Эмили Грей Тедроу

Талантливая мисс Фаруэлл

Посвящается Кортни

«Даже теперь, владея всем, о чем мечтала, она не чувствовала счастья.

Порою думала: должно быть, мир полон вещей еще более желанных; она просто пока не знает о них».

«The Custom of the Country», Эдит Уортон

Emily Gray Tedrowe

TALENTED MISS FARWELL

Emily Gray Tedrowe © 2020

Published by arrangement with Custom House, an imprint of HarperCollins Publishers

Перевод Татьяны Виноградовой

© Виноградова Т., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Пирсон, Иллинойс

1979

— Папа, пора ехать!

Четырнадцатилетняя Бекки Фаруэлл нажала на клаксон. Раз, другой. Завела двигатель, повернула к себе зеркало заднего вида и придирчиво рассмотрела макияж: темно-зеленые тени над верхними ресницами, светлые возле бровей. Зеленые — потому что все журналы рекомендовали этот цвет рыжеватым блондинкам — таким, как она. Попробовать бы что-нибудь другое; она видела в продаже набор фиолетовых теней: три тона, от бледно-лилового до темного как баклажан. Бекки быстро подсчитала в уме, сколько ей должны четыре девочки, для которых она делала домашние задания по геометрии и алгебре; она разбиралась и в тригонометрии, хотя училась только в девятом. Но по тригонометрии она могла гарантировать лишь хорошую оценку, не отличную. Впрочем, никто из девочек не жаловался. Иногда вместо денег предлагали обувь — например почти новые кеды, которые на ней сейчас (на босу ногу — носки с кедами никто не носит). Бекки вернула зеркало в прежнее положение, раздался легкий щелчок. Увы, семье отчаянно нужны деньги; где уж тут мечтать о макияже.

«Куда ни кинь, всюду клин», — часто повторял отец; Бекки не совсем понимала смысл этих слов, но, черт возьми, весной им пришлось очень скверно.

Посидев минуту в кабине, она спрыгнула с высокой подножки и вошла в дом. Теплый весенний день, а окна еще не открыты; в комнатах первого этажа их сельского домика темно и душно. Бекки прошла на кухню, распахнула окно и подперла раму банкой с фасолью. В раковине молочно-белого цвета стояли грязные миски с остатками хлопьев. Все вокруг покрывал тонкий липкий слой жира и пыли, однако прибираться было некогда.

На ковре в углу гостиной выделялся темный квадрат — неделю назад тут стояла тумба с телевизором; отец заложил телевизор, а также все мамины украшения (то есть думал, что все: кое-что Бекки припрятала). Он не сказал, сколько ему дали в ломбарде, — считал это временными трудностями, но она видела квитанцию. Меньше сотни за все.

— Папа? — позвала Бекки снизу. Легко взбежала по лестнице, позвякивая браслетами на руке. — Нам надо… Ты что, даже душ еще не принял?

Большой и грузный, похожий на медведя, отец лежал в постели на боку, подтянув колени к подбородку. Лицо в поту, ко лбу прилипли пряди седых волос. Желудочный грипп. Как не вовремя: они ждали покупателя из Рокфорда, отец договорился встретиться с ним в полдень.

— Ты же сказал завести машину! Папа, мы уже…

Он застонал и закрыл глаза рукой.

— Так. Поедешь первой. Покажешь ему сеялку. Пневматическую сеялку «Лайт Трак», убедись, что это именно она. И распределители, даже если он будет говорить, что ему не…

— Я не могу… — Бекки испуганными глазами обвела комнату. — Как же я…

— …ни «Масси», ни «Джон Дир» с ней не сравнятся. Можешь показать два «Викона», он интересовался. Но ты скажи, на них уже есть покупатель. Нам нужно продать сеялки. Я справлюсь за… час. Максимум. О боже! — Он вскочил с кровати и бросился в ванную, полы старого махрового халата распахнулись. Бекки тут же ретировалась.

Выехав на шоссе, Бекки включила радио. Она точно знала, когда на каком канале идет музыкальная программа. Часами могла слушать кантри; ради всего святого — почему бы им не поставить Кристал Гейл или Кенни Роджерса! Бекки крепко держала руль обеими руками и не сводила глаз с дороги, выдерживая скорость не более 45 миль в час, хотя их старый пикап вполне мог ехать быстрее. Никто на трассе не обращал внимания на школьницу за рулем, и она знала, что делать, если ее остановят: нужно сразу заплакать, сказать, что ее парень напился в стельку, а она испугалась и поехала домой, клянусь-богом-я-никогда-больше-так-не-сделаю, офицер, обещаю.

— Штрафа не избежать, но хотя бы не арестуют, — сказал отец.

От фермы до выставочного зала — два съезда с шоссе, один круговой перекресток и четыре светофора, и на каждом из них она покрывалась потом от страха. Хуже всего оказался поворот налево с дорожки между павильонами. Вот там Бекки немного растерялась и секунд тридцать простояла с включенным поворотником. Однако все же взяла себя в руки и с полузакрытыми глазами проехала вниз по узкой усыпанной гравием дорожке. Слава тебе господи, удалось.

Перед их павильоном стоял чужой пикап. Черт, уже здесь… Бекки выскочила из машины и опустила задний борт — там лежали ящики, ими нужно подпереть двери салона; зараз Бекки могла унести всего два, так что ей пришлось вернуться за двумя другими.

У Трэскеров в Рокфорде был собственный магазин сельскохозяйственного оборудования; сюда они приезжали, чтобы взять товар по самой низкой цене, а затем продать его с наценкой — хотя прибыль была невелика.

«Стервятники, — добродушно говорил отец. — Стараются выжать все что можно».

Так поступали все. Несколько лет назад он сам скупил остатки товара у Минтера, когда тот еще арендовал место в соседнем павильоне.

«Цена вырастет, — говорил он Бекки, — летом».

До этого говорил — весной. А потом скажет — осенью.

Из машины не торопясь вышли двое мужчин. Похоже, отец и сын.

— Добрый день, — пропела им Бекки.

Она никогда раньше не открывала салон самостоятельно, хотя много раз помогала отцу. Распахнула двери, подперла их, подбежала к щитку и включила освещение в кабинете и той половине, где по диагонали стояли в несколько рядов сеялки, косилки и другая техника.

— Я сделаю кофе! — крикнула она и прошла в неосвещенную часть салона. — Или могу предложить газировку. Папа будет с минуты на минуту.

А сын симпатичный… Бекки сняла хлопковый пуловер и проверила, не остались ли на майке потные пятна. Конечно, лучше было бы посидеть в кабинете, в освещенной застекленной комнатке, где хранятся счета и всюду разложены каталоги — на столе, на стульях, на металлических стеллажах. Но вместо этого она рассматривала гостей; любовалась кудряшками, торчащими из-под кепки сына, чистой кожей его лица и как он засунул большие пальцы в задние карманы. Взъерошила челку, задумалась, что бы сказать ему такого умного… и чуть не подпрыгнула, когда рядом с ней вдруг возник пожилой мужчина.

— Вот ты где, — тихо произнес он. Короткая крепкая шея, лысая голова, совершенно круглая.

От него пахло мятным жевательным табаком.

— Папа просил, э-э… показать вам распределители. То есть сеялки. Они там…

— Да, покажи. — Мужчина схватил ее за локоть и притянул к себе; Бекки недоуменно хмыкнула. — Тс-с-с, — прошипел он, глянул по сторонам — они стояли в темном проходе у стены — и тут же быстро, грубо ощупал ей грудь и задницу. — Не глупи, малышка.

Бекки побоялась вскрикнуть — сын может увидеть их или услышать (если она «сглупит»). Через минуту мужчина отстранился, дружелюбно хлопнул ее по спине, шагнул за угол и крикнул сыну:

— Это единственный культиватор или у них есть что-нибудь получше?

Позже, когда приехал отец и отвел покупателей в кабинет, Бекки принялась наблюдать за ними через стекло. Сын уселся на стул, не дожидаясь, пока сядет хозяин. Папа вел себя как-то чересчур жизнерадостно, размахивал руками, а старший Трэскер скрестил руки на груди и равнодушно смотрел на него. Бекки отвернулась.

Она долго сидела на штабеле деревянных поддонов, сдирала корочку с ранки на щиколотке. Под пыльными стропилами медленно вращался старый скрипучий вентилятор.

— Бек? Эй, Бек? — позвал отец, высунувшись из двери офиса. Он не видел ее. — Принеси нам две газировки!

Бекки медленно пошла вглубь салона и вернулась с двумя холодными банками «Доктор Пеппер». В темноте открыла одну из них. А потом покашляла, собирая во рту мокроту из носа и горла, и сплюнула скользкий комок в открытую банку.

С ослепительной улыбкой вошла в кабинет. Как же она все-таки любит отца; слава богу, он много чего не знает.

На следующее утро Бекки проснулась рано. Долго глядела в потолок. В голове вертелась мысль: мы на грани краха. Папа не отдает себе отчете, насколько плохи дела на самом деле, и не стоит давить на него, он просто не хочет ее волновать. Может, все шло бы иначе, если бы не умерла мама — рак груди дал метастазы по всему телу. Бекки тогда только-только исполнилось шесть. Может быть, мама сразу оценила бы ситуацию и прямо сказала: «Хэнк, нам нужно сделать то-то и то-то». Отцу было бы с кем поделиться и посоветоваться.

Хотя, слава богу, он не женился ни на одной из своих подружек, кого иногда приглашал на ужин в «Черную сову» и затем провожал домой, задерживаясь в гостях на несколько часов. Не хватало еще, чтобы вторая жена устраивала истерики, когда им отключали электричество или звонили из банка с напоминанием о задолженности. Когда становилось явным то, чего они старались не замечать: бизнес отца загибается, все катится в тартарары.

Бекки сбросила одеяло. Ночью ей стало плохо; она изо всех сил уговаривала себя: «Все в порядке», но горячая тошнотворная боль внизу живота нарастала. Бекки натянула толстовку на ночную рубашку и вышла за дверь, в предрассветный холод, глубоко вдыхая свежий воздух. Угасающая луна, как кусочек лимона, низко висела над кустами конского каштана, отделявшими их участок от соседского; раньше там жили Хинманы.

Холодно, зато, по крайней мере, меньше тошнит. Бекки нашла на заваленном обувью крыльце пару старых резиновых сапог, сунула в них ноги и стала ходить кругами по довольно грязному двору. По трассе шли машины. Одинокая ворона каркала то прямо над головой, то снова откуда-то издалека.

Бекки подумала: если они потеряют дом, то, наверное, будут снимать квартиру в городе. Может быть, в Роуз-Сьютс, недалеко от шоссе; интересно, сколько стоит долгосрочная аренда? В конце концов, отец может устроиться продавцом-консультантом в чей-нибудь магазин. А ей придется бросить школу и работать официанткой. Она с отвращением представила себе, как отец станет успокаивать ее: «Это ненадолго. Осенью дела пойдут лучше». И будет проходить осень за осенью, год за годом… она так и состарится в какой-нибудь закусочной; у нее будут тусклые глаза, вечно недовольное лицо и варикозное расширение вен.

Бекки замерзла, однако возвращаться в дом не хотелось, и она зашла в амбар, сразу наткнувшись на несколько коробок — запчасти для сеялок; забыли убрать после разгрузки. Открыла раздвижную дверь, пнула коробки, уселась на них. Только папа знал, где что лежит, у него была своя система. Бекки схватилась за живот и скрючилась, пережидая приступ тошноты. Наверняка она тоже подхватила проклятый грипп.

Этот лысый боров! Как он посмел лапать ее? Прямо в папином салоне! Сжечь бы к чертям весь торговый салон, вместе с тракторами, комбайнами, кабинетом и всем остальным. Запереть там этого жирного козла — и сжечь.

И тут ее озарило. А что, неплохая идея… и за ней последовала цепочка других идей, благодаря которым полностью изменилась их жизнь. Ее жизнь. И всего за год.

Идея состояла в том… Пожалуйста, подождите! — умоляла она неизвестно кого. — Еще минутку без тошноты, мне нужно подумать!

Встала и обошла амбар по периметру, осмотрела его — куча свободного места, крепкие балки. Вдохнула теплый знакомый запах дерева.

Зачем нам салон?

Бекки все же вырвало; на резиновых сапогах остались брызги. И продолжало рвать, когда она уже вернулась в дом — раз десять за утро, не меньше. Между приступами тошноты она не просто лежала в постели. Взяла блокнот и ручку и начала изучать все финансовые документы, которые смогла найти дома. Вечером отец, сбитый с толку ее телефонными звонками, принес домой еще несколько папок. К тому времени Бекки столько раз уже все пересчитала, что дрожала от волнения, объясняя свой план отцу.

«Откажемся от торгового зала, сэкономим четырнадцать тысяч годовой арендной платы. Освободим амбар — он и будет нашим салоном. Дополнительная экономия: бензин, электричество, отопление, охрана. Склад сократим наполовину, только нужно сохранить оптовых клиентов. И не нанимать бухгалтера — я сама буду вести учет. Как тебе такой слоган: «ДЕЛИМСЯ ЭКОНОМИЕЙ!»?

Хэнк Фаруэлл сказал дочери: «Бекки, малышка, у тебя грипп, возьми банку имбирного эля и ляг в постель», но засиделся допоздна, изучая ее записи.

План реализовали в течение полугода, и осенью весь Пирсон говорил о чудесном воскрешении из мертвых сельскохозяйственного предприятия «Ферма Фаруэлл». То есть один из Фаруэллов (конечно, они имели в виду Хэнка) проявил смелость, сообразительность и буквально возродил семейный бизнес.

Бекки всем руководила. Навела порядок в амбаре, организовала установку указателя «Фаруэлл. Сельскохозяйственное оборудование», чтобы было видно, где нужно свернуть с шоссе. В июне устроила лимонадную вечеринку «Благодарим за сотрудничество», на которой они разыграли в качестве приза последний трактор «Джон Дир» и предложили 25 %-ную скидку на новые долгосрочные заказы. Она начала изучать бухгалтерский учет, ездила на однодневную конференцию по малому бизнесу в Рокфорде. Организаторы слишком поздно поняли, что зарегистрировали для участия в конференции десятиклассницу. К зиме Бекки принимала все звонки от клиентов и обрабатывала заказы, часто объединяя поставки и предлагая скидки, от которых невозможно отказаться. Хэнк занимался тем, что у него получалось лучше всего: в подробностях описывал и показывал товар прижимистым местным фермерам.

Однажды зимним вечером в воскресенье Фаруэллы устроили у себя дома небольшое собрание. Местный «Ротари» (клуб успешных бизнесменов) после долгих лет пренебрежительного отношения к Хэнку снова принял его в свои ряды после того, как годовой оборот его бизнеса возрос до ста восьмидесяти тысяч. Теперь Хэнку звонили за неделю вперед, причем по несколько раз, чтобы убедиться — он будет на следующем собрании.

В пирсонском отделении «Ротари» состояли в основном те, кто занимался агробизнесом. Традиционно раз в два месяца собирались у кого-нибудь дома, по очереди, обычно в выходные после обеда. Предлагалась тема для обсуждения — например цена семян в районе Рок-Ривер, однако двухчасовые посиделки заполнялись большей частью сплетнями (кто где просчитался), политикой (Рейган, субсидии) и грубоватыми шутками. А как еще развлекаться трудягам-фермерам после рабочей недели?

В то воскресенье, когда Хэнк впервые устраивал у себя такой вечер, к ним пришло много гостей. Ветер трепал установленный на участке новенький баннер: «ДЕЛИМСЯ ЭКОНОМИЕЙ!». Возле амбара кольями было размечено место, где собирались делать пристройку для небольших ручных инструментов. Зима выдалась холодная, но сухая; немного снега слетело с ботинок, когда мужчины по привычке топали ногами на крыльце, перед тем как войти в уютную гостиную Хэнка, с новым телевизором и новыми окнами: двойные рамы с теплоизоляцией.

По негласному обычаю, хозяйка дома должна подать кофе и сладости (чаще всего ореховый пирог) — и тут же уйти. Бекки внесла поднос, мужчины замолкли.

Позднее она неизменно участвовала во всех деловых встречах и клубных мероприятиях, связанных с агробизнесом в округе, к ее присутствию привыкли.

Однако в тот первый вечер у Фаруэлла мужчины очень удивились: Бекки поставила поднос, взяла себе стул и села вместе со всеми. Они взглянули на Хэнка — тот вел себя так, словно в этом не было ничего странного.

Бекки приветливо посмотрела на гостей, улыбнулась и сказала:

— Мы рады вас видеть. Давайте начнем?

Глава 2

Пирсон, Иллинойс

1981

Пирсон, штат Иллинойс, — небольшой городок на Среднем Западе примерно в трех часах езды от Чикаго. Река Рок делит город на две части; шириной он меньше мили. Основное сооружение — низконапорная плотина; вода поднимается по ступенькам, пенится, падая с высоты, и течет дальше на запад, минуя два моста Пирсона: Галена и Соук. Как и большинство городов на реке в этом районе, он был назван в честь одного из первых европейских поселенцев, который в XIX веке построил здесь паромную переправу и начал зарабатывать на торговцах и путешественниках. И, как многие другие городки Иллинойса, Пирсон претендовал на то, что его история имеет отношение к Аврааму Линкольну — он руководил военными действиями в этом районе во время войны Черного Ястреба[1]. На южной набережной стоит бронзовая статуя Линкольна: первый президент обозревает фасады обращенных к реке зданий — солярий, Торговая палата, бар «Пикадилло». Краеведческий музей в здании бывшей средней школы ограничивался лишь упоминанием о Линкольне, зато располагал подробными материалами о драматическом инциденте под названием «Пирсонская авария».

В седьмом классе Бекки писала сочинение на тему Пирсонской аварии. В 1806 году паром врезался в берег, и несколько человек утонуло. Она изложила события от лица хромого хозяина салуна: он не мог никому помочь, стоял на берегу, опираясь на палку, и только смотрел. На его глазах погибали люди, и он ненавидел себя за то, что не в состоянии помочь. Наблюдал — вместо того, чтобы действовать, а это не по-мужски. Видел все с самого начала, с первого легкого толчка: как руки мужчин метнулись к шляпам, как люди падали за борт, как кричали женщины, ржали лошади… и как потом вытаскивали на берег тела.

Учительница Бекки, миссис Нэгл, задержала ее после звонка. Написала на первой странице сочинения: «Незачет».

— Кто этот человек? — спросила она.

— Не знаю. Никто не знает. — Бекки была недовольна: что, придется писать заново?

— Ты пользовалась какими-то источниками? — Миссис Нэгл имела в виду бесконечные ленты микрофильмов местной библиотеки.

— Нет, — призналась Бекки.

Миссис Нэгл пролистала сочинение, то и дело указывая ручкой на выражения вроде «воспоминания мистера Сэма Смита об этом ужасном дне». Затем написала на титульном листе два слова: «ВЫМЫСЕЛ» и «ФАКТЫ».

— Ты написала вот что. — Она ткнула в первое слово. — А задание было таким. — Ткнула во второе.

Бекки переписала сочинение и больше никогда не выходила за рамки. Вообще-то она удивилась, что миссис Нэгл нашла время высказать ей свои сомнения — обычно за сочинения Бекки получала «пятерки» и «четверки», о чем бы ни писала, и никто ничего не комментировал. В школе, которую половина учеников не оканчивает и где нет возможности вести отдельные классы для одаренных детей, отличная успеваемость означала только то, что до тебя никому нет дела.

Лишь мисс Марнер, преподававшая математику в старших классах, всегда уделяла Бекки особое внимание. Высокая, худощавая — этакий надзиратель, Диана Марнер настаивала, чтобы ее звали не миссис, а мисс: «Повторяем за мной, всем классом: «Мззззззз Марнер»! Не так уж и трудно, правда?».

Мисс Марнер давала Бекки самые сложные тесты и не желала слушать никаких жалоб. Копировала на ротаторе дополнительные задания и требовала, чтобы Бекки сдавала их ей в течение двух дней. Настояла на том, чтобы она вступила в городской клуб математиков (Бекки была в нем единственной девушкой и единственной старшеклассницей), выписывала для нее книги из библиотек других штатов и даже видеокассеты с материалом о теории происхождения чисел и о концепциях, лежащих в основе методов обработки больших массивов данных.

Бекки нравились задания, откопированные на ротаторе — каждое по-своему интересно, но она не могла понять, почему мисс Марнер так увлекается теорией, ведь это вряд ли пригодится в жизни. Бекки пользовалась математикой в прикладном плане — делать расчеты. Она представляла себе мысленно расположение цифр, соотношение величин и функций так же ясно, как если бы держала перед собой учебник. Даже мисс Марнер она не могла объяснить, что для нее это похоже на игру: цифры будто перекатываются в голове, щелк-щелк. Как цветные китайские шашки.

Однажды в субботний день мисс Марнер отвезла Бекки и двух мальчиков из ее класса в Пеорию (два часа езды в один конец) на олимпиаду штата по математике. Бегала по переполненному спортзалу, где разместили участников, наблюдала, как они справляются. Когда объявили, что Бекки заняла первое место, раздались жидкие вежливые аплодисменты. Которые тут же перекрыл неодобрительный гул и улюлюканье — какая-то пигалица выиграла олимпиаду! На обратном пути мисс Марнер явно была в настроении: включила кассетную магнитолу, курила, а в придорожном кафе угостила их всех гамбургерами. Позже Бекки поняла, что учительница, скорее всего, сама все оплатила: их участие и саму поездку. Плюс гамбургеры.

Как-то мисс Марнер рано отпустила своих девятиклассников, попросила Бекки остаться и завела разговор, которого та всячески пыталась избежать: о колледже.

— Иллинойский технологический институт, вот о чем я думаю. Пожалуй, университет Чикаго — это нереально. Хотя можно проконсультироваться… — Она взглянула на Бекки поверх очков; та не ответила, и мисс Марнер продолжила: — Во всяком случае, в ИТИ есть подходящее отделение. Я немного знакома с одним профессором, когда-то давно мы общались; думаю, вполне уместно позвонить.

Бекки пожала плечами.

— Большое спасибо, но… Я много помогаю отцу. Я не могу.

— Ладно, может быть, год или два поживешь дома. А потом переедешь. Перед тобой откроются потрясающие возможности!

Бекки наклонилась к своему рюкзаку, делая вид, что возится с застежкой-молнией и ремнями. Что толку говорить о том, чего никогда не будет.

— Мне надо идти.

— Если дело в деньгах, то есть всякие стипендии, кредиты. Ты не первая, кому нужно…

Бекки почти выбежала из класса, даже не попрощалась. Весь их бизнес полностью зависел от нее, и как объяснить это мисс Марнер. Стоит только остановиться — они всего лишатся.

Когда Бекки пришла домой, отец сидел в своем любимом кресле и смотрел телевизор. Он ждал дочь и обрадовался ее приходу.

— Ты сегодня поздно.

— Да уж. — Бекки принялась разогревать ужин.

Вскоре после разговора с мисс Марнер Бекки перестала посещать математический кружок, избегала ее взгляда в классе, а если учительница пыталась поговорить с ней после уроков, бормотала извинения по поводу своей занятости. Ей действительно было некогда — они только что влетели с неудачной поставкой, это обошлось в несколько тысяч, а их финансы… Нужно работать.

В июне, на выпускном вечере, мисс Марнер подошла к Бекки. Старшеклассники в пурпурных мантиях и их родители бродили по спортзалу и пили пунш.

— Я слышала, ты уже работаешь.

— Ничего особенного, — ответила Бекки. — В основном бумажная работа.

На самом деле ей очень нравилось работать в мэрии. Она и сама не знала, почему подала заявление именно туда, это был просто порыв. Убедила отца, что продолжит заниматься его бухгалтерией, только не стала говорить, что без ее зарплаты они пропадут.

— Это тебе. — Мисс Марнер вручила ей небольшую перевязанную лентой коробку. — Я скучаю по нашим занятиям. Заходи как-нибудь, если вдруг окажешься рядом.

Бекки захотелось сразу же открыть подарок, но она сдержалась.

— Спасибо, зайду.

— Ну что же, удачи тебе! Поздравляю.

Бекки поблагодарила ее и почти сразу после этого ушла.

Тем же вечером она достала из коробки «Книгу напутствий для выпускников» и довольно длинное письмо, напечатанное на машинке. Быстро просмотрела письмо, не очень вникая в содержание: мисс Марнер ценит ее как ученицу и как личность… рада ее достижениям. Вовсе не хотела давить и сожалеет, если обидела; просто Бекки напомнила ей себя в этом возрасте; возможно, осознание потенциала такой одаренной девушки заставило ее быть слишком настойчивой. И — всяческих успехов.

Бекки сложила письмо, сунула его в дурацкую подарочную книгу и запихнула в нижний ящик комода под стопку джинсов. И хранила много лет. Хотя прочла письмо один-единственный раз, в тот вечер после выпускного.

Глава 3

Пирсон

1983

Пятница после обеда — это почти суббота. Все начинают строить планы на выходные, заканчивать начатое и собираться домой. Бекки проводила сверку и неожиданно обнаружила несоответствие в расчетах с «Голден фьюэл энд ойл». Нужно разобраться.

Она единственная женщина в бухгалтерии и самый молодой сотрудник (ей было семнадцать, когда ее взяли на работу). Ладила со всеми и стремилась быть как все, не обнаруживать свой математический талант и умение считать в уме. Подмечала, что делают другие, и время от времени — когда вдруг прерывалось монотонное «щелк-щелк» машинки Фредди за столом напротив — тоже постукивала кончиком карандаша по кнопкам калькулятора.

Пятьсот сорок два доллара. Она сразу поняла, что эту сумму возвращать не нужно. Иногда бывало, что компания случайно переплачивала, но предпочитала ничего не исправлять, а в следующем месяце им возмещали. Бекки вписала эту сумму в бледно-зеленую контрольную ведомость с водяными знаками, их потом отдавали на утверждение в бухгалтерию; один из десятков платежей, которые они с Фредди обрабатывали каждый день.

На всякий случай Бекки просмотрела бухгалтерскую книгу «Голден» и сравнила ежемесячные платежи. У «Голден» долгосрочный контракт — школы и библиотека, а также местный банк и Исторический центр. Двойных платежей она не нашла. Откуда взялся чек на пятьсот сорок два доллара с пометкой «Выплачено городу Пирсон»?

Бекки взяла книгу, ведомость и направилась в бухгалтерию. Потопталась перед дверью своего босса Джима Францена. Дверь была плотно закрыта, что совершенно определенно означало: не входить. Кого еще можно спросить? Не Боба Пи, уж точно не Гарри — на прошлой неделе он потрогал полу ее пиджака и прошептал: зачем она носит свободную одежду, ей бы очень пошло облегающее платье… и, к сожалению, не милого седовласого мистера Каплана, который, по-видимому, сегодня ушел пораньше.

Обойдя весь этаж, Бекки решила заглянуть в комнату отдыха. Обшарпанная столешница, скрипучий холодильник, стойкий запах горелого кофе и салата с тунцом. С удивлением она увидела мистера Файна из отдела кадров, принимавшего ее на работу. Он сидел за единственным круглым столом, листая газету. Бекки на мгновение застыла — на прошлой неделе мистер Файн смотрел презентации сотрудников, и, похоже, ему не очень-то понравилась ее работа — и все же решилась:

— Добрый день, вы не могли бы мне помочь? Я не совсем понимаю, это долг или…

Она попыталась развернуть ведомость и найти нужную страницу в бухгалтерской книге. Мистер Файн нахмурился, сложил газету, поднял глаза. Бекки тоже посмотрела на него. Голова как луковица — выпуклая лысина, к ней прилипли прядки зачесанных сбоку бесцветных волос.

— Спросите вашего начальника.

— Я хотела, но он…

— Мисс Фаруэлл, у меня создалось впечатление, что вы достаточно взрослая, чтобы справляться со своими простыми обязанностями. Хоть вы и несовершеннолетняя. Дебет, кредит. Считаете разницу. Сводите баланс. Это сложно?

Бекки прижала к груди документы.

— Нет.

— Прекрасно.

Мистер Файн растянул губы в ледяной улыбке, и Бекки отступила. Уже у двери обернулась — Файн окликнул ее.

— Мисс Фаруэлл, хотите небольшой совет? Никто не любит примерных девочек. Вам следовало хорошенько подумать, прежде чем предлагать «Новый метод».

Бекки вздрогнула, услышав название своей неудавшейся презентации.

— Или вы считаете, что до вашего прихода никто и понятия не имел, как нужно работать?

— Благодарю за совет, мистер Файн. Вы совершенно правы.

В руках покалывало, но Бекки держала спину прямо и говорила ровным уверенным голосом. Она несколько лет отвечала на звонки поставщиков и знала, как нужно держаться, если дело принимало неприятный оборот.

Бекки медленно сложила ведомость, жестко улыбнулась Альберту Файну и еще несколько секунд разглядывала его. Костлявые руки, обручального кольца не видно. Вечером в пятницу — в комнате отдыха. Тщательное и безнадежное причесывание (а волос все меньше)… Он почувствовал себя неловко, понимая, что Бекки все это отмечает. В ее улыбку потихоньку проникла жалость; она в упор смотрела на Файна, пока он не опустил взгляд. Затем резко повернулась и вышла.

Охваченная яростью, Бекки едва слышала, как Фредди и остальные начали прощаться: «До свидания, хороших выходных». Но, как обычно, привела в порядок свой стол, накрыла чехлом пишущую машинку, поставила книгу «Голден» на полку. И тайком засунула ведомость с чеком в нижний ящик стола, под запасной свитер.

На следующее утро Бекки проснулась еще до рассвета. Ее разбудила незатейливая песенка горлицы — четыре нотки, не больше. Стены спальни перекрасили в мягкий персиковый цвет, однако комната не очень изменилась. На полках стояли книги, как раньше куклы; блузки и юбки висели на грубых деревянных штырьках и все еще пахли теми духами, которыми она пользовалась в старших классах. Прямо перед окном рос тополь, и через щель в шторах было видно, как ветер колышет верхние ветки — сколько Бекки себя помнила, эта картина не менялась.

Неожиданно с лестницы раздался грохот. Бекки замерла, боясь пошевелиться. Услышав стон, выскочила из комнаты: отец лежал на боку, одна рука заломилась за спину, на другую он опирался и силился встать.

— Господи, папа. У меня чуть сердце не остановилось! — Она обхватила его за талию, помогла подняться. Присела рядом с ним на ступеньку. Отец тяжело дышал.

— Как ты? Ничего? — Она убрала ему волосы с лица. Хэнк виновато улыбнулся. Понимал, что напугал ее.

Все началось прошлой зимой; приступы случались все чаще и сначала вроде бы проходили бесследно, если не считать того, что он начал кое-что забывать и путать — положил ключи в посудомоечную машину, забыл, как зовут церковного пастора. Однако болезнь прогрессировала, отцу становилось хуже: отнялась правая рука, почти совсем пропала речь. Дома он чувствовал себя более-менее, но Бекки задавалась вопросом, сколько еще это продлится. И что потом. Представляла себе — а если бы он упал так в будний день, дома никого — лежал бы со сломанной ногой или спиной… Нужно что-то делать.

Они решили съездить в больницу в Шампейн-Урбана. Бекки записала отца на прием к 11 часам.

— Пусть назначат лечение. Перекусишь перед поездкой?

Прием оказался совершенно бесполезным. Еще один врач не сказал ничего определенного, уклончиво отвечая на ее вопросы. И Бекки впервые взяла в руки брошюру «Территориальные учреждения для долгосрочного ухода».

Поставив машину на стоянке кампуса Иллинойского университета, она отвела отца в парикмахерскую в вестибюле больницы — побриться и подстричься. Брошюру сложила пополам и засунула в сумочку. «Датсун» тарахтел на холостом ходу, охлаждая двигатель, а она сидела, пытаясь представить себе будущее. Кое-какие активы у них имелись — можно было продать дом и бизнес, который неуклонно сокращался с тех пор, как отец заболел; на год или два этого хватило бы, чтобы поместить отца в одно из таких учреждений. Если бы хоть кто-нибудь из докторов прямо сказал, долго ли он проживет!

Бекки вышла из машины и принялась быстро ходить туда-сюда. Внутренний двор кампуса тянулся метров на триста от одного коричневого цементного здания до другого, мощеные дорожки перекрещивались, как кукурузный лабиринт, только без кукурузы. Замедлила шаг — пусть ее примут за студентку; жаль, что в руках нет учебников.

— Вот это да! Бекки Фаруэлл?

Бекки замерла. Ей приветливо улыбалась Сара Микинс, под руку с какой-то девушкой.

Черт! Как же она не подумала, что обязательно наткнется здесь на кого-нибудь из знакомых? В университет Иллинойса поступили человек десять из Пирсона.

Сара начала рассказывать подруге о школьных успехах Бекки.

— Мы звали ее Малышка — помнишь, Бекки? Никто из девятиклассников, кроме нее, не справлялся с тригонометрией.

— Ты сюда перевелась? — спросила подруга Сары. Она понемногу отщипывала от кекса, завернутого в бумажную салфетку, и клала кусочки в рот.

— Нет, я…

— О, Бекки окопалась дома. — Сара повернулась к Бекки. — Мама говорила, ты работаешь в мэрии!

— Я пока думаю. Получила предложение от университета Нотр-Дам. — Бекки моргнула — в глаза попал солнечный луч, отразившийся от угла крыши. — И от Кейс Вестерн. — Ну да, в Кейсе ей предложили полную стипендию. — А еще от Мичиганского университета, Карлтонского колледжа…

Подруга Сары опустила руку с кексом.

— Ну… здорово, Бекки, — медленно произнесла Сара с полуулыбкой.

— Хотя, скорее всего, пойду в университет Джонса Хопкинса. С точки зрения качества обучения, может, и не совсем то, зато там большая стипендия. И льготные кредиты.

Сара молча переглянулась с подругой.

Бекки несло.

— Есть другой вариант — Джорджтаун. Лучше жить в большом городе, в округе Колумбия, например, а не в каком-нибудь фермерском городке, ха, учиться в местном колледже!

— Ничего себе, — произнесла подруга Сары, наконец откусив от кекса нормальный кусок.

Сара коснулась плеча Бекки.

— Передавай привет отцу.

Они пошли дальше, размахивая сумками с учебниками, переговариваясь на ходу. Влились в толпу студентов.

И тут Бекки разревелась. Сначала из-за собственной глупости и чувства унижения, затем — из-за того, что не удержалась от слез, потому что это тоже глупо и унизительно. Вошла в ближайшее здание. На стеклянной двери красовалась надпись: «ШКОЛА ИСКУССТВ».

Несколько минут в дамской комнате, и вот она в полном порядке: губки заново подкрашены, рыжеватые волосы аккуратно собраны под заколкой из черепахового панциря. Когда Бекки шла к двери, намереваясь забрать отца и, черт возьми, свалить отсюда, с территории университета, за стойкой холла вдруг материализовался коротко стриженный толстяк и громко произнес: «Брошюры!»

Бекки подошла и взяла одну: «Что такое дом? Взгляд художника на жилое пространство».

— Вы первый год учитесь? У нас здесь галерея…

— Да, спасибо. — Ну, можно и посмотреть.

Сначала Бекки покорно обходила по кругу небольшие комнатки с белыми стенами. Иногда кивала, хотя была единственным посетителем: очень красиво; да, интересно. Наверное, папу уже побрили? После всех процедур ему поставили кресло так, чтобы он мог смотреть телевизор и дожидаться, пока она вернется. Бекки думала: нужно заехать на заправку (три с половиной доллара за галлон, о господи…) и какой залог берут дома престарелых из того списка, что лежит у нее в сумочке. Как это организовано, с ними можно торговаться? Или просто вручают график платежей, и все?

Ей хотелось вернуться к отцу; он, должно быть, уже ждет. Бекки осмотрела последние три полотна и вдруг остановилась перед одним из них, висевшим на уровне глаз. Подошла ближе.

Разве она раньше не видела картин? Видела. В младших классах — когда весной они ездили в Чикаго и посещали Институт искусств. И в ресторане «Барнер», где они с отцом часто обедали (мясное блюдо на выбор плюс еще три: гарнир, напиток, десерт) по средам или четвергам, в зависимости от того, когда в ресторане готовили «ветчинный хлеб», — там постоянно менялись натюрморты на стенах. Их привозил управляющий из дома престарелых, где жила его мать — он ездил туда каждую неделю. Натюрморты он выставлял на продажу; их рисовали обитатели дома престарелых. В основном изображения вазы с фруктами (одна и та же ваза, разные фрукты).

«Что я, картин не видела…» — убеждала себя Бекки. Однако в отношении этой картины можно было сказать — да, не видела, вот именно такого сочетания красок, такого узора мазков кистью конского волоса, именно на таком холсте в незатейливой деревянной раме, сколоченной гвоздями, при таком освещении. Прошло пять минут. Пятнадцать. Она уже устала стоять; сумочка валялась на полу (Бекки не заметила, как ее уронила). Протянула руку, сняла картину с крючка и какое-то время держала ее прямо перед глазами. С близкого расстояния изображение казалось совершенно иным.

— Ой-ей-ей. — Толстяк из-за стойки мгновенно оказался рядом с ней, осторожно, но решительно взял у нее из рук картину, нахмурился.

Бекки была застигнута врасплох.

— Их нельзя трогать?

— Конечно, нельзя. Боже упаси.

— Простите, я не знала.

Она же только хотела повнимательнее рассмотреть — как вы берете туфельку без пары с полки в обувном магазине и рассматриваете ее.

— Это все продается, не так ли? Постойте, а почему, у вас же музей?

— Да, однако два раза в год мы включаем в экспозицию картины из галерей, на продажу. Если хотите, можно подписаться на нашу рассылку новостей. — Мужчина кивнул в сторону стойки.

— А можно… Прошу вас, чуть ближе? — Бекки подняла руки (вот они, я не буду ничего трогать), затем сцепила их за спиной.

Толстяк развеселился, протянул ей полотно. Бекки почти прижалась лицом к картине, словно хотела впитать ее в себя. Мужчина начал рассказывать (как ей хотелось, чтобы он помолчал) об умершем художнике, его звездной карьере; на него, конечно же, повлиял Хоппер, а также современные абстракционистские…

Бекки пыталась запомнить каждый мазок на холсте, с грустью понимая, что ей пора. Отец наверняка уже ждет.

Наконец мужчина закончил рассказ, осторожно повесил картину на место. Деликатно отступил в сторону, чтобы Бекки могла поднять сумочку.

Она последний раз с грустью посмотрела на картину и собралась уже было идти, но остановилась — ее взгляд привлекла маленькая круглая наклейка на стене.

— Извините, а это?.. — Она указала на число на наклейке.

— Цена.

Пятьсот сорок долларов. Сердце Бекки забилось быстрее. На мгновение перед ее мысленным взором возникли две почти одинаковые суммы — здесь и на чеке, спрятанном в ящике офиса.

«Не сходи с ума», — сказала она себе. Помахала на прощание рукой (но даже не взглянула на толстяка) и поспешила к двери.

Стоя в очереди в банк, Бекки думала о Пирсонской аварии, о том, как многие беспричинно обвиняли банк — что утром на церемонии его открытия утонуло столько народу. Ей казалось, что некий отзвук тех событий все еще витает здесь спустя почти сто восемьдесят лет. Если так, пусть это сработает в ее пользу.

Октябрьский день клонился к вечеру. Она стояла четвертой в очереди, выстроившейся вдоль пыльной бархатной веревки — специально пришла в послеобеденный наплыв, когда хозяева магазинов сдавали выручку перед закрытием. Тщательно продумала наряд: новый кремовый свитер, заправленный под пояс трикотажной юбки из эконом-магазина, и любимые туфли-лодочки на тонком каблуке. Она представляла себе их звонкое цоканье по полированным плитам вестибюля банка.

Уже третья. Бекки улыбнулась мистеру Форнету, когда он коснулся своей бейсболки, приветствуя ее. За девять месяцев работы ей часто приходилось бывать в банке, и она всегда перебрасывалась парой фраз с добродушным охранником. Погода меняется. Определенно. Если повезет, к Хеллоуину выпадет снег.

Кассирша жестом пригласила Бекки к окошку. Спросила:

— Ты без пальто?

Бекки улыбнулась. Разложила чеки и ведомости на потертой латунной поверхности на уровне груди.

— С ума сошла, — заявила кассирша. — Я даже на перекур одеваюсь!

От банка до мэрии было минут пять ходьбы.

— Я бегом. На каблуках.

Кассирша фыркнула.

— Не убейся!

Бекки изучала эту женщину в течение нескольких недель. И выбрала ее, почувствовав — она легко относится к работе, типа «выключила станок, и пошло оно все к черту». Бекки не знала ее имени, но вполне могла представить себе, как на дамских вечеринках с сослуживицами она, пытаясь перекричать шум кафе, громко рассказывает о последней идиотской выходке менеджера — «этот прыщавый болван». Сияя шикарным розовато-лиловым маникюром, кассирша одним за другим брала приходные чеки, ставила штамп и нажимала на клавиши.

Древний вентилятор под потолком медленно перемешивал воздух. Кассирша уже обрабатывала ошибочное возмещение. Бекки пристально смотрела — чек «Голден» перекочевал в другую стопку, в список на экране добавилось пятьсот сорок два доллара. «Подожди, — уговаривала она себя. — Подожди. Пусть возьмет следующий чек, а потом…»

— О черт! — Бекки прикрыла глаза рукой. — Как я могла…

— Что такое?

Бекки протянула кассирше бланк на выплату наличными.

— Забыла взять подпись! — Возмещение представительских расходов; аккуратнейшим образом заполненный бланк.

Кассирша взяла документ и внимательно изучила его.

— Наверное, решили, что ты теперь сама все будешь подписывать.

Бекки нетерпеливо взмахнула рукой.

— Мне нужно успеть обратно, прежде чем… — Она взглянула на часы. Кассирша сделала то же самое. Поморщилась.

— Я облажалась, — простонала Бекки. — Хотела подписать у них вчера, но…

— Да ладно, — тихо произнесла кассирша. Нацарапала что-то в нижней части бланка и напечатала квитанцию, положив оригинал поверх стопки чеков, затем открыла кассу с деньгами.

Бекки прошептала ей через стойку:

— Ты спасла мою задницу.

— Без проблем. — Кассирша подмигнула ей, и этим все было сказано: мы против них. Передала Бекки обратно стопку чеков; задержала в руках конверт с деньгами, взглянула на сумму.

— Хм, пятьсот долларов. Они что, собираются закупить шелковую туалетную бумагу и брендовый кофе?

Бекки наклонилась к окошку:

— Скорее, потратят на проституток и минет.

Кассирша рассмеялась и отдала ей деньги.

— Спасибо, — одними губами сказала Бекки.

Теперь по вечерам Бекки выключала верхний свет, оставляя только прикроватную лампу. Не нужно смотреть прямо на картину. Лучше передвигаться в непосредственной близости от нее, притворяясь, будто забыла, что она там. Бекки помнила восхитительное ощущение, когда она медленно, очень медленно, доставала из своего шкафчика учебник по тригонометрии, пока Кэл Хартман на нее пялился. Перелистывала несколько страниц, меняла позу. Клала учебник обратно, тянулась за тетрадью. Она стояла спиной к Кэлу, и от его взгляда все ее тело будто пронизывали невидимые электрические заряды. (Сам Кэл Хартман, конечно же, фе-е.)

День Благодарения. В свитере с высоким воротом и джинсовой юбке Бекки сидела на краешке кровати и подпиливала ногти. После праздничного ужина из трех блюд в кафе «Пэлас» на 4-м шоссе в желудке ощущалась тяжесть. Папа за столом почти не разговаривал; ей нечем было заниматься, кроме как есть из массивных белых тарелок: индейка с подливкой, картофель, стручковая фасоль и фаршированные овощи. Три куска пирога, один — сверх заказа, потому что официантка хорошо относилась к Хэнку и рассчитывала на солидные праздничные чаевые. Которые Бекки и добавила к оплате по счету.

Она занималась ногтями, старалась сдержать отрыжку и ждала: картина должна сотворить свое волшебство. Мэрия закрыта, по улицам бродят шумные компании студентов, приехавших домой на каникулы, а комната Бекки все та же — сквозняк и потертые плинтусы. На секунду вспыхнуло сомнение: не в том, что она сделала, а для чего. Что, если впечатление не вернется?

— Папа? — крикнула она, не отрываясь от своего занятия. По телевизору шел фильм об Индиане Джонсе, и по приглушенным звукам, доносящимся снизу, можно было сориентироваться, какую сцену — погоню, драку — показывают в данный момент.

— Ты спишь? — К ее удивлению, телевизор замолк, и она услышала, как отец — тяжелыми шагами, его походка не изменилась даже после нескольких инсультов — поднимается по лестнице.

Бекки встретила его в коридоре.

— Зайди на минутку. — Помогла ему войти и осторожно усадила на кровать, присела рядом.

Сделка произошла в офисе университетского музея. Женщина-продавец — вовсе не тот толстяк, с которым она разговаривала в прошлый раз — и глазом не моргнула, когда Бекки подала ей мятый конверт с деньгами. Бекки сочинила целую историю — у моей бабушки юбилей, семьдесят лет, мы решили сделать ей подарок… но все это вылетело у нее из головы, когда она вновь взяла в руки картину.

— Я так тупила, — сказала Бекки отцу. — Она просто дала ее мне, и я сначала даже не поняла, думала, может быть, кто-то должен отнести ее в машину. И объяснить правила перевозки.

Бекки положила на заднее сиденье кучу подушек, в том числе и те, с васильками, что сейчас у нее на кровати.

— Она не кусается, — сказала женщина с сухим смешком и немного нетерпеливо. Какой у нее тонкий рот, и на губе герпес.

— Ну да. — Бекки даже не знала, как держать эту штуку — на руках, как пиццу? Перед собой, как щит? И в конце концов просто взяла ее, не задумываясь, как именно она ее держит.

Но с отцом Бекки разговаривала уверенно. Как эксперт. Положила руку на его сутулую спину — он был в шерстяном пуловере, который она сама выбрала ему на вечер. Ей хотелось, чтобы отец оценил ее приобретение, понял, как чудесно иметь в доме настоящую картину, ведь это придавало ее старой комнате совершенно другой вид. И пусть он не беспокоится о деньгах: она хорошо зарекомендовала себя на работе: «Не всем в конце года дают премии». Бекки погладила его по плечу.

— Буря.

— Что ты, сегодня ясно.

Но он имел в виду картину, он смотрел на холст: синевато-серый фон с вкраплениями белого переходил в желто-зеленый оттенок летнего торнадо.

— Это ведь буря?

Он хочет сказать, что она потратила пятьсот сорок (краденых!) долларов на изображение смерча с ливнем?

— Может быть, — нахмурившись, произнесла Бекки.

Картина стояла на подставке в офисе музея, на коленях у Бекки лежал надорванный конверт с деньгами, и все это время женщина с герпесом перечисляла какие-то даты из биографии автора, кто оказал влияние на художника, какие техники он использовал. Бекки чуть не выпалила: «Я же сказала — покупаю». Ей решили устроить экзамен? Почему она ничего не узнала о художнике до того, как приехала сюда?

— И, конечно же, само изображение силосной башни — оно является типичным и в то же время напоминает о ферме, где художник провел детство…

— Чего?

— Силосная башня… — Женщина прервала выступление. — Тема. То, что изображено на картине.

— Ах, да. — Так вот как это называется. Бекки сразу показалось, что она уловила очертания башни, а теперь еще и покосившийся забор, и кипарисы, но они второстепенны. Главное — башня. «Тема», — повторила она про себя. Целых две лихорадочных недели до покупки она, оказывается, не знала тему картины.

Бекки обняла отца за плечи, помогла ему спуститься по лестнице; подождала возле туалета, затем проводила к кровати, расстелив на ней его пижаму. Дальше он справится. Включила оба ночника, положила его очки рядом с будильником — отец ставил будильник на 4:40 утра.

Вернулась к себе в комнату и улеглась в кровать. Ну и что. Да, папа не видел в картине того, что видела она. Вот старый ночник на комоде ему нравится. Черт, даже раньше, когда он не болел, ему не было дела ни до каких картин, он их просто не замечал. Бекки не помнила, чтобы отец вообще проявлял интерес к живописи.

Так что можно не огорчаться, и нечего привередничать. Плакать она точно не собиралась. И жалеть себя, поддаваясь внезапным горьким размышлениям: об учебе в колледже можно забыть, парня у нее нет, и мама не хлопочет внизу, прибирая на кухне после семейного ужина. Бекки упорно старалась направить поток своих мыслей так, как ей спокойнее и радостнее.

Вот она в офисе, снимает трубку после первой же трели. На целый день раньше сдает недельный отчет. Случайно слышит слова мистера Дэвида: «Эта новенькая быстро всему научилась, такая шустрая». Вот сидит с прямой спиной за столом, перебирает кучу счетов-фактур. Приносит миссис Харрис пакетик креветок (и миссис Харрис потом счастлива весь день!) для ее полосатого кота. Аккуратно расчерченные журналы с записями, упаковка йогурта в холодильнике в комнате отдыха, пожелания доброго утра — ими обменивались все, даже старый мэр Томсик приветствовал Бекки, если она случайно проходила мимо.

Бекки перевернулась на бок и еще раз посмотрела на картину. Теперь это ее картина, и какая разница, понимает ли кто-то другой, насколько она чудесна? Ночной ветер гнул и качал ветви тополя. Бекки выключила верхний свет. Лежала и умоляла:

«Ну же, прошу тебя. Измени все вокруг».

Глава 4

Пирсон

1984

Почти девять вечера, а официант еще не убрал со стола тарелки с закусками. Бекки знала все наперед: сейчас ее новый босс, Карл Прайс, закажет сразу несколько десертов, чтобы все попробовали каждый из них: «Да ладно, съешьте хоть кусочек, не помрете же». Потом кто-нибудь скажет: «Пожалуй, выпью кофе». Карл попросит бокал «десертного вина» (ужасно сладкого) и будет пить его полчаса, не меньше, малюсенькими глоточками, продолжая разговор. Бекки и предположить не могла, что ее самой утомительной обязанностью после повышения до помощника контролера будут бесконечные ужины в ресторане. Если бы три года назад кто-нибудь сказал ей — тебе будут платить за то, чтобы ты ела стейк и смеялась над идиотскими шутками, она бы ответила: замечательно.

Карл имел обыкновение проводить встречи с клиентами в ресторанах, и всего за несколько месяцев после того, как Бекки получила новую должность, они объехали все заведения «высокой кухни» Пирсона и близлежащих округов; в основном, стейк-хаусы и итальянские кафе. Сегодня они сидели в ресторанчике «Мама София». Бекки тихонько попросила Карла: ей что угодно, только не рыбу. Поэтому он заказал лазанью — себе, Бекки и двум представителям «Молтен индастриз», специалистам по очистке сточных вод. Бекки с мрачным видом ковыряла вилкой еду — очень большая порция. Папе понравилось бы, здесь хватит на два раза покушать, хотя остатки она никогда не забирала. Карл — забирал, клиенты тоже часто так делали, но у Бекки были свои правила.

— Я слышал, у вас есть еще семейный бизнес, — наклонившись к ней, произнес Билл из «Молтена». Во время ужина он все пытался перевести разговор в «рабочее» русло, однако Карлу хотелось поговорить о своей любимой бейсбольной команде.

— Да, что-то вроде того. — Бекки почти полностью свернула деятельность компании «Фаруэлл. Сельскохозяйственное оборудование». Еще в прошлом году она перестала принимать заказы, отказалась от страховки и уволила сезонных рабочих. Сейчас в амбаре уже практически не было ни инвентаря, ни строительных материалов, ни поддонов и стеллажей. Каждый вечер Бекки парковалась в тени пустующей пристройки и каждый раз жалела, что они на нее потратились. Яркая вывеска и девять тысяч долга.

— Наша компания, — Билл понизил голос, — оказывает кое-какие дополнительные услуги — коммунальные, коммерческие. Безвозмездно, если будет договор с мэрией. Просто бонус.

Бекки устало кивнула. Она надеялась, он не скажет «кэшбэк» или «пособие»; вообще не будет говорить о деньгах. Почти каждый раз во время ужина ее пытались подкупить, кто грубо и в лоб, кто потоньше. Билл, по крайней мере, не выходил за рамки. Однажды ей предложили годовое членство в клубе здорового питания «Контролируем вес», потому что «девушки это обожают».

— Решение принимает Совет, — ответила она Биллу. — Мы только контактируем с теми, кто представляет компании.

— Вы даете рекомендации — возразил Билл. — Я мог бы, допустим, попросить кого-нибудь бесплатно оценить собственность, чтобы взять кредит. Не обязательно брать сейчас, можно позже.

— Простите, — быстро произнесла Бекки. — Мне нужно в дамскую комнату.

В холле она попробовала позвонить отцу по телефону-автомату. Выслушала восемь гудков, затем включился автоответчик, ее же собственный голос. Бекки повесила трубку — Хэнк никогда не слушал автоответчик, — а затем позвонила соседке, миссис Новак. И тут тишина. Может быть, соседка как раз у них? Или миссис Новак снова заснула перед телевизором? В сотый раз Бекки подумала: уж лучше бы старая перечница взяла двадцать долларов, которые она пыталась ей всучить, вместо того, чтобы раздраженно отмахиваться и заявлять, что не станет брать деньги за то, чтобы просто помочь соседям. Если платишь, можно рассчитывать на то, что получишь хорошую услугу; или, по крайней мере, можно пожаловаться.

Наверное, все в порядке. Хэнк почти всегда справлялся. Да и Карл уже вроде заканчивает с ужином. В конце концов, представителям «Молтен» возвращаться в соседний округ.

Бекки все же зашла в дамскую комнату подкрасить губки. Глядя в зеркало, запахнула пиджак, чтобы не было видно потрепанную подкладку. Интересно, сколько они зарабатывают на очистке сточных вод?

Брызнула водой на зеркало, и собственное отражение расплылось. Она не брала взяток; хотя присвоила деньги мэрии. Поступила глупо и безответственно. Не говоря уже о том, чем это могло закончиться. Вернувшись за стол (тарелки наконец убрали), Бекки в который уже раз благодарно вздохнула — ее не поймали. Если бы только она могла вернуть дурацкие пятьсот сорок два доллара! Ей очень хотелось это сделать. Пусть даже в мэрии никогда не обнаружат ошибочный платеж «Голден».

Никогда, никогда, никогда больше она не станет так рисковать, и ради чего? У нее хорошая работа, а тут еще повышение и новый кабинет! Не отдельный, но все-таки. Даже обеды с Карлом приобретали ценность, если рассматривать их в таком свете. Не говоря уже о зарплате — единственном источнике средств, чтобы платить по счетам, которые чуть ли не каждый день бросали им в почтовый ящик.

Вернувшись в зал, Бекки обвела взглядом стены, загадочно улыбаясь в ответ на слова Карла «Ты, случайно, не влюбилась?». Может быть.

Картины были повсюду. Утром просыпаешься, открываешь глаза, и тебя уже окружает искусство. Не шедевры, конечно, однако, если присмотреться, творения попроще тоже бывают интересны. Например, пейзажи на стенах «Мамы Софии» — очертания Везувия с десятка разных ракурсов: коричневая гора на фоне ярко-бирюзового неба. С ошибкой перспективы. В дешевых вычурных рамах.

Во всех приличных газетах — «Tribune», «Sun-Times» и даже «Rockford Register» — публиковали статьи о живописи и обзоры выставок в Чикаго. Бекки читала их дома за тостами с маргарином, просматривала разделы, которые раньше даже не открывала. Печатные репродукции в газетах всегда ужасного качества, и ей приходилось вглядываться, чтобы представить себе картину — какой она могла быть на самом деле. По радио передавали объявления о распродажах коллекций и открытии художественных галерей. Не то чтобы она собиралась их посещать. Или собиралась?

А самое ужасное… ее собственная картина. Бекки обожала ее и жаждала еще. Однажды вечером, в ярости от осознания вины и ненависти к себе, Бекки сняла ее со стены и положила в шкаф изображением книзу. А на следующее утро снова повесила, более того — переместила немного вправо. Освободив место для чего-то еще.

— Хватит, — сказала Бекки. Представители и Карл удивленно взглянули на нее — она решительно отложила вилку в сторону. — Клянусь, если я съем еще хоть кусочек…

Они засмеялись и продолжили уничтожать тирамису и шоколадный торт.

Время тянулось медленно; почти час спустя Карл расплатился. Бекки набрала полные руки брошюр и папок (Карл ничего не взял) и пожаловалась, что представители «Молтен» пытались на нее давить. Вышла на стоянку, каким-то образом сумела открыть машину, бросила все на переднее сиденье и включила двигатель.

Чуть не подпрыгнула, увидев лицо в окне. Билл. Господи, чего ему еще? Попрощаться, что-то сказать напоследок… она не намерена торчать из-за него на темной холодной парковке!

Он жестом попросил опустить стекло.

— Что-то забыли? — Бекки постаралась, чтобы ее слова не прозвучали язвительно. Карл уже уехал на своей «акуре».

— Вот это. — Билл протянул ей в окно конверт. — Не хочу быть навязчивым, но… город маленький, все знают — тебе приходится заботиться об отце.

«Не смей говорить о нем!» — подумала Бекки; он застал ее врасплох. Да, в Пирсоне люди знали друг о друге все.

— Времена тяжелые. Мы просто хотим, чтобы вы не сомневались — «Молтен» всегда поддержит. — Билл улыбнулся.

— Я не могу…

— Можешь. По-дружески. Без обязательств.

— Ага. — Бекки сунула ему конверт обратно. Билл отступил, конверт упал на тротуар. Сзади подошел второй представитель.

— Вот такая мы компания! — произнес Билл, садясь в машину. — Не просто компания — братство.

Бекки ждала, пока они уедут. Из ресторана выходили посетители, почти все с картонными коробками — еда навынос, и медленно шли к своим машинам.

Через некоторое время она открыла дверцу. Вот он, белый неподписанный конверт, лежит на земле. Бекки подняла его и заглянула внутрь: новенькие пятидесятки, десять штук. Засунула конверт в самую верхнюю брошюру («Сточные воды: что следует о них знать»). Надо как-нибудь запихнуть эти деньги на один из счетов. И — ее сердце бешено колотилось — погасить долг. Бог свидетель, она просто взяла небольшой кредит у Пирсона, вот и все. Взятка от представителей — грязные деньги, она вернет ими то, чем заплатила за свою картину. И будет чиста.

На следующий день Бекки заглянула в кабинет Карла. Она всегда чувствовала себя разбитой после обильной еды на ночь, а Карл, наоборот, выглядел бодрым и подтянутым: аккуратная прическа, рубашка с короткими рукавами, галстук; еще и насвистывает сквозь зубы.

— Было весело, — сказала она. — По-моему, им понравилось.

— Правда? — Карл просиял. Бекки знала, он наслаждается этим моментом, поэтому всегда говорила ему что-то подобное на следующее утро после ужина.

— И мы даже кое о чем договорились — перед тирамису. — Он похлопал себя по животу. — Благодаря тебе я работаю не покладая рук.

Бекки улыбнулась.

— Мне нужны чеки.

Встреча с «Молтен» — это кофе и закуски, пиво в «Мак Суинн грил» и ужин.

— Я же отдал их тебе.

— Нет. — Он забыл, и не в первый раз.

Карл похлопал себя по карманам, как будто чеки за вчерашний ужин должны были внезапно там материализоваться.

— Может быть, здесь. — Он поднял папку.

— Я позвоню в банк, вы же картой оплачивали? — Бекки уже поступала так. Прошлый раз в банке делали копию чеков три недели.

— Не надо. Просто заполни бланк на представительские, я подпишу.

— Миссис Шиннер всегда просит чеки, на возмещение…

Карл махнул рукой.

— Мы так списывали расходы задолго до того, как она стала здесь работать. Все будет нормально. Напиши что хочешь.

— Отлично. — Бекки не могла скрыть неодобрение в голосе. Похоже, никто из сотрудников не проявляет такой щепетильности, как она.

— Только чесночный хлеб не записывай, — сказал Карл, — а то у меня будут проблемы с экспертом по калориям.

Он имел в виду свою жену Чери, которая однажды попросила Бекки заменить все газированные напитки в комнате отдыха на диетические (и подразумевалось, что Бекки будет ее личным врагом, если откажется).

Она вышла из кабинета Карла, обреченно вздыхая. Заправила в пишущую машинку новый бланк и напечатала «Представительские расходы: «Молтен индастриз», два сотрудника; мэрия Пирсон-Сити, два сотрудника»; число, месяц, год.

Первый кофе и выпечка — «Французское кафе». Бекки помнила — там она расплатилась наличными. И взяла чек. Нашла его, впечатала — 15,59 доллара. Начала составлять список закусок, тщательно припоминая аперитивы, которые заказывал Карл. Стоп. Сначала они пили пиво. Нужно добавить в первую строчку.

Бекки хотела было приложить свой чек, но задумалась. Если Карл не собирается вдаваться в подробности, то и она не будет. И уверенно напечатала: «Напитки — 60 долларов, вино и пиво». Примерно так. Затем — стоимость ужина (закуски, первые блюда, десерт) и пятнадцать процентов чаевых. Нет, двадцать. Подвела итог и заготовила две строчки для подписей: Карла и офис-менеджера миссис Шиннер.

Затем зазвонил телефон, и Бекки поспешила ответить. Бланк, который она напечатала для возмещения расходов, переместился в потрепанную пластиковую папку с надписью «КАРЛУ НА ПОДПИСЬ», и Бекки забыла о нем до тех пор, пока в ее ящичке не появился чек на получение наличных: четыреста двадцать пять долларов, возмещение представительских расходов, подлежит оплате финансовым управлением. Бекки получит деньги, часть возьмет себе, часть отдаст Карлу. Все законно. Это же только на время — взять, потом вернуть. Просто заимствование.

Отец бывал рад, если они с Бекки куда-нибудь выезжали. По воскресеньям после церкви Бекки возила его по окраинам города поучаствовать в распродажах; обычно их устраивают осенью. Хэнку это нравилось; он медленно ходил вдоль столов, брал вещи, рассматривал и ставил их на место, мог переброситься несколькими словами с соседями или друзьями или просто махал кому-то в ответ, когда его окликали. Часто Бекки сажала его рядом с техникой на продажу: блендеры, тостеры, битые мотоциклы — чтобы Хэнк мог перебирать шестеренки и провода или разбирать что-то своими большими руками — они оставались такими же ловкими. Однако чаще всего он сидел в шезлонге со стаканом холодного чая, а Бекки сама просматривала то, что выставляли на продажу.

«Удивительно, — думала она, — люди очищают дома от хлама и имеют наглость брать деньги с тех, кто их от него избавит!» Старые вешалки и колодки для обуви, чужие поношенные халаты, джинсы и купальники — да, купальники! Ужас… К одежде Бекки даже не подходила.

21 сентября они посетили уже третье такое место, дом Лэнгли. Там было много хороших вещей, потому что девочки Лэнгли (Марисса и Джоан, обе вышли замуж и планировали переезжать) серьезно относились к тому, чтобы привести в порядок родное гнездо. Пожилых родителей собирались перевезти в небольшой домик поближе к одной из них. Бекки оставила Хэнка возле кассового аппарата в тени под вязом слушать по радио бейсбольный матч, а сама листала альбомы, лениво перебирала фарфоровые чашки и другую посуду и думала о том, чтобы поскорее пойти домой и переодеться — снять платье и нейлоновые чулки, которые надевала в церковь.

— А с этим что делать? — крикнула женщина с другой стороны гаража. — У стены в столовой.

— Что там? — отозвался ее муж.

— Иди посмотри. Какие-то картины и еще куча всего.

Бекки без особого интереса прошла следом за мужчиной. Послушала, как пара обсуждает, продавать ли портрет женщины в светло-зеленом платье. Решили не продавать. У стены стояли стопкой несколько картин; муж с женой вернулись во двор. Бекки вошла в столовую, перебрала полотна и вытащила небольшой портрет маслом — мальчик с книгой в руках сидит на стуле, рядом с ним кот.

Она не смогла бы высказать, что почувствовала, даже если бы очень хотела. Это был порыв; так безошибочно находит цель самонаводящаяся боеголовка.

Отец по-прежнему сидел возле кассового аппарата, его больше интересовал бейсбольный матч, чем распродажа. Бекки взяла что-то из кухонных принадлежностей — потертую пластиковую лопатку, две деревянные ложки, пару щипцов, положила их возле кассы рядом с портретом.

— Какой счет?

— Тебе и правда интересно?

Кассир медленно перебирал ее покупки; у Бекки участилось дыхание, она постаралась не вздрогнуть, когда он осматривал картину в поисках ценника. Прищурился, затем отдал ей портрет.

— Вы не могли бы прочесть?

Бекки сделала вид, что вглядывается.

— По-моему, там написано десять. Я могу сравнить с другими, если вы… — Она махнула рукой в сторону гаража.

— Не-а. Пусть будет пятнадцать за все.

— Хорошо. Мне нужно… Папа, дай кошелек.

Хэнк начал рыться в карманах в поисках бумажника. Кассир отвел взгляд. Наконец Бекки протянула ему десятку, которую вынула из своей сумочки, и пять смятых купюр по доллару.

— Вам упаковать? Квитанцию выписать? — Кассир произнес это таким тоном, что было ясно: он не расположен делать ни то, ни другое, однако Бекки, хотя и нервничала — ей уже хотелось сбежать с картиной под мышкой, настояла на своем:

— Да, будьте добры. Папа, поехали, дома дослушаешь.

До самого вечера она занималась домашними делами и не успела рассмотреть картину; а может быть, специально откладывала момент. Уборка — нужно пропылесосить, готовка — сварить картофель и сделать пюре, вытащить полотенца, забытые в стиральной машине — от них уже пахло плесенью, и лучше выстирать заново. Потом с Хэнком случилась небольшая авария, Бекки прибрала за ним.

Ее ощущения подтвердились: в 8:30 зазвонил телефон, и Марисса Лэнгли бодрым голосом начала с извинений: она сожалеет, что упустила момент, следовало бы раньше… но вот муж говорит, хорошо бы все исправить.

Ага.

Марисса торопливо объясняла: произошла ошибка, некоторые вещи не предназначались для продажи — кое-что из обстановки, предметы искусства. Нет, ничего особенного, однако семейные ценности… Тот небольшой портрет, который купила Бекки.

— Ну, вы понимаете. Друг семьи привез из Европы. Мы все собирались оценить его… В общем, портрет нужно вернуть.

— Мне очень жаль, — медленно произнесла Бекки, сжав в руке телефонную трубку.

— Да, — тут же согласилась Марисса. — Я чуть не убила сестру за то, что она выставила эту картину на продажу вместе с другими вещами. Она готова прямо сейчас заехать к вам за ней.

— Нет, — ответила Бекки.

— Нет?

— Я хотела бы оставить ее себе, — сказала Бекки. — То есть она моя. Ваш муж — или муж вашей сестры? — продал ее мне и выписал квитанцию.

— Муж ничего не знал, — возразила Марисса. — Эта картина не продавалась!

— Хорошо. Если хотите, вы, конечно, вправе обратиться с претензией в суд… — Бекки выдержала паузу. — Однако у меня на руках есть чек и квитанция.

— Да кем ты себя возомнила?! Думаешь, умнее всех…

— До свидания, Марисса, — весело сказала Бекки и повесила трубку.

В гостиную прошаркал Хэнк; раздраженный голос Мариссы в телефоне было слышно и в комнате. Бекки обняла отца.

— Хочешь мороженого? Я — да!

Бекки тщательно изучила желтые страницы телефонной книги, поспрашивала кое-кого на работе (миссис Дидхэм, как известно, охотилась за антиквариатом) и в конце концов выяснила, что такое оценщик, чем он занимается и сколько стоят его услуги. Как оказалось — нисколько. Оценщики берут только определенный процент от продажи.

Линда Спир из «Антиквариата и предметов искусства» не очень заинтересовалась картиной, но Бекки не огорчилась. Она решила последовать совету миссис Дидхэм и отвезла картину в Джолиет в первый же выходной, когда нашла, кто присмотрит за Хэнком.

Линда посвятила ее в некоторые подробности, указала на почти незаметную подпись художника внизу картины — Бекки не обратила на нее внимания. Показала репродукции похожих работ этого автора и других, писавших в то же время и в той же манере (не самые известные французские постимпрессионисты, 1890-е годы), а также особенности, которые могли повлиять на рыночную стоимость — дерьмовая рама (хотя Линда выразилась мягче) и небольшое изменение цвета по верхнему левому краю.

— Я бы сказала, пять тысяч минимум, — сказала она. — Хотя кошка… пожалуй, больше. Думаю, от шести до семи с половиной. Если привести в порядок и поменять раму.

Бекки кивнула. Они поставили полотно на настольный мольберт Линды и внимательно его разглядывали.

— А вы не продаете?

— Нет. По крайней мере, сейчас не продаю.

Линда кивнула.

— Если передумаете, мы распечатаем для вас всю необходимую информацию. Конечно, цену гарантировать я не могу, однако знаю немало коллекционеров, которые заинтересовались бы. Многие любят кошек.

«Фу, мерзость», — подумала Бекки.

— Вы упомянули раму и… привести в порядок? Не расскажете поподробнее?

Вот когда Бекки убедилась, что картина действительно ценная. Линда говорила и говорила: о багетных мастерах и реставраторах, о консультантах и экспертах, агентах и отделочниках, о распродажах коллекций и аукционах. Она говорила, пока не появился следующий клиент, и, закончив, восторженно воскликнула: «Бывают такие интересные распродажи!» Указала на стопку брошюр на столе в холле. Бекки взяла несколько брошюр и пару журналов: «MidWest Art» и «Art in America». Положила их в машину на переднее пассажирское сиденье.

Домой Бекки ехала быстрее обычного. Она испытывала небывалый подъем, в голове мелькали идеи и амбициозные планы, только пока не было уверенности, что она способна их осуществить.

В течение следующих двух месяцев Бекки нашла и исправила целых четыре ошибки, сделанные Карлом и его подчиненными; ошибки касались перерасхода средств. Средства вывела и удержала. Перестала указывать Карлу и другим, если замечала двойной платеж. Суммы незначительные — десятки долларов, иногда около сотни, — но все это накапливалось. Бекки стала спокойно относиться к подобной беспечности — не ее дело! И держала язык за зубами.

Она начала бродить по округе в поисках новых возможностей приобрести «искусство». Первая распродажа, куда она попала, оказалась полным отстоем — заплесневелые холсты, рухлядь в красивых рамах. На второй (в доме у озера Франклин) она нашла раннего Яна Вестермана. Где-то к пятой поездке Бекки уже здоровалась с завсегдатаями местных распродаж. Один из них посоветовал ей связаться с бывшей владелицей чикагской галереи, которая сейчас жила недалеко от Спрингфилда; она продавала свою коллекцию.

К концу года в спальне Бекки висело пять картин, а в углу коридора перед гостевой ванной стояла полуметровая скульптура.

Глава 5

Пирсон

1986

Бекки сидела в уже почти заполненном концертном зале «Метро-центра» Рокфорда, ожидая, пока дуэт Джадд выйдет на сцену, и нервничала. Ужасно неудобное металлическое сиденье, колени упирались в передний ряд. Бекки положила ногу на ногу, затем поменяла ноги. Невозможно! Она собиралась быстренько поздороваться с Ингрид Бинтон, бывшей одноклассницей, которая купила билет на соседнее кресло, а затем поискать себе место получше, ближе к сцене. Одно. Однако с верхнего ряда, где сидела Бекки, было видно, как с каждой минутой шансы пересесть уменьшаются. Конечно, можно пересесть сейчас… но тогда она точно уже не поздоровается с Ингрид. А вдруг они потом столкнутся друг с другом в туалете? Или Ингрид заметит светло-рыжий конский хвост Бекки в другом секторе и догадается, что та просто-напросто не стала ее дожидаться?

Ладно. Поздороваться нужно обязательно.

В зале раздались аплодисменты — на экране над пустой сценой появилась фотография дуэта — мать и дочь. Пушистые каштановые волосы Наоми зачесаны набок, она широко улыбалась: губы, покрытые морковной помадой, контрастировали с ослепительной белизной зубов. Лицо Вайнонны с тяжеловатой нижней челюстью прижато к щеке матери. Как всегда, Наоми выглядела младше. Хотя Бекки, как и всем настоящим поклонникам дуэта, больше нравилась Вайнонна — и не только из-за голоса. В ее глазах отражалось какое-то печальное знание.

Вот-вот начнут!.. Бекки считала: все меньше свободных мест впереди. Вокруг нее шептались парочки; хихикали как идиоты, целовались и несли всякую чушь о Вайнонне и Наоми.

— Надеюсь, они споют «Rocking with the Women».

«Rocking with the Rhythm», — мысленно поправила Бекки.

— Они уже раз пять были на верхней строчке.

«Девять, включая «Cry Myself to Sleep» на этой неделе».

— Первый альбом самый классный, остальное не дотягивает.

«Ерунда. «Why Not Me» гораздо лучше, чем «Wynonna & Naomi», — и текст, и аранжировка, и вокал».

— Привет, — кто-то окликнул Бекки. Она сразу узнала высокую полную фигуру Ингрид Бинтон (в школе все звали ее Бинни). Она стояла в конце прохода и застенчиво улыбалась.

Весь ряд посмотрел на нее, потом на Бекки.

— Давай проходи, — сердито ответила Бекки.

Ингрид осторожно начала пробираться по проходу, широко расставляя ноги в узких джинсах.

— Простите. Извините.

Очередной шквал аплодисментов. Бекки прикрыла глаза. Когда она открыла их, Ингрид уже сидела рядом с ней. За два года после выпуска Бекки практически не общалась с Бинни… то есть с Ингрид; да, наверное, и за все то время, когда они вместе учились в начальной, а затем и средней школе Пирсона. В школе Ингрид играла в волейбол и была звездой, может быть, только слегка полноватой для спортсменки; легко общалась со всеми — от отличников-зубрилок до самых отъявленных хулиганов. Теперь она работала медсестрой скорой помощи. На Ингрид светлая джинсовая куртка, волосы завиваются тугими колечками (наверняка перманент в домашних условиях).

— Прямо с работы? — спросила Бекки, взглянув на поношенные сабо на ногах у Бинни.

— Я тоже рада тебя видеть, Бекки Фаруэлл. Как думаешь, начнут с «Rocking with the Rhythm»? Я слышала, два дня назад в Сент-Луисе Вайнонна исполняла «Tears for You» a капелла.

Бекки собралась ответить, но тут погас свет, и по залу прокатился шепот: Наоми и Вайнонна подошли к инструментам. Бекки отчаянно высматривала, не осталось ли свободных мест поближе к сцене. Тем временем Ингрид сделала два быстрых снимка — у нее на шее висел фотоаппарат. При первых басовых аккордах «Rocking with the Rhythm» она подтолкнула Бекки локтем и подмигнула ей. Вайнонна с гитарой вышла вперед; Наоми всего лишь подпевала дочери.

— Жду не дождусь, когда Вай одна будет выступать! — крикнула Ингрид Бекки в ухо.

Точно. Как это ей не пришло в голову. Вайнонна соло. Хорошая мысль. Бекки неожиданно заметила, что водит плечами в такт музыке: вправо-влево, вправо-влево. Вместе с Бинни и со всеми в зале.

Прошел год с момента ее повышения до помощника контролера, а утомительные обеды с Карлом и клиентами продолжались, по два-три раза в неделю. Еще Карлу нравилось приглашать сотрудников «на выездные совещания» для проведения «мозговых штурмов» — в выходные он собирал отдел на барбекю у себя дома, во дворе. Бекки подсчитала, что это затягивает реализацию любого проекта в три-четыре раза. Однако неизменно присутствовала на таких мероприятиях, веселилась вместе со всеми и на следующий день приходила в кабинет Карла и непременно рассыпалась Карлу в благодарностях. Карлу уже пятьдесят девять, у него стенокардия и второй дом на Женевском озере. Можно и подождать.

Потому что работа превратилась в то, что Бекки стала называть своим «Предприятием»: находить ошибки, несостоявшиеся возмещения или неиспользованный бюджет на обучение персонала и переводить деньги на счета, которые контролировала лишь она сама. В прошлом году она потратила двадцать четыре тысячи двести девяносто долларов на покупку картин и скульптур и довольно часто перепродавала их за более высокую цену. С тем, что оставалось после выплат на счета мэрии, она могла делать что угодно. И трудно сказать, что ей нравилось больше: полотна на стене ее спальни или тот факт, что они куплены благодаря ошибкам, которые никто, кроме нее, не замечал.

Однако этого было недостаточно. Деньги, искусство… Бекки стремилась к большему. Предприятие должно развиваться.

Может, ей удастся почерпнуть какую-нибудь идею на вечерних лекциях по истории искусств? Раз в неделю она ездила в Чикаго на курсы. Начала заниматься с большими надеждами. Сперва заходила в закусочную, с аппетитом ела жареный сыр, запивала пережженным кофе. Первое время ей нравились волнующие ощущения — они сидели в затемненной аудитории и преподаватель по совместительству, а вовсе не настоящий профессор (она не питала иллюзий на этот счет) показывал им знаменитые картины, слайд за слайдом, на древнем проекторе. Уделял много времени тому, что ее не очень-то интересовало: цвет, линии, форма, фактура. Только однажды сказал что-то про «ценность», и Бекки вздрогнула, но, похоже, не поняла, о чем речь. На экране появилась коричнево-зеленая работа Георга Гросса. Не то чтобы она хотела купить что-то похожее…

Она подняла руку.

— Да? — удивился лектор.

— Сколько… какова цена?

Последовала продолжительная пауза, ее слова повисли в воздухе, и Бекки поняла, что совершила ошибку.

Преподаватель попросил ее пояснить. Другие слушатели — в основном пенсионеры — опустили глаза.

— Кажется, вы сказали… что это ценная картина, — пробормотала Бекки.

— О, ценность. — Он почувствовал облегчение. — Я говорил о художественной ценности, об игре оттенков. Если рассматривать более поздние работы Гросса, ясно видно, как…

Бекки стушевалась. Слава богу, в аудитории полутьма. Здесь нельзя говорить о деньгах. Их не существует — если не верите в это, то притворитесь.

— Сколько ты заплатила? — спросила она Ингрид. — За билет.

Вайнонна кружила по сцене во время продолжительного проигрыша, останавливаясь возле каждого музыканта. Наоми стояла и ждала, слегка постукивая пальцами по микрофону.

— Донни сказал мне, что продает без наценки, но, кажется, он меня надул.

Ингрид перестала раскачиваться.

— Он взял с тебя деньги? Вот гад.

— А с тебя нет?

— Их купила я. Мы должны были пойти вместе.

Во время антракта они расположились поудобнее, поставив ноги на передний ряд. Ели хот-доги по три доллара за штуку и пили водянистое пиво из одной банки. Донни Вагнер, менеджер компании «Коллинз стэмпинг», слыл сердцеедом. Темные взлохмаченные кудри, ослепительная улыбка, а по выходным в баре он надевал колье из ракушек. Ходили слухи, что он несколько раз женился и разводился, хотя детей не завел. Правды никто не знал, поскольку Донни переехал в Пирсон совсем недавно; раньше он жил в Техасе у двоюродного брата.

— Он приходил к нам, разговаривал с моим боссом, — сказала Бекки. — И после этого начал мне звонить, уж не знаю почему.

— Потому что он кобель. — У Ингрид в уголках рта собралась пивная пена. — Не обижайся.

Бекки мотнула головой: все в порядке.

— Мы с ним один раз, в прошлый четверг, ходили…

— Кушать куриные крылышки, — закончила Ингрид. — И он заговаривал со всеми в баре? И пытался пригласить кого-то за ваш столик?

— Да. Как будто по офису бегал. А потом сказал, что у него есть лишний билет, и не хочу ли я… — Бекки смотрела вперед на толпу в свете мигающих огней. Тогда в баре она, как идиотка, целую минуту думала, что Донни приглашает ее пойти с ним на концерт Джадд. — Сама не знаю, почему не отказалась. — Бекки скомкала бумажную салфетку.

— Потому что он чертовски обаятельный. Не растолстел, в отличие от большинства наших одноклассников, живот у него что надо.

Бекки пожала плечами. Она не знала, какой у Донни живот.

— Мы встречались три месяца, — продолжала Ингрид. — За все это время он ни разу не угостил меня нормальным ужином. Представляешь, однажды в воскресенье я пригласила его к нам на обед. Нет, не «знакомиться с родителями» — моего отца даже не было в городе. Но мама приготовила курицу с настоящими грибами, а я, как идиотка, испекла торт. Слава богу, пекла из готового теста. — Ингрид задумчиво жевала хот-дог.

— Ага, — осторожно сказала Бекки. Ей хотелось услышать, чем же все закончилось

— Ну вот, сидим, ждем его. Муж моей сестры накладывает себе на тарелку курицу, начинает есть — ему идти на футбольный матч. Тут звонит телефон, и Донни сообщает, что он на заправке в Суноко; не могу ли я к нему подъехать? Нормально? И я еду. Он мило улыбается, быстро-быстро начинает объяснять — двигатель вдруг заглох, он не может разобраться, в чем дело. И все это время его грузовик стоял на заправке! Он что, не мог найти там механика?

— То есть к обеду он не явился, — предположила Бекки.

— Это даже не самое худшее, — прошептала Ингрид.

Бекки улыбнулась.

— Ты дала ему деньги на бензин, да?

Ингрид закрыла лицо руками, и Бекки испугалась — а вдруг она плачет. Но та рассмеялась.

— И после этого я еще четыре раза с ним спала! Я идиотка, да?

— Ну что ты, — возразила Бекки, хотя подумала: «Отчасти да».

— А билеты?

Свет в зале начал гаснуть.

— Я заказала их по почте три месяца назад. Сразу, как только стало известно о турне группы. Я надеялась, что у меня к тому времени будет… ну, парень. А этот идиот Донни начал спать с Кристиной Луни! Я сделала вид, что не знаю, и предложила ему билет… хотела, чтобы он вернулся. И вот, пожалуйста. — Ингрид опустила глаза.

Бекки прямо расстроилась. Почему люди такие глупые? И такие невыносимо откровенные… Она вылила остатки пива в стаканчик Ингрид.

— Донни сказал, что билет стоит тридцать пять долларов.

Ингрид вытаращила глаза.

— Тридцать пять?

— Сколько ты за них заплатила?

— По восемнадцать!

Вайнонна и Наоми исполняли кавер на «Girls Night Out», и все встали, включая Бекки и Ингрид. Бекки даже не сбросила с плеча руку Ингрид и не протестовала, когда та высоко подняла фотоаппарат, направила на них объектив и сделала несколько снимков.

— Темно, не получится, — крикнула Бекки.

— Да мне по фигу, — крикнула Ингрид. Она вспотела, но выглядела ужасно довольной. — Пошлем одно фото Донни.

— Вместе со счетом на тридцать пять долларов.

Ингрид расхохоталась.

Заиграли «Grampa». Бекки даже позволила себе подпевать вместе со всеми, хотя считала песню слишком сентиментальной.

На бис исполнили «Why Not Me?». Ингрид закрыла глаза и принялась качать головой под музыку, видимо погрузившись в свой собственный мир. В зале несколько тысяч женщин, песня им действительно нравилась: медсестры, школьные учительницы, домохозяйки и продавщицы, все они вместе с певицей вопрошали: «Почему не я?» И Бекки вдруг тоже понравилось: она впервые заметила, что фраза лишь вначале звучит печально, а в финале песни — даже жизнеутверждающе. Этот сингл был в хитах с прошлого лета. Простые и искренние слова трогали до глубины души, выражали именно то, что хотелось выразить всем — лучшее в себе.

Глава 6

Пирсон

1986–1987

Прошло много времени, прежде чем они встретились вновь. Сразу после концерта Бекки ушла, радуясь, что Ингрид не полезла обниматься на прощание.

Как-то в ноябре на собрании персонала один из секретарей наклонился и громко прошептал Карлу:

— Пожарные приехали!

Все сразу оживились: что угодно, лишь бы не эта скукотища.

— О! — сказал Карл. — Кто-то забыл выключить тостер?

Но это была не пожарная машина и не парни в полной экипировке, а только их шеф Эдвардс на личной машине. Он подошел к Бекки.

— Нужно кое-куда съездить. — Эдвардс мягко обнял ее за плечи. — Твоего отца увезли в больницу.

Умер. Умер еще до того, как к ним приехала скорая помощь — ее вызвала миссис Ровнер, обнаружив соседа лежащим в коридоре между гостиной и туалетом.

Утром Бекки сняла обертку с кусочка торта к папиному утреннему кофе, показала отцу, куда поставила обед — как обычно, в холодильник на среднюю полку: тарелка, закрытая фольгой. Хэнк выглядел как всегда, не лучше и не хуже; кивнул, когда Бекки напомнила ему, что днем зайдет миссис Новак.

По пути в больницу Бекки пыталась вспомнить, поцеловала ли отца на прощание сегодня утром. Обычно она всегда так делала, только иногда, в спешке, забывала попрощаться. Сегодня утром — торопилась?

— Спасибо, — сказала она Эдвардсу. Он довел ее до входной двери.

Нет, дальше не надо, все будет в порядке.

По серьезному, спокойному лицу врача Бекки поняла — да, умер. Ее повели в тихую и темную комнату, отец лежал там. Под зеленой простыней округлым бугорком выделялся живот. Обвисшие щеки, морщинистый лоб, глаза закрыты.

— Обширный инфаркт, — сказал врач, когда она откинула простыню и взяла отца за руку. Не теплая и не застывшая. Умер мгновенно и не страдал.

Бекки присела на кровать рядом. Ей не хотелось отпускать его руку.

— Я принесу стул.

— Можно… можно посидеть на кровати?

— Да, конечно, — тихо ответил врач. И помог ей подвинуть тело отца, чтобы освободить место.

Она вернулась домой почти в восемь вечера. Перед входом стояла незнакомая машина; подойдя ближе, Бекки увидела Ингрид. Подруга коротко улыбнулась, а затем внимательно посмотрела на Бекки. Вышла из машины, открыла заднюю дверцу, выпустила мать, и Бекки неловко обнялась с ними. Стояла и думала — может быть, они сейчас уедут, но Ингрид проводила ее до двери и, как ни странно, вошла.

Бекки слишком устала, чтобы возражать.

— Ты вовсе не обязана… — сказала она, когда Ингрид прошла на кухню, чтобы разогреть еду — они принесли ее с собой. И стала накрывать на стол.

— Знаю, — ответила Ингрид. — Мама, это вон там. — Она показала матери, где стоят моющие средства, и миссис Бинтон начала пылесосить коридор рядом с ванной, где… Ох. Бекки смутилась, когда поняла, что именно и почему убирает мать Ингрид.

Она съела курицу и рис, которые ей подали, и выпила стакан воды. Начала злиться — почему бы Ингрид не прекратить эти хлопоты. Подъезжали машины; миссис Бинтон ставила еще какие-то блюда в холодильник. Звонил телефон, Ингрид отвечала и записывала сообщения, кивала и говорила — все, что говорят в таких случаях. Миссис Бинтон проводила Бекки наверх в спальню; на постели было свежее белье. Бекки заснула, прислушиваясь к звукам, доносящимся с кухни, а утром ей даже показалось, что сейчас она спустится — а там Ингрид. Однако в доме было пусто и тихо.

Хэнка похоронили через неделю, и за это время Ингрид незаметно вошла в жизнь Бекки. В пресвитерианской церкви, которую они обе посещали, организовали церковную службу, похороны, поминки. Бекки и понятия не имела о многих вещах, о которых следовало позаботиться. Люди любили Хэнка и очень старались помочь.

Удивительнее всего было поведение Ингрид. Она приходила, придирчиво инспектировала содержимое холодильника: порции, маркировка, можно ли замораживать. Время от времени решительно заявляла: «Так, это лучше выбросить. Я видела — миссис Фремонт чихает, а вдруг у нее грипп». Заказала еду для поминок, записала Бекки к парикмахеру, отмечала, кто прислал цветы и карточки. Бекки устала от того, что ею командуют, однако намеки типа «Спасибо за помощь, но…» не помогали.

Ингрид стала появляться у нее довольно часто. Приходила после ужина с какой-нибудь закуской или парой банок светлого пива. Бекки совершенно не хотелось болтать, и уж точно она не собиралась плакать или перебирать старые фотографии, поэтому в основном они смотрели телевизор. Ингрид нравились смешные шоу и короткие комедии о семьях, где взрослые решают какие-нибудь идиотские проблемы и забывают воспитывать детей. Она высмеивала эти шоу, но, похоже, все равно наслаждалась ими. Бекки привыкла к тому, что Ингрид разувалась, забиралась с ногами в уголок дивана с банкой пива в руке. В любимое кресло Хэнка никто не садился.

День похорон выдался холодным и слякотным. Чем бы Бекки ни занималась, с кем бы ни говорила — не чувствовала ничего, кроме горя. Во время службы в церкви ее била дрожь, ноги онемели и замерзли. Лишь несколько человек поехали с ней на кладбище. А в церковь пришло очень много людей — сослуживцы Бекки (включая Карла с женой), родители одноклассников. Принесли множество домашних десертов, помогали подавать кофе и закуски.

Ингрид была везде: на службе, на похоронах, на поминках. Помогала людям раздеться, убирала тарелки, напоминала, что нужно поставить подпись в гостевой книге. Бекки не покупала гостевую книгу; кто-то позаботился и об этом.

Уже в конце дня, когда все начали расходиться, Бекки увидела Ингрид с охапкой смятых скатертей в руках и наконец потеряла самообладание:

— Слушай, чего ты тут торчишь? Твои ведь недавно уехали?

Ингрид тоже жила с родителями.

— Я не просила тебя все это делать.

Мы вовсе не друзья. Мы даже не знаем друг друга! И совершенно необязательно держаться вместе только потому, что и ты и я — неудачники, единственные из нашего выпуска, кто остался в городе.

Бекки удалось не произнести это вслух, но она знала: Ингрид все поняла.

Она ничего не сказала в ответ, только закатила глаза и ушла. Позже Бекки поискала ее глазами, но не увидела. В церкви никого не осталось, за окном стемнело. Бекки пришлось в четыре приема отнести цветы к себе в машину — все уже разъехались.

Какое-то время она просто каталась по городу. Туда и обратно вдоль реки, через мосты, на север, на юг. Притормозила при виде ресторана «Хэммонд», понимая, насколько устала и замерзла; ведь не ела весь день. Губы потрескались, горло болело, и Бекки казалось, что она не в состоянии выдавить из себя ни слова, не говоря уже о том, что не хотела бы столкнуться с официантом, который подавал отцу его последнюю тарелку теплого картофельного пюре, политого растопленным маслом, — любимое блюдо Хэнка.

Можно было бы и поплакать. Поддаться горю и неуверенности — что теперь будет? Почему она чувствует себя ребенком? Ей двадцать лет! Помощник контролера, вовсе не малыш-сирота.

Первое, что она увидела, остановившись перед домом, — «фольксваген» Ингрид. И Бекки… обрадовалась. Вылезла из машины, набитой лилиями и гладиолусами, и подошла к Ингрид. Та сидела на пассажирском сиденье. Двигатель выключен, горит верхний свет, в руках журнал «Гламур».

Ингрид опустила окно. Указала на коричневый бумажный пакет.

— Крекеры и бутылка портвейна. Еще печенье — разное, я не знала, ты любишь сладкое или соленое. Или и то, и другое, как я. И… — Ингрид порылась у себя под ногами и вытащила стеклянную бутылку. — Вуаля, «Джонни Уокер блэк»! Папин. Думаю, он приберегал его, скажем так, для особого случая.

Бекки двумя руками дернула тугую замерзшую дверцу старой машины. Ингрид расплылась в глупой широкой улыбке.

— Хочешь, выброшу все это, — сказала она, с пакетом и бутылкой следуя за Бекки к дому. — Если тебе не нужна компания.

— Мне никогда не нужна компания, — пожала плечами Бекки, придерживая входную дверь для Ингрид. — Можешь выбрать любое шоу. Я просто не хочу разговаривать. Надоело. — Она смотрела, как Ингрид скинула туфли и начала открывать бутылку. И добавила: — А то буду брюзжать весь вечер.

— Бекки Фаруэлл, думаешь, ты меня удивила? Держи свой бокал.

Так часто бывало в Пирсоне и других небольших городках Среднего Запада — смерть Хэнка Фаруэлла вызвала волну любви и заботы, которая помогла его единственной дочери пройти через многие трудности. Бекки получила огромное количество приглашений на Рождество и Новый год и посетила несколько праздничных ужинов, прежде всего — у Бинтонов. Смерть отца подтолкнула ее наконец официально закрыть бизнес и, возможно, явилась причиной неожиданного увеличения зарплаты в мэрии. Девушка осталась совсем одна и стойко переносила горе — ничто не могло вызвать большего уважения у жителей Пирсона.

Теоретически она могла поступить в колледж. Никто бы не стал ее критиковать. Но Бекки знала — слишком поздно. Каждую неделю Карл передавал ей все новые обязанности. Она уже курировала всю команду штатных бухгалтеров, и ее просили присутствовать на встречах высшего руководства по вопросам финансового планирования. Бекки тщательно следила за тем, чтобы выглядеть респектабельно: четыре деловых костюма пиджак-юбка, десяток блузок.

Они с Ингрид стали подругами. Бекки купила видеомагнитофон, чтобы смотреть кассеты, которые Ингрид брала напрокат по выходным. Запасалась пирожными, газировкой «Доктор Пеппер», чипсами. А если они проводили вечер не вместе, то Ингрид звонила ей просто поболтать. Бекки долго не понимала, что это за удовольствие, однако в конце концов ей стало нравиться такое общение. Они спорили, какая радиостанция лучше — WMMR легче настроить, однако во второй половине дня там скучный ди-джей; а у WOHA слабый сигнал, зато больше малоизвестных песен Джорджа Стрейта и Рэнди Трэвиса. Сплетничали об одноклассниках, вспоминали школу — ссоры, увлечения. Обсуждали мужчин, с которыми работали. Бекки привыкла к тому, что Ингрид сводила все темы к интересующим ее парням и вечно волновалась, позвонят они ей или нет. Роль Бекки, как она поняла после того, как разок оплошала, заключалась в том, чтобы, несмотря ни на что, настаивать: да, конечно, «Как-его-там» обязательно позвонит. Порой Ингрид принималась зевать посреди разговора, и Бекки начинала прощаться, однако Ингрид нравилось болтать, засыпая. Она всегда находила что сказать.

Порой они вместе ходили в церковь, когда после «Часа кофе» проводилось какое-то мероприятие, вроде упаковки обедов для приюта или обучения детей. Обе были очень энергичными, им нравилось делать что-то для города, особенно если за это хвалили (Бекки) или угощали выпечкой (Ингрид). Пирсон привык к тому, что они часто появлялись вместе; со временем и Бекки привыкла.

Она проводила много времени с Ингрид еще и потому, что ее Предприятие простаивало. После смерти отца прошла череда праздников, и Бекки уже больше месяца не работала — Карл всякий раз отправлял ее домой.

Ладно. Если пока нельзя ходить на работу и следить за платежами и статьями бюджета, можно заняться учебой. Однако Бекки чувствовала, что ей уже неинтересны местные кружки любителей искусства, домашние коллекции и небольшие захолустные галереи. Она пролистала в библиотеке все старые выпуски «Midwest Art» и теперь выискивала в газетных киосках журналы «о моде, стиле и обществе», типа «Vogue» или «Bazaar», которые сами киоскеры называли «журналы для снобов». Она покупала и некоторые европейские издания ценой под десять долларов, где печатали статьи самых авторитетных искусствоведов, в основном нью-йоркских. Оттуда Бекки черпала имена и тенденции. Долгие зимние дни она проводила, погрузившись в созерцание репродукций картин или блестящих трубчатых скульптур, изучала цены на аукционах и правила продажи. Лежала в своей старой кровати, все в той же маленькой комнате — и думала об искусстве. Точнее, о покупке и продаже произведений искусства.

Глава 7

Пирсон

1987

Подвал мэрии располагался по всей длине огромного здания; его почти не отапливали и использовали как складское помещение. Никто не хотел туда спускаться. Сотрудники рассказывали друг другу страшилки: там в стенах замурованы трупы и вьют свои гнезда ядовитые пауки. Но приходилось покупать мебель, праздничные украшения, и нужно было куда-то складывать множество коробок с документами, которые полагалось хранить. Так что обычно туда посылали парня по имени Скотти из технического персонала мэрии.

Бекки раньше посмеивалась (что, у всех такие слабые нервы?), хотя после того, как провела в липком полумраке подвала пару часов, вынуждена была признать — да, здесь довольно жутко. Например, у северной стены под рваным синим брезентом стоит какой-то предмет восьми футов высотой — что это, черт возьми? Почему, прокравшись сюда, она то и дело смотрела в ту сторону, вместо того, чтобы использовать время совсем для другого?

Бекки переставила коробку с документами и села так, чтобы не видеть чудовище под брезентом. Освещение гудело и моргало — как в фильме ужасов; именно поэтому она взяла с собой фонарик. Зажав его под мышкой, Бекки закрыла коробку, сделала на крышке пометку карандашом и отодвинула в сторону, освободив место для следующей. Если продолжать в том же темпе, можно просмотреть еще две или три, прежде чем кто-нибудь наверху заметит, что ее нет. Карла сегодня не будет весь день, а остальные, наверное, думают, что она разносит по офису экземпляры последнего распоряжения.

Огромное количество банковских счетов мэрии — старых и новых, закрытых или просто подвешенных без движения средств, а также действующих, в общем, всяких разных, — отпугнуло бы гораздо более опытного бухгалтера. Наверху ходили шутки, что аудиторской фирмы, десятилетиями проверявшей их бухгалтерские книги и ни разу не придравшейся ни к одной операции, на самом деле не существует. Бекки оценила масштабы хаоса и сразу поняла, как это обернется в ее пользу. Она завела себе небольшой блокнот и стала носить его с собой на встречи, совещания по бюджету и обеды с клиентами. Помечала в нем, где, когда и о каких счетах упоминалось, и сравнивала с тем, что находила в текущих книгах и банковских выписках. Затем попросила стажера принести из подвала коробки с папками, чтобы — как она сказала Карлу, считавшему ее затею перфекционизмом и глупостью, — «отследить преемственность». Разобраться, как все работает. Конечно, в свободное время.

Карл совершенно не обращал внимания на внутренние распределения бюджета — в какие отделы поступают деньги города, а затем расходуются либо нет. Он обычный человек, не математик. Если кто-то спрашивал его об этом, он с удовольствием позволял мисс Фаруэлл давать пояснения. Все учитывается в бухгалтерской книге, чего же вам еще.

Вскоре Бекки перестала обращаться к Скотти и сама начала таскать наверх документы, по две коробки зараз, как раньше помогала отцу с инвентарем. Сегодня она взяла блокнот и спустилась в подвал. Так гораздо проще, хотя там она сразу начинала чихать — от сырости? — и чуть не подпрыгивала всякий раз, когда шипел древний бойлер. Уж лучше перебирать документы не на виду у всех.

Бекки искала. Прошло уже три месяца с тех пор, как она вернулась на работу. По-прежнему прибирала деньги, подвисшие из-за чьей-то глупой ошибки, но пока что приостановила любые покупки «искусства». Ей нужно найти… что? Она не могла сказать, что именно, — какой-то способ, лазейку, брешь? Узнает, когда найдет.

Тогда, днем — или уже был вечер? — она уже хотела отставить коробку, однако увидела папку с документами, которые ей раньше не попадались. Выписки по счету в «Мидвест кредит юнион». Ага. Насколько Бекки знала, их счета в этом банке закрыты. Проверила свой блокнот, сняла крышки еще с нескольких коробок. У мэрии были счета в разных банках, и официально считалось, что чем шире будут распределяться финансы, тем лучше. Хотя Бекки не сомневалась, что настоящая причина — нежелание утруждаться. Чтобы закрыть счет, нужно предпринять некоторые действия; открыть новый гораздо проще.

Бекки держала в руках выписки — всего шестьдесят долларов на одном счете и сто десять на другом. Кажется, в последних бюджетных документах она не видела текущего баланса «Мидвест». Интересно, этот банк вообще еще работает?

На обратном пути пришлось смахивать с лица и волос мерзкую липкую паутину. Бекки принесла папку наверх к себе в кабинет. В коридорах тихо, все уже ушли. 18:30 — слишком поздно куда-то звонить. Все же она, затаив дыхание, набрала номер банка, указанный в какой-то древней выписке. После пяти гудков включился автоответчик:

«Спасибо, что позвонили в «Мидвест кредит юнион». Мы сейчас закрыты. Время работы с 8:30 до…»

Бекки повесила трубку.

Может быть. Может быть, это сработает.

Три недели спустя Карл представил городскому совету презентацию разработанного Бекки проекта «Резервы экономии». В разделе «лишние расходы» имелась наглядная схема; из нее было видно, сколько денег уходит на обслуживание дублирующих друг друга счетов. Карл (то есть Бекки) разработал план ревизии счетов мэрии по отдельным направлениям (фонд оплаты труда, городские ремонтные работы, служба безопасности) и бюджетным периодам (налоги, резервы, капитальное строительство). При вдумчивом подходе к выбору банков такая ревизия могла бы дать экономию от 18 до 20 % в год.

Членам совета проект понравился; сильно воодушевленными они не казались, однако разрешили бухгалтерии реализацию.

— Только не думай, что тебя тут же повысят, — сказал ей Карл.

«Переживу как-нибудь», — чуть не вырвалось у Бекки.

— Это просто оптимизация рабочего процесса, — произнесла она вслух.

— Ну да, — ответил Карл.

Оптимизация счетов стала ее прикрытием. Было ясно, что Бекки берет на себя управление банковскими счетами мэрии, и все, казалось, обрадовались, что им больше не нужно думать об этом беспорядке. Она специально выбирала самые неподходящие моменты и просила Карла подписывать все изменения: закрытие одних счетов, переименование других. Задерганный, он ворчал и вздыхал, но покорно все подписывал, особо не вникая в содержание. Так Бекки удалось добавить себя в качестве лица, обладающего правом подписи почти по всем реструктурированным счетам.

Поначалу она работала с действующими счетами в тех банках, которые все знали: «Федеральный банк», «Первый банк». Ждала, пока секретари начнут узнавать переименованные счета (им даже давали прозвища), а младшие бухгалтеры перестанут громко вздыхать и привыкнут к изменениям (младшие бухгалтеры громко вздыхают при любых изменениях). С гордостью наблюдала, как на новые счета деньги поступают и уходят гораздо более оперативно. Странное ощущение — она наслаждалась тем, как четко работает система, в то время как сама работа уже начала казаться несущественной.

Бекки очень хотелось кому-нибудь обо всем рассказать. Чего стоят знания, полученные в колледже, если в реальном мире дела обстоят совсем иначе? Она часто вспоминала страницу из учебника на вечерних курсах «Бухгалтерский учет». Цветная схема «Целесообразные действия» в главе «Финансовый контроль». Основной принцип — разделение обязанностей. Не должен один и тот же человек и выписывать чеки, и относить их в банк.

Один человек выписывает чеки, а другой относит их в банк.

Бекки делала и то, и другое!

В жизни все не как в теории. И зачем только люди платят за обучение?

Она все равно совмещала бы эти функции, даже если бы не «заимствовала» средства у города (Бекки никогда не использовала по отношению к себе слово «воровала»).

Она же видела подписи на старых документах. Так всегда велись дела в мэрии. Ее ли дело — поднять руку и сказать: «Эй, постойте, нужно делать, как написано в учебнике»?

— Спустись с небес. Приве-ет! — Ингрид щелкнула пальцами у нее перед глазами. — Что берем?

Они стояли в закусочной, и наконец подошла их очередь.

— Что? Ой. Э-э-э… то же, что и ты.

— Два с сарделькой и капустным салатом, пожалуйста. — Ингрид внимательно посмотрела на нее. — Что с тобой? Ты где-то витаешь.

Они расплатились, взяли еще по бокалу пива и еле нашли себе место в переполненном зале. В эту субботу Бекки вместе с Ингрид прошлась по магазинам, без особого энтузиазма примеряя одежду. Размышляла, как ей запустить в работу счет в «Мидвест», чтобы Карл не знал? И не могла думать ни о чем другом. Дать документы на подпись Карлу, как и по всем другим счетам? А вдруг он обратит внимание — какой-то непонятный банк, и тут же возникнут вопросы: работает ли «Мидвест» и почему у них там все еще открыт счет?

Также предстояло решить вопрос с почтой. Бекки целую неделю рылась в коробках с почтой в офисе, притворяясь, будто изучает какие-то бумаги. Следовало выяснить, почему ей раньше не попадалась ни одна выписка из «Мидвеста». Курьер привез дневную почту около 11 часов, с шумом выгрузил ее в коридоре на первом этаже. Секретарша отнесла всю кучу наверх — не торопясь, как заметила Бекки, отсортировала по адресатам, разложила по персональным ящикам. Оставшиеся письма небрежно бросила пачкой на самую нижнюю полку: Бекки раньше туда не заглядывала. Как только секретарша ушла, она принялась за дело.

«Вернуть отправителю». «Ошибочный адрес». «Адресат выбыл». «Перенаправить». Горы писем, адресованных сотрудникам, которые уже несколько лет у них не работали. Журналы без конкретного адресата, каталоги офисной продукции, рекламные проспекты и… банковские выписки. Та-ак. Она вытащила конверт с уродливым старым логотипом «Мидвест»; на конверте напечатано: «Мистеру Теодору Риду, финансовый отдел». Насколько Бекки знала, Тед Рид ушел из мэрии в семидесятых. И у них никогда не было отдельного финансового отдела. Неудивительно, что все это потерялось. Секретарши, наверное, годами сбрасывали такие конверты в ящик для мусора!

— О-о, как жжет, — сказала Ингрид, подбирая остатки солено-перченых чипсов. — Я их ненавижу-обожаю… или обожаю-ненавижу.

— Кошмар, — машинально произнесла Бекки.

— И не говори. Хочешь, выпьем кофе в кондитерской?

— Некогда. Ты меня не подбросишь кое-куда?

— Конечно, подброшу, только еще в пару мест заедем, ладно? — Ингрид любила разъезжать с Бекки по городу, покупать продукты и прочее. Особенно ей нравились распродажи.

— Пора мне уже выбраться из этого дома, — говорила она, имея в виду дом своих родителей. Хотя не предпринимала никаких шагов, чтобы жить отдельно, поэтому Бекки считала — они вовсе не сводят ее с ума, что бы ни утверждала Ингрид.

Они еще немного поколесили по городу. Бекки ожидала в машине, пока Ингрид заходила в аптеку или в книжный магазин. Когда заехали в автосервис поменять масло, Бекки вдруг заметила на приборной панели пачку конвертов, перетянутую резинкой, и рекламный буклетик «Деревенская еда».

— Что это?

— Письма для моих родителей. Я тебе не рассказывала? Их просто засыпают рекламой и всяческим дерьмом. Домашний ящик вечно переполнен. Я устроила так, чтобы письма шли как «до востребования». Раз в неделю забираю.

Ингрид смотрелась в зеркало заднего вида; то надевала солнечные очки, то сдвигала их вверх на волосы.

— Там, наверное, уже штук сорок.

— То есть вы арендуете абонентский ящик?

— Есть более дешевый способ — надо попросить на почте, чтобы повременили с доставкой, хотя бы на неделю. А мне по субботам плюс одно дело — заехать туда и забрать.

Так. Бекки притворилась, что ее интересует рецепт месяца «Картофельные котлеты» в «Деревенской еде», и снова принялась размышлять. Ингрид предложила выпить по молочному коктейлю, Бекки не отказалась.

На следующей неделе Бекки перехватила почтальоншу у входа.

— Я заберу, — весело сказала она и извлекала из раздутой почтальонской сумки охапку корреспонденции. — Все равно туда идти.

На следующий день изобразила перекур, стоя возле уличной пепельницы, и сделала то же самое. Почтальонша не возражала — а зачем?

На пятый раз, когда Бекки забирала почту до того, как она попадет в руки секретарши, почтальонша спросила: «Что, поменялся порядок? Или какие-то проблемы?»

— Нет, — ответила Бекки. — Просто мне нравится каждое утро начинать с баланса. Я без задержки получаю бумаги и, как только увижу Карла, сразу смогу сообщить ему… — Она начала подробно описывать разнообразные бухгалтерские задачи, включая переход к новой системе работы с банками. Почтальонша даже вздрогнула — столько лишней информации, и Бекки прощебетала:

— Все в порядке. Так ведь гораздо проще — и мне, и вам.

Бекки Фаруэлл, въедливая зануда, теперь решила первой получать почту. Как она и предполагала, слух об этом распространился по офису, вызвав небольшое раздражение и насмешки, однако вскоре все привыкли, как обычно и происходит с такими вещами. Наверное, можно получать прежде всех и корреспонденцию всей мэрии (что Бекки и сделала в дальнейшем). А пока что она забирала почту бухгалтерии, в том числе адресованные ей банковские выписки. Включая те, что поступали от недавно переименованного «Мидвест кредит юнион»; теперь он назывался «Кэпитал девелопмент». Они начали приходить в мэрию в сентябре 1987 года.

Филиал бывшего «Мидвеста» в Грантфорде, в двадцати минутах езды от Пирсона, представлял собой довольно большое одноэтажное кирпичное здание, изуродованное новым декоративным фасадом с гипсовыми колоннами и уличными часами огромного размера. Бекки стояла у входа, вспотев под жарким утренним солнцем на исходе лета, и ждала, когда банк откроется. Внутри находилось несколько сотрудников; наконец один из них подошел к выходу, повесил табличку «Открыто» и распахнул тяжелую стеклянную дверь.

— Доброе утро!

— Доброе утро. — Бекки нервничала и оттого говорила быстро и резко. Внутри работал кондиционер, и все же ее лицо и шея оставались красными. Она была здесь впервые, но никто бы этого не заподозрил — так решительно Бекки направилась к кассиру за стойкой.

— Мне нужно внести депозит, — сказала она, — на муниципальный счет, который мы недавно… Да. Вот.

Кассир, приятный круглолицый мужчина лет пятидесяти, взял ее чеки. Бекки склонилась над бланком для депозита; шариковая ручка плохо писала, приходилось сильно надавливать. Не произнесла ни слова, пока кассир медленно, очень медленно проверял каждый документ. Даже краем глаза не взглянула, как он их рассматривает, зная каждый наизусть: страховка, платеж строительной компании, а один Бекки написала сама: перевод со счета управления водными ресурсами в «Федеральном банке». Итого три тысячи двести двадцать три доллара. 3223. Ей нравилось симметричное число, отчасти поэтому она и выбрала такую сумму для своего первого депозита.

Кассир взял у Бекки бланк, сравнил с чеками. Повернулся к монитору, надел очки и начал вводить данные. К этому времени в банке появилось еще несколько клиентов, два человека встали в очередь за Бекки. По затылку у нее стекала струйка пота… Ничего, потом вытрет.

Все завершилось гораздо быстрее, чем она ожидала. Кассир коротко улыбнулся, кивнул и отдал ей квитанцию со штампом. Бекки повернулась, чтобы уйти; в этом момент ей показалось — сейчас она потеряет сознание.

— Минуточку… Извините! — окликнул кассир.

Мужчина, стоящий сзади в очереди, глянул на нее осуждающе. Бекки не могла выдавить из себя ни слова.

— Вы же из Пирсона, да? — обратился к ней кассир. Господи, какой у него громкий голос.

Бекки кивнула.

— У вас еще проводится «Праздник петуний»? Моя жена руководит клубом садоводов, у нее только и разговоров, что об этом празднике.

— По-моему, да, — кашлянув, произнесла Бекки. — Обычно в первые или вторые выходные мая.

— Буду знать, — сказал он. — Может, получится посмотреть турнир по гольфу в вашем лучшем пабе.

Она помахала ему рукой и уверенно вышла на улицу. Глубоко вздохнула, задержала дыхание и стукнула кулаком по бедру.

Получилось!

Глава 8

Чикаго

1987

4 декабря 1987 года на счету в «Кэпитал девелопмент» было сорок две тысячи долларов. Бекки приехала в Чикаго, вошла в огромный торговый зал «Мерчендайз март» ровно в 10 часов утра в день открытия художественной выставки; в сумочке у нее лежала новенькая чековая книжка, две ручки, удостоверение личности и губная помада «абрикосовая мечта».

Международная художественная выставка (Бекки называла ее «экспо») должна продлиться три дня — продажа и покупка произведений современного искусства, работа различных комиссий и собственно выставка. Бекки интересовалась только продажей. Она сказала Карлу, что в пятницу ей нужен свободный день — уладить кое-какие дела, и полночи не спала, раздумывая, что же туда надеть. Посоветоваться бы с Ингрид!.. В конце концов она остановилась на классическом комплекте — черная юбка-карандаш, облегающая бедра, и шелковая блузка с бантом. Немного экстравагантности добавляли туфли на высоком каблуке расцветки «зебра», купленные в Рокфорде. Волосы — после долгих сомнений — собрала сзади в пучок с шиньоном (чуть более нарядная версия прически, которую они с Ингрид делали, когда ходили на балет).

Что касается верхней одежды… По погоде требовалось пальто, и выбирать было не из чего: у нее имелось единственное пальто, темно-синее, с капюшоном, подбитое ватином. Будь Бекки даже на пару дюймов выше, все равно выглядела бы в нем карликом; она очень жалела об этой прошлогодней покупке, но не приобрела ничего другого. Стояла в очереди в гардероб и держала свое объемное пальто под мышкой, как мешок с грязным бельем; щеки пылали. Освободившись от него, сразу почувствовала себя другой.

Бекки ненадолго остановилась у входа в главный зал; в боку немного покалывало. На пространстве размером с футбольное поле располагались сотни импровизированных демонстрационных площадок, отделенных друг от друга перегородками; возле каждой — флажок с названием галереи и города. Проходы между ними разветвлялись и заканчивались такими же площадками или упирались в стену. Картины висели внутри и снаружи стен-перегородок каждой маленькой галереи, так близко друг к другу, что трудно было различить, где чьи картины. Люди ходили по проходам, путались, сворачивали не туда и через некоторое время оказывались на противоположной стороне зала. Бекки вспомнила гигантский кукурузный лабиринт в Тигпене и тут же одернула себя — надо завязывать с такими ассоциациями. Никто не должен заподозрить, что она из небольшого провинциального городка.

Высоко над множеством мини-галерей и гудящей толпой виднелись стальные перекрытия. Бекки посмотрела на большую гориллу, сделанную из тысяч блестящих бусинок; она висела на балке под самым потолком-куполом и медленно вращалась. Огромная и нелепая, безмятежно парила над людским муравейником. Казалось, никто, кроме Бекки, ее не замечал.

Бекки покрепче прижала к себе сумочку и направилась к отсеку номер 131 — нью-йоркская галерея Феррамини. Она три недели изучала каталог выставки и знала, что они привезут несколько картин Эрика Фишля. Бекки собиралась купить одну из них — у нее еще не было картин, написанных знаменитыми художниками. Работа Фишля должна стать первой такой покупкой. Бекки послала воздушный поцелуй парящей наверху горилле — пусть принесет ей удачу.

Да, на стене у Феррамини висели три полотна Эрика Фишля. Картины здесь, отлично, нужно действовать дальше — это же только первый шаг. Сотни раз мысленно покупая картину, она не предполагала, что вокруг будет так много любителей искусства. В каждом закутке толпились люди (шум, толкотня), не спеша рассматривали картины и заслоняли их — а Бекки еще не выбрала, какую работу Фишля заберет домой. Она старалась держаться поближе к двум продавцам — или помощникам? как их называют? — к бледной худощавой женщине в платье с воротничком-стойкой и симпатичному темнокожему парню. Бекки старалась протиснуться вперед к картинам Фишля и еле сдерживалась, чтобы не подпрыгнуть или не встать на цыпочки.

— У вас есть прайс-лист? — произнесла она громче, чем хотела. Она вычитала эту фразу в «ArtNews». Или сначала нужно спросить: «Работы не проданы?» Черт, уже поздно.

Парень протянул ей кожаную папку, в каких подают меню. Цены намного выше, чем ожидала Бекки, но все же в пределах ее депозита в «Кэпитал девелопмент». Так ли уж нравятся ей именно эти картины? Ну… если честно — нет. Впрочем, не важно. Просто стратегическая покупка — как вложение. Она много читала о Фишле. Его картина — именно то, что ей нужно, у искусства тоже есть «голубые фишки» — они всегда будут в цене.

Парень отвлекся на кого-то другого, и Бекки подошла к тощей женщине, которая внимательно слушала пожилую пару в одинаковых очках. Они, перебивая друг друга, рассказывали какую-то длинную историю. Наконец женщина заметила, что ее хотят о чем-то спросить, сделала супругам знак: «Извините» — и дежурно улыбнулась Бекки.

— Вам помочь?

— Да. Я хочу купить картину Эрика… — Бекки не стала произносить фамилию, указала на стену. — Средняя. Я имею в виду — среднего размера.

Галеристка улыбнулась ей широкой, довольной улыбкой. Как будто Бекки похвалила ее серьги.

— Одну минуту. — Она повернулась к пожилым супругам, и они тут же продолжили свою историю. Бекки немного растерялась. Что такое? В ее мечтах слова «Я хочу купить» вызывали волну возбуждения и почтения. Она переминалась с ноги на ногу, не понимая — нужно подождать, пока они закончат разговор? Или подойти и потребовать? Разве ей не должны дать заполнить какие-то документы? Или хотя бы предложить чашку кофе? Моментально вспотев и смутившись, она почувствовала себя так, будто стоит здесь, посреди зала, в своем дурацком пальто.

Наконец женщина расцеловалась со своими собеседниками и с улыбкой смотрела им вслед, пока они медленно выходили в переполненный проход. Затем повернулась к Бекки.

— Да-да, сейчас. Давайте присядем на минутку.

Бекки осторожно присела рядом с женщиной на квадратный пуф. Та представилась: Лори Левин.

— Меня интересуют небольшие либо средние…

Лори прервала ее:

— Напомните мне, где я вас видела?

— Ну, я не…

— В Берлине, на пятидесятилетие Роджера? Нет, вас там не было. Подождите, я сама вспомню… На занятиях по йоге? Не на дне рождения Биби, потому что я тогда уезжала в Милан…

— Мы не встречались, — твердо сказала Бекки. — Я хочу купить Эрика… Эрика, э-э…

— Фишля, — произнесла Лори, все еще размышляя. — В прошлом месяце у Ларри, да? Или на Форуме искусств… о, еда у них просто кошмар! Помню, Эрик с Эйприл сразу после этого пошли в ресторан.

Бекки молчала.

— Вы местная? Из Чикаго? Вас нет в списке наших клиентов. Фаруэлл. Фару-элл…

Список клиентов?.. До Бекки начало доходить.

— Это все забронировано, на несколько месяцев. Для коллекционеров. Понимаете?

— Вы имеете в виду… все три картины? Но в каталоге не было никакой пометки.

Лори с широкой улыбкой коснулась колена Бекки и, подавая знак своему коллеге, произнесла:

— Трей может добавить вас в список рассылки. Очень рада, что вы нас посетили.

Момент ускользал, Бекки запаниковала.

— А сколько, ммм… По какой цене ее забронировали?

Лори удивленно взглянула на нее.

— Я могу предложить на десять процентов больше, — сказала Бекки. И тут же поняла, что совершила ужасную бестактность. Даже Трей, казалось, отодвинулся от нее. Лори медленно встала с пуфа и направилась навстречу другим посетителям. Как будто лучшее, что можно сделать в такой ситуации, это поскорее обо всем забыть.

Два часа спустя Бекки пила уже второй коктейль в кафе на западной стороне зала. Пила через соломинку, однако в бокале убывало довольно быстро. Пучок с шиньоном съехал на бок и обвис. Стереосистема за стойкой второй раз за полчаса включила «Cherish» Мадонны. Бекки сидела спиной к выставке, демонстративно игнорируя соседей, которые громко говорили на немецком или еще на каком-то языке, попивая шампанское из пластиковых фужеров.

Незнакомый мужчина легонько постучал по стойке, желая привлечь внимание Бекки. Заглянул ей в лицо.

— Жалеешь о покупке? — спросил он по-английски. — Или упустила хороший шанс?

Бекки смотрела на него, покусывая соломинку. Высокий, лет пятидесяти, рубашка в полоску. Фиолетовый нагрудный платок и несколько колец на руке — наверное, гомик.

— И то, и другое, — ответила она, встряхнув бокал. Лед тихонько звякнул.

— Давай помогу. — Мужчина присел на табурет рядом с ней и махнул рукой официанту: «Повторите». — Похоже, у тебя был трудный день. Расскажи папочке.

Бекки фыркнула. А почему бы и нет?

— Я думала, делаю все как нужно, но… есть правила, о которых тебе не говорят, понимаете? Для кого-то одни правила, а для кого-то — другие. Почему так?

Мужчина поднял руки ладонями вверх.

— Кто вы?

— Ты думаешь, я один из них? Для кого эти особые правила? Вовсе нет.

— Ну, и не такой, как я, — пробормотала Бекки, глядя в свой бокал. Соломинку она сгрызла.

— Я Фредерик Паллизер. — Он сделал паузу.

Что, она должна его знать?

И не надейся, «папочка». Мы незнакомы.

— Хотя здесь меня чаще называют Мак.

— Меня зовут Ребекка Фаруэлл, но все обращаются ко мне…

— Риба, правда?

Бекки уставилась на него. Он что, про Рибу Макинтайр, певицу кантри? Не может быть!

— Вы действительно немного похожи. — Он очень музыкально напел несколько тактов хита Рибы «You Lift Me Up To Heaven».

Сюрпризы на сегодня не закончились?

— Ладно, зовите меня Риба, — кивнула Бекки. — Скажите, Мак: что нужно сделать, чтобы купить картину, которую очень-очень хочется купить? — Собралась что-то добавить, однако не выдержала и расплакалась. Отхлебнула из бокала.

— О. — Голос Мака звучал уже по-другому, игривость исчезла. — Что случилось?

И она рассказала ему все, путано и не по порядку; ей было ужасно стыдно, однако Мак внимательно слушал. Хмурился, иногда прерывал ее, задавая вопрос. Как только она произнесла имя Лори Левин, он пробормотал: «О боже». А когда Бекки поведала, что пыталась перебить цену зарезервированных картин Фишля, он ее остановил.

— О нет! — Мак приложил палец ко лбу. — Как ты могла, моя милая Риба!

— Да, — жалко прошептала Бекки. Мак накрыл ее руку своей, и она опустила на нее голову, уткнувшись глазом в одно из его колец. — Как она на меня посмотрела!

— Ну что ты, перестань. — Бекки рыдала до тех пор, пока Мак мягко, но решительно не вытащил руку из-под ее мокрого лица. Подал ей чистый душистый носовой платок (хотя сначала вытер им свою руку).

— Только подумай, сколько денег ты сэкономила, дорогая! Между нами говоря, мистер Фишль немного, ну… что говорят о рыбе и гостях через три дня?

— Я, кажется, слишком много выпила, — произнесла Бекки.

— Можно ведь найти что-то другое! О, давай! Хорошая покупка — лучшая месть.

— Нельзя! — жалобно произнесла Бекки. — Я уже все потратила!

— На что? Ты сумасшедшая?

Бекки всхлипнула и вытащила из сумочки смятую квитанцию. Мак изучил прикрепленное к нему изображение.

— Ну… неплохо. Я видел еще несколько подобных вещей. — Он развернул квитанцию, увидел цену и штамп «ОПЛАЧЕНО». — О Мария, мать Иисуса!

Бекки ничего не сказала. После галереи Феррамини она была в бешенстве! И купила первое, что попалось на глаза. Едва помнила момент сделки, когда одним махом списала все деньги «Кэпитал девелопмент», плюс приличную сумму со своего личного счета за какую-то вычурную картину, и покупка не доставила ей никакого удовольствия. Несколько месяцев работы, папки из подвала… Псу под хвост.

Мак выразительно вздохнул.

— Ладно. Поехали со мной. У меня квартира в пригороде, в Оук-Парке, мне нужно впустить экономку. Отдохнешь в комнате для гостей и… — Он провел рукой по ее лицу и волосам. — Приведешь себя в порядок. Потом познакомлю тебя с некоторыми полезными людьми.

Мак сложил квитанцию пополам и сунул во внутренний карман пиджака.

— А с этим мы разберемся.

Над ними медленно кружилась сверкающая горилла. Толпа шумела все громче, люди торопились в кафе.

Бекки оперлась на руку нового знакомого, слезла с табурета и встала, разминая ноги в черно-белых полосатых туфельках. Она чувствовала себя совершенно опустошенной — внутри словно появилось новое пространство; место, где можно оглядеться и что-то построить. В шестом классе она впервые осознала концепцию отрицательных чисел единственной вспышкой внезапно расширившегося сознания: погружение ниже нуля дает тебе новые возможности! Зеркальное отражение бесконечности.

Они шли с Маком по выставке — медленно, поскольку он все время с кем-то здоровался, — и это шествие вызывало у Бекки такое же незабываемое ощущение. Да, у нее убытки — потраченные деньги, позорная жалость Лори Левин, однако уравнение было неполным. Пока что.

— Мне нужно забрать в гардеробе пальто, — сказала она Маку, когда они уходили.

— Да, конечно, — пробормотал он.

За этим последовали три шальных дня: Мак и его тусовка. В первый день, когда Бекки, сбросив туфли, лежала в мемфисском шезлонге со стаканом «алка-зельтцер» в руке, Мак висел на телефоне: сначала старый клиент, затем дружелюбный агент, затем — агент конкурирующий. За тридцать пять минут он избавился от картины Бекки (позже он называл ее «Ужасная Ошибка») — и даже получил небольшую прибыль. Которую, разумеется, оставил себе.

— В вас просто влюбиться можно, — сказала Бекки, тихонько икнув.

— Ты прелесть. — Мак накинул ей на ноги плед. — Попрошу Марию постелить тебе на канапе.

Вечером Бекки, закрыв глаза, лежала на этом странном и дорогом диване. Ей хотелось бодрствовать, хотелось запомнить каждую деталь обстановки. Женщина в самой настоящей черно-белой униформе горничной принесла ей шипящий бокал «алка-зельтцер». На подносе! Но кружилась голова, и Бекки не могла даже сфокусировать взгляд, чтобы рассмотреть картины на стенах.

— Ка-на-пе, — прошептала она, смакуя новое слово.

На следующее утро они с Маком были первыми покупателями в «Филдс». По его указанию она купила такие узкие джинсы, что ей пришлось лечь на пол в примерочной, чтобы застегнуть их. И алое платье с молнией на спине, с обтягивающими длинными рукавами и острыми плечами, чуть ли не задевающими за уши, туфли к нему и длинный кашемировый кардиган. Бекки зажмурилась, когда продавщица пробила на кассе четырехзначную сумму. Все это (плюс три упаковки трусиков) она оплатила кредиткой и не дышала, пока платеж не прошел.

Еще два дня Бекки вместе с Маком бродила по выставке, запоминала каждое его движение — он сравнивал цены, что-то шептал, кому-то пожимал руки и заключал сделки. Никогда еще она не чувствовала себя бодрее и сосредоточеннее.

— Их для вас отложили? — спросила она Мака, когда он купил две гравюры Вегмана, небольшую картину Джоан Митчелл и несколько набросков Домингеса.

— Мне их продали, — ответил Мак.

Она впитывала все: его советы, замечания, сколько времени (вплоть до секунд!) он тратил на просмотр картины. Как кружил по выставке, порой возвращаясь туда, откуда они пришли, или долго шел по проходу, не заходя ни в одну из секций, или ускорял шаг, чтобы поскорей купить то, что хотел. Он рассказывал Бекки, кто есть кто; кого нужно обхаживать, а кого избегать любой ценой; что из напитков заказывать и кто должен за них заплатить, как произносится «биеннале», «Руша», «Бенджамин»; когда платить сборы, кто получает комиссию, а кто — отсрочку по налогам, имена и номера телефонов перевозчиков, мастеров по установке и страховщиков. Все, что необходимо было знать, а она не знала.

Единственное, чему он не пытался ее научить, — как выбирать картины.

— Ты просто чувствуешь. Это дар. Да, малыш, кое-кому дано.

Бекки не пыталась скромничать. Похоже, она нашла тех, кто одной с нею крови.

— С другой стороны, — продолжил Мак, — все мы люди, и порой… («Ужасная Ошибка»!)

Конечно, за все приходится платить, и Бекки платила — сопровождала Мака в бары рядом с выставкой и принимала участие в круглосуточных вечеринках у него на квартире. Она понимала, что больше почерпнет не в тишине его прекрасно обставленной комнаты для гостей, даже если ей захочется что-то записать или просто успокоиться. Нет, ей нужно быть в самой гуще, рядом с Маком и остальными.

Бекки подозревала, что она не первая, кого он брался опекать. Ему нравилось быть наставником и покровителем. В его роскошной квартире на 43-м этаже с видом на озеро Мичиган появлялись самые разношерстные компании: коллекционеры, богатые вдовы, охотники за скидками и начинающие инвесторы. Бекки уже вжилась в роль наивной простушки, какой изображал ее Мак; она даже подыгрывала придуманному им образу: «эта девушка что ни скажет, ее нужно поправлять и поучать».

Поздно вечером в субботу Бекки находилась в кругу самых стойких приятелей Мака (готовых до утра сидеть в его гостиной), жадно впитывая сплетни и рассказы о скандалах, замечала каждый браслет на руках у женщин и то, что мужчины, оказывается, носят шелковые полосатые носки. Она выпила довольно много шампанского, но от спиртного только взбодрилась, голова была ясной. Рядом с ней на крохотном двухместном диванчике сидел европейский дилер по имени Свен — прижимался к ней и шептал, что девушки из Чикаго моментально вызывают у него эрекцию. Бекки только смеялась. Позже в комнате для гостей она обнаружила, что да, с этим делом у Свена все в порядке. Возможно, благодаря белому порошку, который он нюхал строго по расписанию, каждые сорок пять минут. И каждый раз очень вежливо сначала предлагал понюхать ей, а когда она отводила его руку, говорил: «Ну, как хочешь».

Мак, глядя, как Бекки кладет руку на бедро Свена, поджал губы, притворно осуждая. Бекки подмигнула ему.

Рано утром она выскользнула из квартиры; Свен безмятежно спал на смятых шелковых простынях. На потрясающе чистой кухне Бекки нашла ручку и написала Маку записку — поблагодарила и пообещала позвонить. Они уже договорились, на каких выставках ей нужно побывать — вместе с ним, разумеется, и с кем еще он ее познакомит. Бекки подсунула записку под кофе-машину и на цыпочках, с туфлями в руках, прокралась к лифту.

В машине она разулась. Ехала в Пирсон со вчерашним макияжем на лице и ноющей болью в промежности (героизм Свена и ее новые суперузкие джинсы). Нашла канал с кантри и громко подпевала Конвею Твитти, квартету «Оук-Ридж бойз» и даже Ронни Милсапу. Она знала, что все эти песни не стали бы слушать ни Мак, ни Свен, ни даже Лори Левин. Или Эрик Фишль. Ну и что? Бекки сама себе хозяйка; молодая, умная, у нее тысяча хороших идей и масса энергии, чтобы их опробовать.

С одной или двумя картинами, которые она купила до знакомства с Маком, к большому сожалению, придется расстаться, это она теперь понимала. Ну что ж, надо чем-то пожертвовать — заплатить за то, что приобрела. Бекки планировала, что́ она будет покупать теперь, как и когда. Составила список — кому позвонить на следующей неделе. Приоткрыла окно, чтобы впустить побольше холодного свежего воздуха.

В церковь она уже не успевала; пожалуй, вместо этого можно на несколько часов заехать в офис. Она не была там с четверга и, как ни странно, соскучилась.

«Раньше начну делать ежемесячный отчет о доходах», — подумала она, с нетерпением представляя себе свой стол в тишине воскресного дня: верхний свет выключен, и только у нее на столе горит лампа. А потом можно позвонить Ингрид. Предложить ей сходить поесть чипсов.

Глава 9

Пирсон

1987–1989

Так начался год поездок. Ее маленький «датсун» наматывал мили по шоссе из Пирсона в Чикаго и обратно. Накопился пробег, увеличились расходы на бензин, и теперь Бекки знала почти все стоянки для грузовиков на трассах Западного Иллинойса: где самый вкусный кофе, самые чистые туалеты, самые вежливые работники заправок.

На переднем пассажирском сиденье всегда лежали расческа (приводить в порядок челку) и огромный пакет изюма в шоколаде (если постоянно жевать, не заснешь за рулем). На обратном пути Бекки прокручивала в голове все события вечеров, проведенных в Чикаго. Какие картины видела, в каких галереях побывала. Цены, аукционные сборы. Мак сказал, что если поторговаться, можно выбить максимальную скидку — десять процентов, однако Бекки считала, что может получить больше. Она умела сбивать цену.

Проезжая милю за милей, перебирала в памяти имена, лица, характеры, составляла график встреч, прикидывала, от кого чего ожидать — дружбы, предательства или обмана. Разбираться в людях и их странностях было, по-видимому, не менее важно, чем уметь распознать подлинные работы Фрэнка Стеллы.

К Маку приходило много художников, он приглашал их поужинать поздно вечером в «Йоши» или «Бергхофф». «Как-то мало мы уделяем внимания авторам», — размышляла Бекки. Никто же не просит кланяться им — хотя бы немного уважения. Обычно на таких вечерах художник среднего уровня сидел и молча ковырялся в своей тарелке, а вокруг не утихали пошлые шуточки и бесконечные сплетни. «Может, все будет не так, — подумала Бекки, — когда я попаду в компанию Шнабеля или Балдессари».

Спиртное лилось рекой. Перед Бекки стояла деликатная задача — быть на одной волне со всеми, но не увлекаться возлияниями (ей еще два часа ехать до дома). Мак был удивительно щедр (Бекки старалась не обращать на это внимания) и всегда настаивал, чтобы она ночевала в комнате для гостей (его раздражал сам факт, что у нее есть машина). Шампанское, просто потоки шампанского — между раундами самых разных коктейлей: от «Волосатого пупка» и «Камикадзе» до «Б-52» и «Cuba Libre». Как-то в «Бергхофф» Мак попросил бармена приготовить коктейль под названием «Скользкий сосок» с анисовым ликером. Однако Бекки сразу отставила бокал: ликер не понравился, ей хватило одного соска, в смысле — глотка.

Когда приходило время платить по счету, обычно кто-то уже платил, и ей не приходилось ничего предпринимать или придумывать. В тот день, когда они только познакомились, Мак деликатно спросил: «А твой капитал… наследство?» Она скромно пожала плечами, и Мак ответил: «О, понимаю. Не нужно ничего объяснять».

В дороге проходили недели и месяцы. Она очень увлеклась, прямо-таки заболела «Нитти-Гритти бэнд» (потрясающая кантри-группа!), научилась одной рукой снимать бюстгальтер в машине (другой придерживая руль). Купила зимние шины и подголовник; могла, не глядя, вынуть из кошелька монетки ровно на один доллар сорок пять центов. В багажнике «датсуна» всегда лежали фирменные пакеты с толстыми мягкими шнурами вместо ручек, покупки завернуты в бежевую или кремовую папиросную бумагу. Бекки очень нравились пакеты из «Филдс», «Карсон Пири» и бутиков в западной части города (куда можно попасть только по предварительной записи!), нравились почти так же, как их содержимое: вещицы от «Лакруа», Ив Сен-Лорана, Алайя, Эррера, Феррагамо и Шанталь Томасс. Если бы только не приходилось выбирать, что меньше мнется, когда долго лежит в машине!

Ей постоянно увеличивали лимит по кредитным картам — в геометрической прогрессии, так как расходы росли. Однако Бекки довольно успешно изыскивала средства для своей новой жизни, сочетая отвлечение средств мэрии и перепродажу произведений искусства, которые скупала по выгодной цене. Занять, купить, перепродать, вернуть.

Однажды в субботу, незадолго до полудня, она подъехала к эстакаде на проезде Лоуэр-Уэкер, остановилась и кивнула охраннику. Давать чаевые — полезная привычка, например если ищешь место для парковки в городе; конечно, нужно знать, кому и когда их давать. Поднялась по бетонной лестнице на уровень улицы; порывом осеннего ветра чуть не унесло шарф. Бекки привязала его к ремню сумочки и быстро зашагала к гостиничному комплексу, примыкающему к зданию страховой компании «Джексон гэшнл». Зачем Мак назначил ей встречу здесь? На восточной стороне Чикаго нет художественных галерей.

Широкая полукруглая подъездная дорожка перед отелем «Ренессанс» забита такси и швейцарами, выгружающими из них портпледы с одеждой. Стараясь поскорей укрыться от ветра, Бекки проворно проскользнула между ними и сквозь стекло увидела Мака. Рядом с ним за кофейным столиком в вестибюле сидела женщина. Бекки с уверенностью могла сказать — еще до того, как прошла через вращающуюся дверь, — что его собеседница не имеет никакого отношения к миру искусства.

Мак встал, расцеловался с Бекки.

— Привет. — Она не сводила глаз с незнакомки. — Я не опоздала?

— Вовсе нет. — Женщина лукаво улыбнулась ей. — Я стараюсь побольше узнать о Рибе.

— Это Марси Паттерсон из агентства недвижимости. Я рассказывал тебе о ней.

Бекки пожала женщине руку и процедила сквозь зубы Маку: «Нет, не рассказывал». Он пропустил это мимо ушей. Побольше узнать о Рибе?

Бекки не успела даже присесть, Марси протянула ей пачку глянцевых брошюр. Так, в чем подвох?

— Пришло время, — сказал Мак. — Ответ «нет» меня не устраивает. Марси знает, что тебе нравится, и подготовила несколько квартир для просмотра. Не волнуйся, я уже сказал, что нам нужны пустые стены.

— Нам?

— «Мой дом — твой дом», — бодро процитировал Мак. — Или наоборот. А теперь прошу меня извинить, я тороплюсь в кафе «Спьяджи» к…

— Мне очень жаль, — прервала его Бекки, возвращая брошюры Марси. — Как раз собиралась позвонить вам по этому поводу. Я не планирую переезжать, по крайней мере в ближайшее время. — Ей захотелось пнуть Мака под крошечным столиком.

— Переезжать? — Марси рассмеялась. — Наша фирма специализируется на вторых домах и домах на выходные.

— Ты наступила мне на ногу, — вставил Мак. — Не надо так волноваться.

— Я не волнуюсь. — Бекки сердито посмотрела на него — говорил ведь, что будет обед с агентом из Лос-Анджелеса!

— Знаете что? — Марси внимательно посмотрела на них, но сдержала улыбку. — Я пойду попудрю носик, а вы тут разберитесь — мы все должны понимать, что делаем.

Она успела отойти от них шагов на десять, не больше, и Мак тут же набросился на Бекки:

— Ты знаешь, сколько я добивался этой встречи? Она делает мне огромное одолжение!

— Я не могу, — сказала Бекки. — Сейчас у меня на работе очень нервная обстановка. Идет реорганизация, я совершенно измотана…

Мак усмехнулся. Бекки редко вспоминала о Пирсоне — лишь один раз обмолвилась, что работает в мэрии, — и Мака это нисколько не интересовало.

— Ты хочешь быть игроком или нет? Ты же знаешь: сделки заключаются в ресторанах в центре города, и все нужно показывать — никаких исключений. Думаешь, кто-то потащится в прерии взглянуть на те прелестные наброски Клементе, которые ты недавно купила?

— Я их не продаю, — огрызнулась Бекки. Вообще-то, да, она прислонила их к стене в спальне Хэнка. Действительно, невозможно представить, чтобы коллекционеры или агенты приезжали на Каунти-роуд посмотреть на ее картины.

— Ты не отвечаешь взаимностью! Всегда чья-то гостья — и никогда не принимаешь гостей сама? Пора взрослеть, милая Риба. Если хочешь быть в игре, нужно вкладываться. Как в спорте.

Вернулась Марси. Бекки в панике прошептала:

— Ладно. Я согласна! Но я не могу позволить себе платить агентам…

— Все хорошо? — спросила Марси. Садиться она не стала.

— Конечно. — Мак поднялся, помогая Бекки встать. — Простите за бестактность… я просто объяснил, что комиссию брокеру…

— Платит компания по управлению недвижимостью, — закончила Марси. — Не клиент.

— Я не могу купить квартиру, — вдруг выпалила Бекки. От одной только мысли о заполнении документов на ипотеку у нее онемели руки.

— Конечно, — сказала Марси, целуя Мака на прощание. — Не волнуйтесь, мы учтем все ваши пожелания, в том числе и цену.

— Пока-пока, — сказал Мак. — До встречи. — Последнее было адресовано Бекки, которая сердито сверкнула на него глазами.

Следующие три часа пролетели быстро — Марси показала ей несколько квартир для аренды в роскошных домах в Ривер-Норт, Стритервилле и Голд-Косте. Как только Бекки смирилась с предложением Мака, начала получать удовольствие — как от охоты. К тому времени, как они просмотрели все варианты, она уже не возражала против аренды. И даже больше — идея ей понравилась. Собственная галерея! Где будут собираться очень полезные люди! Где не придется прятать картины, складывать их в убогой спальне. Для каждой можно будет сделать индивидуальное освещение!

Настоящий восторг она испытала, когда они с Марси смотрели двухкомнатную квартиру на тринадцатом этаже в жилом комплексе «Пойнт» — современное высотное здание с видом на озеро Рэндольф. Они еще только вошли, а Бекки уже готова была крикнуть «да!». Холодные серые тона ковра, элегантное убранство, величественная высота потолков — почти как в лофте… «Риба, — сказала она себе. Здесь я буду — Риба».

Бекки призвала на помощь все свое самообладание, и ей удалось остаться внешне спокойной, когда Марси назвала ежемесячную стоимость… плюс двойной депозит, плата за обслуживание и парковку. И несколько сборов за въезд — разумеется, единовременно.

— Нормально? — спросила Марси и достала документы, чтобы Бекки их просмотрела.

— Да, неплохой вариант, — сказала Бекки.

Пусть будет так. Она немного недоплатила Пирсону за последние несколько месяцев, совсем чуть-чуть, меньше тысячи. Не то чтобы она собиралась постоянно так поступать. Хотя понимала — с арендной платой за два месяца, залогом, мебелью, расходами на переезд разрыв увеличится. Это, конечно же, плохо. Но ведь всякий бизнес привлекает заемные средства? Для развития.

Хотя в городской газете писали о «выборах» мэра, все в Пирсоне понимали — это просто передача эстафетной палочки. Мэр Томсик правил так долго, что многие жители помнили его с малых лет — так же, как и их дети, живущие в городе. У него уже правнуки. Поэтому, когда он объявил, что выходит на пенсию, такое решение всем показалось весьма разумным и в то же время невероятным.

Для Бекки — особенно. Она не успела поразмышлять, что это будет значить для ее Предприятия, которое в прошлом году принесло ощутимую прибыль (дважды в месяц на счет в «Кэпитал девелопмент» добавлялись солидные суммы), Карл вызвал ее и объявил, что тоже намерен уйти.

— Я слишком стар для этого дерьма, — сказал он, после того как совет сообщил ему, как много от него потребуется в «новую эру» Пирсона, ведь преемнику мэра Томсика нужно будет помочь во все вникнуть. — Ты же хотела на мое место, правда? Пришло время.

Бекки представляла себе все немного по-другому — ждала, что Карл похвалит ее за усердие, поблагодарит, найдет какие-то другие слова… да черт с ним, неважно. Главное, что это свершилось: в конце квартала Бекки стала руководителем финансового отдела и городским казначеем. В двадцать четыре года.

Ингрид запихнула огромный букет из воздушных шаров в парадную дверь Бекки. Они отправились ужинать в ресторан, Ингрид заказала шампанское.

«Это игристое вино», — подумала Бекки, но вслух ничего не сказала. Она сама только недавно узнала разницу.

— Ты теперь важная птица! — Ингрид радовалась за подругу. — Вторая во всем курятнике.

— Просто смышленая курочка. — Можно было бы добавить: клюю себе по зернышку…

Конечно же, Бекки испытывала гордость. Какое-никакое, а достижение! Дома на столе у нее лежала стопка газет, где на первой полосе красовалась статья под заголовком «Выпускница школы Пирсона станет казначеем города».

— Казначей. Казна — чей? Или чья? — Ингрид играла со словом. — Странно звучит, правда? Как какое-то экзотическое имя. Что с тобой?

— Все нормально. — Щеки Бекки горели. Она вдруг сообразила, почему взяла эти газеты. Для Хэнка. Он бы вырезал статью и заламинировал, как ее школьный аттестат, и прикрепил бы к холодильнику магнитом в виде пиццы — магнит все еще украшал дверцу. Раздавал бы клиентам и всем, кого встретил бы в городе. К ее радости примешивалась горечь.

— Ну, ладно, — сказала Ингрид. — Ты что-нибудь знаешь о новом мэре? Он такой же душка, как и на фото?

— Как-то он мне не очень. Посмотрим. Не думаю, что увижу его до выборов. Скоро придется общаться с ним один на один.

— «Новая эра Пирсона!» — Ингрид повторила газетный заголовок.

И новая эра Предприятия — не сомневалась Бекки, только неясно пока, в хорошую или в плохую сторону все изменится. Эта мысль не давала ей спать по ночам. Не очень-то удачный момент — она много потратила на новую квартиру, и сейчас ей нужно внести на счет мэрии по крайней мере пятнадцать тысяч долларов. Новый мэр, Кен Бреннан, раньше был членом комитета в Спрингфилде. У него прекрасная семья, двое детей. Вероятно, худший из всевозможных вариантов — энергичный, молодой, честолюбивый; вдруг он действительно захочет знать, что происходит в мэрии?

Бекки отхлебнула еще немного кисло-сладкого игристого вина, уже без пузырьков. Очевидно, Ингрид оно тоже не очень понравилось. Чтобы успокоиться, Бекки начала пересчитывать в уме, сколько вывела денег за последние две недели, с момента подписания договора аренды на Рэндольф-плейс: две тысячи восемьсот долларов от управления водными ресурсами, два раза по восемьсот — от службы занятости, пять тысяч от инфраструктуры, затем семьсот сорок, шестьсот и тысячу пятьсот шестьдесят — из денег на строительство. Все вместе почти вдвое превышало то, что у нее осталось в «Кэпитал девелопмент» с прошлого года. Семь тысяч долларов — казалось бы, много! Как посмотреть. Она потратит их за несколько дней. Бекки так часто переводила деньги со счета на счет, занимая и возвращая, что увидеть ее собственные средства в этом потоке платежей почти невозможно.

И как быть дальше? Расходы сильно возросли из-за квартиры. Уход Карла давал ей дополнительное прикрытие — передача дел, переходный период. Когда она сможет расплатиться с Пирсоном? Бекки выбилась из обычного темпа — «заем» в несколько тысяч, то здесь, то там, и полный расчет в течение недели или двух. Скромно, но достойно.

Поглощенная расчетами, Бекки не заметила, что Ингрид откинулась на спинку сиденья и наблюдала за ней со странной тихой улыбкой.

— Что с тобой?

— Я беременна.

Теперь и Бекки откинулась назад.

— В смысле?..

— Бекки!

— И ты уверена, что это… Дэйв?

— Бекки!

— Что? Извини. Я не знала, что у вас все серьезно. — Бекки не особо нравился Дэйв Эско; он учился на два класса старше их. (Не то чтобы ей вообще нравился кто-то из парней Ингрид.) В школе он играл в хоккей и до сих пор состоял в команде полупрофессиональной лиги. Дэйв из тех идиотов, которые вечно хвастались любовными похождениями; а в старших классах он вляпался в скандал из-за футболки с непристойной карикатурой и надписью «Пронзить до самых гланд». Ингрид сказала, что он перебесился, стал совсем другим, и его повысили по работе на штамповочном заводе. Какая разница. Дэйв Эско? С Ингрид?

Ингрид все еще смотрела на нее через стол, ожидая реакции.

— Ну ты… — Беременна! О господи.

— Ты что, ничего не скажешь? Не станешь отговаривать?

— Не мне судить. Что собираешься делать?

В ответ Ингрид положила на стол левую руку. На безымянном пальце красовалось новенькое обручальное кольцо с крошечным бриллиантом.

У Бекки перехватило горло.

— Ты счастлива? Ты этого и хотела, да? И вы собираетесь?..

— Бекки. Что с тобой?

— Ничего! Я просто… — Горячие слезы потекли по ее щекам. Так много новостей, все меняется слишком быстро — новый мэр, квартира в Чикаго, и теперь еще Ингрид бросит ее ради Дэйва Эско.

— Да, — мягко произнесла Ингрид. — Я хочу этого, и я счастлива. Он хороший. Вот увидишь.

Бекки застонала и с силой потерла глаза.

— Так я теперь…

— Все останется по-прежнему. Только нас будет трое. То есть, четверо. — Ингрид погладила себя по животу.

Глава 10

Нью-Йорк

1989

До свадьбы Ингрид оставалось десять дней. Бекки ехала в аэропорт. Поставила машину на обдуваемой ветром стоянке для длительной парковки, пересела на экспресс-автобус до аэропорта, затащив туда свой чемодан. Быстро зарегистрировалась и была у выхода на посадку за три с половиной часа до вылета. Провела это время за чтением журналов «Art in America» и «Art News»; иногда поднимала глаза и внимательно рассматривала работников аэропорта за стойкой выхода и толпящихся рядом пассажиров. Ровно за сорок пять минут до посадки Бекки с чемоданом зашла в самую широкую кабинку в туалете, где быстро переоделась. Платье из жаккардовой ткани с присборенной талией, жемчужное ожерелье и туфли-лодочки с открытым носком аккуратно уложила в чемодан. Когда она, слегка раскрасневшись, вышла из кабинки, на ней были черные шелковые брюки с высокой талией и укороченная черная кожаная куртка на молнии. Намочила волосы водой из-под крана, вытерла их насухо небольшим полотенцем, которое достала из сумочки. Несколько раз провела щеткой по волосам, брызнула лаком — и пышная прическа превратилась в гладкую. Сейчас так модно. Макияж она сделает, когда прилетит.

Еще у выхода на посадку объявили о задержке. Обеспокоенные стюардессы что-то обсуждали между собой, у стойки выстроилась длинная очередь. На летном поле вокруг самолетов сверкали молнии. Бекки спросила, где находится кафетерий, — на нее посмотрели с недоумением. Она уселась на чемодан и съела йогурт.

Наконец началась посадка. Бекки не обращала внимания на стюардесс (они так и сновали по проходу между рядами кресел), на короткие объявления по внутренней связи, на то, как порывами ветра качало взлетающий самолет. К ее разочарованию, не было тележек с едой и напитками. Немного испугалась, когда они попали в воздушную яму, — самолет сильно тряхнуло, и распахнулось несколько верхних багажных отсеков. Бекки вспомнила, как ездила в кузове их пикапа — точно так же трясло, когда Хэнк съезжал на грунтовку.

— Если что, помогу тебе с кислородной маской, — сказала она своему соседу, пареньку лет семнадцати. Он проспал презентацию по безопасности и теперь крутил в руках свой плеер.

Парень посмотрел на нее отсутствующим взглядом и ничего не ответил. Ну и ладно. Бекки снова уткнулась в журнал и подняла глаза, только когда услышала новую волну вздохов. Самолет коснулся земли — раз, второй, она присоединилась к аплодисментам и подумала: жаль, что из-за грозовых туч не видно огней Нью-Йорка.

Выходя из самолета, Бекки мельком заглянула в кабину пилотов — там одна из стюардесс обнимала плачущую подругу. Обогнала медленно бредущих по трапу пассажиров, не в силах сдержать волнение. Она впервые в жизни летела на самолете, и вот перед ней Нью-Йорк!

После всех задержек и очереди на такси Бекки добралась до квартиры на третьем этаже в доме на углу 30-й улицы и Парк-авеню только после полуночи и предполагала, что хозяйка уже спит. Вставила в замочную скважину ключ, который дал ей Мак, однако почти сразу же дверь распахнулась, и на пороге возникла Фернанда Эберсол. В руке она держала огромный бокал вина, а в квартире гремела музыка. Фернанда провела Бекки в гостиную, где человек пять гостей курили, спорили, а какая-то пара на диване страстно целовалась. Бекки провела здесь три дня и все же не уяснила, как же Мак познакомился с Фернандой. Когда она не устраивала ночные ужины, то разговаривала по телефону, на трех языках — итальянском, португальском или французском, расхаживала по комнатам, таская за собой длинный шнур и цепляя им все подряд.

Что Мак рассказал Фернанде о Бекки, оставалось тайной, но, по крайней мере, она могла приходить и уходить, когда вздумается, и от нее ничего не требовали — разве только как можно чаще присоединяться к вечеринке в гостиной, в качестве источника остроумных замечаний и благодарной слушательницы светских сплетен. У Фернанды всегда было много гостей. Первый раз, увидев ее в широком восточном одеянии до пола и шелковом тюрбане, Бекки подумала, что ей чуть за сорок. Но когда Фернанда поздним утром с сигаретой во рту варила себе кофе… нет, никак не меньше полтинника.

В первый день Бекки поехала в центр города в пятницу утром, около девяти часов (это потом она обнаружила, что галереи открываются не раньше одиннадцати). Подумала — несмотря на любезность хозяйки, предпочла бы отель. Насколько лучше восхитительная анонимность, возможность побыть одной и не следить поминутно за выражением лица, за позой, за всем, что говоришь и делаешь — для кого-то. Как хорошо сбежать от всех на несколько часов.

Но Мак настоял, потому что Фернанда — полезное знакомство. Бекки размышляла: ему, должно быть, тоже выгодно ее пребывание там. И она согласилась, как соглашалась почти со всем, что говорил ей Мак. Хотя он не одобрял ее поездку в Нью-Йорк. Цены завышены, слишком много шума и суеты. Зачем ехать, если можно все устроить прямо из квартиры на берегу озера Мичиган? Риба, милая, ты разве не слышала об аппарате факсимильной связи?

Мак все чаще критиковал ее покупки, даже стал позволять себе колкости. И вообще, его установка «Это я тебя сделал, дорогая» — уже в прошлом, какое бы почтение она к Маку ни испытывала. Бекки развернулась и быстро пошла назад по тому же кварталу. Интересно, как все устроено в метро; будь она проклята, если станет, как провинциалка, просить о помощи.

И вообще, нужно просто идти в выбранном направлении, быстро и уверенно. Ничего, если она пропустит нужный поворот или дважды пройдет одной и той же дорогой.

На карте (карта лежала в сумочке, однако она не собиралась доставать и разворачивать ее прямо на улице), Бекки с помощью линейки и цветных карандашей нанесла сетку на квадрат, ограниченный 14-й авеню, Каналом, Гринвичем и авеню Ди. Здесь находилось не менее девяноста галерей, которые стоит посетить, так что график получался плотный — тридцать в день. А учитывая часы работы — четыреста двадцать минут, то есть четырнадцать минут на одну галерею. Это если не считать перерывов даже на туалет.

Вот только сегодня утром в самой первой галерее Бекки провела почти три часа. Она ничего не могла с собой поделать, не желала смотреть на часы, даже когда ее бросало в жар, а внутренний голос кричал, что это самая грубая ошибка всех новичков: влюбляться в первое, что увидят. Потому что Бекки именно что влюбилась. Сразу в шесть полотен — холст, масло, пастельные тона; абстрактное изображение, напоминающее кирпичную стену. Сработали все физические индикаторы: дыхание участилось, закололо в подмышках, и невозможно было сдвинуться с места, уйти от этих картин. Ей просто хотелось смотреть на них. Смотреть, смотреть, смотреть…

Присев побеседовать с владельцем галереи, Бекки постаралась использовать все приобретенные навыки коллекционера и узнать побольше о произведениях и художнике. Все, что ей рассказали, только усилило впечатление. Галерист пояснил, что автор полотен — Петер Уэнд, художник-абстракционист, классическое образование, возраст пятьдесят лет, из Цюриха, его работы относят к абстрактному экспрессионизму. Провел одну персональную выставку в Хокни (Бекки это не интересовало), женат на Патриции Надаль (опять же неактуально). Он обязательно добьется известности. Эту серию он представил только на прошлой неделе, а телепрограмма «Голос» уже планирует сделать большую передачу о нем, и журнал «Art forum» выделил место для рекламы на четверть колонки.

Бекки сделала большой глоток минералки. Она могла купить все шесть работ менее чем за девяносто тысяч. Отправить их домой, продать четыре — ее мысленная картотека уже сортировала потенциальных покупателей — и наблюдать, как восходит звезда Уэнда. Это находка. То, на чем она сделает себе имя.

— Можно мне воспользоваться вашим телефоном? — У Бекки пересохло во рту. Владелец любезно усадил ее за свой стол и отошел.

С трех попыток она набрала нужный номер. В голове у нее перекатывались пастельные кирпичи, параллельно она все просчитывала; ей нестерпимо хотелось приобрести эти работы.

Мак сначала обрадовался ее звонку. Замечательно, что ей так понравились картины. Сказал, что знает Петера Уэнда, и терпеливо слушал, как Бекки излагала свои мысли и планы. Дождался, пока она закончила, а затем осторожно, очень осторожно разобрал все аспекты ее идеи. Бекки пришлось ухватиться за стол, потому что такого она не ожидала: Мак не понимает ценности Уэнда и его работ! Вот что он сказал: рынок позднего абстрактного экспрессионизма перенасыщен и ограничен, линия и цвет — подражание Твомбли, и еще десяток причин, по которым покупка такого масштаба была бы ошибкой. Преждевременной и очень плохой инвестицией.

В одно мгновение Бекки поняла: ее порыв — всего лишь идиотский энтузиазм, наивность и неопытность. Какой путь ей еще нужно пройти, прежде чем самой начинать игру, чтобы догнать кого-то вроде Мака, который десятки лет занимается такими сделками, знает, что и как. Что она о себе вообразила? Господи, как стыдно… Бекки бормотала в трубку слова благодарности. Мак отмахнулся. Ерунда. Я, может быть, даже прощу тебе, что поехала в Нью-Йорк без меня.

На следующий день Бекки отправилась в торговый центр на 25-й улице на восточной стороне. Там проходил аукцион. Заняла место в помещении библиотеки на втором этаже.

Все утро она провела в центре города, пытаясь искупить вчерашнюю глупость и обойти как можно больше галерей, а потом поехала на такси в Сохо.

Сидя в зале, старалась прийти в себя и успокоиться; ряды складных стульев медленно заполнялись, а за столом светлого дерева вот-вот должен был появиться аукционист. Бекки не знала, что делать с этой штукой — белой каплевидной табличкой с синим логотипом, которую ей вручили после регистрации. Держать на коленях? Повесить рядом? Положить на сиденье? Бекки заметила, что одна женщина небрежно обмахивается ею как веером.

Но как только аукцион начался, Бекки обо всем забыла. Помощники выставляли каждую из заявленных к продаже работ (девятнадцатый век) и тщательно настраивали освещение, затем солидный усатый аукционист быстро сообщал сведения о художнике, стиле, материалах, происхождении и коротко описывал картину. Уистлер, Беллоуз, Льюис, Леже. Бекки, вытянув шею, всматривалась, безуспешно пытаясь разглядеть за занавеской следующую работу. Наконец (наконец-то!) на всеобщее обозрение выставили небольшое полотно. Рисунок оказался таким же безупречным, как и в каталоге, где она приметила его около месяца назад. И снова поразил ее: легкие изгибы линий, острые штрихи, идеальный баланс пространства. Набросок угольным карандашом.

— Мэри Кэссетт, ранний этюд, набросок, тема матери и ребенка. Начальная цена десять тысяч долларов.

Бекки тут же подняла руку. Без таблички — от волнения она уронила ее на пол. Попыталась поднять, продолжая тянуть кверху руку. Мужчина рядом наклонился и помог ей, но некогда было его благодарить. Ставки росли — одиннадцать, пятнадцать тысяч. Бекки продолжала повышать; то же самое делали еще двое участников. И почему аукционист все время поглядывает в сторону? Кто… А, понятно. Взволнованный молодой человек принимает ставки по телефону — на столе стоят несколько телефонных аппаратов.

Бекки не сдавалась. Подняла цену до восемнадцати. Пообещала себе, что двадцать — это предел. Однако взметнулась вверх еще одна табличка, и зазвонил телефон. Двадцать две тысячи.

В первый раз она обратила внимание на рисунок, потому что увидела на нем Ингрид. Нежная утомленная мать, с такой любовью глядит на ребенка у себя на руках.

Она подняла табличку, отвечая на взгляд аукциониста. Двадцать пять. Текли долгие секунды, кто-то еще… Нет. По залу пронесся вздох. Бекки застыла на месте, ощущая каждый нерв в теле.

— Двадцать шесть, — вступил молодой человек на телефоне.

— Двадцать семь, — ответила Бекки.

— Двадцать восемь.

Долгая пауза. Мужчина на телефоне прикрыл трубку сложенной ладонью. Его кивок в сторону Бекки был на сотую долю секунды медленнее, чем раньше.

— Двадцать девять тысяч долларов, — произнесла она, успев поднять табличку, прежде чем аукционист снова повернулся к ней.

Молодой человек у телефона покачал головой, и зал наполнился громкими аплодисментами.

Бекки энергично кивнула тем, кто в ее ряду повернулся к ней поздравить. Она еле сдерживала восторг, ей хотелось кричать о своем триумфе! И в то же время ощущала страх — потратила больше, чем собиралась, еще глубже зарылась в финансовую яму.

Ингрид, да. Она представила себе, что это Ингрид. Вот что помогло.

Бекки быстро сообразила, как вести себя в метро. Люди входили и выходили через турникеты, громко вздыхали, если ты хоть на мгновение задерживался перед ними, не сразу опустив жетон. Она запоминала все новое, сравнивала с тем, что видела раньше, и время от времени покупала себе хот-дог или крендель из уличной тележки. Она уже оправилась от мягкого выговора Мака по поводу картин Петера Уэнда. Сделала то, что у нее прекрасно получалось: оставила все в прошлом и устремилась вперед.

Удвоила усилия по самодисциплине: уточняла маршрут по своей карте, делала подробные заметки, знакомилась с новыми гостями и успокаивала ревнивую Фернанду, которая каждый раз встречала ее упреками: «Ты меня игнорируешь! А я для тебя так стараюсь!» Не думала про свою чековую книжку, которая опустела из-за рисунка Мэри Кэссетт; сосредоточилась на том, чтобы слушать, постигать, впитывать.

В свой последний вечер в Нью-Йорке она пошла на прием в Пак-билдинг на Хьюстон-стрит. Старинное здание темно-красного кирпича, оно стояло на углу и как бы отделяло Сохо от остального квартала. Бекки не знала, по какому поводу мероприятие (десятилетие одной из близлежащих галерей?) или как она попала в список гостей, но переоделась в платье от Бетси Джонсон с черно-фиолетовыми цветами и сделала гладкую прическу. Бродила по переполненному лофту с пластиковым стаканчиком вина, загадочно улыбаясь людям, которых не знала. Ноги болели так, что она их не чувствовала. Когда она съела последний хот-дог? Почему стереосистема играла только Дэвида Бирна, каверы на Дэвида Бирна и пародии на Дэвида Бирна? И где тут можно раздобыть еду?

Несколько поворотов в коридорах, примыкающих к главному залу, привели ее на кухню. Сперва Бекки решила, что она тут одна. Еды было достаточно: на длинном металлическом столе выстроились в ряд тарелки — мини-пирожные с заварным кремом, виноград и кубики бри. Она нашла салфетку и наложила себе всего понемногу.

— Нужно подождать, пока вынесут. — На столике для посуды сидел маленький мальчик (Бекки сперва его не заметила) и постукивал ботинками по металлической полке.

— Ты почему не в школе? — произнесла Бекки с набитым ртом.

— В шесть тридцать, — сказал мальчик.

— Шесть тридцать вечера, — уточнил другой голос: на этот раз заговорила девочка, на вид еще младше, с точно такой же темной челкой. Она положила картинку для раскрашивания на перевернутое белое ведро и собиралась ею заняться. — Взрослым выносят еду в шесть тридцать вечера.

Бекки подумала, не пора ли ей поспешить на церемонию открытия — она должна начаться в семь.

— Мы уже поели пиццы, — сказала девочка, критически разглядывая свою раскраску.

— А вы можете принести мне «7 UP»? — спросил мальчик Бекки. — Оттуда? Она опять забыла.

В этот момент распахнулась дверь, и вошла очень высокая женщина; на ней была белая рубашка, смокинг и перекошенный галстук-бабочка. Обвела кухню сердитым взглядом — непорядок: дети, салфетка с едой в руках у Бекки, стук каблуков по металлической стойке.

— Идите туда. — Она указала детям на заднюю комнату.

— Но мама, мы…

— Никаких «но», «а» или «если». Мы же договорились.

— Она взяла пирожные, — наябедничал мальчик.

— Эй! — протестующе воскликнула Бекки.

Высокая официантка быстро ее оглядела.

— Вы из галереи? — Она сунула поднос под мышку и вынула из волос шпильки, чтобы заново заколоть светлое пушистое облако. — Не могли бы вы сделать мне одолжение? Занять их чем-нибудь, поиграть?

— «Уно»! — закричала девочка. — Я могу все разложить.

— У нас есть еще «Морской бой», — твердо сказала мама, не обращая внимания на возражения мальчика. Подвинула блюдо к Бекки. — Вы там в зале не видели Дэвида Армштейна? Или Пателя, забыла, как его зовут…

Бекки как зачарованная наблюдала за женщиной: она поставила поднос на столешницу, вытерла нос дочери, выглянула из двери, вернулась обратно, бормоча что-то про себя. И откуда эта мама-официантка знала имена двух ведущих агентов, с которыми Бекки и сама намеревалась встретиться?

— Десять минут. — Женщина повернулась к Бекки. — И ешьте что хотите. У меня тут одно дело… Полчаса максимум. Дети, покажите этой милой даме, как играть в «Змеи и лестницы». Там, в комнате.

— Мама!

— Пол, дорогой. Будет тебе «7UP», клянусь всеми святыми. Подожди еще пару минут. — Мама, похожая на страуса, рывком взяла поднос и вышла спиной через распашные двери.

Девочка сунула раскраску под мышку и с нетерпением смотрела на «милую даму». Мальчик, Пол, спрыгнул со столика. Они оба были намного меньше ростом, чем ожидала Бекки.

— «Змеи и лестницы» — тупая игра, — сказал Пол. — Давайте лучше в «Уно».

Бекки проголодалась, и ей надо убить время до открытия, а самое главное — очень хотелось присесть и снять туфли на каблуках, так почему бы… И они целый час играли в «Уно» — как выяснилось, там не нужно знать испанский; Бекки выигрывала у ребятишек в среднем четыре игры к одной. Они съели все пирожные с заварным кремом и сырные кубики, а затем девочка Фрида, пяти лет, надела на голову вместо шляпы листок салата. Бекки узнала, что они живут в Нью-Джерси, а их папа — в Колорадо, у них домашняя морская свинка по имени Франклин, потому что другая морская свинка (Фрэнсис) летом умерла, но они не могли похоронить ее на заднем дворе: это общий двор таунхауса, и мама сказала: «Нельзя». Кроме того — мальчик шепнул это Бекки на ухо, — кое-кто из соседей держал собак, и собака, вероятно, выкопала бы мертвую морскую свинку и…

— Да, я поняла, — сказала Бекки.

Их мама иногда работает в офисе, что-то там делает (странно — дети не знали, что именно), и еще официанткой в кафе. Няня ушла в последний момент — «Она учится на космонавта», — серьезным голосом сообщила Фрида, — и поэтому сегодня вечером они долго ехали в машине и приехали вот сюда.

Бекки кинула припрятанную «4+».

— Так нечестно! — закричал Пол.

— Очень даже честно.

Фрида занялась своими цветными мелками, поэтому Бекки ходила и за нее.

Пол поворчал, затем хотел сделать ход, однако Бекки его остановила.

— Прибереги. Подожди, когда буду ближе к Уно, тогда и выложишь.

— Ой. Да. — Он вдруг вскочил, нечаянно смешав карты. — Фрида! Что ты делаешь, дурочка? Она тебя убьет!

Небольшая потасовка, громкий рев, слезы… Бекки не собиралась все это слушать. Разняла детей, успокоила Фриду — как только родители выносят плач и прочее? — и наконец поняла, в чем дело: пятилетняя Фрида взялась раскрашивать мелками («Пачкает», — сплюнул Пол) листы бумаги, которые вытащила из черной папки на резинке. Бекки осторожно вынула их из липких рук девочки. Это были копии резюме. Вместе с ними в папке лежали фотографии; Бекки тут же подняла папку повыше, чтобы Пол не дотянулся.

— Не бойся, мне можно. Это вашей мамы? Она художник?

— Она меня тоже фотографировала, — сообщила Фрида.

Бекки присела на радиатор и стала перебирать фотографии. Мужчины и женщины, обыкновенные обитатели пригорода, в парадной одежде, с различными предметами в руках — они их держали, как монарх держит скипетр. На фоне гаражей, деревенских кухонь; самое разное выражение лиц: смирение и спокойствие, смущение, застенчивая гордость.

— А вот мой футбольный тренер, — произнес Пол, дыша Бекки в ухо.

— Какого размера она их печатает? В каких редакциях? — Дети непонимающе на нее смотрели — ну да, откуда им знать? Бекки отложила в сторону аккуратную распечатку и копии общего описания:

«На стыке — домашний реализм и фантазия. В этих работах мне хотелось показать, сделать видимыми скрытые конфликты привычного уклада жизни и неожиданных событий, разное восприятие мира у мужчин и женщин, разную психологию и…»

Взяла в руки резюме их матери. Трейси Монктон. Хантер-колледж, затем еще год учебы в Колумбийском университете на степень магистра изящных искусств (недоучилась), выставки фотографий в университете Массачусетса и Род-Айлендской школе дизайна.

Бекки вернулась к фотографиям и в тот момент, когда сама Трейси Монктон вновь появилась на кухне, как раз одну из них рассматривала.

Дети бросились к матери. Локтем она придерживала пальто, а в руках держала два бокала с янтарной жидкостью. Трейси поцеловала ребятишек в макушки, взглянула на раскрытую папку на коленях у Бекки и протянула ей один бокал.

— Шотландский виски. Я задолжала вам несколько порций, но Ахмад дал мне только две. Ну-ка, банда, поднимите все с пола. Между прочим, меня зовут Трейси. А то мы не познакомились, когда я наняла вас в няни.

— Риба, — произнесла Бекки. — Эти фото…

— …никого не интересуют, — продолжила Трейси, отодвигая ногой в сторону стопку карт «Уно». — Я никто. Старший помощник младшего дворника. — Она сделала большой глоток. — А вы здесь работаете?

— Нет, я… Кто ваш агент? В какой студии печатаете фото?

Трейси устало рассмеялась. Забрала у Бекки папку и положила ее в сумку вместе с книжками-раскрасками и бутылками с водой. Фрида вцепилась ей в руку и тихонько хныкала, посасывая большой палец. Бекки посмотрела на часы — опоздала на открытие.

— Не хотите поужинать вместе? — Увидев, как у Пола загорелись глаза, добавила: — Позвольте вас угостить. Я приехала из Чикаго и завтра уезжаю, я коллекционер… Ну, у меня в коллекции пока нет фотографий, однако я хотела бы узнать больше о ваших работах.

Трейси, присевшая на корточки, подняла на нее глаза.

— О моих работах?

— Как насчет пиццы?

— Ура! Пицца!

— Нам нужно домой. Уже поздно, на мосту будут пробки.

— Мама!

Но Трейси не стала слушать ни Пола, ни Бекки, а та во все глаза смотрела на официантку: вьющиеся волосы, длинные руки и ноги, четкие движения — как она наводила порядок на кухне, успокаивала Фриду, пила виски. Она была такой… обыкновенной. Как любая из мам, ожидающих детишек возле начальной школы Пирсона, — тех, что выкуривают по сигарете и болтают друг с другом, коротая время и поглядывая на часы. Как ей в голову пришли эти образы? Футбольный тренер в богато украшенной короне, с бейсбольным мячом на раскрытой ладони?

Бекки буквально за пару минут мысленно перебрала всех художников, которых когда-либо встречала — в кафе и суши-барах Чикаго; тех, кого Мак и его тусовка терпели, но в основном игнорировали. Был ли кто-нибудь из них похож на Трейси? Например, имел детей?

— У вас есть визитная карточка? — Они уже надели пальто. Бекки вдруг ощутила прилив энергии.

— Ха. — Трейси достала из большой сумки открытку. — Возьмите три. Или тридцать! Видит бог, их никто не берет. Пойдемте, детки. Еще раз спасибо, э-э…

— Риба, — помогла ей Бекки, впившись глазами в открытку — часы работы студии, сроки изготовления фотографий. Когда она подняла глаза, Трейси с детьми уже ушли.

Это был ее последний вечер в Нью-Йорке. Бекки выпорхнула из такси, остановившегося на улице Лафайет, и пошла на север. Пересекла все переулки Хьюстона, побродила возле нью-йоркского университета, пока сообразила, как добраться до 3-й авеню. Оттуда до квартиры Фернанды оставалось всего пара миль, и Бекки, проходя квартал за кварталом, почти не чувствовала, как сильный ночной ветер порывисто дует ей в спину.

Она мечтала. А что, если остаться? Начать все сначала здесь, в Нью-Йорке? Просто покупать и продавать, и не испытывать постоянного напряжения, связанного с ее Предприятием? Без этого самого Предприятия?

Бекки быстро шла мимо закрытых ставнями витрин магазинов, где продавали краски, здоровую пищу и кучу других вещей. Обходила психов, разговаривающих сами с собой, уворачивалась от мусора, сметаемого ветром с бордюров. Волосы падали ей на лицо.

Боже, как было бы замечательно! Жить только одной жизнью. Оставаться… кем? «Рибой», — подумала она. Не Бекки Фаруэлл, звездой и протеже Пирсона, вундеркиндом и любимицей жителей маленького городка.

«Может быть», — сказала она себе, остановившись на минутку взглянуть на экзотическое меню в витрине китайской закусочной. Эта мысль легким ветерком пронеслась у нее голове. Она наслаждалась ею; представляла себе, какой могла быть жизнь здесь: легкой и свободной! Взволнованная новой идеей, шла дальше на север.

И не переставала думать об этом, даже когда позднее согласилась лечь в постель с Фернандой, уступив ее настойчивости, гладким рукам и потоку ласковых слов на португальском. Легко отдавать, когда тобой владеет мечта.

На следующий день, перед тем как отправиться в аэропорт Ла-Гуардиа, Бекки сделала еще кое-что: доехала до маленькой студии Трейси Монктон на западной стороне Манхэттена. Внимательно осмотрела все работы Трейси, давние и свежие. В студии было еще несколько человек, но они больше внимания уделяли вину и сыру. Бекки не смущало, что те, с кем Трейси делила помещение, рисовали заурядные пейзажи и что сама Трейси одета в отчаянно-печальном стиле загородной домохозяйки: туфли-лодочки, серебристые чулки, бирюзовый акриловый джемпер. Бекки изучила ее портфолио, с лупой в руках слайд за слайдом пролистала каталоги. Приказала себе забыть про Мака и подробно расспросила Трейси: сколько она тратит на аренду, лабораторию, пленки.

В конце визита Бекки озвучила свое предложение. Она слышала о подобных схемах, однако никогда не думала, что сама когда-нибудь так поступит. Через несколько минут они с Трейси пожали друг другу руки и заключили сделку, по которой Бекки (Риба) будет платить тысячу долларов в месяц на накладные расходы (включая услуги няни — Трейси настаивала, что это десять долларов в час; по мнению Бекки — грабеж) в обмен на преимущественное право купить любую новую работу с пятидесятипроцентной скидкой. Когда Бекки спускалась вниз по лестнице с чемоданом (где лежал драгоценный рисунок Кэссетт), она услышала ликующий вопль Трейси Монктон.

Бекки успела на рейс в последнюю минуту. Сидя в самолете, она обдумывала главный итог поездки — соглашение с Трейси Монктон. И будущее приобретало какие-то более определенные очертания; Бекки перестала волноваться. Смотрела в окно; стрелка Лонг-Айленда быстро пропала из виду. Под легкое гудение кондиционера Бекки мысленно представляла себе суммы — все, что нужно вернуть мэрии; цифры плыли прямо поверх сероватых облаков, четко выделяясь на их фоне. Теперь еще дополнительно тысяча долларов в месяц. Плюс аренда, оплата машины, невероятно высокие, но необходимые расходы на развлечения и куча всяких сборов, связанных с покупкой картин. Бекки кончиком пальца написала итог на стекле иллюминатора.

Допустим, она продаст все, что у нее есть. В самом лучшем случае это даст ей лишь минимальную подушку безопасности здесь, в Нью-Йорке. А дальше? Ходить в галереи, не покупая и не продавая… потом ее просто перестанут приглашать, и конец всем возможностям. А жить где, в Квинсе?

Бекки покачала головой и прижала к груди рисунок Кэссетт. Цифры не лгут. Нью-Йорк исключается. Даже если прошлые дела не выплывут наружу, где еще ей брать деньги на свою коллекцию, поддерживать ее? Нет, придется вернуться в Пирсон.

Глава 11

Пирсон

1989

Свадебная фотография: Хэнк Фаруэлл стоит неестественно прямо, грудь впереди подбородка; Джин Дор рядом с ним выглядит гораздо непринужденнее; в руках у нее букет невесты. Справа волосы заправлены за ухо; возможно, случайность, ведь фото официальное, но Бекки всегда нравилась эта деталь. Жаль, что фотография не цветная, — хотелось бы знать, какой у мамы был цвет волос в возрасте двадцати лет, и сравнить его со своим собственным почти в двадцать пять.

Именно этот снимок Хэнк вставил в рамку, хотя в старом альбоме хранилось еще около десятка других фото с их скромной свадьбы в 1959 году в церкви в соседнем Диксоне, где выросла Джин. В детстве Бекки часто листала твердые картонные страницы, пытаясь понять, какой была мама. Натянутые улыбки, стандартные позы — что тут поймешь.

Хэнк говорил — сразу видно, какие фотографии сделаны до службы в церкви, а какие после.

«Сперва я такой бледный — как привидение. А вот здесь — уже все состоялось, и у меня нормальное лицо».

Бекки не замечала разницы. У новоиспеченной миссис Джин Фаруэлл на всех фотографиях одинаковая улыбка. И только на этой, в рамке, мама заправила волосы за ухо безотчетным девичьим жестом. И снимок теперь стоял у Бекки дома на комоде — в Пирсоне, не в чикагской квартире.

Прием по случаю свадьбы Ингрид с Дэйвом Эско назначили на утро одного из воскресений октября. «Она сказала «ДА»!» — такая надпись красовалась на глазури под грудастым изображением Ингрид на торте для мальчишника.

В разгар праздника Ингрид уже в который раз умоляюще посмотрела на Бекки.

Они вдвоем втиснулись в одну из кабинок дамской комнаты банкетного зала «Янтарные ворота» на Тимбер-Крик-роуд. Бекки держала кринолин Ингрид и скользкий атласный подол ее платья, закрыв глаза, как того требовала подруга.

— Не смотри, — сердито говорила Ингрид. — Не на что любоваться.

— Осмотр потом пройдешь, — пробормотала Бекки.

— Заткнись! Что я могу сделать! Нашла над чем смеяться!

— Ладно, ладно, я просто пошутила.

Обе замолчали. Было слышно, как за стеной в холле переговариваются двое; один голос хриплый, другой басовитый.

— Когда говорят «утреннее недомогание», звучит так мягко, даже изящно, — пожаловалась Ингрид. — Врач сказал: иногда бывает рвота. И больше ничего! А у меня — диарея. Ужас!

— Ну… — Все это Бекки уже слышала. Третий поход в туалет после службы в церкви. Ингрид утверждала: никто не знает, почему они так внезапно решили пожениться, хотя родители рады сэкономить деньги (всего лишь утренний прием, а не три дня празднеств), поэтому Бекки не стала говорить, что другие подружки невесты сразу же все поняли.

— Дэйва красиво подстригли, правда? Мне нравится, когда сзади длинно.

— Конечно.

— Представляешь, моя тетя всячески избегала маму и вчера, и позавчера. Мы им сказали — обеим придется произнести тост под шампанское. Я же не виновата, что они такие разные. Надеюсь, тетя Кристи помолится за нас. — Ингрид попыталась пригладить прическу.

Бекки открыла глаза, поправила на голове подруги обруч с шелковыми цветами.

— Отлично. Можно идти.

Ингрид встала, и они вдвоем начали расправлять эластичный корсет по ее бедрам и животу. Снова затянутая в платье, Ингрид произнесла:

— Пойдем. Наверное, мэр Кен уже послал за тобой поисковую группу. Слушай, а его жену, случайно, не Барби зовут? Нет, кажется, Мэри. Жаль. Такой красавчик… Тогда он у меня будет Кен-Манекен. О-ох.

Обруч снова съехал набок, Бекки пришлось поправить его еще раз.

— Извини. Что?

— Он за тобой ходит, как потерянный щенок. «Ах, Бекки, какой мне дом купить? Ах, Бекки, какие мне брюки надеть? Да, вон сидит моя жена, а дома двое близнецов, но это неважно».

— Ты сама их пригласила.

— Я не думала, что они и впрямь придут! Господи, как будто мне мало волнений — вдруг кто из родственников скажет что-нибудь обидное для новоиспеченного мэра Кена Бреннана. Брена Кеннана! — Ингрид мыла руки и заходилась от смеха. Бекки знала — она пила не только розовое шампанское «для тостов». Подруги встретились глазами в зеркале.

— «Он был похож на страну, в которой жил», — произнесла Ингрид. О, конечно, это один из их любимых фильмов. — Давай, ты же знаешь, как там дальше.

— «Все давалось ему слишком легко», — Бекки продолжила цитату из «Какими мы были». — Только Рэдфорд в роли главного героя — не такой уж красавчик, хотя волосы…

— Дело не в волосах, глупышка. Аура «золотого мальчика». Ладно, его светлые волосы — тоже аура.

— Пожалуй.

По правде говоря, Бекки не хотелось обсуждать нового мэра, энергичного честолюбца. Он уже дважды приставал к ней с вопросами, еще когда подали закуски. На работе она вся на нервах: продвижение по службе, отчаянные попытки компенсировать недостачу на нескольких счетах. Последние два месяца она «заимствовала» слишком много — обставить квартиру в Чикаго, перевезти и повесить картины, а также устроить несколько приемов и заманить на них лучших покупателей и агентов. Старалась экономить как можно больше — кто знает, насколько внимательно этот новый мэр будет проверять финансы.

Ингрид изучала отражение Бекки в зеркале над раковиной.

— А как тебе Адам Мерфи? Между прочим, он за вашим столом.

— Мерф и еще трое возбужденных жеребцов без пары. Ума не приложу, как так вышло?

Ингрид начала темнить:

— Ну, это просто…

Свирепый взгляд Бекки заставил ее замолчать. Они вышли из туалета, едва не прищемив дверью платье Ингрид.

— Будь поосторожнее с ним, хорошо?

— Да пожалуйста. А что, Мерф не знает, как…

— Не Мерф, а мэр Кен, — прошипела Ингрид. — Он положил на тебя глаз, и мне это не нравится.

На секунду Бекки растерялась. Внутри будто тихонько звякнул колокольчик. Неужели она недооценила золотого мальчика Кена Бреннана? Может быть, он умнее, чем кажется? Она улыбнулась и сменила тему.

— Подожди минутку… я хочу сама вручить тебе подарок. — Бекки подошла к длинному покрытому скатертью столу, на котором стояли коробки и открытки.

У Ингрид загорелись глаза, хотя она чуть ли не ежедневно заходила в магазин бытовой техники проверить свой заказ и поэтому знала, что он почти весь оплачен. Бекки разгребла подарки, нашла небольшую коробку, обернутую простой белой бумагой. Без карточки.

Ингрид присела на ближайший пуф и начала снимать обертку.

— Может, позвать Дэйва?

— Не надо.

Но Ингрид уже забыла про свой вопрос. Раскрыла коробку, и Бекки глубоко вздохнула, когда подруга взяла в руки рисунок. Крошечной ручонкой ребенок ухватился за палец матери. Несколько линий на бумаге передавали все: расслабленную позу и усталость женщины, ее нежность и силу.

— Вот это да! — воскликнула Ингрид, осторожно обхватив края рамки ладонями. — Какая прелесть!

— Тебе нравится?

— Не просто нравится. Обожаю-обожаю-обожаю! Конечно, я не смогу никуда поставить это до тех пор, пока… — Она похлопала себя по животу. — Он будет отлично смотреться на… — Ингрид вытянула руку с рисунком, и прищурилась, глядя на него. Бекки рефлекторно дернулась, готовая поймать, если она вдруг его уронит. — Нет. Слишком маленький. Там мы повесим постер с «Зеппелин», Дэйв от него в восторге. Но я найду для этой красоты идеальное место.

Ингрид встала и поставила рисунок Кэссетт обратно на столик с подарками. Обняла Бекки.

— Спасибо!

Бекки посмотрела на рисунок в компании тостеров и блендеров. Вряд ли кто-то из гостей будет его рассматривать.

Когда они вернулись в зал, диджей только что объявил «Friends in Low Places» Гарта Брукса, и все закричали, чтобы Ингрид тоже пела, так что она с радостью присоединилась к хору.

— И снова здравствуйте. — Рядом с Бекки внезапно оказался Кен Бреннан. — Уделишь мне минутку?

Он держал в руках два пластиковых фужера с розовым шампанским, и его обаятельная улыбка сделала свое дело, хотя Бекки пришлось напомнить себе: «Я на это не куплюсь».

Свадьба шла полным ходом: Ингрид и Дэйв швыряли друг другу в лицо торт, на другом конце зала начались танцы — их торжественно открыла мать Ингрид, выбрав на свой вкус: вначале «Ковбойская полька», затем «Острый соус Луизианы» — тоже, в общем-то, полька, и линейный ковбойский танец «Туш Пуш». Бекки наблюдала за всем этим из-за стола. Кен не умолкал; рассказывал ей о покупке дома, затем поведал сагу о переезде из Спрингфилда, с неожиданными поворотами сюжета, которые ему самому, видимо, казались увлекательными. Столько расходов; пришлось еще и доплачивать транспортной компании. Бекки положила себе кусок торта; она особо не вникала в то, что говорил мэр Кен. Что-то он разошелся; прием-то уже заканчивается.

— Дом в Спрингфилде был слишком дорогой, — наконец вздохнул он.

«Ну конечно», — подумала Бекки. Она не переживала за Кена: ей было известно, какую зарплату получает мэр.

— Они хотят, чтобы мы обанкротились, — вдруг произнес Кен серьезным тоном, отодвинувшись от стола.

Бекки навострила уши.

— Кто — «они»?

— Послушай. — Он наклонился к ней, уперся локтями в колени. — Я еще полтора года назад решил, что уеду из Спрингфилда. Там чикагские политики раскисают и становятся похожими на девочек-скаутов. Но они не оставляли меня в покое: мы тебя выбрали в такой комитет, сякой комитет, эй, Бреннан, зайди к нам в клуб, у нас в ближайшее воскресенье заседание…

— Какой клуб? — прервала его Бекки. Черт. Она знала — как раз на этих дурацких посиделках с виски и сигарами решаются самые важные вопросы. Может, ей удастся заставить Кена…

— Говорю то, что слышал. — Его зеленовато-карие глаза пристально смотрели на нее. — Я видел бюджеты, я знаю, что у них есть на самом деле, хотя они говорят иное. Помнишь, в прошлом году ты хотела отремонтировать дорогу на… Никак не могу запомнить, какой мост как называется.

— Думаешь, я помню?

— Сколько они дали? Четверть суммы? Еще меньше?

Бекки пристально посмотрела на него.

— Тысячу девятьсот долларов, а мы просили тридцать тысяч. Они сказали, нужно подождать — пока не проведут исследования нового вида…

— Щебня, — произнесли они с Кеном одновременно.

— Новый вид щебеночного покрытия. Ты потом когда-нибудь слышала об этом щебне? А знаешь, сколько всего округ Гринлэнд получил той весной на ремонт восьми миль дороги? Двадцать пять тысяч.

— Вот сволочи, — сказала Бекки. В прошлом году три раза закрывали мост Галена, по нему опасно было ездить. Чуть не закрыли и в четвертый, однако Бекки изыскала средства на ремонт, продав одну из своих немногих — и очень любимых — пастелей Роджера Хилтона. Продала быстро и небрежно, променяв хорошую цену на то, чтобы сделка совершилась как можно скорее, и внесла эти деньги на счет Пирсона. «Бекки всегда отыщет выход» — так говорили в мэрии после того, как она поведала им не очень внятную историю, как ей удалось найти средства. Очевидно, все понимали — так не может продолжаться вечно. Хотя она старалась залатать самые заметные дыры, и когда получалось, ей отдавали должное.

Однако, проезжая по разбитому, но все еще действующему мосту Галена она каждый раз вспоминала о пастели Роджера Хилтона. Картина была прекрасна.

Кен перечислил, сколько раз мэрия Пирсона обращалась за деньгами в администрацию штата. Им все время отказывали. Бекки злилась: то есть они с мэром Томсиком идиоты. Над ними просто смеялись, придумывали глупейшие отговорки, а они верили. И ни разу не удалось ничего выбить. Если бы Спрингфилд выделил им деньги… подумать только, что она могла бы сделать для города! И для Предприятия!

— Томсик слишком большой оптимист, — угрюмо ответила Бекки. — Говорил, что у него там есть свои люди, что когда-нибудь и до нас дойдет очередь.

— Они на это и рассчитывали, — сказал Кен. — Томсик просто хотел сохранить репутацию и делал вид, что все контролирует. А у меня другие… Послушай, ты домой не собираешься?

— Что? — Она и не заметила, как опустел танцпол; диджей уже собирал вещи. Официанты снимали со столов белые скатерти, обнажая поцарапанные деревянные поверхности. — Я не могу, мне нужно… Где Ингрид?

Ингрид была в вестибюле, она уже переоделась в розовое платье, сняла венок. Рядом стояли женщины, смеялись и бросали конфетти, провожая ее в холодный полдень. Со щемящим чувством в груди Бекки попрощалась.

К счастью, отвлек Кен Бреннан.

— Давай выпьем пива. Я знаю хорошее место.

— Ты… А где твоя жена?

— Она недавно пошла домой, отпустила няню. Пойдем. Праздник закончился, и сразу такая тоска…

— А пиво в середине дня эту тоску разгонит? — съязвила Бекки, тем не менее взяла его под руку. Ладно. Пусть поможет ей надеть пальто, посадит в машину и придержит входную дверь, когда приедут.

Сидя в нише ресторана и наблюдая за Кеном — как он идет к бармену заказывать напитки, как опирается сильными руками на стойку бара (рукава рубашки закатаны до локтей), Бекки понимала — да, он привлекательный мужчина. Даже поймала себя на мысли — хорошо бы кто-то из знакомых увидел их вместе.

Когда Кен вернулся к столу, Бекки сказала:

— Послушай. По-моему, в первый год не нужно никаких потрясений. — В конце концов, пусть городской совет и жители критикуют ее, самому Кену вряд ли нужны неприятности.

Но он и слышать об этом не хотел. Он полон решимости помочь Пирсону вновь встать на ноги. Кена не волновало, какое он производит впечатление, ему нужны результаты. И, насколько он знал, она была единственным человеком, кто смог бы способствовать настоящим переменам.

— Пойми, только так мы сможем их заставить. И победить.

— Нужно их пристыдить, — медленно произнесла Бекки. Все те обещанные государственные дотации, которые так и не поступили Пирсону: на снос ветхих домов, дорожные работы, помощь пенсионерам, на ремонт набережной! Боже, сколько раз штат присылал инспекторов, группы экологов и оценщиков. Она десятки раз показывала им набережную, пыталась подтолкнуть к следующему шагу. И без толку.

— Ткнуть их носом… столько всего пообещали…

— Это может не понравиться… Я имею в виду, жителям города. Томсик всегда поддерживал у них оптимистичный настрой, и нам тоже нужно.

Ну да, чтобы избиратели не осознавали свою беспомощность. Тогда мэра смогут переизбрать.

— Сейчас другая ситуация. — Кен развел руками. — Вместе мы справимся. Они любят тебя. Я уверен, ты сможешь их убедить.

— Хочешь, чтобы я была «черным вестником»? А ты пожмешь плечами и скажешь: «Я изо всех сил старался для вас, граждане Пирсона, просто Бекки не смогла найти средства».

— Не говори ерунды! — Кен накрыл ее руку своей на влажном барном столе. — Я не сделаю тебя козлом отпущения. Можешь рассчитывать на мою поддержку.

Она отняла руку. А ведь неплохая легенда. Она давно хотела придумать что-то подобное. Вот вам, пожалуйста: Спрингфилд. Они в финансовой яме из-за Спрингфилда. И если Кен ее поддержит, город покорно скушает. Ну да! Если штат готовит им финансовую яму, кто заметит маленькую дыру внутри большой?

То есть пускай вывозит Спрингфилд?

Как ни странно, она поверила в Кена. В его ум, в его страсть. Она видела в нем себя. Так что если он вступит в битву со штатом и выиграет кое-что для города… Бекки тоже выиграет. И Пирсон будет в порядке, и она получит желаемое. Предел мечтаний.

— Хорошо, — медленно произнесла она. — Я согласна. Давай расшевелим это болото.

Кен откинулся на высокую спинку сиденья, затем вскочил.

— Подожди. Никуда не уходи! — Через пару минут он вернулся с двумя порциями виски. — «Джонни Блэк».

Они чокнулись.

— От нас так просто не отделаешься!

Бекки кивнула и выпила залпом. Виски обжег ей горло.

Глава 12

Пирсон

1990

Дата: 31 марта 1990 г.

Приход: 45 000 долларов

Примечание: «Кровельные работы. Ремонт и обслуживание»

За годы работы в бухгалтерии через руки Бекки прошло множество счетов, так что в голове у нее сложилась целая подборка «Счета к оплате»: она помнила десятки бланков и самые разные названия компаний. Помнила даже ошибки.

Дома у нее стояло четыре пишущие машинки, купленные на барахолке. На них она и печатала счета. Подбирала бумагу (от кремовой до мертвенно-белой, разной плотности), проставляла поддельную дату и сумму. Вначале Бекки заботилась о том, чтобы счета выглядели как настоящие, старалась сымитировать признаки того, что они прошли через почтовое отделение: сгибала и расправляла бумагу, складывала пополам, иногда брызгала грязной водой, оставшейся от мытья посуды, и оставляла сохнуть на кухонном полотенце. Затем стала просто бросать фальшивки в сетчатые корзины для счетов к оплате, вместе с настоящими документами, которые приходили по почте.

Никто не задавал вопросов. Все оплачивалось, и деньги поступали в паутину бухгалтерских счетов и субсчетов, которые она сама и заводила. Причем закрывала и открывала их так часто, что бухгалтеры были рады, что от них не требуется в этом разбираться, — Бекки просто указывала, что нужно делать. Мисс Фаруэлл помнила все лучше всех, например подробности последних четырех изменений налогового кодекса, без запинки отвечала на любые вопросы (если вы имели неосторожность задать вопрос), сыпала терминами, называла суммы, могла расшифровать любую аббревиатуру и так далее и тому подобное. И все время лучезарно улыбалась, пока вам удавалось наконец поблагодарить ее, кивнуть — будто вы поняли, о чем она говорит, — и ретироваться к своему столу.

«Слава богу, у нас есть Бекки» — популярная в мэрии фраза означала: «Слава богу, кто-то что-то понимает в этой неразберихе, так что я себе голову забивать не стану».

Деньги поступали на счета и уходили с них, в том числе со счетов «Кэпитал девелопмент». Бекки все отслеживала. Раз в месяц через «Кэпитал девелопмент» она гасила долг по кредитке. И довольно часто пополняла дебетовые карты, так как расплачивалась ими за многие услуги, при этом демонстративно «возвращая» мэрии все личные расходы, то есть обеды без клиентов, своими собственными бледно-розовыми чеками с печатью «Мисс Ребекка Фаруэлл, 140, Каунти-роуд, Пирсон».

По счету «Кэпитал девелопмент» шло постоянное движение средств, однако Бекки в любой момент могла сказать (с точностью до доллара!), сколько денег ей нужно туда внести. Она все подробно записывала — знала, что глупо вести скрупулезную бухгалтерию, но это уже стало ее второй натурой. К концу 80-х она брала со счета около ста тысяч в месяц и возвращала Пирсону, может быть, четверть от этой суммы. Ее годовая зарплата составляла пятьдесят девять тысяч, плюс прибыль от Предприятия.

Дата: 9 октября 1989 г.

Расход 140 долларов

300 долларов

Примечание: «Юнайтед эйрлайнс» (Нью-Йорк), ресторан «Ле Серк» (Нью-Йорк)

Дата: 16 октября 1989 г.

Расход: 199 долларов

695 долларов

Примечание: «Юнайтед эйрлайнс» (Нью-Йорк), ресторан «Каса Белла» (Фрэнк М. привел друзей!)

Дата: 25 октября 1989 г.

Расход: 180 долларов

80 долларов

400 долларов

Примечание: «Юнайтед эйрлайнс» (Нью-Йорк), билеты на шоу «Кошки», четыре бутылки «Шато д’Икем».

Дата: 26 октября 1989 г.

Расход: 580 000 долларов

Примечание: Телефонный звонок Фрэнку М. из «Галереи Бет», полная оплата за картину «Торт-мороженое», Тибо, 1979

Дата: 26 октября 1989 г.

Расход: 14,99 доллара

Примечание: Пирсон, букет «Фантазия» (миссис Флетчер, поздравление с Днем секретаря)

К началу 1990 года весь Пирсон знал, что Бекки любит «картинки». На ее двадцать девятый день рождения городской совет преподнес ей пейзаж Рок-Ривера в богатой раме. Его написал У. Марлон Ринман, весьма уважаемый в городе художник. Он взялся руководить церемонией вручения своей работы и скромно кивнул в ответ на восхищение и благодарность мисс Фаруэлл. Позднее несколько членов совета недоумевали, как Бекки решилась повесить эту потрясающую вещь, смотреть на которую одно удовольствие, рядом с парой маленьких невзрачных картин — какая-то мазня в коричневых тонах, дети и то лучше рисуют.

Бойфренда у Бекки не было. И на эту тему с удовольствием сплетничали.

«Я слышала, она встречается с Тедом Томпсоном».

«О, она бросила Тедди два месяца назад, но он никогда о ней плохо не отзывался».

«А что у нее с тем инспектором из Рок-Фоллс, которого она приглашала зажечь елку в прошлом году?»

«Ах, если бы он пришел зажечь МОЮ елочку».

«Да уж».

«Мужчины не любят сильных женщин. Они хотят быть главными».

«Бекки не переделать — главной всегда будет она».

«Просто некоторым (глубокий вздох) не везет в любви. Хотя все при них».

Ингрид смеялась, когда Бекки по вечерам пересказывала эти пересуды ей по телефону — тонким гнусавым голосом, передразнивая сплетниц.

— Кто так говорит? — спрашивала Ингрид.

— Кто-кто, — отвечала Бекки. — Они.

— К черту их всех. — Ингрид зевала в трубку, и Бекки улыбалась. Ей это нравилось — сонная Ингрид на страже интересов подруги. Одна из ее любимых Ингрид.

Дата: 9 июня 1990 г.

Приход: 140 000 долларов

Примечание: Мэпплторп, «Тени», продано галерее Монк, Лос-Анджелес

Дата: 10 июня 1990 г.

Расход: 499 999 долларов

Примечание: Хокни, «Этюд 2» (галерея Гента — больше не иметь с ним дела!)

Дата: 4 июля 1990 г.

Расход: 1900 долларов

Примечание: Парад пони (на городском празднике 4 июля)

Дата: 21 июля 1990 г.

Приход: 4000 долларов

45 000 долларов

19 000 долларов

Примечание: Доэрти, видео; Ауэрбах, «Профиль» и «Три квадрата», продано Адире Хан (при посредничестве Maка)

Дата: 30 июля 1990 г.

Расход: 35 000 долларов

43 000 долларов

Примечание: Марден, «Рисунки Холодной Горы»

Шерман, без названия, № 102

Дата: 1 августа 1990 г.

Расход: 1000 долларов

Примечание: Трейси Монктон, ежемесячно

Дата: 7—10 августа 1990 г.

Расход: 9000 долларов

Примечание: Магазин Бергдорфа (туалетная вода «Унгаро», «Ив Сен Лоран», одежда)

Заседания совета проходили в конференц-зале на первом этаже мэрии ежемесячно, обычно во вторник после обеда. В мае и октябре распределяли бюджет, и в эти месяцы Бекки с мэром Бреннаном проводили собрание за собранием. Все городские службы обращались с просьбами о финансировании, совет принимал решения. Готовый бюджет публиковался в местной газете, затем проходили общественные слушания; обычно собирались в одном из церковных залов.

Члены совета (многие состояли в нем десятилетиями) пытались вспомнить, знавал ли Пирсон более трудные времена. Экономический кризис 1973 года, при Картере… засуха середины шестидесятых… сокращение субсидий в начале 80-х… И сходились во мнении, что никогда еще город не был в худшем положении.

После каждой такой встречи, затягивающейся до десяти вечера, фиолетовые тени под глазами мисс Фаруэлл, казалось, залегали еще глубже. Вот и сегодня она начала качать головой еще до того, как шеф полиции Весси закончил читать заявление. Сообщать плохие новости всегда нелегко.

— Джим, я бы очень хотела помочь, но…

— Минуту. Нам же говорили — если продержимся до весны, то…

— Денег просто нет. — Бекки постучала по лежащей перед ней папке. Несколько членов совета кивнули и покачали головами, имея в виду то же самое. — Если бы была хоть какая-нибудь надежда… Я готова на коленях ползти в администрацию Спрингфилда! Они нам просто лгут. Мне тяжело признавать это, однако… — Ее голос сорвался.

Мэр Бреннан начал говорить что-то примирительное, но Весси не слушал.

— Ты сказала — весной! — Он шумно выдохнул. — Обучение, операции, патрулирование, баллистика. Девяносто тысяч на все про все. Хотя бы часть! Мы ждали. Пришла уже эта гребаная весна!

Мисс Фаруэлл вздрогнула, прижала ладони ко рту. Повернулась спиной к столу. Неужели она… плачет?

Мэр Бреннан объявил перерыв. Весси беспокойно топтался на месте, пока кто-то его не увел. Мисс Фаруэлл встала, прикрыв лицо руками, и быстрыми шагами вышла из конференц-зала. Однако довольно быстро вернулась, села в кресло на первом ряду. Свежее лицо, твердый взгляд.

— Следующий пункт, — сказала Бекки четким спокойным голосом.

Дата: 20 ноября 1990 г.

Расход: 650 долларов

1300 долларов

Примечание: Продукты, доставка вина (День благодарения с родителями И., господи боже, плюс две ее тетушки)

Дата: 10 декабря 1990 г.

Расход: 1400 долларов

500 долларов

Примечание: Настил полов в спортзале школы. Еда, напитки, украшения (Зимний бал в школе)

Дата: 15 декабря 1990 г.

Расход: 1299 долларов («Меховой магазин» Фрэнклина — миссис Ф.)

4500 долларов («Сваровски» — сотрудники)

850 долларов (VIP-места на хоккейный матч «Чикаго Блэкхокс» — Кен)

2000 долларов (доставка магазина игрушек Шварца — Tи Джей)

32 доллара (галстук — Кен)

13 300 долларов (ювелирный магазин Дэвис — Ингрид)

В 9:45 рождественского утра Бекки открыла дверь и увидела Ингрид. На ее руке, затянутой в перчатку, лежало изумрудное колье.

— Это что за хрень? — ровным голосом произнесла Ингрид.

Протолкнулась мимо Бекки, закутанной в халат. В дом проник холодный воздух.

— Как ты узнала, что я дома?

— Как-как… ты идиотка! Я вчера вечером ехала домой из церкви и увидела — у тебя горит свет! Ты мне наврала!

— Рейс отменили в последнюю минуту! — Бекки плотнее запахнула халат, надетый на голое тело. Когда раздался стук в дверь, она сидела у себя в спальне, пила кофе, рассматривая то, что сама себе подарила: небольшое полотно Барнетта Ньюмана (холст, масло) и две фотографии из последней серии Трейси Монктон. Ей пришлось постараться, чтобы получить их, — у Трейси появился новый агент, весьма компетентный. Если бы не вмешалась сама Трейси, все еще следуя их договоренности, сделка не состоялась бы. Картина, фотографии, упаковка — все лежало на огромной кровати, заказанной Бекки из Калифорнии.

Летом прошли совещания по распределению бюджета, многим пришлось отказать в финансировании. Бекки испытывала чувство вины и последние несколько месяцев не «занимала» у города. Старалась вернуть хотя бы часть денег на различные счета и возместила мэрии из собственного кармана все, что могла. Осенью ей пришлось пропустить несколько художественных выставок и отказаться от пяти-шести серьезных сделок, о чем она очень сожалела. Так что эти покупки были особенными.

— Почему ты не позвонила? У нас столько еды! — Ингрид прошла в гостиную; теплые пижамные штаны заправлены в зимние ботинки. Затем остановилась и перешла на шепот. — Ты не… У тебя там кто-то есть? — Она указала рукой наверх.

Бекки проследила за ее взглядом, засмеялась, и Ингрид тут же снова рассердилась.

— Я знала, что ты не поедешь на Флорида-Кис. Я так и сказала Дэйву — чушь. С каких это пор Бекки проводит отпуск на пляже? С каких это пор она вообще в отпуске! Однако я не могу поверить, что ты мне наврала.

— Я всем наврала. Хочешь кофе?

— Нет, мне нужно вернуться. Родители Дэйва рассчитывают на праздничный завтрак, помимо того, что вечером я обещала приготовить свой фирменный ростбиф. — Ингрид рухнула на кожаный диван Бекки. — И что это, черт возьми? — Она обернула изумрудное колье вокруг пальцев.

— Как вы? — Бекки примостилась рядом с подругой. Ингрид выглядела усталой: бледное лицо, под глазами темные круги. После рождения Ти Джея ей пришлось уйти с работы — малышу требовался постоянный присмотр. С ним случались припадки; его показывали врачам и брали множество всяких анализов. В конце концов поставили диагноз — умственная отсталость. Ингрид справлялась со всем этим — поиски врачей и методов лечения, отсутствие собственного дохода — и обычно выглядела бодрой и деятельной. Бекки не знала, чем тут можно помочь.

— Ему понравился электромобиль?

— О, Бекки! — Ингрид просияла. — Он залез в него в шесть утра и до сих пор, наверное, гоняет. Разъезжает по дому, врезается во все подряд, еще и сигналит, как настоящий водитель. Мы точно разоримся на батарейках для этой штуки. — Она схватила Бекки за руку, нахмурилась. — Но колье? Только не надо мне лапшу вешать. Думаешь, я не понимаю, сколько оно стоит?

— Зато очень подходит к цвету твоих глаз.

— А еще больше к зеленому кухонному фартуку.

— Могу обменять, если тебе не нравится.

Ингрид положила колье на журнальный столик; блестящая зеленая пирамидка. Долго смотрела на него. Бекки ждала. Не думала о своих «подарках» на кровати наверху. Не взглянула на картину, которую позволила себе повесить здесь, в гостиной — полотно Матисса, шесть на шесть дюймов. Чудесная и такая незаметная картина — Ингрид никогда не обращала на нее внимания, а ведь она стоила в несколько раз больше, чем дом и участок, вместе взятые.

— Можешь мне рассказать. — Ингрид заправила за ухо прядь волос и улыбнулась. — Если есть… кто-то. Ну, парень. Или девушка! — Бекки засмеялась. — Не обижайся!

— Да нет, Бинни, ничего не изменилось. Прости, что я не позвонила. Просто если я начну ходить в гости на семейные праздники… буду чувствовать себя неловко, вот и все.

Ингрид раздумывала над ее словами, будто взвешивала их — как взвешивала на ладони колье. Не ответила, и Бекки вдруг сообразила, что в ее отговорке оказалось больше правды, чем она бы того хотела.

— Ладно, — наконец сказала Ингрид. Передала колье Бекки, повернулась к ней спиной и стала ждать.

С третьего раза Бекки удалось застегнуть его.

— Как тебе?

Ингрид повернулась, сняла акриловый шарф, чтобы было видно изумруды, наполовину утонувшие в ворсе пижамной куртки.

Бекки рассмеялась.

— Ладно, я идиотка. Давай сюда, я…

Ингрид положила руку на колье.

— Ни за что! Я буду надевать его в супермаркет. Каждый раз! И к педиатру. И буду всем рассказывать, как… — Бекки протянула руку к застежке, они с визгом начали бороться, пока Бекки не соскользнула с кожаного дивана на ковер. Ингрид помогла ей подняться.

— Ладно, пора идти. Мне дома, наверное, уже все кости перемыли.

Бекки положила руки ей на плечи.

— Возвращайся, а я приеду через полчаса. Куплю пончики на заправке.

— Ты сойдешь с ума, мои родственнички не подарок, — радостно сказала Ингрид. — Спиртное не раньше полудня.

— Мы с тобой возьмем бутылку вина и спрячемся на кухне. — Бекки уловила сладкий аромат дынного шампуня, исходящий от волос подруги.

— Рождественское чудо, — вздохнула Ингрид, обнимая ее.

Глава 13

Пирсон

1991

К началу 1991 года Пирсон находился в критическом положении. Бюджет города уменьшался, а проблемы накапливались — уже невозможно тянуть с ремонтом детских площадок и здания почты (по крайней мере, так думали жители); часть полицейских были вынуждены уйти в отставку. Передовицы местной газеты становились более острыми, и хотя в целом все шло по сценарию Бекки и Кена — авторы статей обвиняли губернатора Томпсона и власти Иллинойса (а иногда даже мэра Чикаго и президента Буша), — тучи сгущались и вокруг любимой всеми «парочки Пирсона».

Переломным моментом стали петунии.

Надо понимать: даже в самом маленьком городке есть традиции! Кен порой ведет себя как чужак! Решил отменить ежегодный Фестиваль Петунии, причем совесть его не терзала. Какие, к черту, праздники цветов, если нет денег на новые учебники и ремонт туалетов в начальной школе?

— Кому нужны петунии?..

Бекки его предупредила: не устраивай совещание по этому поводу, тебе придется смотреть в глаза тем, кто с тобой не согласен. Не убедила. Члены совета все как один восхваляли петунии: такое выносливое растение, у него долгая фаза цветения и столько оттенков окраски, сорта на любой вкус — с крупными и мелкими цветками. Бекки понимала, в чем дело. Летний Праздник Петунии — не просто освященная веками традиция, но еще и главная туристическая достопримечательность Пирсона. Около четырехсот тысяч посетителей в год! Торговля, продажа еды и напитков, развлечения… Однако у них не было денег на необходимые приготовления: оплату ландшафтного дизайна, инструменты, оборудование и много чего по мелочи. Суммы набирались внушительные, и все это совершенно не вписывалось в бюджет.

Сидя на совещании и рисуя у себя в блокноте петунию — каждый, кто вырос в Пирсоне, знает, как она выглядит, — Бекки тоже думала о деньгах. Пока что счет ее Предприятия пуст. За последние несколько месяцев она заключила много сделок. Цены на живопись падали; Бекки скупила все ценное, что попалось ей на глаза. Понимала, что нужно экономить, однако не могла удержаться. Все так дешево — любые имена, любой период, что угодно! Надо покупать сейчас, такая замечательная возможность! За последние полгода она приобрела картины даже тех художников, творчество которых ее не очень интересовало. Брала и ранние работы, и холсты, на которых едва высохли краски. Стоило лишь чуть-чуть усомниться, глядя на картину, и продавец тут же снижал цену еще на десять процентов. Галереи закрывались одна за другой, куда-то подевались агенты, даже автоответчики не принимали новых сообщений — столько накопилось непрослушанных. Друзья-коллекционеры пытались урезонить Бекки — остановись. Но если сейчас на этом рынке такое снижение цен, то сам бог велел приобрести то, что ей всегда хотелось иметь, — например картины Роберта Раушенберга. Пусть они хоть какое-то время побудут у нее, прежде чем придется их продать.

И еще одна проблема — где все это хранить. Пространство, кубические футы помещений, квадратные футы поверхности стен. Множество нераспакованных ящиков стояло в чикагской квартире, а ведь Бекки снимала ее затем, чтобы вывешивать картины, показывать их. Ну да, можно хранить деревянные ящики в Пирсоне. Хотя она там уже использовала все по максимуму: обе спальни, гостиная, небольшой коридор и даже кухня — картины висели везде. Ей даже пришлось задвинуть сложенные холсты под обе кровати. Не шедевры, конечно, — малоизвестные Клайн и Джордж Баррет в нагрузку из пакетной сделки в начале года. Места катастрофически не хватало. Гости ее коктейльной вечеринки смеялись при виде сплошь покрытых картинами стен, шутили — да, у них такая же болезнь. Что же, им проще; богатые коллекционеры — деловые знакомые, все они называли ее «Риба», — выставляли свои картины в огромных загородных поместьях.

Сколько еще это сможет продолжаться? Бекки уже задолжала шесть тысяч долларов за квартиру в Чикаго, и в почтовом ящике лежало несколько писем с предупреждениями от домовладельца. Она их даже не вскрывала.

— Может быть, наш супергерой — героиня! — спасет положение в последнюю минуту? — Певучий гнусавый голос принадлежал Филу Мэннетоуну из отдела связей с общественностью. Неандерталец-переросток Фил дышит ртом как паровоз. Вечно сует нос в ее дела. И сейчас — гляньте на него — он мерзко посмеивается, будто все это шуточки.

Фил выразительно улыбнулся Бекки через стол.

— Бекки, ты же всегда как-то находила средства. Неизвестно где.

Кен фыркнул:

— Если кто-то представляет себе, сколько нам нужно в этом квартале, — пожалуйста, попробуйте.

— Я не говорю о бюджете, — вкрадчиво перебил его Фил. — Во всяком случае, не об официальном бюджете. Просто интересно, сможет ли Бекки сотворить еще одно чудо и где-нибудь что-нибудь наскрести.

— Если бы я только могла, — сказала Бекки.

Ты, придурок, где я тебе деньги возьму?

За последние месяцы она ничего не сумела продать, так что чуду взяться неоткуда. Счета Пирсона пусты, негде взять деньги, и она ничего не могла возместить. А похоже, кое-кто — этот Фил-гребаный-Мэннетоун — явно начал что-то замечать. Если бы только изменилась ситуация на рынке и хоть немного подросли цены на картины!.. Нужно просто подождать, пока рынок восстановится — а это неизбежно! — вот тогда она могла бы залатать самые страшные дыры.

— Ответственность лежит на всех нас, — произнесла Рона Лир и неприязненно посмотрела на Фила. — Не только на Бекки.

— Спасибо, — сказала Бекки. — Хотя Фил прав. Стоит поискать выход. Я вот подумала… а что, если нам сделать это самим?

Она стала развивать свою мысль, и другие члены совета с энтузиазмом восприняли идею и начали обсуждать ее во всех подробностях, давать конкретные практические советы. Они проведут Праздник Петунии как сбор средств для города! Нужно использовать силу традиции, устроить праздник в выходные — пусть люди сажают петунии своими руками. Тщательно спланировать логистику. Малый бизнес может внести свою лепту в плане пожертвований на рекламу. Пригласить женщин из Лиги избирательниц, девочек-скаутов, местную прессу. Кому нужны ландшафтные дизайнеры, если чуть ли не каждый второй житель города считает себя опытным садоводом? Понятно, что праздник пройдет по-другому, ничего похожего на прошлые годы, и, может быть, не привлечет много средств… зато будут петунии. Неплохой компромисс.

Бекки раскраснелась, рисовала маркером схемы на доске, записывала все идеи, планы, числа и даты. Хорошенько все просчитав, в начале апреля они смогут начать подготовку к Празднику Садоводов Пирсона. Фил Мэннетоун тоже изображал энтузиазм, даже набросал пресс-релизы и презентацию для местного телевидения, однако Бекки кожей чувствовала: Фил — это проблема.

Три месяца назад она пришла утром в офис немного позже обычного и увидела у себя в кабинете Фила — он что-то рассматривал у нее на столе. Сделал вид, будто хочет узнать ее мнение о каком-то письме, но Бекки заметила, что он разглядывал кабинет — ее кожаное пальто, безделушки, свежие цветы, которые ей доставляли еженедельно. А потом испытующе глянул на нее — так никто еще не смотрел на Бекки. И произнес:

— Когда-нибудь, Бекки Фаруэлл, тебе придется показать мне, как ты это делаешь.

Члены совета предлагали все новые планы и решения; впервые за несколько месяцев заседание было наполнено позитивом. Только Бекки молчала, время от времени поглядывая на Фила Мэннетоуна. Перебирала в памяти: что она знала о нем, кто он за пределами этой комнаты. Семья? Дом? Распорядок дня, привычки?

Три недели спустя они впервые огласили свои планы. Бекки стояла на импровизированной площадке для выступлений. Дул ледяной ветер. Кен завершал речь перед двумя корреспондентами местной газеты и небольшой группой горожан; Бекки не думала, что в холодный мартовский день (синоптики обещали снег) здесь соберутся люди.

— Почему не устроили все это в помещении! — прошипела она Ингрид, которая присматривала за тридцатью детишками (два отряда скаутов, мальчики и девочки) и прилагала все усилия, чтобы они не выскочили на сцену раньше времени.

— Ты же хотела, чтобы было зрелищно, — прошептала ей Ингрид. — Грэм, не трогай пакет, порвется. Ти Джей, держи меня за руку, вот так.

— Петунии! — крикнула Бекки в микрофон, как только подошла ее очередь и аплодисменты наконец утихли. — Все знают эти чудесные цветы. Не только потрясающе красивые, — люди снова зааплодировали, заглушив голос Бекки, — они еще и выносливые!

Бекки изложила план: провести ежегодный Праздник Петунии как мероприятие по сбору средств для Пирсона, задействовать волонтеров для высадки растений, для обслуживания, а также провести кампанию по приему пожертвований для развития летнего туристического бизнеса.

— Было предложение отменить праздник — вы знаете, что Пирсон переживает трудные времена… Но, как я сказала мэру Бреннану, какие бы ни были времена, Пирсон верен традиции! Пирсону нужны петунии!

Убойная фраза. Завтра станет заголовком в газете. Ингрид уже еле сдерживала своих скаутов, не забывая и про собственное дитя. Умоляюще взглянула на Бекки: «Ради бога, давай скорее».

Поэтому вместо подробных пояснений, сколько город сэкономит на этом или как мероприятие «Ростки будущего» в следующем месяце положит начало сбору пожертвований и появятся деньги на ремонт городских объектов и замену оборудования — все уже сказано в пресс-релизе, — Бекки наконец энергично кивнула. Более или менее одновременно дети вышли на сцену, открыли свои цветные бумажные пакеты, в каких обычно носят в школу завтраки, и начали бросать горсти семян на полоску земли возле скамеек парка. Не семена петуний, конечно, а корм для птиц, однако смотрелось эффектно.

По толпе разнесся гул одобрения, послышались искренние аплодисменты, и Бекки отошла от микрофона, исполненная гордости за хорошо продуманный план. Мэр Кен улыбнулся и помахал рукой, в волосах у него застряло семечко из тех, что бросали дети. Ингрид крепко обняла ее, и Бекки не отстранилась. Аплодисменты не смолкали, присоединились даже репортеры.

«Спрингфилд», — подумала Бекки. Щеки ее разрумянились на холоде. «Хотели сбросить нас со счетов?»

На мгновение она забыла, что Спрингфилд играл роль врага. Они же договорились — дефицит бюджета образовался из-за Спрингфилда. Без него и сплетенных воедино нитей правды, лжи и полуправды у нее не было бы денег на секретном счете (неважно, что сейчас на секретном счете пусто).

Бекки слушала аплодисменты, наблюдала, как холодный весенний ветер кружит в воздухе семена. Ум ее бешено работал — как уравновесить чувство вины с той энергией, которую она проявила? Она сама причина проблемы и отчаянно старалась все исправить. Ведь она приложила столько усилий! Вся работа по сбору средств: сама идея, расчеты и планы; Бекки ночи не спала — все предусмотреть, ничего не выпустить из виду! Именно так она поступила бы, если бы город и впрямь оказался в беде. Она сделала все, что в ее силах! Разве одно не может компенсировать другое — кармически, морально? Как в уравнении, где одна комплексная функция икс заменяет другую после долгой серии преобразований?

— Ты в порядке? — спросил Кен, когда она, чуть покачнувшись, отступила назад.

Да, конечно. В порядке. Бекки кивнула и улыбнулась в камеру.

Неделей позже. Бекки вышла из такси, придерживая дверцу для Монти Дабнера из Коннектикута. Этому проныре принадлежала часть акций галереи «Тремен» в Вест-Луп. Только после того как она упомянула имена некоторых известных коллекционеров и намекнула, что может обойтись и без «Тремена», он согласился приехать в Чикаго забрать картину Колфилда, которую она продавала за смехотворную цену (даже меньше тех девяти тысяч, которые заплатила за нее в прошлом году).

Стараясь вести себя как обычно, по-деловому (нельзя, чтобы он почувствовал ее отчаяние, а продать картину было просто необходимо), Бекки не заметила, как консьерж Ронан отвел глаза, когда открывал им дверь.

Если она бы на полсекунды быстрее вышла из лифта у себя на этаже, пока Монти рассказывал о лагере в Альпах, где его сын катался на сноуборде, она бы увидела, что ее квартира опечатана. И, может, успела бы сообразить, как выйти из положения.

Но они одновременно увидели навесной замок на двери и оранжевый листок бумаги с объявлением (как на машинах, которые собираются эвакуировать): «ДЛЯ ДОСТУПА В ПОМЕЩЕНИЕ ОБРАТИТЕСЬ К УПРАВЛЯЮЩЕМУ».

«Черт, вот это прокол!» Бекки растерялась.

Монти поддел уродливый дешевый замок.

— Вижу, у нас небольшая проблема?

— Это какая-то ошибка. У нас постоянные разногласия с управляющим советом… Прошу вас, подождите минутку! Я разберусь.

— Здесь? — Монти оглядел узкий коридор.

— Что вы, конечно, нет, извините. Давайте встретимся внизу в вестибюле через пять минут. — Бекки повернулась к лифту и нажала кнопку «вниз».

— У меня через сорок пять минут следующая встреча.

— Выпейте чашечку кофе, — мягко сказала Бекки.

Насколько она знала, кофе-автомата внизу не было. Они молча спустились. Бекки указала Монти на ряд черных кожаных диванов. Ронан увидел ее и поспешил навстречу.

— Мисс Фаруэлл, я не предполагал…

— Ронан! Какого черта, — прошипела она.

— Не успел сказать, — произнес он виноватым голосом. На прошлое Рождество она подарила ему (и всем остальным консьержам) бутылку «Курвуазье» и пятьсот долларов в конверте.

В этот момент из офиса управляющего вышла женщина. Бекки яростно на нее набросилась, надеясь, что Монти достаточно далеко и ничего не услышит.

— Сейчас же откройте мою квартиру! Разве вы не видите…

— Пройдите, пожалуйста, в кабинет. — Позади женщины появился охранник, и Бекки почти вбежала в офис.

Минут десять она тщетно взывала к разуму женщины — служащей компании по недвижимости, поглядывая на охранника, стоявшего совершенно неподвижно, но с таким видом, будто его присутствие что-то значило. Как они не поймут — если она попадет в квартиру, то продаст картину (или три), получит деньги и тут же заплатит им за аренду, если уж это нужно сделать прямо сейчас! Человек с чековой книжкой сидит в их роскошном вестибюле и ждет!

— Мы готовы встретиться с вашим адвокатом. Хоть сегодня. Допустим, через час. Однако не вправе открыть квартиру.

Ладно, попробуем по-другому. Бекки выскочила из офиса.

— Мисс Фаруэлл! — воскликнула женщина. Бекки проигнорировала ее.

Краем глаза заметила — Монти листает журнал. Времени мало, но, может быть, получится.

— Вызови мне Хорхе, — шепнула она Ронану, который наверняка подслушивал их разговор в кабинете. — Скажи: я жду его возле квартиры.

Он молча кивнул.

Бекки ходила взад-вперед по коридору перед квартирой, прикидывая, успеет ли она до появления женщины из офиса и охранника. И подсчитывала — сколько денег можно выжать из Монти.

Наконец-то! Хорхе, с болторезом. Она вынула из кармана единственную наличность — пятьдесят баксов — и отдала Хорхе после того, как он срезал дешевый замок.

— Если что — это не я, — сказал он, когда Бекки попыталась его поблагодарить, и быстро попятился к грузовому лифту.

Она ворвалась в квартиру, пробежала через темные комнаты, задевая мебель, покрытую простынями, чтобы не выцвела. Бекки давно здесь не была. Как на пожаре, действовала быстро, считала в уме и мгновенно принимала решения: сколько заплатила за картины, за сколько можно продать, что сможет унести. Собрала картины и сложила их в сумку для продуктов. Закутала в футболку тяжелую сферу из оцинкованной стали (хоть бы она не продавила ей сумочку!). Замерла, услышав голоса в коридоре… Слава богу, они удалились и стихли. Быстрей, быстрей!

Она аккуратно закрыла дверь; сломанный замок так и остался болтаться снаружи. Спустилась три пролета по лестнице, на цокольный этаж, затем поднялась на один полный пролет. Заглянула в вестибюль через треснувшую стеклянную дверь рядом с почтовыми ящиками. Нужно поймать взгляд Монти и…

Вестибюль был пуст. Ронан заметил ее и поморщился. Сделал ей знак:

«Уходите».

«А где?..» — Она указала на кожаные диваны.

Он покачал головой и развел руками:

«Ушел».

Ноги подкосились, и Бекки прислонилась к дверному косяку, чтобы не уронить свои сокровища на пол. Господи, почему все так сложно? Почему она не просчитала на несколько ходов вперед — ведь в этой пустой квартире, не в Пирсоне — весь ее мир. Как же она допустила, чтобы сундук с сокровищами заперли?

Монти так и не ответил ни на один из ее звонков, но Бекки поймала такси и продала все, что смогла; правда, с таким убытком, о котором даже подумать было страшно.

К следующему месяцу она уладила дела с управляющим. Полное погашение задолженности, дополнительные сборы, предоплата за три месяца, плюс пожертвование в тысячу долларов в их «кассовый фонд» для компенсации «любых неудобств».

Ладно, выпуталась. Надолго ли? В глубине души, планируя Праздник Садоводов, Бекки признавалась себе: так продолжаться не может. Квартира — хранилище картин, постоянные разъезды, манипуляции с деньгами; еще и ублажать всяких идиотов, которые тем не менее так и норовят подложить свинью… Чем-то нужно пожертвовать.

Глава 14

Пирсон

1991

— Еще считай! На выдохе. Пять, шесть, семь, восемь, — настаивала Ингрид. В ответ на жалобный взгляд Бекки: «Не могу» — сердито кивнула: «Давай!» — Это из-за углекислого газа, так что… Продолжай выдыхать!

— Я… не могу… — Бекки сидела на диване у себя в кабинете, сжав колени и ссутулившись. Рядом лежала стопка буклетов «Посади свой цветок». Перед глазами вспыхивали крошечные искорки, легкие будто зажали тисками. Чувствовала теплую руку Ингрид у себя на спине, — наверное, это и удерживало ее от обморока. А также сознание того, что за закрытой дверью стоит миссис Флетчер.

— Сердечный приступ, — пробормотала она. Из глаз текли горячие слезы.

— Ты сама знаешь — никакой не приступ, — сказала Ингрид. Послушала пульс Бекки. — Так, уже лучше. Нужно повторить еще десять раз — дыши. Считай до четырех на вдохе, до восьми на выдохе. Давай.

Когда Бекки стало плохо в первый раз, она сразу же поехала в больницу, уверенная, что это сердечный приступ — давило грудь и тяжело дышалось. Все исследования дали отрицательный результат; потом ее осмотрел врач. Он осторожно завел разговор о «повседневных источниках стресса» и посоветовал «почаще расслабляться и не принимать все близко к сердцу». Когда вы в последний раз были в отпуске? А как насчет успокаивающего хобби? У вас есть с кем поговорить о своих проблемах?

Так что теперь, когда появились первые симптомы (гул в ушах и сильная тошнота, как будто организм хотел избавиться от чего-то), Бекки всего лишь позвонила Ингрид. Может быть, повезет, и Ингрид приедет раньше, чем произойдет самое худшее: сильно сдавит грудь. В эти моменты Бекки казалось, что она дышит через соломинку.

Как и раньше, Ингрид спокойным голосом объясняла ей, что происходит с физиологической точки зрения — учащенное сердцебиение, низкая насыщенность крови кислородом, онемение мышц. «Паническая атака — как в учебнике, классика».

— Но я не… — выдох, — волнуюсь…

Она и вправду не волновалась. Никогда ее мысли или страхи по поводу Предприятия не приводили к таким «атакам», Бекки не видела связи. Например, один тяжелый приступ начался посреди ночи. Она спала спокойным сном — и вдруг проснулась от боли в груди. Ингрид все что угодно могла назвать «стрессовой реакцией» и «паническими симптомами», и это успокаивало. Такая психотерапия, может, и годилась для слабонервных идиотов, у которых ни выдержки, ни самообладания, однако Бекки была не из их числа. Никто не имел даже малейшего представления о том, с чем ей пришлось справиться. Арт-рынок все еще находился в упадке. Газеты все как одна твердили о «лопнувшем пузыре». Бекки днем и ночью вела переговоры, ей постоянно звонили и озабоченные коллекционеры, и агенты. И сами художники — они будто только сейчас спустились с небес, увидели, что дела хуже некуда, и с удивлением интересовались: «А что, цены упали?»

Бекки стоически переносила все: падение цен на картины, убытки, которые понесла, продавая работы лишь за небольшую часть их стоимости. А тут еще новая система хранения документов в мэрии, затруднявшая отслеживание счетов и неудобная для Предприятия. Обилие почты, которую ей необходимо просмотреть первой, прежде чем какой-нибудь энергичный молодой бухгалтер спросит: «А что у нас за счет в «Кэпитал девелопмент?»

И — не думать о Маке. Вдруг она ему позвонит — и снова приступ удушья? Он не хочет иметь с ней дело? И правда ли это — ходят слухи, что он все предвидел, скупил все ранние работы одного неизвестного художника и придерживал их для выставки в галерее Ларри Гагосяна? И что зовут художника (который вскоре должен был стать сверхновой звездой) — Петер Уэнд, чьи картины очаровали ее много лет назад в Нью-Йорке? Бекки даже не знала, что огорчает ее больше: слухи или мысль о том, что придется общаться с Маком.

— Ты не записалась на прием, — заметила Ингрид, отпустив запястье Бекки.

— Как будто у меня есть время пересказывать свое детство какому-нибудь недоделанному доктору Фрейду! Особенно если он не доктор.

— Социальные работники как раз отлично…

— Они не могут выписывать рецепты. Все, что мне нужно, это — вот. — Бекки встряхнула пузырек с таблетками, который сжимала обеими руками. Хотя, честно говоря, когда подкатывал приступ, даже двойная доза валиума не очень-то помогала.

— Ну, смотри, как знаешь. — Ингрид встала и прошлась по кабинету, потирая поясницу. Она снова была беременна и радовалась этому. И по-прежнему много времени и внимания уделяла Ти Джею.

Бекки откинулась на спинку дивана — дышать стало легче, она улыбнулась. Ингрид взяла со стола цилиндр работы Поля Бюри (хромированная бронза, 1969 год, от восьми до девяти тысяч долларов на нормальном рынке).

— Терпеть не могу быть твоим дилером. — Хотя Ингрид теперь работала в кафе гольф-клуба в Линкольн-Хайтс, у нее все еще оставались связи, чтобы получать рецепты. Согласилась она только потому, что Бекки наотрез отказывалась обращаться к врачу.

— Но меня-то ты терпишь. — Почувствовав приятную сонливость, Бекки подобрала под себя ноги. — Хочешь, сходим в кино на дневной сеанс? За несколько часов здесь никто по мне не соскучится.

Ингрид поставила Поля Бюри на стол.

— Не могу.

— Даже на «Терминатор-2»?

Они уже видели этот фильм. Бекки произнесла, подражая акценту робота Арнольда:

— «Теперь я понимаю»…

— «Почему вы плачете», — закончила Ингрид, гораздо более похоже на Шварценеггера. Вздохнула: — Нет, мне нужно забрать Ти Джея. Слушай, а я тебе говорила, что наш комитет наконец собрался?

Бекки вздрогнула.

— Вы просто не хотите этим заниматься. Что не так с нашей, как ее… у нее длинное название? — Ингрид буквально одержима программой для детей с особенностями развития в государственной школе Пирсона. Своим энтузиазмом она заразила и других родителей, их группа уже обращалась со своей идеей в другие местные школы.

— Что не так? Она стоит целое состояние!

— Пфф!

Да, суммы казались астрономическими. Если бы речь шла о том, чтобы какой-нибудь педиатр на пенсии, доктор медицинских наук, приходил к таким детям домой три раза в неделю… вот что-то в этом роде Бекки была бы счастлива оплачивать. Со своей кредитной карты.

— Нам некогда ждать! — Ингрид прижала к груди одну из папок Бекки. — Если будет поддержка от государства к тому времени, когда Ти Джей пойдет в первый класс, — хорошо, во второй или третий — такая программа может…

Бекки вздохнула.

— Будто ты не знаешь, как я проклинаю каждого чиновника в этом чертовом Спрингфилде! И для Ти Джея гораздо важнее лечение у доктора… как его? Да у любого доктора.

Но Ингрид уже завелась. Говорила об общественных и государственных инвестициях, об исследованиях, показывающих, что смешанные классы приносят пользу всем детям — и с особенностями развития, и без них. Бекки молчала, желая, чтобы Ингрид перестала беспокоиться обо всех и сосредоточилась на Ти Джее. Который получал самое лучшее лечение у частных докторов!

Чтобы отвлечься, Бекки начала думать о перепродаже. Сейчас это интересовало буквально всех игроков арт-рынка: как продать, кто и где может купить. Бекки перебрала все свои контакты раз, другой (по более широкому кругу)… без толку. Поскольку ее Предприятие практически остановилось (Пирсон находился в тяжелом положении), требовался доход от продажи картин. Однако рынок в ужасном состоянии — ни масштаба, ни стабильности. Не будет денег — она потеряет квартиру в Чикаго.

«Или же меня поймают». Она вспомнила хрипловатый смех Фила Мэннетоуна, жесткие черные волосы на его бледных руках и подавила дрожь отвращения. С Филом она старалась держаться очень осторожно, продумывала каждый шаг. Как-то поставила машину рядом с ним на стоянке и окликнула — якобы спросить об одном из его «потрясающих» пресс-релизов. Слегка коснулась его плеча, со смехом запрокинула голову, понизила голос, так что ему пришлось наклониться к ней поближе.

В прошлую пятницу ближе к вечеру она позвонила ему и попросила отвезти ее в окружной офис исторического общества на набережной Иллинойса.

«Фил, ты ужасно коммуникабельный, не поможешь мне убедить их кое в чем… есть план восстановить самые красивые здания Пирсона».

Они приехали туда в 17:04.

«Ох ты ж черт, я думала, они еще работают. Ну, а как насчет пива, на обратном пути в город есть неплохой паб?»

Растерянное лицо Фила… а Бекки все умилялась фотографиям у него в бумажнике: похожая на крыску жена и дети с криво торчащими зубами. Под липкой и влажной барной стойкой нога Бекки слегка коснулась его голени: раз, другой.

Бекки ощутила рвотный позыв и сглотнула, желая подавить его. «Нет, — сказала она собственным мыслям, мерзкому ощущению от того, что представила себе Фила. — Нет, нет, нет».

А вслух произнесла, прервав Ингрид:

— Ти Джею лучше лечиться у доктора.

— Подожди, скоро увидишь наше предложение, — ответила Ингрид. — У нас появился адвокат по образованию, на общественных началах, и он настроен решительно.

— Да, конечно. Но лечение Ти Джея…

— Бекки! Я не идиотка! — Ингрид топнула ногой, ковер приглушил звук. — Я бы не обратилась к тебе, если бы мы могли сами! Думаешь, я не знаю, что это неправильно, — ты за все платишь, и нам не обойтись без твоей помощи? Только нужно гораздо больше! Дэйв говорит, дареному коню в зубы не смотрят, но, господи…

— Бинни, не беспокойся, все в порядке. — Валиум подействовал, хотя Бекки еще не могла дышать свободно. — Сколько… — Как бы спросить. — Ты говорила с Дэйвом?

Повисла неловкая пауза, Бекки она показалась очень длинной. Наконец Ингрид ответила:

— Это никого не касается! — Помолчала немного. Взялась за ручку двери: — Ладно, попробую раздобыть тебе ксанакс. В долгосрочной перспективе он лучше, чем валиум.

— Не уходи.

— Нужно бежать.

— «Я говорила тебе-е-е, что ты мой герой?» — Нельзя просто так отпустить Ингрид, нужно заставить ее улыбнуться. Даже если для этого придется спеть глупейшую песенку из их любимого фильма.

— Бекки…

— «Я взлечу выше орла! Улетаю, улетаю, так высоко-о-о — почти касаюсь неба-а-а»…

— Господи. — На лице Ингрид и впрямь промелькнула улыбка.

Грудь наконец отпустило.

Глава 15

Майами

1991

Спустя две недели Бекки летела в Майами с отчаянным планом. До Праздника Садоводов оставалось всего несколько дней, но Кен не требовал объяснений, почему ее не будет на субботней генеральной репетиции, — был то ли слишком занят, то ли растерян. Она еще в самолете надела темные очки и сутки с лишним не снимала их в безумной суматохе международной художественной выставки «Арт Бэйзил».

Пирсону нужно вернуть около двух миллионов. Бекки собиралась продать почти всю свою коллекцию, и тогда можно было бы выплатить долг. Все зависело от Эми и Джоша Робб-Теннер.

Бекки начала охоту, как только самолет приземлился. Бесполезно, конечно, искать их в главном павильоне выставки, там беседе наверняка помешали бы десятки людей, с кем нужно поздороваться и хотя бы немного поболтать, а Бекки не могла себе позволить отвлекаться на картины, скульптуры и прочее. Перед одной анонсированной работой супругов Робб-Теннер — «Будущее/Текст/Изображение», что бы это ни значило, — толпилось столько народу, что за стоящими впереди нее ничего было не разглядеть. И как заговорить с ними: «давно не видела вас на своих вечеринках»? Или «может быть, заедете ненадолго в одно место»?

Последняя работа Эми (о ней написали в передовице «Art Forum») стала очень популярна. Джош проводил так называемые «встречи»: полупостановочные беседы со зрителями и наемными актерами, изображающими зрителей. Люди приходили в галерею, смотрели на пустые стены и друг на друга, ничего не понимали, гадали — про себя и вслух, — где же тут искусство. Иногда к нему присоединялась Эми, изображая смущение и скуку, хотя теперь, когда ее фото регулярно появлялись в «Vogue» (колонка популярнейшего обозревателя Майкла Мусто) и на шестой странице «New York Post» (новости и сплетни о высшем обществе), она участвовала во «встречах» все реже.

Бекки нужен был Джош, основатель «Галереи Теннера» в Лондоне. Галерея стала модной, несмотря на то, что находилась в районе с дурной славой. В прошлом году там состоялись два великолепных шоу, и о Теннере заговорили. Благодаря фото в таблоидах («Мэттью Бродерик выходит из галереи», «Джулия Робертс с охраной врывается к Теннеру») репутация Джоша только укреплялась.

— Риба!

Во второй (и последний) день в Майами Бекки устраивала вечеринку. Разделить хлопоты (а также привезти на вечеринку Робб-Теннеров) взялась ее приятельница. Однако она приехала на два часа позже, чем нужно, почти не скрывая, что ей пришлось отказаться от чего-то более интересного.

— Как чудесно ты все тут устроила! А я тебе ничем не помогла… Ты меня возненавидишь!

— Не больше, чем обычно. — Бекки расцеловала Дэни Дестефано в гладкие, подкачанные ботоксом щеки. Целый день работы, все от и до, бассейн в люксе! Любая помощь не помешала бы — не говоря уж о том, что Дэни помочь обещала. Но Бекки простила бы ей что угодно, если бы здесь, в Майами, у нее все получилось. Одна-единственная встреча. Последний (и неплохой) шанс поймать Джоша Теннера. Бекки выложилась по полной. На двадцать человек гостей — четыре официанта. Закуски из маринованной рыбы, лунные лилии в бассейне и колоритное трио с ирландским фолк-панком (они прилетели в Майами этим утром); Бекки где-то вычитала, что Джош обожает живую музыку Дублина.

Дэни указала носком туфельки на вереницу декоративных свечей на полу.

— Ух ты! А пожара не будет? Давай выпьем шампанского! Ты, наверное, кучу времени потратила, пока все их зажгла.

— Вовсе нет. — Бекки было не до шуток. — Они придут?

— С ума сойти… Кто придет, дорогая?

Бекки захотелось отобрать у Дэни фужер и стукнуть ей по лбу.

— Робб-Теннеры!

Дэни уставилась на нее.

— Они здесь.

— Что?

Дэни указала (могла бы и не тыкать пальцем) на группу из шести или семи человек возле бара. Гости сидели на диванчиках возле бара и вполголоса беседовали. Ну да, конечно — Бекки всмотрелась и узнала азиатские черты Эми и темные бакенбарды Джоша. Но… но… они же здесь по крайней мере полчаса! На Эми простая рубашка и джинсы. Джош одет точно так же. Оба в обыкновенных кроссовках!

Господи, как она их пропустила? Пока переодевалась? Она думала, их еще нет!.. Руки онемели, Бекки запаниковала. Она готова была убить Дэни. Однако вместо этого ухватила ее за локоть и, прямо-таки излучая щедрость и радушие, повела к бару, где сидела вся компания. Эми привстала поцеловать Дэни, и Бекки втиснулась в пустое пространство рядом с Джошем — поставила ногу на перекладину низкого столика, отгородив от его прежнего собеседника.

— Итак, что я пропустила? — Она широко улыбнулась, отчаянно пытаясь понять, как в данную минуту настроен Джош. — Есть новости о Даррасе? Это просто кошмар.

Речь шла о пустом стенде, который должен был представлять одну из лучших галерей Нью-Йорка. На прошлой неделе появилась ошеломляющая новость — владельцы разорились и буквально в последнюю минуту забрали работы с выставки.

— Там все плохо, — произнес Джош.

— Плохо? Можно подумать, кто-то…

— Нам очень жаль Пола. Два хороших друга Эми выставляли у него свои работы, а теперь… — Он развел руками.

— Да. — Бекки тут же сбавила обороты. — Хуже всего, когда страдают художники.

— Ну да… хотя я знаю Пола много лет. Уверен, он их не обидит. — Бекки понимала, что Джош хочет ободрить Эми. Она сидела на подлокотнике пустого кресла.

— Конечно, — пробормотала Бекки, сгоняя с руки комара. — Ладно. Хочу предложить вам… поднять настроение, вы не против?

Подошел официант, с восторженным трепетом склонился над ними и поставил на стол стеклянный поднос с тремя бритвенными лезвиями, новенькой банкнотой в двадцать долларов и пузырьком из-под аспирина Байера — четверть унции отменного кубинского кокаина.

Компания замерла в радостном удивлении, однако Джош хмыкнул: «Надо же». Поискал взглядом жену. Эми увлеченно беседовала с двумя женщинами. Кое-кто начал шумно втягивать носом воздух — будто свиньи у корыта. Бекки ощутила острый трепет удовлетворения: она заполучила Джоша.

— Вы сейчас занимаетесь вторичным рынком? И как идут дела? — Все знали, что «Галерея Теннера» стала заниматься перепродажей.

— Спасибо, неплохо, — произнес Джош осторожно вежливым тоном.

— Рада слышать, потому что хочу предложить сделку, и, надеюсь, вы не будете скромничать, если я скажу, что «Теннер» — единственное место, где я бы…

— Простите, что? Я не расслышал. — Ирландские трубадуры запели «Mr. Bojangles».

Бекки заговорила быстро и громко; ей хотелось, чтобы он принял решение прямо сейчас. Пояснила свое предложение: Теннер немедленно организует продажу всей ее коллекции в Чикаго, в обмен на это она проведет шоу, встречу, называйте как угодно, для первой выставки Эми в Чикаго, в любом месте…

— Такие вещи, — прервал Джош, — надо обсуждать с ее агентами. Я не имею ничего общего с…

— Чикагский арт-рынок имеет огромный потенциал для… — Бекки пришлось еще повысить голос. Почувствовав недовольство Джоша, она сменила тактику. — Понимаете, коллекция очень ценная, и многие проявляют интерес (неправда, все посмеивались над идеей Бекки осуществить такую продажу), просто есть ощущение, что вы… Конечно, в такой чудесный вечер не стоит говорить о делах, но если бы вы только бегло взглянули на некоторые полотна…

«Это все, что ты можешь сказать? — Она мысленно услышала разочарованный и немного удивленный голос Мака. — Ну-ка, соберись, малышка! Придумай что-нибудь получше».

— Здесь только меня едят живьем? Или кого-то еще? — поинтересовался Джош, хлопнув себя по затылку — комар.

— Меня — нет, — ответила ему Эми, и Бекки чуть не расцеловала ее. На самой Бекки было модное облегающее платье с вырезами по бокам, и комары не оставляли ее в покое.

— Наверное, из-за свечей, — сказал кто-то, приподняв голову от кокаина.

— Ну, я предпочел бы обойтись без малярии, — произнес Джош, скрестив руки на груди.

Бекки уже понимала — безнадежно, но все-таки вытащила каталог со слайдами.

— Прошу вас, взгляните. Вот эта картина Ричарда Дибенкорна — часть той же серии, что и у вас.

Джош посмотрел. Кивнул.

— А еще у меня есть две работы Де Сталь того же периода. Плюс Андре Дерен, «Мост». Вы говорили, что всегда хотели приобрести Дерена…

— Откуда вы знаете?

— Что если зацепить покупателя фовизмом, он тогда…

— Нет, погодите. Где вы слышали, что я говорил о Дерене?

Кажется, Бекки допустила ошибку — Джош явно раздражен. Как она узнала о том, что он хотел бы иметь Дерена? Честно говоря, сейчас не вспомнить. Кое-что ей рассказывала Дэни, хотя не так уж и много. Бекки часами изучала «Галерею Теннера», собирала информацию: финансовые показатели, история покупок, прогнозы, кто ходит к ним на вечеринки. Звонила друзьям и знакомым Робб-Теннеров, притворяясь, будто дружит с Эми и Джошем — чтобы поговорить о них. Ну, и было дело, она заплатила внештатному мастеру по установке картин, чтобы тот проводил домой одну из бывших подружек Джоша после долгой ночной тусовки в Нью-Йорке — она никогда не спрашивала, чем они там занимались! Утром он рассказал Бекки обо всем, что почерпнул во время этой встречи.

Джош встал, выбравшись из границ пространства, ограниченного диваном, столиком с кокаином и ногой Бекки. Она начала все сначала: забудьте про Дерена, вы правы, позвольте мне показать вам цифры…

Но Джош уже двинулся к выходу. Обвел взглядом лилии в бассейне, фолк-панк-группу, огромные вырезы по бокам голубого платья Бекки. Все, конец. Как будто взмахнул дирижерской палочкой — вслед за ним поднялись остальные. Даже Дэни… Она единственная поблагодарила Бекки и поцеловала ее на прощание. Совершенно растерявшись, Бекки начала уговаривать их: прошу, угощайтесь, сырые осьминоги, серебряная текила! Свечи можно бросить в бассейн! Или просто убрать…

Джош и Эми, обнявшись, ускользнули в тень пальм, окаймлявших территорию. Со спины в одинаковой одежде они выглядели как два брата, утешающие друг друга или замышляющие месть. Повернули за угол и ушли.

Бекки присела на диван. Сидела, чесала комариные укусы. До крови. Интересно, что бы на все это сказал Кен Бреннан, если бы он был здесь? Бекки представила его себе: брюки цвета хаки со стрелками, мягкие кожаные туфли, улыбка до ушей. Он бы сказал, что кокаин — дешевый прием (и это правда). Что она старалась изо всех сил. Что переоценила Теннера — могла бы договориться с кем-то еще. Что завтра будет другой день и что он верит в нее.

Господи, как она устала! Потратила столько денег: эта нелепая вечеринка, прием Ти Джея у профессора из Чикаго (уточнение диагноза), частный сыщик, работавший у нее около месяца. Да, он прекрасно сделал свою работу, выполнил почти все, о чем она просила, и не задавал вопросов.

Завтра в 5:45 утра надо вылетать обратно, а в 10 на заседании совета уже озвучивать окончательные суммы — во что обойдется городу Праздник Садоводов. Белая доска, маркеры. Плохой кофе, избитые шутки. Офисные туфли на низком каблуке.

Она так близко подошла к тому, чтобы все исправить — все, сделанное собственными руками. Но потерпела неудачу. Неверно оценила ситуацию и выставила себя дурой.

Что теперь? Не спасовать перед трудностями. Проявить твердость духа и хорошенько поработать. Так всегда поступали добрые жители Среднего Запада.

Глава 16

Пирсон

1991

В первый день праздника было довольно тепло, сияло солнце, дул легкий ветерок. Идеальная майская суббота. Все признавали — с погодой повезло. Должно же хоть с чем-нибудь повезти! Люди говорили о погоде, однако Бекки понимала, что они имеют в виду. Что-то хорошее наконец-то. Есть чему порадоваться.

Бекки приехала в город еще до рассвета и теперь быстрым шагом шла по набережной. На ней была светло-желтая футболка (такие мэрия выдала всем волонтерам), в руках планшет и рация. Отвечала на миллион вопросов: «Есть еще садовые перчатки? Почему не работает шланг, качающий воду из реки? Где оказывают первую помощь? Тут просили передать вам — в одном из динамиков короткое замыкание».

Пришли все: семьи с детьми, пенсионеры, скауты-мальчики и скауты-девочки — целыми отрядами; отставные военные, члены клуба ветеранов и клуба предпринимателей. Дети обходили палатки с едой, покупали сосиски в тесте, попкорн и спрайт. Ни в День поминовения, ни в День независимости не собиралось столько народу. Сажали петунии, катались на аттракционах — электромобили или «Голова горгоны Медузы», слушали местный оркестр и ели сэндвичи из передвижных прилавков.

Бекки остановила небольшая группа женщин. Они потребовали себе одну из самых больших грядок. Видимо, опытные садоводы — привезли с собой низенькие скамеечки с мягким сиденьем. Похвалили ее за организацию: вдоволь семян, инвентаря, туалетных кабинок, кофе-автоматов и даже порционных сливок.

— Отец гордился бы тобой, — сказала ей одна из седовласых женщин.

Внезапно глаза Бекки наполнились слезами. Она сделала вид, что спешит. Ей и вправду приходилось спешить, ведь нужно позаботиться о сотне других вещей, но упоминание о Хэнке… Бекки быстро отвернулась и пошла дальше.

Вот где бы он был: на газончике за рестораном «Эйс». Не сажал бы цветы, а наслаждался погожим деньком, веселой суетой и тем, как его дочка всем распоряжается. Сидел бы в раскладном кресле, на голове бейсболка с большим козырьком, на носу цинковая мазь. Держал бы на коленях журнал и смотрел бы не в него, а на реку, не замечая обшарпанную набережную — постоянное напоминание о том, что́ еще городские власти должны привести в порядок.

Бекки стояла в теплой траве. Одна — и вместе с ним.

— Красота. — Хэнк улыбался. — Посмотри на чаек.

Не меньше десятка птиц плыло по зеленоватой воде чуть севернее моста Галена. Каждые несколько мгновений одна из них взлетала вверх практически вертикально, зависала в воздухе, потом ныряла в воду, часто-часто взмахивая крыльями.

— Что они делают?

— Наверное, ныряют за рыбой. Любят порезвиться в теплую погоду.

Какое-то время они просто смотрели на реку — как вода ровным потоком течет к югу от парка Касл-Рок, переливается через бетонную плиту, образуя небольшой водопад, и пенится на камнях под мостом. Маленькие встрепанные волны беспорядочно колышутся в отблесках солнца.

Ветер перебирал страницы блокнота в руках Бекки. Оркестр громко играл что-то веселое, изредка его прерывали восторженные вопли зрителей.

Пискнула рация.

— Бекки? Срочно подойди на регистрацию!

— Да, — ответила она, удерживая кнопку. — Иду. — Снова повернулась к Хэнку, но его уже не было.

Словно не видя, что Бекки уже почти рядом, секретарша отчаянно махала ей рукой из палатки регистрации. Ее звали Джони; короткие вьющиеся волосы, чуть тронутые сединой — «перец с солью», широко раскрытые глаза и чуть высокомерный взгляд, типа «Да что вы говорите?». Поверх мешковатой синей ветровки надета желтая футболка «Праздник Садоводов».

— У нас тут проблема.

Марсия Нокс, сидящая за столом рядом с Джони, энергично кивнула.

Бекки поняла, что она имела в виду.

— Проблема наоборот!

Наличные деньги, целая куча. Переполненный контейнер: несколько банковских конвертов, сотни мелких купюр. Марсия и Джони, сотрудники администрации, проводили лотерею. На складном столике стояла табличка: «Участвуйте в розыгрыше — год бесплатной парковки! Сделайте пожертвование нашим садоводам! Лучшие сорта петунии назовут в честь ваших друзей и любимых! Только наличные».

— Что с этим делать? — шепотом спросила Марсия, приподнимаясь со стула. Под ним стоял серый металлический сейф, доверху набитый деньгами.

— Ты как наседка, — пошутила Бекки. Никто не засмеялся. — Ладно, не паникуй. Чуть позже…

— Я не могу взять на себя ответственность за деньги, — сказала секретарша с многозначительным выражением лица.

«О господи, — подумала Бекки. — Черт вас дери, все нужно делать самой».

— Хорошо, давайте я заберу.

С явным облегчением Джони и Марсия немедленно переложили деньги и конверты с банкнотами в две холщовые сумки, купюры из лотка для лотереи вытрясли в третью. Оглядевшись по сторонам — вдруг кто-нибудь ее отвезет (безрезультатно), — Бекки медленно начала подниматься вверх по холму к зданию мэрии. Может, удастся несколько минут спокойно посидеть у себя в кабинете, в тишине и прохладе. Пожевать лакричные палочки, припрятанные в ящике стола.

Она не стала ждать лифта — он слишком медленный, — поднялась по лестнице. Лицо вспотело, сумки резали плечи. Сейф находился в другом конце коридора. А в ее кабинете горел свет. Бекки остановилась. Внутри кто-то был.

Фил Мэннетоун. Он даже не сдвинулся с места, когда Бекки распахнула дверь, не попытался скрыть, что роется в бумагах на столе. Небрежно глянул на нее и ухмыльнулся.

— Неужели никто, кроме меня, не догадался? Чем ты занимаешься у всех на виду.

— Не понимаю, о чем ты. — Бекки старалась выиграть время, чтобы взять ситуацию под контроль, но ее захлестнула дикая ярость! Этот орангутанг рылся в ее вещах! Она шагнула вперед, Фил отшатнулся и тут же перешел на другую сторону стола.

— Три месяца назад одному из моих подчиненных снова сделали выговор за то, что он испортил копировальный аппарат. На него накричал кто-то из твоих сотрудников — сказал, что семь раз вызывать специалиста по обслуживанию — это чересчур, и если человек не умеет копировать документы, ему нечего делать в нашем офисе.

У Бекки перехватило горло. Что делать? Как выпутаться?

— Я успокоил этого болвана, сказал ему — разберусь. Кто знает, может, нам уже пора поменять копировальный аппарат. Но… — Фил улыбнулся. — Я просмотрел счета. И проверил даты. И что я обнаружил, Бекки? Ну, ты знаешь что. В те дни мы никого не вызывали.

Одну за другой Бекки опустила сумки, они мягко шлепнулись на пол. Двадцатки, пятерки и пачки купюр по доллару рассыпались по ковру. Она подошла к шкафу, достала ключ и отперла его.

— И не надейся меня уговорить, — неуверенно произнес Фил. — Я в твои игры играть не стану. Я никогда не хотел…

Не обращая внимания на его слова, Бекки достала из шкафа большой желтый конверт и вынула оттуда несколько фотографий.

— Что это?

Она аккуратно разложила фотографии на столе, так, чтобы их хорошо было видно. Отступила в сторону и стала ждать.

Фил осторожно подошел, заложив руки за спину. Одно за другим просмотрел фото. Лицо его окаменело, на скулах заиграли желваки, он беззвучно хватал воздух ртом.

Новенький фотоаппарат частного детектива запечатлел замечательные кадры. Шокирующие разоблачения — черно-белые фото, крупный план немного размыт, хотя ошибиться невозможно: Бекки и Фил. В первом кадре она прижималась к Филу, стоящему спиной к ее машине. Бекки уткнулась лицом ему в шею (пришлось встать на цыпочки), голова Фила запрокинута, глаза закрыты. А самое замечательное — он положил руку прямо ей на ягодицу. Всего на несколько секунд — сразу после того, как она сказала: «А давай перейдем к более близким отношениям, мне нравится, как ты за мной ухаживаешь», — он тут же в ужасе вырвал руку и выскользнул из ее объятий. Но этого было достаточно.

Следующий кадр еще лучше (или хуже — как посмотреть). Фото Бекки сквозь заднее стекло машины Фила — прекрасно видно ее кружевной бюстгальтер, блузка разорвана (она сама ее порвала). Они обнимались — максимум за пару секунд до того, как Фил отстранился. Влажные губы Фила блестят, он улыбается — за одно это Бекки простила детективу непомерные расценки. Фил, кажется, нервно извинялся, отклоняя предложение, хотя — он польщен, не поймите его неправильно… Однако фото есть фото, мало ли кто что говорил в этот момент.

— Сука, — выдохнул Фил.

— Вот что ты сделаешь. — Бекки не предполагала, что именно сегодня Фил что-то предъявит ей. Да какая разница. — Подашь в отставку. Поищешь работу в округе Фримен. Тебе повезло, у них есть вакансия в отделе связи. И скажи спасибо — начальник напишет блестящую рекомендацию и замолвит словечко, чтобы тебя взяли на работу.

— Ты не сделаешь этого, — сказал Фил. Но глаза его были прикованы к фотографиям, и Бекки не сомневалась — он у нее в руках.

— Тихо-мирно, просто смена обстановки и все такое. Продашь ранчо и домик, которые вы с… Карен, да?.. которые вы с Карен купили. Может, на новом месте пойдешь в гору.

— Да ты что…

— Либо я покажу это Карен, — прошипела Бекки, подходя ближе. — И мэру Бреннану, и твоему новому работодателю — любому, кто примет тебя на работу, кому угодно. И если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы кому-то что-то вякнуть, а ты, собственно, ничего и не знаешь… — Она сама удивилась ярости в своем голосе. — Я жизнь положу и добьюсь, чтобы разбить твой брак со школьной любовью на тысячу жалких кусочков.

Так, уже горячо. Горячо! Бекки заключила много сложных сделок и знала, где нужно сделать паузу. Фил разбит наголову, хотя она не сомневалась — он еще надеется переиграть ее.

— Я все расскажу совету, я пошлю анонимное…

— И твои дети будут расти с другим отцом.

Эти слова добили Фила. Он опустил глаза и кивнул.

Бекки лучезарно улыбнулась и похлопала его по плечу. Собрала фотографии. В подробностях изложила ему последовательность действий, пообещав полнейшую поддержку со своей стороны. Прежде всего — в понедельник Кену на стол прошение об отставке. Для детей — лучшая школа в округе Фримен. Он же умный человек — она всегда это знала, несмотря на то, что многие другого мнения. Сразу видно, что он заботится о своей семье, он настоящий мужчина.

Как только Фил вышел в коридор и скрылся из виду, Бекки вырвало. Раз, другой. Вскоре тошнота отпустила. «Десять минут покоя», — сказала она себе. И рухнула на кушетку. Попробовать сделать одно из этих дурацких дыхательных упражнений, четыре раза так, четыре раза этак? Посидела немного, пришла в себя. Расправила плечи. Пора возвращаться на праздник.

Глава 17

Пирсон

1991–1993

Тогда она решила остановиться. Наверное, и вправду пора. Едва беда не грянула! Да, на этот раз обошлось, и все же… После того как Фил почти разоблачил ее, Бекки испытала огромное облегчение и почти мистическое чувство, что ее пощадили. Такие подарки судьба преподносит только один раз, это знак — нужно принять его и поблагодарить. Да и арт-рынок по-прежнему находился в ужасном состоянии.

Плюс ее потрясающий триумф — это, конечно, скоро пройдет, но тем не менее — Праздник Садоводов. Весь город в приподнятом настроении, «Бекки, дай пять» — на работе, в кафе, даже в церкви… Она подала идею, сама все организовала (пусть не отремонтировала набережную) и ни в малейшей степени не возражала против поздравлений.

В конце июля 1991 года Бекки вызвала специалиста строительной фирмы: сделать необходимые замеры, исследовать почву и разметить кольями заросший травой участок. Солнце клонилось к вечеру, в сухой траве прыгали кузнечики. Бекки с геодезистом ходили вокруг старого амбара Хэнка.

Она отказалась от квартиры в Чикаго, заплатила все долги, упаковала картины и перевезла их к себе на Каунти-роуд. Сложила в подвале, в прачечной — везде, где смогла. Маку сказала, что ищет квартиру получше, он поверил. У него хватало своих проблем: продажи остановились, товар приходилось перевозить с места на место, давние друзья по непонятным причинам вдруг отказывались общаться.

Бекки рассматривала предложения строительных компаний по реконструкции своего амбара, тосковала по картинам, которые пока что приходилось прятать, и — ждала.

Ингрид месяц назад родила, на этот раз девочку, ее назвали Рэйчел. Бекки накупила кучу подгузников разных размеров, часто навещала подругу, прихватив с собой пиццу или пончики, и позволяла Ти Джею действовать ей на нервы (Ингрид с Дэйвом воспринимали его вопли совершенно спокойно).

— Ты только не говори ничего, — сказала Ингрид, укачивая Рэйчел. Бекки сложила детское белье и жестом показала: «молчу-молчу», хотя подумала: как это они вляпались?

— Один раз! Один паршивый раз он не успел удрать. И я…

— Ладно, — сказала Бекки. — Главное, на этом и остано́витесь.

— Ты, — пела Ингрид малышке, — наша оши-ибка.

Видно было, что она счастлива.

Если Ингрид и заметила, что Бекки стала чаще приходить к ней в первые месяцы после родов, или задавалась вопросом, почему ее подруга не так занята, как обычно, — она и виду не подала. Слишком много дел, даже выспаться некогда.

К январю 1992 года фирма, которую выбрала Бекки, завершила план реконструкции. С земляными работами придется ждать до весны, и это даже хорошо, потому что Бекки едва наскребла денег на сам проект. За свою сумасшедшую мечту, арт-амбар (так она стала называть его), она пока заплатила кредитной картой с огромным лимитом, появившимся в то время, когда она продавала и покупала картины. Она все еще брала свежие выпуски «Art Forum», по-прежнему ездила в город на открытия и вечеринки, но лишь для того, чтобы не терять связи: сто лет уже ничего не покупала. То есть полгода.

Они с Кеном объявили о приостановлении найма. А до этого отменили все надбавки и праздничные бонусы. Кен по-прежнему два раза в месяц приглашал всех по пятницам в боулинг, и только Бекки знала — он начал оплачивать его сам. Во второй половине лета пришлось закрыть городской бассейн. Сократились часы работы персонала в социально-культурном центре, спортивном центре, доме престарелых. Тротуары потрескались от корней деревьев, мусор не вывозился. Бекки забрала все деньги из банка, не платила по собственным счетам и яростно пыталась свести концы с концами. Неделю за неделей, месяц за месяцем.

В углу своего рабочего стола Бекки приклеила желтый стикер с надписью: «Набережная». Как будто о ней можно было забыть! Почти каждый день поступали звонки от жителей: еще одна выбоина, еще одна крыса. Какие бы схемы Бекки ни придумывала, не получалось выкроить деньги на то, чтобы решить хоть сколько-нибудь заметную проблему. Рынок искусства все еще находился в упадке. Пирсон возлагал надежды на гранты (администрация подала несколько заявок) и помощь штата. Каждый раз, когда они с Кеном предлагали повысить налоги — тогда можно будет найти деньги на ремонт набережной, — совет решительно отказывал, и немудрено. Налоговая база исчерпана. Так что приходилось мириться с потрескавшимися выщербленными плитами и грязью на стертых ступенях лестниц.

Жизнь без охоты за картинами была скучной и однообразной. Бекки пыталась получить удовольствие от журналов и телевизора, но не могла позволить себе модную одежду, и это очень ее огорчало. Читала новости, рассеянно следила за дебатами Клинтона и Буша. Имела свое мнение об осуждении Майка Тайсона за изнасилование; по этому поводу каждый имел свое мнение. Сходила с Ингрид на «Молчание ягнят» — в один из редких вечеров, когда та не сидела с детьми. Пока Бекки закрывала лицо руками и вскрикивала при каждом резком звуке, Ингрид спокойно жевала попкорн и критиковала диалоги.

Предложение программы для детей с особенностями развития поступило в мэрию. Его представили трое других родителей; Ингрид осталась дома с больной малышкой и очень переживала, что не смогла участвовать. Бекки присутствовала на собрании и радовалась — предложение совершенно не вписывалось в их крошечный бюджет. Даже сами родители, казалось, почувствовали облегчение, когда Кен осторожно поднял руку, чтобы прервать их. В конце концов, объяснил он, в этом году не удалось даже вернуть в штат начальной школы помощников учителей. А предлагаемая программа требует гораздо больше средств.

— Мы не сдадимся! — Ингрид пыталась перекричать вопли Ти Джея, разговаривая по телефону с Бекки. — Я собираю информацию об источниках частных пожертвований. Мы подготовимся и снова обратимся к вам, когда улучшится ситуация.

— Конечно, — ответила Бекки, мысленно ужаснувшись.

Все это время ее амбар тайно преображался. Снаружи он оставался таким же, как раньше: амбар среднего размера с двускатной крышей и верхними раздвижными дверями, много лет его красили в темно-красный цвет. Такие амбары, в разной степени обветшания, стояли рядом с половиной домов Западного Иллинойса. Сейчас их использовали как гаражи, хранилище для газонокосилок и снегоуборочных машин. Время от времени ремонтировали — косметически, как Бекки много лет назад убедила Хэнка настелить пол, поставить стеллажи и обновить электропроводку. Однако Бекки затеяла нечто иное; ее подрядчик сказал, что такого проекта у них еще не было.

Апрель 1992 года.

Бекки уехала на выходные в Нью-Йорк, на новую выставку Трейси Монктон. Отвыкнув от прежних поездок, забыла придумать историю — почему взяла отгул в пятницу. Скорее по привычке позвонила проверить автоответчик и обнаружила, что Кен, не получив ответа на несколько сообщений, помчался к ней домой. «Тут куча грузовиков понаехала, на твоем участке рабочие, какая-то техника… ты вообще в курсе?»

— О черт… — пробормотала Бекки в трубку таксофона. Теперь нужно все объяснять Кену; ладно, можно придумать проект по благоустройству дома. Она медленно повесила трубку, глядя на свое отражение в серебристой панели с кнопками.

— Если дело касается подростков, «О черт» слабовато будет. Я бы сказала: «Ни хрена себе». — За спиной у Бекки в холле галереи Стоун стояла безупречно одетая женщина.

— Простите, — сказала Бекки, отходя от телефона. — Я все, прошу вас.

— Я лучше послушаю о ваших неприятностях, чем рискну рассказать о своих, — произнесла женщина.

Ее звали Джесса Сканфилд; сорок восемь лет, квартира в Верхнем Ист-Сайде, легкий техасский акцент. Мать двоих сыновей (задиристые подростки-школьники) и коллекционер — в основном фотографии середины века, большей частью фотооткрытки. Они разговорились, уходя с выставки Трейси, просто потрясающей выставки — собралось столько народу, что едва было видно саму художницу с агентом и помощниками на другом конце комнаты. Накануне вечером Бекки отклонила обычное предложение Трейси выпить — или, может быть, позавтракаем вместе? Нет… тогда как насчет кофе около 9:50? Жаль, тогда в другой раз.

Прошло несколько лет с тех пор, как они решили расторгнуть первоначальное соглашение — Трейси приобрела известность и зарабатывала во много раз больше, чем Бекки когда-то ей платила. Но от нее по-прежнему приходили вежливые приглашения на все выставки и мероприятия, и Бекки знала, что если она сегодня сделает ей предложение о покупке — боже, она так хотела что-нибудь купить, что угодно! — Трейси попросит своих агентов дать как минимум часть старой скидки.

«Неужели это ностальгия?» — подумала Бекки, глядя, как Трейси с серьезным лицом позирует фотографу у стены рядом с одной из своих работ. Радовалась за нее, хотя их пути разошлись.

Тем временем Джесса продолжала болтать, расспрашивая Бекки, что ее интересует, какие стили, какие эпохи. Они обменялись историями, которые любят рассказывать коллекционеры — кто что упустил или купил по ошибке. Джесса была остроумна, обладала прекрасным чувством юмора и не боялась язвить в адрес некоторых известных личностей, не дав себе труда предварительно выяснить, насколько близка к ним ее собеседница. К своему удивлению, Бекки проговорила с ней больше часа и согласилась, чтобы Джесса подвезла ее в отель. Они обменялись номерами телефонов и договорились выпить кофе в следующий раз, когда Бекки (Риба) будет в городе, или, может быть, встретиться в Базеле этой зимой.

Скинув туфли у себя в номере — отель «Рэдиссон на Бродвее», — Бекки поняла, что ей искренне понравилось общество этой женщины. Причем она ничего не хотела получить от Джессы и ни о чем не собиралась просить. Просто приятно, ну надо же! Что такое — она размякла? Стареет?

«Двадцать восемь — еще не старость», — твердо сказала себе Бекки, пощипывая небольшую складку на животе. Может, стоит снова позаниматься? В свое время ей помогало видео «Упражнения для пресса — восемь минут в день». И тут же, как обычно, плюхнулась на кровать и позвонила Ингрид. Нужно только вовремя задавать вопросы о детях, тогда Ингрид будет говорить о своих делах и не спросит, откуда Бекки звонит.

Строительство арт-амбара вступило в завершающую фазу в начале 1993 года. Рынок произведений искусства по-прежнему лихорадило, крупнейшие игроки разорялись и уходили в небытие на глазах у Бекки. Она же затаилась в своей подземной норе и пережидала.

Даже в холодном воздухе чувствовалось приближение весны. Бекки стала приносить картины в новое арт-пространство. Приятно прокрадываться в недостроенные помещения поздно вечером, после того, как уйдут рабочие, с бокалом австралийского «Кларендон хиллс»! Бекки нравился виноград сорта «шираз», выращенный в Австралии; она оценила букет, когда посещала курсы «Вино для настоящих знатоков».

Сначала она планировала, что на нижний уровень будет спускаться через люк с потайной лестницей, однако по рекомендации подрядчика в конце концов решила сделать обычный наклонный пандус. Просто после завершения строительства нужно будет замаскировать вход — поставить там какой-нибудь мини-трактор или что-то еще.

Пространство под амбаром (полноценный подземный этаж, как она и указала архитектору) открывалось небольшой ротондой для рисунков, продолжалось тремя смежными комнатами и завершалось прямо настоящей галереей с белыми стенами, высоким потолком. Когда-нибудь здесь будет современнейшая система освещения, не хуже, чем в галереях Гагосяна или Пейс.

Сегодня вечером — Хартунг. Холст, масло, среднего размера. Бекки пронесла картину через комнату, поставила на пол, прислонив к стене, несколько раз передвинула… И стала смотреть, при тусклом свете пока единственной лампочки — со стула или сидя перед картиной на корточках. Думала о Гансе Хартунге, его технике. Прерывистые кривые линии на холсте казались случайными, хотя на самом деле были тщательно выверены и располагались именно там, где нужно. Впрочем, размышлять об искусстве не так интересно, как наслаждаться им. Большая разница — вы читаете кулинарный рецепт или кладете в рот кусочек вкуснейшего лимонного суфле.

Коллекцией нужно заниматься, коллекцию нужно развивать. Проводя вечера в подземной галерее, Бекки составляла план за планом. Что еще она хотела бы приобрести, а с чем можно расстаться (теоретически, когда восстановится рынок). Прикидывала и рассчитывала. Думала, что делать с коллекцией фотографий — на чем сосредоточиться в дальнейшем: предмет, техника или временной период. Вечный вопрос: заниматься чем-то одним или всем понемногу.

Ей нет и тридцати, а столько уже сделано. И если продолжать… К шестидесяти можно добиться…

Сидя в кресле перед картиной, Бекки сделала над собой усилие и подумала о худшем: а вдруг ее разоблачат? Как это произойдет? Будет так же, как с Филом, или по-другому? Что скажет Кен. Что сделает Ингрид. Она напрягла воображение, чтобы представить себе их реакцию (тут ей сдавило грудь), и не отрывала взгляд от холста Хартунга, пока все не растворилось в… как назвать это чувство? Картина великолепна и принадлежит ей, Бекки Фаруэлл.

Голова кружилась. Онемевшими пальцами Бекки упаковала полотно и убрала в ящик. Споткнулась, поднимаясь по пандусу. Который уже раз ей хотелось с кем-нибудь поговорить. Не с коллекционером, нет, и даже не с Маком или каким-то новым другом, например Джессой. С тем, у кого такое же Предприятие. Кто так же, как она, ворует и боится. Всего лишь час разговора с тем, кто понимал бы ее. Может, стало бы легче.

Глава 18

Чикаго

1993

В квартире Мака мало что изменилось. За исключением того, что на стенах висели уже другие картины, вся обстановка была точно такой, как и шесть лет назад, когда Бекки впервые сюда попала. Тот же огромный японский магнитофон, та же музыка — бразильская босса-нова, популярные мелодии из кинофильмов и бесчисленные разновидности прогрессив-рока. Даже меню осталось прежним: роллы «Калифорния», мини-пирожные с заварным кремом и что-то завернутое в тончайшие ломтики прошутто. Официантка предложила ей блюдо, Бекки отказалась: мало ли что завернули в прошутто.

Точно в таком же стиле Бекки устраивала и свои коктейльные вечеринки. Копировала все до последней детали, хотя ненавидела «фоновую» музыку. Тогда ей казалось — стильно и модно все, что делает Мак. Сейчас она видела в этом лишь жалкие потуги, лишь претензию на стиль; так со временем выцветают края картин и фотографий.

Но размышлять было некогда. Полчаса назад Бекки вошла сюда, и ее сразу окружили: Гэррет Маршалл сунул ей карточку с перечеркнутым телефоном офиса, написав поверх свой личный номер. Тут же подскочил Леон из галереи Кэвендиша — ему хотелось бы знать ее мнение, не сможет ли Риба… Зои Лэнг отчаянно махала ей рукой с другого конца гостиной, и еще двое агентов вертелись поблизости, пытаясь улучить минутку и заговорить с ней.

Все повторяли: «О, прошла целая вечность». И: «Ты в порядке?» После падения цен, постепенного восстановления рынка и первых робких попыток что-то продавать и покупать (постучав по дереву и приговаривая: «Тьфу-тьфу-тьфу») такие вечеринки устраивали и посещали больше для того, чтобы вернуться в привычный круг и показать — ты уцелел, ты причастен. Не для реальных сделок. Все знали, что ей удалось сохранить свою коллекцию, и это означало, что она не зря вкладывалась. Слухи расходятся быстро, Бекки не успевала отвечать на звонки. Впервые за долгое время люди стали покупать.

После обмена приветствиями Бекки поспешила дальше. Она явилась сюда по одной-единственной причине: в ее планы входило обследовать каждую комнату и кое-что найти. Или не найти. В переполненном холле, в гостиной, в столовой ее окликали — вот она! Риба! Приходилось делать вид, что торопится, что нужно срочно с кем-то поговорить — извините, чуть позже, я скоро вернусь!

Если эта вещь здесь, то, скорее всего, находится в кабинете Мака. Маленькая комната рядом с кухней, дверь закрыта, на ней все та же табличка: «Это НЕ туалет! Выходите из фойе — и первое помещение налево».

Бекки толкнула дверь и вошла.

Черт…

Так это правда.

К тому времени, когда появился сам Мак, бормоча что-то вроде «пригласишь одного, так нет, жену притащит, а на кой черт она тут…», Бекки уже какое-то время сидела за его столом в затемненной комнате.

— Господи Иисусе, ты меня напугала! — Мак театральным жестом схватился за сердце, затем выдохнул: «Ффу!» — и помахал перед собой ладонью. — Дорогая, зачем же прятаться?

Он демонстративно прищурился, рассматривая ее черное платье до пят с огромными оборками.

— Готика. Это так называется? Что ж, о вкусах не спорят.

— Ты не собирался мне говорить? — спросила Бекки. Черт возьми, голос все же дрожит.

— Говорить тебе — что?

Бекки молча указала на картину на стене. Она знала, Мак считал это место почетным.

Мак не стал смотреть. Зачем? «Стена, номер девять» Петера Уэнда, огромное полотно; холст, масло, персиковые и серые тона. Одинаковые полупрозрачные блоки, один на другом; стена массивная и вместе с тем воздушная. Такая же прекрасная, как и в тот день, когда Бекки любовалась ею в безымянной галерее в Нью-Йорке, впервые приехав туда.

— Ты посоветовал не покупать.

— Да. — Мак был спокоен.

— Раннее произведение. Недостаточно мастерства. Подражание.

— Я посмотрел повнимательнее и изменил свое мнение. Дорогая, давай не будем делать из мухи слона.

— Ты уже тогда знал. Когда я звонила тебе в тот день, просила совета. Ты еще тогда все спланировал!

Остальную часть истории она узнала от общих знакомых: Мак открыл миру Петера Уэнда (заявки на покупку со всего мира, за полтора года до выставки). Чуть ли не украдкой покупал и держал у себя ранние работы Уэнда, пока рынок был в упадке. Все говорили, что Уэнд — находка, успех десятилетия и что только у одного человека в Чикаго хватило ума и смелости его оценить.

После расторжения договора аренды квартиры Бекки перестала бывать в Чикаго. Ей стали в тягость бесконечные вечеринки — одни и те же люди, одни и те же картины. Она устала и от Мака; он упрекал ее: «Ты забываешь друзей», а ведь сам совсем недавно не отвечал на ее звонки! Она сразу же поняла, почему он не поприветствовал ее в фойе сегодня, не схватил за руку и не повел в гостиную, как раньше. Ему, должно быть, очень неприятно видеть, что она привлекает к себе столько внимания — столько же, сколько он сам, если не больше.

Мак молчал — ожидал, что она устроит сцену? Может быть, даже хотел этого?

— Хорошо, — сказала она, дыша через нос, чтобы не расплакаться. Она не могла больше смотреть на картину Уэнда. — Хорошо, я поняла.

— О, Риба, — вздохнул он. — Есть так много вещей, которые ты еще…

— Отвали, Мак.

Он не пытался остановить ее.

Всю дорогу до дома Бекки стискивала в руках руль и ругала себя за наивность и глупость. За то, что надевала убойную одежду от Марка Джейкобса для вылизанных обитателей гостиной Мака. За то, кем была бы сейчас, если бы доверяла себе в тот день в Нью-Йорке.

«Не важно. Это не важно». (Еще как важно!) Ладно, Мак — отработанный материал. Старый жестокий вампир; он думает, никто не замечает, что он мажется тональным кремом. Мак — в прошлом.

«Все, забыли». (Как такое забудешь!) Бекки вслух перечислила по имени всех галеристов, которые сегодня чуть ли не в очередь выстроились, чтобы поговорить с ней. Всех, кто звонил ей последние несколько месяцев. Они жаждут картин из ее коллекции, они готовы купить все, что она продаст. Что ей Петер Уэнд? Она и без Уэнда добьется успеха!

Бекки включила радио, пусть диктор болтает свое: вооруженное столкновение с фундаменталистами в местечке под названием Уэйко. Кто получил «Оскара», а кто нет. Лучшие реплики Билли Кристала. На восточном побережье разрушения после сильнейшего шторма. Но не слышала ни слова. Конечно, она это переживет. И даже наоборот — с удвоенной энергией возьмется за дело! Однако ехать еще больше часа, а внутри все кипит.

Глава 19

Нэйпервилл, Иллинойс

1994

— Так, давай еще здесь посмотрим.

Бекки свернула в следующий проход. Рэйчел, четырехлетняя дочка Ингрид, рванулась вперед и остановилась перед отдельным стеллажом с игрушками — животными размером с детскую ладошку.

— Нет! Тут тоже нет.

— Нужно поискать. — Бекки положила руку ей на плечо. — Вот кот и белка… а это кто?.. Ленивец?

Н-да, Рэйчел права — панды здесь нет. Черт.

Бекки была уверена — если они отъедут подальше, то найдется магазин, где родители с детьми еще не раскупили этих самых панд (в коллекции Рэйчел не хватало одной-единственной игрушки, как же они называются… «Звериная семейка»). Увы, похоже, она ошиблась. Везде одно и то же. Так что зря они потратили на дорогу еще час. Ну, ладно, на обратном пути можно будет послушать «Бэкстрит бойз». Новая группа; говорят, интересные ребята.

Зато Ингрид полдня будет свободна. Собственно, это и было целью таких поездок. Бекки все чаще брала с собой Рэйчел, в выходные и в школьные каникулы. Ти Джею требовалось все больше внимания: физиотерапия, социальные группы и врачи — чуть ли не каждую неделю прием. Бекки не знала, ему становится хуже или Ингрид просто старается сделать все, что в ее силах, но видит бог — проще объехать все магазины игрушек в штате, чем слушать, как она рассказывает про последние исследования на тему задержки речи у детей с ограниченными интеллектуальными возможностями.

— Давай купим еще одного оленя, — предложила Бекки. — Обменяешь с кем-нибудь на панду.

Рэйчел мотнула головой:

— Нет. Надо панду.

— Такая тактика, понимаешь? Выпускать некоторые позиции в малом количестве. Чтобы манипулировать рынком, чтобы покупатель в поисках именно этого товара продолжал…

Девчушка (господи, как она похожа на Ингрид!) непонимающе уставилась на нее. Бекки вздохнула.

— Ладно. Так, нужно подумать. — Они вышли обратно в главный проход, где бродил продавец в ярко-зеленом фартуке. — Постой-ка здесь. Попробуем еще один способ.

— Бекки, — умоляюще прошептала Рэйчел.

Обменявшись с продавцом несколькими короткими фразами (как-то он туго соображал), Бекки узнала, где находится склад. Там, постояв немного у двери и поболтав с рабочими, выяснила, к кому можно обратиться. У их начальника как раз был перерыв. Бекки побеседовала и с ним, даже немного пофлиртовала, и он любезно указал ей путь на эстакаду, где выгружают товар. Рэйчел стало холодно — помещение продувало насквозь. Бекки заговорила с двумя грузчиками. Заметила ли девочка, как она сунула им деньги? Бекки надеялась, что нет (Ингрид поставила ей условие: ничего не тратить, разве что небольшую сумму на обед или мороженое). Вскоре один из грузчиков жестом подозвал их и начал вскрывать канцелярским ножом небольшую коробку. Они склонились над ней, перебирая игрушки; через минуту раздался радостный вопль Рэйчел, и все засмеялись. Кто ищет, тот всегда найдет!

Они вернулись в торговый зал, продавец поставил на игрушку ценник, и Бекки повела к кассе онемевшую от счастья Рэйчел, она сжимала в руках свою драгоценную добычу.

Вышли из магазина, направились к машине. Бекки так гордилась своим триумфом, что машинально произнесла: «Ладно», когда Рэйчел указала ей на яркую вывеску. «Оранжевые джунгли». Не похоже, что там можно нормально поесть, только теперь Рэйчел не отстанет; хорошо, пойдем.

В «Оранжевых джунглях» стоял невыносимый гвалт: грохот, визг, радостные вопли. Кафе для детей. Взрослые ожидали в сторонке; на столиках перед ними стояли тарелки с кукурузными чипсами, запеченными с сыром (аж по четырнадцать долларов). Дети веселились вовсю: прыгали в сухие бассейны с воздушными шариками, по сетке взбирались на стены под самый потолок и там ныряли в пластиковые трубы — так же интереснее спускаться. Рэйчел с восторгом присоединилась к галдящей толпе, а Бекки решила, что об этой части поездки она не будет подробно рассказывать Ингрид. К еде Бекки не притронулась, встала из-за стола и начала прогуливаться взад и вперед по подобию подиума рядом с игровой площадкой. Как только родители выносят весь этот шум?

— Риба?

Бекки не сразу поняла, что обращаются к ней, на долю секунды имя показалось ей чужим.

— Риба!

Тут же на подиуме, только с другой стороны, появилось существо с другой планеты. Хелен Джонсон. Совладелица галереи «Дерево, нитки и воск» в Челси. Хелен Джонсон из Нью-Йорка! У Бекки даже голова закружилась. Хелен где-то за сорок, и сама она, в общем-то, не игрок, скорее часть дружной и очень влиятельной арт-тусовки. За последние шесть лет Бекки купила у нее четыре больших картины (в том числе полотно Блекнера, которым любовалась вчера вечером) и однажды посетила благотворительный обед Хелен, где пожертвовала тысячу долларов; вроде бы собирали деньги на первый в мире музей геев и лесбиянок.

Хелен сдвинула очки в массивной черной оправе вверх на волосы — чуть тронуты сединой, «перец с солью».

— Господи боже, мне не снится?

Они расцеловались. Бекки в одно мгновение оценила внешний вид Хелен — темные джинсы, ботинки, простой, но дорогой свободный кардиган — и помолилась, чтобы ее собственная одежка прошла проверку. Хлопковый пуловер — из магазина «LL Bean», о боже! — неброская куртка винтажного типа, узкие вельветовые брюки неопределенного покроя, лоферы на толстом каблуке. Прошлогодняя мода.

— Что ты здесь делаешь? — произнесли обе одновременно. Хелен сделала вид, что протирает глаза. — Познакомьтесь. Риба Фаруэлл — моя сестра Аннабель. Она живет в Нэйпервилле.

— К сожалению, слишком близко к этому бедламу, — произнесла Аннабель. Яркая блондинка, стройная и ухоженная. Как на обложках модных журналов.

Бекки пожала ее узкую прохладную ладонь.

— Вы из Чикаго? — спросила Аннабель.

— Точно бедлам. Все думаю, что здесь хуже: шум или еда. — Бекки не стала отвечать на вопрос.

Они засмеялись.

— Я бы заказала «мохито», но они тут, наверное, и коктейли подают в детских непроливайках.

Хелен наклонилась к Бекки.

— Итак, Риба, ты…

В этот момент над ними по трубе пронеслась Рэйчел; пытаясь привлечь внимание Бекки, она отчаянно стучала ладошкой по прозрачному пластику: «Посмотри на меня!»

— Моя племянница. — Бекки была рада сменить тему.

— Правда? Сколько ей лет? У Аннабель девочка в пятом классе и мальчик в детском саду.

— Рэйчел ходит в подготовительный класс, — с гордостью произнесла Бекки.

— В какую школу пойдет?

— Джейсон, перестань! Считаю до трех — раз!.. — Бекки и Хелен тактично замолчали. Аннабель старалась докричаться до сына, стоящего на дальнем конце игровой площадки. — Два. Я сказала «два»! Два, Джейсон! — Она решительно направилась к горке.

— Что будет, когда она досчитает до трех? — спросила Бекки.

— Честно говоря, даже знать не хочу, — ответила Хелен. — Понимаешь, я у них в гостях три дня… и уже подумываю о том, чтобы перевязать маточные трубы. У тебя ведь нет детей?

Рэйчел полезла по канату.

— Нет. — Бекки немного нервничала. Как бы ей от них отделаться? — Прости, мне нужно…

— Я бы хотела… Не уделишь мне несколько минут? У меня сейчас кошмарная сделка, мы не можем двинуться дальше, пока не… Наш столик вон там. — Хелен склонила голову и застенчиво улыбнулась.

Рэйчел вместе с другими детьми скользила по пластиковой трубе, они весело вопили. Аннабель нигде не было видно. Бекки кивнула:

— Конечно.

Бальтюс, подделка. Хелен доставала из сумки репродукции, одну за другой передавала их Бекки, та рассматривала, стараясь выглядеть спокойной. Хелен давала пояснения.

Аннабель с детьми вернулись к столу и принялись за холодные чипсы под коркой застывшего сыра.

Хелен попросили заняться продажей коллекции для друга важного клиента, и она, не подумав, согласилась — хотела оказать услугу. Одна из картин вызывала серьезные сомнения: якобы ранний Бальтюс, не внушающие доверия документы о происхождении, нехарактерные для Бальтюса тона. Даже их клиент не стал утверждать, что это оригинал, несмотря на обязательства перед семьей друга. Хелен заплатила трем независимым экспертам, и все они одного мнения: скорее всего, подделка.

— Вот как, — произнесла Бекки. Не дай бог кто-то из Пирсона увидит ее с Хелен. Черт, где Рэйчел?

— И еще кое-что. — Хелен придвинула стул ближе. — У меня есть на нее покупатель. Он каким-то образом узнал про картины во время предпродажной подготовки и хочет купить.

— Зная, что это подделка? — вставила Аннабель. Ей, видимо, хотелось поучаствовать в разговоре, хотя Бекки надеялась, что она займется детьми. — Вот придурок. Соглашайся! Рискует-то он, верно?

— Все не так просто. Риба знает.

Бекки кивнула. Поискала глазами Рэйчел.

— Через галерею лучше не продавать.

— Да уж. А то потом не отвяжешься. И близко не подпущу.

— Отзови предложение. — К ним приближалась Рэйчел, и ей было явно интересно, с кем там Бекки разговаривает. Она улыбнулась малышке.

— Боже, я бы хотела. — Хелен сняла очки и взъерошила челку. — Понимаешь, это совместная сделка, я участвую вместе с тремя другими галереями. Если выйду из нее, серьезно подставлю кое-кого из крупных игроков. Замкнутый круг, одни неприятности.

Рэйчел уже подошла к ним.

— А вот и Рэйчел, — Бекки приподнялась.

— Подожди, пусть посидит рядышком, — сказала Хелен. — Милая, хочешь кушать? Здесь куча еды. А мы с твоей тетей поговорим о кое-каких неприятных делах…

Бекки попыталась возразить, однако Рэйчел уже полезла вилкой в тарелку с жареными сырными палочками; Аннабель заказала ей лимонад, так что Бекки оказалась в ловушке. Она надеялась, что девочка не уловила слово «тетя».

— Так, значит, подделка? — Аннабель потянулась к стопке фотографий, чтобы убрать самую неприличную — девочка-подросток в кресле, с разведенными ногами, любимая тема Бальтюса. Прямо по центру изображения находилась промежность. Рэйчел жевала сырную палочку. Вытянула голову, чтобы посмотреть.

— Н-да. — Аннабель накрыла ладонью фото. — Интересно, почему? Может быть, он извращенец? Или хочет заработать? Купит, а затем перепродаст кому-нибудь как оригинал.

Хелен собрала со стола фотографии и спрятала в сумку. Опустила глаза и произнесла:

— Может быть. Трудно сказать. На кону не просто деньги. Репутация, престиж, шанс упомянуть, что заключил сделку с такой-то галереей…

— Но тебе нужно принять решение, о моя сестра из большого города.

— Порой мне кажется, что в этом бизнесе люди просто не могут справиться со своими…

Шум «Оранжевых джунглей» отдалился, у Бекки начало покалывать руки. Хелен продолжила, оглядывая стол:

— Человек становится одержим, появляется мания. Начинает верить, что ему непременно нужна какая-то конкретная вещь, и старается получить ее любой ценой. Убеждает себя, что никто, кроме него, не должен обладать ею. — Хелен пожала плечами. Бекки молчала.

— Бекки, — Рэйчел прервала молчание, — а где панда?

— Бекки! — Хелен засмеялась. — Как мило! Ты так называешь свою тетю?

— В машине, — пробормотала Бекки.

Она медленно встала из-за стола, взяла за руку Рэйчел. Попыталась произнести пару вежливых фраз на прощание, и собственный голос показался ей чужим. Почему Хелен Джонсон здесь, на шумной игровой площадке детского кафе, в пригороде Чикаго? Каков шанс, что все вышло случайно — один из миллиона? Неужели она выследила Бекки? Может быть, этот трюк — «ах, что мне делать» — был каким-то предупреждением, намеком, сигналом? Что могла знать о ней Хелен? Когда Бекки в последний раз у нее покупала?

Она попыталась (безуспешно) вернуть Аннабель деньги за лимонад. Избегая взгляда Хелен, кивнула ей — да, я позвоню, мы еще все обсудим, здесь просто сумасшествие — и повела Рэйчел к выходу.

Только выехав на шоссе, Бекки смогла восстановить дыхание и еще раз прокрутила в голове их с Рэйчел поход в «Оранжевые джунгли». Конечно, Хелен Джонсон ее не выслеживала. В пригороде Нэйпервилл много богатых людей, круг знакомств у Бекки огромен; когда-нибудь это должно было случиться. А если так и дальше пойдет? Она представила себе, как могло бы выглядеть столкновение ее тайной жизни и Пирсона: коллега-коллекционер окликает ее на вечере покера с Кеном. Ее нью-йоркский портной, с охапкой модной одежды, назначает ей встречу в кофейне напротив мэрии.

— Эта девочка задрала платье. — Рэйчел на заднем сиденье играла с пандой.

— Какая девочка?

— На том фото. Без трусиков.

— Ну, да. Художник — плохой человек, ему нравилось такое рисовать.

Рэйчел обдумала сказанное.

— Можно мне смузи?

— Конечно.

— Ура!

— Только давай договоримся — не будем рассказывать маме про «Оранжевые джунгли». И про… картинку, которую ты видела. — «И с кем я встречалась», — хотела добавить Бекки, но, может быть, это уже лишнее? Хотя малышка сейчас согласится на все, лишь бы ей дали смузи.

Вскоре Рэйчел что-то забормотала — нянчила новую игрушку. Сворачивая с автострады на небольшое шоссе, ведущее к Пирсону, Бекки посмотрела в зеркало заднего вида — как будто Хелен Джонсон и ее богатая сестра-домохозяйка могли ехать следом. И казалось, что вот она возвращается в родной город, а на машине горит огромное клеймо, и теперь все узнают, с кем она встретилась и о чем разговаривала.

В Пирсоне она всегда чувствовала себя в безопасности. Пирсон — убежище, плавучий замок, видимый только ей. Теперь Бекки понимала: нужно быть вдвое осторожнее.

Хелен Джонсон из нью-йоркской галереи передает тарелку с чипсами дочке Ингрид… наклоняет голову и произносит эту фразу про одержимость…

Бекки и в голову не приходило, что здесь можно встретить кого-то из Нью-Йорка. Что для них Пирсон, штат Иллинойс? Какое им дело до того, кто такая Риба Фаруэлл и где она проводит выходные, если банк принимает ее чеки?

Идиотка! Забыла про самое обыкновенное любопытство — люди любят совать нос в чужие дела. Чем шире становился бизнес — а в прошлом месяце Бекки заключила сделок на шестизначную сумму, — тем больше ею интересовались. И если агенты, владельцы галерей и художники вдруг заподозрят, что источник происхождения ее денег сомнителен, они не станут иметь с ней дело. Сколько бы ни лежало на счету в «Кэпитал девелопмент».

Глава 20

Пирсон

1995

В тот день, когда ей привезли полотно Эрика Фишля, ассистент галереи, сопровождавший доставку из Нью-Йорка, по просьбе Бекки оставил его нераспакованным на первом этаже арт-амбара. Картина так и пролежала в ящике — почти месяц, пока за ней не приехали грузчики нового владельца. Бекки продала ее без всякого сожаления.

Как выяснилось, чтобы наконец заполучить Фишля, нужно полностью потерять к нему интерес. «Единственная его ценность, — сказала себе Бекки, — имя художника и то, что когда-то его картины были «голубой фишкой». Теперь — нет». Но она приобрела нечто более ценное: зрелое восприятие. То, о чем твердил ей Мак. Этим и отличаются настоящие коллекционеры.

«Мне следует себя поздравить», — подумала Бекки, глядя, как забирают ящик с картиной Фишля.

Глава 21

Чикаго

1996

На голосовую почту пришла целая куча сообщений (мобильник Бекки использовала только для своего арт-бизнеса), и она решила начать с последнего. Обычно она сортировала записи, смотрела, что важно, что нет, — решить какой-то вопрос, оформить сделку или с кем-то связаться. Сегодня, десятого октября, сидя у себя в кабинете в мэрии, она слушала все подряд.

«Не могу поверить… хотя понимаю — когда-нибудь это случилось бы».

«Риба, ты всегда была ему дорога. Очень дорога. И если бы он только мог…»

«…Встретимся в кофейне. Черт, или выпить в такой день? Он присоединился бы, правда?»

Она нажала «Стоп». Вернулась к первому сообщению и стала слушать с начала. Ей было… больно.

«Риба? Мак умер. Вчера вечером. Говорят, не мучился, это ведь что-то значит? Прошу, позвони. Мне очень тяжело».

Бекки выключила голосовую почту. Миссис Флетчер что-то спросила у нее, Бекки не ответила.

Остаток дня она, как обычно, занималась делами в офисе. Звонила членам совета, зашла к Кену напомнить о документе, который им нужно доработать, даже провела запланированную встречу — следовало пересмотреть прогноз бюджета на первый квартал следующего года. И весь день внутри у нее крутилось: «Мак умер. Мака больше нет». Смесь сожаления, печали, гнева.

Самое странное — она все время представляла себе, как сам Мак отреагировал бы на такое известие.

«Ужасное горе, — произносит он безупречно печальным голосом, — просто невыносимо». А спустя мгновение в его глазах вновь зажигается озорной огонек: Мак вернулся в привычную обстановку. Сплетни, пикантные истории и все такое прочее. О, Мак.

Четыре дня спустя Бекки сидела в Линкольн-парке, в старом пабе «Четыре фартинга», который, насколько она помнила, друзья Мака никогда не посещали раньше. Бекки так и предполагала — она пойдет туда после церемонии прощания, может быть, выпьет чашечку кофе, а затем сбежит. Мероприятие было организовано «на скорую руку» и прошло довольно быстро; прежние места, где они собирались, — «Красный лев», «Катерина» и другие — закрылись или же работали, однако при новом руководстве не осталось и следа от уютной атмосферы. После мрачной церемонии в похоронном зале на западной стороне все поспешили на улицу, кутаясь в пальто и дрожа под холодным осенним ветром. Кто-то неуверенно окликнул Бекки через открытую дверцу такси. Так она и попала в эту компанию.

Ближнее окружение Мака, примерно человек двадцать, — он называл их «бандой» и любил проводить с ними время.

В пабе они пили джин и дешевое красное вино, вспоминали и пересказывали старые байки. Бекки села немного поодаль, потягивая виски и глядя в окно. Через дорогу виднелся небольшой сквер с полуразрушенным фонтаном, который все еще работал, хотя в этом году рано похолодало. Струя воды била вверх на небольшую высоту и падала в чашу.

Энди Морс из галереи «Пэйп Стюарт», высокий, сутулый, подсел к Бекки. Оперся рукой о стойку, изогнулся (так изгибают торшер, чтобы направить светильник) и говорил без умолку. Рынок пошел вверх, все снова продают и покупают, цены растут. На прошлой неделе стартовая цена на Джаспера Джонса практически равнялась резервной цене, это всем понравилось, зал даже поаплодировал.

Не он один в их компании радовался происходящему и нервно посмеивался — ведь совсем недавно многие из присутствующих были близки к катастрофе. А теперь, как и прежде, через их руки проходят произведения искусства и деньги. Жаль, Мак не узнает, что все наладилось, говорили они и поднимали за него бокалы.

«Он знал», — подумала Бекки. Несмотря на то, что слышала о Маке в последнее время: он не следил за рынком, месяцами лежал в больнице. Он знал, что рынок восстановится.

Энди продолжал говорить. Бекки слушала его вполуха и думала про похороны: как началась служба, как все наконец перестали шептаться и посмотрели на священника у алтаря. Бекки стояла в заднем ряду и разглядывала пришедших. Мэл, Кристоф, Аннет, Джон и Аллан, Уэйн, даже Кэрол П. В полном трауре, с печальными лицами. Очень много народу. Почему же ей показалось, что пришло мало людей? В проходах расставили дополнительные стулья, и все ряды были заполнены; по обе стороны от полированного гроба стояли цветочные композиции размером с небольшие деревья. Маку понравилось бы: молодые (или молодящиеся) мужчины с влажными от слез глазами и подрагивающими плечами мужественно сдерживают рыдания. Как плохие актеры в плохой пьесе.

Прочитали уже третью молитву на латыни; Бекки вдруг поняла, что сюда пришли все, и она больше никогда не испытает прежнего настороженного ожидания — кто следующий толкнет дверь в кафе «Йоши». Или как бывало позже — в ее теперь уже потерянное временное пристанище в Чикаго. Не нужно заучивать имена, запоминать лица. Не будет сплетен, забавных историй, страха, что она сделает что-нибудь не так. Не испытает больше того восхитительного чувства — надежды? — возникавшего всякий раз, когда звонил швейцар.

Священник произносил фразы на мертвом языке. Бекки откинулась на спинку скамьи и с сожалением отметила: все эти люди, к которым она когда-то отчаянно стремилась присоединиться (компания не менее увлекательная, чем само искусство — так ей казалось раньше), навевали скуку. Н-да. Она правильно сделала, что отказалась от квартиры, перестала бывать в Чикаго. Хотя в то время думала, что дело только в деньгах.

Чтобы отвлечься, Бекки начала читать лежащую у нее на коленях небольшую книжечку, которую выдали на входе. Памяти Фредерика Паллизера (Мака), любимого друга, брата, дяди. Оформлено со вкусом; расписание, кто и какие молитвы читает, цитаты друзей и коллег, восхваляющих Мака — веселый, жизнелюбивый, тонкий ценитель искусства, владелец коллекции мирового уровня, щедрый наставник бесчисленных последователей, все они понесли тяжелую утрату. На последних двух страницах — некоторые из работ художников, которых Мак «поддерживал», оставив в наследство открытые им таланты, без него эти таланты могли бы остаться незамеченными.

На последней странице — репродукция картины Петера Уэнда «Стена в голубых тонах», выставлялась в галерее Гагосяна и была продана мгновенно. Бекки глядела на картину и ждала — может быть, ей вновь станет больно.

Конечно, они виделись после встречи в его кабинете. На концертах, на вечеринках, иногда даже за одним столом. Бекки вела себя подчеркнуто дружелюбно, здоровалась с Маком, но игнорировала все его реплики — ей было с кем поговорить. Он все больше отступал на второй план и уже не входил в ее ближний круг. Ей нравилось бывать в других компаниях, общаться с гораздо более интересными людьми, и не только в Чикаго. Боль от первого предательства (скрываемая за ослепительной улыбкой) понемногу стихала, пока (наверное, Мак и догадывался) не прошла совсем.

В похоронном зале, глядя на «Стену в голубых тонах» Уэнда, Бекки уже почти не чувствовала этой боли. Может быть, лишь крохотную ее частичку.

— У тебя есть набросок Пикабиа, — небрежно произнес Энди Морс.

Да, Бекки включила его в самую последнюю подборку фотографий, которые регулярно отправляла по списку рассылки — предложения о продаже.

— Сорок на двадцать сантиметров? Мой клиент…

— Сорок четыре, — поправила Бекки. По тротуару мимо фонтана, взявшись за руки, быстро прошла парочка. На фонтан они не взглянули.

— …мой клиент очень заинтересовался серией «Прозрачность».

— Я тебя слушаю.

Интересно, эти прохожие заметили фонтан? Удивились — почему он все еще работает? Могли бы остановиться, понаблюдать — как струя воды раз за разом поднимается вверх, хоть и невысоко.

Энди Морс, довольный, начал с четырех тысяч. Бекки, ты же понимаешь, я предложил бы больше, но без предварительного одобрения клиента… Да, картина хороша, вот только образ «женщина на лошади» не так уж и… Кроме того, ты наверняка заметила — справа рисунок немного выцвел.

Бекки сказала: восемь. Морс галантно запротестовал. Она предоставила ему свободу действий — пусть предлагает. Энди, конечно же, не хотел сразу называть максимальную цену. Бекки заранее знала, сколько попросит за картину и на какой сумме они сойдутся. Он предложил четыре тысячи девятьсот девяносто девять, она повторила: восемь. Итог: семь тысяч четыреста, и было видно, что Морс не очень доволен сделкой, в отличие от Бекки (меньше года назад она заплатила за набросок пять тысяч долларов). Теперь все ее сделки проходили так: только победа. Ну, а для другой стороны — поражение.

Подождите, вы еще не то увидите. Буквально через год…

Они чокнулись.

— Отпразднуем! — произнес Энди и чуть виновато добавил: — То есть помянем Мака. — Подумал: «Сколько же она наварила?»

Две тысячи четыреста долларов плюс удовольствие. Небольшая картина; да, она несколько месяцев провисела на боковой стене в ее арт-амбаре, рядом с забавным портретом работы Ботеро, над 3D-изображением Фрайнке. Эта сделка открывала возможности для гораздо большего удовольствия, чем то, которое она испытала сейчас: покупки других произведений, существующих либо будущих работ, о которых пока никто не знает.

Бекки вздрогнула. Лед в бокале таял, пальцы замерзли. Почему-то ей не хотелось больше смотреть на фонтан.

Со стороны дивана донеслись восторженные вопли и взрыв смеха. Бекки встретилась глазами с Морсом, оба сочли это и неприличным, и неизбежным.

— Ужасно с моей стороны — в такой день заниматься бизнесом, — сказал Энди.

Она знала, он порядочный человек.

— Мак бы одобрил.

— Да. Я, наверное, пойду.

Они неловко пожали друг другу руки.

— А, чуть не забыл. — Энди сделал паузу. — У тебя на компьютере есть электронная почта? Новые веяния…

— Просто оставь сообщение. Я тебе перезвоню.

— Пришли мне счет на имейл. Мы стали проводить счета через компьютер. Ванесса клянется, что все так делают.

Бекки заставила себя разжать пальцы. Отодвинула в сторону холодный бокал.

— Так гораздо легче все отслеживать. — Энди поставил свой виски на стойку. — Поступления, расходы. По крайней мере, так мне сказали. Сам-то я, старый пень, ничего в этом не смыслю. Рад был повидать тебя.

Электронная почта. В те несколько минут, пока Бекки выбиралась из паба — бесконечные прощания, ах, когда мы в следующий раз тебя увидим, — эти два слова звенели у нее в голове. Электронная почта. Имейл. Имейл?

В темноте и холоде Бекки уже несколько раз обошла тот крошечный скверик на углу. Попыталась вспомнить, что именно говорил специалист по ремонту компьютеров несколько недель назад в офисе. Ковырялся под столом миссис Флетчер, подключал ее новый IBM и упомянул о том, что теперь они могут отправлять друг другу сообщения через компьютер. Как будто есть необходимость общаться с секретарем (миссис Флетчер уже шестьдесят) через компьютер! Сама миссис Флетчер с несчастным видом топталась рядом; ей казалось святотатством, что какой-то мужчина копается у нее под столом, в этой темной секретной бухте, где она хранила свои древние шлепанцы и мало ли что еще.

Отныне у них в мэрии будет электронная почта — придется привыкать, как к новой системе хранения документов или изменению штатного расписания. Специалист все подключил, оставил счет, и Бекки забыла о его словах.

Что, галерея Морса и договор купли-продажи отправит ей по электронной почте?

— Невозможно, — громко произнесла она вслух под журчание воды.

У нее нет электронной почты! Как это работает? Письмо сразу отображается на экране компьютера прямо поверх открытых документов, например ее заметок к совещанию по бюджету?

— Не понимаю, — призналась она фонтану.

Да что тут непонятного. С замиранием сердца Бекки вдруг осознала: это неизбежно. Компьютеры, гигантские калькуляторы, в памяти которых хранятся все цифры. Как обрадуется Кен, он всегда хвастался своим автомобильным телефоном… и как скоро все компьютеры, его, ее и даже миссис Флетчер, будут работать в одной сети?

Черт, черт их всех побери! Почему все снова усложняется? Она пережила падение арт-рынка, ее лучшие приобретения никто не хотел покупать, потеряла квартиру… Придурки, которые все еще сидят в «Четырех фартингах» и ностальгируют по твердым ценам, понятия не имеют, через что ей пришлось пройти! Если бы они стояли сейчас рядом с ней в холодных брызгах фонтана и если бы смогли осмыслить хоть малую часть того, что она достигла вопреки всему! Представили себе масштаб всех ее сделок, благодаря чему сейчас она владела тем, что «Art News» назвал «звездной частной коллекцией»! Способны ли они вообще понять, сколько героизма, везения, а еще работы по девятнадцать часов в день потребовалось, чтобы этого добиться? Финансы, логистика?

Бекки издала яростный вопль (голос сорвался на визг) и набросилась на фонтан. Пинала рыхлый цемент, колотила по воде шикарной сумочкой «Fendi». Любой, у кого есть хоть капля мозгов, признает — она добилась потрясающих успехов! А ведь была никем, когда впервые вошла в мир искусства — сама по себе, без капитала, без помощников, без всякой поддержки, страховки или совета надежных друзей, без мужчины. Просто чудо. Не могли ли бы все просто убраться с ее дороги, черт побери?!

— Имейл? — Бекки уже орала. Удары, пинки, брызги. Внутри «Четырех фартингов» у окон собиралась толпа. — Имейл?

Через несколько часов, уже из отеля, она позвонила Ингрид и описала ей эту сцену, за исключением, конечно, посиделок в баре после похорон Мака, разговора с Энди Морсом и как человек из квартиры рядом с фонтаном кричал, что вызовет полицию. Просто сказала, что банкет после конференции менеджеров был ужасно долгим. И что какой-то придурок увел такси прямо у нее из-под носа («Вот козел», — сонно прошептала Ингрид), так что она психанула и попинала фонтан в сквере. Порвала сумочку. Сумочку за тысячу долларов… Ну, об этом можно не упоминать.

По правде говоря, Бекки удрала оттуда, как только пришла в себя, и очень быстро, как по волшебству, нашла такси. Всю дорогу до отеля ее трясло от холода. С золотой картой гостя разрешалось селиться хоть после полуночи — в любое время и в любом виде (без багажа, с мокрыми растрепанными волосами), и никто не задавал вопросов. Страхи и разочарование улетучились под горячим душем. Бекки налила в кружку воды из крошечного поттера, заварила чай, а затем сделала то, что делала всегда, когда чувствовала себя не в своей тарелке: позвонила Ингрид.

Лежала на боку под одеялом в темном гостиничном номере и слушала, как Ингрид, зевая, рассказывает о своем дне: ужасный детский праздник, ужасная мамаша — заставила всех разуваться на входе; и детям досталось всего лишь по маленькому кусочку пиццы, а взрослым вообще только чай со льдом. Торт из муки грубого помола — кто так делает? Все только головами качали — бедная девчушка, с такой мамочкой точно заработает несварение желудка.

Бекки возмущалась вместе с ней: «Ничего себе! Да ты что!» Каждое слово подруги — бальзам для перевозбужденного мозга. Она представила себе выражение лица Ингрид, когда та пыталась проткнуть кусок этого торта пластиковой вилкой. Вскоре разговор начали прерывать длинные паузы, ровное медленное дыхание — похоже, Ингрид засыпала, хотя Бекки хотелось поболтать еще. Она прижимала трубку к щеке, чувствовала их невидимую связь и в то же время понимала, как далеко друг от друга находятся их миры — ее и Ингрид. Не сотня миль между Пирсоном и Чикаго, нет — гораздо дальше. Она столько всего хотела сделать для Ингрид! Нормальная машина на замену их развалюхе. Массаж в новом спа-салоне города. Или «солевой пилинг», новомодная процедура. Репетитор испанского и уроки рисования для Рэйчел — Ингрид не могла себе позволить ни то, ни другое. И помощь Ти Джею. С этим труднее всего: Ингрид ограничивала его лечение и образование, решительно отказываясь, когда Бекки пыталась предложить что-то из частной терапии или организовать прием у врачей в Чикаго. Хуже всего то, что такой ребенок не у одной Ингрид, и она объединилась с другими мамами. Они требовали, чтобы их детьми занималась школа, боролась за внедрение той самой особенной программы. Если бы Ингрид только позволила Бекки позаботиться обо всем по-своему!

Вскоре Бекки тихонько положила трубку на рычаг. Уже почти три часа ночи, а в ней вновь заиграла энергия, вернулась уверенность в своих силах. Она не слышала о Всемирной паутине, но знала одно: Энди Морс и его компьютерная почта, черт побери, не смогут ей помешать.

Набрала номер Кена в офисе, с нетерпением ожидая, пока закончит говорить автоответчик.

«Привет, это я. Есть несколько новых мыслей, обсудим в понедельник». Она часто оставляла подобные сообщения как на своем автоответчике, так и на других — напоминания, перечень дел.

«Давай запланируем звонок в Спрингфилд на конец недели. Я слышала, Григсона не будет в городе до среды, разговаривать с кем-то еще нет смысла. По поводу ситуации с этим-как-его — согласна, не получается. Пусть Барб встретится с ним еще раз, удостоверится, что документ…»

Со стороны могло показаться, что Бекки перечисляет дела в случайном порядке, по мере того как вспоминает о них. В конце она непринужденно добавила: «Да, и насчет технологий в офисе. Возможно, ты прав, нам следует кое-что предпринять». Спокойным, благожелательным голосом предложила сформировать специальную комиссию — она, конечно же, ее и возглавит — для изучения перспектив использования Интернета и рассмотрения тарифных планов.

Потом быстро перечислила еще несколько дел, залезла под одеяло и сняла с головы полотенце — волосы уже высохли. Лучше, если она будет в курсе. Чем больше всяких предложений, идей и планов, тем меньше внимания тем делам, в которые никто не должен совать нос.

В тот вечер в «Марриотте» Бекки еще не знала точно, как именно приспособит свое Предприятие к новшеству, однако, как обычно, видела контуры будущего решения проблемы. Она сохранит базовую структуру счетов и переадресаций, только то, что раньше было «бумажной работой», станет счетами, созданными на домашнем компьютере. Будет отправлять их по электронной почте через серию фиктивных адресов с отдельного сервера. Освоить это — и все будет по-прежнему. В «Кэпитал девелопмент» продолжат поступать деньги из других банков. Она позаботится о том, чтобы они прошли достаточно длинный путь по легальным каналам, и перевод не вызывал подозрений, когда окажется там, где нужно. Пока что можно гасить кредитную карту чеками, а при переходе в онлайн придется следить, чтобы в компьютере не оставалось информации. Он теперь вместо пишущей машинки.

«Ну ладно, увидимся в понедельник». Закончив сообщение Кену, Бекки повесила трубку. Теперь можно и поспать.

С ней не так-то просто справиться — подумаешь, новые компьютеры! Она же Бекки Фаруэлл! Мыслит нестандартно, реагирует молниеносно. И неизменно контролирует ситуацию.

Глава 22

Пирсон Милан, Париж Пирсон

1997–1998

Кен иногда хандрил, и это было заметно окружающим. Хотя никто в мэрии не сомневался в его энергии и целеустремленности, порой он выглядел каким-то поникшим: вероятно, нервничал из-за постоянных проблем с бюджетом.

— Золотые мальчики созданы совсем для другой жизни, — так считала Ингрид.

— Его доводят близнецы, — ответила ей Бекки. — Представь себе — приходишь домой, а там двойное количество нытья, шума, беспорядка…

— Господи, Бекки! Ну да, я понятия не имею, как устают от детей!

Бекки умолкла.

Частенько на совещаниях у нее возникало чувство, что Кен здесь только наполовину — слушает и не слышит, невпопад вставляет фразы вроде «да что вы говорите» в ответ на самые заурядные реплики. Или, как школьник, крутит ручку на столе; это особенно раздражало Бекки.

Но она не успевала привыкнуть к такому Кену, потому что в остальное время он был полным энергии супермэром: пересматривал планы и проекты, сделанные несколько месяцев назад, помнил все подробности и изводил сотрудников, имеющих отношение к этим проектам. Люди задерживались допоздна, проявляя небывалое рвение в работе. «Спасайся кто может», — вздыхал уборщик. Если уж Кен заводил двигатель на полную мощность, доставалось всем.

Единственное, во что он никогда не вмешивался, — в сортировку почты. Бекки уже много лет забирала почту первой, и все думали, что это своего рода причуда, часть ее безупречного утреннего распорядка: большая чашка кофе, затем почта — как только начинала работать мэрия, не позднее 9:30. Никто не видел, как она выбирала выписки всех отделений «Кэпитал девелопмент» и любых других банков, связанных с Предприятием, и складывала их в потрепанную папку без названия, которую хранила у себя в машине под пассажирским сиденьем. Бекки задолжала Пирсону уже около трех миллионов. Но обязательно вернет! У нее масса идей и планов, она знает, как использовать взлеты и падения рынка произведений искусства.

У нее появилась новая привычка — вставать по утрам пораньше и кататься. Ей это доставляло удовольствие. Сначала по набережной; затем объезжала весь город по широкому кругу, приближаясь к шоссе, иногда даже захватывала границу между штатами, чтобы попасть к фермам на юго-востоке возле аэропорта. В городе она переключала скорости практически машинально, потому что знала — вот здесь скоро уже покажется довольно крутой холм, а у Бринтон-авеню набережная сильно петляет. Переключала, сбрасывала скорость и останавливалась у знаков «Стоп»; затем трогалась с места и вновь разгонялась, подпевая Пэм Тиллис или Трише Йервуд, любимое кантри. Мысленно (а иногда и вслух) описывала местность; проезжая мимо домов, вспоминала, кто там живет, кто жил раньше и в какую церковь они ходили. Кто из детей любил подраться и в каком месте чей-то пикап наехал прямо на чужую клумбу ранним утром пятого июля, после Дня независимости.

Будто кто-то сидел с ней рядом и ловил каждое слово, слушая рассказы о давних печалях и горестях. Проезжая поля, Бекки смотрела на дорогу или запрокидывала голову. Иногда задавала сама себе вопросы и отвечала на них; иногда смеялась, рассказывая особо пикантный анекдот.

Возвращалась домой, на Каунти-роуд, останавливалась на обочине, выходила из машины, вставала рядом с открытой дверцей автомобиля. Клала руки на крышу, упиралась в них подбородком и ждала: сейчас из-за широкого пустого поля поднимется солнце. Согреет ей лицо и плечи, отразится в окнах сельского домика.

Она проезжала мимо десятков, может быть, даже сотен всяких разных амбаров: высоких, низких, бывших коровников или конюшен, двухэтажных, с сеновалами, — в таких хранили зерно. Облупившиеся, некрашеные, покосившиеся. Как правило, в них держат инвентарь или ставят туда машину. Гараж или просто крыша — чтобы не поливало дождем. Интересно, остались ли еще у кого-нибудь косилки и сеялки, которые продавал отец?

Припарковавшись перед их (теперь уже ее) участком, с удовольствием отмечала: арт-амбар скрыт от посторонних глаз. Повторяла: никто ничего не увидит, не узнает и даже не догадается. Просто амбар.

И как же приятно побыть на воздухе в такое раннее утро.

Снова заводила двигатель.

Одно дело можно вычеркнуть из списка; теперь — забрать почту и приступить к работе.

В конце февраля 1997 года Джесса пригласила Бекки съездить с ней в Европу, на показы мод. Две недели. В мэрии Бекки просто сказала, что едет в отпуск за границу, — Кен не выспрашивал подробности. Все уже привыкли к непостоянному графику Бекки — иногда ее не было несколько дней, зато потом она неделями работала без выходных. Ингрид она преподнесла версию, близкую к правде: путешествие в Европу с подругой, которая тоже любит живопись. Она и оплатила поездку.

Несколько дней они с Джессой провели в Милане на показах Гуччи, Маккуин, Марджела (и других, не таких известных брендов), затем отправились в Париж на показы Диор, Баленсиага, а также Комме де Гарсонс, где демонстрировали невероятную и загадочную одежду от Рей Кавакубо: странное нагромождение форм, нелепо длинные, неуместно пышные одеяния, которые, казалось, созданы для кого угодно, только не для человеческих существ. Джесса морщилась и вздыхала, зато Бекки была просто очарована. До слез.

— Ерунда, — решительно сказала Джесса за чаем. — Рекламный трюк, ничего более. Какая женщина наденет на себя подобное безобразие!

В новой подруге Бекки нравилось, что Джесса не пила спиртного (нет-нет, она не состояла в обществе анонимных алкоголиков, просто не переносила алкоголь, никогда даже не пробовала). Так что в Италии в каждом отеле и каждом кафе они пили эспрессо, а в Париже Джесса водила Бекки в изысканные чайные дома пить травяной чай из тонкого, как бумага, костяного фарфора.

— Любопытно, что они чувствуют, когда надевают такую одежду? — Бекки была в восхищении: ей приглянулась модель, закутанная в огненно-красную ткань (драпировка вокруг бедер напоминала подушку). И еще одна, в оранжевом одеянии с длинным шлейфом.

— Мне — нет. И я костьми лягу… нужно тебя вразумить, если попытаешься взять что-то подобное.

— О, возьму обязательно, — усмехнулась Бекки.

Джесса, признайся — ты просто не в состоянии это купить. (Можно подумать, ты в состоянии.)

Что касается покупок, она любовалась Джессой — та почти на каждом показе брала одежду «на сезон»: потрясающе сшитые наряды, дневные и вечерние, на все случаи жизни. Бекки сопровождала ее и на примерки нижнего белья; принимала доставку в отелях и вешала ее пакеты с одеждой уже у себя в шкафу — в шкаф Джессы все не влезало. Сама покупала немного, но, конечно же, дорогие вещи (приличные дешево не стоят): пару мягких сапог до колен от Маккуин, пальто-тренч болотного цвета от «Прада» и белый брючный костюм от Энн Демельмейстер — по словам Джессы, в нем Бекки похожа на музыкантов рок-группы «Ангел».

Еще Бекки нравилось то, что Джесса никогда не пыталась с ней откровенничать. Они вообще редко говорили о любви или сексе, к радости Бекки, — в беседах на эти темы она чувствовала себя неловко. А Джессе, похоже, было не по себе, когда она упоминала о своем муже, в таких случаях Бекки тут же старалась заговорить о другом.

Они вылетели из Парижа ночью; на полпути Бекки проснулась. Джесса в соседнем кресле хмурилась во сне; обхватила себя руками, съежилась. Бекки расстегнула ремень безопасности и подняла с пола ее сумку. Затем осторожно накинула на подругу теплый палантин; та глубоко вздохнула и повернула голову в другую сторону.

Беговая дорожка средней школы Пирсона находилась в ужасном состоянии: вся в рытвинах, она, конечно же, не соответствовала требованиям спортивной ассоциации. И вот в выходные, на День поминовения, Бекки собралась организовать двадцатичетырехчасовую эстафету, чтобы привлечь внимание к проблеме и собрать средства на ремонт дорожки — после того, как сама тайком сделала первый взнос в десять тысяч долларов.

Днем все шло хорошо, и даже первая часть вечера прошла гладко: под одобрительные крики зрителей подростки с удовольствием бегали в темноте; после нескольких кругов можно было сойти с дистанции и перекусить. Но чем позже становилось, тем больше людей уходило со школьного двора, побросав на траву фонарики. Паренек, взявшийся записывать количество кругов на белой доске, принесенной из мэрии, отошел «в туалет» и не вернулся. Сама Бекки после хорошей порции кофе из термоса ходила и расталкивала сонных подростков в спальных мешках, уговаривала родителей (а они стремились увести своих чад домой), и что хуже всего — подходила ее очередь брать эстафетную палочку и делать несколько кругов по этой чертовой дорожке. Пробежка в три часа ночи… Не таким она представляла себе мероприятие.

К рассвету осталась лишь небольшая группа, самые стойкие. К счастью, утром появилось подкрепление — пришли родители и младшие братья-сестры, с горячим шоколадом и пончиками. Малыши пробежали несколько мини-эстафет, и дело пошло веселее. А к большому финишу в полдень — как и планировала Бекки — прибыл местный фотограф в сопровождении школьного оркестра. Участников эстафеты ожидали разнообразные домашние сладости и напитки, а также благодарственная речь школьного тренера по легкой атлетике. За это время к пожертвованиям добавилась еще пара тысяч долларов. Ремонт дорожки обеспечен. И новый комплект стартовых колодок. Не хватит — добавим.

В целом получилось неплохо. Будет большая статья в газете, с фотографиями. И, возможно, Бекки даже сбросила пару фунтов после участия в эстафете.

Она сидела на траве, с мороженым в руках; немного болела пятка. Смотрела, как бегают наперегонки дети — стараются, как олимпийцы на финише, чтобы первыми порвать ленту.

В ноябре 1997 года Бекки вывела с городских счетов двадцать семь тысяч долларов. В декабре — тридцать восемь тысяч пятьсот пятьдесят. А в январе следующего года — еще пятьдесят две тысячи двести сорок три доллара.

Дефицит бюджета Пирсона в 1997 году составил пятьсот тридцать две тысячи долларов. Совет объявил дополнительные сокращения на два бюджетных периода: расходы управления полиции (шесть тысяч долларов), ремонт канализации и тротуаров (десять тысяч долларов), покупка радиооборудования для пожарного управления (тысяча долларов) и ремонт дорожек кладбища и парка (две тысячи долларов). Городской бассейн не работал уже третий год.

С этим Бекки ничего не могла сделать. Все же ей было больно видеть, как Пирсон приходит в упадок, и, как ни странно, обидно — что, никто не может разобраться в причинах? Никто не болеет за город? Так, чтобы задаться вопросом, что происходит, и покопаться в поисках ответа? Каждый раз, когда совет безропотно принимал сверстанный ею бюджет, без тщательной проверки каждой статьи расходов, она чувствовала разочарование. Даже злилась — на них на всех.

Бекки заводила себе правила; например, были «правила десяти процентов». С каждого «позаимствованного» доллара десять процентов она обязана каким-то образом вернуть — за счет заработанной прибыли, или личных средств, или тем, что тратила время и энергию, проявляла изобретательность. Если какая-либо из ее картин дорожала, десять процентов от прибыли тоже должны были поступить в казну Пирсона, даже если картина не продана. (Накладно, учитывая колебания рынка.) Всякий раз, когда Кен смотрел на нее взглядом смертельно уставшего человека, Бекки бралась за дополнительную работу, желая облегчить его ношу, или находила способ перепоручить дело кому-то другому. Если где-то закрывался магазин, она старалась покупать в других магазинах на той же улице; оплачивала часы в солярии, которым никогда не пользовалась, приобретала всевозможные (совершенно не нужные ей!) изделия. Каждую пятницу в конце дня Бекки проверяла остаток в «Кэпитал девелопмент», и сколько было центов в этой сумме — шестнадцать, девяносто четыре, тридцать, — именно столько добрых дел совершала в следующую рабочую неделю, помогала коллегам и соседям. Комплименты, советы, выполненные просьбы и поручения, оплата счетов в ресторанах и барах, даже пакеты с продуктами, оставленные на крыльце.

Конечно же, Бекки понимала, что все это — капля в море. Будь у нее побольше времени — перевести дух, спокойно подумать, — она быстрее закончила бы свой сложный план, подготовку крупной продажи. Сделки Сделок. Чтобы вернуть долг Пирсону.

Нью-Йорк. Ее великая Сделка состоится в Нью-Йорке. И все наконец закончится.

Глава 23

Нью-Йорк

1999

Бекки вошла в «Бальтазар» героем вечера. Она опоздала, отчасти намеренно, отчасти из-за проверки документов фирмы-грузоотправителя и переговоров с сотрудниками аукциона «Кристис». От Рокфеллер-центра взяла такси, и у нее было достаточно времени насладиться успехом, а также (при тонированных стеклах заднего сиденья) отработать скромный наклон головы — такой жест будет отлично смотреться, когда гости самого популярного ресторана Нью-Йорка будут ее поздравлять.

Ее появление было эффектным. Вошла, задержалась у стойки бара — и в момент этой паузы все головы начали поворачиваться к ней: Риба Фаруэлл в черном шелковом костюме (Ив Сен-Лоран) и туфельках на высоком каблуке, рыжеватые волосы, зачесанные на одну сторону, ниспадали на плечо. В компании ценителей искусства как раз обсуждали аукцион, и несколько человек принялись ей аплодировать. Довольная, Бекки помахала рукой им в ответ. Метрдотель быстро указал на стол в дальнем конце помещения; сидящие за ним яростно о чем-то спорили. Бекки медленно шла по залитому светом ресторану, мимо красных кожаных банкеток, мельком посматривая на нарядных людей и их отражения в настенных зеркалах. Все оборачивались и приветственно улыбались ей, перешептывались. Бекки наслаждалась каждой секундой; хоть бы эта прогулка длилась вечно.

Когда она подошла к столу, где сидели именитые коллекционеры и их агенты, Уэйверли Брэнт объявила:

— Черт возьми, наш герой-победитель!

Ее хриплый голос с британским акцентом заглушил спор.

— Вот кто оплатит нам вечеринку!

Все рассмеялись и отсалютовали ей бокалами с шампанским. Кто-то подал такой же бокал Бекки. Две молодые блондинки восхищались ее туфлями, просили приподнять шелковистую штанину, чтобы получше рассмотреть. Дэвид и Джоан, консультанты галереи Меррилл, тепло ее поздравили. Себастьян из люксембургской консалтинговой фирмы, Гейл с мужем (покупатели из Лос-Анджелеса) и один телепродюсер, имя которого Бекки никак не могла запомнить, наперебой выражали свое восхищение. К их столу подходили другие агенты и коллекционеры (многих Бекки знала в лицо), а также те, с кем она познакомилась сегодня вечером в аукционном зале «Кристис». Они реагировали не так бурно, как друзья Бекки, с любопытством наблюдали за ней и улыбались.

Бекки расцеловалась с друзьями и знакомыми, успела всех поблагодарить и выслушать ответные комплименты; оглядывала зал — кто с кем сидит, где расположились избранные — те, кто делает арт-рынок. Она углядела несколько таких компаний: небольшие, не привлекающие к себе внимания, в основном состоящие из мужчин. Довольно далеко от нее; трудно сказать, кто они.

— Больше пятисот? — спросила Уэйверли, усаживая Бекки рядом с собой. — Да или нет?

— О, ну… — Бекки колебалась. Черт, столько людей — притворяются, что не слушают… Лучше ответить уклончиво.

— Шестьсот? Ты, чертовка, заработала шестьсот процентов? Черт побери, мне интересно!

— Да черт побери, ничего тебе не интересно! — ответила Бекки.

За каждую из восьми работ, которые она выставила сегодня вечером на аукцион, сразу стали предлагать почти вдвое больше резервной цены, и все были проданы гораздо дороже, чем предполагала Бекки. Она купила их осенью 1990 года, в самом низу рынка. И получила девятьсот процентов прибыли, с учетом комиссии продавца и различных сборов — страховка, доставка, так что доход составил почти три миллиона долларов. Эта великолепная добыча — цена ее свободы. Пирсон получит все.

Вновь наполнялись и пустели бокалы с шампанским, к их группе кто-то присоединялся, а кто-то уходил; говорили в основном об отдельных крупных сделках, о полотне Джорджии О’Кифф (деревянная доска, масло), которое купили почти за миллион, о двух почти одинаковых лотах Робинсона Ли (один был продан намного дороже другого). И, конечно же, о звездной продаже: картина Эндрю Уайета (холст, темпера) после десяти минут торгов ушла за шесть миллионов триста тысяч. Зал просто взорвался аплодисментами.

Бекки (нет, спасибо, мне не нужно меню) слушала все это и осознавала, что ее сегодняшний успех — событие такого же порядка. Ей хотелось трубить о своей победе, чтобы все — от Лафайет-стрит до чертова Гудзона — восхищались ею, но как же быть с необходимостью оставаться в тени?

Те, кто собрался сегодня здесь, понимали, что значит перепродать с прибылью почти в тысячу процентов, и Бекки пришлось довольствоваться этим, даже если разговор уже перешел на другие темы — кто что упустил или неудачно продал.

К тому же не все были искренне рады за нее.

Когда участники аукциона начали занимать места в зале, одна из знакомых поздоровалась с Бекки и произнесла:

— Не знала, что вы интересуетесь минималистами.

Вроде бы приветливым тоном, однако ее слова прозвучали как осуждение. В каталоге аукциона «Кристис» значились лоты Бекки: четыре картины Сьюзан Прюитт и четыре рисунка Тони Смита. О них много говорили и писали как о «малоизвестных и ранее не выставлявшихся работах, открывающих новые грани творчества обоих художников». «Не выставлявшихся» — потому что Бекки хранила их девять лет, ожидая именно такого момента. Тогда она долго колебалась — купить, не купить, дважды отзывала уже выписанные чеки. Агенты, в то время готовые продать за любые деньги, соглашались ждать, и в конце концов сделка состоялась. Несколько лет Бекки внимательно следила за продажами и ценами на работы минималистов; читала статьи, посещала галереи и помнила, кто где выставлялся. Иногда возникало искушение продать картины по отдельности, особенно в те годы, когда шла реконструкция амбара и ей нечем было платить по собственным счетам. Однажды она даже согласилась продать один из рисунков Смита, однако на следующий день отозвала предложение; покупатель рассердился и с тех пор не вел с ней дела. Внутренний голос говорил: «Жди, держись, не продавай по отдельности. Будь стойкой и терпеливой».

Если бы сегодня здесь была Джесса!.. Большую часть зимы она провела в канадском Сент-Джонсе, хотя прислала Бекки в отель орхидею с запиской: «Закончишь, и мы отпразднуем». Она единственная знала о планах Бекки.

Уэйверли начала рассказывать, как натолкнулась на бывшую жену Джеффа Кунса (она же его деловой партнер, она же бывшая звезда порно) в ресторане в Риме. Большинство собравшихся уже слышали эту историю, и не раз. Бекки оглядела зал, сделала вид, что ей нужно проверить сообщения на телефоне. Народу еще больше, чем час назад (хотя казалось, что это невозможно); официанты проворно скользили между столами, высоко поднимая подносы. Разговоры, женский смех, огромные стейки. В одной из изящных миниатюрных красоток Бекки узнала звезду «Секса в большом городе» (этот сериал она никогда не смотрела). А через стол от Уэйверли сидел известный музыкант (молодой и лысый), чьи хиты можно услышать по радио даже в Пирсоне. Бекки казалось, что от обоих исходят невидимые лучи, заставляя сидящих рядом дрожать от благоговения, а официантов — чуть ли не порхать вокруг них.

Она направилась в дамскую комнату, выбрав не самый прямой маршрут — чтобы лучше видеть все самой и быть увиденной. Там ей пришлось чуть не локтями проталкиваться к зеркалу. Попыталась поправить волосы; жакет не давал поднять руки. Бекки сбросила его, и женщины одобрительно ахнули: «Класс!» Следуя совету стилиста, Бекки надела прозрачную блузку от Ива Сен-Лорана. Засмеялась, сделала пару танцевальных движений; затем, набросив жакет, заставила себя вернуться в зал. Похоже, веселье пошло на спад. Говорили, что приедут Джон Каррин и Рэйчел Файнштейн. Не приехали.

Бекки вернулась к своей шумной компании: пила шампанское, задумчиво слушала разговор. Вечер начал ее тяготить. Вдруг стали приходить мрачные мысли: девятьсот процентов прибыли — это прекрасно, но почему не тысяча? Тысяча процентов — звучало бы гораздо лучше. Насколько она могла судить, ее покупатели — вовсе не видные коллекционеры… и аукционист слишком поторопился ударить молотком, когда назвали последнюю сумму по лоту картин Прюитт. Можно было еще поднять цену.

Кроме того, у нее возникло подозрение, что сегодняшней удачи недостаточно, чтобы спасти Пирсон. Полной суммы не набирается. Деньги она получит по истечении тридцати пяти дней, как написано в договоре, и в первую очередь придется уплатить налог, а это довольно много, и вот уже прибыль уменьшилась. Затем погасить долг по кредитной карте — за реконструкцию амбара, из банка «Американ Экспресс» на прошлой неделе дважды звонили с напоминанием. Покупать картины, оплачивать их доставку… и множество других неотложных трат. Все это приоритетные расходы, Пирсон подождет.

И что останется? В конце прошлого квартала общий дефицит Пирсона составлял почти миллион долларов. Бекки рассчитывала, что с прибыли от сегодняшней сделки она покроет его — осторожно, благоразумно, следуя определенной стратегии.

Какая-то женщина пыталась перекричать шум ресторана. Бекки не сразу поняла, что речь о ней. Или эта женщина обращается к ней? Кричит, почти заходясь в истерике:

— И сидит здесь — вся из себя, как ни в чем не бывало. Как ни в чем не бывало!

Бекки в удивлении смотрела на нее.

— Простите, я…

Женщина лет под пятьдесят, хорошо одета и явно пьяна. Красное лицо, мокрые губы. Отталкивает друзей, которые отчаянно пытаются ее увести.

— Зачем ты купила эти картины? Лишь бы перепродать, безо всякого…

Ее спутник взял даму за руку и строго сказал ей что-то на ухо. Она вырвала руку.

— Мне все равно. Все равно!

— О боже, — пробормотала Уэйверли.

Кто-то шепнул Бекки:

— Ее друг владел галереей «Мэйдэбаут», где вы купили Прюитт. Через год они разорились. Я очень…

— Все было законно. — Бекки повернулась к женщине. — Эти картины…

— Не связывайся, — воскликнула Уэйверли. — Черт с ней!

— Надеюсь, ты довольна собой! — С этими словами незнакомка плюнула Бекки в лицо.

Кто-то засмеялся.

Подбежал метрдотель; друзьям женщины все же удалось ее увести. У Бекки бешено колотилось сердце.

— Пока-пока, — пропела Уэйверли.

Метрдотель рассыпался в извинениях. Кто-то наклонился к Бекки — все в порядке?

В порядке. Да, все хорошо!

Как же так — вечер ее триумфа, и в конце такое? Все снова смотрели на нее, но теперь совсем по другой причине.

После нескольких шуток — эта дама весит фунтов на сорок больше, чем наша Риба, одним раундом бы не закончилось! — люди успокоились. Вечеринка продолжалась, о досадной неприятности совершенно забыли, словно ее и не было.

Только Бекки чувствовала перемену. О чем бы ни заходил разговор, никто не обращался к ней, не спрашивал ее мнения по тому или иному поводу. Гости разделялись на пары и тройки, усаживались на диваны или беседовали стоя. Обсуждали ее? Неужели они тоже так думают — что она просто перепродала картины? Как обычный спекулянт? И не способна ценить искусство, а значит, посторонняя здесь?

— Дерьмо. — К ней подсел седовласый Джимми Рот. — Не принимай близко к сердцу.

— Нет, конечно. Но…

— Люди склонны завидовать, а тут такой повод! Они начинали раньше и не преуспели. Не огорчайся — это не в последний раз. Они тебя в покое не оставят.

— Все нормально, — с трудом произнесла Бекки. Они. Кого он имеет в виду?

— Мне пора отчаливать. Позвоню тебе на следующей неделе. Есть пара идей, хотелось бы поговорить. В следующем месяце в «Кристис» будет много европейского серебра, тебя не интересует? Говорят, устроят предварительный просмотр. Почему бы нам не прогуляться туда, не обсудить несколько предложений?

— Европейское серебро… Антиквариат?

— Именно. Мебель и декоративно-прикладное искусство — вот где настоящие деньги. Ты понимаешь, о чем я. Так что позвоню!

Джимми Рот похлопал ее по плечу и направился к выходу. Некоторое время она сидела неподвижно. Джимми всерьез считает, что она займется покупкой и продажей старинных чайных сервизов? И чего еще? Табакерок. Ложек для грейпфрута.

Когда она пришла в себя, Уэйверли уже не было, за столом сидели незнакомые ей люди. Кружилась голова: бессонница, шампанское, и ведь она весь день ничего не ела. Сюда не подавали блюда, что ее не удивило; она знала этот прием — не есть в присутствии людей, с которыми ведешь дела. И сама всегда поступала так же — приходила на обед, но пила только воду с лимоном.

— Простите! — Бекки подозвала официанта. — Будьте добры, меню. И накройте, пожалуйста… вон там.

Она указала на маленький круглый стол у окна.

Официант начал накрывать указанный ею столик — вода в графине, столовый прибор, свежая салфетка; Бекки положила ее на колени. Сначала осведомилась, есть ли у них устрицы. «Блю-Пойнт», «Вест-Пойнт»? Полдюжины, пожалуйста, с ледяным мартини. Сыр и немного хлеба.

Бекки смотрела в окно: по Спринг-стрит прогуливались парочки — туда-сюда. Какой-то мужчина прислонился к стене магазинчика и курил сигарету за сигаретой. Кто-то спешил к метро, кто-то, наоборот, выходил оттуда.

Бекки добавила к заказу вино, салат, тушеные ребрышки. Отреза́ла себе по небольшому кусочку и медленно жевала. Последний глоток вина заела сыром, попросила принести ей бокал муската. И тарталетку — рикотта с банановой карамелью.

Заплатила по счету, добавив тридцать процентов чаевых. А потом встала, сняла жакет и прошла по ресторану — прозрачная блузка, твердые соски под тонкой шелковистой тканью.

Выходя на улицу, неохотно надела жакет — все же прохладно. В малом фойе ресторана стояла корзина с печеньем, Бекки выбрала себе самую красивую упаковку.

Съем в такси.

Глава 24

Пирсон

2000

— Это лоферы, — сказала Бекки старшекласснице, отодвинув контейнер в сторону, прежде чем девушка успела бросить туда несколько пар лоферов (пряжки, низкий каблук); от такой обуви стоило избавиться лет десять назад. — Знаешь, что такое лоферы?

— Как туфли для вечеринок?

— Не «как», а именно туфли для вечеринок. Только у них толстый каблук. — Бекки взяла из рук у девушки ужасные старые лоферы. — Сейчас такие на вечеринки не надевают. Положи их в женскую повседневную обувь. — Она указала на стол в другом конце комнаты.

Ингрид подняла глаза от груды кроссовок с грязными запутанными шнурками.

— Неужели нужно сортировать так тщательно? Виды, подвиды…

— Раз взялись, нужно делать как следует.

Был пасмурный день, суббота; второй год в октябре они проводили благотворительную акцию по раздаче обуви. Бекки с Ингрид только сейчас вспомнили, почему в прошлом году они поклялись больше не проводить это мероприятие. Старая обувь пахла, и запах усиливался от влажности — по окнам церковного подвала барабанил дождь. Ингрид принесла кексы, однако есть никто не стал, даже дети. Пенсионеры и мамочки из родительского комитета вынимали ношеную обувь из коробок и складывали на середину комнаты; куча быстро росла.

Ти Джей держал в руках кроссовку со светящейся подошвой и бегал от одного контейнера к другому. Подошел к Бекки; она порылась в спортивной обуви, нашла пару и протянула Ти Джею. Он ухмыльнулся, довольный, и Бекки улыбнулась ему в ответ.

У нее было легко на сердце. Деньги, вырученные на прошлогоднем аукционе «Кристис», давно испарились, улетели с поразительной быстротой. Тем не менее после всех необходимых выплат у нее осталось семьдесят пять тысяч, и она собиралась внести их в пенсионный фонд, чтобы чувствовать себя… ну, не совсем уж свободной от обязательств, но хотя бы немного лучше. Теперь она вернулась к тому, с чего начинала, только в меньшем масштабе: взять какую-то сумму, купить и продать, а потом вложить обратно, со всеми предосторожностями. И не отступала от этого правила.

Она вспомнила, что вчера весь день собиралась съездить в Чикаго за чеком, который закроет довольно заметную дыру на одном из счетов. Недосмотрела. Обычно она такого не допускала. Отвлеклась на акцию с обувью, а на неделе в офисе постоянно возникали дела, и вырваться не получалось. Нужно поехать в понедельник и взять чек до совещания по финансам — оно запланировано на утро вторника.

— Приходи в пять, хорошо? — весело сказала ей Ингрид. Она планировала устроить детский праздник для Рэйчел, ей исполнялось десять. — Обещаешь? Дэйв будет возиться с грилем, и кто его знает, этого фокусника, вдруг он напьется до поросячьего визга. Ой…

Она покосилась на ближайшего пенсионера.

— Мне без тебя не обойтись. Куча дел — разложить еду, упаковать подарки, организовать игры.

— Фокусник? Рэйчел уже большая.

Ингрид выдернула из кучи теннисную туфлю без пары.

— Да, вряд ли она будет в восторге, просто это лучшее, что я могла сделать. Хочется, чтобы она чувствовала себя особенной.

— Ясно. — Бекки закрыла крышкой контейнер с разобранной обувью. Она надеялась, что подруга еще не в курсе последних решений по вопросу финансирования школы. Неугомонная Ингрид вновь руководила каким-то комитетом, а большинство семей, к которым она присоединилась, даже не из Пирсона! Ингрид умела находить проблемы.

К счастью, тут к ним подошла еще одна мама, с чашкой кофе в руке, оперлась на стол Ингрид и завела с ней разговор. Пока они обсуждали какое-то школьное мероприятие или праздник, на который не пригласили никого из мэрии (не очень-то и хотелось!), Бекки внимательно наблюдала за Ингрид, делая вид, что разбирает свою груду ботинок.

Ингрид недавно занялась вязанием. «Это, черт побери, успокаивает», — говорила она и всюду ходила в вязаных шарфах (то шерстяных, то акриловых), несмотря на жару. Сегодня на ней был длинный шарф крупной вязки, светло-коричневого цвета, очень похожий на рыболовную сеть.

Бекки вспомнила, как рано утром они открыли заднюю дверь церкви и затащили внутрь коробки и сумки с обувью, пока Ти Джей занимался портативной видеоигрой. Ингрид стала разбирать туфли, принесенные Бекки, вытаскивала их из сумки и хвалила каждую пару.

— Вообще неношеные, — сказала Ингрид, рассматривая пару модельных туфель «Маноло» с открытой пяткой. — Долларов двести, наверное?

— Что ты, это подделка. — На самом деле Бекки заплатила за туфли четыреста девяносто. — Они ужасно жмут.

— Надо было их сдать!

— Столы сейчас расставим, или… — Бекки обернулась к Ингрид, а та закатала до колен летние брюки, влезла в ее туфли и начала вальсировать. Кружилась вокруг Бекки, раскинув руки и помахивая концами шарфа. Даже запела.

— «Грета Гарбо и Монро, Дитрих и Ди Маджио»… — Она пыталась подражать хрипловатому голосу Мадонны.

— Пойдем, — сказала Бекки, но Ингрид накинула на нее шарф, как лассо, и они затанцевали вместе, смеясь, сбиваясь с ритма и натыкаясь друг на друга. Бекки посмотрела на ноги Ингрид, тщательно выбритые под закатанными брюками цвета хаки, увидела зеленоватые сеточки на полных икрах. Варикоз — наверняка из-за работы в две смены в этом долбаном польском кафе, где подолгу торчат вредные старушенции — то им лед принеси, то масло, то лимон — и дают крошечные чаевые, меньше десяти процентов. Бекки готова была убить каждую. Однако Ингрид улыбалась им, кому-то помогала дойти до машины, за кем-то бежала с варениками в контейнере — посетительница забыла свой заказ.

Ах ты, глупая…

Глаза Бекки наполнились слезами, она крепко обняла Ингрид. Та обняла ее в ответ, затем сняла туфли и опустила штанины, и они начали вместе вытаскивать столы на ржавых металлических ножках.

— На длинные выходные мы собирались поехать к родителям Кевина в Уокиган, а у Сары поднялась температура, поэтому…

Бекки подняла коробку с обувью.

— Какие длинные выходные?

Другая мама (контур для губ на два тона темнее помады) неприязненно взглянула на нее.

— День Колумба. Только дети в школе войдут в режим, тут тебе и праздники.

Ингрид сочувственно кивнула.

— День Колумба? — Бекки не понимала.

— Понедельник, — ответила женщина. — Мэрия ведь тоже в понедельник не работает?

— Нет… Да! — Как же она не обратила на это внимание? Все встало на свои места: то-то кое-какие разговоры в офисе ей показались странными: Кен собрался на рыбалку со своим другом детства, миссис Флетчер попрощалась с Бекки вечером: «Увидимся через несколько дней» — вместо обычного «До понедельника», а Шина спрашивала, какие у мисс Фаруэлл планы на длинные выходные. «Буду возиться со старой обувью», — пробормотала она в ответ (и какое дело подчиненным до ее планов?). Когда Бекки начинала работать в мэрии, она никогда бы и виду не подала, что знает — у начальства тоже бывают выходные, не говоря уже о том, чтобы интересоваться, чем они в эти выходные занимаются.

Но если в понедельник День Колумба, то и банки не работают. И деньги, которые нужно срочно внести, не попадут на городской счет до того, как Кен внимательно проверит его… а во вторник в десять утра совещание по финансам. То есть она должна получить чек сегодня! А рассчитывала на понедельник. Понедельник, черт подери!

Так, время? 8:51.

Бекки начала перебирать обувь вдвое быстрее. Не слышала разговора Ингрид с ее знакомой, даже себя не слышала, когда объясняла пришедшим позже волонтерам, как нужно сортировать. Рассматривала обувь, складывала в коробки, чинила сломанный диспенсер упаковочной ленты, который вручил ей кто-то из детей, а в уме — считала. Сколько времени займет одно, другое. Что она скажет, сделает. В тот момент, когда поняла — да, все может получиться, хотя шансов немного, — начала действовать.

— Мне нужно кое-куда съездить! — крикнула она ошеломленной Ингрид. Схватила у нее со стола свои «Маноло» и понеслась к машине.

— Что?

— Я тебе позвоню!

8.59 — такое написание передает темп!

Бекки выехала со стоянки.

10.42

Заглянула в стеклянную дверь галереи «Стимен» в Ривер-Норт, Чикаго. Вывеска гласила: «Начало работы — 11.00», но наверняка там кто-то есть? У нее мочевой пузырь сейчас лопнет, честное слово!

10.43

Увидела возле своей машины полицейского — он выписывал штраф за неправильную парковку. Побежала туда, начала спорить — она категорически не согласна, что четыре дюйма бампера, попавшие в запретную зону… черт, и фары забыла выключить! В итоге получила штраф сто сорок долларов и распоряжение переместить машину.

10.56

Трижды объехала квартал в поисках места для парковки. Бегом обратно в «Стимен» (на каблуках по брусчатке), и слава богу, девушка с большой кружкой кофе в руке открыла ей дверь.

11.14

Начала спорить с этой девушкой (после того, как та любезно разрешила воспользоваться туалетом для сотрудников) — чек ей нужен сегодня, чем быстрее, тем лучше! Давайте позвоним владельцу галереи — да, прямо сейчас, уже не раннее утро.

11.36

Поговорила с владельцем, он согласился, однако настоял на комиссии за срочность — пятнадцать процентов, возмутительно! И еще девушка ей отомстила — целых две минуты подробно объясняла заблудившемуся курьеру, куда переехал мебельный магазин, который раньше находился в этом здании.

11.41

Сорвала с лобового стекла квитанцию — еще один штраф (шестьдесят пять долларов), на этот раз за то, что не заплатила за парковку. Проехала десять кварталов не в ту сторону, пытаясь найти выезд на трассу.

12.07

Разогналась до семидесяти пяти миль в час. Возле Де-Калба увидела идущего ей навстречу полицейского и тут же сбросила скорость: шестьдесят девять. Представляла себе выражение лица Кена во вторник перед финансовым совещанием и покрывалась холодным потом.

12:51

Уже возле банка! «Кредит Юнион», величественный особняк бежевого цвета, с бесплатной парковкой на территории торгового центра, расположенного рядом. С чеком в руке Бекки вошла в здание, менеджер филиала шагнул ей навстречу: «Мне очень жаль, директор уехал на весь день, и мы…»

Где. Когда. Как с ним…

Ну, обычно по субботам он забирает ланч в «Панда экспресс», правда, Джо?

12:52

Бекки перебежала дорогу (ей сигналили разъяренные водители и крутили пальцем у виска пешеходы). Успокойтесь вы все, ради бога! С силой толкнула стеклянную дверь «Панда экспресс», и сотрудники в бумажных шляпах дружно подняли на нее глаза. С первого взгляда поняла, кто из посетителей директор филиала и сразу сделала две вещи: засекла время (12:54) и направила на молодого полноватого директора все обаяние Бекки Фаруэлл. Заплатила за его ланч. И они пошли в банк оформлять депозит.

1:14

Бекки сидела в машине и плакала. И смеялась сквозь слезы. Подумать только — говядина с брокколи и сливочный сыр Рангун — вот что помогло ей избежать разоблачения. Разве не смешно? Менеджер с пухлым детским лицом, в дешевых брюках и рубашке с короткими рукавами спас положение. Ей не придется продавать двух Ротко, одного Климта и нескольких Боннаров, наброски Жоана Миро и… Видел ли он когда-нибудь настоящий шедевр, произведение искусства, этот Майк Доббин, менеджер филиала? Ведь именно он спас ее коллекцию стоимостью несколько миллионов долларов. Пополнив нужный счет на тысячу семьсот баксов, простейшая банковская операция.

Позже — она не знала, насколько позже, потому что потеряла счет времени, спустившись в свою подземную галерею с бутылкой «Шато Латур» (такие посылки регулярно приходили на адрес ее абонентского ящика), — Бекки успокоилась. Ингрид, конечно, могла обидеться, но первым делом после возвращения Бекки отправила к ней домой одну из своих стажерок, пообещав оплату двадцать долларов в час. Даже Ингрид согласилась бы, что покрывать глазурью кексы и красиво упаковывать подарки — не входит в перечень талантов Бекки. А она была слишком измотана, чтобы сегодня заниматься еще и этим.

Бекки проголодалась и пошла наверх. Уже стемнело. Подпевая Тане Такер, разогрела в микроволновке сырный суп с брокколи, поела, а затем свернулась калачиком на диване со стопкой ежегодных обзоров. И перед тем как лечь в постель, можно пожевать печенье и послушать урок «разговорного итальянского» Розетты Стоун.

И все-таки… что-то не так. Она не могла избавиться от чувства беспокойства. Почему Ингрид не перезвонила? Ни на сотовый, ни на домашний. Бекки убрала печенье, оделась, села в машину. «Поеду прямо сейчас. Идеальное время». Дети будут смотреть мультики, а Ингрид успокоится сразу, как только они откроют вино — бутылка «Каберне» лежала на пассажирском сиденье.

Бекки подъехала к дому Ингрид: тихо, свет в окнах не горит. Никаких воздушных шариков на перилах крыльца. Позвонила в дверь — тишина. Бекки подождала, затем толкнула дверь и вошла в прихожую. На кухне темно, гудит посудомоечная машина. На столешнице открытая банка чипсов.

Снизу слышался приглушенный шум телевизора. Бекки спустилась на цокольный этаж, где Дэйв Эско, в трусах, развалившись на диване и прихлебывая пиво, смотрел футбольный матч.

— О, Бекки. Какой приятный сюрприз.

— А где все? — Бекки старалась не смотреть на промежность Дэйва — он и не подумал поменять позу. — Дети, вечеринка… — Она указала на темный дом. — Твоя жена?

— Ха. — Дэйв уставился в телевизор, потом снова взглянул на Бекки. — Ну, мои дети, слава богу, спят наверху, жена в отеле в Айова-Сити, а что касается вечеринки… да вот она. — Он обвел рукой комнату.

Бекки присела на ступеньку.

— Но Ингрид… я должна была… — Он сказал: «Айова-Сити»?

— Да, Бекки Фаруэлл. — Дэйв взял пульт и выключил звук. — Ты должна была прийти сюда в пять, тебе бы налили шампанского — оно так и стоит наверху в холодильнике, посадили в машину и отвезли на музыкальный фестиваль кантри, как раз к разогреву. Вот мы с тобой болтаем, а там уже вовсю… Я сам оплатил два абонемента и отель.

— Что?! Она ничего мне не сказала!

— Ну да, это же сюрприз. — Дэйв снова включил звук и повернулся к телевизору.

В прихожей Бекки увидела свой чемодан. У Ингрид есть ключи от ее дома, и она знает, где что лежит — одежда, косметика. Бекки представила себе — Ингрид ходит по комнатам, собирает ее вещи… В ужасе стала вспоминать, не оставила ли она дома что-нибудь подозрительное (квитанцию, упаковку). Хотя ни секунды не сомневалась — Ингрид и не думала шпионить, просто ей очень хотелось подготовить идеальный сюрприз.

— Как… в каком она была настроении? — спросила Бекки у дивана, не глядя на Дэйва.

— Ты имеешь в виду — до того, как ты прислала девчонку-помощницу? Или после?

Черт…

— Почему она мне не позвонила?! — взорвалась Бекки. — Или ты!

Дэйв долго молчал.

— Она вообще не хотела ехать, это я ее заставил. Все пытался уговорить — позови еще кого-нибудь, кого угодно, у тебя куча подружек! Но она меня не слушала. И поехала одна…

Бекки зажала руками уши.

— Как называется отель?

Дэйв повысил голос:

— …и видит бог — я надеюсь, ей понравится концерт, Гарт Брукс и все остальные — моей жене, у которой столько лет не было и дня отдыха. Которая ночи не спит, когда Ти Джей не может заснуть, то есть каждую ночь. Решила хотя бы пару дней повеселиться и выспаться, черт побери. Может, заказать ужин в номер, просто хорошо провести время с той, кого называет лучшей подругой.

— Дэйв, просто скажи мне, где она!

— Нет, давай будем честными — вряд ли она сейчас на концерте, правда? — Он замолчал, и Бекки наконец подняла на него глаза. — Сидит одна в двухместном номере с огромной кроватью, с отдельной доплатой за прекрасный вид из окна, и смотрит какое-нибудь дерьмо по телевизору.

— Я поеду туда. Прямо сейчас.

— Она не хочет тебя видеть.

— Пожалуйста! — выкрикнула Бекки.

Дэйв долго смотрел на нее.

— «Хилтон Гарден». В центре.

Бекки взбежала по лестнице через ступеньку, задев чемоданом стену. Из машины набрала номер отеля и дозвонилась до Ингрид, которая, как и предсказывал Дэйв, сидела в номере и смотрела телевизор. Бекки ехала туда больше часа и почти все это время разговаривала с Ингрид, пытаясь все объяснить и поднять ей настроение. И преуспела.

Какой огромный камень свалился с души. Уже за полночь, натанцевавшись вдоволь, Бекки еще раз прокрутила все в голове и ужаснулась: как близко она подошла к пропасти. Чуть не разрушила все и навсегда! Просто чудо, что она сейчас не в тюремной камере и не в наручниках, а сидит в уютном баре; счастливая Ингрид поет под караоке «Wide Open Spaces» Дикси Чикс и машет ей рукой со сцены. Обе знали этот альбом наизусть.

Настоящего дня рождения Рэйчел пришлось ждать еще две недели. И в этот день Бекки пришла пораньше — развешивать гирлянды, отгонять Ти Джея от воздушных шариков, помогать Ингрид разливать лимонад и резать торт.

Бекки изо всех сил пыталась не переборщить с подарком. Преподнесла девочке плакат с изображением ее любимой группы — пятеро мальчишек-подростков, с автографом от каждого: «Рэйчел, мы пишем музыку — для тебя! Чмоки-чмоки, Робби». «Рэйчел Э., с любовью, Мигель». «РЭЙЧЕЛ, ОБНИМАЮ!» Чтобы добыть его — у этих засранцев акулы, а не менеджеры, — потребовалось столько же усилий и денег, как на покупку картины Филипа Гастона. Но оно того стоило — Рэйчел развернула плакат и чуть не заплакала от счастья.

Пока девочка читала надписи, обмирая от восторга, Бекки вспоминала историю с игрушками из «Звериной семейки». Теперь они пылились на комоде; в конце концов их уберут в коробку и засунут в шкаф. А с каким азартом они с малышкой Рэйчел собирали их, и какая была радость, когда панду поставили на полку рядом с лисой и собакой. Ощущение завершенности. Наверное, стоит попробовать что-то подобное со своей коллекцией. Сыграть в последний раз.

Глава 25

Пирсон

11 сентября 2001

Целый день практически вся мэрия толпилась в конференц-зале, где на огромном экране снова и снова прокручивали видео: самолеты врезаются в башни-близнецы. Кроме Бекки. Она сидела у себя в машине на парковке за зданием, с телефоном в руке и ноутбуком на коленях. Сначала связалась со всеми, кто пожелал участвовать в сделках, и подвела итог: кто продает, что именно и по какой цене. Затем стала звонить владельцам галерей Европы и Азии (кого-то разбудив посреди ночи) и старалась убедить их, напуганных последними событиями, что ее активы вполне ликвидны и при любых обстоятельствах будут пользоваться спросом. Каждые несколько минут ей звонили агенты и коллекционеры: «О, это ужасно!», но она аккуратно сворачивала разговор. Затем наступила следующая стадия: «Ты только представь себе…» и «Я просто не могу поверить». Пустая трата времени. Нужно здраво рассуждать и быстро действовать.

Последние четыре или пять звонков — художникам. Бекки поддерживала некоторых из них, помогала с припасами и расходами на проживание; чувство вины терзало ее немного меньше, когда она думала: эти люди имеют возможность работать (и не голодают!) — благодаря мне. И моему Предприятию. Она убедилась, что с ее нью-йоркскими знакомыми все в порядке; большинство из них еще были в постели, когда произошли трагические события. Звонила в Сохо, Трибеку, во все студии, что располагались рядом с Юнион-сквер. «Можете на меня рассчитывать», — повторяла она снова и снова — художникам, скульпторам и кинематографистам, ошеломленным, переживающим за свои работы и материалы, за коллег и друзей, за искусство в целом в свете такого ужасного события. В ходе разговора спокойствие Бекки и ее готовность взять на себя часть забот помогали художникам собраться с мыслями.

«Ладно, — выдыхали они в конце концов. Растерянным голосом, не отрывая взгляда от телевизора. — Да, конечно, большое спасибо».

«Будьте осторожны, — говорила она им. — Если что, звоните мне в любое время».

Покончив с делами, набрала номер Ингрид. Двухминутная беседа — так разговаривали люди по всей стране, и впервые подруга повесила трубку первой. Нужно успокоить детей.

Когда Бекки наконец вернулась в офис, там оставался только Кен и еще несколько человек.

Что делаем? Связываемся с соседними округами, обсуждаем все со Спрингфилдом и Чикаго. Возможны ли дальнейшие атаки? Каков порядок действий, будут ли какие-то особые распоряжения?

Бекки села на свое обычное место и взяла другой блокнот. Сразу же начала задавать вопросы начальнику полиции Майерсону. Кен молча смотрел на нее, и Бекки знала, о чем он хотел ее спросить — и о чем никогда не спрашивал: где ты была?

Глава 26

Пирсон

2002

В арт-амбаре окон нет; трудно сказать, какая там, наверху, погода. Да и не важно. Кажется, Тарек сказал — дождь, хотя Бекки толком не слушала. Тарек всегда болтает, когда работает.

Внизу имелось одно-единственное кресло; Бекки сидела в нем, разложив на коленях документы. Просматривала их, искала что-то достойное для будущих приобретений. Под обычный саундтрек: скрип и скрежет, жужжание сверла, шуршание кисти. Время от времени Бекки бросала на Тарека взгляд поверх очков — как он управляется. Сегодня он снимал и упаковывал две большие картины, освобождая место для трех фотоколлажей Лолли Макнамара рядом с двумя уже имеющимися, которые она купила несколько месяцев назад. Полное собрание фотоколлажей, все пять работ.

Лолли Макнамара уже за восемьдесят. И каждый раз ее словно открываешь заново. Она недавно вернулась к фотоколлажу, которым не занималась с 60-х годов; похоже, ею двигало чувство сродни ностальгии. «Как приятно, — подумала Бекки, — пожилая художница делает именно то, что у нее хорошо получается. Многие гонятся за какими-то новомодными техниками, в большинстве случаев нарочито экспрессивными и претенциозными; и каков результат? Напыщенно и безвкусно. Работы же Макнамара безупречны. Хотя на первый взгляд кажутся простыми».

Бекки перебрала с десяток мастеров, прежде чем нашла Тарека. Предложила ему щедрый ежемесячный аванс, и он с радостью оставил работу в мебельном бизнесе отца. Приезжал к ней дважды в месяц и делал все, что поручала ему Бекки. Он жил в Рокфорде со своей подругой и ее детьми, обладал превосходными навыками столяра и был совершенно равнодушен к искусству. Отозвался онлайн на объявление о нестандартной подработке, явился вовремя и выполнил тестовое задание. Как ни в чем не бывало принял оплату (довольно большая сумма) и оставил Бекки номер мобильного телефона. Ей нравилось, как тщательно он все делал: сверлил, клеил, завинчивал, раздраженно вздыхая до тех пор, пока его наконец не устраивал результат. Молча ждал, пока Бекки смотрела на картину, которую он только что повесил, и не жаловался, если она потом меняла решение и просила все переделать.

Сегодня не нужно было ничего переделывать. Коллажи Макнамара смотрелись прекрасно. Более чем. Осознание того, что они все у нее, что других фотоколлажей Макнамара не существует — нигде, ни в одной галерее, ни у одного коллекционера, — вызывало у Бекки трепет, какого она давно не испытывала. Тарек, закрыв глаза, растянулся на измазанном краской брезенте, а она ходила взад-вперед и любовалась его работой, немного прихрамывая — болела поясница, отдавало в левую ногу.

Собрать что-то полностью. Эта идея, рожденная игрушками «Звериной семейки», проверенная на коллажах Макнамара, полностью захватила Бекки. Все работы художника одной техники, любой — карандаш, гуашь, бронза. Все работы за какой-то определенный период. Все художники одного временного периода. Все работы с изображением… чего угодно: кружка на столе в закусочной, мертвец, оскалившее зубы животное. Разрезать пирог на тысячу кусочков, а затем… Тот, кто собирает, сам устанавливает размер поля, правила игры и цену полного набора.

— Хорошо, — сказала она громко, и Тарек вздрогнул. — Нужно снять остальные картины в этой комнате.

— Все?

— Да. И кое-что в соседней, я покажу.

— Большая перестановка?

Бекки уже вышла из комнаты, слишком занятая своими мыслями. Похоже, нужно начинать все сначала.

— Банкротство, — произнесла Ингрид, ее сонный голос оживился. — Ты серьезно?

Бекки поднесла телефонную трубку к другому уху.

— Я вообще не должна была тебе говорить.

— А так можно? Город… это же целый город!.. объявить банкротом?

— Не уверена, — честно ответила Бекки. — Консультант сказал, что слышал о паре муниципалитетов где-то на юге штата.

— То есть Пирсону спишут все долги? И что дальше? Нами будет управлять какой-нибудь банк? Или федералы? А вдруг они захотят переименовать Пирсон? Захватят мэрию, поставят везде своих людей?

— Не сходи с ума. Ничего такого не будет.

— Мэр Кен, наверное, в панике.

— Еще в какой.

По правде говоря, пространные пояснения консультанта о запутанных законах штата Иллинойс не давали ответа на вопрос, подпадает ли Пирсон под девятую главу Кодекса о банкротстве. Кен прервал юриста на полуслове и поблагодарил его за уделенное время.

Несмотря на этот неловкий момент, Бекки почувствовала огромное облегчение. Кен уже не раз заводил речь о банкротстве как о выходе из положения, но Бекки успешно переключала его внимание на другие вопросы. И теперь он услышал от консультанта (которого сам и пригласил), что неизвестно, чем все закончится, так что лучше не начинать. Однако ее мучило неприятное чувство, что Кен все же не окончательно выбросил из головы свою затею — потому что знала его. Ей следует действовать мягче; если будет возражать против его дурацкого плана, он, скорее всего, заупрямится… или начнет что-то подозревать, а это гораздо хуже.

Сейчас Бекки старалась влить в городские счета как можно больше денег. Латала дыры одну за другой, хотя понимала: перекрыть фонтан с помощью пластыря не получится. Вспоминала, с каким отвращением Ингрид произнесла слово «банкротство», как у Кена побелели губы во время беседы с консультантом… и переводила деньги из «Кэпитал девелопмент» — на ремонт детской площадки, на модернизацию радиооборудования пожарных.

Однако новый подход к коллекционированию требовал и новых вложений, то есть ей придется выводить средства с городских счетов в таком же, если не в большем (она надеялась… она сказала себе — нет!) масштабе, чем прежде.

Коллекционер из Чикаго Риба Фаруэлл на художественной выставке в Нью-Йорке с галеристом Полом Мерканеном — фото в журнале «Town & Country». Директор музея Чан Трейлор и известные коллекционеры Фрэнк и Бетти Линсон обедают с Рибой Фаруэлл после шоу — третья страница «Vanity Fair». Риба Фаруэлл беседует с Лиз Фредерик, урожденной Рокфеллер, на частном мероприятии в ресторане «Грэмерси» — колонка «Светская жизнь» в «New York Times».

Натыкаясь на такие фотографии, Бекки сначала вздрагивала, а потом начинала внимательно их изучать. Как смотрится прическа? Жаль, что не видно туфель, — снимки в полный рост попадались редко; и неужели у нее такой рот, когда она разговаривает? Почему дизайнеры не шьют наряды для женщин небольшого роста! Хотя бы среднего… Она придирчиво, как капризная кинозвезда, рассматривала себя, забывая, что проблема вовсе не в том, что взят неудачный ракурс (она притворно смеется над глупым анекдотом Дэйва Цвирнера), а в том, что фото попало в СМИ. И это случалось все чаще.

Ее новая стратегия имела название; хотя вначале Бекки не слышала, чтобы по отношению к ней употребляли слово «комплитист» — пока не погрузилась целиком и полностью в это занятие, ставшее следующей, и весьма масштабной, стадией работы с коллекцией. Бекки не сразу привыкла к тому, что она — комплитист, зато потом наслаждалась даже тем, как звучит этот термин: в нем слышалось слово «артист».

Однако имелись и нежелательные (хотя вполне предсказуемые) последствия — чем известнее становилась Бекки, тем чаще ее узнавали. Возможно, отчасти это было связано с тем, что мир искусства, ранее существовавший для довольно узкого круга, теперь расширился и вобрал в себя моду, кино и дизайн. Журналы, газеты и новые онлайн-форумы стали больше писать о художественных мероприятиях, отмечали, кто их посещает, и публиковали ежемесячные обзоры. Джесса много лет входила в этот круг и часто попадала на фото — вместе со своим противным мужем или без него, но Бекки была относительно новым лицом. Она понимала, что становится все более известной благодаря своим сделкам: у Фаруэлл все карандашные наброски Колдера допарижского периода; Фаруэлл приобрела все девять акварелей такого-то художника — еще до того, как о нем написали в британском «Vogue»… Фаруэлл явилась к нему первой и все скупила.

Она теперь выбирала, кому отвечать на телефонные звонки, а кому — нет, и назначала более высокие цены, когда продавала. Или не продавала — если считала нужным. Иногда это вызывало недоумение и недовольство, однако на звонки самой Бекки отвечали немедленно. Она все чаще получала рукописные приглашения: «Буду рад видеть вас в…», плюс известные всем инициалы. Новый подход к коллекционированию — а вовсе не успех на аукционе «Кристис» — сделал Бекки (Рибу) игроком гораздо более высокого уровня.

Раз в месяц Бекки ездила в Пеорию, в торговый центр на Холлоу-роуд, в восьмидесяти пяти милях к югу от Пирсона: полтора часа на машине. Понимала, что это глупо, и все же ездила. Набирала охапку толстых глянцевых журналов, несла их на кассу — пряча глаза за темными очками и озираясь по сторонам. Оформлять подписку боялась; даже листать их на людях не могла решиться. Библиотека Пирсона выписывала «Vanity Fair», но не «Town & Country» и, уж конечно, не «I. D.», «Art Forum» или «Interview». Никто из ее знакомых в Пирсоне не покупал никаких газет, кроме «Tribune» или «Sun-Times». Если бы все-таки кто-то в городе вдруг увидел одну из этих фотографий, она бы изобразила крайнее удивление: «Неужели?» — и сделала вид, что ей совершенно неинтересно.

А если спросят — почему Риба? Ну, знаете, редакторы… загружены работой, и наверняка это ошибка — должны были написать «Ребекка». Шучу! Хотела бы я быть на ее месте… просто мне, как всегда, не везет.

Она представляла себе десятки встреч — с одним, с другим, с третьим, проговаривала воображаемые диалоги. Играла голосом, пробуя разные интонации: сначала она приятно удивлена, затем терпеливо поясняет и, наконец, смущается — обыкновенная скромная жительница Среднего Запада. Однако, сидя за столиком в кафе, низко склонялась над журналом и прикрывала фотографии рукой.

По пути домой развлекалась — представляла, какие снимки могли сделать фотографы, если бы старались запечатлеть не Рибу, а Бекки. Бекки — ведущий открытых слушаний об изменении графика вывоза бытового мусора (на прошлой неделе). Бекки — председатель комиссии по внесении поправок в градостроительный кодекс. Бекки на выступлении Рэйчел, танцы в стиле хип-хоп. Бекки пьет пиво с женщинами из «Лиги избирательниц». Во что одета? Кто с ней рядом?

Глава 27

Милан

2003

Бекки увлеченно беседовала с художником-немцем и его переводчиком. Художник собирался приступить к более крупным работам — или уже приступил? Переводчик выразился неопределенно. Бекки перебила его на ломаном немецком: минуточку, давайте уточним. Она договаривалась о покупке всех маленьких холстов. И не возьмет ни одного, если нет возможности приобрести их все, а раз он намерен писать картины большего размера, она вынуждена…

— Риба, — настойчиво прошептал ей Мишель, половина той сладкой парочки, с которой она провела последние два дня на художественной ярмарке в Милане.

Том и Мишель — из Нью-Йорка, обоим лет под тридцать. Невысокие, полноватые; не близнецы, но очень похожи друг на друга. Бекки казалось — они целыми днями только и делают, что потягивают «кампари» и выдумывают сплетни. Они мгновенно подружились с ней: вместе посещали галереи и вечеринки, отправляли друг другу эсэмэски: «Спокойной ночи!» — в разное время суток, иногда на рассвете. Отец Тома — или Мишеля? — был старшим вице-президентом банка «Леман бразерс». Бекки в глаза называла их «Пупсики», а они ловили каждое ее слово, совершая покупку за покупкой по ее совету. Их нисколько не заботило, что они выглядят забавно и всюду привлекают внимание.

— Ты должна это видеть, — сказал Мишель. Бекки извинилась перед немцами и выскользнула из-за стола. Мишель взял ее за руку и потащил сквозь толпу по узким проходам между мини-галереями. Чуть ли не на каждом шагу попадался кто-то из знакомых; приходилось здороваться и отбиваться — да, простите, обсудим позже, я вам позвоню… Мир искусства — мир денег и власти.

Наконец они увидели Тома. Лицо его блестело от пота, он указывал куда-то рукой и смотрел влюбленным взглядом в ту же сторону. Мишель перекрестился. Они ждали благословения Бекки.

Том и Мишель жили в отеле «Оазис», и Бекки иногда к ним заходила. Два дня назад, уже под утро, они попросили коридорного принести в номер немного льда, ну и — парень, выпей с нами. А кокаин будешь?

Вскоре эти три красавца уже расположились на диване, обнимались, прижимались друг к другу и что-то бормотали. Том — или Мишель? — предложил Бекки: «Хочешь, останься и посмотри».

Бекки со смехом сбежала.

На следующий день за обедом оба Пупсика молча поглощали римский салат с цикорием, прятали глаза за солнцезащитными очками и извинялись перед Бекки. Это ужасно, они потрясены и просто не в силах понять, как так вышло… Не нужно никому рассказывать, они будут ей очень благодарны.

Бекки смеялась.

Сейчас Пупсики жаждали услышать ее мнение по поводу их «великого открытия». На небольшом экране прокручивали видеоролик продолжительностью около четырех минут: женщина (художница) произносит речи Джорджа Буша. Хрупкая шатенка, одета в простую черную рубашку и джинсы — то за трибуной президента, то на разрушенной площадке Всемирного торгового центра, то в Розовом саду Белого дома. Поза, движения — в точности как у Джорджа Буша. Произносит его речи, рядом с ней его советники, у всех серьезные лица. Бекки посмотрела ролик раз, второй. Мысленно произнесла имя художницы и постаралась его запомнить: Катриона Моллой.

«Интересно», — произнесла Бекки наконец довольно громко, но совершенно ровным голосом, и это вмиг успокоило ассистента, который и предложил Пупсикам ролик. Затем отвела Тома и Мишеля в сторону. Они взахлеб нахваливали свое «открытие»: доступная цена, перспективы — например шоу в Лондоне. Такое тонкое, чуть забавное и пронзительное смешение политики и человеческой сущности.

Бекки их выслушала. А затем как можно мягче (но аргументированно) постаралась развеять их надежды. Назвала им с десяток других видеохудожников, кто делал подобные проекты, сказала, что галерея захудалая, а ассистенты всегда стараются что-то продать. Напомнила — вместо того, чтобы гнаться за каждой прихотью, им лучше опираться на свои преимущества: они разбираются в живописи, купили прекрасные пейзажи художников барбизонской школы, очень интересную картину в стиле американского реализма начала двадцатого века. Не нужно распыляться. Нет, конечно, если хотите — покупайте, но, честно говоря, она совсем недавно видела гораздо более интересную работу на каком-то студенческом конкурсе… Они вовсе не обязаны прислушиваться к ее мнению.

Нет! Они всегда, всегда будут советоваться с ней! Бекки так добра к ним, так любезна… Им стыдно за то, что заставили ее тратить на них драгоценное время.

Бекки снисходительно улыбнулась Пупсикам — она все понимает. А давайте выпьем «амаретто», никто не против?

Конечно! Она, как всегда, права.

Посидев с ними в баре минут двадцать, Бекки откланялась. Вернулась и купила тот ролик Моллой, не торгуясь, и все остальные работы художницы, которые нашлись в галерее — видео, крупномасштабную фотографию, комиксы, наброски, — в спешке, не глядя. Опустошила две кредитные карты, больше тысячи долларов отдала наличными.

Том звонил ей в тот вечер, и она не взяла трубку; может быть, потом прослушает автоответчик. Мишель писал электронные письма, до часу ночи. Бекки поменяла билеты на самолет и вернулась на день раньше. Агент Катрионы Моллой, ее менеджер и нью-йоркский посредник — все прислали Бекки благодарственные сообщения; чувствовалось, что они не ожидали такого успеха.

К марту у Катрионы Моллой были запланированы показы на конец года в Трибеке, Торонто и Берлине. «Art Forum» упомянул о ней в колонке «Десятка лучших», а «Vanity Fair» представила ее в образе модельера Марка Джейкобса — сидит на стуле в его безобразной студии, зацепившись высокими каблуками за металлическую подножку. Многое Бекки сразу же продала — за работами Моллой стали гоняться известные коллекционеры. Но оставила у себя все видео и договорилась, что ей первой будут предлагать новые работы. Как с Трейси Монктон. Трейси теперь снимала кино.

Бекки убрала подальше все видео Моллой, только одно оставила, чтобы смотреть самой: «Я, Джордж Буш». По вечерам направляла проектор на стену между Максом Вебером (кубизм) и Ричардом Эстесом (фотореализм). Могла смотреть его часами, получая огромное удовольствие — новый взгляд, плюс ум и творчество. И старалась не думать о Пупсиках и о том, что если бы не они, ничего бы этого не было.

Глава 28

Пирсон

2003–2008

Дата: 4 апреля 2003 г.

Приход: 14 500 долларов

9440 долларов

33 000 долларов

Примечание:

Лестер — уборка снега

Лестер — уборка снега

Лестер — уборка снега

Почему она продолжала вести записи? Столько лет? Ведь наизусть помнила десятки несуществующих компаний, через которые проводила поддельные счета? Бекки и сама толком не знала. Взяла деньги — записала. Вернула — записала. Иногда говорила себе, что записывает для того, чтобы не ошибиться и случайно не выставить счет дважды. Мера безопасности. Хотя знала, что оставлять такие записи о Предприятии — гораздо опаснее, чем риск перепутать названия компании или счета. Вести отчет о собственных преступлениях! Однако за столько лет никто ничего не заметил и ни о чем ее не спросил. Ведь очевидно (неужели только для нее?), что это уже перебор — зимой 2002–2003 года у них даже не было такого количества снегопадов! Иногда осуждающе качала головой, глядя на свои записи (она же финансовый контролер).

Невероятно — ей все сходило с рук. Если бы она услышала о чем-то подобном, не поверила бы.

Май 2003 года. Бекки закончила разговор, повесила трубку, повернулась и увидела в проеме двери Кена и президента городского совета Тайлера Росарио (Тай). Оба улыбались.

— Ой-ей-ей, нужно что-то сделать? — Когда они вошли, Бекки встала и осторожно прикрыла дверь, чтобы миссис Флетчер не подслушивала.

— Мы будем кратки, — сказал Тай.

— Ты много сделала для всех нас, Бекки. — Он протянул ей незапечатанный конверт.

Бекки взглянула на Кена — он чуть ли не подпрыгивал от волнения. И не дождавшись, пока она развернет листок, выпалил:

— Трехпроцентная надбавка!

У Бекки упало сердце. Она внимательно изучала содержимое конверта, только чтобы не смотреть на Кена. Так, ее годовая зарплата с 1 июня составит семьдесят две тысячи четыреста долларов.

— Всем? Заморозки закончились? — Последние полтора года они получали голый оклад, без всяких надбавок.

Тай покачал головой.

— Ты же знаешь, это невозможно. К сожалению.

— Мне неудобно… если для меня сделали исключение.

Но когда она попыталась вернуть ему конверт, он поднял ладони вверх:

— При полной поддержке мэра Бреннана. Надеюсь, ты сочтешь это жестом доброй воли с нашей стороны.

Бекки согнула уголок конверта и воткнула острый кончик в большой палец руки. Должно быть, сам Кен отказался от всех надбавок. Если бы только он не стоял тут и не сиял как медный таз! Семьдесят две тысячи четыреста долларов. Чем же они пожертвовали ради этих трех процентов? А сколько поддельных счетов за уборку снега только на прошлой неделе она отправила и глазом не моргнула?

Бекки призвала на помощь все свое самообладание. Меньшее, что она могла сделать для Кена: опешить, обрадоваться…

«О, зачем? Вам не следовало этого делать!»

Да уж. Не следовало.

Дата: 19 февраля 2004 г.

Расход: 4700 долларов

2440 долларов

23 000 долларов

Примечание: Авиабилеты, бизнес-класс, «Японские авиалинии»

Одна ночь в отеле «Мандарин»

Три рисунка Кэррингтон (бумага, тушь), разного размера

За тридцать восемь часов, что Бекки провела в Токио, она ела всего два раза. Сначала — жареный цыпленок в закусочной возле частной галереи (блюдо стояло на соседнем столике, и Бекки показала жестом: «Мне то же самое»). Потом — стейк средней прожарки, заказанный в номер отеля. Она никуда не ходила, ни в магазины, ни в суши-кафе. Заключила сделку на работы Кэррингтон (вблизи они смотрелись гораздо лучше, чем в каталоге) и отказалась от коктейльной вечеринки, чтобы пораньше улететь домой. Когда стюардесса обратилась к ней с витиеватым приветствием и предложением выбрать что-то из еды, Бекки покачала головой и попросила маску для сна и беруши.

Однако заснула не сразу: давала о себе знать слишком быстрая смена часовых поясов. Какое-то время Бекки думала: ведь она практически нигде не была в Токио. Ни на выставках, ни в галереях (Исии, Аратанъюрано, Мисако и Розен), хотя могла бы. Не пошла в музеи Хара или Мори, а там есть что посмотреть. Ее единственная сделка проходила так: частный дом, полнейшая тишина и совершенно пустое помещение, куда по одному выносили рисунки Кэррингтон, которыми она заинтересовалась. И Бекки была единственным зрителем.

«Вот это и есть «комплитизм», его сущность, — сонно подумала она. — Означает «полный набор», а на самом деле — малая часть». Бекки интересовало лишь то, что соответствовало ею же самой определенным категориям — в данном случае рисунки, которые Леонора Кэррингтон сделала иллюстрациями к своей книге «Карта внизу». Сейчас Бекки собирала «Двадцатый век, рисунки карт, позже использованные в других работах». Не законченные произведения, а эскизы, планы, наброски. Бывали случаи — возникало недопонимание, и ей предлагали картины с изображениями карт, иногда прекрасные работы известнейших художников. Она отказывалась даже взглянуть. Только рисунки, только карты, только двадцатый век.

Теперь у нее было три эскиза Кэррингтон. Оставалось найти еще один (максимум два), но у нее есть зацепки. А сейчас Бекки летела на высоте десять тысяч метров над Тихим океаном, и снотворное наконец подействовало.

Дата: 23 ноября 2005 г.

Расход:

49 долларов, пекарня Шинкеля

60 долларов, закусочная фастфуд

Примечание:

Пироги для вечеринки

Игристое вино и содовая для вечеринки

Бекки и не надеялась, что ее сорокалетие пройдет спокойно. Ей пришлось посетить целых две вечеринки. На первую она не могла не пойти (на самом деле поехать), это поставило бы под угрозу сложную сделку, зависящую от благосклонности нескольких человек — или того, что в их узком кругу считалось благосклонностью, а именно приглашения на грандиозное шоу изобилия (еда, наркотики, роскошная обстановка), сопровождаемое ядовитыми сплетнями и злословием.

Бекки так и не поняла, как Ван Ваутены узнали про ее день рождения, «большой день рождения», как они называли круглые даты. Вот что такое настойчивость — ее не оставляли в покое, пока она не согласилась сесть на их частный самолет до Коста-Рики (кроме нее, еще человек двадцать). За этим последовал кошмарный уик-энд в элитном отеле «Пунта Ислита», где на каждого гостя приходилось два работника отеля, где не было вай-фая, зато слонялось множество пьяных европейцев, которые день и ночь купались голыми в бассейне и громко орали. На рассвете Бекки (Рибу) будили обезьяны-ревуны, а от рома у нее начался понос. В воскресенье утром она обнаружила у себя в туалете гигантскую лягушку, и оставшиеся до отъезда полдня мочилась в кусты возле отеля, молясь в душе о том, чтобы не наткнуться на змею. Или на европейца.

Вторая вечеринка состоялась в ее настоящий день рождения, накануне Дня благодарения. Конечно же, на втором этаже мэрии в конференц-зале, где Бекки сначала выслушала длиннющее стихотворение-лимерик, строки которого заканчивались незатейливыми рифмами: «Ребекка — бухгалтер века» и «нет лучше человека». Плакаты и бумажные гирлянды, декоративные одноразовые тарелки и торт-мороженое (да, в ноябре!) — все то же самое, что и на предыдущих вечеринках в офисе по случаю дня рождения Бекки и всех остальных сотрудников. Она случайно узнала, что они решили купить еще игристого вина и содовой, и заранее позвонила поставщику, чтобы эти расходы отнесли на ее личный счет. Но больше ничего не могла сделать.

— А теперь… — Кен подошел к задрапированному предмету, стоявшему в углу, и жестом попросил Луизу из отдела кадров помочь ему.

Ради бога. Только не картина. Пожалуйста! Только не картина…

— Вуаля!

Еще до того, как Кен с Луизой открыли подарок, Бекки поняла, что это действительно картина. Двадцать четыре на восемнадцать дюймов, скорее всего, акриловые краски. Она сразу узнала ее — одно время картина украшала витрину в багетной мастерской одного из торговых центров недалеко от города. На холсте была изображена собака, свернувшаяся калачиком на застеленной белоснежным одеялом кровати. Нарисовано неплохо, однако художник явно злоупотребил игрой света и тени, потому что тень от собаки падала со всех сторон — слева и справа, спереди и сзади.

— Я знаю, у тебя нет собаки и других домашних животных. Просто мы выбрали самую милую картину.

Бекки широко улыбнулась Луизе.

— Потрясающе! Просто… класс!

— Это Ван Гог! — крикнул кто-то из глубины комнаты.

Бекки засмеялась вместе со всеми, а затем, когда толпа утихла, сказала:

— Я очень тронута. Спасибо!

Интересно, по сколько они сбрасывались, по пять? Будем надеяться, не больше десяти.

— Даже знаю, где ее повесить.

Кен внимательно рассматривал картину.

— Непонятно, какой породы, — пробормотал он. — Хмм… Нельзя их так баловать — позволять спать на кровати.

Дата: 19 апреля 2006 г.

Приход:

64 200 долларов

4030 долларов

500 долларов

190 долларов

81 000 долларов

Примечание:

Ремонт электропроводки в школе, модернизация кафетерия, книги и принадлежности

Реконструкция игровой площадки школы

Дата: 26 апреля 2006 г.

Расход:

10 000 долларов

Примечание:

Стол, сбор средств на проект «Все звезды», Нью-Йорк (Дж. Сканфилд)

Дата: 5 мая 2006 г.

Расход:

5000 долларов

3000 долларов

5000 долларов

Примечание:

Пожертвование, «Начало искусства» (Дж. Сканфилд)

Пожертвование, «Живопись вселяет надежду» (Дж. Сканфилд)

Пожертвование, «Искусство для всех» (Дж. Сканфилд)

Дата: 29 мая 2006 г.

Расход:

19 000 долларов

Примечание:

«Кукуруза», (ок. 1935), работа Гранта Вуда, 9½ на 7½ дюймов, карандаш, бумага, частная продажа (Дж. Сканфилд).

В феврале муж Джессы ушел от нее к воспитательнице детского садика, которой было двадцать восемь лет.

— Мне повезло, — шутила она, — двадцать восемь, не моложе. Все же на десять лет старше нашего сына.

Однако Бекки понимала, что она чувствует: гнев и страх. Пыталась ободрить подругу — Джесса просто избавилась от него! Разве она не этого хотела?

Оказалось — не этого. Телефонные разговоры с Джессой стали мучением, особенно после того, как все узнали о ее разводе, когда муж переоформил на себя недвижимость и остальные активы. Бекки не любила драмы и пыталась предложить конкретные решения по имуществу. Однако Джесса пропускала ее советы мимо ушей: мол, если она выговорится, то избавится от страха и боли. «Твои друзья из Верхнего Ист-Сайда могли бы помочь», — подумала Бекки. Хорошо, что не сказала. Потому что одна за другой эти светские матроны отдалились от Джессы, не желая принимать ничью сторону.

Бекки знала, что она продолжает заниматься благотворительностью, но ей очень трудно. Слишком много обязательств.

— Спасибо, дорогая. Что бы я без тебя делала.

— Что ты. — Бекки прижимала сотовый подбородком к плечу, перебирая документы у себя в офисе. Она купила стол для знакомого Джессы, который собирал средства на какой-то проект, и надеялась, что это пройдет незамеченным. Однако Джесса узнала и позвонила поблагодарить. Бекки выслушала длинную историю о том, как члены правления благотворительной организации игнорировали Джессу на последнем собрании. Затем еще одну — ее бывший муж намерен жениться на той самой двадцативосьмилетней девице, свадьба состоится на каком-то острове, гости будут танцевать босиком на песке. И в любую минуту у ее сыновей может появиться сводный брат или сестра.

— Приезжай, очень хочу тебя видеть, — закончила Джесса. — Даже не думай останавливаться в отеле. Мы будем спать допоздна, есть все самое вкусное и калорийное, и я обещаю — тебе не придется ни с кем вести беседы.

Что? Джесса, дорогая, мне и так ни на что не хватает времени…

— Если честно, я не могу. — Джесса не ответила, и Бекки поспешно продолжила: — На следующей неделе у меня минутки свободной не будет. Послушай, ты ведь знаешь Джули Вреттос? Она недавно выиграла какой-то грант. Вот кто точно поднимет тебе настроение! Она привезет с собой отличную компанию.

Бекки надеялась, что друзья Джули будут вести себя прилично. Сама Джули прелесть — умная, спокойная, настоящий художник-концептуалист. Бекки поддерживала ее около года. А вот кого она может притащить к Джессе на бесплатную еду и выпивку… Вопрос.

— О, конечно. Конечно, дорогая. — Почему у нее такой голос — слабый, тихий?

— Я позвоню Джули сегодня вечером. Скажу ей — никаких наркотиков, никаких неприятных разговоров. И если я хоть слово услышу о…

— Это совершенно неважно, — сказала Джесса неожиданно резко и холодно.

Вскоре Джессе пришлось выставить на продажу квартиру. Бекки следила за новостями и сплетнями и знала, что она начала понемногу распродавать коллекцию, даже своих любимых регионалистов. Бекки продолжала выписывать чеки всякий раз, когда находила благотворительную организацию, спонсируемую Джессой, но в ответ получала лишь записку на плотной кремовой бумаге: «Спасибо».

Бекки ждала — может быть, что-то изменится. Выжидала сколько могла, а затем предложила ей продать Вуда. Джессе очень нравилась «Кукуруза» Вуда, она приобрела ее одной из первых и хотела подарить сыну. Бекки не снимала свое предложение. Судя по отчетам о продажах, коллекция Джессы разошлась в сотни мест; Бекки было больно читать об этом. Цифры не лгут, дела плохи. Джесса выставляла на торги все, что могла. Кроме некоторых вещей, включая «Кукурузу».

Когда она наконец согласилась продать ее, то поручила оформление документов агенту, и Бекки заплатила меньше половины того, что стоила бы картина, если не торопиться и провести сделку через аукцион.

Бекки договорилась забрать «Кукурузу» через месяц, когда будет в Нью-Йорке. Надеялась, что дверь ей откроет Джесса (надеялась и боялась!) или кто-то из ее детей (этого она боялась еще больше), однако в квартиру в Верхнем Ист-Сайде ее впустила какая-то девушка в потертых джинсах. Она давала указания грузчикам; в пустых коридорах гулко звучали голоса и шаги. Девушка попросила Бекки подписать договор купли-продажи и молча вручила ей картину.

— Джесса здесь? — осторожно спросила Бекки. — Могу я поздороваться?

— Она во Флориде. Я напишу ей, что вы заходили.

Бекки кивнула. Оглядела пустые стены.

— А все остальное — я имею в виду картины… продано?

Девушка пристально посмотрела на нее.

— Я еще чем-то могу вам помочь?

Оставалось только уйти.

В лифте она надорвала картон и заглянула внутрь. Картина ей не нравилась. Просто, сухо, но да, выразительно. Возможно, стоило присмотреться. У Бекки были два полотна той же техники и такого же размера; на одном — пшеница, на другом — соя (автор неизвестен). Для полного набора прекрасно подходила кукуруза. Картина станет частью целого, пусть будет так, и неважно, что она стоит гораздо дороже остальных (учитывая известность Вуда).

Джесса должна ее понять. Если бы она только видела, как идеально картины смотрятся рядом, на стене подземной галереи… ладно, в амбаре. Сам Грант Вуд оценил бы это.

— Мэм?

Бекки поняла, что лифт уже внизу, в вестибюле; швейцар ждет, когда она выйдет. Еще раз заглянула в картонную упаковку, надеясь найти что-нибудь от Джессы — записку, открытку, пусть даже одну из новомодных карточек со смешными надписями, типа «Иди к черту». Нет, только картина.

Дата: 9 апреля 2008 г.

Расход:

13 500 долларов

15,90 доллара

Примечание:

Школьный выпускной

Большой смузи (Ингрид)

Судьба была благосклонна к Бекки. Ни в школе, ни в мэрии не подозревали, что в этом году выпускной бал не состоялся бы, если бы она его не оплатила. Они опять поверили: «Я тут подумала… перебросила кое-что с одних счетов на другие, и получилось наскрести немного…» Поразительно! Неужели никто не имеет ни малейшего представления о ценах? Как на другой планете живут! И верят, что город в состоянии оплатить организованный Бекки выпускной.

Скорее всего, все радовались, что бал состоится, и не хотели вникать, сколько денег на него потрачено.

Впрочем, какая разница. Черт возьми, ради Пирсона! Да, все завышали цены, просто возмутительно — даже диджеи в это время года заработали как следует, — но Бекки с радостью оплатила все из своих секретных фондов. Композиции из живых цветов? Обязательно. Лазерное световое шоу? Пожалуйста. Гигантская пиньята (полая игрушка, наполненная конфетами) и надпись «ВЫПУСКНОЙ-2008», зеленым и белым, над изображением пирата Пирсона? Да, черт возьми! Самое приятное — низкие цены на билеты. А билетов вдвое больше, чем выпускников.

В понедельник после бала Бекки очень хотелось услышать, как все прошло. В обед она отправилась к Ингрид и с особенным энтузиазмом нажала на кнопку звонка.

— Кто там? — раздался раздраженный голос. Ингрид, в пушистых домашних сапожках и толстовке с капюшоном, открыла ей дверь. — Ой. Привет. Заходи.

— И вам добрый день, миссис Эско.

— Не обращай на меня внимания… день не задался, просто ужас. — Ингрид села на нижнюю ступеньку лестницы и уткнулась лбом в колени. Наверху орал телевизор. — Напутали с графиком воспитателей Ти Джея, поэтому утром Роз не пришла, а нужно отвезти маму в парикмахерскую, я обещала… и после поездить по ее делам — магазины и все такое. Мне бы и самой прикупить кое-что, в доме почти нет еды… — Она подняла глаза на Бекки. — Что ты сейчас делаешь?

— Я? — Бекки еще не ложилась — несколько часов разговаривала по телефону с Токио и Гонконгом, а потом изучала документы в своем арт-амбаре. До трех часов дня в мэрии не планировалось никаких совещаний.

— Ладно, что-нибудь придумаю… — Ингрид поднялась.

— Нет! То есть да, конечно. Куда едем?

Они проездили несколько часов; раза четыре пересекли город. Когда Ингрид планировала маршрут — парикмахерская, супермаркет, физиотерапия Ти Джея, — она собиралась ехать на своем минивэне. Однако Бекки быстро убедила ее, что лучше сама поведет машину, а Ингрид займется всем остальным. Кроме того, ей не хотелось сидеть в заляпанном салоне минивэна. «Хорошо», — устало согласилась Ингрид.

Бекки с удовольствием болтала с миссис Бинтон, хотя ей приходилось кричать, оборачиваясь назад. И с Ти Джеем не было проблем, пока у него в наушниках играла музыка. К полудню они отвезли миссис Бинтон домой, разгрузили продукты и отправили Ти Джея на прием в терапевтический центр в торговом центре на Грегерсон-авеню.

Ингрид собиралась сесть в машину. Бекки предложила:

— Пообедаем? Я угощаю.

— Уже почти два, — сказала Ингрид.

— Тогда кофе.

— Мы весь день пили кофе. — О да. Они дважды заезжали в кофейню.

Бекки подумала.

— Смузи?

Ингрид пожала плечами.

— Там больше молока, чем ягод, но ладно, давай.

Она немного оживилась — киви с клубникой подействовал как заряд бодрости. А на Бекки — как средство пробуждения. Они потягивали смузи из огромных пластиковых стаканов и прохаживались под длинным навесом, протянувшимся вдоль витрин; кое-где с него капала вода.

Наконец-то у Бекки появилась возможность порасспрашивать Ингрид, ведь она и заехала-то только за этим — узнать, как прошел выпускной.

— Как там Рэйчел на выпускном балу?

Ингрид фыркнула:

— Эта девица у меня две недели будет сидеть под домашним арестом! И не дай ей бог сделать что-то не так или косо взглянуть на меня — тогда месяц! Ее в час ночи привез домой какой-то юнец — «мама, он играет в нашей бейсбольной команде»! Даже не позвонила! А ведь предупреждала ее…

— Бал-то ей понравился?

— Я понимаю, в нашей семье все не так просто, и больше внимания уделяется… — Ингрид кивнула в сторону терапевтической клиники, как будто Ти Джей мог их слышать. — Но это переходит всякие границы! Как в идиотских фильмах про подростков! Ты бы слышала, что она выдала, когда Дэйв сказал, что от нее пахнет пивом.

— А диджей как отработал, он…

— Бекки! Я понятия не имею, как прошел чертов выпускной! Я уже неделю кашляю, мы получили претензию от кредитора — причем я помню, что оплачивала счет, у меня есть копия чека… а моя дочь, скорее всего, потеряла девственность на заднем сиденье задрипанной машины, на которой ее привез домой хренов бейсболист.

Бекки глубоко вздохнула и не стала рассказывать анекдот про бейсбол, хотя вертелось на языке.

— Прости. Я знаю, как много у тебя забот.

Подруга действительно выглядела очень усталой. Никакая магия выпускного бала не могла бы стереть темные круги у нее под глазами.

Ингрид бросила пустой стакан в мусорный бак.

— Это ты прости… Ты все утро занималась моими делами. Просто… — Она махнула рукой в сторону терапевтического центра. — Я лучше пойду поговорю с врачом.

Дождь стих, появился серый туман. Бекки уже двадцать минут дремала; ее разбудил новый сингл Джорджа Стрейта «I Saw God Today». Интересно, Ингрид считает песню просто неудачной или так же, как и Бекки, тупой. Лучше включить другой канал.

Ти Джей вышел и остановился в дверях. Наушников у него не было. С такого расстояния он выглядел обычным подростком — пока стоял. Бекки наблюдала, как следом за Ти Джеем вышла Ингрид, кивнула ему, сказала: «Пойдем». Он заупрямился, стукнул кулаком по бедру. Ингрид взяла руки Ти Джея в свои и спокойно разговаривала с ним, иногда ласково поглаживая его по щеке.

Это сейчас Энн Мюррей пела по радио? Бекки выпрямилась. Давненько она не слышала Энн Мюррей; кажется, сейчас крутят ее новый кавер на песню Битлз «You Won’t See Me», и ей подпевает другой женский голос. Кто же? Ингрид никак не могла определиться — этот альбом певицы она обожает или ненавидит. То смеялась, то плакала, когда они вместе слушали «It Happens All The Time».

Бекки опустила окно, прибавила громкости, надеясь, что подруга услышит.

Ингрид не обратила внимания. Маленькими шагами она начала отступать назад вместе с Ти Джеем, продолжая держать его за руки; так они и двигались по тротуару — словно в медленном танце.

Дата: 29 сентября 2008 г.

Приход:

4500 долларов

6080 долларов

980 долларов

Примечание:

Уборка общественных территорий, ежегодно

Установка уличного фонаря

Компьютерное оборудование

Бекки открыла дверь в кабинет Кена, прислонилась к косяку.

— Все готово. — В 11:30 совещание.

— Ты следишь за этим? — Кен ткнул в свой монитор, и она подошла посмотреть — у него на компьютере была открыта передовица какой-то газеты.

— За дебатами? Все с ума из-за них сходят. Можно говорить что угодно, главное громко. Чтобы тебя услышали.

Да, Обама, скорее всего, победит. Мало кто сомневался в этом. В городе были сторонники Маккейна — Бекки много ездила и видела плакаты с его именем во дворах, — но большинство горожан желали победы бывшему сенатору от Иллинойса.

— Нет, я имею в виду скандал с «Леман». Говорят, самое крупное банкротство в истории США.

— А… Ну да, уж точно ничего хорошего, — весело сказала Бекки. Она терпеть не могла, когда Кен впадал в уныние. Действительно, ее коллеги из мира искусства выражали опасения по поводу падения индекса Доу-Джонса и ценных бумаг, обеспеченных ипотекой, — может быть, кое-кто владел даже акциями «Леман». Впрочем, жители Пирсона хранили деньги в казначейских облигациях и на сберегательных счетах с низкими процентными ставками. Если не под матрасом.

— Очень важный момент. Можно сказать, последняя капля. — Кен откинулся на спинку кресла. — Я консультировался с юристом. Если ситуация ухудшится — а похоже, будет именно так, — нам тянуть нельзя.

Бекки отошла от стола. Черт, опять. Банкротство невозможно! Во-первых, потому, что это абсурд — даже если бывали какие-то отдельные случаи, ни один суд не примет их заявление о банкротстве. И еще потому, что тогда… ее разоблачат! От одной мысли, что адвокат может запросить копии всех финансовых документов, бюджетов и счетов, у Бекки участилось дыхание.

Она старалась говорить небрежным тоном.

— По-твоему, нам следует подавать заявление о банкротстве, потому что… огромный банк стоимостью несколько миллиардов долларов разорился? Какая связь?

— Обвал одного банка или бизнеса вызовет обвал другого, и далее по цепочке. Эффект домино — чуть задел, и все посыпалось. Суды будут перегружены, людей станет раздражать само упоминание о банкротстве. Чтобы сохранить шансы на успех, нужно подавать немедленно.

— Мне кажется, совет…

Кен раздраженно отмахнулся от нее.

— Мы ничего им не скажем, пока не убедимся, что это возможно. Пока не будет конкретного плана.

Так, он принял решение. Ну, что же. Бекки отступила к двери и сделала вид, будто смотрит на часы.

— Обсудим позже, хорошо? Я постараюсь навести справки. Осторожно, конечно.

Кен кивнул, и они вместе направились в конференц-зал. Бекки лихорадочно перебирала в голове возможные варианты развития событий. Нужно заново изучить кое-какие документы, и по крайней мере у троих юристов Чикаго она могла попросить совета. Конфиденциально. Она добьется своего, всегда добивалась. Да, придется как следует поработать. Но Бекки умела смотреть в лицо опасности.

Глава 29

Пирсон

2009

Летом Кен и Бекки побывали в Спрингфилде не менее десяти раз. Наводили справки, консультировались, обсуждали с юристами возможность банкротства.

Как раз в это время Кен серьезно занялся бегом на длинные дистанции. По прибытии в воскресенье вечером в отель на Чаквэгон-драйв он бросал сумки у себя в номере, переодевался в спортивный костюм и шел в тренажерный зал на беговую дорожку. Несколько раз Бекки видела его в коридоре в шортах и мокрой футболке. На следующий день он вставал до рассвета и бегал по велосипедной дорожке.

Они выезжали из Пирсона в воскресенье и возвращались в понедельник после обеда. В машине и на прогулках от отеля к центру города Кен только и говорил что о тренировках: как правильно дышать, как он ударился пяткой и — самое ужасное — что нужно беречь подколенные сухожилия. Тоже мне тема для разговора!

Он вступил в пирсонский клуб любителей бега по пересеченной местности. Обычно они выезжали за город в субботу утром, а заканчивали в кафе — стейк и яичница.

Иногда Кен прямо на совещании начинал делать упражнения на растяжку. Смотрел на рабочем компьютере европейские соревнования по кроссу, носил на руке «умный» гаджет, который все измерял и подсчитывал — шаги, пульс, вес и прочее. Если кто-то интересовался, почему он занялся бегом, Кен хлопал себя по животу и говорил: «Боюсь растолстеть. У возраста «сорок плюс» много минусов!»

По правде говоря, в свои сорок с небольшим мэр Кен-Манекен выглядел еще более импозантно, особенно когда у него поседели виски, а на лбу и в уголках рта появились небольшие морщинки. Бекки это приводило в ярость — она прилагала столько усилий, чтобы выглядеть моложе, чтобы скрыть седину! Тратила сотни долларов на бальзамы для волос и мелирование. Для кожи вокруг глаз использовала спермацетовый крем и проходила кучу косметических процедур.

В мэрии поговаривали: «Что-то он слишком усердствует. Любителю вовсе не нужно тренироваться как кенийские марафонцы. У него же семья». Но вряд ли кто-то предполагал, что он попросту пытается снять стресс. Кену ненавистна была мысль о том, что им придется подавать на банкротство, потому что это просьба о помощи, отказ от обязательств, объявление государству об их несостоятельности. Его несостоятельности. Однако, рассуждал он, что остается делать? У города огромные долги. Пенсионные фонды пожарных и полиции не пополнялись уже два года. Не хватало средств на реализацию хоть сколько-нибудь значимого городского проекта. Поставщиков уговаривали подождать, денег едва хватало на зарплаты. Налоги и сборы повышать уже некуда, объем услуг неуклонно сокращался.

— Хватит, — умоляюще сказал он Бекки однажды вечером, когда она один за другим передавала ему финансовые документы — чтобы он составил себе полную картину. — Нам нужно не банкротство, а бульдозер. Расчистить все и начать заново.

— Ночь темнее всего перед рассветом. — Бекки встала, чтобы налить себе кофе.

Они допоздна сидели в офисе, готовились к встрече со спрингфилдским адвокатом, которого Кен нанял вести их дело. Бекки предпринимала еще кое-какие шаги, и Кен об этом не знал. Почти месяц она усердно искала похожие дела и собирала по ним документы. Тормошила всех знакомых юристов, накачивала мистера Сидли (бывшего адвоката Мака) коктейлями, пока тот не выложил ей все, что думал о гипотетической ситуации, которую она ему описала. Представляясь вымышленным именем, звонила профессорам права, журналистам и экспертам по государственной политике. Из всего этого явствовало одно: дело провальное.

Когда она спросила, согласится ли кто-то из адвокатов подавать иск от их имени, Сидли задумчиво произнес: «Один шанс из тысячи».

Шанс из тысячи. Бекки это устраивало. Теперь ей нужно лишь оставаться рядом с Кеном; пусть все идет своим чередом.

Если бы только он не принимал так близко к сердцу дефицит бюджета! Как собственный физический недостаток или отлучение от благодати божьей. Это же просто цифры! Бекки стала ненавидеть совещания — на Кена накатывало уныние, он становился тихим, грустным и в ответ на любые попытки разговорить его бормотал только «да» или «нет». Господи Иисусе, его бы на ее место! Не он участвовал в недельном аукционе, где выставлялись эскизы Христо; в конце концов их продали за шестизначную цену. Не он разрывался между тремя телефонами, манипулировал четырьмя кредитными картами и закрывал банковский счет, по которому было столь активное движение средств, что менеджер филиала банка занес его в список подозрительных с пометкой «потенциальная мошенническая деятельность». Бекки еле уладила дело. По сравнению с ней Кен просто в бессрочном отпуске!

— И еще кое-что… — Она не решилась поднять этот вопрос раньше, но дальше откладывать нельзя. — Набережная.

Кен закрыл лицо руками.

— Знаю. Черт побери, я знаю.

Любимая горожанами набережная Пирсона находилась в ужасном состоянии, ее не ремонтировали годами, даже десятилетиями, и у всех были разные представления о том, как навести порядок. Чаще всего набережную перекрывали в нескольких местах и быстро ремонтировали тротуар. Готовясь к капитальному ремонту, заказывали инженерные исследования, рассчитывали стоимость опорных стен, балок, стальных сеток. Кто-то из жителей (наверняка из добрых побуждений) разместил в своем блоге видео: обломки бетонной стены сползают в реку Рок. Ролик набрал более 900 просмотров.

— Может, успеем что-нибудь сделать до подачи документов, — пробормотал Кен. Понятно, что в случае банкротства такой масштабный проект вряд ли утвердят и профинансируют.

— Нам еще нужно заключение Департамента природных ресурсов, — напомнила ему Бекки. Нельзя начинать работы (даже если бы они нашли деньги), пока не проведут эрозионные испытания, не исследуют интенсивность наносов ила и экологи не дадут заключение, как это повлияет на речную фауну.

Кен прикрыл ладонями рот и несколько раз выругался. Бекки молчала.

Все лето Кен настаивал на том, чтобы они выезжали в Спрингфилд не позже полудня воскресенья, чтобы у него было время на пробежку до наступления темноты. Он записался на полумарафон в День труда; в пути часами (по крайней мере, так казалось Бекки) рассказывал ей о своих успехах — сколько миль пробегал в выходные раньше и сколько может теперь. Бекки его не прерывала; она понятия не имела, какая дистанция считается марафоном, а какая полумарафоном.

Адвокат Синтия Мэррон, чернокожая женщина лет пятидесяти, специализировалась на банкротстве крупных фирм, однако согласилась взяться за их дело, потому что ей самой стало интересно, возможно ли в принципе подать такое заявление от муниципалитета. Как и ожидала Бекки, она начала с того, что закон не дает однозначного ответа на этот вопрос. По конституции Иллинойса, муниципалитетам не разрешалось подавать на банкротство, но недавно несколько деревень и пригородов в южной части штата все же сделали это. Как выразилась Синтия, они настолько малы, что на них решили не обращать внимание.

— Пирсон тоже маленький, — настаивал Кен. — Такой же!

Синтия и Бекки переглянулись.

— Ну… Смотря какие у нас будут аргументы.

Тут Бекки находилась в полной готовности. Она подбирала документы для Синтии и сама решала, какие именно финансовые отчеты предоставить, собираясь и дальше управлять потоком информации, хотя Кен ничего другого и не предлагал. Понимала, что все будет зависеть от ее способности пролезть в игольное ушко — между видимостью полного подчинения и желанием скрыть реальное положение дел.

Синтия советовала: продолжайте требовать средства. У них имелись контакты в конгрессе: представитель штата Хью Форбс, который обычно присылал вместо себя кого-либо из подчиненных (если вообще назначал встречу), и Уилла из комитета финансового контроля. Уилла была слишком молода, чтобы обладать реальной властью. Она буквально в рот Кену смотрела, когда он вводил ее в курс дела. Бекки не беспокоилась — эти двое не смогут ей помешать. Если только Кен не доберется до самой Джуди Баар Топинки — она неоднократно избиралась казначеем Иллинойса и наверняка компетентна в таких вопросах. Кен тем не менее подготовил для Уиллы несколько подробных презентаций: отчеты об исполнении бюджета, описание каждого проекта, на который не хватало денег, фотографии общественных мест в Пирсоне, требующих ремонта. Поясняя детали, он к месту и не к месту упоминал военнослужащих (зная, что муж Уиллы — капитан сухопутных войск). Выступление Кена напоминало атаку, он словно боролся за собственную жизнь.

Они уже ехали домой, а Кен все не мог остановиться и повторял свои аргументы, хотя полчаса назад Бекки все это слышала. От Спрингфилда до Пирсона сто восемьдесят две мили, она бы проехала такое расстояние за пару часов с небольшим, однако Кен предпочитал не превышать скорость.

В понедельник после Дня независимости по пути на обед им удалось перехватить Хью Форбса. Кен решил сосредоточиться на пенсиях, что, как позже поняла Бекки, было ошибкой.

Хью Форбс только рассмеялся, когда Кен показал ему суммы.

— Вы там у себя в Пирсоне не читаете новости? «Tribune» сообщает о 200 миллиардах долларов — МИЛЛИАРДАХ — общего долга.

Бекки удивленно взглянула на него — миллиарды?

— По… пенсиям? — недоверчиво спросил Кен.

— Да, по пенсиям — обычным, льготным и прочим. — Форбс вернул Кену папку. — Мы по уши в долгах, не сомневайтесь. Обсуждаются меры по сокращению расходов на образовательные учреждения. Не уверен, что мы пойдем по этому пути, но я слышал такие разговоры. Чтобы местные органы власти взяли часть расходов на себя.

Кен, пораженный, откинулся на спинку сиденья.

— Что бы вы посоветовали? — быстро вставила Бекки. — Мы и так не справляемся — облигации, пенсии…

Хью воздел руки к небу.

— Молиться? Вернуться в прошлое и проголосовать за республиканцев? Что посеешь, то и пожнешь.

Этой ночью на шоссе возле Стивенсона попал в аварию тягач с прицепом, и они больше часа простояли в пробке. Бекки второй раз включила новый сингл Брэда Пейсли; Кен был так подавлен, что даже не протестовал. Бекки, наоборот, находилась в приподнятом настроении (хотя всячески пыталась это скрыть). Кто будет заниматься их паршивым банкротством, если вся страна в финансовой яме? Других новостей нет, все твердят одно и то же: финансовый кризис, Великая рецессия. Во всем Иллинойсе дела обстояли плохо, и Пирсон был всего лишь маленькой звездочкой, сгорающей в пламени вспышки сверхновой звезды. Кто будет разбираться в подробностях?

У Кена новое достижение — он впервые пробежал восемь миль. На следующий день пробежал четыре, и они дались ему труднее, чем восемь. На левой ноге у него обнаружился плантарный фасциит; Бекки не стала выспрашивать, что это такое. В поездках до Спрингфилда и обратно Кен сидел в машине без левого ботинка, подложив под стопу мяч для гольфа.

Синтия рассказывала — один коллега советовал ей побыстрее подавать документы, только тогда у них будет шанс проскочить. Другой считал, что лучше продвигать дело медленно и осторожно, тщательно все продумывая и постоянно зондируя почву. Третий был уверен, что у них вообще ничего не выйдет.

К середине июля Пирсон задолжал Синтии 14 тысяч долларов.

К вечеру воскресенья 23 июля они приехали в отель «Хэмптон» и как будто попали в середину 90-х. Кен спустился в спортзал и тут же вернулся в номер. Из-за частых перебоев с электричеством вышел из строя предохранитель, и все электрооборудование пока не работало. Кен был мрачнее тучи, так что Бекки не стала шутить на эту тему. Отложила книгу, увлекательный роман о мире искусства, и написал его (кто бы мог подумать!) комик Стив Мартин. Предложила:

— Давай сходим куда-нибудь выпить? Хоть посидим под кондиционером.

— Только не пива. В нем много углеводов. — Наконец-то Кен улыбнулся.

Где-то в час ночи они сидели на газоне за стоянкой отеля. Перед закрытием кафе Кен упросил бармена продать им два пива навынос. Бекки никогда бы не поверила, что Кен будет пить теплое водянистое пиво, но он прикончил один бокал и принялся за другой. Впрочем, он весь вечер старался напиться, намеренно и целеустремленно.

— У тебя голова будет болеть завтра. То есть сегодня. — Бекки легла на спину, взглянула на ночное небо. Пояс Ориона, самое заметное созвездие. Большая Медведица. И Малая. В какой из них Полярная звезда? Бекки (она тоже выпила сегодня больше обычного) подняла руку и попыталась провести линию от стенки ковша Большой Медведицы, как в детстве учил ее отец.

Кен положил ладонь ей на колено. Бекки не противилась. Ждала, что будет дальше.

Он долго молчал. Лег на бок лицом к ней, опираясь на локоть. В темноте по Чаквэгон-драйв мчались машины.

Наконец произнес, спокойно и неторопливо:

— Понимаю, что буду сожалеть об этом…

— Может, ты даже не вспомнишь.

— Сейчас ты мне скажешь, что я дурак.

— Дурак, — мягко отозвалась Бекки. Он не убрал руку, стал водить по ее колену пальцем, описывая круг за кругом.

— Я всегда удивлялся — почему у тебя никого нет? И часто об этом думаю. Вообще много думаю о тебе.

В голове у нее промелькнула мысль: «А ведь сколько женщин хотели бы сейчас оказаться на моем месте». И она понимала, почему. Хотелось потрогать впадинку на его шее, чуть выше расстегнутой верхней пуговицы рубашки. Провести пальцами по гладкой коже, ощутить тепло, исходящее от его тела. Прикоснуться к красоте и обаянию.

Он наклонился и поцеловал ее. Сладкое потрясение… правильно, точно, именно это он и должен был сделать и сделал так искренне, что Бекки ответила на поцелуй. Спустя мгновение попыталась отстраниться, и Кен тут же отпустил ее.

— Черт, — выдохнул он. Перевернулся на спину. — Прости.

— Ты устал, — сказала она, гадая, получится ли сразу ускользнуть к себе в номер, когда они вернутся в отель. — Много выпил и столько нервничал в последнее время… — Она вовсе не жалела о поцелуе, просто не хотела, чтобы Кен переживал.

— Бекки. Не нужно ничего говорить.

Да, конечно.

Какое-то время они смотрели в небо. Затем он поднялся и подал ей руку. В отель шли молча; каждый направился в свой номер.

Три следующие запланированные встречи в Спрингфилде Кен перенес на другие даты. Один раз Бекки съездила туда без него; три часа в офисе Синтии они с ее помощником просматривали бухгалтерские книги, счета, квитанции, искали хоть какие-то зацепки. Без Кена Бекки решила остановиться в отеле «Рэдиссон», надеясь, что тут хотя бы чуточку получше, чем в задрипанном «Хэмптоне», где на завтрак подают пригоревшую овсянку. Но особой разницы не заметила.

День Труда выдался ветреным и дождливым, однако вся мэрия и многие из жителей города явились посмотреть на Кена. Бегуны финишировали в соседнем Стерлинге. Бекки два с лишним часа простояла возле финишной черты; один из бухгалтеров рядом с ней почти все это время громко разговаривал по телефону. Когда наконец появился Кен, его близнецы выскочили на трассу, схватили отца за руки и последний отрезок пути пробежали вместе с ним. Им аплодировали так громко, что заглушили диктора, объявлявшего имена и результаты финишеров.

Бекки наблюдала за Кеном с почтительного расстояния: вот он с красным лицом наклонился вперед, уперся руками в колени, стараясь отдышаться. Распрямился, раскинул руки и поприветствовал зрителей. Поймав взгляд Кена, Бекки показала ему поднятый кверху большой палец и направилась к машине.

Во время мероприятия собирали деньги в благотворительный фонд «Помощь детям с нарушениями речи»; многие участвовали, в том числе и Бекки, анонимно пожертвовавшая фонду тысячу долларов.

Кен неделю не бегал после этого полумарафона, но, по слухам, уже записался на следующий. Хотя у него немного болела нога.

Они поехали в Спрингфилд в воскресенье 23 сентября. Снова «Хэмптон». Бекки безвылазно сидела у себя в номере, изучала каталог — репродукции, документы о происхождении, общие обзоры и прочее. Недавно она увлеклась восковой живописью и присматривалась к серии картин, выполненных в манере древних поминальных портретов. Слышала, как Кен бродит по смежному номеру. Решил не идти на пробежку? Она подняла голову и прислушалась: скрипнули пружины кровати, забормотал телевизор.

Вечером они пошли ужинать во вьетнамский ресторанчик, заказали карри с зеленым перцем. Бекки не собиралась ни о чем расспрашивать. С той ночи, когда Кен поцеловал ее, Бекки вообще ничего не предпринимала — он сам должен решить, что дальше.

— Наплевал я на пробежку сегодня, — признался он, ковыряя вилкой карри.

— Неужели?

— Глупо, конечно. Просто поленился, а теперь жалею.

— Завтра побегаешь.

Телевизор в углу зала работал без звука, на экране мелькали кадры — команда регбистов в тренировочном лагере. Крепкие парни в шлемах, но без наплечников легко передвигались по залитому солнцем полю.

Бекки с Кеном сидели у окна. Они часто ужинали в этом ресторане. Сегодня здесь было пусто.

— Ну, не знаю. — Кен поднял глаза и улыбнулся ей своей прежней — настоящей — улыбкой. Он выглядел слегка помятым — спал днем? — Может, мне вообще придется прекратить тренировки. Похоже, я себя переоценил.

— Нет! — воскликнула Бекки.

Он коротко рассмеялся.

— А еще я подумал… Знаешь, нужно сказать Синтии — мы бросаем это дело.

— Правда? — Она давно ждала, когда же он осознает, что их усилия тщетны, что ничего не выйдет. Он потерпел поражение, и все же Бекки не смела торжествовать — таким мрачным было его лицо.

— Придется похоронить эту идею. Тем противней платить Синтии. Она не гарантирует даже, что дело дойдет до суда! — Кен покачал головой. — Во всем виноват я. Моя фантазия, с самого начала. С такими шансами продолжать настаивать просто безответственно.

— Ну, если ты уверен…

Кен пожал плечами, не отрывая взгляда от телевизора.

— Хочешь, прямо сейчас позвоню Синтии. Даже с удовольствием.

Чего он уставился в экран?? Бекки не терпелось получить подтверждение: все кончено?

— Кен?

— Да, черт побери! — выкрикнул Кен.

Владелец ресторана за стойкой бара оторвался от газеты и посмотрел на них поверх очков.

— Хорошо, — тихо сказала Бекки.

Кен бросил скомканную салфетку на стол и развел руками — ну, извини. Попросил подать счет.

На следующее утро они встретились с Хью Форбсом. Он не стал их обнадеживать по поводу финансовой поддержки, и Бекки сочла это хорошим знаком.

Кен начал с набережной. Он решил, что хорошим аргументом для Хью будет защита окружающей среды. Ознакомил его с результатами проведенных исследований, особо выделив прогнозы уровня воды в реке. Укрепление береговой линии и ремонт набережной поможет противостоять будущим изменениям климата, а это не только большое дело для инфраструктуры города, но и — в преддверии выборов в конгресс — подарок избирателям.

Хью жевал слойку с вишней и молча слушал. Похоже, он сейчас свернет разговор. Ну что ж, по крайней мере, успеют доехать домой без пробок. Бекки вздохнула, взяла себе с блюда черничный кекс.

Хью собрал в стопку фотографии набережной и вернул Кену.

— Сейчас нет никакой возможности. Может быть, после выборов в конгресс, если мы достигнем компромисса. Не хочу сказать, что вы съездили зря, потому что я, конечно же, всегда рад пообщаться.

Он стряхнул крошки с галстука, бросил едва заметный взгляд в сторону помощников: закругляемся, на сегодня еще куча дел. Она знала, каково это: раз за разом отказывать тем, кто просит выделить деньги. На мгновение представила себе эту карусель — они продолжают обивать пороги, а им твердят: «Нет никакой возможности».

Один из помощников передал Хью раскрытую папку и указал на какой-то документ.

— Что? Да, вижу. Ну, вот — в середине августа мы переводили вам средства на дорожные указатели.

Кен рассмеялся.

— Знаки остановки на выездах с шоссе? Нет там никаких знаков… Бекки, когда был выпускной? Дети тогда спорили, в каком месте больше машин побилось.

Бекки похолодела. Натянуто улыбнулась.

Хью еще раз заглянул в папку.

— Пять тысяч восемьсот долларов, вы получили их 15 августа. Дорожные указатели.

Кен откинулся на спинку сиденья, весело глянул на Бекки: ты ему веришь?

— Что ж, мне неприятно говорить об этом, но на дороги и ремонт нам ничего не выделяли с тех пор, как…

— Кен, — тихо сказала Бекки.

— Вот же документ… — Хью ткнул в папку.

— Я утверждаю — на выездах нет знаков остановки, а это вопрос безопасности, мы уже сотню раз… Что? — Он вопросительно посмотрел на Бекки. Она встала из-за стола и тронула Кена за рукав.

— Сделать вам копию? — Хью, казалось, был немного озадачен.

— Спасибо, не нужно, — мягко сказала Бекки. Так, сейчас главное — вытащить Кена из кабинета Хью. — Все в порядке, мистер Форбс. Мы ценим ваше содействие, и любые средства…

Кен в смятении уставился на нее. Бекки пришлось чуть ли не за руку вывести его оттуда; он пытался осмыслить разговор — что за путаница?

— Так вы там разберитесь с этими дорожными знаками, — посмеиваясь, крикнул им вслед Хью. — Всегда рад пообщаться!

Где-то на полпути к машине до Кена дошло.

— Пять восемьсот, — произнес он.

Бекки мысленно ответила ему: «Да! Всего лишь пять восемьсот!»

— Ты видела этот платеж?

— Не помню, надо посмотреть.

— Пять восемьсот. Такая сумма в дорожно-ремонтный отдел не поступала. Мы летом на заседании совета видели их счет — пустой. Я помню, ты еще тогда пошутила, ты сказала…

— Послушай, Кен…

— «Что знак «Стоп» сказал знаку «Уступи дорогу»?»

Бекки не ответила.

— «Понятия не имею. Они объяснялись знаками!» — медленно произнес Кен. — Класс. Глупейшая шутка, однако все смеялись. Потом ты рассказала анекдот про знаки «Стоп» — как оно бывает на самом деле…

— Перестань. Давай…

— Как, черт побери, бывает на самом деле, Бекки!

Они спустились на нижний уровень парковки.

— Автомобиль притормаживает перед знаком «Стоп», но проезжает его. Полицейский останавливает машину. Спрашивает…

— Что? Я тебя не слышу.

— Коп спрашивает: «Почему ты не остановился?», а водитель отвечает: «Я притормозил, это то же самое». Полицейский начинает бить его дубинкой. «А теперь скажи мне, что ты хочешь — чтобы я остановился или притормозил?»

Некоторое время Кен просто стоял и смотрел на нее. Бекки не отвела взгляд — ждала, что он скажет, однако Кен повернулся и быстро пошел к машине. Ее машине.

— Ты за рулем, — сказала Бекки. Протянула ему ключи, взяла телефон, начала нажимать кнопки. На экране появился сайт банка.

Кен резко рванул с места, свернул в лабиринт близлежащих улиц.

— Вот! — Бекки показала ему телефон. — Видишь, перевожу деньги! Пять восемьсот, прямо сейчас. Там написано: «в обработке». Платеж пройдет к утру среды. Может, даже завтра к концу дня!

Он не повернул головы. Вцепился в руль, ругаясь себе под нос. Одностороннее движение.

— Это… только на время. Мне просто нужно было… Я больше никогда так не сделаю. Кен, ты же знаешь, я аккуратна в делах. Кен! Куда мы едем?

Машина двигалась не к выезду с шоссе, а в противоположном направлении. Бекки взялась за дверную ручку. Он везет ее в полицейский участок?

— Мне надо вернуться в отель, — сказал Кен, по-прежнему не глядя на нее.

— Хорошо. Хорошо! Давай поговорим в отеле. Я все объясню!

Она попыталась — быстро и беспорядочно громоздя одно на другое, стараясь разбавить чудовищную ложь множеством похожих на правду подробностей и даже правдой, подходящей к случаю. Все это она тысячи раз репетировала мысленно, с ужасом понимая, что когда-нибудь наступит подобный момент. (Хотя ни в одном гипотетическом сценарии не представляла, что сидит в своей же машине на пассажирском сиденье, а Кен за рулем и гонит как сумасшедший.) Да, она взяла эти деньги — на время! Она бы никогда такого не сделала, если бы не попала в безвыходную ситуацию, и, конечно, собиралась вернуть их. Уже вернула! И ведь пять восемьсот — капля в море, разве можно за пять восемьсот привести в порядок все въезды на шоссе? Конечно, нет! Он и сам понимает. Вот почему… Она… кое с чем не справилась. Личное дело. И деньги нужны были срочно. Да, не следовало так поступать, но она все исправит. Внесет вдвое больше. Сама оплатит дорожные знаки! Для Пирсона она сделает все что угодно!

Взвизгнули тормоза, Кен резко остановился возле «Хэмптона», выскочил из машины. Бекки заглушила двигатель, вынула ключи. Когда она вошла в вестибюль, Кен объяснялся с дежурной — он кое-что забыл в номере, не могла бы она дать ему ключ, простите за беспокойство. В отеле их знали как постоянных клиентов, и женщина за стойкой без колебаний выдала им ключи. Кен быстро пошел по коридору, Бекки пыталась угнаться за ним.

— Кен! Подожди. Прошу тебя!

Но он даже не смотрел на нее. Вбежал в номер и захлопнул дверь прямо перед ее носом. Бекки постучала, затем начала колотить по двери кулаком… Кен не отвечал. Что он делает? Звонит в полицию? Может, ей лучше сбежать?

В конце концов она пошла в свой номер, уселась на еще не заправленную кровать. Прижалась ухом к стене. Спустя какое-то время услышала шорох, однако не могла понять, что делает Кен. Как только дверь его номера открылась, Бекки бросилась в коридор и увидела спину Кена в спортивной одежде.

Она медленно вернулась к себе. Смех сквозь слезы, практически истерика. И огромное облегчение. Он решил пробежаться! То есть полиция не приедет, он просто собрался на пробежку!.. Бекки мерила шагами комнату, еще раз прокручивая в голове факты: Кен знает, что она взяла деньги. Видел, что она их вернула. Вышел на пробежку.

Кен не сдал ее. Не мог сдать, потому что — следуя его же моральным установкам (она знала их, как свои собственные) — он тоже поступил неправильно. В ту ночь на газоне возле отеля, когда поцеловал ее. Перешел черту, слишком много позволил себе. Если бы Кен дал делу ход, обвинил ее, он не мог бы думать о ее преступлении (господи, пять восемьсот!), не вспоминая при этом и о своем проступке. Может, даже убедил бы себя, что одно привело к другому — он поцеловал ее и поэтому обвинил. И даже если Бекки никогда никому не расскажет о том, что он сделал (особенно если не расскажет), он будет ненавидеть себя до сумасшествия — потому что факт останется фактом. Да, он целовал ее.

Кен вернулся с пробежки. Бекки сидела в вестибюле, видела, как он медленно подходит к стоянке. Подняла руку, и через мгновение он ей помахал в ответ. Признал ее.

В этот момент Бекки поклялась самой себе — а кому еще она могла поклясться? — что найдет способ расплатиться полностью. Сколько можно, надо что-то решать. Ей уже сорок четыре. И Кен все понял, он не идиот. Теперь ей нужно быть сверхосторожной, иначе…

Она поступит правильно. Для Кена, для Ингрид. Для Пирсона.

Осталось собрать последний комплект; тогда ей хватит. Наберется нужная сумма, и можно будет покончить с этим. Вернуть все.

Глава 30

Пирсон

2011

Бекки приближалась к цели и работала усерднее, чем когда-либо. Дома у нее было еще два телефона, она днем и ночью вела переговоры по международным сделкам, поскольку многое продавала, чтобы собрать деньги на свою последнюю (как она надеялась) крупную покупку. В арт-амбаре хранилось множество законченных наборов — рисунки различной техники: карандашом, мелом, шариковой ручкой. Комплекты, отобранные сразу по нескольким критериям: манера живописи, объект изображения, период времени — например, фотореализм, портрет сидящей пожилой женщины — родственницы художника, написано в 1999 году. Настенные ковры (одноцветные!), сотканные гетеросексуальными мужчинами-художниками Юга Америки.

Бекки очень увлекали поиски. Она сама ставила себе цели, и ей нравилось преодолевать трудности. Работа ума: множество переменных, анализ самой разной информации, огромное количество телефонных звонков, предложения о продаже, в том числе неудавшиеся, отмена сделок и…

Когда от усталости начинала кружиться голова, Бекки уезжала домой посреди рабочего дня. Оставляла ключи в двери, падала на кровать, не разуваясь, и крепко засыпала, примерно на час. Рано утром съедала полный обед, днем выпивала четыре чашки кофе и потеряла всякое представление о том, что такое здоровое питание и регулярный стул. Мыслила по-прежнему ясно, однако такой режим все же сказывался на здоровье: ни одному дерматологу не удавалось вылечить ей крапивницу на шее, дерматит на сгибе колен и мелкую сыпь в складках век. Хотя Бекки тщательно ухаживала за кожей лица, пользовалась дорогими кремами и услугами косметолога, так что могла скрыть практически все. Иногда выпадали волосы, целыми прядями, и Бекки пугалась: начинала принимать витамины, делать салат из шпината и больше гулять. Однако ее хватало на пару недель, не больше.

Больше всего беспокоила боль в груди, поэтому на все остальное она внимания практически не обращала. В мэрии стали замечать — как Бекки вдруг вздрагивала, прерываясь на полуслове. Она постукивала кулаком себя по груди, брала в руки пузырек с таблетками от изжоги, и ей сочувствовали — да, неприятная штука. Но это была не изжога.

Вернулись приступы паники, только теперь (странно!) боли в груди начинались с онемения рук или ощущения кома в горле. Ужасные мысли — ее поймают! — стали возникать даже чаще, чем после той поездки с Кеном в Спрингфилд, однако лишь иногда совпадали с болью. Она не понимала — всему виной эти мысли или одно с другим не связано? Ужас и боль в груди сменяли друг друга как день и ночь. Будто бежали наперегонки.

Она сделала свой арт-амбар настоящей галереей, он великолепен. Даже если никто о нем не узнает. И все же пора (ПОРА!) остановиться.

Оставалось закончить последний проект. На этом Бекки собиралась поставить точку.

Мартин Уайт, «Автопортрет в доках». Акварель восемнадцать на двадцать дюймов, 1934–1935 гг. На картине изображен молодой темнокожий мужчина; в правом углу рта сигарета, дым от нее закрывает один глаз. Другой смотрит прямо на зрителя, лицо совершенно бесстрастно. Позади — серая вода, гора бурых ящиков, штабеля грузовых поддонов. Время суток определить трудно.

Портрет не выходил у нее из головы. Днем и ночью стоял перед глазами этот самый Мартин Уайт и река Делавэр позади него. Ей позарез нужна была эта картина; больше, чем Эрик Фишль с ее первой в жизни художественной выставки, даже больше, чем ролики Катрионы Моллой, из-за которых Бекки послала к чертям Пупсиков.

Более года она занималась поиском акварельных портретов Уайта, нашла четыре из пяти существующих. Один за другим получала свои трофеи и одновременно освобождала стену в центральном зале амбара, готовила место для Уайта. Его акварели ценились меньше, чем поздние работы маслом, но почему-то их на удивление трудно было найти и купить. Два вышедших на пенсию агента (Нью-Йорк, Париж), афроамериканский образовательный центр в Джорджии и ректор Говардского университета: у всех по одной акварели Уайта. На каждую из этих сделок ушли месяцы: официальное представление, знакомство с владельцами, переговоры, поездки.

Более поздние работы Мартина Уайта, написанные в 50-е годы, посвящены движению за права граждан. Огромные многоплановые полотна. Они висели в музеях по всему миру; в основном сцены уличных беспорядков, сопровождавшихся насилием и хаосом, столкновения между протестующими и полицией (слезоточивый газ, собаки, водометы). Практически канонизированные произведения — студенты изучали их на лекциях по общей истории, истории искусств, обществознанию, культурологии. Биография Уайта создала ему репутацию: сын фермеров-издольщиков из Пенсильвании, начал учиться рисовать, работая почтальоном, учился всю жизнь. Был знаком с Мартином Лютером Кингом и Робертом Кеннеди, писал картины и активно участвовал в движении за права граждан, умер от сердечного приступа в 1981 году. Бекки решила купить акварели за любую цену, и каждый из владельцев запросил внушительную сумму. Все сделки состоялись.

Но оставался портрет в доках. Этот дурацкий кусок холста сводил ее с ума — его не хватало в наборе. Он ей необходим!

Директор Американского музея в Филадельфии Грета Драйзер раз за разом отказывалась разговаривать с Бекки, несмотря на то, что та просила замолвить за нее словечко всех своих друзей, кто знал Грету. Когда она наконец снизошла до беседы по телефону, то не ответила ни на один вопрос. Почему «Автопортрет в доках» не выставляют уже больше десяти лет? На каких условиях музей согласился бы продать его? Они рассмотрят ее предложение? Мисс Драйзер повесила трубку.

Семья Уайта проживала на восточном побережье — как минимум десять сыновей и дочерей среднего возраста от трех жен Мартина. Большинство из них имели отношение к Фонду Мартина Уайта (сохранение творческого наследия художника, защита авторских прав). В руководстве фонда Бекки ответили холодно: они не могут комментировать условия покупки «Автопортрета в доках» и в любом случае не поощряют продажу картин Уайта в частные коллекции.

К вдове Мартина, властной, капризной особе с тяжелым характером, подступиться было невозможно; дети тщательно оберегали ее от подобных контактов. И Бекки начала действовать через братьев, сестер и внуков Уайта (писателей, актеров, один из них работал арт-директором в нью-йоркском международном центре фотографии). В течение трех месяцев ей пришлось совершить множество поездок — Нью-Йорк, Филадельфия, пригороды Коннектикута. Она водила родственников Уайта в рестораны, в кофейни, на бейсбол. Знала их любимые блюда и привычки. Помнила, как зовут их детей, какой у них распорядок дня и кто за какую команду играет в колледже. Пыталась проникнуть в один из элитных кругов чернокожих (будучи белой), и ей приходилось нелегко.

Бекки так часто отсутствовала в Пирсоне, что поползли слухи (она их не поддерживала), будто где-то на востоке у нее появился бойфренд. В мэрии она внимательно наблюдала за Кеном; он, похоже, решил оставить все как есть. По-прежнему обедал с ней несколько раз в неделю, иногда заказывал еду в офис. Она удвоила количество своих тайных операций, хотя после той поездки в Спрингфилд выжидала целых три недели — ни доллара на Предприятие. Затем потихоньку, со всеми предосторожностями, начала запускать в оплату фальшивые счета и выводить средства.

Коррин Уайт Гарланд, исполнительный директор афроамериканского бизнес-сообщества «КолорКомм», выслушала Бекки, по крайней мере, не враждебно и ответила, что она не хочет тратить время и уговаривать Американский музей продать работу отца.

Грегори Уайт, ортопед, профессор медицины из Филадельфии, уделил Бекки двадцать минут между лекциями. В ответ на ее просьбу рассмеялся: я стараюсь держаться подальше от этого, поскольку ничего не понимаю в бизнесе Берты.

Роберта Уайт поручила своему помощнику провести Бекки по офисам Фонда Мартина Уайта и отделалась общей фразой: «Со всеми музейными экспонатами следует обращаться в соответствии с условиями, указанными в договоре продажи». Нет, она не будет разговаривать с Бекки по телефону. Нет, она не планирует встречаться с ней и обсуждать эту тему.

Джима Уайта найти не удалось; Фрида Уайт Джонстон лежала в больнице с осложнениями из-за диабета; Джен Уайт отнеслась к Бекки так подозрительно, что попросила своего адвоката послать ей предупреждение о «недопустимости противоправных действий».

Бекки развила бешеную активность. Посылала цветы и делала пожертвования на благотворительность. Спала с бывшим мужем одной из дочерей Уайта, хотя и сомневалась в его заверениях о влиянии на фонд. Понимала, что выходит за рамки: она уже продала множество картин, чтобы собрать деньги на эту покупку, и упустила другие возможности, других художников, которые тоже могли ей понравиться. Перестала бывать на вечеринках, посещать шоу. Теряла связи и влиятельных друзей в мире искусства, контакты с агентами, которые могли бы помочь, — свои самые ценные «голубые фишки».

«Риба, дорогая, ты уверена?» — невысказанный вопрос слышался ей в любом разговоре. Крупные игроки, известнейшие галереи. «Эммерих», «Бун», «Саатчи». С такими людьми отношения строятся годами, к ним можно обратиться с одной-единственной просьбой — и тут она не встречала понимания. Да, Уайт прекрасный художник, но… ради одного небольшого портрета? Акварель? Бекки посмеивалась, выдавая это за прихоть, эксцентричность. Но никто не мог ничего сделать — она проверила все свои связи, подергала за все ниточки.

Однажды вечером в отеле Бекки лениво листала кем-то забытый номер «New Yorker», и ей попалась медицинская статья под названием «Зуд». Дочитав до середины, Бекки с ужасом узнала свои симптомы… сунула журнал в сумочку. Закончила читать в самолете.

В статье рассказывалось о людях, страдающих от непрерывного зуда, возникающего без видимой причины в одном и том же месте. Неврологическая особенность; это ощущение сводит с ума, не помогают ни лекарства, ни процедуры. Пациенты изводят докторов, доктора начинают считать их психически больными — они даже связывают себе на ночь руки, чтобы не было возможности почесаться. Одна женщина во сне так скребла себе голову, что утром на этом месте обнаружила рану, из которой текла жидкость. Врач осмотрел ее и немедленно вызвал скорую помощь — оказалось, что женщина процарапала череп до мозга.

Поздно ночью Бекки лежала в постели и плакала навзрыд. Каково это — жить только одной, самой обыкновенной, жизнью и быть с собою в ладу, быть счастливой? Ей почти сорок семь, у нее так много всего, и ей всегда не хватает! Она вешала на стену очередную картину и испытывала чувство восторга и умиротворения (единственное счастье, которое она когда-либо знала). Однако чаще всего оно длилось не больше недели. Или даже часа! Следом всегда приходила тоска. Демон новых желаний мерещился Бекки за каждой минутой счастья.

Подсказку по «Автопортрету» нежданно-негаданно предоставил Пирсон. Свадьба в Пирсоне. На которую Бекки никогда бы не пошла, если бы ее не наделили некоторыми полномочиями, а именно — сочетать браком, в качестве официального лица. Миссис Флетчер перед уходом на пенсию каким-то чудом вырвала у Бекки обещание, что она будет таким официальным лицом на свадьбе ее сына — если он когда-нибудь женится. Бекки ничего такого не помнила; они частенько шутили насчет сына миссис Флетчер: Робби легко влюблялся и так же легко прекращал отношения с девушками. В результате все это сыграло на руку Бекки.

Робби вступал в брак с актером по имени Тим. В день свадьбы Бекки стояла перед церковью и читала короткую речь, которую сочинила накануне, возвращаясь ночным рейсом из Сан-Франциско. Первый однополый брак в Пирсоне; церковь была полна, толпа гудела. Миссис Флетчер, стоявшая в первом ряду, сияла от радости.

В этот момент Бекки вспомнила, как больно задела ее одна история. Фотограф хотел запечатлеть счастливых молодоженов и их родственников на берегу реки Рок, давняя традиция Пирсона. Они уже все собрались на мосту Галена, и в последний момент фотосессию отменили — из-за набережной. Не нашлось удачного ракурса, отовсюду было видно, в каком она ужасном состоянии.

Уже в церкви Бекки стала разглядывать родственников Тима, и ее осенило. Сложная семья, несколько разводов, повторные браки. Две мачехи Тима, недовольный отец — он явно чувствовал себя не в своей тарелке, лишь недавно осознав, какой выбор сделал его сын. Миссис Флетчер поведала Бекки их семейную сагу и пояснила, кто есть кто среди гостей. Бекки слушала ее вполуха, но сейчас, глядя на участников этих запутанных отношений, все вспомнила. И сделала очень простой вывод: как бы отец Тима ни обожал свою новую жену, не ее сын сегодня вступает в брак. На самом почетном месте должна быть мать.

Мать Тима. У Бекки бешено колотилось сердце. Она поискала ее глазами среди гостей. Ничем не примечательная пожилая женщина, глядя на сына, вытирала слезы. Первая жена.

Исполнив свои обязанности и убедившись, что все идет как нужно, Бекки удрала со свадьбы.

Ей нужна не вдова Мартина Уайта, властная и упрямая женщина; к ней не подступиться. А его первая жена. Это она продала портрет Американскому музею!

Месяц спустя Тарек и водитель миссис Эделин Уайт Ремингтон внесли ее инвалидное кресло на первый уровень амбара. Вниз по пандусу кресло покатила Бекки.

Миссис Уайт (Бекки знала, что сейчас ее так никто не называет, но ведь это неважно) не спешила. Уселась поудобнее, стараясь держать спину прямо. Афроамериканка, худенькая, довольно светлый оттенок кожи, на носу и на щеках темные крапинки. Блестящие курчавые волосы аккуратно заколоты. Она поправила шейный платок, разгладила брюки на коленях, положила на них руки ладонями вверх.

Затем посмотрела на акварели. Тарек в точности выполнил указания Бекки: четыре портрета висели на уровне глаз миссис Уайт.

— Ну что же.

Эта женщина была замужем за Мартином Уайтом всего четыре года, до того, как он стал известен и богат. Если она и смутилась (кто знает, какие воспоминания могли у нее остаться о том периоде жизни?), то не показала этого. Бекки знала, что миссис Уайт не видела акварели с тех пор, как ее муж написал их — тогда, в 30-е годы, когда они жили в продуваемой всеми ветрами тесной квартирке с длинными узкими комнатами, так называемыми «вагончиками».

— Значит, ты и правда сумела. Собрала их вместе, почти все.

— Да.

— Этот… — миссис Уайт указала на «Автопортрет в бильярдном зале» — ты купила у парня из Канады?

— Кажется, да, — ответила Бекки.

— Признайся — он обобрал тебя?

Бекки засмеялась.

— Наверное.

— Дай-ка мне посмотреть. Третий слева. — Бекки осторожно сняла картину со стены и протянула ей. Миссис Уайт положила его себе на колени и глубоко вздохнула. Бекки присела рядом, и обе вгляделись.

Повисло молчание. Чем были эти картины для миссис Уайт — портреты мужчины, который бросил ее ради другой женщины? Да, очень давно… Сейчас у нее вполне комфортная жизнь; муж, дети и внуки, дом в пригороде Хьюстона. Частный сыщик нашел ее довольно быстро. Бекки думала, что миссис Уайт уговаривать придется долго, однако хватило одного искреннего письма; она согласилась приехать посмотреть на картины (с возмещением всех расходов, конечно). Бекки предлагала ей взять с собой мужа или сына и оплатить их проезд — чтобы кто-нибудь ее сопровождал, но был только водитель. Миссис Уайт хотела приехать одна.

Наконец она вернула Бекки картину.

— Что сказали в фонде?

— Не имеет значения. В документах стоит ваше имя.

— А в музее?

— К сожалению, с ними поговорить не удалось.

— Но ты хочешь получить этот портрет в доках.

— Очень.

Миссис Уайт медленно кивнула.

— И повесишь его вместе с остальными?

— Вот здесь. — Бекки указала на отведенное для картины место.

Миссис Уайт засмеялась, отрывисто и хрипло. Бекки не поняла, что это значит, тревожно улыбнулась.

— Хорошо, — произнесла пожилая женщина, все еще посмеиваясь. — Я не против. Повесь его сюда. Пусть все они будут здесь.

Бекки боялась переспросить… Ей так хотелось услышать подтверждение — хотя она уже поняла, что это — «да». Да, да, да! Она покатила громоздкое кресло миссис Уайт вверх по пандусу. Там их ждал водитель.

Только спустя полгода Тарек наконец повесил на стену арт-амбара «Автопортрет в доках». Американский музей долго тянул с оформлением документов и юридическими процедурами. Но когда картина заняла предназначенное ей место, Бекки была вне себя от счастья. Она едва дышала и не могла дождаться, когда же останется наедине со своим триумфом.

Мартин Уайт, автопортреты акварелью. Полный набор, совершенство. Пять портретов, одно лицо. Собраны вместе в первый и единственный раз.

Кто оценит?

Посмотрите — я сумела это сделать. О, только посмотрите!

Бекки любовалась портретами до глубокой ночи. На этот раз действительно — все.

Она вернулась в дом. Другой мир: здесь нужно думать о том, что набережная вдоль всего города обнесена желтой лентой. О заколоченных досками входах на лестницы — потому что там опасно находиться. О газетной статье, в которой напечатали две фотографии, одна рядом с другой: современная — растрескавшийся бетон и тридцатилетней давности — дети с воздушными шарами в руках сидят на новеньком парапете и болтают ногами. Все говорили — позор. Бекки и впрямь испытывала стыд всякий раз, когда проезжала по мосту и видела ямы и рытвины.

Теперь набережная ремонту не подлежала. Ремонтировать ее нужно было десять или даже двадцать лет назад, если верить заключению последней группы инспекторов. Они рекомендовали снести все полностью, очистить берега и установить блоки из скальных пород, затянутых сеткой — всего лишь недорогую подпорную стену. А сейчас даже все те деньги, что Бекки потратила на портреты Мартина Уайта, не могли вернуть прекрасную набережную Пирсона. Берега размыты, их уже не восстановить. Как говорится, слишком много воды утекло — в прямом и в переносном смысле.

Но в подземной галерее хранилось маленькое сокровище. Портреты, собранные вместе в первый и, может быть, в последний раз.

Она добилась своего. Теперь можно смотреть на них столько, сколько захочется.

Глава 31

Пирсон

2012

На следующий день после того, как привезли «Автопортрет в доках», у Бекки поднялась температура — она подхватила грипп. Два дня пролежала в больнице под капельницей и еще неделю дома в постели. Первый раз она брала отпуск для чего-то другого, не для художественного бизнеса.

На повторном приеме врач только взглянул на нее и тут же назначил полное обследование. Бекки сильно похудела (она и так-то была хрупкого сложения), горло покрылось язвочками, на ногтях появились белые линии.

Ну и что. Я в порядке! Просто нужно есть больше мяса.

Вышла от врача и по дороге на парковку выбросила все направления в мусорный бак.

Почти месяц она работала из дома. Ей постоянно звонили; привозили документы и, конечно же, почту. Она настояла, чтобы ей, как обычно, доставляли почту, и никто не возражал. Бекки еще не решила, кем заменить незаменимую миссис Флетчер, и пока что обязанности секретаря выполняла миссис Букаро. Она складывала на стол Бекки стопки открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления от различных компаний и жителей города. Все гадали, когда мисс Фаруэлл вернется «совсем». Бекки и сама задавалась этим вопросом. Иногда она чувствовала прилив сил, однако чаще всего по утрам не могла встать с постели. Ладно, можно поставить ноутбук и телефон около кровати и продолжать работу.

Ей было совершенно не до планов гигантской распродажи коллекции, что позволило бы вернуть долг Пирсону. Сейчас сложно что-то планировать. Но она это сделает. Она все вернет.

В тот день, когда Бекки пришла в мэрию, первым к ней заявился Кен.

— Привет. — Он просунул голову в дверь, заходить не стал. Она видела — Кен пытается скрыть замешательство. Не ожидал, что она так плохо выглядит: бледная, изможденная. Если бы он только знал, как усердно она работала над макияжем и выбирала одежду сегодня утром.

— Слава богу, — сказала Бекки и подвинула к нему одну из четырех корзин с фруктами. — Хоть кто-то поможет помочь мне все это съесть и освободить стол.

— Зашел поздороваться… Как ты себя чувствуешь?

Смогут ли они когда-нибудь общаться так же легко, как раньше, когда их планы и мнения обычно совпадали, а цели были совершенно ясны? В то время Бекки могла ошибиться — кто составлял документ, она или Кен… Столько всего потеряно. Не только план по банкротству Пирсона.

— Я вернулась. — Бекки приветливо смотрела на него. — Заходи.

— Нет. Я не… У меня в одиннадцать совещание. У тебя тут… что-то поменялось? — Он обвел рукой кабинет, где стояла все та же дорогая неброская мебель. Только очень внимательный взгляд уловил бы разницу: исчезли почти все предметы искусства. Бекки продала все, что украшало ее кабинет. Сначала понадобились деньги для новой стратегии вообще, а затем для покупки портретов Уайта.

— Просто навела порядок, — улыбнулась Бекки.

— Кто бы мне с этим делом помог… Если пожелаешь — в любое время.

— Послушай, Кен… — Бекки встала, но у нее закружилась голова, и ей пришлось опереться о стол. — Черт…

— Ты… — Кен кинулся к ней.

— Ничего-ничего, все нормально. — Бекки отмахнулась от него. — Я просто хотела сказать…

— Береги себя, Бекки, — тихо произнес Кен. — Тебе нельзя переутомляться.

И ушел.

29 ноября 2012 года. На автостоянке за зданием мэрии стояла желто-коричневая «тойота» с номерами Иллинойса; она сразу привлекла внимание Бекки — припаркована косо, двигатель не выключен. Сама она только что вернулась из Чикаго; ночевала в ужасном отеле «Хилтон», а утром у нее была встреча с немецким галеристом, пожелавшим приобрести одну из картин коллекции Бекки, которую она и вручила ему лично. Совершенно неожиданно он согласился продать ей три новых холста Люка Туйсмана, которые привез для частного показа. Бекки раньше не интересовалась Туйсманом, пока не увидела его работы вживую и не подержала их в руках. Две большие картины лежали в багажнике, а рисунок без рамки — в кожаной сумке на переднем пассажирском сиденье.

В незнакомой «тойоте» сидели две женщины. Бекки отметила, как внимательно они посмотрели на нее. Выключила двигатель, вышла из машины — они сделали то же самое. И, соблюдая небольшую дистанцию, двинулись за ней. Подождали, пока она, придерживая коробки с праздничными кексами, откроет заднюю дверь. У Падмы Беди родилась двойня, и по этому поводу в офисе намечалась вечеринка.

Женщины молча поднимались по лестнице следом за Бекки. Она не стала оглядываться, просто чувствовала — вот они входят в длинный коридор, приближаются к ее кабинету. Дверь открыта, секретарши не видно. Бекки все еще не оглядывалась, хотя уже поняла.

Все произошло очень быстро. В кабинете толпа: фэбээровцы в форме и в штатском, полицейские. У Бекки забрали коробки с кексами, обыскали — кто-то провел руками по ее плечам, по спине и бедрам. Диван отодвинули от стены, сиденье подняли; книжные шкафы опустели, ящики стола были сломаны. Она возмутилась — не обыском, конечно, а тем, как его проводят. Неужели нельзя делать все тщательно и аккуратно? Ничего не ломать и не портить?

Наступил момент, которого она так боялась; боялась и представляла себе на протяжении почти тридцати лет: «Ребекка Фаруэлл, это ордер на ваш арест по обвинению в мошенничестве. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право…»

— Я сама прочитаю. — Бекки перебила мужчину, он, видимо, был здесь главным. Коротко стриженные седые волосы, расстегнутый пиджак. — Можно?.. Я хочу сама.

Ей освободили руки, она взяла документ. Все замолчали. Бекки пробежала глазами текст на правительственном бланке, остановила взгляд на тисненой печати. Слова расплывались перед глазами. Она отчаянно пыталась собраться, выровнять дыхание… кровь стучала в висках, пульсировала в горле.

— Да. — Она вернула ордер седоволосому. — Продолжайте.

Бекки представляла себе, что сейчас творится в коридоре: помощники, секретари, бухгалтеры, все просто ошарашены.

Как это вышло? Что ее выдало, что и когда она сделала не так?

Позже Бекки обо всем узнала. При визите к гинекологу выяснилось, что месячные у нее неустойчивые и часто отсутствуют. Он назначил анализ, биопсию матки. Обычная процедура, но у Бекки открылось сильное кровотечение, и она два дня не вставала с постели. В офис сообщать не стала — никого не касается. Однако она не попросила помощника привезти ей почту; понадеялась, что хватит сил съездить забрать ее самой. Сначала проспала, потом решила, что съездит позже, и в конце концов подумала — можно, наверное, пропустить это дело, один-то раз.

В момент ее ареста Кен находился дома. В прихожей стояли два сотрудника ФБР и разговаривали по телефону, еще двое сидели в машине, припаркованной на участке.

Кен сидел на кухне. Мэри с детьми уехала к сестре в Сент-Луис. Ей хотелось, чтобы близнецы как можно дольше побыли в спокойной обстановке, прежде чем город узнает новости.

Две с лишним недели назад в кабинет Кена постучала Розалинда Макинтери из бухгалтерии: обеспокоенная, неуверенная. Он выслушал ее, предчувствуя недоброе. В тот день Роз позвонил ее помощник, а ему — стажер по имени Тревор, очень старательный паренек. Последние несколько дней Тревор работал на этаже Бекки; принимал телефонные звонки, регистрировал документы и отвечал на письма. Он и поднял трубку, когда позвонил почтальон и сообщил, что мисс Фаруэлл два дня не забирает почту.

— Ладно, — ответил Тревор. — Я заберу.

Отнес две пластиковые коробки в мэрию, открыл их и начал разбирать. Разложил все на старом столе миссис Флетчер, вскрыл конверты, вынул счета и письма, сложил их аккуратными стопками. Мама всегда говорила ему: «Будь нужным». Тревор рассортировал почту по отделам и большую часть разнес. Почти все.

Только вот с банковскими выписками не разобрался. С некоторыми все было ясно, но что, например, с этим счетом «Кэпитал девелопмент»? Положить его в стопку со всеми остальными или на стол мисс Фаруэлл? «Ей на стол», — подумал он. Хотя лучше, наверное, с кем-нибудь посоветоваться.

И Тревор попросил помощника бухгалтера взглянуть. Та обратилась к начальнице. Начальница пришла и забрала еще несколько выписок посмотреть повнимательнее (разворошила мои аккуратные стопки, подумал Тревор).

Кен не выходил из офиса почти до трех утра. В восемь часов, в компании двух адвокатов, позвонил в полицию. К тому времени, как Бекки, отлежавшись, вернулась в офис, ФБР уже возбудило дело. В течение следующих семнадцати дней они отслеживали каждое ее движение, прослушивали телефон, шаг за шагом вскрывали финансовую схему. И все это время Кен вынужден был улыбаться, шутить, общаться со всеми как ни в чем не бывало, проводить совещания. Не подавать вида.

Громко щелкнуло реле старого холодильника, он загудел, задребезжал, зашипел. И так каждые пять или десять минут. Кен слушал все это, не в силах пошевелиться, не решаясь спросить фэбээровцев, когда же они закончат.

Две с лишним недели он повторял следователям одно и то же: я все сделаю (хотя, конечно же, у него не было выбора).

Я сделаю все, что скажете. Прошу об одном — я просто не могу находиться там, когда это произойдет.

Да, Бекки Фаруэлл разрушила его карьеру и, скорее всего, разрушила бы его семью, но, сидя за кухонным столом, Кен Бреннан думал об одном: прямо сейчас он предает ее.

Бекки поняла, что Кена там нет, и ей тяжело было бы видеть его среди ФБР и полиции, толпившихся в офисе. Она чувствовала, что его нет рядом, даже когда приходилось произносить его имя. «Он бы не выдержал этого», — подумала она, поглядев на свои наручники.

Все кончено. Поймана. Мурашки по спине.

Может быть, у нее есть еще немного времени? Хотя бы несколько минут?

— Мне нужно в туалет. — Бекки произнесла это вежливо, четко и шагнула вперед. Никто не обратил на нее внимания.

— Простите. — Бекки повернулась, обращаясь к женщине-агенту, державшей ее за руки. — Мне нужно выйти.

Женщина передала ее просьбу начальнику, седому офицеру, который показывал ордер. Он кивнул: можно. Женщина-агент (Бекки узнала в ней одну из тех, что следовали за ней с парковки) сняла с нее наручники и вывела из офиса. Туалет находился напротив кабинета.

— Мне нужна моя сумка, — дрожащим голосом произнесла Бекки. Ей нужно добраться до сумки, ради этого она все и затеяла!

— Вы попросились в туалет, — ответила женщина ровным голосом.

— Не могли бы вы дать мне сумку? Коричневая, кожаная?

Молчание. Ее буквально толкали через коридор, шаг за шагом. Черт, все не так! Бекки увидела толпу людей, собравшихся у западной лестницы. Многие опустили голову, кто-то плакал. Стояли неподвижно, растерянные, потрясенные.

— Пожалуйста, подождите! — воскликнула Бекки. — Дайте мне мою… ой… Подождите!

Ее грубо схватили за руку и затолкали в небольшое помещение туалета. Одна женщина держала дверь в кабинку открытой, другая стояла в дверном проеме.

— Идите.

— Но я…

— У вас тридцать секунд, чтобы помочиться.

Такой ответ привел Бекки в чувство. Глупо было даже надеяться… что она попадет сюда одна, что ей дадут сумку и что будет немного времени — вытащить Туйсмана и последний раз насладиться изяществом и красотой.

Бекки расплакалась — из-за собственной глупости. И еще потому, что пришлось задрать юбку и снять нижнее белье перед двумя незнакомыми (и вооруженными!) женщинами. Пришлось приседать (а они смотрели!) и мочиться при открытых дверях кабинки и туалета, наверняка ее видели из коридора, где собралась вся мэрия. Она плакала и ругала себя, а ее бесстрастные, равнодушные стражи стояли тут же, и Бекки вдруг осознала, как с этого момента изменится ее жизнь.

Глава 32

Пирсон

2012–2014

Каждый день к дому, который пока еще формально считался собственностью Фаруэлл, подъезжали и уезжали автомобили: машины местной полиции и полиции штата, внедорожники службы по поимке преступников и седаны ФБР без опознавательных знаков. Парковались везде — на мощеной дорожке, на траве, где угодно за пределами огороженной зоны вокруг амбара.

Полицейские стояли на каждом углу Каунти-роуд и разворачивали все машины СМИ. Местные, неместные — любопытные здесь не нужны.

Следователи сняли двери амбара, огородили его цветными пластиковыми конусами, установили огромные лампы. Цветными лентами обозначили входы. С нижнего уровня выносили ящик за ящиком. Стояли небольшими группами, что-то деловито обсуждали. Делали замеры, фотографировали, записывали. Закрыли все брезентом, поставили раскладной стол — получилось что-то вроде участка отгрузки. Переставляли свои машины, чтобы освободить дорогу автопогрузчику.

Операция длилась несколько месяцев. ФБР вывезло все произведения искусства. Затем геодезисты сделали оценку самого арт-амбара, чтобы определить, насколько серьезной была реконструкция, какие работы потребовались для строительства нижнего этажа. Потом сняли брезент и убрали ограждения.

Одну из дверей амбара так и не поставили на место. Просто прислонили, а не навесили на верхнюю направляющую, и крыша просела. Хорошая крепкая дверь, стоит не на месте, не держит раму. Хэнку бы не понравилось. Он терпеть не мог, когда бросают как попало инструменты.

Бекки часто думала об этом, глядя на опустевший амбар; снаружи он оставался все таким же: красный, деревянный, среднего размера. Иногда представляла себе, что внутри все по-прежнему: то же самое место, где когда-то размещался их бизнес «Фаруэлл. Сельскохозяйственное оборудование». Если не обращать внимания на просевшую крышу амбара и полицейскую машину рядом с ним.

Однажды утром, ближе к концу срока домашнего ареста, Бекки внезапно проснулась. Села, прислушалась. Прокралась к шторам, выглянула во двор, посмотрела на дорогу: вроде бы пусто. Нет — кто-то медленно подходит к дому. Бекки ахнула, впопыхах набросила халат и помчалась вниз по лестнице.

Распахнула входную дверь.

— Ингрид!

Ингрид шла по мощеной дорожке. Прикрыла глаза рукой от солнца, увидела Бекки. Остановилась, потерла поясницу.

— Пожалуйста, — произнесла Бекки.

Помедлив секунду, Ингрид кивнула и вошла в дом. Они не виделись и не общались почти два года.

— Скажи, за вами тоже следили… и всякие неприятности?

— Нет, — произнесла Ингрид не очень приветливым тоном, так что Бекки не стала рассказывать, что здесь у нее часто появлялись незнакомые машины — кто-то приезжал поглазеть, кто-то выкрикивал проклятия и бросал мусор на газон. А однажды оставили на ступеньках дома собачье дерьмо.

— Я так рада, что ты пришла, — быстро сказала Бекки. — Ты читала мои сообщения, письма? Я не знала, захочешь ли ты меня видеть.

— Не читала. И видеть тебя не хочу. — Ингрид говорила спокойно, сухим голосом. Она прошла из прихожей в гостиную и остановилась, окинув ее взглядом. Из дома забрали все ценное. На ковре темнели места, где раньше стояла мебель. Из книжного шкафа исчезли книги, из серванта — обеденный сервиз. Стеллажи и кладовки опустели.

Бекки ждала письма от Ингрид — неделями, месяцами; потом поняла, что его не будет. Почту она получала чуть ли не каждый день — горы писем от разгневанных горожан, растерянных и потрясенных бывших знакомых. Казалось, написали все, кого она когда-либо знала. Бекки перебирала конверты, но почти никогда их не вскрывала. Хотя однажды, когда она взяла в руки конверт с надписью «Отправитель: Д. Марнер», сердце сжалось. Диана Марнер, учительница математики. Возила Бекки на математические олимпиады, курила легкие сигареты; и в конце концов поняла, что у ее ученицы свой собственный путь. Бекки стояла в прихожей и долго держала это письмо в руках, прежде чем бросить его на пол вместе с остальными.

— Ну, — сказала Ингрид и посмотрела Бекки прямо в глаза. — Ты в порядке?

— Да, конечно. Я в порядке. Дать тебе воды, или…

— Нет, не надо.

Бекки все же поспешно налила в стакан воды, однако Ингрид отмахнулась от нее.

— Почему ты пешком, уже жарко, тебе нельзя…

— Дэйв не хотел, чтобы я шла сюда, и я решила не брать машину.

Ингрид не взяла стакан у Бекки; та мгновение колебалась, затем поставила его на столешницу.

— Как у вас дела? Как дети? И… как Дэйв? Видишь, я спрашиваю, как поживает Дэйв.

Господи, зачем она пытается шутить?

— Давай сядем — у меня еще остались стулья. — Бекки вытащила из кладовки два пластиковых стула и поставила их друг напротив друга там, где раньше стоял обеденный стол.

Удивительно, но Ингрид сразу села. Она поправилась, фунтов на тридцать минимум. Глаза отекшие — как всегда, когда она плакала; хотя сейчас глаза ее были сухими.

— Ты и понятия не имеешь, да? Сколько вреда причинила. Думаешь, все это только тебя касается?

— Конечно, нет! Не только меня — очень многого! Но я же возвращала деньги. Я хотела все вернуть! И будь у меня чуть больше времени…

Ингрид рассмеялась, коротко и сердито.

— Прошу тебя, не надо.

— Я много чего сделала для города — и сделала бы гораздо меньше, если бы не брала денег. Это сложно объяснить. Небольшие суммы приносили огромный доход, когда я…

— Перепродавала то, что купила на ворованные деньги?

— Ну… — Эти слова застали Бекки врасплох.

— Дай воды.

Бекки подала ей стакан и снова села.

Ингрид сделала глоток и вытерла рот рукой.

— Ты делала это для себя. Чтобы чувствовать себя комфортно, чтобы можно было сказать себе — я герой. А не вампир, сосущий кровь из города.

— Я о тебе тоже заботилась, — выпалила Бекки. — Я помогала тебе, разве нет? Все, о чем ты просила, все, что позволяла…

— В этом-то и ужас! — Ингрид сжала губы, глаза ее гневно блестели. — Да, помогала. Я знаю. Остальные тоже знают — и считают меня причастной к твоим…

— Нет! — Неужели кто-то заподозрил Ингрид? — Как же можно…

— Если бы ты только знала. От меня все шарахаются как от чумы! Отворачиваются в церкви — я перестала ходить туда. Рэйчел писали всякие гадости в соцсетях, пришлось закрыть ее аккаунты. Те, с кем я дружила тридцать лет, не отвечают на мои звонки.

— Ингрид… — выдохнула Бекки.

Но Ингрид продолжала.

— Дэйв от меня ушел. Потом вернулся, да, но целый год мы жили врозь. Мы постоянно ссорились из-за тебя — ему никогда не нравилось, что мы с тобой дружим, он никогда не доверял тебе, и чего только я не выслушала, пока шло расследование… Рэйчел даже какое-то время не ходила в школу, потому что боялась за меня.

Бекки согнулась пополам, закрыв рот руками. Она справится, справится с этим… только если Ингрид перестанет говорить с ней таким голосом.

— Я никогда…

— А что хуже всего… всего, что мне говорили и о чем думали… Я знала. Что ты делала. — Ингрид встала, обошла пустую комнату. — Я действительно знала. Не то, что ты воровала миллионы долларов у Пирсона — у меня, у всех налогоплательщиков, у тех, рядом с кем прожила всю жизнь, — чтобы собрать свою суперколлекцию произведений искусства. Я не знала подробностей. Но знала главное. — Она стояла спиной к Бекки и кивала в подтверждение своих слов. — Столько раз мне приходило в голову — подозрительно одно, другое, третье. Чувствовала — ты мне лжешь. Я же себя не послушала!

— Пожалуйста, не говори так!

— Каждый раз, когда ты делала дорогущие подарки, я могла отказаться — и не отказывалась. Боялась посмотреть правде в глаза, хотя могла бы. Брала твои деньги не только для себя, но и для детей. То есть позволяла… позволяла им извлекать выгоду из…

Ингрид закрыла лицо руками и разрыдалась. Бекки тоже вытирала слезы, ей хотелось встать и подойти к Ингрид. Почему же она не предположила, что так и будет? Что Ингрид сочтет это собственным преступлением?

Через некоторое время Ингрид вытерла глаза, взяла стакан, допила воду. Садиться не стала.

— Ингрид. — Голос Бекки дрожал. Если бы только можно было все исправить. — Прости меня, мне ужасно жаль… Ты лучший человек, которого я знаю, я никогда бы не хотела, чтобы с тобой так…

Ингрид пожала плечами.

— Знаешь, как-то вечером мы смотрели телевизор, и в новостях что-то говорили обо всем этом. — Ингрид улыбнулась прежней улыбкой, и Бекки бросило в дрожь. — Дэйв тут же переключил канал, но я слышала: диктор сказал, что тебя долго не арестовывали после того, как узнали, — почти месяц, да?

— Да.

— Целый месяц. В ФБР предполагали, что у тебя должен быть сообщник. Мужчина. Они решили, что женщина не справилась бы в одиночку.

Бекки улыбнулась. Адвокаты сообщили ей.

— Я подумала, что тебе бы это понравилось… — Ингрид на мгновение замолчала, затем произнесла: — Я пришла сказать… я буду давать показания в суде. На следующей неделе.

Заседание должно было состояться в Чикаго. Бекки думала, что суд назначат раньше, учитывая признание вины и полное сотрудничество — она предоставила подробную информацию обо всех своих картинах: описание, автор, цена, происхождение. Через назначенных судом адвокатов она сделала все возможное, чтобы побыстрее оформить изъятие активов для продажи. Чем выше цены на аукционах, тем лучше для Пирсона. Конечно, плохо, что ее коллекцию будут продавать федералы. Наверняка они постараются реализовать все как можно быстрее, снизят цены и отпугнут покупателей. Не говоря уже о том, что многие коллекционеры предпочитают не покупать конфискованное имущество.

— Хорошо, — сказала Бекки. — В смысле… я рада, что ты так решила. Если это поможет, ну… поможет тебе доказать раз и навсегда, что ты не имела никакого отношения к…

— Думаешь, я для себя? — резко сказала Ингрид. — Для Ти Джея. Для него и всех остальных. Всех, кто мог бы попасть под ту программу. Она называется «Восход солнца».

— Что? — Бекки спросила и тут же пожалела. Но она действительно не поняла, о чем говорила Ингрид.

— Ну да, ты же понятия не имеешь, правда? Программа «Восход солнца» — наше предложение, которое ты всегда отклоняла. Сколько раз мы к вам обращались? Зимой 2002 года, потом летом 2003 года. И в 2005 году, после того как…

— Ладно, извини… Напомни, пожалуйста.

— Программа для детей с особенностями развития! Для школы! Мы наняли юристов и получили грант от Национального центра исследования здоровья. За счет пожертвований удалось собрать половину оставшейся суммы, так что Пирсону нужно было выделить лишь двадцать пять процентов от того, что требовалось.

Ингрид замолчала. Бекки тихо сидела на стуле.

— Я тебе рассказывала, мы провели массу исследований. Лучше всего помогает интеграция различных форм лечения — все в комплексе. Дети учатся друг у друга. Социальное взаимодействие на практике, подготовка к жизни. Такая программа переключает детей на социальную сферу, чтобы они могли быть независимыми и при этом не отрываться от семьи.

Бекки смутно помнила — да, было какое-то предложение, что-то связанное с социальной поддержкой детей, не только из Пирсона. Она отклонила его, не задумываясь. Бюджетных денег едва хватало на самое необходимое для школы. Однако она представить себе не могла, что́ этот проект значил для Ингрид. Она и не помнила о нем, полагая, что пользу приносит только то, что она давала на частную терапию для Ти Джея. Бекки закрыла глаза.

— Мне пора. — Ингрид подошла ближе. От нее пахло детской присыпкой и лимоном. Бекки почувствовала, как коснулись ее виска волосы Ингрид — она заправила прядку за ухо.

И ушла. Входная дверь открылась и закрылась. К тому времени, когда Бекки нашла в себе силы встать и пойти к двери, Ингрид уже миновала двор и быстро шла по дороге, опустив голову и прижимая обе руки к груди.

Если бы Бекки попыталась догнать ее, электронный браслет зафиксировал бы нарушение.

Если бы захотела окликнуть, то было уже поздно.

Глава 33

Чикаго Здание Федерального суда имени Дирксена

2014

Появился судья, и переполненный зал загудел в предвкушении. Позади Бекки толпились сотни людей, и хотя она заставила себя не оборачиваться, она чувствовала их присутствие у себя за спиной. Как яростно бушующее пламя. Столько знакомых лиц, столько голосов, которые она узнала бы, если бы захотела вглядеться или вслушаться.

Судья Мерида, латиноамериканец, мужчина около шестидесяти. Очки сдвинуты на макушку. Обращается к ее адвокатам и к прокурорам (все они мужчины), обсуждает с ними ходатайства и возражения, доказательства, уведомления о намерениях. Бекки сосредоточилась на том, чтобы дышать ровно. Она не сломается. Пусть все идет как идет.

Однако непроизвольно сжала руки, лежащие на коленях, в кулаки.

Обвинение вызывало свидетелей для дачи показаний. Агенты ФБР рассказывали, как она это делала — запускала в оплату фальшивые счета; называли суммы, от которых сидящие в зале просто ахали: например, в период с апреля по июль 2011 года обвиняемая «изготовила тридцать два счета на общую сумму три миллиона девятьсот четырнадцать тысяч… как вы можете видеть, из них только шестьдесят девять тысяч пошли на оплату городских счетов». Служащий компании по ремонту городских объектов Донни Киррен (он успел широко улыбнуться Бекки, прежде чем отвел взгляд) подтвердил, что городской бассейн не работал три года, что она отказывала в средствах на содержание детских площадок, обрезку деревьев у реки и ремонт дорожек кладбища. Члены городского совета выходили один за другим и давали показания, подтверждающие ее преступление. Библиотекарша со слезами на глазах сообщила, насколько меньше детей и пожилых людей они приняли из-за сокращения часов работы. Дошла очередь и до Ингрид; она говорила ровным голосом и ни разу не взглянула на Бекки. Бекки сидела неподвижно и смотрела на каждого свидетеля, не отводя взгляд. Хотя в горле пересохло, она старалась не сглатывать слишком часто.

Те, кто жаждал крови, испытали настоящее разочарование: стало ясно, что мэр Кен Бреннан не появится. Когда один из обвинителей начал записывать в протокол заявление Кена, по залу прокатился гул, и судье пришлось призвать всех к порядку. Бекки знала, что они думают о Кене: ему стыдно показаться здесь, он замешан, точно. Все эти годы он просто-напросто вручал ей ключ от кассы.

После ее ареста Кен остался мэром, но только номинально. Газеты разносили его как могли. Ему предъявили обвинение, затем сняли. В мае городской совет единогласно проголосовал за возвращение к комиссионной форме управления Пирсоном. В конце года истек срок полномочий Кена, и он ушел с поста. Из новостей Бекки узнала (еще когда была под домашним арестом и носила электронный браслет), что он выставил свой дом на продажу и перевез детей в Рокфорд, где жила его сестра. Куда делась Мэри Бреннан, не сообщалось.

Все эти бессонные месяцы Бекки ждала от него весточки. Кен не писал. Сидя в зале суда, она поняла, что даже в каком-то смысле надеялась увидеть его сегодня. Однако суду лишь зачитали его заявление — унылое, пресное: он осуждает ее поступок и гордится тем, что Пирсон выстоял. Написано словно и не Кеном. Он никогда так с ней не разговаривал.

Прокурор закончил обвинительную речь. Единственным человеком, согласившимся выступить со стороны Бекки — из сотен людей, кого пытались убедить ее адвокаты (по крайней мере, так они ей сказали), — была Трейси Монктон, хотя она тоже отказалась присутствовать лично. Прислала видео.

Зал зашептался, загудел. За последние десять лет Трейси Монктон стала известным режиссером и сняла несколько фильмов, которые присутствующие если не видели, то по крайней мере о них слышали. Авторское кино с именитыми актерами; один из фильмов получил престижную награду во Франции.

«Меня зовут Трейси Монктон. Я художник и кинорежиссер. Я понимаю, что для участия в слушаниях мне не нужно приносить присягу. Я подготовила заявление и хочу его зачитать».

Трейси надела очки, сдвинула их на нос и взяла в руки лист бумаги. В кадре прекрасно было видно ее фигуру: худая, длинноногая, в свободном черном жакете поверх черной блузки. Из строгого облика выбивались только волосы: по плечам в беспорядке рассыпались длинные светлые пряди.

«Мальчик с флагом», первая версия, — прочитала она вслух. — «Мальчик с флагом», вторая версия. «Эмили на кухне», издание фотографий. «Озеро Героя», оттиск с гравюры. «Рассказы Мика», издание фотографий. «Уйти в подполье», фильм. «Уйти в подполье», инсталляция».

Прошло несколько минут. Трейси читала заголовки — десять, двадцать, пятьдесят… наверное, больше пятидесяти. Без описания, только название и жанр.

Адвокаты Бекки переглянулись. Обвинители наклонились друг к другу и переговаривались шепотом. Судья Мерида слегка нахмурился, глядя на монитор. Только Бекки все поняла: Трейси перечисляла свои работы, сделанные в те годы, когда Бекки ее поддерживала. Многие Бекки знала, некоторые были в ее коллекции. А также в музеях и коллекциях по всему миру.

Трейси Монктон замолчала, несколько раз моргнула, глядя на листок бумаги в руке.

«Я решила зачитать этот список вместо того, что меня просили подготовить, то есть вместо обычного заявления. Вместо рассказа о давнем деловом соглашении, которое было для меня важнее, чем я могу объяснить в данных обстоятельствах. Вместо того, чтобы выразить благодарность мисс Фаруэлл за ее поддержку, и вместо моих сомнений по поводу этого. Я надеюсь, список будет полезен мисс Фаруэлл».

Трейси подняла голову, и Бекки смотрела, как взгляд художницы скользит по экрану, не видя ее. Быстрым движением Трейси сняла очки для чтения.

«Спасибо, что включили мое заявление в судебное разбирательство».

Трейси кивнула кому-то за кадром, и экран погас.

Бекки ощутила теплое покалывание в кончиках пальцев. Приятное чувство, впервые за весь день. Она пыталась удержать эту внутреннюю силу, старалась не слышать адвокатов и судью. Какая разница, что они скажут.

— У защиты еще свидетели есть?

— Нет, ваша честь. Разрешите выступить мисс Фаруэлл.

Бекки поднялась на трибуну; ей пришлось повернуться лицом к залу — первый раз с начала процесса. Пытаясь поправить блузку, провела по ней рукой, и собственные пальцы показались ей толстыми и неуклюжими. Опустила глаза и вдруг разглядела — рисунок на ткани состоял из множества крошечных уточек. Или, может быть, гагар. Сотни маленьких черных птиц плыли вниз по груди и животу. Странно, ей всегда казалось, что это абстракция.

Зачем она откладывает неизбежное, зачем глядит на тех, кто пришел собственными глазами увидеть, как ее отправят в тюрьму. Она чувствовала всю силу их общей ненависти, и чем дольше смотрела в зал, тем быстрее улетучивалось ее самообладание.

— Можете говорить, мисс Фаруэлл, — кивнул судья Мерида.

— Да. Спасибо. — Она слегка прикоснулась к микрофону, чтобы определить правильное расстояние — такой привычный жест, она много раз делала это раньше. И давно представляла себе момент. Готовилась — все должно выглядеть так: она полностью раскаивается в содеянном, позвольте лишь объяснить… Одна, другая, третья история — как она спасала Пирсон от пропасти, вкладывала деньги, рождала идеи, прилагала множество усилий. И всегда была предана городу. Поменьше подробностей о коллекции, нужно сказать главное — описать произошедшее (все, о чем они до сих пор только слышали из чужих уст) так, как она его понимает. Она много раз убеждала Пирсон думать так, как думает она, почему бы не сделать это в последний раз? Заставить их понять ее!

Какая же я дура.

Глупо считать, что она сможет их в чем-то убедить. Все это будет пустым звуком. Обманываться невозможно — она причинила им много боли.

— Мисс Фаруэлл, вы хотите что-нибудь сказать суду?

— Нет. То есть да. — Перехватило горло, руки налились тяжестью. — Хочу сказать, что мне очень жаль. Я прошу прощения у тех, кто пострадал из-за меня, — быстро произнесла Бекки и положила микрофон.

Судья Мерида отклонил ходатайство защиты о помиловании на основе сотрудничества с властями и объяснил, почему избрал верхний предел срока наказания — это более чем оправдано масштабом мошенничества. Двадцать лет. Ходатайство о залоге отклонено, осужденная немедленно должна быть заключена под стражу.

Сдержанные вздохи пробежали по залу, кое-где раздались аплодисменты. Дрожащими руками Бекки опиралась о стол. Отсюда она отправится прямо в тюрьму.

Адвокат взял ее за руку.

Судья Мерида снова поправил очки и заговорил с Бекки совсем другим тоном — как будто в зале никого, кроме них, не было.

— Федеральное бюро тюрем позволит вам посещать церковь. Вам разрешены занятия. Если пожелаете. У вас будет возможность подумать о том, какой ущерб вы нанесли городу. Людям. Большую часть оставшейся жизни вы проведете в тюрьме. Однако… — Перед тем как продолжить, судья обвел глазами зал. Затем повернулся к Бекки. — Суд принял во внимание ваше чувство гражданской ответственности и все, что вы сделали для Пирсона — когда вы делали что-то хорошее. Удачи вам, мисс Фаруэлл.

Стукнул молотком.

— Заседание закрыто.

Глава 34

После

После вынесения приговора еще долгое время жители Пирсона — особенно те, кто присутствовал на слушании (и потом по дороге домой попал в пробку) — говорили о Бекки, о том, как ей придется в тюрьме. Уж кому-кому, а Бекки Фаруэлл там будет несладко. Те, кто ненавидел ее, радовались: где теперь все твои модные картинки, Бекки? И как тебе тюремные одежки? Кто-то злорадствовал: ее наверняка будут избивать или не пройдет и недели, как ее сделают чьей-то женушкой. Но таких было немного, их не поддерживали. Несмотря на все, многие помнили, как Бекки Фаруэлл придумала, а затем организовала праздник петунии, как ходила по городу с планшетом в руках, как участвовала в марафоне — круг за кругом по трассе в три часа ночи, как нашла диджея для школьного выпускного.

Трудно представить Бекки Фаруэлл в тюремной робе.

Кто-то радовался:

— К ней никто не придет в день посещений.

— У нее все равно нет родных.

Наверное, в душе они понимали, что Бекки готова к жизни в заключении. Ну да, ей больно — живой ведь человек. Конечно, ей нравилась вкусная еда, модная одежда, комфорт. Но она всегда жила одна. Ей и раньше приходилось тяжело, и она находила выход из положения. В конце концов, в городе всегда восхищались ее стойкостью и умом, признавали, что эти качества еще сослужат ей хорошую службу.

Первые два года в исправительном учреждении в Миннесоте оказались очень тяжелыми для Бекки — как ей и желали самые безжалостные ненавистники. Позднее она назвала этот период — ориентация, а потом старалась вообще не вспоминать о нем.

На третий год она ответила сокамернице на несколько вопросов о графике выплаты штрафа — то, о чем не упоминалось в ее соглашении о возмещении ущерба. Затем разрешила спор, приносят ли тюремные счета проценты и как лучше оплачивать телефонные разговоры — почтовым переводом или чеком. Вскоре она уже помогала всем заполнять сведения об иждивенцах и документы о конфискации активов, набросала примерный ежемесячный бюджет, который одна из женщин должна отправлять своей внучке. Подсчитала, каким будет социальное пособие, если выйти на свободу в 2028 году.

К четвертому году, устав выслушивать дичайшие представления о том, как нужно обращаться с деньгами, Бекки разработала и провела три месяца занятий, курс «Как обращаться с деньгами. Сто полезных советов». Сначала хотела назвать его «Сто один совет», однако поняла, что для начала нужно рассказать самое простое. Показала на примере, как начисляют заработную плату, подробно пояснила, как заполнять чековую книжку и какие суммы отражаются в банковских выписках. Ее еженедельные занятия стали настолько популярными, что женщины спорили, кому сидеть в первом ряду. У многих из них никогда не было постоянной работы, и они не имели понятия о простейших вещах, поэтому ловили каждое слово Бекки и старательно конспектировали.

Затем Бекки начала читать курсы «Основы фондового рынка», «Достойная пенсия. Сто один совет» и вести отдельные занятия для тех, кто хотел выбрать фонд для инвестирования.

Так она построила жизнь.

Если бы в Пирсоне узнали, чем она занималась в тюрьме, не удивились бы. Бекки всегда была лидером, всегда организовывала и руководила. Много лет. И всем нравилось, как она это делает.

Она больше не занималась искусством. Не вскрывала письма от тех, кого знала… в своей прошлой второй жизни. Однажды ее захотел посетить преуспевающий коллекционер; она отказалась от встречи. Не понимая истинной связи искусства с ее преступлением, соседки по камере какое-то время называли Бекки «Пикассо»; Бекки не подавала вида, что ей неприятно. По всей видимости, она легко отказалась от своей одержимости искусством — страсти искать и приобретать, находиться рядом с ним. Ей удалось освободиться от своей мании.

По крайней мере, можно было так подумать.

Бекки умела лгать. Достаточно правдоподобно, чтобы искренне запутаться — что правда, а что нет. Долгие годы она строила жизнь на лжи такой убедительной, что верила ей сама и чувствовала себя правой.

Сейчас я свободна. Свободна от всего этого!

Когда Бекки думала о прошлом — без этого не обойтись, в тюрьме много времени для размышлений, и приходилось думать обо всем, — она возвращалась мыслями в детство. В далекое прошлое, к началу начал.

Часто вспоминала, как однажды они с Хэнком (ей тогда было лет восемь?) поехали на прогулку, примерно через год после смерти матери. Отец тогда старался почаще уезжать из дома, чтобы избавиться от печальных мыслей, отвлечься, перестать думать о финансовых трудностях — хотя бы на время.

Почему они в тот день поехали на стоянку школьных автобусов? Бекки помнила только, как она и какой-то мальчик (или девочка?) примерно ее возраста, одни, без взрослых, бегали там друг за другом. Может быть, на стоянке работал какой-нибудь приятель Хэнка? И они с ним пили кофе в офисе, пока дети играли на улице?

День выдался ветреный. Ветреный и холодный, и сначала Бекки была в куртке, но от беготни ей стало жарко; она сбросила куртку и снова помчалась догонять. Они играли в пятнашки, носились вокруг школьных автобусов. Ей казалось, их сотни; а на самом деле, наверное, пятьдесят или шестьдесят — большие, желтые, аккуратно выстроились в несколько рядов. Пустые и тихие.

Чувство невероятной радости, дикой свободы. Какое-то волшебство. Туда-сюда по рядам, шорох кроссовок по гравию, крик, визг. Бекки помнила, как билось тогда ее сердце, помнила чувство напряженного ожидания — непонятно, где «пятнашка» выскочит, рядом с ней или дальше, через пять или десять автобусов. Хэнк где-то поблизости. Ветер бьет в борта тяжелых машин, солнечные блики играют на металлических поверхностях… вот что она помнила. И — счастье. Вопящее, восторженное счастье.

Если Бекки думала об этом достаточно долго, то воспоминание оставалось с ней целый день, и она представляла себе, как бы все выглядело с высоты птичьего полета. Там, внизу, школьные автобусы, небольшие прямоугольники желто-оранжевого цвета, выстроились в бесконечные ряды. И между ними мелькают две детские фигурки — то появляются, то исчезают.

Она старалась как можно дольше удержать в голове это видение.

Если нарисовать, прекрасная получилась бы картина.

Примечания автора

Однажды в 2012 году я ехала на север по чикагской Лейк-Шор-Драйв, слушая радио, и чрезвычайно увлеклась репортажем об аресте Риты Крандуэлл из Диксона, штат Иллинойс. И не я одна. По мере того, как ее поистине грандиозное преступление обрастало все новыми подробностями, росло число пораженных тем, как за 20 лет без единого сообщника государственная служащая сумела присвоить имущество жителей этого маленького городка на сумму 54 миллиона долларов. Но пока репортеры и следователи пытались объяснить и понять то, как Крандуэлл сумела провернуть крупнейшую в истории США аферу на государственном уровне, я пыталась представить, что чувствует человек, совершивший такое. Как должен мыслить тот, кто каждый день ходит на работу, общается с коллегами, соседями и друзьями и при этом год за годом их обворовывает? Какой отпечаток двойная жизнь оставляет на его психике? Мне стало любопытно, каким образом та, что обманывала других, неизбежно была вынуждена обманывать саму себя.

Затем Рита Крандуэлл осталась в стороне, и мои мысли сосредоточились на главной героине: женщине, одаренной необычайным интеллектом и мотивацией, жившей в тесно сплоченной сельской общине, внезапно ощутившей невероятную и не совсем приятную одержимость предметами искусства. Бекки Фаруэлл обрела плоть, едва я уловила природу столь всепоглощающего влечения: у нее не было повода любить творчество, но была способность интуитивно отличать хорошую картину от плохой, несмотря на то, что она росла в отрыве от настоящего искусства. Жажда обладать картинами была врожденной, и это ее удивляло ее не меньше, чем остальных. Вспоминается, как «Дархэмском быке»[2] Крэш Дэвис говорил Ядерному ЛаЛушу: «Когда ты был младенцем, боги даровали тебе молнию вместо правой руки». Наделив ее этой чертой, я поняла, что мир коллекционеров современного искусства с присущими ему высокими ставками, огромными суммами денег и классовыми конфликтами является идеальной ареной, на которой развернется борьба Бекки с принятием истины.

Ознакомившись с деталями преступления Риты Крандуэлл, я специально не стала подробно исследовать ее как личность. Работая над вымышленным миром «Талантливой мисс Фаруэлл», я обрела небывалый простор для создания персонажей, ни в чем себя не ограничивая.

Пирсон, придуманный мной город, наделен некоторыми деталями топографии, схожими с Диксоном, но населяющие его люди и сферы их деятельности являются вымышленными, также, как Бекки Фаруэлл не имеет ничего общего с Ритой Крандуэлл. Подобного минимума реальных событий романистам часто хватает, чтобы создать совершенно другую, вымышленную историю — именно так на свет появилась «Талантливая мисс Фаруэлл».

Тем, кто хотел бы узнать больше о Рите Крандуэлл, я посоветую посмотреть документальный фильм «Вся конница королевы»[3]. Из полезных и увлекательных книг об искусстве рекомендую «Семь дней в искусстве» Сары Торнтон, «Я продал Энди Уорхола (слишком рано)» Ричарда Полски[4] и «Собирая предметы искусства ради любви, денег и чего-то большего» Итана Вагнера и Теи Вестрейх Вагнер[5].

Моя книга, конечно же, названа так в честь великой Патриции Хайсмит, чей гениальный роман стал одним из источников вдохновения для появления на свет Бекки Фаруэлл с ее прегрешениями.

Благодарственное слово

Во-первых, я навеки благодарна Элис Тасман за то, что она верила в меня и мой труд. Кейт Нинцел сделала мою книгу лучше, а я научилась лучше писать. Спасибо всей потрясающей команде издательства Морроу.

Кэрол Джонс любезно отвечала на мои расспросы о том, как велась финансовая отчетность в Иллинойсе 1980-х, а Нико Коммандер помог разобраться в том, как государственные служащие привлекались к уголовной ответственности. Благодарю их за время и силы, что они уделили мне; все оставшиеся ошибки лишь на моей совести.

Особенно признательна сотрудникам и книгам отделения Чикагской общественной библиотеки в районе Линкольн-парк.

Как всегда, во всем, что касается мудрости, энтузиазма и веселья я полагалась на своих писателей-единомышленников: Рейчел ДеВоскин, Джину Франджелло, Тею Гудмэн, Дику Лэм, Ребекку Маккай, Зои Золброд. Спасибо моим искушенным читателям Лайаму Кэлланану и Валери Лэйкен. Я горжусь дружбой с Лорин Гулдин, Дженни Мерсейн и Кэролайн Хэнд Ромитой. Выражаю признательность ведьмам — они знают, о ком речь.

Но больше всех я благодарна своей семье — Алану и Бетси, Лоури, Джослин, Малькольму. Кортни, Сэмюэль, Венди, я люблю вас всем сердцем!

Примечания

1

Вооруженный конфликт между США и индейскими племенами в 1832 г. (здесь и далее прим. перев.).

2

Спортивная драма 1988 г.

3

Американский документальный фильм All the Queen’s Horses, посвященный Рите Крандуэлл (2017).

4

Арт-дилер, автор книг об Энди Уорхоле, в т. ч. упомянутой I Sold Andy Warhol (Too Soon) (2009).

5

Collecting Art for Love, Money and More (2013); книга четы Вагнер, американских меценатов, коллекционеров предметов современного искусства.

Content

Эмили Грей Тедроу
Талантливая мисс Фаруэлл

Глава 1 Пирсон, Иллинойс 1979

Глава 2 Пирсон, Иллинойс 1981

Глава 3 Пирсон 1983

Глава 4 Пирсон 1984

Глава 5 Пирсон 1986

Глава 6 Пирсон 1986–1987

Глава 7 Пирсон 1987

Глава 8 Чикаго 1987

Глава 9 Пирсон 1987–1989

Глава 10 Нью-Йорк 1989

Глава 11 Пирсон 1989

Глава 12 Пирсон 1990

Глава 13 Пирсон 1991

Глава 14 Пирсон 1991

Глава 15 Майами 1991

Глава 16 Пирсон 1991

Глава 17 Пирсон 1991–1993

Глава 18 Чикаго 1993

Глава 19 Нэйпервилл, Иллинойс 1994

Глава 20 Пирсон 1995

Глава 21 Чикаго 1996

Глава 22 Пирсон Милан, Париж Пирсон 1997–1998

Глава 23 Нью-Йорк 1999

Глава 24 Пирсон 2000

Глава 25 Пирсон 11 сентября 2001

Глава 26 Пирсон 2002

Глава 27 Милан 2003

Глава 28 Пирсон 2003–2008

Глава 29 Пирсон 2009

Глава 30 Пирсон 2011

Глава 31 Пирсон 2012

Глава 32 Пирсон 2012–2014

Глава 33 Чикаго Здание Федерального суда имени Дирксена 2014

Глава 34 После

Примечания автора

Благодарственное слово

Примечания