. Однако он подчинил гордый дух дворянина терпению христианского пастыря и, сделав над собой усилие, кротко сказал фармацевту:

— Ступайте с Богом и… ступайте с Богом!

За свою жизнь, полную драматических событий и опасных любовных страстей, Дионизиу получал взбучку, только если не удавалось вовремя ускользнуть через дверь осторожности, в крайнем случае — через окно, в зависимости от обстоятельств. Выражение лица священника и его косой взгляд, устремленный на ступку, отдались у Дионизиу в ребре, сломанном в Вилар-де-Фрадеше. По этой причине он подавил ярость и поклялся дать ей выход, только если это не нанесет ущерба его целым ребрам.

В тот же день он занял место в аптеке в Понте-де-Пе и пустил слух, что покинул Ажилде из-за того, что аббат Педрасы приревновал его. Местные рыцари, истосковавшиеся по скандалам, распространили эту клевету и подтвердили сплетню, что лицемер-аббат отправил в Бразилию сына, которого в церковной усадьбе знали под именем Алвару-Найденыша.

— Я его отлично знаю, — вспомнил один рыцарь из Арку. — Этот парень в прошлом году побывал в Педрасе. О нем говорят, что он женился в Рио-де-Жанейро на большой богачке, и еще говорят, что священник — его крестный отец.

— Он — просто отец, — решительно заявили все прочие.

И каждый из собеседников поведал свою историю о распутных священниках. Одним из рассказчиков был уже знакомый нам поэт из Рефожуша, который в отсутствие Вашку Перейры смог вернуться в родные места и снова принять на себя обязанности «Ювенала в Кабесейраше». Он потирал руки, вздергивал губу в угрожающей улыбке, которая обнажала его гнилые зубы, и говорил, грызя сигару, что собирается написать роман, мечущий громы и молнии против попов. Его горячо одобряли, и он сразу же нашел пятьдесят подписчиков на свое сочинение. Импровизируя сюжет, он объяснил, что монах-расстрига из Педрасы будет главным героем, а Томазия — главной героиней.

Если бы священники писали романы о сочинителях, сколько бы они создали произведений, совершенных и правдивых, как сама истина! О, клирик, стань романистом и изобрази священников, которых побудил к безнравственности пример прославленных мирян, обвиняющих церковнослужителей в невежестве! Когда они на равных померяются силой на этом турнире, мы узнаем, сколько подлинных распутников, не имеющих тонзуры, приходится на одного «падре Амару», который привязывает сыну камень на шею и собственноручно топит его.{361} Однако, пока в романе плетется нить невероятных злодеяний, не следует опасаться, что эта увлекательная литература может принести большой вред, если обычные злодеяния в жизни столь многочисленны.

* * *

Томазия закрыла аптеку в ожидании, пока аббат наймет в Порту нового приказчика. Прибывший фармацевт своими познаниями не поднимался над заурядным и безграмотным учеником. Аптека под управлением Дионизиу была современной — туда поступали французские лекарства, в ней продавались бандажи из замши, никелированные спринцовки, а в витрине из бальзамового дерева{362} стояли пестрые флаконы. Местные врачи рекомендовали именно ее. Теперь аптека в Ажилде сохранила лишь тех пациентов, которые лечились горчицей, мальвой и цветом бузины.

Новый аптекарь оказался бестолковым молокососом. Имея много свободного времени, он мастерил клетки для сверчков и мышеловки, не научившись ловить в силки деньги. Выручки не хватало даже на то, чтобы заплатить ему жалованье.

Аббат посоветовал Томазии сдать в аренду аптеку и дом и перебраться в Педрасу. Объявления об этом были напечатаны в газетах Порту. Дионизиу от души хохотал в аптеке в Понте-де-Пе, когда читал объявление о совершившейся сделке, и говорил, что не хотел бы перевозить сокровища своей бывшей хозяйки даже по себестоимости. Он уверял, что лекарства в аптеке в Ажилде старше французского нашествия.{363} Вероятно, он не слишком ошибался.

Аббат уже знал, что на него клеветали, марая из-за него имя несчастной женщины. Он хотел помочь ей, но деликатно и осторожно. Однако ему не приходило на ум, как именно выпутаться из этого затруднения.

Однажды Томазия разрешила его сама. Она отправилась в городок Арку, где жил ее родственник, сняла там маленький домик и открыла школу для девочек. Когда ее кум узнал об этом, она уже устроилась на новом месте, и к ней ходили шесть учениц. Аббат с увлажненными от слез глазами сказал, что она обладает редкой душой, что ее добродетели таковы, что даже проявленная слабость выглядит ее похвальным деянием, ибо падение повлекло за собой благородные поступки. Чтобы облегчить жизнь Томазии, аббат сумел добиться для ее школы официального положения.

Дочь Макариу великолепно вышивала, красиво и грамотно писала, знала историю из учебников Вашку и из романов. Она с рвением предалась преподаванию и сумела достичь наивысшего блага в устроенной и спокойной жизни. В Арку ее ценили, принимали в домах и щедро одаривали. Пятно было стерто. Казалось, что Алвару, этот маленький ангел, молил о снисхождении к матери. Клевета, пущенная Дионизиу, исчезла во тьме, уготованной истинным подлостям. Аббат с сестрой часто посещали мать своего крестника и забирали ее в Педрасу на праздники.

* * *

В это время Вашку Перейра Маррамаке вместе с женой и дочерью-первенцем, которой исполнилось лишь несколько месяцев, посетил свои поместья в Минью. В Ажилде он узнал, что Томазия закрыла аптеку и, повинуясь силе обстоятельств, открыла школу в Арку. Вашку испытал огорчение и на него напали печальные воспоминания. Он припомнил невинную радость этой девушки, доброго Макариу Афонсу, который принимал его в своем доме и позволял дочери дарить своему гостю редкостные цветы. Он вспомнил о нежной и самоотверженной любви Томазии, о радости, с которой она говорила об их сыне, о том, как старик, удалившись в добровольное изгнание, умер вдалеке от дочери и от своего ложа. Он вспомнил о бескорыстии этой женщины, не имевшей ни защитника, ни материального благополучия. Когда все эти образы посетили его в доме, где некогда жила Томазия, они, хотя и не слишком огорчили его, но вызвали чувство неловкости. Несмотря на то что его отношения с аббатом были прерваны, Вашку не счел ниже своего достоинства написать ему, чтобы тот убедил Томазию принять от фидалгу ежемесячное содержание, достаточное, чтобы обеспечить ее независимость. Сделав это, он остался вполне довольным собой, словно говоря: «Я всегда останусь одним из Маррамаке! Если я дам девушке несколько монет, то не понесу убытка, зато сохраню честь имени!» Принадлежность к знатному роду обладает этим положительным свойством — если ни к чему не обязывает совесть, то обязывает имя. Хуже, когда нет ни имени, ни совести.

Аббат ответил в нескольких словах: «Томазия ни от кого не зависима».

Случайно Вашку встретил своего кузена Абреу де Сан-Жен и разговорился с ним о женщинах, над которыми когда-то в юности они оба одерживали победы.

— Помнишь аптекарскую дочку? — спросил его бакалавр из Рефожуша. — Теперь она стала аббатисой.

— Аббатисой?

— Да. Из аптеки она переехала в церковь, и ее судьба лучше, чем у многих людей, которые из аптеки отправляются в могилу.

— Я тебя не понимаю, — перебил его хозяин Ажилде.

— «Сударь, это не моя вина», — как говаривал Буало{364} тем, кто не понимал его. Разве ты не знаешь, что Томазия учит девочек, а сама она — девочка аббата Педрасы?

— Клевета! — воскликнул Вашку.

— Полно чваниться! Тебя отвращает мысль о том, что женщина, воспитанная твоей утонченной страстью, теперь досталась старому монаху из Тибайнша! Можешь об этом расспросить аптекаря из Понте-де-Пе…

И кузен рассказал Вашку все, что знал, тем самым убедив его. Вашку долго смеялся — тем смехом, который выказывается лишь дрожью подбородка и гортани. В глубине души он был раздосадован тем, что человеку, украшенному сединами и обширным чревом, удалось заглушить жалобы Томазии, которая не могла утешиться, расставшись с Вашку.

— Какими же ослами мы были! — говорил он кузену Абреу. — Мы ведь думали, что несем большую ответственность за этих пташек, потому что гоняем их с одной крыши на другую!

— Вот как! А я всегда считал, что это они меня искушают, и от души печалился, что вспугиваю зайцев, которые достаются на обед другим!

И, продолжая беседу в подобном метафорически-охотничьем стиле, они единодушно пришли к заключению, что Томазия была настоящей дочерью аптекаря.

* * *

Учительница воспитывала сына и благодаря прилежности, которая творит чудеса, изучила то, чего не знала раньше, и что теперь должен был знать ее Алвару. Что касается жизненной стези воспитуемого, то она уже была предрешена. Крестный постановил отправить его к своему приемному сыну, который разбогател в Бразилии.

— Он был найденышем, — рассказывал аббат, — которого мне принесла Мария Моизеш,{365} чтобы я окрестил его.[13] Она меня улестила, я принял мальчишку в дом, и он так у меня и остался. Потом он пошел в школу, проявил недюжинные способности, и вот мой найденыш уже захотел стать доктором.{366} Но мои возможности не простираются столь далеко. Я отослал его в Рио. Мальчик вел себя так достойно, что казалось, он хочет стать родоначальником новой славной фамилии, поскольку сам-то не помнит никого из родных. Патрон выдал за него дочку с большим приданым. Но, по несчастью, и жена, и сын его умерли. Сейчас он богат, но несчастен. Он хотел бы, чтобы я перебрался в Рио, я же хочу, чтобы он приехал ко мне. На это он отвечает, что опасается праздности — ему нужно трудиться и уставать, чтобы погружаться в сон и забывать о своем горе. Мой Алвару отправится к тому, кого также зовут Алвару. Я накажу им по-братски любить друг друга.

Томазия слушала аббата в слезах, но не спорила с ним. Алвару был беден. Никто не желал арендовать их дом в Ажилде, аптека же превратилась в источник скверных и едких запахов, которые исходили из старых облупленных флаконов из желтого фаянса. В аптечных ящиках безнаказанно поправляли здоровье крысы, которые грызли лечебные травы и с неподражаемым цинизмом поглядывали на флакон с мышьяком. Потерявший все краски Архангел Михаил был оплетен филигранью паутины. Паук с черным брюхом прицепил один край сработанного им кружева к рогам дьявола, а другой — к шлему ангела. На чашах весов разыгрывались отвратительные сцены — паучихи, насладившись супружескими ласками, пожирали здесь своих мужей в соответствии со сложившимся у них скверным обычаем. Латунные чашки были усыпаны бренными останками пауков. Об аптеке забыли все, кроме уличных мальчишек, которые бросали гальку через слуховое окно и наслаждались, слушая, как она звенит, ударяясь о выпуклые стенки бутылей.

Итак, сын Вашку Перейры Маррамаке был обездоленным ребенком, однако материнская любовь не должна была отвращать его от труда и судьбы, уготованной ему крестным. Двенадцатилетний мальчик сжимал мать в объятиях, умоляя не отправлять его в Бразилию. Он говорил, что умрет там по причине слабости здоровья. И действительно, это дитя было вспоено не только молоком матери, но и ее слезами. Он вырос некрасивым, тощим и бледным, какими бывают дети из богатых и старинных семейств. Его утомляла учеба, с ним случались внезапные помутнения сознания, и он впадал в сонливую рассеянность. Тогда мать говорила своему куму:

— Этот мальчик скоро умрет.

Аббат пренебрегал ее предсказаниями, но сам также был склонен предсказывать будущее:

— Через несколько лет Алвару вернется домой богачом!

— Богачом? К чему?.. Пусть привезет столько, чтобы ему хватало на жизнь… Можно обходиться такой малостью! А может, стоит выучить его ремеслу?

— Уж не сапожника ли? Конечно, это будет первый сапожник в роду Маррамаке, хотя мой дед знал прапрабабку сеньора из Ажилде, которая жила в Ланьозу и кроила стельки. Но лучше не взращивать вновь побег сапожников на этом прославленном древе. Достаточно того, что он появится сам, когда будут утрачены родовые владения…

Аббат Педрасы был не только злоязычным знатоком генеалогии, он еще имел обыкновение подробно распространяться об общественных делах, когда Томазия была в настроении слушать его. В этом случае уловка старика заключалась в том, чтобы отвлечь ее от печалей и быть в согласии с ее материнской любовью.

Он написал в Рио своему приемному сыну и сообщил, что воспитывает другого Алвару, предполагая вручить мальчика его попечениям, а также рассказал чувствительную историю этого ребенка, не знавшего отца. Бразилец не ответил — он сам приехал за обещанным ему сыном. «Будь ему отцом», — сказал крестный.

Томазия воодушевилась, когда увидела опекуна своего Алвару. Это был человек двадцати шести лет, с лицом, омраченным нежной печалью, который смягчал свои горькие речи отрешенной улыбкой.

— Я тяжело болен, — говорил он Томазии, — и если я умру, ваш сын, сударыня, вернется к матери с достаточным состоянием. Вы можете доверить его мне, и мы все будем любить друг друга. Представьте себе, я столь огорчен жертвенностью моего крестного отца, который не позволяет помогать ему, хоть я имею для этого тысячу возможностей, что мне хочется отплатить ему добром, облагодетельствовав его нового приемного сына. Мое сердце полно любовью, не имеющей выхода. Я не знал любви ни к отцу, ни к матери. У меня были жена и сын. Вся любовь, которую я им посвятил, будет предназначена теперь тому, кто не является мне ни супругой, ни чадом, — это счастье невозможно повторить.

* * *

Алвару Афонсу да Гранжа выехал из Арку в Рио-де-Жанейро в 1863 году. Тогда ему не было и двенадцати лет. Ныне бразилец имел склонности, обычно не свойственные серьезным и основательным денежным людям. Он пытался сковать воедино обыденность и трогательные события, присущие идеальной жизни в романах. В Лиссабоне он захотел побывать в парламенте, чтобы увидеть отца своего воспитанника — недавно тот получил титул виконта Ажилде. Бразилец поднялся на галерею для зрителей вместе с мальчиком и спросил одного из соседей:

— Не будете ли вы любезны сказать, есть ли среди этих депутатов виконт Ажилде?

— Это вон та скотина, которая говорит с другой скотиной… — услышал он.

И собеседник назвал имя этой «другой скотины», которое я из деликатности не повторяю, к тому же совершенно не опасаясь, что она меня прочтет.

Алвару не стал удерживать в памяти классификацию зоологических парламентских разновидностей. Однако он запомнил, что виконт Ажилде — это человек с нафабренными усами, в монокле, лысый, со смуглым, суровым и худым лицом.

— Он просит слова, — сказал их осведомитель и продолжал: — На какую сумму вы готовы побиться об заклад, что в двух словах виконта будет три глупости?

— Я не хочу биться об заклад, потому что услышал уже четыре глупости, — ответил Алвару.

— Значит вы, что бы мне ни говорили, родом из Порту и на короткой ноге со щеголями из «Швейцарского кафе»?{367} Подождите, сейчас этот кабан захрюкает.

На этот раз виконт посрамил критика, который принадлежал к оппозиции. Кстати, критиком оказался тот самый поэт из Башту, который хотел написать роман про аббата и который стал корреспондентом одной газеты в Порту.

Виконт требовал постройки дорог в Минью. Обнаружив сносное английское произношение, он заявил, что Брага — одно из наших rotten-boroughs («гнилых местечек»),{368} которые безразличны правительству. Он сказал, что Башту зажат между непроходимых гор. Потом он спросил у председателя, не живем ли мы еще в Средние века.

— Видали осла? — заметил стихотворец из Рефожуша. — Он спрашивает, не Средние ли у нас века?

— Будьте добры, дайте послушать.

Оратор добавил, что во мраке Средневековья феодал не нуждался в дорогах, потому что жил замкнуто в своем родовом замке с башнями, вне национальной артериальной системы.

— Какой осел! — повторил корреспондент «Национальной газеты», делая заметки. — Этот человек глупее двух ослов вместе взятых!

Однако речь виконта внезапно оборвалась, едва начав приобретать остроту. Завершая ее, оратор повторил, что Минью без дорог — это лучший член страны, но член, пораженный гангреной, гниением и общим параличом.

— Вы не могли бы сказать, где живет виконт? — поинтересовался Алвару.

— В Андалусском дворце, у графа Кабрила. Вы проситель?

— Ни в коей мере. Я — бразилец.

— А! Мне так и показалось по акценту… Возможно, вы из Минью и хотите купить у виконта одну из оставшихся у него усадеб… Если так, то в добрый путь! Я знаю, что прошлым вечером он проиграл в салоне у маркиза Низы пятьсот фунтов… Вот-вот он останется ни с чем. Десять лет назад у него было восемь конто ренты, а сегодня и трех не наберется, зато у него шестеро детей.

На следующий день оба Алвару прогуливались по Андалусской площади, и, увидев, что из каретника выкатывает коляска и подъезжает к обширному портику дворца графа Кабрила, они приблизились к воротам, ведущим во двор.

Сын Томазии был крайне удивлен странными поступками своего друга, пока тот не сказал ему:

— Сейчас ты увидишь своего отца…

— Сеньора Вашку из Ажилде? — спросил мальчик.

— Да, виконта…

— Он не виконт, — поправил Алвару.

— Позавчера он получил этот титул.

Они вошли во двор, когда вновь избранный депутат спускался по лестнице. С каждой стороны его сопровождал проситель, и еще двое шли за ним. Виконт был в шляпе, свое светло-серое пальто он перекинул через руку, а в зубах сжимал сигару. Он казался косоглазым из-за монокля на цепочке и без оправы, который постоянно заставлял его скашивать левый глаз. Виконт бурчал что-то односложное в ответ на докучливые просьбы одного из просителей, которому, видимо, не повезло в жизни.

Увидев неизвестного человека рядом с коляской, он спросил, сделав знак просителям, чтобы они удалились:

— Что вам угодно?

— Поздравить ваше превосходительство с энергичной речью, которую я вчера имел счастье услышать. Дело в том, что я вырос в Башту и очень рад, что моих земляков представляет в парламенте столь выдающийся человек.

— Благодарю вас… Я исполняю свой долг, — ответил виконт с благосклонным видом.

— В то же время, ваше превосходительство, отправляясь в Рио-де-Жанейро, где я проживаю, я хотел бы иметь честь напомнить вам свое имя, чтобы, если однажды в Башту появится дорога, ваше превосходительство приняли бы от меня взнос в двенадцать конту{369} для этого великого цивилизующего шага.

— О! — воскликнул депутат. — Весьма похвальное проявление патриотизма! Я пожимаю руку соотечественника и сожалею, что в Португалии столь мало людей вашего склада. Откуда вы?

— Я вырос в Педрасе, сеньор виконт, я — воспитанник сеньора брата Алвару…

— Ах, аббата!.. Как он поживает?

— По-прежнему крепок, хоть ему уже шестьдесят четыре года. Я припоминаю, что видел ваше превосходительство, когда вы ребенком обучались логике у моего крестного.

— Да?

— Отлично это помню! И ваше превосходительство, быть может, вспомнит парнишку, которого там называли «Найденышем»…

— Да, я вспоминаю малыша, который лазал по деревьям и собирал для нас черешню…

— Это был я.

— Вы?.. Значит, вы разбогатели? Очень рад!.. А этот мальчик — ваш сын?

— Нет, — ответил Алвару вполголоса. — Этот мальчик — сын вашего превосходительства.

Виконт сделал два неуверенных движения, то ли выражая неприятное удивление, то ли опасаясь, что лакеи их услышат.

— Он едет со мной в Рио, — продолжал бразилец, — и поскольку смертность там высока, я не хотел бы, чтобы он, если ему суждено умереть во цвете лет, покинул этот мир, не узнав своего отца. Я очень рад представившемуся случаю, потому что сам был найденышем.

Мальчик, словно с испугом, пристально смотрел на виконта, в то время как тот внимательно его разглядывал.

В этот миг на лестнице показалась виконтесса с тремя девочками, восклицая звонким голосом, который эхом отдавался в широком дворе:

— Ты еще здесь, Вашку? Довези нас до Шиаду.

— Да, душенька, — отвечал ее муж и, повернувшись к бразильцу, добавил: — Приходите в более удобное время.

— Сеньор виконт, я к вашим услугам сегодня, — сказал Алвару, отступая и держа мальчика за руку. — Завтра мы отплываем на пакетботе, и мне нет оснований возвращаться, поскольку в мои намерения входило лишь поздравить ваше превосходительство.

Виконтесса уже стояла рядом с мужем, глядя на мальчика, когда Алвару прощался, кланяясь ей.

— Кто это? — спросила она.

— Один бразилец из Башту.

— А малыш милый. Похож на нашего Эйтора. Тебе не кажется?

— Я не обратил внимания.

Спустя несколько минут, Леонор проговорила:

— Ты так молчалив и печален? Что с тобой, Вашку?

— Что со мной может быть, душенька? Это все чертова политика…

— За завтраком ты был так весел… Да, вот еще что… У нас будет бал в день рождения Пьедаде?

— Я дам ответ позже. Я еще не знаю, продлит ли мне Португальский банк вексель в пять конту…

— Но я уже выбрала платья для себя и для малышек…

— Если ты выбрала платья, это еще не означает, что бал обязательно будет.

— Да… — упрекнула его виконтесса, сдерживая досаду. — Так или иначе, я пока ничего не скажу ни кузине Пенафьел, ни кузине Понте, которые уже узнавали…

— Да, не говори ничего.

— Но это странно…

— Что странно, Леонор?

— Что об этом была речь на приеме у кузена Фронтейры…

— Не я об этом заговорил.

— Сначала я посоветовалась с тобой.

— Одним словом, Леонор, — резко ответил ей виконт, — я в двадцатый раз тебя предупреждаю, что мое состояние тает и что после продажи пяти оставшихся у меня усадеб дом твоего отца возвратится к прежней нищете.

— К нищете?! Прелестно! Я никогда не знала, что такое нищета… Такой тон и называется в провинции деликатным?.. Стой! — крикнула виконтесса лакею, когда они подъезжали к Золотой улице, и выскочила из коляски вместе с дочерьми.

Самая старшая из них, Мария да Пьедаде, тихонько спросила у матери:

— Маменька! Папенька сказал, что мы живем в нищете?

— Нет, глупышка!

* * *

Если бы десять лет назад кто-нибудь увидел Леонор де Машкареньяш в одиноком и обветшавшем Андалусском дворце, — скромную, терпеливую, не знающую зависти, ссылавшуюся на постоянные отцовские недомогания, когда ее приглашали в салон или театр, и скрывавшую под маской дочерней любви отсутствие нового платья или головного убора, а также убожество своих нарядов, которые были хуже, чем у дочерей женщин, прислуживавших ее бабушкам, — кто бы мог предсказать тогда, что этот нежный ангел-хранитель домашнего очага, лишь только вдохнув раскаленный воздух салонов, сожжет свои крылья, заменит их летательными приспособлениями из дорогих тканей и воспарит к высшей точке изящества, тонкого вкуса, невиданной красоты и к славе модницы?

В первые годы ее подстрекал к этому сам муж, который кичился тем первенством, которое признавали за Леонор все хроникеры, и в особенности один из них, подписывавшийся псевдонимом «Агапит». Потом на смену мужу пришли завистливые подруги, которые, соперничая с ней, внезапно разузнавали все секреты у модисток, наиболее точно осведомленных о последнем бале в Лувре. В конце концов, когда Вашку Перейра очень осторожно и боязливо сказал ей, что детей стало много, а рента уменьшилась из-за роскоши, переходящей все пределы, Леонор уже не могла признать поражение перед своими соперницами и позволить, чтобы модистка распространила слух, что королева балов отреклась из-за того, что у нее не нашлось четырехсот фунтов, которые составляли дань, приносимую ее королевством на прилавок венценосной Лавальян.

За десять лет обширные владения семейства Маррамаке оскудели, ибо доход от них не мог возместить средства, взятые взаймы у Португальского и у Ипотечного банков. Оба брата Леонор были поборниками домашнего коммунизма, а граф Кабрил посылал изгнанному принцу деньги зятя, вместе с тем снисходя к политическому свободомыслию речей, которые велись в Андалусском дворце. Сыновья держали курс в сторону конюшни и республики, собираясь перерезать всю буржуазию. Об этом они высказывались столь пылко и яростно, что напоминали братьев Гракхов.{370} Зять, как на качелях, раскачивался от одной либеральной секты к другой в надежде однажды упасть в кресло морского министра. Что касается графа, то, кроме слов «Россия беспокоится»,{371} он больше не говорил ничего. Он впал в слабоумие и строил куры кормилицам своих внуков.

Деньги Вашку Перейры заживляли одни язвы и растравляли другие, еще худшие. Сам он решил проявить расчетливость и пустился в игру. Он удачно дебютировал в этой системе, дополнительно губившей его ренту. Ему выпадали счастливые вечера, когда он играл в «фараон» у графа Фарробу, хотя Вашку и претило посещать этот игорный дом вместе с мелочными торговцами и актерами, как будто низменные страсти не уравнивают людей всех состояний. Потом, когда удача изменила ему, он стал играть в паре с маркизом Низой, который опустошал водохранилище, наполнявшееся потоками золота в течение четырех веков, со времен Вашку да Гамы.{372} Этот отважный мореплаватель огибал мыс отчаяния в океане пороков так же, как его прославленный предок огибал мыс Доброй Надежды. Пусть же в этом гонгоризме{373} проявится мое справедливое негодование!

* * *

Положение виконта Ажилде не улучшилось ни после кончины тестя в 1868 году, ни после того, как его шурья нашли себе применение в конторах по сдаче внаем лошадей и на козлах грузовых телег. В тот год Ипотечный банк проглотил три его усадьбы на берегах Тамеги и сократил его ресурсы до одного с небольшим конту ренты. Ажилде уже перешло в руки одного бразильца. К сорока четырем годам виконт остался бедняком с шестью детьми на руках. Он потерял политическое влияние и доверие окружающих, поскольку теперь никому не был ни нужен, ни страшен. Осознание этого заставляло его испытывать леденящий ужас. Его провинциальные избиратели предпочли ему — о, верьте, Пизоны!{374} — Ювенала из Кабесейраша, корреспондента «Национальной газеты», язвительнейшего сплетника, который когда-то рассказывал виконту об Алвару, — одним словом, предпочли того стихоплета, который первым прославил Вашку в следующем двустишии:

Соловей из Селорику,

Кто твой клюв так заострил?

Виконтесса, достигнув сорокалетнего возраста, замкнулась в себе и героически продавала свои драгоценности, чтобы оплачивать неведомые ей долги мужа. Двое сыновей виконта, Эйтор и Руй, были распутными и нечистыми на руку гардемаринами. Младшего сына приняли на казенный счет в кадетский корпус. Были еще три дочери. Старшую из них звали Мария да Пьедаде, и, когда она достигла шестнадцати лет, виконт принял решение переселиться в одну из усадеб в окрестностях Браги. И они выехали в путь.

Дона Леонор де Машкареньяш задрожала от ужаса, когда посреди обнаженной дубовой рощи, под порывами ледяного ветра, она увидела ноябрьским вечером руину, к которой нес ее поток бедности. Перед ней предстал дом с пятнадцатью окнами в ряд, с балконами, красными ставнями, деревянными подоконниками и рамами, покоробленными от солнца и сгнившими от дождя. Над крышей вздымало свои зубцы нечто, напоминающее сторожевую башню, прорезанное двумя окнами без ставен, но заткнутыми снопами просяной соломы, которые издали походили на двух людей, повернувшихся ничком и пытающихся выброситься из башни. Калитка в дубовых воротах была открыта. Ветер рвал ее с косяка, вызывая размеренный и резкий скрип. По обширному внутреннему двору метались две перепуганные и разозленные козы, которые время от времени застывали на месте, косясь на пришлецов и выдыхая пар из ноздрей. Через неструганую калитку из сада как раз выходил управляющий, тащивший сено. Увидев хозяев, он бросил сноп на телегу, которая стояла с задранными вверх оглоблями, снял берет, почесал в затылке и произнес:

— Вот так новости у нас!

Виконт, не желая изменять своим беспорядочным привычкам, не предупредил управляющего и не поинтересовался, цел ли еще дом.

Семья вошла в переднюю. Это было подобно тому, как если бы кто-нибудь вступил в ледяную хижину, сложенную в отрогах Маранских гор.{375} Холод пронизывал до самого сердца. Все три дочери в ужасе глядели на мать и кутали лица в капюшоны плащей. Ветер завывал в дырах стен, скрытых обивкой. Две огромные крысы, опустив морды, торопливо бежали через обширный зал, напоминая двух гуляк из хороших семей, которые провели ночь в разгуле и пришли в себя уже белым днем. Леонор села на скамью со спинкой, украшенной родовым гербом, и даже не смогла заплакать. Муж, избегая смотреть на нее, ушел во внутренние покои вслед за управляющим, который отворял ставни.

Вскоре приехали несколько телег, нагруженные сундуками и мебелью. Вместе с ними появились слуги, которые так оценили сеньориальные владения виконта:

— Ну и чертов дом! Тут, небось, волки водятся!

Дворецкий говорил, что он — не убийца и не заслуживает подобной ссылки. Кухарка, войдя в первую же комнату, воскликнула:

— Да неужто это называется кухней!

Этот перелом преодолевался понемногу и с трудом. Часть дома была отремонтирована и с комфортом меблирована. В одной из зал сохранился старинный камин с бронзовыми колоннами, которые выписал из Италии архиепископ Браги дон Жозе де Менезеш.{376} Виконтесса с дочерьми провела у этого камина четыре месяца, плача горькими слезами от дыма, разъедавшего им глаза. Виконт дни напролет проводил, не вставая с постели, читал оппозиционные газеты и курил сигары по винтену{377} за штуку, — отвага широкой души с его стороны. Через полгода у него поседели усы, сморщились веки и обвисли лицевые мускулы.

Мария да Пьедаде, его обожаемая дочь, ласкалась к нему и, сложив руки, умоляла хранить терпение. Она вообразила, что отец стареет и чахнет в уединении своей спальни, и стала просить его позволить ей купить на деньги, вырученные от продажи ее немногих драгоценностей, лошадь, чтобы отец мог ездить на прогулки.

— На что мне эти браслеты и броши, которые подарила мне крестная Лаврадиу? — говорила она. — Продайте их, папенька, и купите коня. Вы ведь купите мне новые украшения, когда снова разбогатеете, да?

Вашку лихорадочно прижимал ее к сердцу и шептал:

— Какими же несчастными я вас сделал, милые мои дети!

Мария да Пьедаде утешала его своей ребяческой нежностью и говорила:

— Не горюйте о нас — мы еще можем снова разбогатеть…

— От кого же ты ожидаешь богатства?

— Богатство заключается в том, чтобы не нуждаться в богатстве, папенька… Не помню, где я прочла об этом…

* * *

На следующий год виконт Ажилде отправился в Башту, чтобы потребовать недоимки по аренде в Шавеше и в Баррозу. Пришло время стрелять из пушки по воробьям.

Он остановился в городке Арку и вспомнил, что там, наверное, жила Томазия. О ней он спросил у своего управляющего.

— Она уехала шесть лет тому назад, — объяснил управляющий. — Не знаю, известно ли вашему превосходительству, что она отправила сына в Бразилию…

— Я знаю.

— Его забрал с собой Алвару-Найденыш, богатей, который…

— Я знаю.

— Потом, когда умер аббат Педрасы, Томазия, бывшая ему вместо дочери, что бы там ни говорил мошенник-аптекарь из Понте-де-Пе, которого уже спровадил к дьяволу одним выстрелом брат Русы из Гандарелы, красотки, которую тот бездельник соблазнил…

Тут управляющему не хватило ни дыхания, ни грамматики, и он, переведя дух, начал с новой фразы:

— Томазия слегла, чуть до чахотки дело не дошло, а потом приехал сын и забрал ее с собой в Бразилию, так что она уехала, тому уже шесть лет. Уже оттуда она прислала старой служанке дарственную на дом в Ажилде и еще прислала денег разным людям. До меня доходят слухи, что у сына ее тоже денег, как грязи, — он ведь компаньон того, другого Алвару. Вот о чем говорят.

* * *

Мы должны прибавить к этим сведениям, что Алвару Рибейру, компаньон Алвару Афонсу де Гранжи, скончался в 1869 году. Одним из его наследников и душеприказчиков был сын Томазии. Когда его доля была продана, вырученная сумма составила двести конту — сегодня никто не счел бы ее значительной. Затем Алвару Афонсу погрузился в безысходную тоску, причиной которой была болезнь, поражающая все фибры и ежеминутно убивающая их одну за другой. Между тем ему еще не исполнилось и двадцати двух лет. Его мать вопрошала у Бога, неужели ей суждено испить из своей искупительной чаши еще и последнюю слезу умирающего сына.

Врачебная наука предписала пациенту воздух родины. Это была надежда, которая представлялась несчастной матери верным средством. В марте 1870 года они сошли на берег в Лиссабоне. Была весна — не поэтическая, а португальская весна — холодная и туманная. Алвару Афонсу дрожал от холода, согревая лицо в пылающих ладонях.

Он снял и меблировал дом в Лиссабоне. Томазия не изъявляла желания вернуться в Минью. Вдвоем они катались по городу в коляске. Мать Алвару полюбила сады Кампу-Гранде. Они напоминали ей об Ажилде, о столетних каштанах в усадьбе Вашку, о густых тополевых аллеях. Она узнавала в сыне его отца — насколько можно узнать веселого и здорового юношу в другом, с помертвевшими глазами в синих кругах, подчеркивающих выступающие кости, и тайком от Алвару глотала слезы.

Однажды они спустились пешком по Каретному переулку. На Андалусской площади Алвару остановился перед одним из дворцов. Он узнал двор дома, где когда-то видел своего отца. Как и одиннадцать лет назад, у входа стояла коляска. Алвару вздрогнул. Сейчас он второй раз в жизни увидит отца. Прошло несколько минут, и он увидел, как в экипаж садится какой-то низкорослый толстяк в золотых очках и двумя толстыми цепочками, выпущенными поверх жилета из тисненого синего бархата. Мать Алвару сидела на скамье, осененной хилым деревцом, которое лиссабонская Флора-выдумщица именует «Андалусским парком».

— Может быть, он уже не живет тут? — подумал Алвару Афонсу.

Толстяк в очках сказал кучеру:

— Э, поехали в дом сеньора виконта Гандариньи! А потом скатай-ка, братец, в Шиаду, где я купил крыло для коляски и забери его!

Это говорил бразилец — сомнения не было.

У дверей остался стоять портье в одной рубашке и в жилете в желтую и алую полоску. Алвару спросил его:

— Кто здесь живет?

— Сеньор командор Барселуш{378}.

— А дворец его собственный?

— Собственный-собственный! Он его купил у виконта… виконта не помню какого…

— Виконта Ажилде?

— Точно!

— А вы знаете, где сейчас находится этот виконт?

— Думаю, что виконт живет в Минью. Этот дом был заложен, а потом ушел с аукциона. Он три миллиона промотал, разиня этакий.

— Благодарю, — произнес Алвару. Он подозвал извозчика и поспешил навстречу матери.

— О чем ты говорил с этим слугой? Мне кажется, ты побледнел!

— Нет, матушка. Мне показалось, что я знаю того человека, который сел в экипаж, и я пошел спросить у слуги, кто это был.

Алвару помнил, что ему было лет десять, когда он услышал, как мать в разговоре с аббатом упомянула о Вашку. Но ни в Бразилии, ни в Лиссабоне он ни разу не слышал, что Томазия произносит это имя, и сам он не находил случая удовлетворить свое болезненное любопытство.

Томазия читала «Торговую газету» и под заголовком «Несчастливая звезда» увидела сообщение об аресте дона Телу де Машкареньяша, который зарезал какого-то фадиста в таверне в Дафунду.{379} Хроникер добавлял: «Существует необъяснимая роковая судьба. У графа Кабрила, прославленного дворянина из легитимистского лагеря, было трое детей. Один из них, дон Нуну, погиб два года назад, когда был поднят на рога быком в Картахене. Дочь, дона Леонор, царившая в дни своей юности в салонах, вышла замуж за некоего провинциального мота, расточившего и свое, и чужое. Воздержимся от того, чтобы назвать его имя. Младший сын сегодня вступил за стены тюрьмы Лимоэйру и будет ожидать там попутного ветра, чтобы отправиться в Африку в компании подобных ему убийц. Деды дона Телу также иногда отправлялись в Африку, но в качестве наместников, как дон Фернан де Машкареньяш в 1480 году, дон Жоржи Машкареньяш в 1622-м и дон Фернанду Машкареньяш в 1628-м».{380}

Томазия перечитала эту заметку с лицом, залитым слезами.

— Что случилось, матушка? — спросил Алвару, склоняясь над ней.

— Вот, читай! Господь сурово карает всех грешников… Тут ты можешь увидеть, что весь мир думает… о твоем отце.

И, встав, она с рыданиями ушла в свою комнату. Спустя несколько мгновений, Алвару спокойно вошел к ней в спальню, нежно положил руку на плечо матери и произнес:

— Быть может, я найду способ деликатно помочь… отцу…

Томазия прижала его к груди, восторженно расцеловала его в обе щеки и прошептала:

— Благослови тебя Господь, мой ангел, мой обожаемый сын!.. Отомсти, отомсти за мать!

* * *

Наступил апрель.

Виконт Ажилде смотрел, как работает в саду его дочь Пьедаде. Виконтесса, не переставая дрожать от холода и закутав руки в старую и пропахшую дымом муфту, не отходила от очага. Другие дочери виконта в домашних туфлях, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, танцевали польку в огромной зале, подпевая себе в такт. Время от времени они останавливались, не разнимая объятий, и начинали смеяться.

Виконт с дочерью увидели, как у дверей спешивается с мерина какой-то скверно одетый человек.

— Кто это? — спросила Пьедаде.

Отец вставил в правый глаз монокль и ответил:

— Наверное, приехал просить отсрочку какой-нибудь арендатор, имущество которого описали.

Незнакомец приближался, держа в руке старую пуховую шляпу.

— Иисусе! — воскликнула Пьедаде. — До чего же он похож на братца Эйтора!

— Что вам угодно? — спросил Вашку Маррамаке обычным в таких случаях резким тоном.

— Если у вас есть несколько свободных минут, может ли ваше превосходительство уделить мне их?

— Это по поводу арендной платы?

— Нет, сеньор виконт.

— Входите. Пьедаде, ты останешься в саду?

— Да, папенька. — Она не отводила глаз от юноши, лицо и голос которого так напоминали ей братца Эйтора.

Виконт поднялся по ступеням, которые вели в приемную. Алвару следовал за ним. Фидалгу первым вошел в двери следующего зала и сказал ему:

— Прошу.

Когда Алвару вошел в зал, Пьедаде, идя за ними по пятам, пересекла зал и подкралась, чтобы подслушать их.

«Подслушивать?! Зачем?! — вопрошает меня скромная и добродетельная читательница. — Какое-нибудь таинственное предчувствие?»

Нет, сударыня, — простое любопытство, причем деревенское любопытство, которое способно заставить нас подслушивать за дверьми, о чем говорят соседи, дабы занять наше время.

Итак, вот что услышала Пьедаде:

— Я должен сообщить вашему превосходительству свое имя: меня зовут Алвару Афонсу да Гранжа. Я сын Томазии Афонсу из Ажилде.

Виконт не изменился в лице, не выпучил глаза и не издал ни одного восклицания, обычного при сильном удивлении.

— Хорошо… — ответил он. — Вы — тот малыш, который уехал в Бразилию…

— Одиннадцать лет тому назад. Тогда Алвару Рибейру имел честь представить меня вашему превосходительству.

— Я помню.

— Мне не повезло. Неотступная болезнь, результат телесной слабости, помешала мне работать. Я вернулся бедняком и инвалидом. Врачи говорили мне, что, возможно, воздух родины возродит меня к жизни. Я вернулся, но испытываю недостаток в средствах для лечения. И вот я пришел просить о помощи… отца… Не знаю, позволит ли ваше превосходительство называть вас так…

— Я не отрицаю, что я — ваш отец, — отвечал виконт с изящной и спокойной естественностью. — Что же я могу для вас сделать?

— Позвольте мне выздороветь или умереть рядом с вами, — продолжал Алвару, сдерживая рвущуюся наружу радость.

— Рядом со мной это невозможно. Думаю, вам известно, что я женат и что у меня есть дети.

— Я знаю.

— В этом доме нет ни того счастья, которое именуется «богатством», ни даже того, которое именуется «миром». Возможно, вам сказали, что я несчастлив — несчастлив во всех смыслах этого слова. Однако я хочу поспособствовать вашему выздоровлению теми скудными средствами, которыми я располагаю. Вы живете в Браге?

— В Бон-Жезуше.{381}

— На постоялом дворе?

— Да, сеньор.

— Насколько я помню, в больнице св. Марка есть отдельные палаты, а при них — превосходные врачи и превосходный уход. Я сейчас же напишу кузену Магальяйншу — он управляет богоугодными заведениями — и возьму на себя расходы по лечению.

— Я благодарен вашему превосходительству, но не могу победить то отвращение, которое внушают мне больницы.

— Что ж, тогда оставайтесь там, где вы находитесь, — сухо перебил его виконт. — В любом случае, если я сделаю для вас мало, верьте, что я не смог сделать больше.

Алвару не ощущал того экстаза, которым на сцене обычно разрешаются подобные ситуации. Жизнь мало похожа на театр. Он хотел внезапно раскрыть себя, сообщить о своем богатстве, не начиная издалека и без витиеватых фраз. Он предвидел все что угодно, был готов, что его примут хорошо или плохо. Но то ледяное спокойствие, с которым к нему обращался отец, внушило ему умеренность в проявлении сыновнего восторга. Кроме того, он ошибся, полагая, что сыновняя кровь в присутствии отца закипит так же бурно, как это представляют драматурги в сценах узнавания. Он чувствовал, что говорит с этим отцом так же, как говорил бы с любым другим виконтом. Будь Алвару по-глупому суеверен, он, конечно, усомнился бы, что Вашку Перейра действительно дал ему жизнь, так как душа Алвару молчала.

Когда виконт произнес свои последние слова, он почувствовал, что его подслушивают. Заподозрив виконтессу, он резко поднялся и поспешил к двери. За ней он увидел Марию да Пьедаде.

— Да, я подслушивала, я подслушивала, папенька. Прошу прощения, — проговорила она, входя. — Папенька, вы только что сказали, что несчастливы во всех отношениях. Я не жалуюсь, но вы забыли обо мне… Некогда вы говорили, что я — ваша совесть и ваша воля… Если я действительно ваша воля, то оставьте своего сына в нашем доме…

— Это невозможно. Разве ты не знаешь характер матери?

— Не нужно говорить матери, кто этот сеньор. Скажите ей, что это сын арендатора из Арнозы. Вы ведь видите, как он болен, — говорила Пьедаде, с состраданием глядя на брата. — Когда братца Эйтора списали с крейсера, он выглядел так же. За ним нужен заботливый уход. Я беру это на себя — ведь в нашем доме я ухаживаю за всеми.

Ее слова растрогали Алвару. Теперь его сердце, остававшееся бесчувственным во время беседы с отцом, затрепетало. Перед ним была не сестра, а прекрасная женщина. В таких стечениях обстоятельств природа имеет привычку творить чудеса.

— Сударыня, ваше сострадание и сострадание матери будут для меня божественной опорой, если я смогу выжить.

— У вас есть мать? — спросила Мария да Пьедаде.

— Да, сеньора.

— Неужели? — и она взглянула на отца, словно задавая немой вопрос его сердцу. — Но вы не можете жить с ней… поскольку вы бедны?

Алвару, опустив глаза, сделал утвердительный жест.

— Оставьте… — произнесла его сестра. — Все устроится… Вы остановились в Бон-Жезуше, не так ли?

— Да, сеньора.

— Вы позволите мне поехать туда завтра, папенька? Просто на прогулку… Я посещу братца Алвару, — и она протянула ему руку, к которой он припал губами. — У вас жар! Какая горячая рука!.. Завтра мы побеседуем, не правда ли?

— Что ты собираешься делать в Бон-Жезуше? — вмешался виконт. — Я знаю, о чем ты думаешь. Но твое намерение можно исполнить и без поездки туда.

— Да. Но если вы позволите, папенька, я все же хочу туда поехать…

— Поезжай.

— По какой дороге отправится ваше превосходительство? — осведомился Алвару Афонсу.

— Какое еще «превосходительство»? «По какой дороге вы поедете, сестрица Пьедаде?» — вот как нужно спрашивать! Отсюда я отправлюсь к нижним капеллам верхом на ослике нашего арендатора. Мне кажется, я смогу подняться верхом, а если нет, то я пойду по лестнице.

— Я буду ждать вас у нижних капелл, — ответил Алвару.

— Хорошо. Только, пожалуйста, не утомляйте себя.

Тут из глубины дома прозвучал крикливый голос:

— Сегодня в этом доме не подают завтрак? Куда изволили запропаститься сеньор виконт и Пьедаде?

— Мы сейчас придем, маменька! — отвечала Мария.

Алвару пожал руку отца и, целуя ее, произнес:

— Золото не может принести счастье вашему превосходительству. Тот, у кого есть такая дочь, теряет право на любое другое богатство.

* * *

Когда Мария да Пьедаде увидела портик храма, она заметила, что там останавливается коляска с двумя слугами, сидевшими на мягкой подушке. Она спросила у дворецкого, знаком ли ему этот экипаж.

— Это коляска одного бразильца, который приехал в Бон-Жезуш неделю назад. Еще вчера я видел его в этой коляске рядом с церковью Богоматери в Белом. Он очень похож на брата вашего превосходительства.

— На братца Эйтора?

— Да, моя сеньора, особенно когда тот вернулся из Африки шесть лет тому назад.

Мария неосознанно дернула за поводья своего осла и, глядя на дворецкого, медленно произнесла:

— Значит, он похож на братца Эйтора?

— Как две капли воды. Такое случается, сеньора.

Она была очень взволнована. Приблизившись к коляске, она увидела, как дверца открывается изнутри и оттуда выходит Алвару.

Она издала восклицание и попыталась вырваться из рук, которые поддерживали ее, когда она спешивалась.

— Я вижу, что моя сестра радостно принимает поддержку от своих братьев, только когда они бедно одеты! — говорил он, улыбаясь. — Не окажете ли вы мне любезность продолжить поездку в моем экипаже?

Пьедаде спустилась на землю, оперлась на его руку и села в коляску. В волнении она выронила на соболью полость белый платок, в который аккуратно был завязан тяжелый сверток. Алвару поднял его и задержал в своих руках, видя, как она торопится забрать его себе.

— Что это? Давайте посмотрим, сестрица Пьедаде. Мне кажется, что то, что здесь завернуто, должно подтвердить смысл вашего имени — ведь «Пьедаде» означает «Сострадание», а здесь я вижу братское сострадание. Вы привезли вспомоществование больному и нищему брату, не так ли?..

— Я подумала, что… — пролепетала Мария.

— Подумали, что сейчас больше не сочиняют романов о богачах, притворяющихся бедняками? Вы правы, сестрица Пьедаде, я — живое опровержение всех правил. А теперь позвольте, я рассмотрю все эти вещицы, которые принадлежат мне, — и он начал развязывать уголки платка.

— Не надо… — заговорила она, — не смотрите… прошу вас…

— Я не буду смотреть, но сохраню их. Они принадлежат мне. Если у меня есть какая-нибудь ценность, которая наполняет мне душу, то вот она. Пьедаде, взгляните, взгляните на меня. Вам не кажется, что я лучше выгляжу? Видите, что такое счастье?! У меня не болит грудь, меня больше не лихорадит, и я даже чувствую — простите мне эту прозаическую прямоту — чувствую желание пообедать… Я здоров! Хотите, я расскажу вам обо всем, что сложилось в моем сознании, в моей совести и в моем сердце? Неделю назад я вошел сюда, не имея веры, и во всем этом видел лишь насмешку несчастья. Теперь я ощущаю себя верующим. Мне нужна молитва… Когда я опущусь на колени перед образом Христа, вы ведь будете рядом со мной, правда? Просите Его, чтобы Он даровал мне здоровье, чтобы Он сохранил мне жизнь, и я смог бы любить вас, моя любимая сестра. Просите Его со слезами, как плачу я…

И, рыдая, он спрятал лицо в платок, в который были завязаны драгоценности Марии да Пьедаде.

Когда они вышли из коляски во дворе гостиницы в Боа-Виште, к ним подошла дама, одетая в темное шелковое платье строгого покроя.

— Это моя мать, — сказал Алвару и, спустившись, поцеловал ей руку.

* * *

Если бы вместо Бога не существовало ничего, то и это Ничто растрогалось бы при виде слез, проливаемых с верой.

Когда Мария да Пьедаде и мать Алвару простерлись у Христова креста, к ним вернулся румянец. Они просили о здоровье сына и брата, прижимаясь к ногам Искупителя.

Алвару выздоровел.

Спас ли его счастливый случай? Была ли то братская любовь, безграничная и святейшая любовь, которая освободила его от мыслей о смерти и наполнила жизненными силами, которые слепая наука не признает за чудом и приписывает тайне?

Я, нищий духом, осмеливаюсь мысленно подняться к Богу и не особенно принимаю в расчет медицину, когда мне объясняют, благодаря какому физиологическому процессу спасся больной, которого врачи уверенно объявили умирающим.

На драгоценности Марии да Пьедаде Алвару Афонсу да Гранжа выкупил усадьбы, которые виконт Ажилде заложил в Ипотечном банке. Пьедаде принесла эти усадьбы в дар отцу с условием, что ей будет позволено проводить каждые полгода в Лиссабоне вместе с братцем Алвару. Томазия зовет ее своей дочерью, а дона Леонор де Машкареньяш, когда говорит об Алвару, именует его «бастардом».{382} Виконт Ажилде больше так и не встретился с дочерью аптекаря. Но если однажды он сможет ускользнуть от бдительного ока своей супруги, он, несомненно, преклонит колени перед Томазией, чтобы поведать ей о своих печальных воспоминаниях и облегчить груз стыда и угрызений совести.

Сан-Мигел-де-Сейде, 25 сентября 1876 года.

ПРИЛОЖЕНИЯ

К. В. Ковалев

КАМИЛУ КАШТЕЛУ БРАНКУ И ЕГО РОМАН «ПАДШИЙ АНГЕЛ»

Главная трудность, возникающая перед русским исследователем, который обращается к творчеству Камилу Каштелу Бранку (1825—1890), заключена в том, что в России этот португальский писатель очень мало известен, хотя на родине его произведения издаются массовыми тиражами, а его творчество и биография постоянно остаются в поле зрения португальских литературоведов. До сих пор на русском языке были опубликованы только один из пятидесяти четырех романов, принадлежащих перу К. Каштелу Бранку, — «Пагубная любовь» (1990) и четыре новеллы, составляющие половину цикла «Новеллы о провинции Минью» (1982).

У этого парадокса достаточно долгая история. Еще в 1910-е гг. в Петербургском университете начал работу семинарий Г. Л. Лозинского — первого русского исследователя и переводчика португальской литературы. Главным информатором в этой области для него стал Жайме Баталья Рейш (1847—1935), который в 1913—1918 гг. занимал пост посла Португалии в России. Португальский посол, представитель так называемого «поколения 1870-х годов» (Geração dos 70), личный друг наиболее крупных писателей этого поколения — Жозе Марии Эсы де Кейроша (1845—1900) и Антеру де Кентала (1842—1891) — неизбежно отдавал предпочтение творчеству своих единомышленников и оценивал историю развития португальской литературы с их позиций. Закономерно и то, что его оценки, которые не могли не повлиять на круг интересов Г. Л. Лозинского, отражали неприязнь, существовавшую между вторым поколением португальских романтиков, к которому принадлежал К. Каштелу Бранку, и «поколением 1870-х годов». Отзвук этой неприязни русский читатель может найти, например, в романе Ж. М. Эсы де Кейроша «Семейство Майя» (1888; рус. пер. 1985), где в образе одного из героев, поэта-романтика Томаша де Аленкара, запечатлены в карикатурном виде многие физические и психологические черты К. Каштелу Бранку.

В 1922 г. Г. Л. Лозинский эмигрировал из России; созданный им семинарий прекратил свою деятельность, и традиция изучения португальской литературы в России прервалась на несколько десятилетий. Вплоть до конца 1970-х гг. в СССР бразильская литература была известна лучше, чем португальская. Это обстоятельство объясняется тем, что дипломатические отношения с Бразилией были налажены в 1961 г. (первоначально существовали в 1945—1947 гг.), а культурные связи между двумя странами начали устанавливаться уже в конце 1940-х гг.

После того как в 1974 г. советско-португальские отношения были восстановлены в полном объеме, творчество К. Каштелу Бранку тем не менее осталось на периферии исследовательского интереса. Одна из основных причин заключалась в самом характере творческого наследия писателя, чрезвычайно обширного и разнородного, что препятствовало вычленению приоритетных для исследования произведений. Вторая причина, по-видимому, была связана с ярко выраженным консерватизмом общественных взглядов К. Каштелу Бранку, что препятствовало изучению его творчества в полном объеме. Третья причина коренилась в преимущественном внимании, которое в русской португалистике на протяжении нескольких десятилетий уделялось (и продолжает уделяться) двум периодам в истории португальской литературы: ее «золотому веку», т. е. эпохе Возрождения, и ее современному периоду — модернизму и неореалистической школе. Первое издание «Падшего ангела» на русском языке призвано отчасти восполнить существующий пробел в знаниях русского читателя о португальской классической литературе, так как этот роман К. Каштелу Бранку принадлежит к числу наиболее популярных в Португалии — следовательно, данный выбор объективно отражает сложившиеся за 150 лет читательские и исследовательские предпочтения.

* * *

Как отмечает португальский литературовед Ж. Праду Коэлью, сопоставление творческого и жизненного пути писателя «позволяет лучше уловить сущностную структуру» его произведений.[14] В случае с К. Каштелу Бранку внимание к биографии писателя тем более обоснованно, что он, как и большинство европейских романтиков, осознавал создаваемый им художественный мир как проекцию вовне своего собственного микрокосма.

К. Каштелу Бранку родился 16 марта 1825 г. в Лиссабоне и был незаконным сыном знатного дворянина из провинции Траз-уж-Монтиш Мануэла Коррейя Ботелью Каштелу Бранку (1778—1835) и крестьянки Жасинты Розы де Эшпириту-Санту (1799—1827).[15] После смерти отца будущего писателя отправили из Лиссабона на север Португалии, и до 1843 г. он жил в Траз-уж-Монтиш на попечении родственников по отцовской линии, а также в семье старшей сестры. Мотивы раннего сиротства, связанного с ним одиночества и борьбы незаконного ребенка за свое выживание и против равнодушия окружающих достаточно часто повторяются в произведениях К. Каштелу Бранку. Впрочем, судя по всему, эти мотивы (в особенности последний) были навеяны не столько реальными впечатлениями детства, сколько влиянием романтического мироощущения, которое получило распространение в Португалии в 1830—1840-е гг. На основании ряда косвенных данных мы можем прийти к выводу, что Мануэл Коррейя Ботелью был заботливым отцом и что его родственники вовсе не покинули будущего писателя на произвол судьбы.[16] В частности, деверь старшей сестры писателя, о. Антониу де Азеведу (1800—1874 или 1876), стал его первым учителем, которому К. Каштелу Бранку был обязан знанием латыни и широким знакомством с творчеством классиков португальской литературы XVI—XVII вв. Эти литературные вкусы К. Каштелу Бранку сохранил на всю жизнь и уже в 1880-е гг. подготовил к переизданию ряд сочинений Франсишку Мануэла де Мелу (1608—1666) и о. Мануэла Бернардеша (1644—1710) — авторов, часто упоминаемых и цитируемых в его произведениях, в частности в «Падшем ангеле».

Первая половина XIX в. — эпоха, на которую пришлись детство и юность писателя, — была в Португалии временем непрекращающихся политических потрясений. Осенью 1807 г. страна была оккупирована соединенной франко-испанской армией под командованием генерала Андоша Жюно. Королевская семья, спасаясь от наполеоновского вторжения, покинула метрополию и отплыла в Бразилию, где оставалась вплоть до лета 1821 г. Уже в июне 1808 г. значительная часть территории страны была занята английским экспедиционным корпусом, к которому присоединились части португальской армии. В течение трех лет (до апреля 1811 г.) Португалия оставалась ареной боевых действий, но и после изгнания французской армии англичане, успевшие навязать правительству дона Жуана VI (1769—1826; в 1792—1816 гг. принц-регент, в 1816—1826 король Португалии) ряд кабальных договоров, продолжали господствовать в метрополии. Восстание, произошедшее в октябре 1820 г. под буржуазно-националистическими лозунгами, положило конец английской оккупации и вынудило короля вернуться в Португалию. Почти сразу после его возвращения в стране вспыхнула борьба между сторонниками абсолютной монархии (так называемыми «апостоликами», или «легитимистами»), искавшими поддержку у стран Священного Союза, и сторонниками конституционализма, получившими помощь Великобритании. Эта борьба привела к государственному перевороту, совершенному легитимистами летом 1828 г., а затем — к гражданской войне 1830—1834 гг., которая завершилась поражением сторонников абсолютизма и эмиграцией их лидера, принца дона Мигела (1802—1866), занимавшего престол в 1828—1834 гг.

Повторное воцарение его племянницы доны Марии II (1819—1853; правила в 1826—1828 и в 1834—1853) и восстановление Конституционной Хартии 1826 г. привело в свою очередь к расколу в лагере либералов, разделившихся на «сентябристов» (сторонников Конституции 1822 г.) и «хартистов» (сторонников Конституционной Хартии 1826 г.). Две эти партии боролись между собой за власть вплоть до 1851 г. Легитимисты также не хотели сдавать свои позиции и в 1846 г. подняли новое восстание под лозунгом возрождения старинных порядков и возвращения дона Мигела на престол. Это восстание, известное в истории Португалии как «война Марии да Фонте», закончилось окончательным поражением легитимистов и объективно способствовало научно-техническому прогрессу страны и укреплению капиталистических отношений в экономике Португалии. Начиная с 1851 г., когда к власти приходит умеренно-консервативная партия «Возрождение», эти отношения окончательно утвердились в политической и экономической жизни страны.

Наполеоновское нашествие, вооруженная борьба между либералами и легитимистами и «война Марии да Фонте» — вот те переломные для истории Португалии эпохи, к которым К. Каштелу Бранку постоянно обращается в своем творчестве. Эти события стали «большой историей», на фоне которой развивались как судьба самого К. Каштелу Бранку, так и судьбы его героев в романах «Воспоминания о тюрьме» (1862), «Ведьма из Монте-Кордовы» (1867), «Портрет Рикардины» (1868), «Жена бразильца Празинша» (1882), а также в некоторых из «Новелл о провинции Минью» (1875—1877), наконец, в написанной им в конце творческого пути беллетризованной биографии Марии да Фонте (1884—1885).

В 1843—1845 гг. будущий писатель обучался в Медико-хирургической школе в Порту — втором по величине городе Португалии, который стал одним из центров оппозиции правым конституционалистам, находившимся у власти с 1842 г., а весной 1846 г. примкнул к «войне Марии да Фонте». При этом следует отметить, что Временное правительство, образованное в Порту, не разделяло программу абсолютистов, а выдвигало радикально-либеральные лозунги.[17] К. Каштелу Бранку принял участие в восстании 1846—1847 гг. на стороне легитимистов, но, судя по некоторым ироническим отзывам о былых соратниках по оружию,[18] его поступок был вызван не столько прочными политическими убеждениями, сколько нонконформизмом. Тем не менее он не порывал отношений с легитимистскими кругами по крайней мере до середины 1850-х гг. и активно сотрудничал в газетах абсолютистов в Порту, приобретя славу язвительного полемиста.

1850—1852 гг. были отмечены в биографии писателя личным кризисом, вызванным несчастной любовью и приведшим К. Каштелу Бранку к мысли о принятии духовного сана: осенью 1850 г. он знакомится с Анной Аугуштой Пласиду (1831—1895), которая уже была обручена с одним из крупнейших в Порту коммерсантов, Мануэлом Пиньейру Алвешем (1807—1863). М. Пиньейру Алвеш был «бразильцем» — так в середине XIX в. стали называть португальцев, отправившихся в поисках удачи в бывшую колонию и составивших там состояние. Впоследствии образ «бразильца» будет часто возникать на страницах К. Каштелу Бранку в негативно-комическом освещении. «Романтики всегда видели в буржуа своего главного врага, и буржуазный мир, спокойный и удовлетворенный, движимый приобретательством, никогда не смог бы понять ‹…› внутренние потрясения чувствительных душ»,[19] но вполне вероятно, что устойчивая отрицательная трактовка этого социального типа подкреплялась и личной антипатией К. Каштелу Бранку к М. Пиньейру Алвешу. В эти же годы он начинает свою карьеру в качестве романиста и публикует первое большое произведение — роман «Анафема» (1850). Ж. Праду Коэлью отмечает в этом произведении такие характерные черты романтической поэтики, как многочисленные отступления, прямые обращения автора к читателю, «стиль, который неожиданно перепрыгивает от непристойного к возвышенному»,[20] наконец, сугубо романтическую интригу романа, навеянную сюжетом «Собора Парижской Богоматери» В. Гюго.

Следующий роман, «Где скрыто счастье?» (1856), выдвигает К. Каштелу Бранку в первые ряды португальских писателей. К этому времени уже скончался основатель романтического направления в португальской литературе Жуан Батишта де Алмейда Гаррет (1799—1854), а второй крупный романтик первого поколения, Алешандре Эркулану (1810—1877), отошел от литературной деятельности. Романтизм сохранял свои позиции в поэтических и драматических жанрах, но в области романа стали намечаться новые тенденции. К. Каштелу Бранку одним из первых откликается на этот литературный феномен, и в романе «Где скрыто счастье?» наряду с характерной для позднего романтизма религиозно-социальной критикой современности заметно влияние натуральной школы. Следует отметить, что именно новаторство К. Каштелу Бранку, проявившееся в этом романе, способствовало его избранию в Лиссабонскую академию наук (1858).

Параллельно с достижением литературного успеха менялась и личная жизнь К. Каштелу Бранку. В 1857 г. возобновились его отношения с А. Пласиду, а в 1859 г. писатель увозит от мужа свою возлюбленную и переселяется с ней в Лиссабон. М. Пиньейру Алвеш выдвигает судебный иск против них — по португальскому законодательству XIX в. супружеская измена каралась десятилетней ссылкой. В 1860 г. А. Пласиду была арестована, а вскоре К. Каштелу Бранку, скрывавшийся от полиции, сам сдался в руки властей. Более года (1860—1861) он проводит в заключении в Следственной тюрьме Порту, где активно продолжает писать. В это время К. Каштелу Бранку создает сборник новелл «Двенадцать счастливых браков» (1861) и «Роман о богаче» (1861), который сам писатель считал своей лучшей книгой, а также основанный на семейных преданиях роман «Пагубная любовь» (1862), ставший наряду с романом «Где скрыто счастье?» одним из самых популярных его произведений.

Судебный процесс закончился в пользу К. Каштелу Бранку и А. Пласиду — «закон требовал безусловных доказательств нарушения супружеской верности или письменного признания этого деяния; поскольку таковых доказательств не существовало, они были оправданы, хотя ни у кого не было сомнений относительно их вины».[21] Несколько лет К. Каштелу Бранку и А. Пласиду проводят в Лиссабоне; затем, после того как в 1863 г. скончался М. Пиньейру Алвеш, А. Пласиду вместе с двумя сыновьями (позднее родится еще один) переселяется в оставшуюся после мужа усадьбу в деревне Сан-Мигел-де-Сейде в провинции Минью, а в 1864 г. к ним присоединяется и К. Каштелу Бранку, который проведет в этом доме всю оставшуюся жизнь, лишь ненадолго покидая его. Позднее португальское правительство выкупило у потомков писателя этот дом, где в 1957 г. был открыт мемориальный музей.

1860—1880-е гг. — это время неустанного писательского труда К. Каштелу Бранку, время его постоянных литературных успехов и вместе с тем нарастающего разочарования в жизни. Старший сын писателя, Мануэл (1858—1877) (официально считавшийся сыном М. Пиньейру Алвеша), рано умер; средний сын, Жоржи (1863—1900), страдал тяжелым психическим расстройством и был подвержен припадкам неконтролируемого бешенства; наконец, самого писателя постоянно преследовали головокружения, шум в ушах, а с конца 1870-х гг. к этим недомоганиям прибавилась прогрессирующая слепота. Слабеющее зрение беспокоило К. Каштелу Бранку и раньше — мотив слепоты появляется в таких его произведениях, как, например, в романе «Книга об утешении» (1872) и в новелле «Ландимский слепец» (1876). Кроме того, насколько мы можем судить по свидетельствам современников и родственников, заходят в тупик его отношения с А. Пласиду. Хотя К. Каштелу Бранку упорно поддерживал легенду о «роковой романтической страсти», а в письмах к друзьям называл свою спутницу жизни не иначе как «дорогой возлюбленной», в действительности уже с середины 1860-х гг. в личной переписке А. Пласиду постоянными становятся жалобы на одиночество и на препятствия, которые К. Каштелу Бранку ставил ее собственным литературным занятиям.

С середины 1880-х гг. общий упадок сил неминуемо начал сказываться на интенсивности литературного труда К. Каштелу Бранку. Если в 1860-е гг., по подсчетам А. Кабрала, он ежегодно публиковал по 4—5 романов,[22] то в 1880-е гг. писатель гораздо больше внимания уделяет критике и литературоведению — в этот период им подготовлены к изданию ряд антологий и произведений португальской классической литературы XVII в. В это же время, в надежде обеспечить семью после своей смерти, К. Каштелу Бранку начинает хлопоты о признании своих наследственных прав; в 1885 г. он получает титул виконта Коррейя Ботелью, а в 1888 г. заключает брак с А. Пласиду, тем самым узаконивая своих детей, — португальским законодательством были предусмотрены пенсии титулованным семействам.

Уже в начале 1860-х гг. в творчестве К. Каштелу Бранку, в частности в «Воспоминаниях о тюрьме», появляется мотив самоубийства как избавления.[23] Исходя из его личной переписки, можно предположить, что физические недомогания, и особенно потеря зрения, которая лишила его возможности работать, усилили это стремление. К. Каштелу Бранку застрелился 1 июня 1890 г. — его мысль о добровольном уходе из жизни материализовалась после консультации окулиста, который признал слепоту писателя неизлечимой.

* * *

Проблемы периодизации и комплексного исследования наследия К. Каштелу Бранку осложнены двумя обстоятельствами его творческой биографии. Во-первых, будучи профессиональным литератором, он неминуемо вынужден был сообразовываться как с издательским спросом, так и с существующими читательскими предпочтениями, т. е. «литературной модой». Во-вторых, литературный процесс в Португалии во второй половине XIX в. характеризуется крайней пестротой направлений. В поэзии господствующим направлением почти до начала XX в. остается романтизм, но в прозе, наряду с романтической школой (крупнейшим представителем которой в эту эпоху был именно К. Каштелу Бранку), одновременно приобретают общенациональную известность автор регионалистских романов Жулиу Диниш (1839—1871) и писатели «поколения 1870-х годов», испытывавшие сильное влияние французского «экспериментального романа». Этот растущий интерес к современности и к повседневности не мог не затронуть и К. Каштелу Бранку, хотя ему из этих новых веяний идейно были ближе регионалистские тенденции; последние можно проследить в таких его произведениях, как «Спасительная любовь» (1864), «Двадцать часов в паланкине» (1864) и «Новеллы о провинции Минью».

Его отношение к натурализму было саркастическим — наиболее ярким проявлением литературной полемики становятся пародийная дилогия К. Каштелу Бранку «Эузебиу Макариу» и «Шайка» (1879—1880), где «все изображено с карикатурным избытком подробностей — от живописного перечисления способов охоты до детального описания мебели и деталей одежды»,[24] а также некоторые замечания в новеллах «Ландимский слепец» и «Побочный сын» (1876), прямо направленные против одного из лидеров «поколения 1870-х годов» Ж. М. Эсы де Кейроша. Единственный роман К. Каштелу Бранку, в котором натуралистический метод служит для раскрытия психологического своеобразия героев, а не для создания литературной и моральной сатиры, — это «Жена бразильца Празинша».

Тем не менее в его писательской карьере можно выделить четыре периода, характеризующихся если не однородностью, то, по крайней мере, существованием определенной литературной и эстетической доминанты. В первом периоде (1845—1850) «его проза представляет собой краткие очерки, в большинстве случаев мелодраматического характера и всегда лишенные признаков творческой зрелости…; наибольших успехов в этот период он добивается в драматургии и в поэзии».[25] Во втором периоде (1850—1859/60) прозаическое творчество К. Каштелу Бранку развивается под знаком «неистового романтизма», хотя на этом этапе им и созданы такие произведения, как романы «Анафема» и «Где скрыто счастье?», значительно различающиеся по своим композиционным, стилистическим и идейным особенностям.

Третий период (1861—1875/77), к которому относится и роман «Падший ангел», также характеризуется следованием канонам романтической художественной системы. В эти годы преобладающим типом произведений К. Каштелу Бранку становится так называемая «повесть о страсти» (novela passional), но для его творчества третьего периода характерны более пристальное внимание к психологической убедительности создаваемых образов и более тщательная работа над стилем. Наконец, четвертый период (1875/77—1890) — это время своеобразной «художественной рефлексии», в которой сочетаются критическая переоценка стереотипов романтизма и отрицательное отношение к зарождающемуся в португальской литературе натурализму.

Исходя из личной корреспонденции К. Каштелу Бранку, можно предположить, что работа над «Падшим ангелом» была начата в марте 1865 г. С 30 апреля по 12 сентября 1865 г. роман печатался выпусками в «Торговой газете» (Jornal do Comércio) в Порту, а первое отдельное издание увидело свет в конце декабря того же года.[26] Этот период хронологически совпадает с началом «Коимбрского спора» (Questão Coimbra) — литературной дискуссии между романтиками второго поколения и сторонниками философии позитивизма, которые позднее приобрели известность как «поколение 1870-х годов». Интересно отметить, что один из первых хвалебных отзывов на «Падшего ангела», датируемый началом января 1866 г., принадлежит перу Антониу Фелисиану де Каштилью (1800—1875), признанного главы романтического направления в португальской литературе второй трети XIX в. и личного друга К. Каштелу Бранку.[27] В «Коимбрском споре» автор «Падшего ангела» выступил как единомышленник А. Ф. Каштилью, но дружеские отношения между двумя писателями не мешали постепенно усиливающемуся критическому отношению К. Каштелу Бранку к романтическим стереотипам, которое несколько ранее нашло отражение в сборнике «Двадцать часов в паланкине».

Присущие его творческой манере архаизация лексики и усложненная синтаксическая структура предложения становятся более обоснованными самим характером повествования. Лексические и морфологические аспекты литературной нормы сложились в португальском языке относительно рано — уже к концу XVI в.; вместе с тем упрощение фонетической системы, начавшееся в XVII в., относительно слабо затронуло северные говоры.[28] В частности, такая архаизация фонетического строя языка в большой степени характерна для сборников «Двадцать часов в паланкине» и «Новеллы о провинции Минью». В свою очередь в «Падшем ангеле» преобладает лексическая архаизация. Данная тенденция может быть объяснена стремлением реконструировать языковую среду, в которой существует протагонист романа, и усилить эффект «читательского присутствия» с помощью стилистических средств. Этой же цели в романе служит и большое количество заимствований из латинского языка в речи героев, причем К. Каштелу Бранку приводит жизненно-убедительную мотивировку — образование, полученное в католической духовной семинарии Калишту Элоем и его собеседником, аббатом Эштевайнша. Большое значение в разработке данного стилистического приема автор придает этимологической игре — например, такие историко-политические реалии, как «горбун» (синоним «легитимиста», гл. VII) и «пятнистый» (синоним «либерала», гл. XXXIV) находят неожиданное подтверждение в описании гардероба главного героя. Тем самым «книжное» в романе оказывается во взаимодействии с «бытовым», и это взаимодействие рождает иронический эффект, характерный уже для немецкого романтизма первой четверти XIX в.,[29] но в португальской романтической литературе появляющийся лишь в творчестве К. Каштелу Бранку.

* * *

Португалия XIX в. была страной с чрезвычайно низким уровнем грамотности — даже в начале следующего столетия почти восемьдесят процентов ее населения не умели читать и писать.[30] Вследствие этого творчество португальских писателей было адресовано достаточно ограниченной аудитории, и это обстоятельство не могло не привести к появлению так называемых «произведений с ключом», содержавших в себе намеки личностного характера. Сюжетная модель, избранная К. Каштелу Бранку, содержит в себе наряду с этими элементами и «бродячий сюжет». Само название романа отсылает нас к библейскому мотиву: «Тогда сыны Божий увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал» (Быт. 6 : 2). Как отмечает Э. Родригеш, этот мотив был достаточно распространен в европейской романтической литературе; в частности, в Португалии до К. Каштелу Бранку к нему обращался Ж. Б. де Алмейда Гаррет.[31]

Реальные прототипы некоторых героев «Падшего ангела» были установлены достаточно давно. Ж. де Каштру опубликовал в 1927 г. несколько статей, в которых доказал, что образ Калишту Элоя содержит в себе черты Домингуша де Барруша Тейшейры да Моты — дяди одного из соучеников К. Каштелу Бранку по Медико-хирургической школе в Порту. Это был родовитый дворянин, владевший поместьями в окрестностях Браги. Как и главный герой романа, он был знатоком истории и генеалогии; с Калишту Элоем его роднит и то, что в начале 1860-х гг. он избирался депутатом кортесов.[32] В политическом и идейном оппоненте Калишту Элоя, докторе Либориу, современники без труда узнали Антониу Айреша де Гоувейю (1828—1916), который в период работы над «Падшим ангелом» занимал пост министра юстиции в так называемом «весеннем кабинете» Б. Са да Бандейры, находившемся у власти с апреля по сентябрь 1865 г. Его конфликт с К. Каштелу Бранку относился еще к началу 1850-х гг. и имел сугубо личный, а не политический характер: К. Каштелу Бранку в печати раскрыл авторство анонимной сатирической поэмы «Почетные звания» (As Comendas), которая принадлежала перу А. Айреша де Гоувейи, вследствие чего последний вынужден был покинуть Порту; К. Каштелу Бранку намекает на этот эпизод в начале гл. IX «Падшего ангела».[33]

Вместе с тем данная в романе характеристика доктора Либориу — это не просто карикатура на личного врага. Не случайно масонская терминология его парламентского выступления о прогрессе и цивилизации (гл. IX) в следующей речи сменяется рекомендациями по наилучшему устройству тюрем (гл. XV). Отметим, что в обоих случаях К. Каштелу Бранку заставляет своего героя цитировать диссертацию А. Айреша де Гоувейи, опубликованную в 1860 г., т. е. как раз в те годы, когда происходит действие романа. Данная последовательность ставит знак равенства между масонским «построением храма» и бюрократическим «построением тюрьмы», что, по замыслу автора, должно вызвать критическое отношение читателя к проектам социального переустройства на рационалистической основе.

В «Падшем ангеле» можно увидеть и очевидные литературные прототипы ряда героев. На первый план выходит стремление К. Каштелу Бранку создать «современную историю Дон Кихота». Подобно тому как Сервантес в своем романе с помощью иронической игры разрушает мировоззренческие стереотипы Высокого Возрождения, К. Каштелу Бранку использует романтическую иронию для разрушения изнутри современного ему мироощущения, соединяющего романтические стереотипы с прагматизмом. (Как следует из первых строк романа, время действия «Падшего ангела» можно датировать 1860—1861 гг., т. е. эпохой политической стабильности и начавшегося в Португалии экономического подъема, который сопровождался распространением научно-технического прогресса.) Помимо этого, замыслу К. Каштелу Бранку соответствовала и созданная Сервантесом сюжетная модель, определяемая в отечественном литературоведении как «сюжет-ситуация».

Как отмечал Л. Е. Пинский, «при всем своеобразии фабульной стороны этих произведений, так же как героев и идей автора, ощущается родственность изображаемого положения ‹…› В силу этого и сама фабула отходит на второй план, становясь как бы примером, иллюстрацией, одним из возможных вариантов возрождающегося и повторяющегося „донкихотского положения“».[34] Именно такой тип сюжета позволял К. Каштелу Бранку органично ввести образ Дон Кихота в изображаемую им современную португальскую действительность и сохранить сервантесовские реминисценции.

Новое прочтение романа Сервантеса используется в «Падшем ангеле» также для разрушения привычного художественного канона, в частности можно обратить внимание на портрет героя и на тот скрытый смысл, который придает ему автор в контексте своего произведения и в контексте параллелизма двух персонажей. Важно отметить, что, создав карикатурную модель поведения, К. Каштелу Бранку отказывается от физической карикатуры, что было непривычно для португальской массовой литературы середины XIX в., опиравшейся на стереотипы ультраромантизма.

Описывая в гл. VII внешний облик главного героя, К. Каштелу Бранку воссоздает распространенный на севере Португалии антропологический тип, но вместе с тем некоторые физические черты Калишту Элоя («изрядно выпирающее и асимметричное чрево» и «тонкие руки и ноги») отсылают читателя к портрету Санчо Пансы, данному Сервантесом в гл. IX части I «Дон Кихота». Соединив «в одном теле» Ламанчского рыцаря и его оруженосца, К. Каштелу Бранку исподволь внушает мысль о двойственности созданного им образа. Он не только логически обосновывает будущее «падение ангела», но заставляет читателя задуматься и о диалектической природе литературных предшественников своего героя, о том, что задуманный Сервантесом и не искаженный позднейшими истолкованиями образ Санчо Пансы — это alter ego Дон Кихота.

В связи с этим можно сопоставить и отношение героев Сервантеса и К. Каштелу Бранку к книге. Этот вопрос не случайно возникает в самом начале романа, чтобы подготовить читателя к восприятию параллели «Дон Кихот — Калишту Элой». Для обоих персонажей книга первична по отношению к окружающей действительности, так же как для Санчо Пансы первична пословица. Но если круг чтения Дон Кихота — это художественные произведения, созданные в позднее Средневековье (рыцарские романы XV в.) и в позднее Возрождение (пасторали), то «духовную пищу Калишту Элоя составляли хроники, церковные истории, биографии прославленных мужей, законы старых времен, форалы, ученые записки Королевской Академии истории, труды по нумизматике и по генеалогии, летописи, поэзия, несшая на себе отпечаток старинных вкусов, и т. д. Что касается иностранных языков, то из живых он знал только французский, причем весьма поверхностно; зато по-латыни Калишту Элой говорил, как на своем родном языке, и свободно переводил с греческого» (гл. I).

Литературные вкусы героя К. Каштелу Бранку и языки, которыми он владеет, сближают его с идеалом ученого-гуманиста эпохи Возрождения и принципиально отличают его от Дон Кихота. Если стремление сервантесовского персонажа к идеалу опирается на художественный вымысел, и вследствие этого соотносится с ошибочными представлениями об объективной реальности, то для Калишту Элоя идеал воплощен в торжестве социальной и нравственной справедливости, которую он отстаивает и в муниципальной палате (гл. I), и в парламенте (гл. VI, VIII, XV и XVII), и в частных домах (гл. IX, XI и XII). Свой идеал — в этом герои Сервантеса и К. Каштелу Бранку наиболее близки — Калишту Элой обращает в прошлое, игнорируя современные юридические нормы в пользу средневекового законодательства; самый поздний по времени свод законов, на который он ссылается, — это «Филипповы установления» (Ordenações Filipinas), относящиеся к 1610-м гг. Следует иметь в виду, что окончательная отмена форалов (средневековых вольностей, главным образом налоговых льгот, защитником которых вначале выступает главный герой «Падшего ангела») происходит в Португалии в 1863 г. Таким образом, К. Каштелу Бранку создает ситуацию, при которой его протагонист становится участником современных споров о путях развития Португалии, отстаивая не анахронически-нелепую, а лишь консервативную позицию. Это обстоятельство в свою очередь позволяет усомниться и в безусловно признанной массовым сознанием трактовке его литературного предшественника.

Следует обратить внимание еще на одну литературную параллель между произведениями Сервантеса и К. Каштелу Бранку. Как в «Дон Кихоте», так и в «Падшем ангеле» не только сюжетообразующую роль, но и идейно-полемическую функцию приобретает мотив турнира. Этот мотив связан соответственно с бакалавром Самсоном Карраско и учителем сельской школы Бражем Лобату. Фамилии обоих этих персонажей смысловые — carrasco по-испански означает «дуб», lobato — по-португальски «волчонок». Таким образом, фамилия учителя из «Падшего ангела» получает смысловую нагрузку «жестокий, хищный, настойчивый в достижении разрушительных целей». Сервантесовские реминисценции, которые носят в романе К. Каштелу Бранку достаточно отчетливый характер, позволяют автору напомнить читателю о литературном прототипе Бража Лобату и о португальском омониме фамилии этого прототипа (в португальском языке слово carrasco обозначает «падуб» и «палач»). Возможно, что Сервантес тоже учитывал эту омонимию.[35]

При сопоставлении художественной реализации мотива состязания в обоих романах мы обнаруживаем, что героями Сервантеса и К. Каштелу Бранку движет неудовлетворенная личная амбиция, которая, однако, замаскирована под достижение возвышенной цели. Во II части «Дон Кихота» бакалавр Карраско терпит поражение в поединке (гл. XII—XV) и преследует главного героя, пока не добивается победы (гл. LXIV). В «Падшем ангеле» во имя справедливости и ради сохранения семейных устоев Браж Лобату разоблачает нравственное падение главного героя, выступая как катализатор разрыва между ним и его супругой (гл. XXIX—XXX). При этом, как показывает К. Каштелу Бранку, Браж Лобату руководствуется также личной неприязнью к Калишту Элою, который победил его на парламентских выборах (гл. II—III). Соотнесение сфальсифицированного рыцарского поединка с избирательной кампанией — в контексте сюжета-ситуации — позволяет К. Каштелу Бранку выразить собственное отношение к сложившейся в Португалии политической системе. Эта консервативная критика, имеющая не социальную, а нравственную направленность, будет с течением времени приобретать в его творчестве все более отчетливый характер и найдет наиболее полное выражение в позднем памфлете «Портрет маркиза Помбала» (1882): «Моя ненависть к маркизу Помбалу ‹…› проистекает не от моей приязни к священникам и не от его немилости к церкви; она происходит от любви к человеку».[36]

Однако литературная предыстория Калишту Элоя не исчерпывается сервантесовскими реминисценциями. Склонность главного героя «Падшего ангела» к моральной проповеди указывает еще на один литературный прототип. Это — Альсест из комедии Мольера «Мизантроп» (1666). Как отмечает Ж. Праду Коэлью, соединение черт Дон Кихота и Альсеста усложняет образ Калишту Элоя — «несмотря на крайности его поведения, мы ощущаем, что он воплощает в себе единственную силу, способную противостоять порче нравов и утрате национального чувства ‹…› Поражение, которое Калишту терпит от современного светского общества, с точки зрения мыслящего читателя, становится болезненным поражением».[37] По мнению Э. Родригеша, эта гипотеза подкрепляется также изображением парламентского единомышленника Калишту Элоя, «снисходительного» аббата Эштевайнша, роль которого в структуре «Падшего ангела» соответствует роли Филинта в «Мизантропе».[38]

Сюжетообразующие конфликты «Дон Кихота» и «Мизантропа» оказали возможное влияние и на решение любовной линии в «Падшем ангеле». В этом решении К. Каштелу Бранку решает прибегнуть к помощи парадокса — но его парадокс приобретает не ситуационный характер, как в «Мизантропе» (ошибочное взаимовосприятие Альсеста и Селимены), а становится следствием иронической игры автора. Герои и их отношения предстают в романе в неожиданном, но внутренне логичном освещении; тем самым К. Каштелу Бранку приводит читателя к мысли об относительности любого канона — как литературного, так и нравственного.

Если обратиться к литературным прототипам персонажей «Падшего ангела», то мы обнаружим, что Сервантес изображает влюбленность Дон Кихота как доведенную до логического конца куртуазную модель поведения. Условность идеального образа Дульсинеи Тобосской осознают не только автор и читатели «Дон Кихота», но и протагонист романа (по мнению О. А. Светлаковой, она «предстает как художественная правда в ее не всегда ясном соотношении с правдой факта»),[39] а в «Падшем ангеле» литература оказывается первичной по отношению к объективной реальности лишь в случае неудачной влюбленности в дону Аделаиду — в гл. XX К. Каштелу Бранку подчеркивает, что поведение протагониста «Падшего ангела» вполне соответствовало модели, которой придерживается герой Сервантеса. Когда речь идет о доне Ифижении (гл. XXV—XXVI), литература оказывается вторичной по отношению к реальности — имя этой героини удовлетворяет художественным вкусам героя, а ее дальнее родство с Калишту Элоем — его чувству фамильной чести.

Д. Фрайер отмечает, что к середине 1860-х гг. португальский читатель уже привык к существующему в творчестве К. Каштелу Бранку противопоставлению «роковой женщины» и «женщины-ангела».[40] Первое из этих определений действительно встречается в «Падшем ангеле» применительно к доне Ифижении (гл. XXIV), но дальнейшее развитие ее характера позволяет отнести ее ко второму женскому типу. Напротив, образ доны Теодоры Фигейроа постепенно начинает соответствовать ультра-романтическим канонам, что позволяет К. Каштелу Бранку создать комическую сцену (гл. XXXIV), в которой, однако, поведение героини выглядит внутренне органичным. Таким образом, чувство, обладающее внешними признаками возвышенной романтической страсти, находит нарочито сниженное разрешение. Можно говорить о том, что дихотомия «литература — объективная реальность» в «Падшем ангеле» сменяется дихотомией «добродетель — объективная реальность»: добродетель существует лишь постольку, поскольку она не подвергается испытаниям.

* * *

Повествовательная структура романа имеет линейный, т. е. традиционно-эпический характер. Такой прием не совсем типичен для произведений К. Каштелу Бранку конца 1850 — середины 1860-х гг., в которых он часто применяет аналепсис — «средство, удобно позволяющее повествователю просветить читателя относительно обстоятельств, предшествующих определенной ситуации».[41] По мнению В. М. Агиара-и-Силвы, в романтическом романе аналептическая структура повествования выполняет прямо противоположную роль — она до определенного момента позволяет скрывать обстоятельства, сформировавшие характер героя и приведшие к изображаемым событиям. Например, этот прием лежит в основе повествовательной структуры романов «Анафема» и «Лиссабонские тайны» (1854—1855), но в своих произведениях 1860—1870-х гг. К. Каштелу Бранку применяет аналепсис достаточно выборочно — либо в «повестях о страсти», например в «Ужасающих деяниях» (1862) и в «Портрете Рикардины», либо в исторических романах, например во «Владельце дворца Нинайнш» (1867) и в дилогии «Цареубийца» и «Дочь цареубийцы» (1874—1875), т. е. в тех разновидностях жанра, где уже существовали устойчивые правила, выработанные в период господства «неистового романтизма».

Обращает на себя внимание то, что в «Падшем ангеле» К. Каштелу Бранку отказывается от какого-либо пролога. Обычно он использует два типа вступления — либо выступает как издатель «подлинных» документов («Пагубная любовь»; «Сердце, голова и желудок» (1862); биографическое сочинение «Мария да Фонте»), либо пересказывает якобы услышанную от случайного собеседника историю («Роман о богаче»; «Роковая женщина» (1870); «Книга об утешении»; некоторые из «Новелл о провинции Минью»). Таким образом, своеобразный «пролог издателя» или «рассказчика» мы встречаем и в произведениях К. Каштелу Бранку, хронологически следующих за созданием «Падшего ангела», но постепенно этот литературный прием будет встречаться в его романах все реже, поскольку такой тип сюжетной мотивировки становился с течением времени все более шаблонным и уже не обладал достаточной силой внушения в глазах читательской аудитории.

Своим творческим успехом К. Каштелу Бранку был во многом обязан умению выстраивать сюжет. Он отдает предпочтение так называемой «закрытой структуре», которая сочетает логическую и хронологическую последовательность событий, и тем самым ориентируется на массового читателя, «который ожидает от романа прежде всего развлечения и предварительного удовлетворения своего любопытства, испытывает сильное разочарование из-за финала „открытого“ романа, так как ощущает нехватку заключительной главы, в которой обычно содержатся сведения о браках и семейных радостях героев романа…»[42] Положение профессионального литератора закономерно вынуждало К. Каштелу Бранку думать не только о коммерческом успехе своих произведений (и вследствие этого о том, чтобы читатель не испытал разочарование), но и об отношениях, возникающих между повествователем и читателем.

В романах К. Каштелу Бранку количественно преобладает тип повествователя, классифицируемый В. Шмидом как «непричастный очевидец». В «Падшем ангеле» и, спустя немногим более десятилетия, в «Командоре» и «Побочном сыне» из цикла «Новеллы о провинции Минью» этот образ приобретает качества «очевидца-протагониста».[43] Например, в гл. X «Падшего ангела» К. Каштелу Бранку упоминает, что его герой знаком с творчеством своего создателя, а в одном из эпизодов «Побочного сына» мы обнаруживаем своеобразную контаминацию Калишту Элоя и повествователя — последний сообщает о себе: «Я надеваю очки, нюхаю табак и читаю у Овидия и в „Теогонии“ Гесиода, что Стыдливость, как только увидела, что язва порока распространилась среди рода человеческого, вознеслась на небеса вместе со своей сестрой Справедливостью». В отличие от героя «Падшего ангела» К. Каштелу Бранку не нюхал табак и носил пенсне; перенос привычек приобретшего к этому времени широкую известность в Португалии литературного персонажа на повествователя сообщал последнему неожиданно конкретизированные черты и не давал читателю оснований идентифицировать реального автора с рассказчиком как одним из элементов повествовательной структуры.

Такое присутствие субъекта повествования внутри романа и вместе с тем вне его важно для автора, чья обширная литературная продукция была одним из естественных и неотъемлемых элементов современной ему португальской жизни. Этот художественный прием был характерен для повествовательных жанров европейской романтической литературы, но в португальском романтизме он получает распространение только в творчестве К. Каштелу Бранку. В «Падшем ангеле» романтическая ирония в ее шеллингианском значении («парение автора над своим произведением») выражена особенно отчетливо.

Но помимо иронической игры с соотношением плана объективной реальности и плана художественного вымысла, данное положение субъекта повествования позволяет К. Каштелу Бранку более мотивированно вести беседу с «абстрактным читателем», чьи представления о типе героя, сложившиеся на основе эстетических и психологических канонов ультраромантизма, К. Каштелу Бранку зачастую опровергает и тем самым заинтриговывает.

* * *

Тема столкновения умозрения и реальности, идеального и позитивного мироощущения не исчерпывается в «Падшем ангеле». В 1875—1876 гг. К. Каштелу Бранку почти безвыездно живет в Коимбре, где постоянно общается со студентами Университета (в то время единственного в Португалии). Многие из них принадлежали к числу деятелей «поколения 1870-х годов». Ж. Праду Коэлью предполагал, что эти контакты оказали влияние на художественные искания К. Каштелу Бранку.[44] По мнению большинства португальских литературоведов, созданный в эти годы цикл «Новеллы о провинции Минью» является своеобразным переходом от зрелого, собственно романтического, периода в творчестве К. Каштелу Бранку к позднему этапу, на котором автор, как правило, сохраняет элементы романтизма в создании сюжетной интриги и в обрисовке характеров, но в стилистическом отношении использует преимущественно реалистические приемы.

Подобная точка зрения представляется вполне правомерной. Уже на раннем этапе существования романтизма как художественной системы интерес к повседневности получает широкое распространение в европейской литературе. По словам Н. Я. Берковского, с точки зрения романтиков, «простой человек обосновывает бытие, он существо космическое, из него космос черпает для себя».[45]

Как отмечал Е. М. Мелетинский, в процессе развития европейской романтической новеллы «изображение странного и экзотического часто получает этнографическую или иную научную мотивировку. Удивительные происшествия могут возникать и вне экзотики из реальных и в том или ином смысле типических жизненных обстоятельств, которые их детерминируют». Сходных взглядов придерживаются и некоторые современные португальские исследователи.[46]

Ощущение итогового характера цикла новелл о Минью по отношению к самому интенсивному и насыщенному периоду своего творчества заставило К. Каштелу Бранку под новым углом зрения рассмотреть мотивы, разработанные в более ранних произведениях.[47] Это обстоятельство подчеркнуто многочисленными сюжетными и смысловыми параллелями. Приведем некоторые примеры такого повторного прочтения собственных произведений. В новелле «Наследница майората Ромарис» использованы некоторые сюжетные ходы из романа «Где скрыто счастье?»; новелла «Вдова повешенного» сюжетно и хронологически связана с романом «Портрет Рикардины»; элементы автопародии возникают в новелле «Ссыльный» по отношению к историческому роману «Владелец дворца Нинайнш»; наконец, дополнением-пародией становится новелла «Побочный сын», предлагающая новый взгляд на «падшего ангела».

К. Каштелу Бранку несколькими путями приводит читателя к мысли, что в «Побочном сыне» находит завершение тема, начатая десятилетием ранее. Уже в начале I части этой новеллы главный герой Вашку Перейра Маррамаке утверждает, «что он — ангел, упавший в грязную лужу, которая служит пристанищем для диких кабанов». Сам повествователь прямо ссылается на «Падшего ангела», когда изображает начальный этап жизни Вашку Маррамаке в столице. Наконец, в начале II части новеллы — в авторском отступлении, посвященном аптекарю Дионизиу Жозе Браге, — можно увидеть скрытую цитату из «Заключения» «Падшего ангела»: «Женщины ‹…› обошлись с его крыльями ангела так же, как они обходились с крыльями уток. И вот Дионизиу превратился в платоновского человека — в „животное без перьев, которое смеется“».

Внимательное наблюдение над обыденной реальностью приводит К. Каштелу Бранку к выводу, что «непорочное бытие сельских жителей — не более чем поэтический вымысел».[48] Поэтому противостоящие друг другу мотивы нравственной деградации и религиозного возрождения приобретают в новелле «Побочный сын» более отчетливо выраженную авторскую оценку. В последних главах «Падшего ангела» показаны два благополучных и не освященных Церковью любовных союза — Калишту Элоя с доной Ифиженией и доны Теодоры с ее кузеном Лопу де Гамбоа. Разрушая созданный им же самим литературный канон, К. Каштелу Бранку отказывается от эмоциональной суггестии, свойственной его произведениям первой половины 1860-х гг., и предоставляет читателю самому истолковать главную идею романа — падение ангела и превращение его в человека. По словам Ж. Праду Коэлью, «типичное повествование К. Каштелу Бранку, если представить его сюжет схематически, является не более чем любовной историей, предназначенной потрясти душу и развлечь воображение читателя ‹…› Предпочитаемая им тема — это любовь, на пути которой встают различия в происхождении или в социальном положении».[49] В «Падшем ангеле» преобладает ироническая трактовка данного столкновения чувств и социальных предрассудков. Этот авторский релятивизм позволяет говорить о том, что отрицание безусловности романтической коллизии позволяет К. Каштелу Бранку открыть читателю новую сторону своего художественного мира.

В «Побочном сыне» религиозно-назидательный тон финала противопоставлен снисходительной позиции повествователя в «Падшем ангеле». По-видимому, причина скрывается в перемене объекта литературной полемики: ироническое отношение К. Каштелу Бранку к романтическим стереотипам постепенно сменяется критикой общих мест «Новой идеи», т. е. позитивизма (особенно заметной эта критика станет позднее, в произведениях 1880-х гг.). Он противопоставляет им традиционную португальскую религиозность, но рассматривает ее не с ортодоксально-католических позиций, которые никогда не были ему близки,[50] а с точки зрения писателя-романтика, для которого она является неотъемлемым элементом национальной психологии.

С точки зрения К. Каштелу Бранку, вся португальская действительность второй половины XIX в. была неразрывно связана с национальной культурно-исторической традицией. Его постоянное внимание к «интраистории» (внутреннему бытию, душе народа) способствовало интересу, который проявляли к произведениям К. Каштелу Бранку крупнейшие деятели испанской культуры первой половины XX в. — Хосе Ортега-и-Гассет (1883—1955) и Мигель де Унамуно (1864—1936), придерживавшиеся сходных историософских взглядов. Тем самым его художественное наследие с полным основанием можно рассматривать не только как один из основных феноменов «серебряного века» португальской прозы, но и как культурное явление общеевропейского масштаба.

АЛЬБОМ

Район Алфамы в Лиссабоне. Современная фотография.

Дворец Сан-Бенту. Зал заседаний португальского парламента. Современная фотография.

Театр Сан-Карлуш. Современная фотография.

Король Португалии дон Мигел (1802—1866) с королевой доной Аделаидой, сыном Мигелом и дочерью Марией даш Невеш. Фотография 1860-х гг. (сделана после отречения короля от престола).

Антониу Айреш де Гоувейя Озориу (1828—1916), министр юстиции Португалии (1865), прототип доктора Либориу в романе «Падший ангел». Фотография 1860-х гг.

Панорама Синтры. Современная фотография.

Леонардо де Конинг. Акведук «Свободных вод». Гравюра 1856 г.

Архитектурный ансамбль Бон-Жезуш-ду-Монте. Современная фотография.

Титульный лист первого издания романа «Падший ангел» (1866). Национальная библиотека. Лиссабон.

Калишту Элой («ангел до падения»), главный персонаж романа «Падший ангел». Иллюстрация к португальскому изданию 1873 г.

Примечания

1

Все указания на даты относятся ко времени первого издания книги (1865 год). — Примеч. автора.

2

Брат Луиш де Соуза{383} подтверждает этот эпизод в «Биографии» архиепископа Браги. — Примеч. автора.

3

Маринью писал в период узурпации Филиппов.{384} — Примеч. автора.

4

Дуарте Нунеш де Леан{385} еще видел фигуры бронзовых всадников, лошади которых и дали название фонтану. Повествуя о царствовании дона Фернанду и о вторжении кастильцев в Лиссабон,{386} он пишет (стр. 205 и далее в «Хронике королей»): «И сгорела вся Новая улица, и приход Маданелла, и приход св. Гиана, и весь еврейский квартал вместе с лучшей частью города. И в память об этом великом пожаре сняли они прекрасные двери городской таможни и увезли их в Кастилию, когда покинули город. И так же желали они увезти бронзовых всадников, весьма превосходно изготовленных, тех, что стояли у фонтана и дали ему имя, ибо изо рта их в изобилии изливалась вода. Но жители проведали о желании кастильцев и сберегли всадников, дабы их не увезли, ибо это было общественное достояние, а увези их кастильцы, горожане сочли бы это оскорблением. По причине сего почтения, издревле испытываемого к конным статуям, градоправители должны были бы их сберегать и в наши дни, как любопытную память былых времен, но их безосновательно увезли с того места, где они простояли столь долгое время». — Примеч. автора.

5

Автор позаимствовал выделенные изящные речения из обильной жатвы, собранной им в книге сеньора доктора А. Айреша де Гоувейи Озориу{387} под названием «Реформирование мест заключения». — Примеч. автора.

6

Этот золотой ключ драгоценного выступления был также похищен из сокровищницы сеньора доктора Айреша де Гоувейи, министра юстиции («Реформирование мест заключения». Том II. С. 150). — Примеч. автора.

7

Выделенные слова и фразы являются плагиатом. Доктор Либориу очень внимательно читал «Реформирование мест заключения» выдающегося писателя А. Айреша де Гоувейи, занимавшего пост министра юстиции в то время, когда писалось это примечание (20 марта 1865 года, полночь). — Примеч. автора.

8

Как уже было сказано, выделенные перлы бессовестно украдены из книги сеньора доктора Айреша де Гоувейи. — Примеч. автора.

9

«Реформирование мест заключения». Часть I. С. 26. — Примеч. автора.

10

Там же. С. 47. — Примеч. автора.

11

Антониу Рибейру душ Сантуш.{388} «К Алексису». — Примеч. автора.

12

Того же мнения придерживается о. Мануэл Бернардеш. Он говорит так: «Обрати внимание, что разнообразные обстоятельства и происшествия, касающиеся нашего тела, также оказывают свое влияние и на дух… Различны настроение и душевное расположение скачущего на прекрасном коне и того, кто едет на презренном осле. Если ты одет в бедное и рваное платье, заметь, — дух твой приобретает иное направление, чем у того, чье платье нарядно и опрятно. То же наблюдается и в других вещах». «Свет и тепло. Вертоград наставлений духовных». — Примеч. автора.

13

В следующей новелле о Марии Моизеш будет рассказано более подробно. — Примеч. автора.

14

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana: In 2 vol. Vol. I. Lisboa, 1982. P. 35.

15

Новейшие архивные разыскания показывают, что М. Коррейя Ботелью впоследствии сочетался браком с Жасинтой Розой (возможно, речь шла о свадьбе in extremis, т. е. накануне смерти супруги) и узаконил, по крайней мере, старшую сестру писателя Каролину Риту (1821—1898). Тем не менее К. Каштелу Бранку считал себя незаконнорожденным. См.: Cabral A. Dicionário de Camilo Castelo Branco. Lisboa, 2003. P. 183—185; 468—469.

16

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana. Vol. I. P. 47—48.

17

Эрману Сарайва Ж. История Португалии. М., 2007. С. 283—285.

18

Castelo Branco C. Memories do cárcere. Porto, 2004. P. 206—213.

19

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana. Vol. I. P. 314.

20

Ibid. P. 266.

21

Frier D. As (trans)figurações do «eu» nos romances de Camilo Castelo Branco. Lisboa, 2005. P. 33.

22

Cabral A. Camilo Castelo Branco. Roteiro dramático dum profissional de letras. Lisboa, 1980. P. 163—164.

23

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana. Vol. II. Lisboa, 1983. P. 337.

24

Saraiva A. J., Lopes O. História da literatura portuguesa. Porto, [1993]. P. 824.

25

Frier D. As (trans)figurações do «eu»… P. 23.

26

Santa Cruz M. Introdução // Castelo Branco C. A queda dum anjo. Lisboa, 1986. P. 29.

27

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana. Vol. I. P. 349.

28

Вольф Е. М. История португальского языка. М., 2002. С. 147, 181—182.

29

Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л., 1973. С. 86—87.

30

Эрману Сарайва Ж. История Португалии. С. 308.

31

Rodrigues E. Prefácio // Castelo Branco C. A queda dum anjo. Porto, 2001. P. XLVII—XLVIII.

32

Ibid. P. L—LI.

33

Santa Cruz M. Introdução… P. 32—33.

34

Пинский Л. Е. Магистральный сюжет. М., 1989. С. 326.

35

Светлакова О. А. «Дон Кихот» Сервантеса. Проблемы поэтики. СПб., 1996. С. 47.

36

Castelo Branco C. O perfil do Marques de Pombal. Lisboa, 2003. P. 9.

37

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana. Vol. I. P. 348.

38

Rodrigues E. Prefácio… P. XLVI.

39

Светлакова О. А. «Дон Кихот» Сервантеса. С. 81.

40

Frier D. As (trans)figurações do «eu»… P. 97—98.

41

Aguiar e Silva V. M. Teoria da literatura. Coimbra, 2005. P. 752.

42

Ibid. P. 728.

43

Шмид В. Нарратология. М, 2008. С. 91.

44

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana. Vol. II. P. 100—101.

45

Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. С. 248—249.

46

Мелетинский Е. М. Историческая поэтика новеллы. М., 1990. С. 256; Cândido Martins J. Biografias enoveladas: cenas contemporâneas da comédia humana // Castelo Branco C. Novelas do Minho. Porto, 2006. P. 21.

47

Saraiva A. J., Lopes O. História da literatura portuguesa. P. 823—824.

48

Prado Coelho J. Introdução ao estudo da novela camiliana. Vol. II. P. 105.

49

Ibid. P. 347.

50

Agostinho J. Camilo e a sua psicologia. Porto, 1926. P. 236—240; Frier D. As (trans)figurações do «eu»… P. 261—262.

Комментарии

1

Роман «Падший ангел» (A queda dum Anjo) печатался с 30 апреля по 12 августа 1865 г. в «Торговой газете» (Jornal do Comércio) в г. Порту. Первое отдельное издание романа вышло в конце декабря 1865 г. в лиссабонском издательстве Livraria de Campos Júnior (на титульном листе был указан 1866 год). При жизни К. Каштелу Бранку были опубликованы еще два издания «Падшего ангела» — в 1873 (с предисловием автора, которым открываются все последующие издания романа) и в 1887 гг. В 1902 г. лиссабонское издательство Parceria António Maria Pereira приобрело права на издание произведений К. Каштелу Бранку и подготовило стереотипное 80-томное собрание сочинений, в котором «Падший ангел» составил том LVIII. В 1907—1966 гг. было опубликовано 7 стереотипных изданий. Настоящий перевод выполнен по наиболее позднему известному нам критическому изданию: C. Castelo Branco. A Queda dum Anjo. Porto: Edições Caixotim, 2001, и сверен по изданию: Castelo Branco C. A Queda dum Anjo. Lisboa: Biblioteca Ulisseia, 1986.

Относительно перевода иноязычных слов и выражений в португальском тексте мы придерживались следующего принципа. Цитаты и отдельные выражения на латинском и древнегреческом языках в тексте оставлены без изменения, чтобы лучше передать ту языковую среду, в которой существует главный герой романа и которая отчасти выделяет его среди остальных действующих лиц. Перевод этих выражений дан нами в комментариях к роману, так как в пояснении часто нуждаются не только сама цитата и ее источник, но также ее смысл в контексте того или иного эпизода. Французские слова и выражения, встречающиеся в тексте, мы даем в переводе, так как в XIX в. французский язык среди образованной части португальского общества относился к сфере общего знания, и этот эффект общепонятности мы постарались сохранить.

Проблема передачи португальских имен собственных и географических названий на русском языке является предметом научной полемики в течение нескольких десятилетий. Мы сочли целесообразным придерживаться по мере возможности транскрипционного принципа передачи ономастических единиц, хотя достичь полного единообразия невозможно, так как необходимо учитывать исторически сложившееся в русском языке написание отдельных имен и названий (например, Лиссабон, вместо Лижбоа, Магеллан, вместо Магальяйнш и т. д.).

Все цитаты из Библии приводятся по изданию Синодального перевода (М.: Издание Московской Патриархии, 1988). Стихотворные переводы, авторство которых не оговорено в комментарии, выполнены нами.

2

Антониу Родригеш Сампайю (1806—1882) — главный редактор газеты «Сентябрьская революция» (A Revolução de Setembro), органа партии «Исторический сентябризм», преобразованной позднее, в 1876 г., в Прогрессивную партию. В 1881 г. — премьер-министр Португалии.

3

Диогу де Тейве (?—1565) — португальский историк и драматург, писавший на латинском языке. Преподавал в Сорбонне; после возвращения в Португалию был арестован инквизицией и в 1550—1551 гг. находился в заключении по обвинению в тайном лютеранстве. Освобожден после вмешательства верховного инквизитора Португалии дона Энрике (младшего брата короля дона Жуана III). С 1551 г. был директором Коллегиума искусств в Коимбре.

4

Donat cum egenus diviti / Retia videtur tendere. — Он в беспомощном положении подносит дар богачу — кажется, расставляет [ему] сети (лат.).

5

…хозяин майората… — Право майората предполагало, что недвижимая собственность является неотчуждаемой и неделимой и передается старшему сыну. В Португалии право майората существовало в 1437—1863 гг. и в соответствии с нормами, восходящими еще к вестготскому своду законов Forum Judicum (вторая половина VII в.), распространялось также на первенцев женского пола.

6

Это были старые христиане… — В оригинале — sangue limpa, буквально «чистая кровь». «Старыми христианами» на Пиренейском полуострове называли потомков коренного или пришлого германского населения, в отличие от «новых христиан» — потомков евреев или арабов, обращенных в католицизм (зачастую насильственно). Хотя на протяжении XVI—XVIII вв. в Португалии было издано несколько указов, уравнивающих в правах «старых» и «новых» христиан, пренебрежительное и подозрительное отношение к последним сохранялось длительное время, особенно в северной части страны.

7

Дон Афонсу I (1109—1185) — граф Португалии в 1112—1143 гг., первый король страны (1143—1185), основатель так называемой Бургундской династии, правившей до 1383 г.

8

In utroque jure — обоих прав (лат.), т. е. гражданского и церковного (канонического) права.

9

В оригинале — desembargador. Так в Португалии и Бразилии назывались судьи второй инстанции. До 1792 г. сюзереном Браги являлся архиепископ-примас (глава католической церкви в Португалии), отсюда и участие родственников главного героя в деятельности апелляционного духовного суда, юрисдикция которого распространялась на значительную часть провинции Минью.

10

Лига — португальская мера длины, приблизительно равная 5 км.

11

Форал — привилегия или совокупность привилегий, пожалованных королевской грамотой. Как правило, форал, дарованный частному лицу, предполагал право личного иммунитета и прямой апелляции к королю в случае судебных споров, а форал, дарованный сельской или городской общине, предоставлял налоговые льготы. Отмена форалов, предполагавших преимущественно натуральные подати, и замена их прямым налогообложением была одним из основных положений программы португальских либералов. В XIX в. действие форалов отменялось в 1821, 1832 и 1845 гг., что вызывало народные восстания и возвращало к власти консерваторов, которые в свою очередь снова заменяли прямое налогообложение системой форалов. Форалы были окончательно отменены в 1863 г. правительством Нуну Северу де Мендонсы, герцога Лоуле (1804—1875), премьер-министра Португалии в 1856—1859 и в 1860—1865 гг.

12

Королевская Академия истории — старейшее научное учреждение Португалии, основанное в Лиссабоне в 1720 г.

13

Бартоломеу душ Мартиреш (1514—1590) — доминиканский монах; в 1558—1582 гг. — архиепископ-примас Браги, участник Тридентского собора (1561—1563). Автор многочисленных богословских сочинений.

14

…Bene bibis . . . male vivis. — Пьешь хорошо, а живешь плохо (лат.). В оригинале — каламбур, связанный с особенностями севернопортугальского (историческая область Минью) произношения (ср. примеч. [263]).

15

…кортесов в Ламегу. — Кортесы (от лат. curia) в христианских государствах Пиренейского полуострова — собрание представителей трех сословий (клира, рыцарства и горожан). В Португалии кортесы функционировали в 1253—1697 гг., затем созывались в 1820-е гг. (последний раз в 1828 г.). В период конституционной монархии (вплоть до революции 1910 г.) это историческое название было перенесено на португальский парламент. По легенде, возникшей в 1630-е гг., кортесы в Ламегу, созванные в 1145 г., избрали дона Афонсу I королем Португалии. Данная легенда сложилась, по-видимому, в университетской среде г. Эворы и использовалась в антииспанской пропаганде перед восстановлением независимости Португалии (1640).

16

Гонсалу Мендеш да Майя (1079?—1174?) — португальский полководец, сподвижник дона Афонсу I, носивший прозвище Воитель (Lidador). Лоуренсу Вьегаш по прозвищу Меченосец (Espadeiro) (?—1160?) — как и Гонсалу Мендеш да Майя, фигура полулегендарная. Был сыном воспитателя и ближайшего сподвижника дона Афонсу I, Эгаша Мониша (см. примеч. [181]). Согласно португальской исторической традиции (впрочем, документально не подтвержденной), на кортесах в Ламегу исполнял функции «королевского прокуратора», т. е. своего рода посредника между королем и представителями сословий.

17

Nos liberi sumus, rex noster liber est. — Мы свободны, и король наш свободен (лат.). В данном случае имеется в виду, что Афонсу I освободился от сюзеренитета короля Кастилии и Леона Альфонсо VII (1126—1157), который в 1135 г. короновался «императором Испании».

18

Жуан даш Реграш (?—1404) — португальский юрист, профессор Лиссабонского университета. На кортесах 1385 г. юридически обосновал права дона Жуана I (1385—1433) на престол. Впоследствии — канцлер королевства, ректор университета (1400—1404). Мартин де Осен (?—1435) — выдающийся юрист и дипломат времен дона Жуана I, неоднократно представлявший Португалию в Англии, Кастилии и Арагоне. В конце царствования дона Жуана I — канцлер Португалии.

19

Монастырь Баталья — иначе Санта-Мария-да-Витория, был построен по приказу короля дона Жуана I в 1388—1439 гг. в память о победе над Кастилией в битве при Алжубарроте. Считается одним из наиболее совершенных образцов португальской поздней готики.

20

…а «Мануэлинские установления» — как монастырь Иеронимитов. — «Мануэлинские установления» — свод законов, созданный в царствование дона Мануэла I (1469—1521, король Португалии с 1495 г.). В его правление были достигнуты значительные успехи в португальской колониальной экспансии, сделавшие Португалию одним из богатейших государств Европы первой половины XVI в. По его приказу был возведен и монастырь Иеронимитов (Mosteiro dos Jerónimos) — архитектурный комплекс в окрестностях Лиссабона, построенный в 1501—1521 гг. (ныне находится в черте города). Считается одним из наиболее характерных образцов «мануэлинского стиля», соединившего элементы «пламенеющей готики» и мавританской архитектуры. В 1865 г., когда писался «Падший ангел», в монастыре Иеронимитов велись крупные восстановительные работы.

21

Фидалгу — представитель дворянского сословия в Португалии. Этимология этого слова — «человек, отец которого уже был кем-то» (filho d’algo). Первоначально (приблизительно до середины XIV в.) словом «фидалгу» обозначалась только часть служилого дворянства, связанного вассальными отношениями с верхушкой сословия, но постепенно этот термин был распространен на все нетитулованное дворянство страны.

22

…был тихим и молчаливым легитимистом… — «Принцип легитимизма» был признан официальной политической доктриной в Европе после окончания наполеоновских войн и утверждал преимущество династических прав монарха над народным суверенитетом. В Португалии легитимистами называли сторонников принца дона Мигела (1802—1866), совершившего в 1828 г. государственный переворот и царствовавшего под именем Мигела I до 1834 г. В дальнейшем, несмотря на отречение от прав на португальский престол и эмиграцию, дон Мигел по-прежнему оставался популярен у португальских консерваторов.

23

Алкайд — глава городского и сельского местного самоуправления в Португалии до конца XVII в. Этот термин происходит от арабского слова аль-кади — судья. В Испании это слово произносится как «алькальд» и сохраняется в качестве официального наименования соответствующего должностного лица и в наше время.

24

Афонсу II (1185—1223) — король Португалии с 1212 г. Хотя в его царствование действительно были предприняты попытки унификации португальского законодательства, работа над первым общим сводом законов была начата только в конце XIV в. Этот кодекс вступил в силу в правление дона Афонсу V (1432—1481, король с 1438), вследствие чего получил название «Афонсовых установлений» (Ordenações Afonsinas). По-видимому, «представитель просвещенной оппозиции» спутал двух этих королей.

25

…присылал ему «Газету бедняков»… — «Газета бедняков» (Periódico dos pobres no Porto), ежедневная газета консервативного направления. Издавалась в Порту начиная с января 1834 г.

26

…о стойкости святого капитана перед стражами свирепого Диоклетиана… — Диоклетиан (243—313 и 316) — римский император в 284—305 гг. Ко времени его царствования относятся последние крупные преследования христиан в Римской империи. В частности, по приговору Диоклетиана был подвергнут расстрелу лучниками Себастьян, офицер императорской гвардии в Риме, принявший христианство и объявленный после его смерти святым.

27

Винтен — монета, равная 20 реалам. Реал — основная денежная единица в Португалии до реформы 1911 г. Поскольку номинал реала был условным, наиболее широкое хождение имела монета в тысячу реалов, или милрейс (mil reis — порт.).

28

Paupertas impulit audax. — Побуждаемый бедностью дерзкой (лат.). В тексте приведена лишь часть цитаты из «Посланий» Горация. У поэта: «…ни отцовского дома / Нет, ни земли, — вот тогда, побуждаемый бедностью дерзкой, / Начал стихи я писать» (Гораций. Послания. II, 2, 51—52. Перевод Н. С. Гинцбурга).

29

…приговор, вынесенный новым Калигулам, новым Тибериям… — Гай Цезарь Калигула (12—41) — римский император в 37—41 гг. Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император в 14—37 гг. Период правления Тиберия и Калигулы характеризовался борьбой между Сенатом и императорами, которая сопровождалась многочисленными политическими процессами и казнями сенаторов. В дальнейшем имена Тиберия и Калигулы стали аллегорией для обозначения жестоких и распутных правителей.

30

Иезекииль — один из древнееврейских пророков (VII — начало VI в. до н. э.), автор одной из книг Ветхого Завета, носящей его имя. Тематически пророчества Иезекииля связаны с так называемым «вавилонским пленением евреев», что позволяет установить время его жизни и деятельности.

31

Сикофанты — в древней Аттике (V—IV вв. до н. э.) правительственные агенты, следившие за соблюдением таможенных правил. Поскольку их деятельность часто сопровождалась шантажом и злоупотреблениями, с течением времени слово «сикофант» стало обозначать доносчика. В устах главного героя это обозначение содержит и первоначальный, и вторичный смысл.

32

Credite, posteri! — Верь мне, племя грядущее! (лат.) (Гораций. Оды. II, XIX, 2. Перевод Г. Ф. Церетели).

33

Национальная автономия — право наций на самоопределение стало играть заметную роль в европейской политической мысли после революций 1848—1849 гг., охвативших почти всю Европу. Этот национальный принцип был противопоставлен принципу легитимизма (см. примеч. [22]). В контексте данного эпизода требование «национальной автономии» звучит комически не только потому, что учитель искажает этот термин, но и потому, что Португалия — моноэтническая страна.

34

…в кафе Марраре… — кафе Марраре (в Нижнем городе (Байше) Лиссабона) существовало в 1820—1886 гг. и было названо по имени его основателя, итальянца Антонио Марраре. К середине XIX в. оно приобрело популярность среди общественных деятелей, писателей и представителей светского общества. В эту эпоху посещение кафе Марраре стало символом праздного времяпрепровождения.

35

Сан-Карлуш — первый государственный оперный театр в Лиссабоне, открытый в 1786 г. Ныне существующее здание этого театра построено в 1792—1798 гг. по образцу миланского театра Ла Скала.

36

…из Кастальского источника… — Кастальский источник получил свое название в честь нимфы Касталии, которая, согласно мифу, спасаясь от преследований влюбленного Аполлона, превратилась в источник на горе Парнас. Омовение в нем предписывалось паломникам, приходившим в Дельфы к оракулу в храме Аполлона. В переносном значении — источник вдохновения.

37

…Ордена Христа… — Орден Христа был основан королем доном Динишем в 1319 г. на базе португальского филиала Ордена храмовников (тамплиеров) после того, как в 1307 г. данный орден был распущен указом Папы Римского.

38

…секретарем приходского совета. — Совет прихода (freguesia), минимальной административно-территориальной единицы в Португалии, часто совпадающей в своих границах с церковным приходом (paróquia).

39

Дон Жуан I (1357—1433) — португальский король с 1385 г., основатель Ависской династии (1385—1580). Был побочным сыном короля дона Педру I (1357—1367). После смерти своего сводного брата дона Фернанду I (1345—1383, царствовал с 1367) и пресечения Бургундской династии был избран в декабре 1383 г. протектором Португалии, а весной 1385 г. после ряда побед над кастильскими войсками — королем.

40

Цинциннат — полулегендарный римский государственный деятель, консул в 460 г. до н. э. и диктатор в 458 и 439 гг. до н. э. По преданию, гонец, принесший Цинциннату известие об избрании того диктатором, застал его за плугом. Одержав победу в сражении, Цинциннат незамедлительно сложил с себя диктаторские полномочия и вернулся на свою пашню.

41

…как некогда Демосфен на берегу моря… — Демосфен (384—322 до н. э.) — афинский политический деятель, противник растущего влияния Македонии. По легенде, которую, в частности, излагает Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях», упражнялся в ораторском искусстве, преодолевая природные недостатки произношения.

42

Орельейра — (от порт. orelha — ухо), португальское национальное мясное блюдо, род рагу. Его основной ингредиент составляют свиные уши.

43

Компания — имеется в виду либо «Винодельческая компания Верхнего Доуру», основанная в 1756 г., либо английская фактория в Порту, основанная в 1654 г. и долгое время удерживавшая монополию на экспорт португальской винно-водочной продукции. В обоих случаях речь идет о вине более чем вековой давности, так как действие романа протекает в 1860—1861 гг.

44

Гардероб народного защитника… — в оригинале procurador dos povos. Так в XIII—XVII вв. именовались депутаты третьего сословия (главным образом, купечества), заседавшие в кортесах.

45

…увязшая в грязи той части Лиссабона, которая, согласно Камоэнсу, должна была быть «прославленным градом Улисса». — Луиш (Луис) де Камоэнс (1524?—1580?) — крупнейший португальский поэт эпохи Возрождения, автор многочисленных сонетов, драматических произведений и эпической поэмы «Лузиады» (1572), в основу сюжета которой положено описание плавания Васко да Гамы в Индию и завоевания ее португальцами. Однако фактически в ней изложена вся история Португалии.

46

Луиш Мендеш де Вашконселуш (XVII в.) — государственный деятель Португалии, писатель, занимал высокие должности в административном аппарате страны и в ее колониях, в частности в 1617—1621 гг. был губернатором Анголы. Полное название книги, о которой идет речь в романе, — «О городе Лиссабоне, его размерах, населении и торговле» (1608, переиздана с изменениями и дополнениями в 1786).

47

…из источника Камен. — Камены — нимфы ручья, протекавшего недалеко от храма Весты (римской богини домашнего очага). Из этого ручья весталки брали воду для храмовых нужд. Отождествление камен с музами относится к относительно позднему времени (приблизительно конец III в. до н. э.).

48

Vinum bonum lætificat cor hominis. — Вино, которое веселит сердце человека (лат.) (Пс. 103 : 15).

49

…принадлежал перу капитана Луиша Маринью де Азеведу. — Книга Луиша Маринью де Азеведу, упоминаемая в данном эпизоде, была издана в 1652 г. Об Азеведу см. примеч. [190].

50

«Плиний весьма хвалит воду, которую Рим получал из Марсова источника, а Витрувий… — Плиний Секунд Старший (23/24—79), автор «Естественной истории» в 37 книгах, являющейся не только памятником естественнонаучной мысли, но и источником сведений о материальной культуре Рима I в. н. э. Витрувий — римский архитектор и инженер, современник римского диктатора Гая Юлия Цезаря (102 или 100—44 до н. э.), автор трактата «Об архитектуре» в 10 книгах.

51

…улицу, уничтоженную землетрясением 1755 года… — Землетрясение 1755 года произошло в Лиссабоне 1 ноября 1755 г. и вызвало гибель от 25 до 40 тыс. человек. В результате была разрушена центральная часть португальской столицы (Байша), а также серьезно пострадали кварталы, расположенные на холмах северо-западнее Байши.

52

Конституционная хартия — основной закон Португалии, введенный указом короля дона Педру IV (1798—1834) и действовавший в 1826—1828, 1834—1836 и 1842—1910 гг. В соответствии с этим законом в Португалии существовал двухпалатный парламент (Кортесы), состоявший из Палаты депутатов, членом которой избран герой романа, и Палаты пэров, члены которой в описываемую эпоху частично назначались королем, частично являлись так называемыми «пэрами по праву» (это были принцы крови, достигшие 25 лет, патриарх Лиссабона, архиепископы и епископы континентальной части Португалии).

53

Остров Баратария (от исп. и порт. barato — «дешевый») — вымышленное географическое название места, где Дон Кихот и Санчо Панса подвергаются розыгрышу («Дон Кихот», глава XLV): Санчо Панса «назначается» губернатором «острова», о чем он мечтает в первой части романа.

54

…блаженные острова поэта Алкея! — Алкей (VII—VI вв. до н. э.) — древнегреческий поэт, уроженец о. Лесбос, представитель лесбосской школы мелической (песенной) лирики. До наших дней дошли фрагменты его стихотворений политического, любовного и религиозного характера.

55

Бернарду де Бриту — в миру Балтазар де Бриту-и-Андраде (1569—1617) — португальский историк, монах цистерцианского ордена. Основные его сочинения — «Лузитанская монархия» (1597—1609), «Хроника цистерцианского ордена» (1602), «Похвальное слово португальским королям» (1603). В XIX в. сочинения Б. де Бриту постоянно подвергались критике за провиденциализм и некорректное использование источников. Фернан Мендеш — португальский мореплаватель Фернан Мендеш Пинту (1514—1583), который более 20 лет (1537—1559) провел на Востоке и в конце жизни опубликовал мемуары под названием «Странствия» (рус. пер. 1972). Долгое время считалось, что книга Ф. Мендеша Пинту содержит в основном ложные сведения. Мигел Лейтан де Андраде (1553—1630) — участник похода в Марокко в 1578 г., автор книги «О монастыре Богоматери Света в Педроган-Гранде» (1629) — цикла из 10 диалогов, написанных прозой и стихами, содержащих как сведения мемуарного характера, так и легенды, связанные с упомянутым монастырем.

56

«…и тем себе бессмертие сыскали». — Цитата из эпической поэмы Камоэнса «Лузиады» (I, 1; здесь и далее все цитаты из нее приводятся в переводе О. А. Овчаренко). В оригинале это полустишие звучит следующим образом: «mais do que permitia a força humana» (букв. «более, чем позволяла человеческая сила»). В Португалии оно стало крылатым выражением, которое, как и в данном случае, часто употреблялось в ироническом смысле.

57

…velut umbra — как тень (лат.) (Иов. 14 : 2).

58

…Авраам приносил клятву царю Содома и царю Авимелеху, Елеазар — Аврааму, а Иаков — Лавану… — Герой романа приводит примеры принесения клятв героями Ветхого Завета (см. Быт. 14 : 22—24; 21 : 22—24; 24 : 2—9; 31 : 53).

59

…опираясь на утверждение . . . Струвиуса, который в своем труде «Jurisprudentiæ civilis syntagma»… — Струвиус — латинизированная форма немецкой фамилии Струве. По-видимому, подразумевается Густав Адольф Струве, рывший в конце XVII — начале XVIII вв. профессором гражданского права в Иенском университете. Герой романа ссылается на его труд «Jurisprudentiæ civilis syntagma» («Свод гражданского судопроизводства»), опубликованный в 1702 г.

60

…как некогда Жуан Мендеш Сисьозу обращался к дону Мануэлу. — Жуан Мендеш Сисьозу — купец из города Эворы (провинция Алентежу). В царствование дона Жуана II (1481—1495) оказался единственным купцом, который в голодный год продал свои запасы зерна дешевле назначенной королем цены, а в правление дона Мануэла I (1495—1521), будучи советником эворской муниципальной палаты, добился от короля для своих сограждан права ежегодно избирать городских инспекторов мер и весов (приблизительно в 1501 или 1502 г.).

61

Катон и Цицерон, Гортензий и Демосфен… — Скорее всего, имеется в виду Марк Порций Катон Старший (234—149 до н. э.), консул в 195 г. до н. э., цензор в 184 г. до н. э., представитель консервативного направления в римской политической мысли. У последующих поколений он заслужил репутацию борца за простоту нравов и высокие моральные идеалы. Традиции Катона Старшего (или Катона Цензора) продолжили его потомки, из которых наиболее известен правнук — Марк Порций Катон Утический (95—46 до н. э.) — противник диктатуры Юлия Цезаря. Марк Туллий Цицерон (106—43 до н. э.) — консул в 63 г. до н. э. Квинт Гортензий Гортал — консул в 69 г. до н. э. Все они известные римские ораторы и политические деятели, сторонники традиционной полисной демократии. О Демосфене см. примеч. [41].

62

Афонсу IV (1290—1357) — король Португалии с 1325 г. Царствование дона Афонсу IV было отмечено, с одной стороны, успехами Португалии в экономике и во внешней политике (в частности, в его правление была одержана совместная с Кастилией победа над маврами в 1340 г.), с другой — усилением аристократии и, как следствие, постоянными придворными интригами, которые в конце его правления едва не привели к гражданской войне.

63

Как изрек мудрец: «Prudentia in omnibus». — Prudentia in omnibus — Главное — мудрость (лат.) (Притч. 4 : 7). Под мудрецом подразумевается царь Иудеи Соломон (965—928 до н. э.). Полностью данный стих звучит: «Главное — мудрость: приобретай мудрость, и всем имением твоим приобретай разум». В контексте спора между героями романа библейская реминисценция приобретает смысл косвенного упрека в неуместном усердии.

64

«Estote prudentes sicut serpentes et simplices sicut columbæ», как изрек Иисус, мудрейший из всех мудрецов. — Estote prudentes sicut serpentes et simplices sicut columbæ — Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби (лат.), слова Иисуса Христа, приведенные в Евангелии от Матфея (Мф. 10 : 16).

65

…перед многообещающим португальским Беррье. — Беррье Пьер Антуан (1790—1868) — французский адвокат и политический деятель, прославившийся своим ораторским искусством и участием в громких политических процессах, в частности в суде над маршалом Неем (1815) и над принцем Луи Наполеоном Бонапартом, будущим императором Наполеоном III (1840). По своим убеждениям Беррье был легитимистом, что особенно ярко проявилось, когда он был членом Учредительного собрания во Франции в 1848 г. Вместе с тем он неоднократно выступал за свободу печати и свободу ассоциаций с позиций «либерального католицизма».

66

В тот вечер давали «Лукрецию Борджиа». — Лукреция Борджиа (1475—1519) — дочь Римского Папы Александра VI (1492—1503), игравшая видную роль в политических интригах своего времени. В дальнейшем появилась легенда о ее кровосмесительной связи с отцом и братом Чезаре. В одноименной опере Г. Доницетти (1833) одной из сюжетных линий становится сыноубийство, якобы совершенное Лукрецией Борджиа; это обстоятельство способствует проведению параллели между Л. Борджиа и Медеей главным героем романа «Падший ангел».

67

Тостан — португальская монета достоинством в 100 реалов.

68

Amici, noctem perdidi! — Друзья, я потерял ночь! (лат.). Главный герой романа перефразирует изречение «Друзья, я потерял день!» (Amici, diem perdidi!), которое приписывается римскому императору Титу Флавию (39—81, правил с 79).

69

Уж лучше бы я остался читать моего Еврипида или трагика Сенеку! Медея не поет, когда убивает сыновей… — Еврипид (484—406 до н. э.) и Луций Анней Сенека (4 до н. э. — 65 н. э.) обработали миф о Медее — колхидской царевне, бежавшей в Грецию со своим возлюбленным Ясоном. По легенде, после его измены Медея убила своих детей, рожденных от брака с Ясоном, и вознеслась на небо в колеснице бога Гелиоса, своего деда.

70

Конту — денежная единица в Португалии, равная тысяче милрейсов (миллиону реалов). В XX в. неофициально использовалась для обозначения суммы в тысячу эшкуду.

71

Obstupui! — Я обомлел! (лат.) (Вергилий. Энеида. II, 774. Перевод С. Ошерова).

72

Res publica? — В переводе с латыни эти два слова буквально означают «общественное имущество». Главный герой романа употребляет это выражение именно в его первоначальном значении, без придания ему политического оттенка.

73

Лицо его было покрыто бледностью Фабрициев. — Гай Лусцин Фабриций — римский политический деятель, консул в 282 и 278 гг. до н. э. Имя Фабриция стало у древних нарицательным для обозначения высокой добродетели. Как сообщает Плутарх, Гай Фабриций прославился своим бескорыстием и патриотизмом во время войны с эпирским царем Пирром (280—275 до н. э.). Т. Моммзен в своей «Римской истории» неоднократно со скептицизмом отзывается об этой легенде.

74

Перикл (490—429 до н. э.) — стратег (верховный военачальник и фактический правитель) Афин в 444—429 гг. до н. э. С его именем связывают «золотой век» Афин, проявившийся как в политическом могуществе этого города-государства, так и в расцвете архитектуры и искусств.

75

…такие могущественные мужи, как Лепид и Помпей… — Марк Эмилий Лепид — имеется в виду либо консул в 78 до н. э., либо его сын и тезка, консул в 46 до н. э. Оба Лепида были известны своим богатством и склонностью к популизму. Гней Помпей Великий (106—48 до н. э.) — консул в 70, 55 и 52 гг. до н. э. (в третий раз — без коллеги, в нарушение римских законов) и член так называемого «первого триумвирата» в 60 г. до н. э. (вместе с Марком Лицинием Крассом и Гаем Юлием Цезарем). Впоследствии — главный политический противник Юлия Цезаря; был убит после поражения под Фарсалой (в Греции).

76

Sunt lacrimæ rerum. — Слезы найдем мы и здесь (лат.) (Вергилий. Энеида. I, 462. Перевод С. Ошерова). Римский поэт Вергилий (70—19 до н. э.) родился неподалеку от северо-итальянского города Мантуя, поэтому он назван в речи главного героя «мантуанским песнопевцем».

77

…повторить вслед за Поэтом… — Имеется в виду Луис де Камоэнс. Его сонет, являющийся парафразом 136 псалма, приводится в переводе В. Игельницкой.

78

…нашего ораторианца Мануэла Бернардеша… — Мануэл Бернардеш (1644—1710) — португальский духовный писатель и проповедник эпохи барокко, монах ораторианского ордена. Основные сочинения — «Новый цветник, или Вертоград» (Т. 1—5. 1706—1728) и «Проповеди и духовные упражнения» (1711). Считается одним из крупнейших представителей португальской прозы эпохи барокко наряду с о. Антониу Виейрой (ср. примеч. [256]). Вместе с тем в идейном отношении Мануэл Бернардеш был оппонентом Виейры и в отличие от него проповедовал созерцательную жизнь.

79

…из книги Овидия «Ars amandi». — Публий Овидий Назон (43 до н. э. — 17 или 18 н. э.) — один из крупнейших римских поэтов «Золотого века», или «Века Августа». В 9 г. н. э. был сослан в г. Томы (ныне г. Констанца в Румынии). Официальным поводом ссылки послужила поэма Овидия «Наука любви» (Ars amandi; ок. 1 н. э.), в которой усмотрели пропаганду безнравственности и насмешку над брачным законодательством Октавиана Августа.

80

О Мануэле I см. примеч. [20]. Дон Жуан III (1502—1557) — король Португалии с 1521 г. Для царствования дона Жуана III характерны те же внешнеполитические и экономические тенденции, что и для его предшественника Мануэла I. Двор португальских королей первой половины XVI в. считался одним из самых блестящих в Европе.

81

…португальского Плавта . . . Жила Висенте… — Жил Висенте (ок. 1465—ок. 1536) — португальский драматург, автор многочисленных религиозных пьес и светских комедий (или фарсов), опиравшихся, в том числе, и на традиции античной комедии характеров. Отсюда определение «португальский Плавт», которое выглядит вполне обоснованным. Тит Макций Плавт (ок. 254—ок. 184? до н. э.) — римский комедиограф, создатель жанра «комедии паллиаты» (комедии характеров, опирающейся на греческие сюжеты и переносящей действие в Грецию, но насыщенной римскими бытовыми и социальными реалиями).

82

Coronemus nos rosis antequam marcessant. — Увенчаемся цветами роз, прежде нежели они завянут (лат.). Книга Премудрости Соломона 2 : 8.

83

Victis honus! — Слава побежденному! (лат.) Оратор перефразирует латинское изречение «Vae victis» («Горе побежденному» римского историка Тита Ливия (59 до н. э. — 17 н. э.) в 5-й книге его «Римской истории от основания города».

84

Parvum parva decent. — Малое малым к лицу (лат.) (Гораций. Послания. I, VII, 44. Перевод Н. С. Гинцбурга).

85

Пактол — река в Малой Азии (современное название — Гедиз), упоминается в «Географии» древнегреческого географа и историка Страбона (64/63 до н. э. — 23/24 н. э.). В частности, он сообщает о ней, что в древние времена она была золотоносной, что послужило прославлению богатства царя Креза и «его предков» (Страбон. География. XIII, 4. М., 1994. С. 586). По легенде, в источнике с названием Пактол омылся царь Мидас, после чего он стал золотоносным.

86

…от Монсана до мыса Рока! — Монсан — город на реке Минью, по которой проходит северная граница Португалии с Испанией. Мыс Рока — на атлантическом побережье Португалии — считается крайней западной точкой Европы.

87

Жозе Либерату Фрейре де Карвалью (1772—1855) — один из руководителей португальского отделения масонской ложи «Великий Восток» (впоследствии ложа «Возрождение»), депутат Учредительного собрания после революции 1820 г. Силвештре Пиньейру Феррейра (1769—1846) — один из руководителей революции 1820 г. в Португалии, сторонник конституционной монархии. В 1821 г. короткое время занимал посты министра иностранных дел, затем государственного министра (фактического главы правительства). С. Пиньейру Феррейра обладал энциклопедической эрудицией и был автором многочисленных сочинений по механике, уголовному праву и философии Аристотеля. Упоминание этого имени в данном контексте приобретает дополнительный комический эффект, так как К. Каштелу Бранку говорит о физиономическом сходстве С. Пиньейру и своего героя, но не о сходстве их широкой образованности.

88

Почти все государственные мужи 1820 года… — Осенью 1820 г. в Португалии началась революция, приведшая к созыву кортесов (после более чем векового перерыва) и к принятию в 1822 г. первой конституции страны (действовала в 1822—1823 и в 1836—1838 гг.).

89

Голеган — город в округе Сантарен (историческая провинция Рибатежу), известный главным образом как центр коневодства, а не текстильной промышленности, в чем и заключается авторская ирония.

90

Один из сих санкюлотов осмелился обозвать законодателя «горбуном»… — Санкюлоты — в оригинале desbragados. В португальском языке основное значение этого слова — «распущенный, разнузданный». Семантически оно восходит к слову bragas (шаровары), т. е. может быть переведено и как «бесштанный» (так переводится на русский язык и французское по происхождению слово «санкюлот»). Возможно, что К. Каштелу Бранку имел в виду и этот буквальный смысл употребленного им слова. Такая же двусмысленность связана и с брошенным герою романа прозвищем «горбун» (в оригинале — corcundo). Так в 1830—1850-е гг. сторонники конституционной монархии называли своих оппонентов-легитимистов, однако в контексте романа это намек не только на политический консерватизм героя (выдаваемый, в частности, покроем его одежды), но и на его осанку.

91

…материал, из которого она сшита, — такой же португалец, как и он сам… — Герой романа имеет в виду то, что уже с XVII в. португальская текстильная промышленность была неконкурентоспособной и ориентировалась исключительно на внутренний рынок. Серьезный удар по ней нанес англо-португальский торговый договор от 27 декабря 1703 г. («Договор Метуэна»), в соответствии с которым английские ткани и сукна ввозились в Португалию беспошлинно. Начиная с 1711 г. правительство дона Жуана V (1706—1750) предпринимало меры по нейтрализации последствий этого договора и поддерживало португальских текстильщиков, закупая для нужд армии отечественные ткани и сукна. Вследствие этих обстоятельств отказ главного героя от импортных тканей свидетельствует о его несомненном, хотя и комически преувеличенном, патриотизме.

92

Апеллес — греческий художник, живший во второй половине IV в. до н. э. и прославившийся своей реалистической манерой живописи и стремлением к совершенству формы. Хотя произведения Апеллеса не сохранились, его имя осталось в истории как синоним художественного артистизма.

93

Ависский магистр — имеется в виду дон Жуан I (см. примеч. [39]). До своего вступления на престол дон Жуан был магистром Ависского рыцарского ордена.

94

…в героической расправе над графом Андейру. — Жуан Фернандеш, граф Андейру — фаворит королевы Леонор (см. примеч. [95]) и лидер прокастильской политической группировки в Португалии в конце 1370 — начале 1380-х гг. После смерти короля дона Фернанду при активном участии графа Андейру проектировалась уния с Кастилией. Заговор части дворянства и высшего клира в пользу Ависского магистра (см. примеч. [93]) привел к убийству графа Андейру в декабре 1383 г.

95

Леонор Телеш (1350?—1386?) — жена короля дона Фернанду (см. примеч. [39]), после его смерти регентша Португалии в октябре 1383 — январе 1384 г. Возглавляла сторонников личной унии Португалии и Кастилии, вследствие чего — как в португальской художественной литературе, так и в историографии — ее политическая деятельность характеризуется резко отрицательно.

96

Дон Дуарте (Эдуард, 1391—1438) — король Португалии с 1433 г., старший сын дона Жуана I. Время его правления было периодом усиления аристократии, в частности в 1437 г. был принят закон о майорате.

97

Диогу де Пина — по-видимому, речь идет о Диогу Инасиу де Пина Манике (1733—1805), одном из наиболее влиятельных португальских государственных деятелей конца XVIII — начала XIX в. В эпоху так называемого «просвещенного абсолютизма» (1750—1777) он занимал пост главного инспектора португальских таможен, а позднее возглавлял португальскую полицию в должности генерального интенданта (1780—1803). Хотя официально Пина Манике не занимал министерский пост, после начала революционных событий во Франции (1789—1790) он фактически стал самой значительной фигурой в португальском правительстве. На посту генерального интенданта полиции он последовательно боролся с проникновением идей Великой французской революции. В 1803 г., под давлением французского посла Ланна (будущего наполеоновского маршала), Пина Манике был отправлен в отставку.

98

…хроника королей Дуарте Нунеша де Леана . . . напечатана по распоряжению дона Родригу да Куньи… — Дуарте Нунеш де Леан — см. примеч. [385]. Родригу да Кунья (1577—1643) был архиепископом-примасом Браги в 1627—1636 гг., архиепископом Лиссабона в 1636—1643 гг. В декабре 1640 г. — один из членов регентского совета, провозгласившего расторжение личной унии между Португалией и Испанией и призвавшего на португальский престол герцога Жуана Браганского.

99

Proh dolor! — Какое несчастье! (О, горе!) (лат.)

100

…погиб в Алжубарроте… — 24 августа 1385 г. в сражении при Алжубарроте войска дона Жуана I разбили армию кастильского короля дона Хуана I (1379—1390). Эта победа, укрепившая позиции нового короля Португалии, считается одной из наиболее значительных в военной истории страны.

101

Нуну Алвареш Перейра (1360—1431) — ближайший соратник дона Жуана I, обеспечивший его избрание королем; в период португальско-кастильской войны 1384—1385 гг., будучи коннетаблем Португалии, одержал ряд важных побед. В старости Н. Алвареш Перейра принял постриг, его подвижническая жизнь в монастыре привела к тому, что в Португалии его стали называть «святым коннетаблем». Причислен к лику блаженных в 1918 г.

102

Прагматика — в Португалии до XVIII в. закон, направленный против роскоши (главным образом против роскоши в одежде). Первая известная прагматика датируется 1340 г. Главной целью этих законов было воспрепятствовать нарушению внешнеэкономического баланса, реже — осуществлять контроль за обращением драгоценных металлов в стране.

103

Дон Себастьян (1554—1578) — король Португалии с 1557 г. Вмешавшись в междоусобную войну в султанате Фес (совр. Марокко), погиб в сражении при Алькасер-Кибире. Поскольку тело дона Себастьяна не было опознано после сражения, в Португалии возникла легенда о «сокровенном короле», который вернется на престол и восстановит былое величие страны. В середине XVII в. эта легенда дала толчок к формированию особого мистического течения, получившего название «себастьянизм».

104

Пегу — государство народа монов, которое находилось на территории современной Мьянмы (Бирмы) и существовало в XI—XVIII вв. В XVI — начале XVII в. в ходе войн между монами и их соседями португальцы неоднократно нанимались на службу к правителям Пегу и соперничавшего с ним государства Ава.

105

«Филипповы установления» — Ordenações Filipinas, свод законов, введенных в действие в период португальско-испанской унии при Филиппе III (в Португалии Филипп II, ср. примеч. [384]).

106

Берлина — разновидность четырехколесного двухосного экипажа, впервые сконструированного в Бранденбурге около 1660 г. инженером Филиппом фон Кизе (1629—1679). Названа по столице Бранденбургского герцогства, городу Берлину. До начала XIX в. данный экипаж вследствие своей комфортабельности и устойчивости обычно использовался в качестве парадной кареты.

107

…поход вокруг Мыса Бурь или открытие Земли Святого Креста… — Мыс Бурь — Мыс Доброй Надежды. Впервые его обогнул португальский мореплаватель Бартоломеу Диаш (1450?—1500) в 1488 г. Земля Святого Креста — первоначальное название Бразилии, открытой в 1500 г. Педру Алварешем Кабралом (1467?—1520).

108

Жуан де Каштру (1500—1548) — португальский полководец и мореплаватель, наместник Индии в 1545—1548 гг.; одержал несколько важных побед над мусульманскими полководцами во время борьбы за город Диу на Индостанском полуострове (1546—1547). Был также создателем нескольких лоций, в которых использовал сведения, полученные во время морских походов по Красному морю. Легенда о том, что дон Жуан де Каштру получил у португальской купеческой колонии заем на военные нужды под залог собственной бороды, связана со временем его наместничества в Индии.

109

Дуарте Пашеку (сер. XV в. — 1533) — португальский военный деятель и дипломат, участник переговоров в Тордесильясе в 1493—1494 гг., которые завершились подписанием испано-португальского договора о разделе сфер влияния по 38° западной долготы. В 1503 г. возглавлял оборону Кочина (союзного португальцам города-государства на западном побережье Индостанского полуострова) от численно превосходящих мусульманских войск. В 1505—1508 гг. руководил изданием «Изумруда земного местоположения» (Esmeraldo de situ orbis) — наиболее полного и точного географического атласа своего времени.

110

…проданный в рабство в Бразилию… — португальские крестьяне, уезжавшие в середине XIX в. на заработки в Бразилию, часто оказывались в весьма тяжелых условиях.

111

…наряжаются эти Нарциссы и Адонисы… — Нарцисс — в греческой мифологии юноша необычайной красоты, который умер от любви к себе, лицезрея свой облик, отраженный в водах источника. Адонис — божественный юноша удивительной красоты, появившийся на свет из треснувшего ствола миррового дерева, в которое его мать в наказание превратила богиня Афродита.

112

Дон Жуан V (1689—1750) — король Португалии с 1706 г. В его царствование в Бразилии были найдены богатые залежи золота и алмазов, эксплуатация которых привела Португалию к определенному экономическому процветанию, в частности в Лиссабоне и его окрестностях в правление дона Жуана V были осуществлены масштабные дорожные и строительные работы. Политическим идеалом дона Жуана V был французский король Людовик XIV. Вместе с тем дон Жуан V вводил в действие прагматики, не только направленные против роскоши, но и регламентировавшие ношение различных видов одежды представителями различных сословий (ср. также примеч. [102]).

113

Алвара́ — королевское постановление, изданное по частному поводу, как правило, без согласования с кортесами.

114

Дон Диниш (1261—1325) — король Португалии с 1279 г. Время его правления было эпохой значительных внешнеполитических успехов — в 1293 г. между Португалией и Англией были заключены выгодные торговые соглашения; в 1319 г. рыцарские ордена в Португалии были выведены из-под контроля кастильского короля. Время царствования дона Диниша было эпохой культурного расцвета Португалии (в частности, сам король был одним из крупнейших португальских поэтов Средневековья). В 1291 г. королевским указом в Лиссабоне был основан первый португальский университет (ныне находится в Коимбре).

115

…последнего короля Ависской династии! — Речь идет о доне Энрике (1512—1580, правил с 1578). Дон Энрике, в прошлом — великий инквизитор Португалии, был двоюродным дедом бездетного короля дона Себастьяна. Став королем, он сохранил сан кардинала и по этой причине не мог вступить в брак. Вследствие этого Ависская династия пресеклась с его смертью. Однако в данном эпизоде романа речь идет о доне Себастьяне, поскольку именно в его правление были приняты прагматики 1560 и 1566 гг., которые регламентировали ношение шелковых одежд, в частности запрещали их использование для податных сословий, и предписывали привилегированным сословиям пользоваться одеждой из смешанной шелково-хлопчатой ткани.

116

Дон Жуан II (1455—1495) — король Португалии с 1481 г., прозванный «Совершенным государем» (Príncipe Perfeito). Время его правления характеризуется усилением королевской власти и окончательной победой над самовластием аристократии (в частности, в 1482 г. была упразднена личная зависимость крестьян от землевладельцев).

117

…на потребу галисийцам… — Галисийцы, жители исторической области Галисии, которые в Испании и Португалии традиционно работали водоносами и грузчиками.

118

…оскорбившее память Лукреция. — Тит Лукреций Кар (ум. после 60 до н. э.) — римский поэт, автор поэмы «О природе вещей», в которой он излагает философскую систему Эпикура. Прототип «доктора Либориу», А. Айреш де Гоувейя (см. о нем примеч. [387]), в 1860 г. опубликовал перевод элегий римского поэта Альбия Тибулла (55—19 до н. э.), на что, по-видимому, и намекает в данном эпизоде автор романа.

119

Цирцея (Кирка) — нимфа острова Эя, дочь солнечного бога Гелиоса, героиня поэмы «Одиссея», которая обратила в свиней самого Одиссея и его спутников.

120

…гиблейский мед… — Название происходит от г. Гибла (или Мегара Гиблейская) на Сицилии, разрушенного в 214 до н. э. в ходе II Пунической войны. По свидетельству Страбона, область Мегары Гиблейской характеризовалась плодородием почвы и богатыми урожаями (География, VI, II, 2—3). О высоких вкусовых качествах гиблейского меда упоминают Публий Овидий Назон (Скорбные элегии, V, 6, 38) и Марк Валерий Марциал (Эпиграммы, XI, 42).

121

Уголино — имеется в виду граф Уголино дела Герардеска (?—1289), в 1284—1288 гг. градоправитель (подеста) итальянского города Пизы. В 1288 г. был свергнут, заточен в башню, где и умер от голода. История Уголино, преданного его другом, архиепископом Руджиери, излагается в «Божественной комедии» Данте Алигьери (Ад, XXXII—XXXIII).

122

Высший зиждитель — иносказательное определение, принятое масонами для обозначения Бога.

123

Эти Лукусты… — Локуста (или Лукуста) — отравительница, жившая в Древнем Риме и находившаяся на тайной службе у императора Нерона (54—68). После гибели Нерона была казнена его преемником Гальбой. Упоминается в «Анналах» Корнелия Тацита (XII, 66 и XIII, 15) и в «Жизни двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла (VI, 33, 2).

124

«Dulcia linquimus arva». — «Мы же родные края покидаем» (лат.) (Вергилий. Буколики. I, 3. Перевод С. В. Шервинского).

125

Sancta sanctorum — святая святых (лат.) (Исх. 26 : 33), так называлась центральная часть Иерусалимского храма, где усматривалось нахождение основной святыни Ветхого Завета.

126

Бернардин — имеется в виду Бернардин Рибейру (конец XV — перв. пол. XVI в.), автор опубликованного в 1554 г. романа «Юная девушка» (Menina e moça), считающегося одним из лучших образцов португальской ренессансной прозы.

127

Алжубаррота — см. примеч. [100]; Атолейруш — место сражения, выигранного Н. Алварешем Перейрой в апреле 1384 г. в ходе войны с Кастилией. В этом сражении он впервые использовал в качестве основной ударной силы пехоту и арбалетчиков, а не рыцарские отряды. Впоследствии эта новаторская тактика обеспечила португальской армии победу при Алжубарроте. Валверде — место другого сражения, выигранного Н. Алварешем Перейрой в октябре 1385 г., когда война велась уже на территории Кастилии.

128

«…В моей стране… родились Гама, Кабрал, Каштру и Албукерке, Нуну и Реграш». — Вашку да Гама (1469—1524) — мореплаватель и полководец, осуществивший в 1497—1499 гг. первую морскую экспедицию из Португалии в Индию. Впоследствии был наместником португальских владений в Индии. Педру Алвареш Кабрал — см. примеч. [107]; Жуан де Каштру — см. примеч. [108]; Афонсу де Албукерке (1453—1515) — наместник Индии в 1510—1515 гг., заложивший основу португальского военно-морского и экономического могущества в бассейне Индийского океана; совершал походы в бассейн Южно-Китайского моря. Известность также приобрел его сын Лоуренсу де Албукерке, погибший во время осады города Диу на Индостанском полуострове (1515). Нуну — см. примеч. [101]. Реграш — см. примеч. [18].

129

…сияние этой жемчужины Офира! — Офир — упоминающаяся в Библии легендарная страна, изобилующая золотом и драгоценными камнями (3 Цар. 9 : 28). Предположительно она находилась на восточном побережье Африки или на Индостанском полуострове.

130

Fiat — Да будет! (лат.) (Быт. 1 : 3). По смыслу речи депутата: да свершатся прогресс и идея. Ср. также примеч. [233].

131

Бунду (кимбунду) — один из языков группы банту в Юго-Западной Африке (совр. Ангола).

132

…так заговорили строители вавилонской башни, когда Господь покарал их за нечестивую дерзость. — Имеется в виду библейская легенда о смешении языков, которым были наказаны строители города и башни «высотою до небес». «…И они перестали строить город. Посему данное ему имя Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли…» (Быт. 11 : 1—9).

133

Луиш де Соуза — см. примеч. [383]. Жуан де Барруш (1496—1570) — португальский историк и государственный деятель. В 1532—1568 гг. управлял Палатой Индии и Палатой Мины — правительственными органами, которые координировали военную и экономическую деятельность в соответствующих колониях Португалии. Автор многочисленных художественных и научных сочинений, особенную известность ему принесли «Декады» (1552—1563) — история открытия и освоения Индии и других регионов Азии. Ж. де Барруш издал первые три «Декады» («Десятикнижия»), четвертую не успел закончить. Разделение исторического сочинения на декады он заимствовал у Тита Ливия (см. ниже). Организация его главного исторического сочинения, а также его подчеркнутая патриотическая направленность, позволили современникам называть Ж. де Барруша «португальским Ливием». Диогу де Коуту (1542—1616) — португальский историк, продолживший труд Ж. де Барруша. Закончил четвертую «Декаду» и написал «Декады» с пятой по одиннадцатую (опубликованы были только V и VII; VI, VIII и IX вышли в сокращенном изложении самого Д. де Коуту). Д. де Коуту жил в Индии одновременно с Камоэнсом (1559—1569), был с ним дружен. Как историк Д. де Коуту был сторонником объективного изложения фактов.

134

Фукидид (470?—400? до н. э.) — афинский общественный деятель, участник Пелопоннесской войны между Афинами и Спартой (431—404 до н. э.). События этой войны описаны им в его «Истории» в 8 книгах. Труд Фукидида считается образцом греческой прозы классической эпохи (VII—V вв. до н. э.).

135

…по выражению дона Франсишку Мануэла де Мелу в его «Наставлении». — Франсишку Мануэл де Мелу (1608—1666) — португальский военачальник, дипломат и писатель, один из крупнейших представителей португальской прозы эпохи барокко. Упоминаемое в данном эпизоде романа его «Наставление для супругов» (Carta de guia de casados, 1651) наряду с «Семейными письмами» (Cartas familiares, 1664) считается одним из основных моралистических сочинений де Мелу.

136

Сибарис — город-государство в Италии на реке Крафий (Крати). Был разрушен в 510 г. до н. э. Его жители, сибариты, приобрели репутацию изнеженных людей, так как в ходе греко-персидских войн не оказали действенной поддержки греческим городам. Вместе с тем Геродот в своей «Истории» (кн. V—VI) не упоминает об этой изнеженности и роскошном образе жизни сибаритов. Лидия — царство на западе Малой Азии, игравшее в VII—VI вв. до н. э. главенствующую роль в этом регионе. В середине VI в. до н. э. было завоевано персами. Последний царь Лидии, Крез (560—546 до н. э.), славился своим богатством (см. кн. I «Истории» Геродота).

137

Кир — персидский царь (558—539 до н. э.), основатель династии Ахеменидов. Завоевал Малую Азию, значительную часть Средней Азии, установил гегемонию персов над рядом греческих городов-государств.

138

…почему эти же персы . . . были побеждены лакедемонянами? — Лакедемоняне — жители Лакедемона (Спарты). Речь идет о победах, которые спартанцы одержали в ходе греко-персидских войн (500—449 до н. э.) собственными силами или в союзе с другими греческими городами-государствами.

139

Ксенофонт (440?—350? до н. э.) — греческий историк и общественный деятель, противник полисной демократии. Большинство его произведений написано с монархических и аристократических позиций. Особенно известны следующие сочинения Ксенофонта: «Анабасис» («Поход»), «Греческая история», продолжающая труд Фукидида, и «Киропедия» («Воспитание Кира») — историко-биографическое сочинение, идеализирующее «сильную личность», т. е. основателя Персидского государства Кира Старшего (см. примеч. [137]). Ливий Тит (59 до н. э. — 17 н. э.) — крупнейший римский историк, автор «Римской истории от основания города» в 142 книгах (сохранились 35 книг, охватывающие с перерывами события VIII—III вв. до н. э.). Тацит Публий Корнелий (57?—117/118) — римский писатель, автор «Анналов» и «Истории», повествующих о политической истории Рима 14—96 гг. (сохранились отрывки, охватывающие периоды 14—37 и 48—69 гг.). Корнелий Тацит придерживался консервативных политических взглядов, поэтому в его исторических сочинениях общественный строй, установленный Октавианом Августом, косвенно обвиняется в извращениях социальной и частной морали. Плутарх (46?—120?) — уроженец Беотии, обучался в Афинах в платоновской Академии. Был весьма эрудированным и плодовитым писателем, особенное внимание уделял проблемам частной и общественной морали. Наиболее известные его сочинения — «Параллельные жизнеописания» и «Застольные беседы», или «Пиршественные исследования». Иосиф Флавий (37—100?) — древнееврейский историк. Во время восстания в Иудее в 66—70 гг. попал в плен, затем перешел на сторону римлян (принял прозвище Флавий в честь родового имени нового императора Веспасиана). Оставил после себя ряд сочинений, из которых наиболее известны «Иудейская война» и «Иудейские древности».

140

…автор «Диалогических апологов»… — Речь идет о Франсишку Мануэле де Мелу (см. примеч. [135]). В соответствии с литературной традицией, восходящей еще к поздней античности, аполог — аллегорически-назидательное произведение, в котором наделяются человеческими качествами растения, животные и неодушевленные предметы. Сохранились четыре аполога Ф. М. де Мелу, опубликованные посмертно в 1721 г. Три из них, в том числе упоминаемый в гл. XVII романа аполог «Говорящие часы» (ср. примеч. [193]), посвящены критике современных писателю нравов.

141

…которые когда-то услышал Арсений: «Fuge, quiesce et tace» — «Беги, успокойся и не говори». — Согласно агиографической традиции, слова, произнесенные голосом свыше, побудившие преподобного Арсения Великого (354—449/450) удалиться в пустыню. Арсений до 394 г. был придворным римского императора Феодосия I (379—395), воспитателем его сыновей Аркадия и Гонория. Порядок слов в оригинальном изречении несколько иной: «Fuge, tace, quiesce» — «Беги, умолкни, успокойся».

142

Панталеан де Авейру — францисканский монах, совершивший в 1563—1567 гг. путешествие в Палестину, которое было описано им в книге «Путевые записки о Святой Земле и ее достопримечательностях». Это сочинение было опубликовано в 1593 г. с посвящением Мигелу де Каштру (1536—1625), архиепископу Лиссабона в 1586—1625 гг.

143

Дон Жуан IV (1604—1656) — король Португалии с 1640 г., первый представитель династии Браганса.

144

…в двадцатый раз просила, чтобы Калишту прочитал ей «Семь партид дона Педру». — «Семь партид» — традиционное для пиренейских государств эпохи зрелого Средневековья название законодательного уложения, восходящее к «Семи партидам» кастильского короля Альфонса X (1252—1284). Дон Педру I (1320—1367) — португальский король с 1357 г., отец дона Фернанду I и дона Жуана (Ависского магистра). Уделял большое внимание укреплению королевской власти и расширению ее судебных полномочий, в частности в 1361 г. существенно урезал юридические права португальских епископов.

145

Поставьте под сомнение чистоту одиннадцати тысяч дев… — В христианской агиографии одиннадцать тысяч дев составляли свиту св. Урсулы (I половина V в.) во время ее паломничества в Рим. Были убиты язычниками-гуннами неподалеку от Колонии (современный Кёльн).

146

…что и Корнелии, Понтии и Аррии. — Корнелия — мать Гая и Тиберия Гракхов, римских политических деятелей II в. до н. э., пытавшихся осуществить масштабные аграрные и политические реформы. Сохранились письма Корнелии к младшему сыну Гаю, которые Т. Моммзен приводит во втором томе своей «Римской истории». В этих письмах Корнелия предстает как носительница традиционной полисной морали. Понтия — по-видимому, речь идет о дочери Понтия Пилата, которая после опалы, выпавшей на долю ее отца, не покинула его. Что касается последнего женского имени, Аррия, то в истории Рима символом супружеской верности стали две Аррии. Аррия Старшая — жена Цецины Пета, покончившая жизнь самоубийством вместе с мужем, обвиненным в заговоре против императора Клавдия (42 н. э.), и их дочь, Аррия Петина, жена Клодия Тразеи Пета, которая поступила по примеру матери, когда ее муж был осужден на самоубийство как участник заговора против Нерона (66 н. э.), однако осталась жива.

147

…подобно Даниилу, стоит у края печи. — Контаминация III и VI глав библейской «Книги Пророка Даниила». В действительности в Библии говорится, что в огненную печь были брошены юноши Седрах, Мисах и Авденаго (Дан. 3 : 19—21), а Даниил — в ров со львами (Дан. 6 : 16).

148

…какого-нибудь Эльзевира… — Эльзевир — семья нидерландских печатников, начавшая издательскую деятельность в 1581 г. (Лодевейк Эльзевир, 1546—1617). Эльзевиры первыми начали выпускать малоформатные книги.

149

Гренобий — точнее, Гроновий. Имеется в виду либо Иоганн Фридрих Гроновий (1611—1671), профессор греческого языка, а с 1665 г. — хранитель библиотеки Лейденского университета, либо его сын Якоб Гроновий (1645—1716), издавший энциклопедический справочник в 13 томах «Thesaurus antiquitatum Græcarum» (Сокровище греческих древностей. 1697—1702).

150

…вы читали о жизни римлян у Тацита и Апулея… — Тацит — см. примеч. [139]. Апулей Гай (ок. 125—ок. 180) — римский писатель, автор романа-мениппеи «Метаморфозы, или Золотой осел», в которой изображается повседневная жизнь в римских провинциях (преимущественно в Греции и в Малой Азии). Наряду с детальными описаниями колдовских обрядов и оргиастических восточных культов в «Метаморфозах» содержится множество натуралистических и непристойных подробностей частной жизни его современников.

151

…«Тримальхионов пир» Петрония… — Гай Петроний Арбитр (?—66) — придворный римского императора Нерона, принужденный покончить самоубийством после открытия так называемого «заговора Пизона». Петронию приписывается пародийный роман-мениппея «Сатирикон», сохранившийся в отрывках. «Тримальхионов пир» — наиболее крупный из сохранившихся фрагментов «Сатирикона», изображающий парадный обед в доме богатого вольноотпущенника. Впрочем, следует признать, что данный фрагмент «Сатирикона» не относится к числу наиболее непристойных.

152

…о гнусностях сатурналий, о таинствах Доброй богини… — Сатурналии — римские празднества в честь бога Сатурна, отмечавшиеся в конце осени. Добрая богиня — покровительница женского начала в латинской мифологии. На мистерии в честь Доброй богини большое влияние оказал ближневосточный культ Кибелы (также богини-покровительницы женского начала). Оба этих празднества, тесно связанные с культом плодородия, носили непристойный и оргиастический характер.

153

Франсишку Мануэл — см. примеч. [135].

154

Noli esse multum justum — Не будь слишком строг (лат.) (Еккл. 7 : 16).

155

И св. Доминик де Гусман, и св. Франциск де Борджиа, и св. Игнатий Лойола… — Св. Доминик де Гусман (1170—1221) — испанский проповедник, основатель доминиканского монашеского ордена (1216). Канонизирован в 1234 г. Св. Франциск де Борджиа (1510—1572) — племянник Римского Папы Александра VI, третий генерал ордена иезуитов (1565—1572). Канонизирован в 1671 г. Св. Игнатий Лойола (1491—1556) — баскский дворянин, основатель и первый генерал ордена иезуитов (1540—1556). Канонизирован в 1622 г.

156

Эйтор Пинту (1528—1584) — португальский иезуит, крупный теолог, специально для которого в 1576 г. в Коимбрском университете была создана кафедра Св. Писания. В период династического кризиса 1578—1580 гг. Э. Пинту выступал в поддержку дона Антониу де Крату (1531—1595), побочного сына португальского инфанта дона Луиша (последнему королю Ависской династии дону Энрике он приходился племянником так же, как и испанский король Филипп II). После того как Антониу де Крату потерпел поражение в борьбе за власть, Э. Пинту был выслан в Испанию, где и умер в заключении. Главное сочинение Э. Пинту — «Образ христианской жизни» (1563—1572) было написано в традициях платоновских диалогов.

157

…«Сцены супружеской жизни» Бальзака… — Вероятно, имеется в виду цикл очерков Бальзака «Мелкие беды супружеской жизни» (Petits misères de la vie conjugale), создававшийся в 1830—1846 гг. и вошедший в раздел «Сцены частной жизни» «Человеческой комедии».

158

Дочь Пифагора… — Вероятно, имеется в виду анекдот о жене (а не дочери) философа Пифагора (ок. 570—ок. 497 до н. э.) Феано, которая советовала женщине, входящей к мужу, «вместе с одеждою совлекать и стыд» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. VIII, 43).

159

В «Андромахе» Еврипида Гермиона… — Трагедия Еврипида «Андромаха» (ок. 411 до н. э.) написана на основе гомеровского сюжета. Гермиона — дочь Менелая и Елены, согласно ряду легенд, стала причиной соперничества между своим двоюродным братом Орестом и Неоптолемом (сыном Ахилла).

160

Мануэл Бернардеш — см. примеч. [78].

161

…герои братьев Лобейра, Баррушей и Морайшей… — Братья Лобейра — по-видимому, речь идет о Жуане и Вашку де Лобейра, имена которых имеют отношение к первоначальной разработке сюжета, впоследствии легшего в основу рыцарского романа «Амадис Галльский», опубликованного в 1508 г. в Сарагосе на испанском языке. Жуан де Барруш — см. примеч. [133]. Франсишку Морайш (1500?—1572) — автор рыцарского романа «Пальмерин Английский», который был сначала издан на испанском языке (1547) и только впоследствии — на языке оригинала (1567). Популярность «Пальмерина Английского» привела к появлению целого цикла рыцарских романов, посвященных этому герою.

162

Бартоломеу душ Мартиреш — см. примеч. [13].

163

Бальи — королевский уполномоченный, ведавший в Португалии судебными делами дворян (по традиции, идущей еще от раннего Средневековья, право суда над дворянами принадлежало королю, и бальи выполняли его функции на местах). Эта должность была заимствована из французской судебной системы и сохранила свое название (фр. — bailli; порт. — bailo).

164

…в доме судьи Сарменту есть какой-нибудь страж? — В оригинале — игра слов custódio (охранник, страж) и имени собственного Custódio. В переводе она передана словами «страж» (в значении «сберегатель, хранитель», в контексте данной главы — «ангел-хранитель») и «сторож» (слуга).

165

«Нация» (A Nação) — газета консервативно-клерикального направления. Издавалась в Лиссабоне с сентября 1847 г.; была закрыта после республиканской революции 1910 г. В 1850—1853 гг. в «Нации» были опубликованы некоторые стихотворения К. Каштелу Бранку.

166

…подобными тем, которые св. Франциск Сальский посылал мадам де Шанталь… — Св. Франциск Сальский (1567—1622) — католический епископ Женевы в 1602—1622 гг. Канонизирован в 1665 г. Вместе с Жанной де Шанталь (1572—1641), канонизированной в 1767 г., основал Конгрегацию визитандинок — женский августинский монашеский орден, члены которого занимались уходом за больными и помощью неимущим (1610).

167

Парка — одна из трех римских богинь судьбы, которые в мифологии традиционно соотносятся с греческими мойрами (впрочем, по некоторым версиям греческого мифа, в том числе и той, на которую опирается Гомер, была только одна Мойра).

168

Алешандре Эркулану (1810—1877) — португальский поэт, романист, историк и палеограф, один из основных представителей критической школы в португальской историографии («История Португалии», 1846—1853, доведена до XIII в.; «История инквизиции в Португалии», 1853—1873). Долгое время возглавлял государственный исторический архив Торре-ду-Томбу. А. Эркулану был убежденным антиклерикалом; в 1850-е гг. К. Каштелу Бранку полемизировал с ним по вопросу об общественной роли и имущественных правах церкви.

169

Оурике — местность в Алентежу, где 25 июля 1139 г. граф Афонсу Энрикеш (см. примеч. [7]) одержал победу над маврами. Эта победа в исторической перспективе способствовала укреплению его власти и провозглашению в 1143 г. королем Португалии.

170

Антониу Феррейра (1528—1569) — португальский поэт и драматург, один из представителей раннего европейского классицизма. V сонет А. Феррейры цитируется в переводе Т. Ю. Мельниковой, выполненном специально для данного издания. XXXIII сонет цитируется в переводе Л. Цывьяна, опубликованном в сборнике «Лузитанская лира» (М., 1986).

171

Письмо было написано рукой дочери аптекаря… — По замыслу романа К. Каштелу Бранку, дона Теодора Фигейроа должна была быть неграмотна. Для Португалии середины XIX в. в этом не было ничего удивительного, даже в 1910-е гг., по данным переписи населения, на севере страны не умели читать и писать более 90 % женщин. В некоторых дворянских семьях Португалии в XIX в. вполне осознанно отказывались обучать дочерей грамоте, чтобы избежать их переписки с нежелательными поклонниками.

172

Филинту Элизиу (1734—1819) — псевдоним Франсишку Мануэла ду Нашсименту, одного из крупнейших португальских поэтов-классицистов. В 1778 г. Филинту Элизиу был обвинен в вольнодумстве и хранении запрещенных книг, вследствие чего был вынужден эмигрировать во Францию, где провел всю оставшуюся жизнь.

173

Катарина — имеется в виду предполагаемая возлюбленная Л. де Камоэнса, дона Катарина де Атаиде (ок. 1530—1552), скрытая в некоторых его лирических стихотворениях под псевдонимом Натерсия (Natércia, анаграмма принятого в XVI в. написания этого имени как «Catherina»). Коринна — адресат «Любовных элегий» Овидия Назона (см. примеч. [79]), условный литературный образ, восходящий к традициям эллинистической любовной поэзии.

174

Шиаду — торговый квартал в центральной части Лиссабона, расположенный северо-западнее Торговой площади (см. примеч. [253]).

175

…возможно, бразильца… — Бразильцами в Португалии в XIX в. называли тех португальцев, кто, разбогатев в бывшей колонии, вернулся на родину. В португальской литературе того времени, в том числе и в творчестве К. Каштелу Бранку, слово «бразилец» часто являлось синонимом невоспитанного и самодовольного богача.

176

Ecce iterum Crispinus… — Снова Криспин… (лат.) (Ювенал. Сатира IV, 1. Перевод Д. С. Недовича). Как дальше поясняет сам Ювенал, Криспин — это собирательный образ порочного человека: «…Чудовище он, ни одна добродетель / Не искупает пороков его и больного распутства». В контексте XV главы цитирование римского сатирика Децима Юния Ювенала (ок. 60 — после 127), известного бескомпромиссным и обличительным тоном своего творчества, свидетельствует о комически преувеличенной неприязни главного героя к правительственной фракции в палате депутатов, к которой принадлежит Либориу де Мейрелеш, сравниваемый с Криспином.

177

…о погибших Помпеях… — Помпеи — город в римской провинции Кампании, полностью засыпанный пеплом во время извержения Везувия 24—25 августа 79 г. Гибель Помпеи нашла широкое отражение в литературе и в разных видах изобразительного искусства.

178

…stridor dentium! — скрежет зубов! (лат.) (Мф. 8 : 12).

179

…без науки Порты и Блуменбаха… — Джамбаттиста делла Порта (1535—1615) — итальянский драматург и естествоиспытатель, исследовавший ряд оптических законов и разработавший принципы создания таких приборов, как телескоп и микроскоп (при этом работы Порты носили не прикладной, а исключительно теоретический характер). Иоганн Фридрих Блуменбах (1752—1840) — профессор медицинского факультета Геттингенского университета (с 1778), один из основоположников антропологии. Основные труды Блуменбаха посвящены классификации человеческих рас и проблемам краниологии. Ссылка на их исследования свидетельствует о том, что стремление Либориу де Мейрелеша к прогрессу в действительности носит декларативный характер и опирается на достаточно устаревшие к середине XIX в. знания.

180

…сокровище города Са де Менезеша, Андраде Каминьи и Гаррета… — Франсишку Са де Менезеш (?—1664) — португальский поэт, автор эпической поэмы «Покоренная Малакка» (1634), повествующей о взятии Малакки (на острове Ява) португальскими войсками в 1511 г. Эта поэма, как и многие другие эпопеи в португальской литературе XVII—XVIII вв., написана в подражание «Лузиадам» Камоэнса. Перу Андраде Каминья (1520—1589) — португальский поэт, представитель школы Петрарки, пытавшийся реформировать португальскую песенную поэзию. Сочинения П. Андраде Каминьи были опубликованы только в 1791 г. по постановлению Лиссабонской Академии наук. Жуан Батишта де Алмейда Гаррет (1799—1854) — крупнейший представитель португальской романтической литературы, видный общественный деятель (в 1851—1852 гг. занимал пост министра иностранных дел). Все упомянутые писатели родились в Порту, поэтому Либориу де Мейрелеш проводит параллель между ними и самим собой.

181

Слог Эгаша, и Фуаша… — Эгаш Мониш (?—1146) — воспитатель короля дона Афонсу I, затем его ближайший сподвижник на протяжении всей своей жизни. Известен, в частности, тем, что в 1120—1130-е гг. на сложных переговорах с королем Кастилии доном Альфонсо VII неоднократно отстаивал фактическую независимость Португалии при сохранении лишь формального сюзеренитета Кастилии. Фуаш Роупинью — также один из сподвижников дона Афонсу I. По легенде, одержал первую в истории Португалии морскую победу над арабским флотом у мыса Эшпишел.

182

Кондейша — имеется в виду город Кондейша-а-Нова, расположенный в округе Коимбра.

183

Quantum mutatus!.. — Как [на того] не похож был!.. (лат.) (Вергилий. Энеида. II, 274. Перевод С. Ошерова). В данном эпизоде «Энеиды» речь идет о тени троянского героя Гектора, явившейся Энею во сне.

184

…не пошел бы слушать даже Беррье или Монталамбера. — Беррье — см. примеч. [65]. Монталамбер Шарль (1810—1870) — один из главных идеологов «либерального католицизма» во Франции, активно выступал за свободу Ирландии (с католических позиций).

185

…утверждает биограф святого архиепископа… — Имеется в виду труд Луиша де Соузы «Жизнь и деяния дона Бартоломеу душ Мартиреша» (1619). Ср. примеч. [383].

186

Супику — по-видимому, подразумевается Франсишку Мария Супику (1830—1911), публицист и издатель, житель города Фуншале на Азорских островах. Ф. М. Супику приобрел всепортугальскую известность в начале 1860-х гг. своей газетной хроникой «Раскопки» (Escavações).

187

…от Далилы до Флоринды, обесчещенной графом Юлианом… — Далила — библейская героиня, жена богатыря Самсона, узнавшая секрет его силы и предавшая мужа филистимлянам (Суд. 16 : 4—25). Флоринда (по другой версии, Кава) — дочь (а не возлюбленная) наместника (графа) Сеуты Юлиана. По легенде, была соблазнена последним королем вестготов Родериком (Родриго), правившим в 710—711/713 гг. Якобы, мстя за это бесчестье, Юлиан призвал в Испанию арабов, разрушивших вестготское королевство. В действительности, арабы были призваны сыновьями короля Витицы (701—709), стремившимися свергнуть Родерика, которого они считали узурпатором, а граф Юлиан был лишь одним из участников этого заговора.

188

In Liborium — Против Либориу (лат.). Название главы образовано по аналогии с названиями обвинительных речей Цицерона и других римских ораторов.

189

…которые были присущи . . . очаровательным Кормененам… — Корменен Луи Мари (1788—1868) — французский политический деятель и правовед, близкий к сторонникам «либерального католицизма», убежденный противник Июльской монархии. В данном случае речь идет об ироническом уподоблении «политизированных» дам, посещающих заседания Палаты депутатов, Корменену-юристу, признанному специалисту по государственному праву.

190

Мануэл Мендеш Эншундия — герой одноименного фарса Антониу Шавьера Феррейры де Азеведу (1784—1814), представителя так называемой «новой комедии нравов», сочетавшей традиционные фольклорные мотивы с достижениями европейской комедии XVIII в. (Бомарше, и в особенности Гольдони). Имя героя является смысловым (enxúndia (порт.) — гусиный, утиный или свиной жир).

191

…как мавританка из ауто… — Намек на традицию театрализованных представлений на религиозные сюжеты (ауто дословно переводится как «действо»), сохраняющуюся в сельской местности в Португалии до настоящего времени. В XIX в. самодеятельные актеры, изображавшие библейских героев и представителей восточных народов, зачастую надевали фантастические костюмы, не имевшие ничего общего с исторической и этнической реальностью.

192

…тот, кто слогом Жуана Пинту Рибейру возвысит свой протестующий голос против Искариотов, Юлианов, Вашконселушей и Моура… — Жуан Пинту Рибейру (ок. 1590—1649) — сподвижник герцога Жуана Браганского (будущего короля дона Жуана IV). В 1620—1630-е гг. опубликовал ряд сочинений, в которых обосновывал право Португалии на расторжение унии с Испанией, а в 1639—1640 гг. был посредником между ним и заговорщиками, стремившимися к независимости Португалии. С 1641 г. — верховный казначей королевства. Иуда Искариот, согласно Евангелию, предавший Иисуса Христа, а также последующие персонажи противопоставлены ему по контрасту, причем в речи Калишту Элоя верность грамматическим нормам уподоблена верности отечеству. Юлиан (см. примеч. [187]) ниже назван в речи героя романа епископом по ошибке. Здесь происходит своего рода контаминация, так как среди тайных противников короля Родерика был севильский епископ Оппа (или Оппас), который изменил ему в решающем сражении при Гуадалете (летом 711). Мигел де Вашконселуш (ок. 1590—1640) — государственный секретарь Португалии в 1635—1640 гг., один из наиболее активных проводников испанского влияния. Был убит 1 декабря 1640 г. в Лиссабоне во время провозглашения независимости Португалии. Криштован де Моура (1538—1613) — один из наиболее деятельных сторонников испано-португальской унии во время династического кризиса 1578—1580 гг. За свою преданность испанским Габсбургам дважды назначался наместником Португалии (в 1600—1603 и в 1608—1612).

193

…«Деревенские часы» рассказывают в диалоге «Говорящих часов»… — Речь идет о сочинении Ф. М. де Мелу «Говорящие часы» (Relógios Falantes), входящем в число апологов (см. об этом жанре примеч. [140]).

194

…изгоняю инкубов и суккубов… — В демонологии инкубами называют демонов мужского пола, а суккубами — демонов женского пола.

195

Квинтилиан — Квинтилиан Марк Фабий (ок. 35—ок. 96) — римский оратор и теоретик искусства риторики. Его трактат «Об ораторском искусстве» считается наиболее полным изложением приемов и методов подготовки будущих ораторов. Квинтилиан был выходцем из пиренейских владений Рима, поэтому как в Испании, так и в Португалии к нему относились с большим пиететом на протяжении многих веков.

196

Prædulce dicendi genus. — Наиприятнейший род речи (лат.) (Квинтилиан. Об ораторском искусстве. II, 5, 21).

197

В каком собрании бывших лакеев из Келуша или Алфейте… — Келуш — королевский дворец в окрестностях Лиссабона (строился в 1747—1786 гг.), называемый иногда «португальским Версалем». Алфейте — дворец, построенный в 1758—1799 гг. для принца дона Педру (1717—1786, в 1777—1786 был королем Португалии под именем дона Педру III).

198

…нечто, лишенное духа речей Бернардеша и Барруша. — Бернардеш — см. примеч. [78]. Барруш — см. примеч. [133].

199

Vox faucibus hæsit! — Голос в горле пресекся! (лат.) (Вергилий. Энеида. II, 774. Перевод С. Ошерова).

200

Vae soli! — Горе одному! (лат.) (Еккл. 4 : 10). Полностью соответствующая фраза звучит так: «Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его».

201

Davus sum, non Œdipus. — Дав я, не Эдип (лат.). Фраза из комедии Публия Теренция Афра (195—159 до н. э.) «Девушка с Андроса» (I, 2. Перевод А. В. Артюшкова) принадлежит рабу Даву. С течением времени стала крылатым выражением, которое имеет значение: «Я — человек простой, отгадывать загадки не умею».

202

…гремевших катилинариями и филиппиками. — Катилинарии — собирательное название речей Цицерона, направленных против Луция Сергия Катилины (108—62 до н. э.); филиппики — речи Демосфена против македонского царя Филиппа (359—336 до н. э.).

203

Готские семейства… — Многие знатные семьи, как в Португалии, так и в Испании, возводили свою родословную к представителям вестготской знати, господствовавшей на Пиренейском полуострове в V — начале VIII в. Термин «готские семейства» (или «готская порода», raça goda) отчасти был синонимом для понятия «старые христиане». Ср. примеч. [6].

204

Агора — рыночная площадь в Афинах, служившая также местом народного собрания. Аналогичные функции выполнял форум в Риме, а затем и в подвластных ему городах.

205

Автором здесь перечислены видные португальские политические деятели 1860-х гг. Жозе Мария Казал Рибейру (1825—1896) — в 1859—1860 гг. министр финансов, а в 1866—1868 гг. министр иностранных дел Португалии. В 1870 г. был возведен в графское достоинство. Жозе Мария Латину Коэлью (1825—1891) — военный инженер (дослужился до бригадного генерала), профессор геологии в Лиссабонской Политехнической школе, с 1856 г. — непременный секретарь Лиссабонской Академии наук. Томаш Рибейру (1831—1901) — друг К. Каштелу Бранку, один из крупнейших представителей позднего романтизма в португальской поэзии XIX в. Автор ряда исторических драм и сборников лирических стихотворений («Ушедшие звуки, 1868; «Ожидания», 1880; «Диссонансы», 1890). Также был депутатом нижней палаты Кортесов от партии «Возрождение» и пэром Португалии; занимал посты министра юстиции (1878), министра внутренних дел (1881—1883) и министра общественных работ (1885—1886 и 1890—1891). Луиш Аугушту Ребелу да Силва (1822—1871) — также был депутатом нижней палаты Кортесов и пэром Португалии, известен как автор исторических романов, написанных в подражание А. Эркулану, и многотомной «Истории Португалии в XVII—XVIII веках» (1860—1871, осталась незаконченной). Жозе Виейра де Каштру (1837—1872) — один из наиболее ярких парламентских ораторов среди депутатов от партии «Возрождение» в 1860-е гг. Был ближайшим другом К. Каштелу Бранку, автором его первой биографии (1861). В 1870 г. Ж. Виейра де Каштру убил свою жену по подозрению в супружеской измене и после громкого процесса (во время которого К. Каштелу Бранку активно пытался настроить общественное мнение в пользу убийцы) был сослан в Анголу, где и скончался. Антониу Мария Фонтеш Перейра де Мелу (1819—1887) — один из лидеров партии «Возрождение». В 1851—1856 гг. в качестве министра общественных работ руководил масштабным дорожным строительством в Португалии, в 1871—1877, 1878—1879 и в 1881—1886 гг. занимал пост премьер-министра страны. С именем А. М. Фонтеша Перейры связано распространение новых технологий и общий экономический и технический прогресс Португалии в 1860—1880-е гг.

206

…посвященное рождению третьего ребенка у сеньора дона Мигела. — Имеется в виду принц дон Мигел Браганский (см. примеч. [22]), который, уже находясь в эмиграции, в 1851 г. женился на немецкой принцессе Аделаиде Лёвенштейн-Вертхейм-Розенберг. От этого брака родилось семеро детей; третьей по старшинству была принцесса дона Мария Тереза (1855—1944).

207

O fortunatam natam, me consule, Romam. — О счастливый Рим! Ты творим моей консульской властью (лат.) (перевод Ф. А. Петровского). Отрывок из несохранившейся поэмы М. Туллия Цицерона «О консульской власти», который уже при жизни автора воспринимался как образец неудачной версификации, составлявшей контраст образцовому стилю его прозаических произведений (ср. Ювенал. Сатиры. X, 122—125).

208

Амадор Аррайш (1530—1600) — епископ Порталегре (1581—1596). Активно участвовал в выкупе португальских рыцарей, попавших в плен после поражения при Алкасер-Кибире (1578). Наряду с активной общественной деятельностью был также одним из представителей раннего классицизма в португальской прозе, автором «Диалогов» (обрамляющий сюжет этого сборника — беседы больного с посещающими его врачом, проповедником, рыцарем и т. п.).

209

…решил отрастить наполеоновскую бородку… — Наполеоновская бородка — в оригинале pera (букв. «груша» — по-видимому, в португальском языке название данной разновидности бороды связано с ее формой), короткая бородка округленных очертаний, закрывающая только подбородок. Приобрела популярность в 1850-е гг. и получила свое название в честь Наполеона III (1808—1873; император Франции в 1852—1870), носившего бороду такой формы. Отличается от эспаньолки («испанской бороды»), имеющей заостренные очертания.

210

Di meliora piis! — Благо пошлите благим! (лат.) (Вергилий. Георгики. III, 513. Перевод С. В. Шервинского).

211

Proh dolor!.. — См. примеч. [99].

212

Cum fueris Roma, Romam vivito more… — Если ты приехал в Рим, живи в соответствии с римскими нравами (лат.). Источником этого крылатого выражения стало письмо св. Амвросия Медиоланского (340—397) блаженному Августину (354—430), который считал св. Амвросия своим духовным учителем.

213

Карл VI — по-видимому, речь идет об императоре Священной Римской империи Карле VI Габсбурге (1685—1740, император с 1711), который в 1701—1713 гг. претендовал на испанский престол под именем Карла III. Столкновение интересов Франции и Англии, поддерживавшей кандидатуру Карла Габсбурга, привело к так называемой войне за испанское наследство (1701—1714). В этой войне Португалия была союзницей Англии, в частности в 1703 г. Карл Габсбург высадился в Лиссабоне.

214

…не щадит ни Ниобей, ни Лукреций, ни Пенелоп. — Ниобея (Ниоба) — супруга фиванского царя Амфиона, многодетная мать (греческие писатели классической эпохи называют различное число ее детей — от 6 дочерей и 6 сыновей у Гомера до 10 дочерей и 10 сыновей у Пиндара). По легенде, оскорбила богиню Лето, мать Аполлона и Артемиды, которые убили всех детей Ниобеи. Ниобея стала в античной литературе олицетворением печали и страдания. Лукреция — согласно легенде, жена римского патриция Коллатина, подвергшаяся насилию со стороны царя Тарквиния II (534—509 до н. э.). Самоубийство Лукреции вызвало в Риме восстание, в результате которого царская власть была свергнута. В дальнейшем Лукреция, существование которой документально не подтверждено, стала символом верности супружескому долгу. Пенелопа — супруга Одиссея, героиня гомеровских поэм (особенно значительную роль играет в «Одиссее»). Стала символом верной и находчивой супруги. Появление образа Пенелопы в греческой литературе связано с социальными изменениями, происходившими в Греции начиная с VIII в. до н. э., и с укреплением семейных связей.

215

Са де Миранда — Франсишку Са де Миранда (1481—1558) — один из крупнейших португальских поэтов эпохи Возрождения, пропагандировавший достижения итальянской ренессансной литературы и, в особенности, традиций Франческо Петрарки (1304—1374). Был реформатором португальского стихосложения, в частности ввел в португальскую поэзию октаву и сонет.

216

…что . . . говорил Пальмерин . . . пред замком Алмоурол, который скрывал . . . прекрасную Мирагуарду. — Пальмерин — см. примеч. [161]. Мирагуарда — героиня романа «Пальмерин Английский» Франсишку Морайша (см. там же).

217

В тексте — Бруну де Вашконселуш — ошибка автора. В других главах романа этот герой носит имя Бруну де Машкареньяш.

218

Новена — молитва, читаемая девять дней подряд.

219

…в память о Ранах Господних… — Точнее, «праздник в честь пяти Ран Господних» (festa das Cinco Chagas do Senhor). В Португалии культ Ран Господних нашел отражение в легенде о видении дона Афонсу Энрикеша накануне битвы при Оурике (см. примеч. [169]), что способствовало его широкому распространению. В частности, он отразился в геральдике (изображенные на гербе страны пять башен символизируют пять ран распятого Христа) и в патриотической мифологии. В своей поэме «Лузиады» Л. де Камоэнс писал: «Господни раны путь нам озарили / И племя Луза славою покрыли» (Лузиады. I, 7). Булла Папы Бенедикта XIV (1740—1758) устанавливает в Португалии праздник пяти Ран Господних 7 февраля.

220

Кузина . . . будет петь «Benedicite», а другая . . . «Tantum ergo». — Benedicite — Благослови, [Господь] (лат.) — название католического гимна, восходящего, по-видимому, еще к ветхозаветной традиции. Tantum Ergo — Ради столь великого (лат.) — название католического гимна, исполняемого в конце «адорации», т. е. поклонения Святым Дарам. Автором текста является св. Фома Аквинский.

221

…в честь трех главных добродетелей. — Существуют различные иерархии христианских добродетелей. Католическая традиция, которая опирается на труды блаженного Августина (см. примеч. [212]) и св. Фомы Аквинского (1225—1274), выделяет в качестве главных (кардинальных) добродетелей благоразумие, воздержанность, справедливость и стойкость. Православная традиция признает тремя главными добродетелями веру, надежду и любовь, которые в католицизме считаются богословскими добродетелями.

222

Алгарви — историческая область на крайнем юге Португалии, которая до 1910 г. формально являлась независимым государством, состоящим с Португалией в личной унии.

223

…чтобы я дождался возвращения короля… — Имеется в виду возвращение на престол дона Мигела, отрекшегося от власти в 1834 г. после поражения в гражданской войне. Несмотря на то что он отказался от династических претензий, португальские консерваторы продолжали воспринимать его как законного короля.

224

…Генрих VIII Английский . . . писал против нечестивого Лютера… — Генрих VIII Тюдор (1491—1547) — король Англии с 1509 г. В 1521 г. опубликовал трактат «В защиту семи таинств», направленный против «Вавилонского пленения» Мартина Лютера. По-видимому, трактат Генриха VIII был написан в соавторстве с крупнейшим английским ученым-гуманистом Т. Мором (1478—1535). В 1533 г. без санкции Папы Римского развелся со своей первой женой, Екатериной Арагонской (см. примеч. [225]), что послужило началом Реформации в Англии.

225

…своей супруге, Екатерине Арагонской. — Екатерина Арагонская (1485—1536) — дочь «католических королей» Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. В 1501—1502 гг. — жена наследника английского престола Артура (1486—1502), а в 1509—1533 — жена Генриха VIII (см. примеч. [224]).

226

…где покоятся останки последнего повелителя готов, Марка Антония, короля, околдованного своей сожительницей Леонор Телеш, Симплисиу да Пайшана… — Автор перечисляет государственных деятелей, которые, в соответствии с легендарной традицией, пали жертвой любовных страстей. Последний король готов — Родерик (см. примеч. [187]). Марк Антоний (82—30 до н. э.) — сподвижник Юлия Цезаря и Октавиана Августа, затем противник последнего. С 39 г. до н. э. — муж египетской царицы Клеопатры, погиб во время войны с Октавианом. По римским традициям, брак между гражданином Рима и иноземной царицей считался оскорблением римского народа. Король, околдованный Леонор Телеш, — имеется в виду дон Фернанду и его супруга Леонор (см. примеч. [95]). Симплисиу да Пайшан — отождествить названное имя с какой-либо исторической личностью нам не удалось.

227

…от стены Сан-Педру-де-Алкантара… — По-видимому, речь идет о фрагменте городской стены, сохранившейся в лиссабонском районе Алкантара. Небесным покровителем данного района (в середине XIX в. — пригорода Лиссабона) считался апостол Петр (Сан-Педру).

228

Автор приводит имена католических писателей, лиц духовного звания, оставивших след в религиозной литературе. Жуан де Жезуш-Кришту — скорее всего, имеется в виду Жуан де Жезуш-Мария (серед. XVIII в.), францисканский монах, живший в городе Сетубале, автор богословских трудов и сочинений по истории ордена. Панталеан де Авейру — см. примеч. [142]. Антониу даш Шагаш (в миру Антониу да Фонсека Соареш, 1631—1682) — францисканский монах, португальский поэт и духовный писатель эпохи барокко, чье творчество характеризовалось чрезвычайной эмоциональностью и усложненностью стиля.

229

Эштремуш — город в провинции Алентежу, известный своими гончарными изделиями.

230

…поскольку меня зовут Томазия Леонор и всего в этом имени тринадцать букв, он написал сонет… — В соответствии с правилами португальской орфографии XIX в. имя Томазия писалось как Thomásia, поэтому акростих на слова «Томазия Леонор» действительно содержал четырнадцать строк.

231

…на одной из страниц «Чужеземцев»… — «Чужеземцы» — комедия Ф. Са де Миранды (см. примеч. [215]), написанная в 1527 г., была опубликована посмертно (1560).

232

Бриоланжа де Азеведу (1485—1555) — жена Ф. Са де Миранды с 1536 г. Ей посвящены многие его стихотворения, созданные в традициях поэтики Петрарки. Как свидетельствуют биографы поэта, кончина доны Бриоланжи вызвала духовный кризис престарелого поэта.

233

Fiat lux — Да будет свет! (лат.) (Быт. 1 : 3). Ср. также примеч. [130].

234

…наперсник Фауста… — Мефистофель. Наиболее вероятно, что в данном эпизоде романа К. Каштелу Бранку подразумевает 7—16 сцены I части трагедии И. В. Гёте (1772—1831) «Фауст», в которых Мефистофель помогает Фаусту соблазнить Маргариту.

235

Алкейре — принятая в Португалии мера объема сыпучих тел и жидкостей, составлявшая приблизительно 13,8 л.

236

Двойные лобанчики — в оригинале peças de duas caras (букв. «монеты с двумя лицами»). В 1777—1786 гг. — в период совместного правления дона Педру III (ср. примеч. [197]) и доны Марии I (1734—1816, королева с 1777), в Португалии чеканились монеты, на которых были изображены профили обоих монархов. Лобанчик — устаревшее просторечное название золотой или серебряной монеты, на которой отчеканен профиль государя (лоб).

237

…в «Евфрозине» Жоржи Феррейра. — Жоржи Феррейра (1515—1585) — португальский драматург эпохи Возрождения, автор комедий «Евфрозина» (1555), «Улиссипона» (старинное название Лиссабона, изд. 1618), «Авлеграфия» (комический неологизм, который можно перевести приблизительно как «флейтописание», 1619).

238

…в пустыне атаковал стыдливость Антониев, Павлов, Пахомиев и Илларионов. — Имеются в виду соответственно св. Антоний Великий (ок. 250—356), св. Пахомий Великий (ок. 295—348) и св. Илларион Великий (288—372). Св. Антоний (см. примеч. [248]) и св. Пахомий были христианскими отшельниками, проведшими долгие годы в египетской пустыне и прославившимися своей подвижнической жизнью. Св. Илларион вел отшельническую жизнь около города Газы, стал первым проповедником монашества в Палестине. В соответствии с агиографической традицией, сатана подвергал всех этих святых неоднократным искушениям. Апостол Павел (15?—67?) упоминается в этом контексте, по-видимому, вследствие проповеди аскетизма, содержащейся в его Первом послании к Коринфянам (V—VII).

239

…с доном Жуаном VI… — В ноябре 1807 г., ввиду начавшейся франко-испанской интервенции, королевская семья покинула Лиссабон и переехала в Бразилию, где дон Жуан VI (1769—1826, принц-регент в 1792—1816, король с 1816) находился до 1821 г. В 1822 г. старший сын дона Жуана VI, дон Педру I (1798—1834), провозгласил себя императором Бразилии (на престоле в 1822—1831).

240

Дон Педру II (1825—1891) — сын дона Педру I, император Бразилии в 1831—1889 гг.

241

Примиции — налог на первые плоды нового урожая, который выплачивался натурой. До конца XVIII в. примиции вносились в пользу католической церкви, а затем перешли в разряд государственных налогов.

242

В драматическом сочинении Са де Миранды, именуемом «Фанфароны»… — Комедия Ф. Са де Миранды «Два Вильяльпанду» (в рус. пер. — «Фанфароны») написана ок. 1537 г., впервые напечатана в 1560 г. вместе с комедией «Чужеземцы» (см. примеч. [231], а также примеч. [215]).

243

…историю несчастий дочери Агамемнона… — Героиню романа зовут так же, как дочь греческого героя Агамемнона и Клитемнестры в Аргосском и Троянском циклах греческих мифов. По воле богов Ифигения должна была быть принесена в жертву Артемиде, которая разгневалась на Агамемнона за убийство священной лани (спутницы Артемиды) и послала встречный ветер, задержавший отплытие ахейского флота из Авлиды под стены Трои. Миф об Ифигении был разработан в трагедиях Еврипида «Ифигения в Тавриде» (поставлена ок. 412 г. до н. э.) и «Ифигения в Авлиде» (поставлена в 405 г. до н. э.). Трагедия французского драматурга Ж. Расина (см. примеч. [244] и [245]) «Ифигения» написана в 1674 г. на сюжет последней трагедии Еврипида.

244

Героиня романа Ифижения цитирует строки из драмы Ж. Расина «Ифигения» (дейст. V, явл. 3). В нашем издании романа Бранку они даны в переводе И. Я. Шафаренко и В. Е. Шора.

245

…кузен превосходно знает Расина и Корнеля? — Жан Расин (1639—1699) и Пьер Корнель (1606—1684) — крупнейшие представители французской драматургии периода классицизма (XVII — начало XIX в.). Творчество Ж. Расина, в силу его большего внимания к психологическим нюансам и к моральной проблематике, оказалось более популярным в XIX в., чем творчество П. Корнеля. Возможно, именно поэтому героиня, перечисляя французских драматургов, ставит Расина на первое место.

246

…кавалеры проводили время в Замке Семи Вздохов, в Пизойнше и в долинах Колареша… — Замок Семи Вздохов (Palácio de Seteais) — построен в Синтре во второй половине XVIII в. По своему местоположению считается одним из наиболее живописных садово-парковых ансамблей в Португалии. Пизойнш — по-видимому, имеется в виду селение Арруда-душ-Пизойнш, находящееся в муниципалитете Риу-Майор (округ Сантарен, к северо-востоку от Синтры). Колареш — курортная местность к юго-западу от Синтры, расположенная на побережье Атлантического океана.

247

…библейская Сусанна, воспламенявшая похотливых судей израильских. — Сусанна — жительница Вавилона, упоминаемая в библейских апокрифах. По легенде, Сусанна была ложно обвинена в безнравственности, но двое вавилонских судей, пытавшихся соблазнить ее, были разоблачены пророком Даниилом. В контексте романа сравнение Ифижении с Сусанной дополняет неоднократно встречающееся сопоставление Лиссабона с Вавилоном.

248

…присутствовать на новенах в честь св. Антония Падуанского… — Св. Антоний Падуанский известен так же, как св. Антоний Лиссабонский (1195—1231). В миру носил имя Фернанду Бульонский. Францисканский монах, проповедник, канонизированный в 1232 г., родился в Лиссабоне в дворянской семье французского происхождения. (Многие французские и бургундские рыцари, в том числе и отец будущего проповедника Мартин Бульонский, появились в Португалии в конце XI в. как участники борьбы против Альморавидов — североафриканских (главным образом, берберских) племен, исповедовавших ислам и пришедших на помощь своим единоверцам на Пиренейском полуострове). Св. Антоний Падуанский стал одним из наиболее почитаемых в Португалии католических святых; наряду с Богоматерью Непорочного Зачатия считается небесным покровителем Лиссабона.

249

…которые посещали фиваидских отшельников… — Фиваида — пустыня в Северном Египте, где селились отшельники первых веков христианства. Многие правила монашеской жизни (созерцание, молитва, умерщвление плоти и т. д.), принятые в Фиваиде, впоследствии вошли в уставы различных монашеских орденов.

250

…если бы его налившиеся кровью глаза увидел английский драматург, он вдохновился бы . . . на создание образа еще одного, и более свирепого, негра. — Под английским драматургом подразумевается Уильям Шекспир (1564—1616), а под свирепым негром — главный герой его трагедии «Отелло, венецианский мавр» (1604), который традиционно считается представителем черной расы.

251

…и есть та Fortuna Parva, которой Сервий Туллий воздвигал храмы. — Сервий Туллий — шестой римский царь, правление которого условно датируется 578—534 до н. э. В историографической традиции, восходящей к Титу Ливию, считался одним из образцовых правителей. С именем Сервия Туллия связано введение в Риме культа богини Фортуны, богини счастья, случая и удачи, которая, как считалось, сделала его, сына рабыни, царем. Во время его правления было воздвигнуто несколько посвященных Фортуне святилищ.

252

В Священном Писании о таких делах много говорится… — Имеются в виду эпизоды ветхозаветной истории, изложенные соответственно в Третьей (1—11) и во Второй (11—12) Книгах Царств.

253

Дворцовая площадь (Terreiro do Paço) — современное название — Торговая площадь (Praça do Comércio). Расположена в Лиссабоне в Нижнем городе (Байше). Королевский дворец (Paço), давший ей название, был построен в начале XVI в. и разрушен во время землетрясения 1755 г., после которого Байша подверглась полной перепланировке и бывшая Дворцовая площадь стала торговым и административным центром Лиссабона. В 1770—1775 гг. на ней воздвигнута конная статуя короля дона Жозе I, о которой и упоминается в романе. Можно отметить, что герои романа вследствие своих консервативных привычек предпочитают называть площадь ее историческим именем.

254

Акведук Свободных вод (Aguas livres) — был построен в 1731—1748 гг. через долину реки Алкантара и стал одним из наиболее известных памятников царствования дона Жуана V.

255

Синтра — город к северо-западу от Лиссабона. С XV в. — летняя резиденция королевской семьи, ко времени действия романа превратившаяся в место отдыха португальской знати.

256

Антониу Виейра (1608—1697) — миссионер из ордена иезуитов, визионер и духовный писатель. Проповеди о. Антониу Виейры, наряду с творчеством о. Мануэла Бернардеша, считаются одной из вершин португальской прозы эпохи барокко. Является создателем историко-философской концепции «Пятой империи», по которой Португалии в будущем предназначена первенствующая роль в христианском мире. Поскольку о. Антониу Виейра многие годы прожил в Бразилии, его считают классиком как португальской, так и бразильской литературы.

257

…«римлянкой, унаследовавшей совершенный профиль Фаустины и Фульвии». — Фаустина Младшая (127—175) — дочь римского императора Тита Антонина Пия (86—161, правил с 138) и жена императора Марка Аврелия Антонина (121—180, правил с 161). Римские историки, в частности биограф Марка Аврелия Юлий Капитолин (IV в. н. э.), обвиняют ее в супружеской измене. Фульвия (77—40 до н. э.) — знатная римлянка, в первом браке была замужем за Публием Клодием Пульхром, который выступал против традиционной полисной демократии и, помимо этого, прославился скандальным образом жизни (в частности, осквернением таинств Доброй богини). Фульвия разделяла политические взгляды своего мужа и оказывала ему активную поддержку. Сравнение Ифижении Понсе де Леан с Фульвией и Фаустиной комически противопоставлено сравнению Теодоры Фигейроа с Аррией Петиной (ср. примеч. [146]).

258

…назначенного каноником патриаршего собора в Лиссабоне. — В соответствии с конкордатом, заключенным между Португалией и Римом в 1741 г., архиепископ Лиссабона был возведен в сан патриарха.

259

…готовил законопроект об уничтожении права майората… — Закон был принят в 1863 г. Упразднение неделимых и неотчуждаемых земельных владений, каковыми являлись майораты, объективно позволяло расширить рынок сельскохозяйственных земель в Португалии и способствовало более интенсивной их обработке. Однако в контексте предыдущих политических взглядов героя майорат являлся символом традиционных дворянских вольностей, поэтому инициатива разработки подобного закона свидетельствует о комически преувеличенном стремлении поддерживать меры правительства по внедрению капиталистических отношений в деревне, хотя этот курс в описываемую эпоху подвергался постоянным нападкам легитимистов (к числу которых вначале принадлежит и главный герой романа).

260

…как она дерется с твоей богиней, которая . . . отнюдь не непорочна? — В тексте casta diva — непорочная богиня (лат.). В контексте упоминания о театре Сан-Карлуш и Ифижении (чуть выше) слова воспринимаются как название арии Нормы из оперы В. Беллини «Норма» (1831). В письме Лопу де Гамбоа каламбур построен на основе этого буквального смысла.

261

Служанки причесали ее . . . волосы . . . à la Стюарт. — Имеется в виду Мария I Стюарт (1542—1587) — королева Шотландии в 1542—1567 гг., свергнутая с престола и вынужденная бежать в Англию. Впоследствии была казнена по обвинению в заговоре против английской королевы Елизаветы I Тюдор (1533—1603, правила с 1558). Судьба Марии Стюарт легла в основу сюжетов многих популярных произведений, в частности одноименной драмы Ф. Шиллера и нескольких романов В. Скотта, сделав ее имя общеизвестным.

262

…«пятнистый». — (malhado) пренебрежительное прозвище, которое португальские легитимисты дали сторонникам конституционной монархии. Семантика этого прозвища не вполне понятна. По одной версии, оно связано с пятнистыми мулами, опрокинувшими карету, в которой ехал дон Мигел, в результате чего он повредил себе ногу; по другой — происхождение этого прозвища связано с брюками из клетчатой материи, модными в 1830-е гг. В случае если именно эту семантику имел в виду К. Каштелу Бранку, дополнительный смысл приобретает «переодевание» главного героя в клетчатые брюки, которое происходит в XIV главе романа.

263

Минью — историческая область Португалии, расположенная между побережьем Атлантического океана и провинцией Траз-уж-Монтеш. Характерные признаки здешнего произношения, отличающего его от произношения в Центральной Португалии, — своеобразная мелодика речи, более отчетливая артикуляция и отсутствие четкого противопоставления фонем [b] и [v]. По этим особенностям жители других регионов Португалии быстро узнают жителей Минью и Траз-уж-Монтеш.

264

Когда истек его трехлетний мандат… — В соответствии с Конституционной хартией, выборы в нижнюю палату кортесов производились раз в три года.

265

…две утешительные строки Мольера… — В тексте цитируются строки из пьесы Мольера «Сганарель, или Мнимый рогоносец» (явл. 17, перевод А. И. Оношкович-Яцыны).

266

…как та, что была напечатана мною в прошлом году. — По-видимому, речь идет о романе К. Каштелу Бранку «Спасительная любовь» (Amor de salvação), опубликованном в 1864 г.

267

Единственное прижизненное издание этой новеллы вышло в 1876 г. в лиссабонском издательстве «Matos Moreira e C°» (V и VI выпуски цикла «Новелл о провинции Минью»). В 80-томном собрании сочинений К. Каштелу Бранку, выпускавшемся издательством «Parceria António Maria Pereira» (см. вступительную заметку к комментарию к «Падшему ангелу»), где «Новеллы о провинции Минью» составили XVII—XIX тома, в 1903—1978 гг. вышло 8 изданий этого цикла. В 1961 г. под редакцией профессора Лиссабонского университета М. Э. Миры Матеуш было опубликовано единственное существующее научное издание «Новелл о провинции Минью», в котором учтены все разночтения и варианты.

В настоящем томе «Литературных памятников» перевод новеллы «Побочный сын» выполнен по наиболее позднему известному нам критическому изданию: Novelas do Minho. Porto: Edições Caixotim, 2006 (под ред. Ж. Кандиду Мартинша), и сверен по изданию, подготовленному М. Э. Мирой Матеуш.

Ранее на русском языке были опубликованы следующие новеллы из этого цикла: «Наследница майората Ромарис», «Командор», «Ландинский слепец» и «Мария Мойзес» (К. Кастело Бранко. Новеллы. М.: Художественная литература, 1982; К. Кастело Бранко. Пагубная любовь. Новеллы. М.: Художественная литература, 1990).

268

Куштодиу Жозе Виейра (1822—1879) — португальский журналист и политический деятель, участник революционных событий 1846—1847 гг., впоследствии редактор и сотрудник газеты «Народное эхо» (Eco Popular), «Национальной газеты» (O Nacional), депутат кортесов от партии «Возрождение». Был заметной фигурой в литературных кругах г. Порту. Начало его дружбы с К. Каштелу Бранку относится к концу 1840-х гг.

269

Гонсалу Фернандеш Транкозу (1510—1580) — португальский новеллист, автор сборника «Полезные и назидательные рассказы и истории», выдержавшего в XVI в. четыре издания (1575—1576, 1585, 1589, 1596). Значительная часть этих новелл является адаптацией произведений итальянских новеллистов эпохи Возрождения (в том числе Д. Боккаччо), но вместе с тем Г. Фернандеш Транкозу широко использует в своем сборнике португальский фольклор. По мнению современных исследователей, его новеллы являются одним из наиболее ярких свидетельств о повседневной жизни португальских горожан XVI в. Именно на эту нравоописательную направленность его творчества и намекает К. Каштелу Бранку в своем посвящении.

270

Бернарду де Бриту — см. примеч. [55]. Жуан Феликс Перейра (1822—1891) — португальский ученый и переводчик, известный энциклопедическим характером своих знаний (одновременно получил медицинское, филологическое и инженерное образование). Был автором многочисленных школьных учебников, впервые перевел на португальский язык «Илиаду» Гомера (1891).

271

Дон Жуан II — см. примеч. [116]. Дон Мануэл — см. примеч. [20].

272

…вход в катакомбы францисканского ордена терциариев… — Францисканский орден терциариев был учрежден св. Франциском Ассизским в 1221 г., получил собственный устав в 1401 г. Терциарии («третья ветвь») существуют в нескольких монашеских орденах и объединяют мирян, живущих в соответствии с духовными принципами данного ордена.

273

…«новая идея», витавшая в атмосфере… — «Новая идея» — термин, применявшийся в португальской и бразильской литературе последней трети XIX в. к философии позитивизма.

274

…в объятиях «Независимого счастливца» падре Теодору де Алмейды. — Теодору де Алмейда (1722—1804) — монах ораторианского ордена, автор ряда философско-моралистических сочинений, из которых наибольшую известность получил аллегорический роман «Счастливец, независимый от мира и богатства» (1779). Был сторонником философского сенсуализма.

275

Дон Жуан VI (1769—1826) — см. примеч. [239].

276

Виконтесса де Балземан — Катарина де Ланкастер (1749—1824), супруга Луиша Пинту де Соузы Балземана (1735—1804), государственного секретаря (главы правительства) Португалии в 1788—1801 и в 1803 гг. Была уроженкой города Гимарайнша в провинции Минью. Поэтические произведения виконтессы де Балземан, которая считается представительницей предромантизма в португальской литературе, при жизни писательницы распространялись в списках и впоследствии были забыты. Интерес к ее творчеству начал возрождаться в Португалии только в 1980-е гг.

277

…достойных самых печальных кругов, воспетых Данте. — Судя по контексту данного эпизода, К. Каштелу Бранку иронически намекает на грешников, изображенных Данте Алигьери в «Божественной комедии» в восьмом круге ада. В частности, Данте помещает туда обольстителей и лукавых советчиков, в том числе и некоторых поэтов (Божественная комедия. Ад. Песни XVIII, XXVI, XXVIII).

278

…заставив мурлыкать песенку из «Двух отступников». — «Два отступника» (1839) — драма португальского драматурга-романтика Жозе да Силвы Мендеша Леала (1820—1886).

279

Катон Цензор, или Катон Старший — см. примеч. [61].

280

…погубили землю святой Сеньориньи. — Св. Сеньоринья (924—982), в миру Домитилла (по другим сведениям, Геновева) — дочь графа Авульфа, владевшего землями в области Башту. В юности основала женский монастырь в Виейре, где вела подвижническую жизнь. Канонизирована в середине XII в.

281

…исполнены духом Феба Мониша… — Феб Мониш — придворный короля дона Себастьяна (см. примеч. [103]), в 1579 г. — депутат кортесов от Лиссабона. Боролся против признания прав испанского короля Филиппа II на португальский престол, выступал за передачу короны родственнице пресекшейся Ависской династии герцогине Катарине де Браганса.

282

…перед лицом насмешек тех Бреннов… — Бренн — вождь кельтского племени сенонов, захвативших и разрушивших Рим в 390 г. до н. э. По легенде, сообщаемой римскими историками, сенаторы отказались покидать город и неподвижно сидели у входа в свои дома, ожидая вторжения сенонов и гибели от их рук.

283

…обладали языками Куньи Сотомайора и Жозе Эштевана… — Кунья Сотомайор — по-видимому, имеется в виду Антониу да Кунья Сотомайор (1813—1893), португальский политический деятель, в 1830—1840-е гг. один из влиятельных представителей левого крыла либералов (так называемых «сентябристов»). Жозе Эштеван Коэлью де Магальяйнш (1809—1862) — португальский политический деятель и журналист, участник гражданской войны 1830—1834 гг. Как и А. да Кунья Сотомайор, был последовательным сторонником Конституции 1822 г. В 1840 г. основал газету «Сентябрьская революция» (ср. примеч. [2]). С К. Каштелу Бранку его связывали дружеские отношения — в частности, во время суда над писателем (1860—1861) Жозе Эштеван оказывал ему поддержку и навещал его в следственной тюрьме Порту.

284

…к тому, что было слышно из России. — Имеются в виду надежды на возвращение дона Мигела (см. примеч. [22]). После того как на севере Португалии в 1846 г. началась гражданская война под легитимистскими лозунгами (так называемая «война Марии да Фонте»), его сторонники рассчитывали получить военную поддержку от России, которую считали защитницей принципов абсолютизма во всей Европе.

285

…выдающиеся свойства этой плеяды Баярдов… — Пьер Террайль де Баярд (1473—1524) — французский полководец, участник Итальянских войн (1494—1525) между Францией и Испанией. Погиб в сражении при Романьяно. Стал символом рыцарской доблести, получил прозвище «Рыцарь без страха и упрека».

286

…почти каждый из них был верховным капитаном… — Верховный капитан (в оригинале capitão-mor, букв. «старший капитан»). В Средние века в Португалии так назывался начальник отрядов народного ополчения; позднее эта должность приобрела не только военные, но и административные функции (приблизительно соответствовала обязанностям воеводы в России XV — первой пол. XVIII вв.). В период гражданских войн 1830—1834 и 1846—1847 гг. должность верховного капитана была восстановлена в войсках португальских легитимистов. Именно на это прошлое «плеяды Баярдов» и намекает К. Каштелу Бранку.

287

…Гонсалу Мендеша по прозвищу Воитель. — См. примеч. [16].

288

…на корзину с романами Арленкура и Эжена Сю. — Шарль Виктор д’Арленкур (1789—1856) — французский прозаик, представитель позднего романтизма, писал преимущественно исторические романы. Наиболее известные его произведения — «Отшельник» (1821), «Ренегат» (1822), «Живодеры, или Узурпация и чума» (1832). По убеждениям был легитимистом, противником Июльской монархии и Наполеона III. Эти политические взгляды, а также изысканный стиль его произведений, способствовали популярности Ш. д’Арленкура в Португалии. Эжен Сю (1804—1857) — французский прозаик, как и Ш. д’Арленкур был представителем позднего романтизма. Наиболее известные его произведения — «Парижские тайны» (1842—1843) и «Вечный жид» («Агасфер») (1844—1845). Творчество Э. Сю, чрезвычайно популярное в 1840—1860-е гг., позднее стало восприниматься пренебрежительно, как символ «легкого чтения».

289

…последователь Алкея и Горация . . . бежал из Башту, как его наставник некогда бежал от легионеров Октавия. — Ошибка автора. Бегство с поля битвы — эпизод из биографии не Алкея (см. примеч. [54]), а паросского поэта Архилоха (VII в. до н. э.), нашедший отражение в одной из его эпиграмм. Что касается замечания о бегстве его наставника от легионеров Октавия, то имеется в виду эпизод из биографии Горация, который в юности вступил в армию, созданную Брутом и Кассием для борьбы с так называемым «Вторым триумвиратом» (сторонниками убитого Юлия Цезаря — Гаем Октавианом, Марком Антонием и Эмилием Лепидом). После поражения Брута и Кассия в битве при Филиппах (42 г. до н. э.) Гораций бежал с поля боя.

290

…и, как Рауль де Куси… — Рауль (или Рено) де Куси (?—1191) — провансальский трубадур, участник Третьего Крестового похода (1189—1192). Существует легенда о том, что он завещал передать свое сердце возлюбленной, Габриели де Вержи. Когда это было исполнено, ревнивый муж Габриели де Вержи обманом заставил ее съесть сердце Рауля де Куси. Узнав об этом, Габриель де Вержи покончила с собой. Сходная легенда существует о другом провансальском трубадуре — Гильоме де Кабестане (см.: Бернарт де Вентадорн. Песни. М., 1979. С. 300).

291

Я вам пойду служить на поле брани… / …Увековечу славные деянья. — Строки из поэмы Л. де Камоэнса «Лузиады» (X, 155).

292

…«оттачивает смычок своего ребаба». — Ребаб — в оригинале arrabil, смычковый инструмент, получивший распространение в странах мусульманского мира под влиянием арабской культуры. Начиная с X в. в Западной Европе была широко распространена его трехструнная разновидность, известная под названием ребек. В большинстве западноевропейских стран ребек вышел из употребления в XVI—XVII вв., а в Португалии — в середине XIX в. В данном случае мы сочли необходимым использовать арабское название данного типа музыкальных инструментов, чтобы сохранить ту культурно-историческую реминисценцию, к которой прибегает К. Каштелу Бранку.

293

Редондилья — лирический жанр в поэзии, распространенный в литературах Пиренейских стран. Получил название по особому типу строфы (четверостишие с кольцевой рифмой, соблюдение четырех-, шести- или восьмисложного размера). Кольцевая рифма и дала название строфе (от исп. и порт. redondo — круглый). Наибольшее распространение редондилья имела в XV—XVII вв.

294

…поэты под предводительством . . . Рамалью Ортигана… — Жозе Дуарте Рамалью Ортиган (1836—1915) — португальский журналист, один из представителей так называемого «Сенакля» (литературной группы, выступавшей за распространение позитивизма в литературе и в общественной мысли Португалии). Наибольшую известность получила его полемическая хроника «Колючки» (As Farpas, 1883—1906), которую вначале он публиковал совместно с крупнейшим португальским прозаиком-реалистом Ж. М. Эсой де Кейрошем (1845—1900).

295

…достаточно начитанных в «Телемаке» и знающих наизусть . . . эпизоды «Эрика» и «Маркитантку» Палмейрина. — «Телемак» — имеется в виду роман «Приключения Телемака» (1699), принадлежащий перу французского епископа Франсуа де Фенелона (1651—1715). Это произведение, переведенное почти на все европейские языки, длительное время считалось образцом воспитательного романа. «Эрик» — роман португальского романтика А. Эркулану «Эрик-пресвитер» (1844; ср. примеч. [168]). Луиш Аугушту Палмейрин (1825—1893) — португальский поэт-романтик, принадлежавший к так называемой группе «Трубадура» (по названию журнала, издававшегося в Коимбре в 1840-е гг.). Приобрел популярность как автор песен в фольклорном духе и политических стихотворений, отстаивавших принципы легитимизма. С К. Каштелу Бранку его связывали дружеские отношения со времени «войны Марии да Фонте» (1846—1847); в 1885 г. Л. А. Палмейрин опубликовал хвалебную рецензию на книгу К. Каштелу Бранку «Мария да Фонте».

296

…кающиеся души из «Божественной комедии», завернутые в тарлатан. — Имеются в виду персонажи поэмы Данте Алигьери «Божественная комедия» (см. также примеч. [277]). Тарлатан — дешевая хлопчатобумажная ткань с редким плетением нитей, похожая на кисею, из которой шились летние женские платья.

297

…все пять incomprises… — Incomprise — непонятая (фр.).

298

…вышли замуж за . . . бразильцев. — Бразильцы — см. примеч. [175].

299

Гинекей — женская половина в древнегреческом (преимущественно в афинском) доме. В переносном смысле — женские покои и женское общество вообще.

300

…если бы Гальвани раньше не открыл его в лягушках. — Луиджи Гальвани (1737—1798) — итальянский анатом, профессор Болонского университета. Опыты Л. Гальвани на лягушках впервые позволили установить наличие электрических токов в организме (1791), хотя сам Л. Гальвани ошибочно истолковал их природу.

301

Берленга — имеется в виду либо архипелаг Берленгаш (расположен в Атлантическом океане у берегов Португалии в 16 км к северо-западу от мыса Пените), либо главный остров этого архипелага Берленга-Гранде.

302

Хотел бы я отвесить этому скоту пару пинков! — В оригинале — каламбур, построенный на сходстве имени героя Саффи и португальском ругательстве safio (скотина, грубиян).

303

…напевала мелодии из «Мавританки» и «Пажа из Алжубарроты»… — «Паж из Алжубарроты» (1846) — историческая драма Ж. да Силвы Мендеша Леала. О каком произведении под названием «Мавританка» идет речь, установить не удалось, так как в испанской и португальской литературах эпохи романтизма были весьма распространены сюжеты, связанные с противостоянием христиан и мавров во времена Реконкисты.

304

Клод Фролло — герой романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери» (1830—1831), тип «романтического злодея».

305

Инес де Кастро (1325?—1355) — возлюбленная португальского принца дона Педру, будущего короля Педру I (1357—1367; ср. примеч. [144]). Происходила из знатной галисийской семьи. Приближенные короля дона Афонсу IV (1325—1357), отца дона Педру, опасаясь влияния клана Кастро на государственные дела и вследствие этого усиления кастильской партии при португальском дворе, убили Инес. После своего вступления на трон дон Педру совершил обряд посмертного венчания с Инес де Кастро, а ее убийцы были подвергнуты жестокой казни. Судьба Инес де Кастро привлекала внимание многих писателей в Португалии (Л. де Камоэнс, А. Феррейра) и за ее пределами. В частности, в России к этому эпизоду португальской истории обращался К. П. Брюллов, написавший картину «Смерть Инессы де Кастро» (1834).

306

Амаранте — город в о́круге Порту. Находится несколько южнее области Селорику-де-Башту, в которой развивается основное действие новеллы.

307

«Удольфские тайны» (1794) — роман английской писательницы Анны Радклиф (1764—1823), считающийся одним из наиболее ярких образцов так называемого «готического романа».

308

В тексте приведены строки Абилиу Мануэла Герры Жункейру (1850—1923), представителя позднего романтизма в португальской поэзии, первоначально находившегося под влиянием В. Гюго. Постепенно перешел на республиканские позиции и наряду с Антеру де Кенталом (1842—1891) стал одним из крупнейших политических поэтов Португалии. Для его творчества было характерно сочетание социалистических и пантеистических взглядов. Перевод отрывка из его поэмы «Смерть дона Жуана» (1874) выполнен Т. Ю. Мельниковой специально для данного издания.

309

…объяснил, кто такие «возрожденцы», заговорил о герое Алмуштера, развенчал достоинства . . . Авилы и Жуана Элиаша, вскрыл язвы кабралистов . . . расхаживая по комнате, . . . как это делал Жозе Эштеван. — «Возрожденцы» — члены партии «Возрождение», которая была основана в 1851 г. и объединила в своих рядах умеренное крыло португальских либералов. Под героем Алмуштера подразумевается маршал Жуан Карлуш де Оливейра Даун, герцог Салданья (1790—1876) — португальский военачальник и политический деятель, один из лидеров партии «Возрождение». В 1835, 1846—1849, 1851—1856 и 1870 гг. занимал пост премьер-министра Португалии. 18 февраля 1834 г. войска португальских либералов под его командованием в сражении при Алмуштере разбили армию дона Мигела, что окончательно закрепило победу сторонников конституционной монархии в гражданской войне 1830—1834 гг. Сеньор Авила — по-видимому, имеется в виду герцог Антониу Жозе де Авила (1807—1881), премьер-министр Португалии в 1868, 1870—1871, 1877—1878 гг. Жуан Элиаш да Кошта Фария-и-Силва — министр внутренних дел Португалии в 1848—1849 гг. Кабралисты — сторонники Антониу Бернарду Кошты Кабрала, графа Томар (1803—1889), премьер-министра Португалии в 1842—1846 и в 1849—1851 гг. А. Б. Кошта Кабрал создал авторитарный режим, что вызывало постоянные обвинения его в диктатуре. Жозе Эштеван (см. примеч. [283]). В целом в этом эпизоде новеллы идет речь о политической злобе дня в Португалии в начале 1850-х гг.

310

In petto — букв. «в груди» (ит.); употребляется в значении «внутренне, мысленно».

311

…между двумя пинту и одним куартилью… — Пинту — португальская монета достоинством в 48 сентаву; куартилью — монета достоинством в 300 реалов.

312

«Лузиады» — поэма Камоэнса. См. примеч. [45].

313

Дон Мигел сошел на берег… / …Конституцию долой! — Популярная среди португальских легитимистов песня, посвященная возвращению их вождя в Португалию и провозглашению его абсолютным монархом.

314

Шиаду — см. примеч. [174].

315

Аристид (ок. 540—ок. 468 до н. э.) — афинский политический деятель и полководец, организатор победы над персами при Платеях (479 до н. э.). Считался образцом беспристрастия и неподкупности (см. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Аристид).

316

«Timeo Danaos et dona ferentes». — «Боюсь данайцев, даже приносящих дары» (лат.). Выражение, приписываемое троянскому жрецу Лаокоону, который произнес его при виде «троянского коня». В данном случае, поскольку Вашку Перейра Маррамаке примыкает к «возрожденцам», т. е. к политическим противникам А. Б. Кошты Кабрала, программа дорожного строительства в Португалии, принятая его правительством в 1840-е гг., уподобляется «дарам данайцев».

317

…где сеньор Антониу Родригеш Сампайю . . . вызывает зависть сеньора советника Виале… — Об А. Сампайю см. примеч. [2]. Советник Виале — имеется в виду Антониу Жозе Виале (1806—1889), португальский филолог-классик и историк, хранитель Национальной библиотеки в Лиссабоне и член Лиссабонской Академии наук. К. Каштелу Бранку неоднократно отзывался с презрением о его личных и научных качествах.

318

…речи Гермагора, ритора из Темны. — Гермагор (II в. до н. э.) — греческий ритор, автор «Искусства красноречия», которое пользовалось особенной популярностью в Риме. В этом труде впервые были классифицированы принципы судебного красноречия.

319

…становились для него головой Медузы… — Имеется в виду греческий миф о Медузе Горгоне, которая обладала даром с помощью взора превращать своих врагов в камень.

320

…в соответствии с поэмой аббата Касти. — Джамбаттиста Касти (1724—1803) — итальянский поэт, представитель так называемой «легкой поэзии» конца XVIII в. Жил в Вене, Санкт-Петербурге, Флоренции, Париже. Аббат Касти был также либреттистом, сотрудничавшим с Дж. Паизиелло и А. Сальери. Наиболее известное его произведение — «Галантные новеллы в рифмованных октавах» (1793). В данном эпизоде новеллы К. Каштелу Бранку намекает на его аллегорическую поэму «Говорящие животные» (1802).

321

…модуляциям, несколько напоминающим Демосфена и, возможно, сеньора Арробаша. — Демосфен — см. примеч. [41]. Антониу Мария Баррейруш де Арробаш (1824—1888), португальский военный и политический деятель, личный друг маршала Салданьи. В 1854—1857 гг. — губернатор Кабо-Верде, с 1879 г. — член Государственного совета Португалии.

322

…казался ему Персеем, показывавшим из глубин своей шляпы голову Горгоны… — Согласно греческой мифологической традиции, царевич Персей, победив Медузу Горгону, отрубил ей голову и впоследствии принес ее в дар Афине Палладе. См. также примеч. [319].

323

…как известный монах из Бусаку… — Имеются в виду монахи кармелитского монастыря Св. Креста, который существовал в селении Бусаку в 1628—1834 гг. Молчание было одним из обетов, дававшихся членами ордена кармелитов.

324

…имел в виду того первого Брута, который молчал, пока не была оскорблена честь Лукреции. — Брут — легендарный предводитель римских республиканцев, один из организаторов восстания против царя Тарквиния II Гордого (510/509 до н. э.). В «Побочном сыне» назван «первым Брутом», чтобы отличать его от «второго Брута», т. е. Децима Юния Брута (ум. 42 до н. э.), одного из убийц Юлия Цезаря. Лукреция — см. примеч. [214].

325

Граф Тайпа . . . Мануэл Браун, Жозе Важ де Карвалью, дон Франсишку Белаш, Жозе Эштеван . . . и Алмейда Гаррет… — Перечисляются заметные фигуры лиссабонского светского общества середины XIX в. Жозе Важ де Карвалью, виконт Монсан (1779—1869), и Гаштан да Камара Коутинью, граф Тайпа (1794—1865) были не только светскими людьми, но и политическими деятелями, которые сыграли важную роль в период гражданской войны 1830—1834 гг. Впоследствии они принадлежали к лагерю умеренных конституционалистов. Мануэл де Клэймоуз Браун — крупный негоциант ирландского происхождения, деловая активность которого была связана с Порту. В конце 1840-х гг. К. Каштелу Бранку находился в любовной связи с его супругой, известной поэтессой Марией Фелисидаде (1800—1861), что привело в 1852 г. к дуэли между писателем и одним из сыновей четы Браунов. Таким образом, в одном контексте упоминается ряд лиц, принадлежащих к разным политическим группировкам и по меньшей мере к трем поколениям, в том числе Ж. Б. де Алмейда Гаррет (см. примеч. [180]). Можно предположить, что в этом эпизоде новеллы К. Каштелу Бранку сатирически изображает «преемственность традиций» в современном ему светском обществе. Возможно также, что данная характеристика Ж. Б. де Алмейды Гаррета направлена не столько против него лично, сколько против его эпигонов и, кроме того, пародирует отрицательные отзывы о нем, принадлежавшие представителям «поколения 1870-х годов», т. е. португальским последователям позитивизма в философии и натурализма в литературе. В частности, сходный отзыв о Ж. Б. де Алмейде Гаррете содержится в «Истории романтизма в Португалии» (1888), которая принадлежит перу Т. Браги, одного из главных деятелей «поколения 1870-х».

326

Nonchalance — небрежность, развязность (фр.).

327

«Опавшие листья» (1853) — название сборника любовной лирики Ж. Б. де Алмейды Гарретта, который был сочтен многими его современниками чрезмерно откровенным и непристойным.

328

Каэтану Брандан (1740—1805) — францисканский монах, в 1790—1805 гг. был архиепископом-примасом Браги.

329

…из кабинета древностей аббата Каштру… — Антониу Дамазу де Каштру-и-Соуза (1804—1876) — португальский историк и искусствовед, почетный член Лиссабонской Академии художеств. Автор многочисленных исследований по истории португальской архитектуры Средних веков и эпохи Возрождения.

330

…двумя фадистами, двумя лучшими навахами… — Фадист — исполнитель музыкального жанра фаду (городской песни, которая приобрела популярность в Португалии в середине XIX в.). Фадистами называли как певцов, так и аккомпаниаторов. Поскольку в течение длительного времени данный жанр был связан с жизнью лиссабонского «дна», в португальском разговорном языке слово «фадист», помимо первоначального смысла, приобрело переносное значение «гуляка», «сорвиголова», «хулиган». Наваха — холодное оружие, разновидность складного ножа с длинным лезвием. Впервые появилась в Испании в XVI в. Считалась «простонародным оружием» из-за запрета для низших сословий на ношение меча и шпаги.

331

…несли караул на чердаке у Северы и подражали графу Вимьозу… — Севера — имеется в виду Мария Севера Онофриана (1820—1846), португальская певица, которая считается одной из создательниц жанра фаду. Франсишку де Паула Португал-и-Каштру, граф Вимьозу (1817—?) — один из возлюбленных Северы. Легенда об их отношениях стала одним из ключевых мифов в культуре фаду.

332

Тоурада — португальский вариант корриды (от touro — «бык»), по условиям которой быка было запрещено убивать.

333

Дона Мария II (1819—1853) — королева Португалии в 1826—1828 и в 1834—1853 гг., дочь дона Педру IV. Победа ее отца в войне с доном Мигелом вернула доне Марии престол (осень 1834), но не смогла изменить убеждения португальских легитимистов.

334

«Мальчик в диком лесу» — в оригинале «Menino na Selva». Вероятно, имеется в виду роман французского писателя Франсуа Гийома Дюкре-Дюминиля (1761—1819) «Виктор, или Дитя в лесу» (Victor, ou l’Enfant de la forêt, 1796).

335

…начиная с Леовигильда . . . вестготского короля Лузитании… — Леовигильд — вестготский король (568—586). В 585 г. подчинил своей власти Королевство свевов, которое в V—VI вв. занимало территорию бывших римских провинций Галеции и Лузитании.

336

…бывший бенедиктинский монах… — В оригинале вместо слова monge («монах») стоит слово egresso (букв. «расстрига»). В португальском языке оно не имеет того же негативного значения, что в русском, поскольку после закрытия в 1834 г. всех мужских монастырей в Португалии монахи вынужденно, а не добровольно должны были нарушить данные обеты.

337

…как при темной воде. — Темная вода — устаревшее название амавроза Лебера, болезни, при которой разрушаются и не восстанавливаются светочувствительные клетки глазных тканей, что приводит к ослаблению или полной потере зрения, хотя анатомическая структура органов при этом не нарушается. Основные симптомы — отсутствие реакции зрачков на свет и непроизвольные колебательные движения глаз.

338

Протагор (ок. 490— ок. 420 до н. э.) — греческий философ, один из основателей школы софистов. Для взглядов Протагора характерны индивидуализм и утверждение относительности любого знания.

339

«Где скрыто счастье?» (Onde está a felicidade?) — название романа К. Каштелу Бранку, опубликованного в 1856 г.

340

Дон Фернанду, герцог Браганский (1430—1483) — побочный правнук короля дона Жуана I, третий герцог Браганский. В царствование дона Афонсу V (1438—1481) дон Фернанду был одним из его ближайших сподвижников, участником марокканских походов короля (1450—1470-е гг.). В правление дона Жуана II (1481—1495) дон Фернанду был обвинен в тайных сношениях с Кастилией и казнен, а титул Браганского герцога упразднен и восстановлен только в 1500 г.

341

Уголино — см. примеч. [121].

342

…подобных истории супруга Андромеды. — Супруг Андромеды — Персей. В данном случае имеется в виду эпизод мифа о Персее, в соответствии с которым он вместе с матерью был заточен своим дедом Акрисием в ящик и брошен в море.

343

…судьба Диоклетиана и матери Каракаллы Юлии… — О Диоклетиане см. примеч. [26]. По одной из легенд, Диоклетиан уморил себя голодом. Юлия, мать римского императора Каракаллы — имеется в виду Юлия Домна (ок. 167—217), супруга римского императора Септимия Севера (193—211) и мать его преемников Геты (211—212) и Каракаллы (211—217). В правление Каракаллы Юлия Домна пользовалась необычайным влиянием на государственные дела, что дало основания для легенды о ее кровосмесительной связи с сыном (Элий Спартиан. Антонин Каракалл, X). После убийства Каракаллы, по некоторым позднейшим данным, уморила себя голодом, хотя, возможно, была убита узурпатором Макрином (217—218).

344

Габриель де Вержи — см. примеч. [290].

345

Дон Жуан V — см. примеч. [112].

346

Дона Карлота Жоакина (1775—1830) — королева Португалии, жена дона Жуана VI. Происходила из династии Бурбонов. В 1820-е гг. была одним из лидеров абсолютистской (так называемой «апостолической») партии в Португалии и организаторов переворота 1828 г. в пользу ее младшего сына, дона Мигела.

347

…вдохновляясь примером своих родственников Терсейры и Салданьи. — Антониу Жозе Северин де Норонья, герцог Терсейра (1792—1860) — португальский военачальник и политический деятель, один из руководителей либералов в период гражданской войны 1830—1834 гг. В 1836, 1851 и 1859—1860 гг. — премьер-министр Португалии. О Салданье см. примеч. [309].

348

…наподобие Белой дамы Вальтера Скотта. — Белая Дама — сверхъестественное существо, действующее в романе В. Скотта «Монастырь» (1820).

349

…превратился в платоновского человека — в «животное без перьев, которое смеется». — Имеется в виду определение человека как «животного о двух ногах, лишенного перьев». Принадлежность этой характеристики греческому философу Платону в настоящее время оспаривается. Превращение «ангела» в «платоновского человека» в данном эпизоде новеллы является также аллюзией на античный анекдот о философе-кинике Диогене Синопском, который принес в платоновскую Академию ощипанного петуха со словами: «Вот человек Платона» (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. VI, 40).

350

…перед спартанской черной похлебкой, которую в Минью называют «зеленой». — Черная похлебка — суп из свиной крови, ставший символом аскетизма древних спартанцев (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Ликург, 12). Зеленая похлебка (caldo verde, букв. «зеленый бульон») — португальское национальное блюдо, мясной бульон с добавлением разведенной муки и нарезанной листовой капусты.

351

Эта пантеистическая любовь… — Пантеизм — философское учение, отождествляющее Бога и мир. Во второй половине XVIII в. (Ж. Ж. Руссо, И. В. Гёте, И. Г. Гердер и др.) в пантеизме возобладала тенденция к растворению Бога в природе. Обывательская трактовка пантеизма на рубеже XVIII—XIX вв. зачастую способствовала падению нравов, вследствие чего в середине XIX в. термин «пантеизм» зачастую употреблялся в ироническом значении как синоним сластолюбия.

352

…читал «Общую фармакопею» доктора Агоштинью Албану… — Агоштинью Албану Силвейра Пинту (1785—1852) — португальский ученый и государственный деятель, ректор Академии в Порту (1826—1834), морской министр (1847—1848), член Лиссабонской Академии наук. Его труд, о котором идет речь в данном эпизоде новеллы, называется не «Общая фармакопея», а «Лузитанский фармацевтический кодекс» (1835). Данный «Кодекс» представляет собой перечень лекарственных средств и способов их изготовления, официально признанных португальской медициной, остававшийся в действии до 1876 г.

353

Блаженный Пахомий — см. примеч. [238].

354

Святоша-недотрога — в оригинале santatoninho, просторечно-уничижительное идиоматическое выражение, происходящее от словосочетания Santo António (Святой Антоний (порт.); ср. примеч. [238]).

355

…надеваю очки, нюхаю табак… — очевидная аллюзия на привычки главного героя романа «Падший ангел» (см. статью в наст. изд.).

356

…читаю у Овидия и в «Теогонии» Гесиода… — Неназванное здесь произведение Овидия (см. примеч. [79]) — «Фасты» (8 г. н. э.), дидактическая поэма, посвященная римским обычаям и религиозным церемониям. Овидий успел написать главы поэмы, в которой рассматриваются месяцы с января по июнь, после чего был выслан из Рима, и «Фасты» остались незаконченными. Беотийский поэт Гесиод (VIII—VII вв. до н. э.) является автором поэм «Труды и дни» и «Теогония» («О происхождении богов»). «Теогония» представляет собой первую по времени попытку систематизации древнегреческой мифологии (см. С. И. Радциг. История древнегреческой литературы, гл. IV).

357

…вдохновила бы Ламартина. — Альфонс де Ламартин (1790—1869) — французский поэт и общественный деятель, представитель романтизма. Его лирике («Поэтические раздумья», 1820; «Новые раздумья», 1823) свойственны медитативный характер и меланхолическое мироощущение.

358

Альфред де Мюссе (1810—1857) — французский поэт и драматург, представитель позднего романтизма. Наибольшую известность получили его поэмы «Ролла» и «Намуна» (1832), а также роман «Исповедь сына века» (1836).

359

Многие предпочитали его лекарю Феррейре… — Имеется в виду друг К. Каштелу Бранку, хирург Жоакин Жозе Феррейра (1818—1896), который в конце 1840 — начале 1850-х гг. служил врачом в Селорику-де-Башту.

360

…в жилах которого струилась турдетанская кровь… — Турдетаны — народ, населявший юг Пиренейского полуострова (современную Андалусию) и покоренный Римом во II в. до н. э. Этническая принадлежность турдетанов не вполне ясна; в португальской историографии существует гипотеза, по которой они являлись автохтонным населением полуострова, в том числе предками лузитанцев. Однако против этого предположения говорит различие районов обитания лузитанцев и турдетанов, а также враждебные отношения, существовавшие между потомками этих племен вплоть до римской эпохи (см. II том «Римской истории» Т. Моммзена).

361

…который привязывает сыну камень на шею и собственноручно топит его. — Намек на роман Ж. М. Эсы де Кейроша «Преступление падре Амаро» (1875, вторая редакция 1876, третья редакция 1880), который считается одним из первых образцов португальской реалистической прозы. Хотя его герой не убивает своего незаконного сына, фактически он дает согласие на это преступление. Полемическое упоминание данного произведения связано как с личной неприязнью, существовавшей между Ж. М. Эса де Кейрошем и К. Каштелу Бранку, так и с тем, что последний не принимал натуралистического метода в целом. Несколькими годами позднее в романах «Эузебиу Макариу» (1879) и «Шайка» (1880) К. Каштелу Бранку создаст пародию на натуралистический роман.

362

Бальзамовое дерево (pau d’óleo) — растение семейства бурзеровых, распространенное в тропическом и экваториальном климате. В частности, в бывших владениях Португалии произрастает в Сан-Томе и Принсипи.

363

…старше французского нашествия. — Имеется в виду вторжение в Португалию наполеоновских войск под командованием генерала А. Жюно, начавшееся в ноябре 1807 г. Французские войска оставались на территории Португалии до апреля 1811 г.

364

Буало — французский поэт Никола Буало-Депрео (1636—1711), один из крупнейших теоретиков классицизма, последователь Горация. Автор сатир, стихотворных посланий и дидактической поэмы «Поэтическое искусство» (1674).

365

Мария Моизеш — героиня новеллы из цикла К. Каштелу Бранку «Новеллы о провинции Минью», следующей после «Побочного сына». Новелла «Мария Моизеш» составила VII и VIII выпуски (соответственно 1876 и 1877 гг.) прижизненного издания цикла.

366

…захотел стать доктором. — То есть захотел получить высшее образование. В соответствии с существующим в Португалии речевым этикетом, обращение «доктор» подразумевает человека, получившего университетское образование, но не обязательно имеющего ученую степень доктора наук (ср. начало IX гл. «Падшего ангела», где Либориу де Мейрелеш назван «доктором из Порту», хотя он обладает только ученой степенью бакалавра).

367

…на короткой ноге со щеголями из «Швейцарского кафе»? — «Швейцарское кафе» существовало в Порту в 1853—1958 гг., считалось одним из самых роскошных во всей Португалии, дав название целому ряду подобных увеселительных заведений по всей стране.

368

…одно из наших rotten-borough («гнилых местечек»)… — «Гнилые местечки» — пренебрежительное название английских городов, пришедших в упадок в ходе промышленной революции XVIII в., но по традиции продолжавших посылать депутатов в Палату общин. При этом многие населенные пункты, ставшие крупными экономическими центрами, в силу той же традиции не имели представительства в парламенте (например, город Бирмингем). Выборы в «гнилых местечках» превратились в формальность и давали широкие возможности для политических злоупотреблений. «Гнилые местечки» потеряли свои права в ходе парламентской реформы 1832 г.

369

Конту — см. примеч. [70].

370

…напоминали братьев Гракхов. — Имеются в виду Тиберий Гракх (163—132 до н. э.), народный трибун Рима 133 г. до н. э., и его младший брат Гай Гракх (154—121 до н. э.), народный трибун 123—122 гг. до н. э. Предпринятые ими попытки политических и экономических реформ (ограничение власти Сената, перераспределение земельных ресурсов и т. п.) закончились неудачей и привели к гибели обоих братьев. Ср. также примеч. [146].

371

…«Россия беспокоится»… — Ср. примеч. [284]. Авторская ирония заключается в том, что эти слова произносятся в 1860-е гг., когда принципы легитимизма, защитницей которых выступала Россия в первой половине XIX в., уже стали политическим анахронизмом. Возможно, что здесь также нашла отражение получившая широкую известность в западноевропейской прессе фраза из циркуляра кн. А. М. Горчакова от 12 августа 1856 г.: «Россия не сердится. Россия сосредоточивается».

372

Вашку да Гама — см. примеч. [128].

373

Гонгоризм — усложненный художественный образ или стилистический прием, названный так в честь испанского поэта Луиса де Гонгоры-и-Арготе (1561—1627), творчество которого считается одним из наиболее ярких образцов «высокого барокко» в литературах стран Пиренейского полуострова. Стилистические и лексические новации Луиса де Гонгоры породили в XVII в. множество подражателей в Испании и в Португалии.

374

…о, верьте, Пизоны! — 6-я строка из «Послания к Пизонам» Горация (перевод Н. С. Гинцбурга) — восклицание, которым автор пытается привлечь внимание адресатов послания к неправдоподобной и одновременно уродливой картине. В контексте данного эпизода цитата из Горация носит иронический характер.

375

Маранские горы — горный массив Маран (Marão, максимальная высота — 1415 м над уровнем моря), который представляет собой западные отроги Центрального Плато («Месета Сентраль») и по которому проходит граница между португальскими провинциями Траз-уж-Монтеш и Верхняя Бейра (Бейра-Алта). Именно Маранские горы длительное время способствовали изоляции этой части Португалии от остальной страны.

376

Дон Жозе де Менезеш — архиепископ-примас Браги в 1690—1696 гг.

377

Винтен — см. примеч. [27].

378

Сеньор командор Барселуш. — Первоначально (в Средние века и в эпоху Возрождения) звание командора присваивалось рыцарям военных орденов и, реже, духовным лицам, получавшим коменду — земельное пожалование, охрана которого входила в обязанности командора. Во второй половине XIX в. звание командора стало почетным титулом, который, как правило, присваивался коммерсантам и промышленникам, что вызывало насмешки многих португальских писателей, в творчестве которых часто появляется сатирический образ командора-«бразильца», т. е. португальца, разбогатевшего в Бразилии и вернувшегося на родину, но сохранившего прежнюю грубость привычек.

379

Дафунду — поселок неподалеку от Лиссабона, в середине XIX в. — популярный в Португалии морской курорт, место отдыха столичного светского общества.

380

Для некоторых произведений К. Каштелу Бранку, созданных в 1870-е гг. (например, для романа «Книга об утешении»), характерно использование подлинных исторических сведений при создании «генеалогии» вымышленных персонажей. Так, в частности, упоминаемый в данном эпизоде Жоржи де Машкареньяш, маркиз Монталва, был губернатором Танжера (на территории нынешнего Марокко) в 1622—1624 и наместником Бразилии в 1640—1641 гг. Фернанду де Машкареньяш, граф Торре (?—1651), в 1620-е гг. был губернатором Сеуты и Танжера, а в 1639 г. короткое время занимал пост наместника Бразилии. Обнаружить сведения о Фернане де Машкареньяше нам не удалось, однако, судя по указанному времени его назначения губернатором (1480 г.), речь идет о наместнике одного из владений Португалии на атлантическом побережье Африки.

381

Бон-Жезуш. — имеется в виду храмовый комплекс Бон-Жезуш-ду-Монте в окрестностях города Браги (строился в 1722—1827 гг.). Является одним из крупных религиозных центров Португалии. Одним из основных элементов этого архитектурного ансамбля является лестница в стиле барокко, которая ведет от подножия горы к ее вершине, где находится храм. Об этой лестнице, на площадках которой стоят статуи библейских пророков и выстроены боковые капеллы, и пойдет речь далее в новелле.

382

…именует его «бастардом». — В Средние века и в эпоху Возрождения бастарды знатных семейств обычно пользовались уважением и достигали высокого общественного положения (достаточно упомянуть основателя Ависской династии дона Жуана I и родоначальника семьи Браганса, также бывших бастардами). В эпоху, когда развивается действие «Побочного сына», это отношение к бастардам изменилось на презрительное, но сам термин «бастард», вместо «незаконнорожденный», «побочный сын», вложенный в уста знатной дамы (урожденной графини и супруги виконта), свидетельствует о косвенном признании родственных уз между Алвару Афонсу и семьей Маррамаке и употреблении его в значении, принятом у знати.

383

Луиш де Соуза (1556—1632) — в миру Мануэл де Соуза Коутиньо. Рыцарь мальтийского ордена, занимавший высокие посты в административном аппарате Португалии. В конце XVI в. постригся в монахи и вступил в доминиканский орден. Автор многих биографических сочинений, основными из которых являются «Жизнь и деяния дона Бартоломеу душ Мартиреш» (1619) и «История Св. Доминика» (1623). Жизнь самого Луиша де Соузы стала сюжетом для одноименной романтической драмы Ж. Б. де Алмейды Гаррета (1844).

384

…писал в период узурпации Филиппов. — Узурпация Филиппов — период личной унии между Испанией и Португалией, продолжавшийся с 1581 по 1640 г. Поскольку в это время последовательно правили испанский король Филипп II (1556—1598), король Испании и Португалии Филипп III (1598—1621) и Филипп IV (1621—1665) (соответственно Филипп I, Филипп II и Филипп III португальской исторической традиции), эпоха испанского владычества часто называется в Португалии «эпохой Филиппов». Говоря об «узурпации», К. Каштелу Бранку пародирует романтическую школу историографии, так как Филипп II был избран кортесами на португальский престол как ближайший родственник угасшей в 1580 г. Ависской династии. Следовательно, с точки зрения государственного права XVI—XVII вв. власть испанских Габсбургов в Португалии была вполне легитимной.

385

Дуарте Нунеш де Леан (1530?—1608) — португальский юрист, лингвист и историк. Здесь идет речь о его книге «Первая часть Хроник королей Португалии» (1600, переиздавалась в 1677 и в 1774).

386

…о вторжении кастильцев в Лиссабон… — Вторжение кастильцев в Лиссабон произошло в феврале 1373 г. и явилось результатом неудачной кастильско-португальской войны 1371—1373 гг., которую начал король дон Фернанду I (см. примеч. [39]), предъявлявший права на престол Кастилии.

387

Антониу Фрутуозу Айреш де Гоувейя Озориу (1828—1916) — португальский государственный деятель, министр юстиции в 1865, министр иностранных дел в 1892 г. Был также титулярным епископом Вифсаиды и архиепископом Халкидонским. Цитируемая в IX и XV главах романа диссертация А. Айреша де Гоувейи «Реформирование мест заключения в Португалии» опубликована в 1860 (подробнее об этом см. статью в наст. изд.).

388

Антониу Рибейру душ Сантуш (1745—1818) — португальский историк и юрист, профессор церковного права в Коимбрском университете. Был идейным противником главы правительства, маркиза Помбала, осуждал его с позиций, близких к правовым взглядам Монтескье (в частности, А. Рибейру душ Сантуш писал о примате закона над волей короля и о необходимости разделения властей).

Content

Падший ангел

ПАДШИЙ АНГЕЛ

ПОСВЯЩЕНИЕ

Предуведомление ко второму изданию

Глава I ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ

Глава II ДВА КАНДИДАТА

Глава III ДЕМОН ПАРЛАМЕНТАРИЗМА УЗНАЁТ О СУЩЕСТВОВАНИИ АНГЕЛА

Глава IV РОЖДЕННАЯ МУДРОСТЬЮ ГЛУПОСТЬ

Глава V ПАРЛАМЕНТСКИЙ ДЕБЮТ КАЛИШТУ

Глава VI ДОБРОДЕТЕЛЬНАЯ ЧУШЬ

Глава VII ВНЕШНОСТЬ, ОДЕЖДА И ОСТАЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ ГЕРОЯ

Глава VIII СМЕХ В ПАРЛАМЕНТЕ

Глава IX ДОКТОР ИЗ ПОРТУ

Глава X СЕРДЦЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Глава XI СВЯТАЯ ДЕРЗОСТЬ

Глава XII АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Глава XIII ВОЗРОЖДЕНИЕ

Глава XIV СОБЛАЗН, ЛЮБОВЬ И ПОЭЗИЯ

Глава XV ECCE ITERUM CRISPINUS…

Глава XVI QUANTUM MUTATUS!..

Глава XVII IN LIBORIUM

Глава XVIII АНГЕЛУ ГРОЗИТ ГИБЕЛЬ

Глава XIX О, ЖЕНЩИНЫ!..

Глава XX PROH DOLOR!..

Глава XXI ХРАНИТЕЛЬ ТРЕХ ГЛАВНЫХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ

Глава XXII НОВАЯ БЕЗДНА

Глава XXIII АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ ПЫТАЕТСЯ СПАСТИ НАШЕГО ГЕРОЯ И ПОСЫЛАЕТ ЕМУ ПИСЬМО ОТ ЖЕНЫ

Глава XXIV РОКОВАЯ ЖЕНЩИНА

Глава XXV ОН ПАЛ…

Глава XXVI А ОНА ЛЮБИЛА ЕГО!..

Глава XXVII ДИАЛОГ НАУКИ И ПЕЧАЛИ

Глава XXVIII НЕБЛАГОДАРНОСТЬ ДЕПУТАТА

Глава XXIX ДЕМОН-ИСКУСИТЕЛЬ В КАСАРЕЛЬЮШЕ

Глава XXX А ОНА ЕГО ТАК ЛЮБИЛА!

Глава XXXI ДЕМОН ПОБЕЖДАЕТ! АНГЕЛЫ РЫДАЮТ!

Глава XXXII ДОБРОДЕТЕЛЬ ТЕОДОРЫ БЬЕТСЯ В КОРЧАХ

Глава XXXIII СКАНДАЛ ЗА СКАНДАЛОМ

Глава XXXIV И ОНА ПАЛА…

Глава XXXV ПРЕСТУПЛЕНИЕ ДАРУЕТ САТАНИНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Глава XXXVI СЕМЕЙНЫЕ ИТОГИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ДОПОЛНЕНИЕ

ПОБОЧНЫЙ СЫН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРИЛОЖЕНИЯ

К. В. Ковалев КАМИЛУ КАШТЕЛУ БРАНКУ И ЕГО РОМАН «ПАДШИЙ АНГЕЛ»

АЛЬБОМ

Примечания

Комментарии