Андрей Дашков

Танатос рулит!

В этом мире жить невозможно, но больше негде.

Джек Керуак

Даже самоубийца верит в смысл — если не жизни, то смерти.

Виктор Франкл

Когда ты лишен воображения, умереть — невелика штука; когда оно у тебя есть, смерть — это уже лишнее.

Луи-Фердинанд Селин

1

В последнее время его все чаще тянуло репетировать. Он садился напротив окна, включал тяжелую музыку, брал незаряженный пистолет и подносил ствол к виску. Через минуту, две или три он нажимал на спуск. Репетировал. Так он это называл. Чем не духовное упражнение? Даже если знаешь, что обойма пуста и нет патрона в стволе… ну а вдруг? Маленькое, ничтожное «вдруг», обладающее исчезающей, почти чудесной вероятностью, превращало это пошлое действо в опасное приключение, от которого льдом сковывало кишки и в голову приходили разные странные мысли. В обычном состоянии в голову редко приходят странные мысли. По правде говоря, они невразумительны. Не пропечатавшиеся на извилинах слова, что подобны набранным осыпающимся шрифтом…

Собственно, и без патрона в стволе репетиция обладала психотерапевтическим эффектом. От многократного повторения она становилась своего рода ритуалом — то ли отводящим беду, то ли, наоборот, приманивающим смерть. Кому же понравятся бесталанные дразнилки, исполняемые по чужим либретто энное столетие подряд?

Сколько ни смотри в стену, в темноту или в звездное небо, видишь только себя, свое маниакально искаженное «я» в окружении своих же вчерашних призраков или — что еще хуже — завтрашних призраков. Ему в самом деле казалось, что репетиция — попытка избавиться от этих призраков, потому что никто не принадлежит себе настолько, чтобы встретиться с собой больше одного раза в жизни. Выходило, он тоже даром терял время в ожидании этой встречи. И, если уж она могла состояться где угодно, когда угодно, при каких угодно обстоятельствах, было абсолютно все равно, чем заниматься в период ожидания.

Он снова и снова заставлял себя: Сядь. Закрой глаза. Открой глаза. Смотри. Думай о том, что все это может быть в последний раз. Не играй с собой. «Мыльная опера» закончилась. Вернее, следующая серия пройдет без тебя. Эта мысль куда невыносимее, чем та, что следующей серии вообще не будет. И вообще, тотальный конец света выглядит намного симпатичнее личного выползания через неприметную дверь, которой даже и не хлопнешь как следует… Вспомни всех, кого ты хотел бы сделать своими попутчиками. Что, для этого у тебя недостаточно времени? Ну хорошо, вспомни хотя бы избранных. Самых-самых. Тех, кого ни за что нельзя оставлять здесь, иначе ты этого не переживешь. Ты просто обязан прихватить их с собой — на тот маловероятный случай, если существует ад. И тем более, если ада не существует.

Простое правило — «живи так, будто каждый день последний» — срабатывало далеко не всегда, и на следующий день (а следующие дни пока еще случались) наступало безалкогольное похмелье — давили вина и сожаление, и осознание того, что все равно он ни черта не понял в этой жизни, ни на шаг не приблизился к тайне существования. Тогда он решил попробовать другой путь: искать в непосредственной близости от смерти. Занятие опасное, в чем-то привлекательное, в остальном — отталкивающее всякого, кто на самом деле хотел бы всего лишь научиться жить. Но его не покидало предчувствие, что копать надо где-то в минутной, если не секундной, окрестности небытия. Там, где обнажается все, что скрыто иллюзиями, ложью, гордыней, надеждой и сотнями застилающих глаза миражей.

Тут перед ним встала проблема — как репетировать, не рискуя при этом всерьез. Ведь его целью была жизнь, а не смерть; он мнил себя здоровым искателем истины, а отнюдь не самоубийцей. Но, как ни крути, играть не рискуя означало заигрывать — то есть заниматься очередным дешевым самообманом, который отметил клеймом неудачников и потерянных многие поколения.

Поэтому ему все-таки пришлось репетировать с заряженным оружием, а это уже смахивало на «русскую рулетку».

2

Ничто не предвещало беды.

Ничто не предвещало перемен к лучшему.

День начинался как всегда. И отчего-то возникала уверенность, что и кончится он как всегда — несмотря на всякие там «человек предполагает, а бог располагает…» Это была стабильность во всей своей красе — основа душевного покоя и эмоционального равновесия. Что могло поколебать ее? Только грубое вмешательство извне (не обязательно божественное), либо собственная глупость. Последнее — гораздо вероятнее. Глупость ходила рука об руку со скукой.

NN просыпался рано и быстро. Ему казалось, что сон — это потеря времени, и раз уж она неизбежна, то надо свести ее к минимуму. Соответственно, валяться в постели было еще менее оправданной растратой минут и часов. Правда, если бы у него спросили, для чего такого важного он собирается использовать высвобождающиеся день ото дня кучки времени, он затруднился бы ответить.

Он был свободен, финансово независим, избавлен от ожесточенной борьбы за кусок хлеба — и в результате не знал, что делать со своей жизнью. «Что тебе еще надо, зажравшаяся тварь? — часто спрашивал он себя. — Чего тебе не хватает?» Ну, он-то знал — чего. Веры, любви, надежды, да и самой жизни. Он почти постоянно испытывал ощущение неуловимой утраты — причем чего-то такого, что ему, в сущности, и не принадлежало. Он подозревал: что-то незаметно скользит мимо него. Проходит, пролетает, проползает, проплывает… и прячется в щелях, которыми изобилует состарившаяся реальность. Пытаться достать оттуда это «нечто» было так же бессмысленно, как выковыривать тени из темных уголков. Толку никакого, а можно извлечь на свет дерьмо, о котором прежде — ни слухом, ни духом.

То, что многие люди живут гораздо хуже него, а за жизнь цепляются гораздо сильнее (некоторые при этом умудряются даже ею наслаждаться) ни в коей мере не являлось для него весомым аргументом. Во-первых, старое правило «каждому — свое» еще никто не отменял; во-вторых, он находился там, где находился, и не исключено, что, изменись его обстоятельства радикально и бесповоротно, он превратился бы в такого же жалкого клоуна, теребящего пересыхающее вымя удовольствий, как те, кто вызывал в нем смех пополам с презрением.

В своем презрении к существованию он доходил до того, что всячески культивировал в себе витальность. Он старался употреблять только «здоровую» пищу, не имел вредных привычек, следил за внешностью и даже — ха! — занимался, мать его, спортом. Чем это было, если не чистейшим, вопиющим парадоксом: выбрать день и способ смерти, знать, что доставшийся тебе с рождения в пользование убогий цветничок превратится в горстку пепла, но при этом ухаживать за ним так, чтобы ни одна бацилла, ни один червяк, не дай бог, не опередил его, не сделал за хозяина главную работу? А может, глупец, подсознательно рассчитывал, что и после сможет вкушать взращенные и отравленные плоды?

3

Половина шестого утра. Обыватели еще спят или собираются на работу. Погода отличная. Июньское утро так и просится в вечность, но просуществует недолго, а потому надо спешить. NN вскакивает, забрасывает в себя тертые яблоко и сырую морковь, надевает спортивные трусы и майку, обувает кроссовки и вытаскивает на улицу велосипед.

Он крутит педали под радостный скулеж просыпающегося организма. Организм еще не стар, и нагрузки ему пока в удовольствие. NN знает, что так будет не всегда. Эта мысль причиняет ему едва заметное неудобство, пятнышком присутствует на безоблачном небосклоне. NN и пальцем не пошевелит, чтобы его соскоблить. Он помнит заветы и живет полноценно только потому, что постоянно думает о смерти.

Стадион утопает в зелени и совершенно пуст. NN оставляет велосипед на южной трибуне и начинает свой долгий бег от инфаркта и, следовательно, от незапланированного конца. Ему помогает музыка, проникающая внутрь через наушники mp3-плейера. Сегодня это «Wishbone Ash» — NN бегает под звуки лениво-меланхоличного вокала и вязких гитар. Последнюю неделю он слушает все их альбомы подряд, некоторые — спустя много лет, и тем не менее в его личном рейтинге лучшим остается «Front Page News» семьдесят седьмого, а ведь то был не лучший год для рока.

Он делает свои пятнадцать кругов, и альбом как раз подходит к концу. Отбегав, он перемещается в «качалку» — площадку под открытым небом, где можно вдоволь потаскать железо. Через четверть часа начинает собираться обычная компания: бывшие полицейские Зеба и Хан (у обоих — нетто под сто кэгэ, приличные пенсии, взрослые дети и масса свободного времени), водитель Шустрик (возит какого-то фирмача), бывший преподаватель кафедры физкультуры одной из городских академий Аркадий Вольфович (семьдесят пять лет, напичкан теоретическим материалом, на практике регулярно побеждает в своей возрастной категории в ежегодных марафонах ко Дню города. Правда, соперников у него немного — нация вырождается).

Обмен новостями. Зеба рассказывает, что вчера они с Ханом (и был еще кто-то третий) возвращались с рыбалки на машине. Когда его «нива» остановилась на перекрестке, какая-то тачка сшибла с нее зеркало заднего вида. Догнали. Подрезали. Остановили. Вылезли. Начали разбираться. Оказалось, молодняк. Три сопляка. Разойтись по-хорошему не получилось. Наглые, как… «как не знаю что». Зеба даже бить их не стал. Побрызгал из баллончика — все трое легли. Хан был под градусом, поэтому в виде компенсации разбил им оба зеркала. И заднее стекло в придачу. В общем, рыбалка удалась. Зеба одобрительно хлопает Хана по чугунному плечу; тот, ухмыляясь, изрекает: «Хороший полицейский — мертвый полицейский».

С этим согласны все, особенно Шустрик. О полиции вообще он известно какого мнения, но о Зебе или Хане неизменно отзывается цитатой: «Он, конечно, сукин сын, но он наш сукин сын». Затем Шустрик рассказывает историю о том, как у него на глазах двое парней обули в лапти целую кодлу цыган. Дело было на базаре; парочка умудрилась втюхать цыганам старый пиджак в обмен на новое кожаное пальто. Фишка в чем: показать толстую котлету денег, после чего якобы спрятать их во внутренний карман пиджака, снять пиджак, попросить продавца подержать и примерить кожаное пальто. Продавец немедленно растворяется среди кодлы, покупатели остаются с новым пальто и при своих бабках.

История понравилась; экс-полицейские довольны. Зеба часть службы провел, охраняя заключенных, и еще помнил времена, когда отпускал голодных зэков под честное слово на рынок, чтобы пополнить оскудевшую черную кассу колонии. По его виду не догадаешься, считает ли он те времена хорошими или плохими. NN склоняется к мысли, что все-таки хорошими; честное слово еще чего-то стоило.

Тут появляется Нежное Создание, и разговоры приобретают фрагментарный безматерный характер. Созданию от пятнадцати до двадцати, точнее сказать трудно. За пару лет никто не удосужился выяснить ни его возраста, ни рода занятий, ни даже имени. В любом случае оно годится большинству из присутствующих в дочери, а Вольфовичу — во внучки.

Создание, как обычно, облачено в обтягивающие минишорты и кислотного оттенка топик, почти не скрывающий двух выпуклостей спереди и цветной татуировки в виде дракончика, поднимающейся по хребту откуда-то из межъягодичной щели (уф-ф!).

Создание начинает невозмутимо разминаться, задирая гладкие до умопомрачения ножки возле шведской стенки. Шустрик, который имеет дочь примерно такого же возраста, приседает с отсутствующим видом. Аркадий Вольфович на правах эксперта и старого импотента иногда дает Нежному Созданию советы физкультурного содержания. Зеба и Хан отрешенно пыхтят.

Стонет железо. Стонет либидо. NN беззвучно выдыхает тоску по женскому телу. Нежное Создание имеет к этому весьма опосредованное отношение. Оно — не более чем символ упущенных возможностей и заведомых невозможностей. Последние проистекают из сложного характера NN. Томления плоти надежно отделены от его второго «я» ширмой с надписью «Мертвым уже ничего не надо», и, хотя у него давненько не было бабы, он не испытывает по этому поводу никаких затруднений — выше пояса. Мысль о том, что в любой момент он может набрать один из трех телефонных номеров на выбор и снять озабоченность, вселяет в него оптимизм ближнего прицела, а это благотворно воздействует на его настроение.

Итак, он качает пресс, глядя попеременно то в небо на инверсионный след пролетающего лайнера, то на задорно подпрыгивающие грудки Создания, которое ловко упражняется со скакалкой. Оба зрелища по-своему прекрасны. NN задает себе вопрос, отчего ему ну абсолютно не хочется путешествовать или, скажем, познакомиться с Созданием поближе. Эдакое старческое высокомерие. Или уже слабоумие? Сколько себя помнил, он будто болтался где-то в вакууме вдали от обычных стимулов и стимуляторов. И это при том, что образ жизни он вел вполне оседлый. С рождения жил на суходоле, в городе, недостаточно старом, чтобы тайна времени сгустилась и проступила сквозь камни, и лишенном вида на океан, беспрестанно повторяющий приговор вечности. Помнится, в юности он было до того романтичен, что пытался мастерить модели парусников. Каким же разочарованием было для него узнать, что земля кругла, словно ноль! В убожестве глобуса ему уже тогда чудилась насмешка: вот и беги по кругу, а в конце вернешься туда, откуда вылез — в слабоумие, памперсы, абсолютную зависимость от братьев по разуму. Концепция бога, с которой его позже ознакомили, доказывала лишь человеческое ничтожество: до чего все плохо, если возникла нужда изобрести себе в утешение свое же всемогущее подобие! С тех пор все утекло, как талый снег; осталось только скромное пожелание умереть по собственному выбору.

…Наконец Нежное Создание удаляется походкой ангела — еще не падшего, но гуляющего по краю. Шустрика выгавкивает по мобильнику шеф. Спустя полчаса NN в компании Зебы и Хана неспешно покидает стадион. Они расстаются на перекрестке. На обратном пути NN замечает, как Нежное Создание, уже переодетое в рубашку, джинсы и походные ботинки, залезает в остановившийся на обочине черный кроссовер. Водителя он не видит — боковые стекла затемнены.

Солнце уже поднялось высоко и начинает припекать. Усиливается юго-западный ветер, несущий жару.

NN медленно крутит педали, возвращаясь домой. Новый день открыт перед ним, как супермаркет, в котором нечего покупать. Все, что его интересовало, он уже перепробовал. Остальное либо ему не по карману, либо пылится на полках после прошлогодних распродаж.

4

Район, в котором жил NN, когда-то считался спокойным и тихим. Теперь это было далеко не так. Уютный исторический центр превращался в ублюдочно-деловой, судорожно натягивая новую личину на рыхлые кости. Получалось что-то вроде старого морфиниста, решившего позировать для гламурного журнала. Выигрывали, как всегда, те, кто был у кормушки или ждал своей очереди. Зато на улицах и во дворах добавилось разного сброда — по большей части нездешнего происхождения.

В этом NN еще раз убедился, когда подъехал к дому. По двору шатался какой-то пропойца в длинном, грязном и теплом, не по сезону, пальто. Завидев NN, замахал руками и заорал:

— Эй, спортсмен, дай двадцатку ветерану!

Придумывать что-то новое было лень. Отделался классикой:

— А ключ от квартиры?

Пропойца остановился, заткнулся и проводил его злобным взглядом.

Тем же вечером NN приготовился вкусить незаслуженный отдых. Тут и стаканчик шотландского виски нарисовался, и циферки, выхваченные лучом DVD-проигрывателя, начали складываться во что-то трагически-эротическое, сильно смахивающее на Монику Белуччи, и расползлись по углам проклятые вопросы, и болото бессмыслицы чавкало не выше колен. В общем, это был не самый худший вечер — до тех пор, пока не раздался стук в дверь.

Не звонок, но стук.

NN раздраженно отставил стакан и ругнулся вполголоса. Он находился в той поре, когда от внезапных звонков и от непредвиденных посещений не ждешь ничего хорошего. А в стуке ему вообще почудилось что-то архаичное, глубинное, обращенное к подавленным инстинктам. Он замер и подождал. Затаился — вдруг это «что-то» минет его, как бывало уже не раз. Но стук повторился, на сей раз гораздо более настойчивый и громкий.

NN ухмыльнулся. На память ему пришел старый анекдот о смерти, постучавшей в дверь («- Ну и что? — Ну и всё»). От анекдота мысли стремительно метнулись к весьма вероятной перспективе. Что произойдет, если он сдохнет здесь, в своем одиноком жилище? Пожалуй, его найдут не сразу. Пару-тройку дней он будет разлагаться, и соседи хватятся только тогда, когда почуют запашок. От такой смерти тянуло чем-то слегка непристойным, и утешало лишь одно: у него есть шанс пережить летаргический сон. А сдохнуть он постарается как-нибудь иначе, где-нибудь на природе. Природа терпеливо ждала.

Чего не скажешь о некоторых двуногих. Стук сделался почти паническим. NN подумал, уж не прорвало ли трубу, и отправился открывать. Глянул в глазок — по ту сторону двери стоял человек, одетый как-то странно. Сказать точнее было трудно, лампочка на площадке почему-то светила совсем тускло и вдобавок мерцала, будто задуваемая ветром свеча, хотя еще час назад, когда NN возвращался из магазина, он без труда попал ключом в замочную скважину.

— Чего надо? — спросил NN через дверь. Его и без того паршивое настроение ухудшалось с каждой секундой — заметим, без очевидных причин.

Человек заговорил на незнакомом языке. Он явно спешил и явно просил о чем-то. Если бы он при этом жестикулировал, до NN, возможно, дошло бы, чего он хочет. Но ему было не до жестикуляции. Пару секунд спустя NN понял почему. Свет вспыхнул ярче, и эта вспышка выхватила из сумерек кое-какие подробности.

Во-первых, незнакомец был одет в позаимствованный у кого-то костюм, причем прямо на голое тело. Во-вторых, этот плохо сидевший и слишком просторный костюм был залит кровью. И в-третьих, из правого плеча бедняги торчал обломок стрелы. Похоже, каждое движение причиняло ему нешуточную боль, и он поддерживал правую руку левой. И все это время говорит, говорил, говорил. Умолял, не иначе.

Свет снова сделался тусклым, оранжевым и мерцающим, однако облик незнакомца уже намертво запечатлелся в памяти у NN. Он протянул руку к замку, но тут из-за двери раздался гул. Он не слышал раньше ничего подобного. Сопутствующий инфразвук был такой силы, что желудок выворачивался наизнанку, а голова превращалась в гудящий колокол.

NN зажмурился и зажал ладонями уши. Последовавшую затем вспышку невероятной яркости он увидел даже сквозь сомкнутые веки — это почти наверняка спасло его от слепоты. Некоторое время перед закрытыми глазами еще пульсировали и расползались багровые кольца, а спустя несколько секунд он осознал, что наступила полнейшая тишина.

NN приоткрыл один глаз. Видел он сносно, вроде не хуже, чем до вспышки, и снова приблизил лицо к глазку, готовый отпрянуть в любой момент. На площадке было пусто, а лампочка светила как прежде — ровно и достаточно ярко, чтобы различить номер на противоположной двери.

5

NN вернулся в комнату, снял с книжной полки «Тайную доктрину» и достал из нее пистолет, который купил года три назад через адвоката мафии. Во всяком случае, так называл того седовласого человека один общий знакомый, а «адвокат» не называл себя никак. NN до сих пор не знал даже его имени. И, честно говоря, предпочел бы никогда не узнать.

«Тайная доктрина» подходила для хранения серьезной пушки как нельзя лучше — это был толстый и тяжелый том большого формата, внутри которого NN аккуратно вырезал соответствующее углубление — воистину «тайное». Держа пистолет наготове, он вышел в коридор, отворил замок и медленно приоткрыл дверь.

Чего он ожидал? Что в образовавшуюся щель просунется рука лежащего на площадке и истекающего кровью человека? Вряд ли. Это было бы слишком просто. Что-то подсказывало ему: теперь не будет ничего простого. Он очутился в своей «сумеречной зоне», где придется столкнуться с вещами, которым едва ли найдется удобоваримое объяснение. Пока еще с трудом верилось в это, хотя что же, подобный расклад его почти устраивал — по крайней мере на какое-то время стало не так скучно жить…

Он открыл дверь пошире. Пусто. Только несколько пятен на бетонном полу, которые могли быть и кровью, хотя выглядели совсем не свежими.

NN вышел на площадку. Еще не избавленный новыми обстоятельствами от обывательских комплексов, он опустил пистолет и спрятал его за бедром на тот случай, если соседи наблюдают за ним через глазок. Разрешения на ношение и хранение оружия у него не было. Он спустился по лестнице на один пролет — никаких признаков борьбы или нападения. Таинственный посетитель исчез — но, как выяснилось чуть позже, не бесследно. Если он вообще существовал, поправил себя NN. Впрочем, поправил не всерьез — он был неплохого мнения о своей устойчивости к галлюцинациям.

Это мнение сделалось еще более лестным, когда он вернулся к двери. Ему показалось, что ее «антивандальное» (словечко из рекламного проспекта) покрытие немного посветлело и приобрело красноватый отлив. Конечно, это могло быть иллюзией. Но вот что наверняка иллюзией не было: в определенном ракурсе на поверхности двери становилась различимой тень — человеческий силуэт в натуральный рост с торчащим над плечом древком стрелы. Силуэт имел вполне четкие очертания. NN подумал, что, наверное, примерно так выглядели тени на уцелевших стенах, оставшиеся после ядерного взрыва в Хиросиме.

Он потрогал дверь. Теплая.

Ему сделалось не по себе.

Но его ожидал еще один сюрприз. На коврике перед дверью лежал предмет, которого он почему-то не заметил сразу. Это было тем более странно, что предмет не сливался с фоном и отличался весьма необычной конфигурацией. Еще до того как NN впервые прикоснулся к находке, ему пришло в голову, что это ключ. Вероятно, потому, что к ней был прицеплен обыкновенный металлический брелок с номером 8. Сам предмет мало чем напоминал ключ в привычном смысле слова. Он был сделан из многократно и замысловато согнутой тонкой бронзовой ленты, превращенной в некое подобие плоского лабиринта. Одна его часть и в самом деле смахивала на ажурную рукоятку, зато для другой вряд ли сыскалась бы подходящая замочная скважина — настолько сложной она получилась.

NN повертел предмет(внутренний голос настаивал: ключ) в руке. Приятная тяжесть. Тусклый желтоватый отлив. Без всякого сомнения, старая вещь. Знал бы он, насколько старая, — может, выбросил бы от греха подальше. Но он не знал. Вдобавок эта штука будоражила воображение, а такого с NN давненько не случалось. Обстоятельства, при которых она к нему попала, позволяли предположить все что угодно относительно ее статуса. Это могла быть просто потерянная безделушка или нечто бесценное, оставленное ему на хранение. Или переданное по наследству? То, что с находкой в любом случае следует быть осторожным, он чувствовал интуитивно.

Он вернулся в квартиру, запер дверь и некоторое время стоял в темном коридоре, прислонившись к стене. В одной руке — ключ, в другой — пистолет. Тяжесть последнего уже не успокаивала. NN еще ничего не понимал, но на уровне предчувствий у него не осталось сомнений в том, какой из двух предметов опаснее.

6

С какого-то момента он почувствовал себя другим человеком. Подмена произошла исподволь — странная, почти пугающая. Хотя, вроде бы, догадывался: внутреннее «я» предельно зыбко; границы размыты; внешние признаки легко подделать. Можно верить всему, но верить ничему нельзя. Оба крайние случая — тяжелые, неизлечимые и приводят к летальному исходу. Как, впрочем, и все промежуточные. Кому гарантировано, что, однажды проснувшись, он найдет себя на прежнем месте?

«А может быть, кто-то хотел, чтобы я подобрал ключ?» — пришло ему в голову в начале очередной бессонной ночи.

Подобрал ключ. Игра слов не на шутку раздражала его. Он сделал только половину дела, использовал только один смысл. Он не представлял, к чему мог бы подойти этот кусок миниатюрного лабиринта, помещавшийся в ладони. Указательный палец маниакально скользил по всем его изгибам, уже блуждал, как потерянный странник, снова и снова повторяя замкнутый безвыходный путь, и ни на что не указывал, отлынивал от своих прямых обязанностей, — в то время как NN пытался найти выход — пока еще из другой, умственной ловушки, в которую загнал себя сам.

Чтобы стряхнуть наваждение, он положил ключ на пол и приставил ко лбу ствол пистолета, с которым с определенного момента не расставался. Холод металла проникал в голову постепенно; темнота вползала в мозг, заодно опустошая его от загадки ключа. Это было почти приятно, если бы каждый зародыш мысли не оказался завернут в белый саван страха…

Проклятая вещь. Почему именно он очутился у нее на пути? Наверняка не случайно. NN не обольщался на свой счет. Он не более чем наследник мертвеца — но и не менее. Если это последняя возможность увидеть свет перед погружением в окончательную тьму, то грех ею не воспользоваться. С другой стороны, он едва не ослеп при первом знакомстве, а кое-кто, похоже, испарился. Так почему бы силе, проделавшей это, не загнать патрон в ствол и не заставить его затем спустить курок? Для подобной силы, действующей с изнанки реальности, нет ничего невероятного. Наверное, это и есть ухмылка дьявола.

Он отвел пистолет ото лба. Сегодня плохая ночь для репетиций. Говоря по правде, ночь была плоха для чего угодно.

И, что хуже всего, за ней последовала целая череда таких ночей.

7

Что-то приближалось, словно взорванный мост, однако NN еще надеялся проскочить. Это «что-то» означало, что после жизнь уже никогда не будет прежней — спокойной, размеренной, привычной. Но разве всевозможные «неожиданности» и «случайности» не избавляют от ежеминутного и, в сущности, невыносимого выбора? А если уж сама смерть приходит «внезапно», разве не следует благодарить ее за деликатность, с которой она ждала за дверью?

К его недоумению, это была еще не смерть. По ощущениям — даже нечто противоположное, какое-то брожение сродни весеннему ожиданию тепла, но без свежести и без надежды. Сильнее, чем предчувствие; слабее, чем обреченность.

Многое менялось медленно и незаметно, а он продолжал совершать ритуалы, предписываемые мнимой необходимостью, самоуважением и принадлежностью к цивилизации, которая за это брала плату эфемерную и убийственную — время, все личное время, включая периоды беспамятства и сны.

О снах разговор отдельный. Они не принадлежали ему; скорее он принадлежал им. Они изымали его из действительности в соответствии с непостижимым расписанием (если таковое вообще существовало). Почти всегда — ночью, но пару раз это случалось и днем, когда, как ему казалось, он лишь ненадолго задремал. И в самом деле, очнувшись, он обнаруживал, что минутная стрелка сдвинулась всего на пару делений, однако во сне для него минули долгие часы, а то и дни — и проводил он их совершенно иначе, чем по эту сторону сознания.

Притом помнил он далеко не все. Память затеяла с ним странную игру, словно заманивала куда-то. Набрасывала силуэты, но не проявляла лиц. Давала ощутить привкус иного существования, но отбирала куски, которые можно было бы прожевать и проглотить. Зато в изобилии подсовывала знаки, символы своего разбитого внезапным пробуждением алфавита, которые он тщетно пытался расшифровать наяву.

С его стороны это были прогулки вслепую. Он считал их вполне безопасными, потому что не имел никаких свидетельств обратного. Никто и никогда в его окружении не пострадал от сновидений, даже самых ужасных; сам он мог пожаловаться разве что на неприятный осадок после некоторых из них. Это были, конечно, пустяки. Реальный мир калечил куда более ощутимо и доказательно; в дневной суете NN быстро терял цепочки событий, которые нащупывал в иных снах и которые выводили из сумеречных пространств на безжалостный солнечный свет. Этот свет ничего не прояснял; он выжигал пророчески шепчущие тени и вызывал жажду особого рода — от нее становилось сухо не во рту, а в голове.

Вскоре странные сны украли у него нечто большее, чем покой. Сам он уже утрачивал связь с действительностью, а кое-что, не имевшее названия, потребовало от него принести в жертву не только все отжившие игрушки, которыми он забавлялся прежде. Он перестал выходить из дома и подолгу, независимо от времени суток, находился в темноте за плотными шторами — теперь мрак был слишком ярок для него и богат видениями. Чужие жизни плескались вокруг него, как вода потопа, но он не озаботился строительством ковчега, на котором он мог бы спастись. Крыса без корабля…

8

Спустя много дней и ночей, когда неведомая сила сочла его достаточно голодным, злым, ослабевшим и одичавшим для того, что она ему предуготовила, он обнаружил в своей квартире комнату, которой раньше не было. Вход в нее был окаймлен лиловым, а внутри оказалось совершенно пусто, если не считать старого кресла. Удобного, с широкими подлокотниками. Окон не было. Голые стены. Голая единственная лампочка под потолком, едва разгоняющая темноту, зато вполне способная довести тоску до белого каления. Комната явно не предназначалась для жизни. Тогда для чего? Где-то в глубине своего «я» он знал ответ.

Войдя в комнату, он почувствовал себя монахом, потерявшим девственность. Впрочем, речь, конечно, не о целомудрии. Сила сокрушила обеты, данные им прежнему существованию, хотя на первый, да и на какой угодно взгляд, комната не отличалась ничем таким, что угрожало бы преображением.

Он сделал несколько кругов по комнате. Понял, что описывает спираль. Кресло притягивало его. Невыносимая тяжесть навалилась на него. Отчего-то он был уверен: здесь сходили с ума и не такие, как он. Но он не сопротивлялся, а просто уснул. Кажется, еще на ходу. Кажется, еще стоя. А может быть, уже и сидя. Не исключено также, что перед сном он все-таки немного репетировал. Он услышал грохот, затем звук поглуше — как будто что-то тяжелое упало на пол с небольшой высоты.

Потом он вроде бы проснулся, но при этом ощущал себя пропавшим. Стертым до обнаженного сознания. Желая убедиться в обратном, он ощупал себя одной рукой, держа пистолет в другой. Выпуклости и впадины тела складывались в знакомые рельефы (к голове он не прикасался — из отвращения ко всему обезображенному, хоть и не сразу это осознал). Неужели он мертв? Следующей мыслью было: так нечестно. После того как он сделал последний шаг именно для того, чтобы все закончилось, ему впаривали какое-то посмертное дерьмо. Гнилая сделка. И шаг-то оказался не последним, а так себе — очередная дешевая выходка дешевого клоуна.

Вдруг он наткнулся на ключ, лежавший в кармане. «Что бы ни случилось, — сказал он себе, будто кому-то постороннему, за чье дальнейшее существование почему-то опасался, — оружие и ключ должны быть при тебе». Пока получалось.

Он поднял взгляд и увидел коридор, который образовался во время его сна, а может быть, из его сна, а может быть, вместо. Вход в коридор был окаймлен черным. Вход в квартиру (или запасный выход?) еще существовал, но NN уже не помышлял о возвращении к утренним пробежкам, репетициям, кошмарам и прочим якорям, лежащим на дне немого моря. Как был — в старом, затертом до дыр джинсовом костюме и кроссовках, — он шагнул в темноту и почувствовал отрезвляющий холод.

Наступило явное пробуждение.

9

Какое-то время он двигался наугад в рваном темпе. Параллельные стены направляли его. Воздух не имел ни запаха, ни вкуса. Не ощущая затхлости или влажности, так же как и легчайших дуновений, NN терялся в догадках относительно расположения этого места. Чем дольше он шел, тем больше удалялся от мысли, что все еще находится где-то в доме — в этом случае коридор должен был пронизывать пару кварталов, причем на высоте третьего этажа. Начисто отсутствовали какие-либо источники света, однако сам NN сделался центром сопровождавшего его серого пятна, в пределах которого он сносно «видел».

Во сне ему никогда не приходило в голову проверить подлинность происходящего. Не стал он заниматься бесполезными вещами и сейчас. Чего стоит проверка, которая тоже может присниться? Мозги перемалывали жвачку привычных спекуляций. Память услужливо подсовывала ярлыки вроде «туннельного перехода», «кротовой норы», да и кроличьей заодно — хотя он пока никуда не падал. Он прекрасно осознавал смехотворность и никчемность подобного самообмана. Более того, это становилось утомительным для его покосившейся психики.

Вскоре ему удалось отморозиться настолько, что он вышагивал как автомат, избавленный от каких-либо ожиданий и опасений. Где-то по дороге потерялось ощущение времени. Может, оно и раньше было лишним, только он не подозревал об этом.

Спустя пару тысяч (или больше) шагов его непритязательность была вознаграждена. Коридор кончился, но NN затруднился бы сказать, что же началось, — по крайней мере, на первых порах. Отсутствие стен еще не означало открытого пространства и неба над головой. Он также успел усвоить, что шестое чувство, случается, обманывает почище всех остальных. В общем, то, куда он попал, с равной вероятностью могло быть тупиком, истоком, аварийным выходом — если знать, за какую веревку дергать. Или на какой крючок нажимать.

Возможность в любой момент нажать на спусковой, направив ствол себе в голову, успокаивала его, как никогда. Даже настроение значительно улучшилось. У него появилось предчувствие, что репетиции позади и вот-вот начнется концерт — единственный, он же последний. А может, уже начался. Не обязательно ведь должно что-то происходить.

Тут рука сама потянулась за другим «инструментом», который до сих пор бездействовал. NN достал ключ из кармана, сжал в кулаке… И в сотый раз спросил себя: зачем мне эта штука?

10

Все изменилось в одно мгновение. Слева в него ударили лучи фар. Налетел ветер, несущий капли ледяного дождя. Мгла подернулась серебром, как рыбья чешуя. Холод щипал за руки и быстро взбирался по ногам. NN почувствовал, что кроссовки вязнут в каше из опавших листьев и грязи. Временно ослепший, он не представлял, куда двигаться, и решил не дергаться. В последний момент мелькнула мысль, что именно поэтому на ночных дорогах гибнет под колесами столько безмозглых тварей…

Автомобиль остановился в полуметре от него. Двигатель мерно, приглушенно урчал. Прикрывая глаза от бьющего из фар света, NN тщетно пытался разглядеть, кто находится внутри. Щетки с механической безучастностью сгоняли воду с лобового стекла.

Спустя несколько секунд он понял, что пауза может тянуться сколько угодно. Приглашения не будет. Тот, кто сидел за рулем, по какой-то причине выжидал, или играл в свою игру, или просто развлекался — но в любом случае не рисковал сдохнуть от холода.

NN сдвинулся с места и, с чавканьем выдергивая подошвы из грязи, обошел капот автомобиля, оказавшегося кроссовером «фольксваген туарег». Проникнувшись духом абсурдных событий, NN заподозрил, что для него все закончится, как только он дернет запертую дверцу. Однако дверца легко поддалась, и салон озарился мягким, чтобы не сказать интимным, светом. Изнутри дохнуло сухим теплом, приглушенно бормотало радио.

NN поспешно взгромоздился на сиденье, а уже затем уставился на сидевшую за рулем девушку, которую принял на мгновение за Нежное Создание. Потом пригляделся — нет, эта вроде постарше и внушает совсем не игривые мысли. Девушка была облачена в мужскую рубашку на три размера больше подходящего и с разорванным от плеча до локтя рукавом, джинсы и громоздкие ботинки. Обе руки лежали на рулевом колесе. На внутренней стороне левого запястья были видны параллельные раны. Четыре штуки, если он не просчитался в полумраке. Все четыре выглядели свежими, но не кровоточили. Неудивительно, что вид девушка имела хмурый и сильно озабоченный. Не глядя на пассажира, она спросила:

— Куда тебе нужно, знаешь?

Голос у девушки был бесцветный, стертый до шепота в ритуальной конторе. Но там у клиентов не спрашивают, куда им нужно. Там все уже решено за них. Хреново, подумал NN. Он не знал даже, куда попал, а тем более — куда ему нужно.

Он покачал головой и вдруг осознал, что до сих пор держит в руке ключ. Заткнутую за пояс пушку опытный глаз тоже заметил бы без труда. Тем не менее девушка, похоже, не испытывало по этому поводу ни малейшего напряга.

— Патроны есть? — спросила она.

— Есть.

— Это хорошо.

Он спросил:

— От кого-то убегаем?

Она пожала плечами:

— Убегаем, догоняем… Тебе-то какая разница? Давно здесь?

Он бросил взгляд на механические наручные часы. Они стояли. Минутная и секундная стрелки были согнуты под прямым углом, хотя стекло осталось неповрежденным. Получившаяся фигурка смахивала на половинку свастики. На часах, расположенных на панели «туарега», мерцал набор из четырех цифр — нелепый и, как выяснилось впоследствии, неизменный.

— Минуты две, — сказал он наугад.

Девушка хмыкнула; ему показалось — разочарованно. Он поинтересовался:

— А ты?

— Что — я?

— Давно?

— Дольше, чем хотелось бы.

— Как ты сюда попала?

— Заснула в неположенном месте.

По ее тону он догадался, что вряд ли дождется подробных разъяснений. Она разговаривала с ним так, будто он был невольной причиной ее несчастий. Похоже, ему сильно повезло, что она почему-то решила взять его в попутчики. Впрочем, у него осталось ощущение какого-то несоответствия. Может, все-таки не она здесь решала? А если не она, то кто?

Его взгляд уперся в безликую мглу, из которой упорно сыпал дождь. Щетки елозили перед глазами двумя метрономами — по одному на человека, в едином ритме.

— Поехали, что ли.

— Куда?

— Я думал, ты знаешь.

— А я думала, ты знаешь.

— С чего бы мне знать?

Она впервые повернулась к нему. Взгляд пристальный — похоже, не верит ни единому слову. «Тогда какого черта ты остановилась?» У него хватило благоразумия не произнести это вслух.

— Ладно, — сказал он примирительно. — Как тебя зовут?

— Алиса.

— Что — серьезно?

— А не пошел бы ты, дядя…

— Пошел бы, да некуда. Я действительно ничего не понимаю. Даже не знаю, как сюда попал.

— Смахивает на сон, правда? — вкрадчиво, чуть ли не издевательски, спросила девушка Алиса. Это вызвало у него смутные подозрения.

— Хочешь сказать, все это мне снится?

Вопрос содержал петлю, удушающую всякий осмысленный ответ. NN не хотел, так само получилось. Но Алиса не повелась на логические ухищрения. Неожиданно для него она выдала довольно много слов кряду.

— Насчет тебя не знаю. Лично у меня, до того как ты появился, было дурацкое чувство, что я кому-то снюсь. Не мне снится все это дерьмо, понимаешь?

— А теперь?

— Теперь хуже. Мне кажется, будто он проснулся. А я осталась здесь. С тобой.

NN не нашелся, что на это сказать. Он ухмыльнулся бы снисходительно… если бы внезапно не ощутил примерно то же самое.

— Ну и что думаешь делать?

— Что бы я ни думала, все равно не поможет.

— Тогда поехали хоть куда-нибудь, Алиса. Посмотрим Страну Чудес, мать ее.

Она бросила на него недоуменный взгляд. Он спохватился:

— Не обращай внимания. Издержки счастливого детства. Книжка такая есть, про девочку Алису.

— Кончай грузить, дядя, — сказала девочка Алиса и включила передачу.

11

Под колеса ложилось некое подобие дороги — рассеченный трещинами мокрый асфальт, окаймленный грязевыми потоками. Ни столбов, ни указателей, ни разметки. Вот уж действительно — затерянное шоссе.

— Кто — он? — вдруг поинтересовался NN после долгого молчания.

— О чем ты?

— Ты сказала, тебе кажется, будто он проснулся.

— А-а. Ну, это так… Первое, что пришло в голову. Тот извращенец, который все это устроил. Или, если тебе больше нравится, пусть будут они.

«Пришло в голову»? Конечно, это могло быть ее подсознательной данью образам насилия — как в физической, так и в ментальной формах, — да и то на сомнительное усмотрение его неистребимого мужского шовинизма. Но ему казалось, что дело не только в разыгравшихся девочках и мальчиках у нее и у него в «подвале». Если причина находится вовне, тогда… Тогда он даже не знает, хорошо это или плохо и чем чревато. В общем, кончай грузить, дядя.

— Что у нас с бензином?

— Полбака. И не убывает.

— А ты когда-нибудь эту тачку заправляешь?

— Зачем? Она на особом топливе работает.

— На каком?

— На танатосе.

— М-да… И где танатос берешь?

— Обычно своего хватает. — Тут она криво ухмыльнулась. — А если не хватает, беру пассажира.

— Значит, одной проблемой меньше. — Правда, сам он не очень в это верил. И вовсе не хотел изображать эдакого бодрячка.

— А ты, оказывается, оптимист, — заметила девушка не без иронии.

Он решил, что оправдываться глупо, хотя в первый момент и потянуло. В его времена оптимизм давно сделался чем-то почти неприличным и бродил рука об руку с онанизмом.

— Может, поделишься опытом?

— В смысле?

— В смысле, что здесь видела, кого встречала…

— Издеваешься?

— Да нет, я серьезно.

Она тряхнула головой, будто прогоняя наваждение, протянула руку к приемнику и увеличила громкость.

Шла какая-то радиопьеса — так, во всяком случае, ему казалось до сих пор. Пока голоса звучали на пределе слышимости, они ни о чем не напоминали. Теперь он подумал, что неплохо бы получить подсказочку хотя бы с помощью радио.

Заблуждение было недолгим.

Мужской голос спросил: «Что у нас с бензином?».

Женский голос ответил: «Полбака. И не убывает».

«А ты когда-нибудь эту тачку заправляешь?». И так далее.

Оба голоса были категорически не похожи на голос Алисы и его собственный. Но при нынешней технике записи провернуть подобный фокус-покус наверняка не составляло труда. И только ма-а-аленький вопросик мешал ему пнуть приемник (или диктофон, замаскированный под приемник): на кой хрен и кому это нужно?

— Ну и что это значит?

— Ты же просил поделиться опытом.

(Тем временем из колонок донеслось: «Может, поделишься опытом?»)

Он поморщился:

— Выключи.

Алиса посмотрела на него с прищуром, зевнула и убрала звук. «Пьеса» оборвалась на фразе «Да нет, я серьезно».

Он угодил в патовую ситуацию. Любой вопрос или молчание были одинаково бесполезны. Он согласен был выглядеть круглым дураком, лишь бы это помогло вытянуть из нее хоть какую-нибудь информацию и ощутить землю под ногами. Пока же его рационализм барахтался в чем-то вязком и скользком.

Он все-таки сделал еще одну попытку:

— Ладно, давай поможем друг другу. Не знаю, кто кого здесь имеет. Может, скоро вместе посмеемся над этим…

Она перебила его:

— И чем же ты собираешься помочь мне, если не можешь помочь себе?

— Бывает и такое. Это называется бескорыстная помощь. Слыхала о бескорыстии?

— То есть типа тебе от меня ничего не надо? — спросила Алиса голосом, в котором глухо завибрировало что-то смахивающее на надежду.

— Ничего.

— Вот и славненько, — произнесла девушка Алиса.

И пропала.

Вместе с теплым, уютным «туарегом», защищающим от дождя.

12

NN сидел в кресле посреди серого пятна, окруженного непроницаемой темнотой. Хлестал проклятый дождь, переходящий в ливень. Кресло было большое, глубокое, кожаное, мягкое, явно не автомобильное и вполне уместное где-нибудь возле камина. Оценить все удобства этой услады для задницы мешали холод и льющаяся сверху вода. До ощущения уюта было так далеко, что в памяти невольно всплыла обложка альбома «Crisis? What crisis?» группы «Supertramp», на которой благодушный дядька загорал в шезлонге среди засранного индустриального пейзажа. По сравнению с NN дядька находился в предпочтительном положении. Ему, по крайней мере, было ясно, где он и что с ним. NN не светило ничего — в буквальном смысле слова. Даже диагноз не поставишь. Все датчики молчали. Некуда бежать. Некому поплакаться. И еще повезло, что на нем надето кое-что посерьезнее плавок…

Ноги заледенели, он выдернул кроссовки из грязи и водрузил на подлокотник, приняв позу страдающего зародыша. В углублениях под ним вода уже собиралась в лужицы. Пока не замерз окончательно, он проверил пушку. На месте. Ключ? Он и не заметил, когда, в каком месте разочаровывающего диалога с девушкой Алисой, сунул его в карман. И совал ли вообще.

Но именно там эта штука и находилась. Он стал вспоминать, что предшествовало появлению Алисы на кроссовере. Может, сработает и на этот раз?

Его едва не стошнило от собственной примитивности. Хренов хозяин хреновой Вселенной. Домой хочу, на диван.

И чтоб сухо.

И чтоб ящик работал.

И чтоб проснуться…

Скрытая за слепящим светом морда «туарега» с рычанием надвинулась на него.

13

На этот раз Алиса заявила, что она, мол, не «гребаный таксист» и что он может валить подальше со своими маниями. Он, конечно, не понял, о каких маниях речь, но поостерегся уточнять. И вообще, теперь он упорно молчал. Немного согрелся, сверху не льет — и на том спасибо. Он постарается больше ни о чем не спрашивать. Тихо уселся, тихо выслушал девушкины декларации, тихо отдался движению. По радио — совсем другое дело! — тихо гундосил Боб Дилан:

Sometimes I feel so low-down and disgusted

Can't help but wonder what's happening to my companions

Are they lost or are they found, have they counted the cost it'll take to bring down

All their earthly principles they're gonna have to abandon?

There's slow, slow train coming up around the bend.

Никогда прежде музыка не казалась NN столь проникновенной. Горечь пробирала до печенки, и становилось ясно, что добрые старые «диванные» денечки уже никогда не вернутся. Дальше будет только хуже.

Дальше был мотель.

14

Мотель назывался «У мертвого полицейского». Если бы не вывеска на фасаде, NN вряд ли догадался бы, что это такое. В течение минуты-другой цепочка возникших впереди огней превратилась в ряд фонарных столбов, за которыми тянулась стена с одинаковыми прямоугольниками дверей. Фонари были слишком тусклыми, чтобы осветить стену полностью, и предполагаемая крыша заведения совершенно терялась из виду. То же касалось краев стены и, соответственно, углов, за которые можно было бы заглянуть или свернуть.

Как следствие, мотель выглядел будто конечная остановка, архипелаг света на краю пустоты, но с тем же успехом мог быть и декорацией, скрывающей обрыв в неведомое, и тупиком, о который разбиваются желания. Отсутствие окон в стене и множество дверей также наводило на мысль о некоем лабиринте. NN успел передумать многое, пока стена приближалась. Наконец он прочел название на обведенной траурной рамкой вывеске и ухмыльнулся. Что-то это ему напоминало…

Алиса остановила «туарег» под фонарем и заглушила двигатель. Ее личико ничего не выражало. NN осмелился нарушить обет молчания.

— Была здесь?

— Первый раз вижу. — Сказала, точно выплюнула.

«Деточка, не я тебя сюда затащил».

(«А если все-таки ты?»)

Перед тем как вылезти, он передвинул пушку на хребет, спрятал ключ в нагрудный карман куртки и поднял воротник. Снаружи стало еще противнее, и хотелось, чтобы мотель не обманул ожиданий. Жалкая сумма денег, которую NN имел при себе, внушала определенные опасения; с другой стороны, он все еще разделял распространенное заблуждение, что нет ничего хуже неизвестности.

Алиса осталась в машине, предоставляя ему самому разбираться со Страной Чудес. Ее силуэт то исчезал, стираемый очередным взмахом щеток, то возникал снова. NN понаблюдал за этими повторяющимися проникновениями в реальность и направился к двери, на которой черным маркером было криво, большими буквами, в три ряда и через «э» выведено слово «Мэн-э-джэр». Бронзовая ручка изображала прыгающую кошку. При ближайшем рассмотрении дверь оказалась металлической, с выпуклостями, образующими подобие созвездия Ориона, как будто кто-то палил в нее изнутри.

NN осторожно постучал. Что-то загудело, щелкнуло, и дверь слегка качнулась на петлях. Он потянул было за ручку, но внезапно прикрыл дверь и вернулся к машине. То, что не давало ему покоя — пустячок, связанный с девушкой, — приобрело более или менее определенные очертания.

Не усаживаясь в «туарег» и прекрасно осознавая, что может опять лишиться извозчика, он сказал:

— Извини за нескромный вопрос, у тебя есть татуировка?

— Где?

— Э-э, а их несколько?

— Ну а если?

— Как насчет дракона пониже спины?

— Тебе что, задницу показать?

— Не обязательно. Поясница меня бы устроила.

— Дядя, кончай грузить.

«Приставить бы тебе ствол ко лбу и расспросить поподробнее». Он на мгновение задумался, что ему действительно мешает сделать это — трусость или «цивилизованность», за которой скрывается отвращение к насилию. Но, раз задумался, значит, момент упущен. Какой там счет в ее пользу? Во всяком случае, он пока не взял ни одного очка.

15

NN ничего не оставалось, как попытаться познакомиться со здешним «мэнэджэром». Через дверь он попал в помещение размером с небольшой тренажерный зал. Правда, никаких признаков активной физической деятельности не наблюдалось. Торшер освещал статичную картину. В состоянии полнейшей расслабухи, в кресле-качалке, профилем к NN, сидел здоровяк, подозрительно похожий на Зебу, и смотрел бокс по переносному черно-белому телевизору, водруженному на несгораемый шкаф. Кроме шкафа и кресла, из мебели тут были нары, металлический стол и привинченный к полу табурет. Единственным украшением комнаты служили висевшие на стене ржавые наручники.

Помещение вовсе не показалось NN мрачным. Напротив, в нем чувствовалась завершенность, претендующая на современный вариант аскетизма, пропитавшегося экзистенциальными проповедями, — то, чего он безуспешно стремился достичь в своей перегруженной символами и замысловато спланированной квартире. Даже кресло-качалка не нарушала общего впечатления — это был, так сказать, тренажер наоборот. Ну а наручники постоянно напоминали о том, что свобода, так же, как и несвобода, — ни в коем случае не дар свыше.

Звук был отключен, и боксеры на экране сосредоточенно месили друг друга в первозданной тишине, что придавало действу мифологический оттенок. Зеба следил за схваткой титанов с внешним спокойствием, не подергивая ни единым мускулом. NN понял, что явился не совсем вовремя и лучше дождаться окончания раунда. На его взгляд, темные трусы имели некоторое преимущество, хотя, возможно, светлые просто выматывали противника. После очередного клинча здоровяки разбрелись по углам и по рингу продефилировала полуголая блондинка, показавшая шестерку четырем сторонам света.

Зеба повернул голову и уставился на NN. Тот готовился встретить удивление, но наткнулся лишь на вялое ожидание следующего раунда в обрамлении скуки. И стало как-то неудобно задавать вопросы, да и сами вопросы уже казались ненужными, утомительными и бесполезными. Особенно когда на черепе Зебы обнаружились смятие и дыра, что называется, несовместимые с жизнью. И уж во всяком случае несовместимые со здоровьем. Очень возможно, что и мозг его сделался полегче на пару сотен граммов.

16

— Привет, — сказал NN, словно они встретились в будний день на беговой дорожке и главной его проблемой на ближайшие сутки по-прежнему было преодоление скуки медленного времяубийства.

— Тебя-то чего сюда, к хренам, занесло? — осведомился Зеба в присущей ему грубовато-иронической манере. Подобным образом он разговаривал со всеми, включая женщин пожилого возраста и собственных детей. Как ни странно, это никого не задевало и не раздражало. Во всех своих проявлениях Зеба был на редкость органичен.

Тем временем начался очередной раунд, и он снова уставился на сходящихся лоб в лоб панчеров. Ответ его, видимо, не слишком интересовал. А вот NN все еще интересовал. И его не покидало подозрение, что в этом и заключается слабость позиции: пока тебе не безразлично, что с тобой, ты уязвим для любого плевка судьбы.

— Хотел спросить у тебя то же самое.

— Я, приятель, тут вроде как в отпуске. Или в командировке. Или срок мотаю. Сам еще не понял. Но вообще-то я в коме.

— Не понял.

— Что непонятного? Говорил этому мудаку Хану: не пей, сука, хватит — или давай я за руль сяду. А он мне: не бзди, на автопилоте доедем. Уперся рогом, и ни в какую. И, главное, он прав оказался — доехали без приключений, ни одну падлу не зацепили. А уже в городе на повороте в нас другой пьяный мудак влетел. В бочину справа. Я как раз впереди справа сидел…

История была так себе. Иногда Зеба выдавал и получше, причем с абсолютно серьезным видом. Или даже с угрожающим, типа: «ты что, козел, мне не веришь?». Сейчас у него была вполне безмятежная рожа — обычно это и вводило в заблуждение тех, кто его плохо знал. NN знал его неплохо, но явно недостаточно. Поэтому он спросил:

— А с Ханом что?

— Я ж тебе говорю: я справа сидел. А он слева. Пьяного бог бережет. Наверное.

— Давно это случилось?

— Когда найдешь тут хоть одни исправные часы, не забудь мне сказать.

— А по ощущениям?

— Ты свои ощущения проверь.

NN внял совету и попытался хотя бы приблизительно определить, сколько времени прошло с тех пор, как сам оказался здесь. Это было все равно что взвешивать воздух. Минута и час ничем не отличались. Даже если он начинал считать вдохи, числа растворялись в накапливающихся нулях, длинной вереницей уходили в дырку зеро. В ничто.

— И где это «тут» находится?

— Да хрен его знает, спроси что-нибудь полегче. Это, вроде, и не совсем место. Хотя и место тоже.

Зеба помолчал и едко произнес:

— Другая форма существования.

«Сам придумал?» — хотел спросить NN, но благоразумно воздержался. Зеба снизошел до продолжения:

— Был тут один до тебя, недавно съехал. Говорил, что разменял четвертую сотню и что ему перекантоваться надо, пока он себе новое тело подыскивает. Смешной мудила, ей-богу.

— Так это он тебе про форму существования наплел?

— Ну. Еще говорил, что каждый так сможет, да не каждый захочет. Пока не растратит до конца.

— Что растратит?

— Свой тарантас.

— Может, танатос?

— Может, и танатос. Мне, знаешь, как-то по хрену.

— Да, вдохновляет…

Зеба был не настолько тонок, чтобы уловить сарказм.

— Вот и ему нравилось. Спокойный такой папаша. У него пословица была: кто все знает, тот не дергается.

Они помолчали. Зеба был не на шутку увлечен происходящим на ринге. Дело шло к победе темных сил. Когда светлые трусы оказались в нокдауне, NN поинтересовался:

— Так что там с этим… папашей?

— Съехал. Стало быть, дождался.

— Значит, и мы подождем?

— Я бы на твоем месте на это не рассчитывал. Отсюда только он один своим ходом ушел.

— А были и другие?

— Другие тоже убегали, но очень скоро возвращались.

— Ты не пробовал?

— Мне и здесь неплохо.

— Так нас тут целая компания?

— Не-а. Никого не осталось.

— Куда ж все подевались?

— Слиняли по одному. За ними девка приезжала. На черном кроссовере.

NN подавил в себе порыв тут же предъявить Зебе Алису. Так сказать, для опознания и прояснения обстоятельств.

— И много их было?

— Кого?

— Других.

— С десяток.

— Никого из знакомых?

— Ты первый.

— И что, по-твоему, все это означает?

— Не задавай дурацких вопросов. Тебе проще, мне спокойнее. Отдыхай и не дергайся. Кстати, бухло здесь не переводится, сам проверял… — Зеба с хрустом потянулся. — Так что, берешь номер или сначала желаешь попутешествовать?

— Путешествий с меня пока достаточно, — сказал NN после паузы. — Кстати, я не один.

— Да ну? — Зеба, впрочем, не оторвал взгляда от мелькавших на экране перчаток. — Значит, номер на двоих?

— Вряд ли она захочет.

— Кто?

— Девка на кроссовере.

Зеба поскреб рыжую щетину, что, видимо, было свидетельством напряженного мыслительного процесса. Наконец он выдал:

— Это твои проблемы.

— Кто бы спорил. Сколько я тебе должен?

— Тут бабло не катит. Все на халяву. Я ж тебе говорю: расслабься и лови кайф. Пока тарантас не растратил.

17

Когда NN вышел от «мэн-э-джэра», стоянка перед мотелем была пуста. Он испытал некоторое облегчение, поскольку не знал, как вести себя с Алисой дальше. Следовало признать, что теперь мысль о «девке на черном кроссовере» причиняла определенные неудобства. Но «туарег» бесследно растворился в непроглядной ночи, и можно было поразмышлять об этом потом, на досуге. Как и о том, почему Зеба даже не поинтересовался причиной, по которой он оказался здесь.

По-прежнему лил дождь. Вода бурным потоком стекала в зарешеченное отверстие размером с могилу, которое находилось в углу стоянки, шагах в тридцати от NN. На прутьях решетки он заметил какие-то неровности. Мокнуть не хотелось, однако эти наросты уж очень сильно что-то напоминали. Он совершил пробежку до ямы, и сомнений не осталось: в прутья вцепились чьи-то руки. Костяшки побелели от напряжения; похоже, они были разбиты, но не кровоточили.

NN приблизился вплотную и заглянул вниз. Решетка была надежно замурована в бетон. За нею он увидел обращенные кверху лица людей, раздетых по крайней мере до пояса и стоявших по грудь в ледяной воде. Несмотря на неиссякаемый поток, лившийся прямо на них, их глаза были открыты и не моргали. Эти обитатели здешнего подземелья вовсе не выглядели мучениками; некоторые что-то шептали, другие улыбались. За решетку держался только один.

Глядя на них, NN вдруг осознал простую вещь: он не хотел бы встретиться с этими ребятами, даже имея при себе заряженный пистолет. Их шепот и улыбки напоминали ему о самом худшем, что случалось в его жизни. И хорошо, что только напоминали, потому что они были способны на большее, гораздо большее. В башке у него завыла сигнализация: сработал инстинкт самосохранения, благодаря которому кое-кто все-таки выживает — до поры до времени.

А кроме того, стало ясно: «другая форма существования» — еще не предел; есть что-то и ниже.

18

В номер он попал, воспользовавшись ключом, который Зеба не глядя вытащил из ящика металлического стола и вручил ему. NN умудрился не подать виду, что поражен зловещим совпадением. Ключ весьма напоминал тот, что лежал у него в кармане, только на брелоке была шестерка вместо восьмерки и лабиринт показался ему другим. Столь же замысловатым, но другим. NN подавил дрожь и принял ключ почти бестрепетной рукой.

Шестой номер он отыскал без труда. Ручки на двери не было. Он приложил ленту к единственной скважине. Наблюдал за тем, как она втягивается в отверстие и на черной поверхности двери возникает новый лабиринт, словно ветвящееся дерево из тусклого света. Потом дверь беззвучно открылась. Ее торец был гладким, монолитным и непроницаемым.

Новое пристанище смахивало на просторный коридор. Комната была очень длинной и узкой; в дальней стене имелось высокое окно. Кровать стояла вдоль одной из боковых стен и напоминала полку в поезде. Вдобавок она в значительной степени перегораживала проход.

Все было серого холодного оттенка, словно припорошенным металлической пылью. При виде кровати NN понял: вот то, что ему сейчас нужно. Дверь закрылась сама собой. Он толкнул ее на всякий случай (улыбки тех, подземных, все еще стояли перед глазами), убедился, что заперто, и лег не раздеваясь. Призраки минувших коротких ночей придвинулись и обступили его.

Но впервые за долгое время ему ничего не приснилось. Разбудила его резь в мочевом пузыре. Он проснулся с ощущением, что проехал в мягком вагоне мимо станции, которую вряд ли хотел бы увидеть, и, сойдя на которой, он уж точно нанес бы непоправимый вред своему душевному здоровью. Что-то (или кто-то) поджидало его в темном переулке, куда манили сновидения, однако гипнотическое влияние оказалось недостаточным, чтобы встреча состоялась. Познакомиться поближе? Во всяком случае, не сегодня.

Первым делом он отправился на поиски туалета и обнаружил в стене неприметную дверь поблизости от входной. Сортир был тесным, словно находился на подводной лодке. В остальном все та же серая металлическая монотонность, по которой взгляд скользил, как вода по зеркалу. Между прочим, зеркала в сортире не было. Как и в комнате. Неслучайно. Что-то подсказывало NN, что ему не стóит смотреть на свое отражение. Привычный вид мог существенно измениться. Ему могло кое-чего недоставать. По этой же причине он все еще избегал исследования своей головы на ощупь. А временами очень хотелось.

Он освободился от лишней жидкости и спросил себя: что же дальше? В этот самый момент раздался стук в окно. NN был озадачен. Это не укладывалось в его представления о здешних правилах игры, хотя, если вдуматься, что он о них знал? Он получил только кое-какие начальные сведения, да и то в изложении Зебы, — столь же отрывочные, сколь и сомнительные. В последнем он вскоре убедился.

Тактика выжидания себя не оправдала. Стук сделался настойчивым; чувствовалось, что некто готов разнести стекло, если ему не откроют. Внутренний голос спросил у NN, не поздновато ли отсиживаться в сортире? Раньше он частенько занимался именно этим. Как правило, неприятности застают врасплох, а кому хочется принимать очередную пилюлю со спущенными штанами?

Он вышел из туалета и направился к окну, за которым угадывался чей-то массивный силуэт, совершавший едва заметные перемещения вверх-вниз. Когда NN поднял задвижку и открыл окно, стало ясно, что потревожил его не кто иной, как Хан. Тот стоял в качающейся лодке, по причине чего фигура и пребывала в некоторой неустойчивости. Картинка была нелепая и в то же время какая-то инфернальная: потоп одолел саму бесконечность; кое-где виднелись то ли острова, то ли дома на сваях; редкие огни порождали еще более острое ощущение затерянности (хотя куда уж острее?). И в довершение всего — черная неспокойная вода плескалась в нескольких сантиметрах под рамой окна.

19

— Ты тоже в коме? — спросил NN, вопреки всему обрадовавшись встрече.

Хан презрительно скривился:

— Зеба сказал? Меньше слушай этого придурка.

— А кого мне слушать?

— Меня. Мое мнение такое: мы на том свете, хотя, если честно, света тут маловато.

— Херня все это.

— Правильно. Значит, терять тебе уже нечего. Дважды не сдохнешь, кое-кто уже пробовал.

NN попытался сменить тему:

— Как ты узнал, что я здесь?

— Зеба звякнул.

— Я вижу, на том свете со связью все в порядке.

— А ты думал.

Хан запустил лапу в карман длинного черного плаща, достал оттуда мобильный телефон и вручил NN:

— Держи. Я у себя целую кучу нашел. Работают без подзарядки, платить не надо, да и некому. А теперь скажи мне: где еще бывает такая халява? Только на том свете.

NN покрутил в руках аккуратный темный гробик с окошечком. Никаких опознавательных знаков, минимум клавиш, разъем отсутствует. Тем не менее эта штука работала. В «контактах» значились и Хан, и Зеба, и еще с десяток имен — знакомых, смутно знакомых, вроде бы знакомых и незнакомых. NN решил позвонить Зебе. Тот ответил почти сразу же:

— Как устроился, приятель?

— Нормально. Тут тебе Хан привет передает.

— Аналогично. Слышь, один совет: не ходи за мигающей лампой. Усек?

— Усек. Больше ничего мне не скажешь?

— Ну, если ты настаиваешь. Целую, пупсик. Спокойной ночи, противный.

NN пожал плечами и сунул телефон в карман. Хан смотрел на него с улыбкой. Вода прибывала — казалось, еще немного, и начнет захлестывать через подоконник. Что теперь делать, NN, как и раньше, не знал. Все, кого он здесь встретил, выглядели точно так же, как люди из прежней жизни. Но только выглядели. Это сбивало с толку. Новые лица под старыми масками. И он не понимал, какие из них реальны.

— Ну что, поплыли? — предложил Хан.

— Куда?

— Покажу тебе свой остров.

— Где это?

— Там. — Хан ткнул пальцем в темноту между тусклыми огнями.

NN уставился в указанном направлении. Возможно, среди бескрайней воды действительно что-то было — в неподвижном сгустке мрака. Он поежился.

— Давай как-нибудь в другой раз.

— Ну, смотри. Другого раза может и не быть. Звони, если что.

— Может, зайдешь?

— Нет, меня дома ждут, — Хан подмигнул будто бы с намеком на любовную интрижку. NN с трудом мог вообразить себе любовь на острове мертвых. Но кто знает — может, все дело в привычке. — Да, еще одно: не ходи за мигающей лампой.

Лодка отчалила. Фигура Хана быстро растворялась в темноте. NN проводил ее взглядом и закрыл окно. Стекло оказалось настолько мутным, что за ним нельзя было различить ни воды, ни огней. И само собой возникало подозрение, что там ничего и нет. Чтобы проверить это, он снова открыл окно. В проеме клубилась первозданная тьма, одна лишь тьма.

20

NN подверг себя нескольким простым тестам, надеясь проснуться, но ничего не изменилось. То, что случилось, не могло быть сном. С другой стороны, Хан, лодка, а заодно и чертова прорва воды исчезли так, как исчезают только сны. Полностью, но не бесследно. Иногда они даже оставляют после себя реальность.

Он знал, как это бывает. После визита Хана, например, остался телефон, по которому — NN проверил — можно было услышать его голос. Голос сообщил, что его обладатель еще не доплыл до острова, где его ждали, что погода хреновая, вода неспокойная. Почти смешно. Будто фильм, во время которого смеялся в детстве, а теперь не можешь врубиться, что же там такого веселого.

Ну да черт с ним, с Ханом. Тут самому бы выбраться из серой паутины, из-под пепла времени, оторваться бы от клейкой ленты, к которой прилип мозгом, будто вывернутая наизнанку двуногая муха. Муха с внешним мыслеварением. Вот они, твои мыслишки, булькают в котелке, заполненном тощим бульоном; специи добавить по вкусу: столовую ложку растерянности, два пакетика плохих предчувствий, ссохшееся корявое ожидание, щепотку страха…

Дерьмовый из тебя повар; на вид получается какая-то блевотина. А чего ты еще хотел при твоем-то «умении жить», не говоря уже об умении не жить.

Сна не было ни в одном глазу. Пошагав по комнате из конца в конец, словно по тюремной камере-одиночке, он почти пожалел, что не принял предложение Хана. Был бы сейчас там, в его новом доме. В чьем-то сгинувшем сне (понять бы еще — в чьем). На лодке. Или уже на острове. В общем, там, где ждут. И, может, даже любят. Хотя на это, пожалуй, лучше не рассчитывать.

С некоторых пор он не доверял себе, собственной памяти, органам восприятия и ощущениям. Иначе зачем было открывать окно в третий раз? Он ожидал чего угодно, только не того, что увидел. Теперь за окном была стена, такая старая и глухая, что казалось, каждый кирпич сделан из спрессованных десятилетий несчастья. Стена отстояла от окна всего на пару сантиметров, поэтому в щель едва можно было просунуть палец. NN и не пытался. Ему хватило наложения рук — он почувствовал стену, ощутил ее шероховатость, безликость и непрошибаемую верность своему предназначению: она тянулась ровно настолько, насколько способны убежать его мысли. Не в бесконечность, нет. Мыслям нечего делать там, где есть только это слово и значок упавшей на бок восьмерки. Туда и послать-то нельзя. А главное, незачем. Слишком далеко даже для фантазий.

Ужас охватил его. Заживо замурованный в снах… Разве ад — это не повторение одного и того же? Бежать? Если еще не поздно. Открывая дверь номера, он был почти уверен, что и с этой стороны наткнется на стену. Это было бы вполне в духе происходящего — как и телефон для разговоров с лежащими в коме. Или с мертвецами.

Но нет. Случился какой-то сбой в механике самоуничтожения. Удушающий кокон оказался не заплетен полностью. NN выскользнул через узкую щель под дождь. Фонари не гаснут, дождь не прекращается; один и тот же момент времени прокручивается снова и снова. Шестеренки судьбы вращаются впустую; с барабанов игрального автомата стерты все надписи; деньги не принимаются; выигрыши не выдаются.

А то, что «туарег» то появлялся, то исчезал, было чем-то вроде стробоскопического эффекта. NN наблюдал полет трассирующей пули, медленно пересекавшей затемненный ландшафт его сознания. Кроссовер стоял на прежнем месте с выключенными фарами, и щетки стеклоочистителя двигались влево-вправо, точно механические зрачки. NN покосился в ту сторону, куда стекала дождевая вода. Побелевшие пальцы все так же цеплялись за решетку.

Он повернулся и запер дверь на ключ, сам не зная, для чего. Почему-то ему казалось, что это правильно, хотя интуиция — штука скользкая. Может, он опасался незваных гостей, хотя не собирался возвращаться. Чем навредят незваные гости, кроме того, что займут номер, предоставленный ему на остаток вечности? Нет, только не возвращение, только не сюда.

Тем не менее он сунул ключ в карман. Теперь у него их было два. Один — от двери, которую он не хотел бы открыть снова; другой — вообще неизвестно от чего. Бронзовый ключ оттягивал карман и упирался в верхние ребра. NN заметил, что дверь с надписью «мэн-э-джэр» приоткрыта. Он был уверен, что не ошибся. Почему бы девке не приехать за Зебой или за кем-нибудь еще? Мало ли что изменилось в мотеле, пока он спал. В худшем случае он окажется лишним, и ему придется вернуться в свою конуру.

Он невольно ускорил шаг. Поравнявшись с машиной, он резко свернул к ней. Увидел, что внутри вспыхивает тусклый огонек, который мог сойти и за мигающую лампу. Обман, очередной сдвиг восприятия — или предостережение? Из-за проклятого дождя ни черта не разберешь за стеклом. Смазанные силуэты. То ли подголовники, то ли чьи-то головы…

Он прикоснулся к ручке передней дверцы. Холодная. От капота не поднимается пар.

— Эй, ты! — раздалось сзади.

Как будто голос Зебы. Знакомый голос, в котором появились незнакомые нотки. До сих пор старые приятели разговаривали по-хорошему. А теперь, без сомнения, начинался разговор по-плохому.

NN обернулся. Зеба стоял в дверном проеме и держал в руках очень старый на вид деревянный лук со стрелой, наложенной на тетиву. Варварское оружие в его лапах смотрелось вполне органично. Возможно, оно было всего лишь рухлядью, но NN не сомневался, что уже видел того, кого из этой рухляди подстрелили.

— Ты кое-что взял, — сказал Зеба с угрозой. — То, что тебе не принадлежит.

NN помедлил. Ни во что не ввязываться не получалось, хоть убей, — даже на том свете. Пытаться вытащить собственный пистолет означало соревноваться в быстроте с Зебой, который уже натягивал тетиву и, стало быть, имел огромную фору. Поэтому NN без резких движений достал из кармана телефон, который вручил ему Хан.

— Ты об этом?

— Засунь его себе в жопу, — посоветовал Зеба. Его лицо слегка перекосилось.

С несколько наивным удивлением NN понял: Зеба в него прицеливается.

21

Видимо, первый выстрел все-таки был предупредительным. А может, бывшему полицейскому не так часто приходилось практиковаться в забытом искусстве. Во всяком случае, стрела попала в переднее крыло. NN пригнулся и прижался к корпусу кроссовера. Какое-никакое, а прикрытие. Распахнулась задняя дверца, и прокуренный старческий тенор прокаркал:

— Садись скорее, мудила!

NN нырнул внутрь головой вперед, сопровождаемый щелчком следующей стрелы, срикошетившей от асфальта. В нос шибануло едким запахом немытого человеческого тела и пота, еще более одуряющим от жары в салоне. В тот же момент завелся двигатель, и «туарег» рванул с места задним ходом.

— Йе-е-е!!! — заорал тот же голос. — Давай! Жми! Танатос рулит!

NN бросило на спинку переднего сиденья. Он провалился вниз, протер мордой чьи-то вонючие брюки и полу тяжелого заскорузлого пальто. Отсветы фонарей мотеля стремительно мазнули по стеклам кроссовера— гораздо быстрее, чем если бы машина разгонялась по шоссе. Между тем «туарег» еще даже не развернулся. Болтающаяся дверца ударила по ногам, и NN поджал их, принимая позу зародыша. К нему придвинулась обрамленная космами морщинистая рожа. Он не сразу решил, что хуже: смрадное дыхание или обломки зубов, торчавшие их кровоточащих десен. Как оказалось чуть позже, когда незнакомец протянул руку, хуже были язвы на месте вырванных ногтей.

— Бать-мать! — заорал урод. — Ключ у тебя?

NN вывернул голову так, что хрустнули шейные позвонки. В проеме между спинками кресел виднелась Алиса, которая крутила баранку, заканчивая разворот. Эта новая встреча его почти обрадовала, хотя он не знал, на чьей, собственно, девушка стороне. Может, она заодно с уродом. Выпотрошат его, да и выкинут под дождь. Но не раньше, чем получат то, что им нужно.

Он попытался сесть. Старик с маниакальной настойчивостью следил за каждым его движением, пытаясь все схватить расширенными зрачками. Даже поднес к его лицу лампу (или чем там это было): розовое мигающее пятнышко, заключенное в темный стеклянный цилиндр размером с консервную банку. Верх и низ как будто деревянные, с резьбой по цилиндрической поверхности. Странная штуковина.

— Не томи, сучонок! — почти простонал уродец. — Ключ!

— Да у меня он, у меня.

— А-а-а-а-а! — старик откинулся на сиденье. Лампа провалилась у него между бедер. Как догадался NN, это был вопль облегчения, чуть ли не счастья. Даже Алиса обернулась, и он впервые увидел ее улыбающейся. Вот незадача, у девушки появился шрам, пересекавший правую сторону лица от виска до уголка рта. Шрам выглядел достаточно старым, хотя NN казалось, что у нее не было этого украшения еще каких-нибудь несколько часов назад.

— Ну! Ну-у же! — опять заныл неугомонный старик. — Покажи нам его, мой новый добрый друг!

— Вонючка, уймись, — бросила Алиса через плечо. Этого оказалось достаточно, чтобы мерзкий пассажир затих на время. Она больше не улыбалась. NN терялся в догадках, но не подавал виду. Ключ от номера 6 он ощущал ребрами, пистолет — кожей на пояснице. Незаметно нащупал и другой ключ — от номера 8. А какой, интересно, им нужен? Итак, он убрался из мотеля, ничего не потеряв, а кое-что даже приобрел. Похоже, полезная вещь. На всякий случай он спросил:

— Кто это был?

— Где? — девушка Алиса, кажется, продолжала играть в прежнюю игру.

— В мотеле. Только что. Стрелял в меня. Попал в твою машину.

Старик тихонько захихикал. Алиса зыркнула в зеркало заднего вида.

— Так ты был в мотеле? Счастливчик. Надеюсь, хоть отдохнул немного?

— Хочешь сказать, ты никакого мотеля не видела? Там еще вывеска была: «У мертвого полицейского».

Уродец уже беззвучно рыдал, сползая все ниже и ниже. Алиса вздохнула, будто по принуждению имела дело с двумя недоразвитыми детьми. Впрочем, одно дитя все-таки было развито чуть лучше.

— Скажи ему, Вонючка, — разрешила она.

Старик с радостью приступил.

— Это был Хранитель Ключей, понял, дурень? А привидеться он тебе мог кем угодно. Такая у него блядская натура. «У мертвого полицейского», говоришь? Хе-хе-хе… Но ты все равно молодец. Ты его сделал. Заснул, наверное?

— Ну, заснул.

— Да! Самый верный способ, когда имеешь дело с коматозником. Спишь, спишь, сопишь себе в две дырки — пока не ты ему приснишься, а он — тебе. Ты его переспал, понимаешь? Дай поцелую, родной…

Урод и впрямь потянулся к нему, вывернув губы, покрытые розоватой пеной. Дохнуло такой вонью, что NN передернуло. Он отшатнулся и сложил кулак для удара. Потом увидел, что у старика вокруг шеи затянута петля. Очень туго. Так туго, что он сразу и не заметил грязную веревку в складках кожи.

— Уймись, Вонючка, — повторила Алиса. С тем же эффектом. Прозвище более чем подходило изувеченному старику средних габаритов. И где только она его подобрала?

«С другой стороны, где она подобрала меня?»

Из этого вопроса неизбежно вытекал следующий: куда они едут теперь, учитывая, что NN осчастливил их ключом? Чтобы не быть осмеянным снова, он придержал язык. Обернулся: ни сзади, ни по сторонам не удавалось разглядеть ни единого проблеска огня. Мотель сгинул, как очередной сон, вложенный в сон, вложенный в сон. И так далее, пока вмещает рассудок. Но кто сказал, что с безумием все закончится? Может, все только начинается. А может, это оно и есть…

22

Алиса, видимо, сочла, что они находятся в достаточно темном, уединенном и удаленном от всяких «мотелей» и «хранителей» месте. Сбросив скорость, она повернулась к своим пассажирам, забросив локоть на спинку сиденья. NN не слишком беспокоило, что она не смотрит на дорогу, — собственно, никакой дороги не было. «Туарег» то ли падал сквозь темноту, то ли просто вращал колесами в точке без координат. Буксовал, напрасно сжигая танатос. Справедливости ради надо заметить, что по крайней мере здесь была сила тяжести.

Зато шрам на личике Алисы стал виден во всех подробностях, и NN поймал себя на том, что ее испорченная красота вызывает горечь, как убитая птица.

— Ну как, Вонючка, теперь можно? — наконец спросила она не без иронии.

Тот с хитрецой покосился на NN, сунул в рот палец, затем выставил его, держа перед собой, словно определял направление и силу ветра. Спустя несколько секунд выдал резюме:

— Рискнем.

Алиса чуть-чуть опустила боковое стекло. Через узкую щель старик поспешно выбросил штуковину, испускавшую розовые вспышки, которая ничего не осветила и на время скрылась из виду. Девушка тут же подняла стекло. Потом «лампа» снова появилась — уже вдалеке, превратившись в мерцающий тусклый огонь, как будто катившийся по земле.

— Хорошо пошла. Давай за ней! — От возбуждения старик засучил ногами и, как показалось NN, слегка обделался. Во всяком случае, запахло еще хуже, чем прежде (хотя хуже вроде было некуда), и NN попросил Алису опустить стекло и с его стороны.

Оба уставились на него, как на безумного. Первым подал голос старик.

— Ты это, дурила, не чуди. Не хватало нам еще коматоз словить. Тогда уж точно никуда не приедем.

— А куда ты надеешься приехать?

— Хоть ты ключ и захапал, но меня-то за дурака не держи, ладно?

— Отодвинься, а то блевать хочется.

— Не нравится?.. Чистоплюй хренов. Когда-то я сам таким был. Имел жену, бл-л-лин, дочку, бл-л-лин, любовницу, бл-л-лин, счета в банке — о, бл-л-лин! — короче, гребаную жизнь…

— А потом? — прервала Алиса его излияния.

— Чего — потом? — с туповатой подозрительностью спросил старик.

— Расскажи ему, что было потом.

— Потом, в одно гребаное утро, какая-то падла просыпается, мать ее, и ты перестаешь ей сниться. И оказываешься здесь, с ног до головы в дерьме. Хуже, чем поганый нищий, — нищему хотя бы подают. Хуже, чем конченый бродяга, — тот может попроситься переночевать…

— Не брызгай на меня слюной, — предупредил NN.

— Какого!.. — взвился старик и в сердцах пнул спинку водительского кресла. — Давай его выкинем на хрен!

— Вонючка! — Алиса резко затормозила, и старик снова ударился о спинку — на этот раз разбитым носом. NN успел упереться рукой в спинку переднего пассажирского кресла. Старик поднял голову и неожиданно улыбнулся — несмотря на кровавые сопли. Потом выставил средний палец без ногтя в направлении лобового стекла.

Розовый огонь стремительно удалялся, становясь едва различимым. В этом было что-то необъяснимо тревожное. В следующую секунду кроссовер уже резко набрал скорость.

23

«А что, если Хан прав?» — думал NN. Но кто теперь для него Хан? Искаженный отпечаток в памяти, ложный образ, одна подделка из многих. Все мы уже мертвы, а вся эта клоунада — просто слишком долго затухающий шум. Интересно, можно ли забыть или не заметить выстрела в голову? Можно ли убивать себя медленно? Случайно или намеренно очутиться в затерянной или скрытой точке разрушения всех законов и связей, сделаться средоточием смерти, из которого уже ничто не выходит наружу и которое непрерывно поглощает чужие воспоминания? Для любого, кто смотрит извне, он уже давно мертв и стал прахом, но его внутреннее время заторможено, практически остановилось, и в эту личную «черную дыру» он будет падать вечно. Как ни крути, таков и есть «тот свет» — навеки поглощенный, изъятый из мира, в который уже никогда не суждено вернуться. И ведь этот неимоверно растянутый, длящийся бесконечно момент умирания даже не назовешь загробной жизнью. Это было неподвижное движение к недостижимой смерти. Как сказал старик, в одно гребаное утро ты просто перестаешь кому-тосниться. Может, даже самому себе?

Между тем носитель откровения продолжал раздражать его обоняние сложными ароматами мочи, пота, старости и больной плоти. Это невольно наводило на мысли о мясе — разлагающемся так легко и быстро с того самого момента, как только оно лишается опеки неуловимой субстанции, которая и есть жизнь. Семьдесят-восемьдесят килограммов ходячей боли и говорящего страдания непрерывно напоминали о том, что окружали его отнюдь не призраки, а существа, пытающиеся уцелеть, хотя наступил их конец света. Конец их света. И NN показалось, что все не так уж плохо. Уцелеть — в этом был смысл. Он коснулся илистого дна. Оставалось выяснить, можно ли от него оттолкнуться.

— …Так я тебе и сказал, — доносилось до него бормотание слева. — Нашел дурака. Нет, приятель, тут каждый за себя… Пускай уж лучше она рулит… У нее танатоса больше…

NN сообразил, что старик все еще пережевывает его вопрос насчет конечного пункта. Вопрос не то чтобы замысловатый, но не без подвоха. В самом деле, кто же захочет въехать из одного чужого сна прямиком в другой? И кто захочет быть незваным гостем? Пойдем дальше: кто паук и кто муха в этой паутине сновидений?

А кем бы хотел быть ты?

Он закрыл глаза. Тьма под опущенными веками ничем не отличалась от тьмы снаружи. Она так же плодила фантомов, и в ней невозможно было спрятаться. Повсюду роились образы, наделенные остаточным свечением. Где-то когда-то он читал или слышал, что надо избавиться от мыслей и ждать появления голубого пятна. Зачем — он не помнил точно, но пятно означало что-то хорошее. Не исключено, так давала знать о себе Мировая Душа. Протягивала к нему спасительный луч, подавляя слабенькое внутреннее зрение, защищая от вопроса, который он задал себе минуту назад: кем он представляет себя в паутине? Вполне вероятно, что его место определяется глубинным, сокровенным, тайным желанием, неотключаемой программой…

От этих сложных и безрадостных размышлений его отвлек новый звук — пискнул какой-то сигнал, и на лобовом стекле «туарега» возникла схема, состоявшая из зыбких зеленоватых линий. Она напоминала дерево или, может быть, фотографию речного русла с притоками, сделанную из космоса. Изображение было полупрозрачным и не скрывало ни стекавших по стеклу струй дождя, ни розового огонька, вспыхивавшего сквозь «крону».

NN сидел справа и видел это в другом ракурсе, нежели Алиса. Ему пришлось бы придвинуться к старику вплотную, чтобы увидеть схему под тем же углом, под каким видела ее девушка. Он не стал этого делать, но не сомневался, что «мигающая лампа» уводит куда-то далеко в сторону от зеленых «путей» на призрачной карте.

24

И очень скоро ему стало ясно, что Алиса больше не следует за ней. Старик тоже заметил это и не на шутку забеспокоился:

— Эй! Ты куда? С ума сошла, что ли?

— Угомонись, — процедила Алиса сквозь зубы. — Надо кое-кого забрать. Это быстро. А еще раз гавкнешь — высажу.

«Правильно, так его, мудака», — мысленно одобрил NN и тут же запрезирал себя за холуйство. Старик, по крайней мере, высказывался вслух. Стало совсем тоскливо. Настолько, что стянуло кожу на лице. Пепел самоуничижения — плохое удобрение.

Хорошо, хоть Алиса не обманула. Не успело сердце отстучать и десяти тактов своей депрессивной мелодии, как в лучах фар появился потенциальный пассажир. Вернее, даже двое, но один не подавал признаков жизни. Бритоголовое существо в джинсах, куртке и сапогах лежало возле перевернувшегося кверху колесами автомобиля. Тут же, прислонившись к помятому корпусу и, по-видимому, совсем не опасаясь возгорания, стоял холеный молодой человек в вечернем костюме и вертел вокруг пальца брелок на цепочке. Выглядел он совершенно спокойным и даже умиротворенным, несмотря на дождь, рассеченный лоб и разорванный пиджак. Рана уже не кровоточила, а густые черные волосы красавчика находились в таком неестественном порядке, словно он только что вышел из парикмахерского салона, где его заодно и побрили.

Когда «туарег» остановился рядом, мужчина не двинулся с места. NN разглядывал разбитую машину и недоумевал, по какой причине произошла авария. Если столкновение, то с чем? Если вывернутый на скорости руль, то кто сидел за рулем и кого тогда считать самоубийцей? Насколько он мог судить, бритоголовая девушка (или подросток? — нет, все-таки девушка) была очень молода и не очень симпатична. Дождь почти смыл с нее кровь. Лицо почти не пострадало. Похоже, оба не были пристегнуты и спутник вытащил ее из салона уже после того, как она отдала концы. Но закрыть ей глаза он не потрудился. Теперь дождевые капли стекали из уголков этих неподвижных, остановившихся в момент катастрофы глаз, и казалось, что мертвая плачет.

«А почему она одна мертва?» — вдруг подумал NN. Девушка действительно была первым безусловно мертвым человеком, которого он увидел за все время своего пребывания здесь. Отсюда следовало, что смерть отнюдь не гарантировала пробуждение. Он не знал, зачем ему еще одна очевидная, на первый взгляд, истина, но решил, что когда-нибудь пригодится.

Алиса опустила стекло и небрежно бросила:

— Одно место.

Красавчик развел руками и показал на мертвую:

— Ладно, придется оставить ее здесь.

Никакого сожаления по этому поводу он, похоже, не испытывал.

Разглядев блестящий предмет, который болтался на цепочке, старик громко и судорожно сглотнул. Это была сова из желтого металла. Возможно, золотая.

— Ты не понял. Ты остаешься, а ее я забираю. Вонючка!..

Старик нехотя выбрался из машины и направился навстречу судьбе с видом санитара или могильщика, которому давно осточертела его работа. Красавчик смотрел на него, как на шестьсот шестьдесят шестую страницу в Библии.

— Ну, иди сюда, — спокойно сказал он, выпрямляясь. NN не заметил момента, когда вместо ключа с брелоком в его руке, словно по волшебству, появился нож.

Алиса отреагировала лишь тем, что произнесла тихо и не поворачивая головы:

— Доставай свою пушку.

NN подчинился будто под гипнозом, причем гипнотизером была вовсе не Алиса. Все происходило в точном соответствии со сценарием, который невозможно было исправить или отменить; более того, у него появилась уверенность, что эта сцена уже разыгрывалась когда-то, и не один раз — возможно, другой труппой и в другом театре.

Стекло с его стороны бесшумно опустилось. Он выставил руку в окно и направил ствол на красавчика. Тот, похоже, не придал этому особого значения. Его намерением на ближайшие несколько секунд явно было выпустить Вонючке кишки, и NN не видел причин, почему бы ему этого не сделать. Кроме одной. А именно, своего личного участия в этой странной разборке из-за мертвого тела на отшибе «другой формы существования», как выразился незабвенный Зеба с подачи некоего трехсотлетнего «папаши».

Вонючка, кажется, уверовал, что хуже здесь не будет, либо попросту не осознавал опасности. Во всяком случае, он двигался прямо на нож, хоть и приволакивая ногу, однако вполне уверенным шагом. Красавчик был не из тех, кто достает оружие ради дешевой угрозы. Но NN этого не знал до той секунды, пока лезвие не погрузилось полностью в Вонючкино брюхо. Тогда он выстрелил, почти не целясь, — и, как ни странно, не промахнулся.

Пуля попала красавчику в шею. Он пошатнулся, посмотрел на стрелявшего, затем поднес к ране руку и заткнул пальцем красный фонтан. Правда, неплотно: кровь продолжала извергаться толчками и стекала ему в рукав, окончательно испортив костюм.

Алиса по-прежнему не двигалась с места и молча наблюдала за происходящим, словно ее это не слишком касалось. Вероятно, так оно и было. NN решил, что он тоже может подождать. Ему что, больше всех надо? В какой-то момент его точно кипятком ошпарило: а зачем он вообще стрелял? Тем более что красавчик не собирался умирать или терять сознание. Он смотрел на него в упор и улыбался, словно намекал на некую утраченную NN возможность покончить со всем этим кошмаром.

Потом повернулся и удалился в темноту упругой походкой танцора.

25

Тем временем Вонючка беспрепятственно добрался до тела. Когда он склонился над мертвой девушкой, рана разошлась; оттуда посыпался черный порошок. Если бы NN не видел этого собственными глазами, он ни за что не поверил бы. А так ему немедленно захотелось убедиться, что в нем самом еще осталась сколько-нибудь жидкая кровь и он не превращается постепенно в чучело, набитое порошком. Эдаким здешним черным кокаином, который кто-то контрабандой переправляет с того света (или уже с этого?) спрятанным в телах. А что, идеальная схема: товар сам добирается до места назначения, на своих двоих или четырех, это уж как повезет. Помешать могут конкуренты, таможенники и остаточная активность мозга, приводящая к непредсказуемым последствиям и вредоносным снам, вроде того, который снится ему сейчас.

Конец этой его саркастической зарисовке положил Вонючка, подтащивший к машине мертвую девушку. С грязными ругательствами, стонами и проклятиями труп был кое-как пристроен на переднем сиденье. Теперь кроссовер с полным основанием мог считаться катафалком.

Несмотря на то, что все происходящее буквально вгрызалось в органы чувств своей вещностью, зримостью, вонью и звучанием «dolby surround», NN не покидало ощущение, что его неконтролируемое воображение по-прежнему плодит химер быстрее, чем скептицизм успевает их уничтожать. Скапливаясь и наслаиваясь друг на друга, они с успехом застилают реальность, которая, не исключено, еще хуже, чем каждая отдельно взятая иллюзия. Способы сохранять относительную трезвость, которые при других обстоятельствах были спасительными, — тот же сарказм, например, — здесь не работали. Однако он даже не порывался решить проблему радикально — следовало признать, для выстрела в голову все было пока не так уж плохо.

Но не притаилась ли и тут маленькая белая ложь? В конце концов, подделать-то можно все, даже его, NN, инстинкт самосохранения, причем так, что подделка останется для него незамеченной. Ну и куда это его приведет? Он утешился тем, что скоро узнает.

На лобовом стекле снова возникла мерцающая зеленоватая карта, и Алиса порулила вдоль дороги, ветки, русла, кокаиновой линии или чем там это было. NN не мог взять в толк, каким образом она умудряется находить соответствие между изображением и направлением движения. Никаких видимых ориентиров он по-прежнему не наблюдал. Возможно, драйверша поступала так, как все знакомые ему «профессионалы»: делая вид, что понимают в происходящем больше других. Справедливости ради: со шрамом на лице она и впрямь выглядела намного опытнее и старше. Будто прошел годик-другой и провела она это время не лучшим образом, пока NN проспал (как ему казалось впоследствии) не дольше чем одну ночь в отеле «У мертвого полицейского». Теперь Алиса воплощала в себе двойственность. С одной стороны, ему запомнились слова Зебы: «за ними приезжала девка на черном кроссовере», с другой — ее собственное признание: «заснула в неположенном месте».

В общем, кончай грузить, дядя.

26

Посреди непроглядного нигде Алиса остановила машину и заглушила мотор. Не оборачиваясь, она сказала:

— Если не возражаешь, обменяемся информацией.

Это прозвучало как фраза из шпионского фильма. NN хмыкнул. Кажется, совсем недавно (или давно?) он предлагал ей то же самое. Обладая крайне скудными и бесполезными сведениями, он гадал, что у него попросят в обмен на стóящую информацию.

— Эй! — вмешался Вонючка. — Ты хорошо подумала?

— Заткнись. О чем тут думать? У него ключ.

«А еще у меня пушка», — подумал NN не без удовольствия, хотя, возможно, он переоценивал весомость своего аргумента. Во всяком случае, на красавчика оружие точно не произвело должного впечатления.

— Короче, дядя, — продолжала Алиса, переключившись на NN, — тебе крупно повезло. У тебя ключ от комнаты отдыха.

Это было произнесено так, что стало ясно: речь идет о Комнате Отдыха, причем Отдых, который Комната якобы обещала, чем-то отличался от стандартного R.I.P. Сильно отличался.

— И что теперь? — спросил он.

— Где сама Комната, знаешь?

— Нет. — Он кое-что вспомнил и осторожно предположил: — А разве не в мотеле?

Она посмотрела на него с подозрением, будто не верила, что можно быть до такой степени не в курсе.

— Когда же, дядя, до тебя дойдет? То, что ты видишь, — это страховочная сетка для танатоходцев.

— Танатоходцев?

— Да. Для гребаных эквилибристов вроде тебя. У которых танатос зашкаливает.

— Сетка, говоришь?

— Ага. Чтобы мягче падать. И чтобы эрос ненароком не отбить.

«Кончай грузить, детка. Насчет мягче падать — тут ты не права. Ты не видела тех, за сливной решеткой возле мотеля. Но о чем с тобой говорить, ты ведь и самого мотеля в упор не видела…»

Он кивнул:

— Ладно. Как скажешь. Почему Комната запирается, я, кажется, догадываюсь.

— Хоть о чем-то догадываешься.

— Бла-бла-бла, — проворчал старик. — Во дуракам-то везет…

На этот раз Алиса не оборвала Вонючку. Видимо, разделяла его точку зрения. Помолчав, она продолжала таким тоном, словно делала NN крупное одолжение. Нехотя.

— У меня тут кое с кем что-то вроде договора. Поддерживаю трафик. Работа непыльная, только конца ей не видно, да и перспективы никакой. Разве что иногда Санитар клиента подкинет.

— Так она — клиент? — NN показал на мертвую девушку.

Старик гнусно захихикал. Алиса вздохнула — тяжело иметь дело со слабоумными.

— Да нет, клиент — это ты. Вонючка, кстати, тоже.

NN решил, что попытается переварить это позже.

— Ну а труп тебе зачем?

— Не мне. Трупами Санитар занимается. Он же их потом и пристраивает. Само собой, не за деньги. Бабло тут не катит.

Последнюю фразу NN уже слышал. Алиса повторила ее вслед за Зебой (или Хранителем Ключей?) почти дословно.

— Что значит — пристраивает?

— Ну, вообще-то, это его дело.

— Да ладно, — встрял в разговор Вонючка. — Каждый дурак уже прохавал, откуда зомбаки берутся.

— Все-то ты знаешь, — с загадочной грустью сказала Алиса.

— Так я же не пальцем деланный, — осклабился старик. — Я на танатос уже лет сорок как подсел. Даже книжку когда-то написал — «Мортидо: вечный двигатель» называется, слыхала? Нет? Блин-блин-блин! Ни хера ты, девочка, про танатос не понимаешь! А сюда я попал, когда ты еще под стол пешком ходила. Меня сам Ворон возил, про Ворона хоть слыхала? Его дураки Таксистом называли… хе-хе-хе… может, думали, что попадут туда, куда сами захотят? — Тут он стукнул себя ребром ладони по локтевому сгибу другой руки, показав, что получат те, кто неправильно думал. — У коматозников я, сука, тоже побывал, правда, недолго, да и то все время в машине просидел, пока Ворон…

— Да заткнись ты уже, твою мать, — поморщилась драйверша.

— Так что насчет Комнаты? — NN попытался вернуть ее на рельсы «обмена информацией». — Можно что-то выиграть?

Вместо ответа Алиса задала неожиданный вопрос:

— Ты, пока тебя сюда не занесло, в рай и ад верил?

NN сглотнул слюну. Ответить было сложно. Кроме того, он опасался ляпнуть что-нибудь не то. А вдруг она не просто так болтает, вдруг это проверка, по результатам которой его сплавят в местечко похуже — к тем, что стоят по пояс в сточных водах, вцепившись в решетку коченеющими пальцами?

— Не то чтобы верил… — сказал он осторожно. — Так, имел в виду.

— Вот и я эту Комнату имею в виду.

— А Санитар отымеет всех нас, — мрачно предрек неугомонный Вонючка, отодвинувшись в самый угол.

Алиса посмотрела на него задумчиво.

27

После долгой паузы драйверша вдруг резко повернулась к NN:

— Ладно, только не гони, что раньше про Комнату не знал.

Про этом она уставилась ему в глаза, словно пытаясь разглядеть что-то в его зрачках, вернее, за ними.

— Не имел понятия, клянусь, — сказал NN. Тем не менее он почувствовал себя слегка виноватым. Знать бы еще, в каких таких грешках.

— А мы с тобой по-хорошему, — вкрадчиво упрекнул Вонючка. — Катаем туда-сюда, танатос без толку палим. Можно сказать, ключ помогли сберечь. Задницами своими рисковали, между прочим. Врага себе нажили на ровном месте. Где ж, сука, твоя благодарность?

— Ты говори, да не заговаривайся, — сделала замечание Алиса. — Это я вас, придурков, катаю. На своем, между прочим, танатосе.

Старик рванул на себе неимоверно грязную рубаху, обнажил грудь и завопил:

— Бери! Соси танатос из ветерана! Все забирай! А потом, сука, сплавишь меня Санитару!..

— Ребята, я правда не знаю, чего вы от меня хотите, — примирительно вставил NN. — Лично я хотел бы поскорее выбраться отсюда. Если это возможно.

— Возможно, родной, все возможно, — заверил Вонючка, запахивая пальто под уничтожающим взглядом Алисы. — Здесь слишком многое возможно, и потому мало кто выбирается.

NN поморщился:

— Хватит с меня твоего поноса.

— Да я тебе, сучонок!..

— Ну, что ты — мне? Шавка долбаная.

— Заткнитесь оба! — рявкнула Алиса. Шрам на щеке у девушки побагровел, сама щека начала дергаться. Это продолжалось с полминуты. Старик предусмотрительно отодвинул свое вонючее тельце подальше.

На NN вдруг свалилась такая усталость, словно из него разом вытащили все кости. Вместе с усталостью пришло полнейшее безразличие ко всему, что было, есть и будет. Безразличие не коснулось только отвращения к себе: его воображения, танатоса, эроса (или черт знает, чего еще) хватило лишь на жалкую игру в прятки с самим собой. Хватило на мотель, на воплощения своих фобий, на перевозчицу с личиком падшего ангела, даже на Вонючку — но не на пункт назначения. Что могло быть нелепее, а если склонен к черному юмору, то и смешнее? Что толку в репетициях, если последняя и первая одинаково фальшивы? Его разум был одновременно мухой, бившейся в липкой черной паутине, и соткавшим ее пауком. Его представление о себе было «мигающей лампой», что неизменно уводила в никуда. Да, его дважды предупредили об этом — или он сам себя предупредил? — и, кажется, у него не было выбора, но разве от этого легче? Какими ветрами или холодными течениями извращенного сознания навеян этот дурацкий кошмар? Хотя он понял кое-что про кошмары и хорошие сны. Кошмар — это когда не получаешь ответа даже на самые простые вопросы. Хороший сон — когда не нужно ни о чем спрашивать. Вещий сон — когда ответ приходит раньше, чем задашь вопрос, только тебе его не понять до конца. Но даже думать обо всем этом было уже противно. Чтобы покончить с ролью, играть которую стало невыносимо, он открыл дверцу и выбросил в темноту ключ. Наугад, первый попавшийся. Само собой, никакого звука он не услышал.

Драйверша не сразу поняла, что произошло. Старик издал какой-то сдавленный тихий визг, будто собака перед смертью. На лице NN появилась слабая улыбка. По крайней мере, оно того стоило. О здешней темноте он уже получил достаточное представление, чтобы испытывать уверенность в бесполезности попыток найти и вернуть ключ. В темноте все перемещалось (из тьмы возникало и во тьме исчезало) по неведомым ему законам, но именно неведение избавляло его от ненужных вещей вроде ключа от какой-то Комнаты Отдыха, за который Вонючка, похоже, готов был отдать правую руку. Да нет, не руку — тело целиком.

Между тем старик и девушка смотрели на него как на прокаженного. Или хуже — как на никчемного идиота, упустившего свой единственный и неповторимый шанс. Правда, с некоторыми вариациями: во взгляде Вонючки доминировала ненависть, а подпорченное шрамом личико Алисы кривилось от смеси отвращения и презрения.

NN понял, что дальше придется идти пешком, хотя слова «идти» и «дальше», кажется, имели здесь не больше смысла, чем поиски выброшенного ключа — счастливого билета неведомой лотереи. Он не стал дожидаться, пока драйверша выскажет все, что она о нем думает, и добровольно последовал за ключом. Сделать это было неожиданно легко, словно он еще раньше сбросил тяжкий груз существования, усталость от которого растворилась в безразличии, тягучем, сером и мутном, как болотная грязь.

28

Едва его подошвы коснулись «страховочной сетки», кроссовер исчез. NN очутился в полной темноте. Уверенность в том, что дальше падать некуда, была абсолютной. Так же, впрочем, как и взлетать, идти, ползти. Некуда. Он прошел весь путь до конца, хоть этот конец и был размазан по нескончаемым километрам мрака и секундам пустоты.

Он достал пистолет. Пора заканчивать с репетициями.

Тут же, как по заказу, перед ним вспыхнули лиловые полосы, окаймлявшие черную дверь, словно в каком-то дурацком телешоу. Он вытащил из кармана оставшийся ключ. Бросил взгляд на брелок, чтобы убедиться: судьба никогда не проигрывает. Восьмерка лежала на боку, превратившись в две самозатягивающиеся петли бесконечности. Посмотрел, как прорастает, светясь, и сгорает, возвращаясь в черноту, древо жизни. Шагнул в открывшийся проем.

Комната Отдыха производила странное впечатление. Почти пустая — и в то же время заполненная чем-то невидимым, может быть, невнятным обещанием. Голые стены. Единственная голая лампочка под потолком изливала вольфрамовую тоску. Удобное старое кресло с потертыми подлокотниками словно приглашало присесть и попытать счастья. Истратить танатос до конца. Отдохнуть.

Он оставил ключ снаружи и дождался, пока дверь закроется навсегда. Отсюда он уходить не собирался. Он нашел место, где все закончится.

Может быть.

Content

Андрей Дашков
Танатос рулит!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28