Ирина Лазаренко

Клятва золотого дракона

Если хотите получить звук высшей пробы – закутайте его в тишину

Глава 1

предгорья Такарона, десятый день сезона свистящих гейзеров по гномскому календарю

– Слыхал, Конхард? Из Донкернаса сбежал дракон!

Гном в ответ на этот безобидный вопрос глухо рыкнул и так хряснул кулаком по столу, что едва не свалил его, и в стоящей перед ним кружке взволновалось пиво. Харчевник на миг вжал голову в плечи.

– Да ты чего, Конхард, я ж просто сказал…

– Я те дам «просто»! – пророкотал гном. – Все вы «просто», вашу мать людскую, третий день над ухами мне «бз-з» да «вз-з», «Конхард, там дракон, Конхард, расскажи про драконов, Конхард, покажи про драконов!»

И гном действительно показал лицом нечто монструозное, отчего харчевник мимолётно съежился еще раз. Посетители-эльфы глядели на шумного гнома снисходительно или с презрением, немногочисленные люди – неодобрительно, но в то же время каждый из гостей всеми силами скрывал свой живейший интерес.

А как не быть живейшему интересу, когда из Донкернаса сбежал дракон, а на террасе харчевни у самого, считай, Шарумара сидит гном? Притом не какой-нибудь вершинник, а полновесный гном из подземного Гимбла – это понятно по длинным волосам с проседью, стянутым в хвост на затылке, по выбритым вискам и вытатуированным на них наковальням.

Лишь один гость харчевни смотрел на гнома с интересом не скрываемым, а явственным и даже восторженным. Был это… с первого взгляда казалось, будто эльф, но нет – человек, просто похожий на эльфа длинными волнистыми волосами, высокими скулами, неуловимой грацией танцора и чудными глазами цвета жидкого золота – таких глаз не бывает у людей в этих краях. Он сидел, подавшись вперед, жадно прислушиваясь к разговору, и живо блестели его необычные глаза, и пальцы, держащие кружку с пивом, напряглись так, что побелели костяшки, а плащ из тонкой кожи укрывал его плечи, словно крылья – летучую мышь.

– Я в драконах не разбираюсь, – уже тише, но с гулким горловым рыком повторил Конхард, прищурился на харчевника, выдвинул вперед челюсть, – и слышать не желаю про них, а будешь настырничать – так позабуду, что знаю тебя уже прорву лет, и по башке насандалю, понял меня?

Харчевник покосился на рукоять молота, торчащую над столешницей, и быстро кивнул. На самом деле, он не то чтобы очень уж испугался – яркий нрав Конхарда он неплохо изучил за эти годы и знал: гном впадает в буйство без всяких предупреждений, так что если в первый же миг не зарядил тебе в глаз или не снес молотом голову – значит, обошлось.

Однако и совсем успокаиваться гном явно не желал – видно, настырное любопытство людей действительно допекло его за эти дни, и он весьма бурно отреагировал на многозначительный взгляд, который харчевник бросил на человека с золотыми глазами.

– Что это вы переглядываетесь, а? Я вижу! – Конхард хотел хлебнуть из кружки, но слишком уж размашистым движением поднес ее ко рту и едва увернулся плеска пива, почти задевшего его стеганую куртку. – Ну? Чего переглядываетесь?

– Да ничего такого, – замахал руками харчевник, – просто этот паренек, Илидор, спрашивал попутчика до Гимбла, так я и подумал…

Гном медленно обернулся и с непонятным выражением лица следил, как человек, названный Илидором, поднимается из-за стола и идёт к нему. Идёт и улыбается, не натянуто и не заискивающе, а так открыто и радостно, точно вместо Конхарда на лавке лежит гора леденцов.

Да, Илидор не был вполне обычен для человека, но все-таки на эльфа он еще меньше похож, решил гном – разве что этими странными глазами, не желтыми, какие бывают у степных человеческих племен, а именно золотыми, искристыми, как будто состоящими из горстей крошечных начищенных монеток. И еще волосы, слишком уж густые, волнистые, блестящие, чисто эльфские. Одежда на нем была обыкновенная, ничем не примечательная – изрядно потертые шерстяные штаны, рубашка без ворота со свободными рукавами, не то синевато-серая, не то когда-то синяя, а теперь застиранная, и плащ дурного кроя, с двумя укороченными полами вместо одной. Никакого оружия Илидор при себе не имел, и тем это страннее, потому как он явно нездешний – быть может, кедиец, подумал Конхард: про заморских кедийцев ничего толком не известно, так что выглядеть они могут как угодно. Может статься, конечно, что Илидор – эльфская полукровка, но, говоря по правде, скорее верится в кедийца.

Он подошел, всё глядя на Конхарда, как на что-то очень хорошее, отчего гном немедленно испытал труднопреодолимое желание сделать нечто совсем обратное, то есть очень плохое.

– На кой тебе попутчик? – пробурчал он и отхлебнул пива.

– Я дороги не знаю, – еще шире улыбнулся Илидор.

– Ты что, больной? Все пути ведут в Гимбл! Пойдешь на север по любой из дорог – рано или поздно упрешься во врата. На кой тебе попутчик, повторяю?

– Мне нужно в Гимбл быстро, – Илидор не переставал улыбаться, широко, открыто, но глаза его вдруг сверкнули, а голос обрел каменную твердость, от которой Конхард помимо воли подобрался, выпрямился и даже едва не отодвинул кружку с пивом. – И я бы хотел прийти туда с местным жителем.

К счастью, Конхард в этот миг не пил, иначе точно бы поперхнулся.

– Погоди, так ты не на рынок идешь? Хочешь… ты хочешь попасть внутрь?!

От такой наглости гном свесил челюсть до самой столешницы, а Илидор весело кивнул и без приглашения уселся напротив. Харчевник тактично отошел подальше, и тишину за столом не нарушало ничто, кроме зудения мелких ранних мух, которые вились вокруг огрызка колбасы, недоеденного предыдущим посетителем.

– Я не прошу провести меня через врата, – Илидор улегся грудью на столешницу и заглянул в кружку Конхарда, – если только ты сам не захочешь помочь, конечно. Мне просто нужно к ним попасть, и стражи будут сговорчивей, если я приду с местным гномом, правильно же?

– Нет, – передразнил его всё еще ошарашенный Конхард, – неправильно!

– Ладно, – не расстроился Илидор, выпрямился на лавке, положил руки на стол. – Так возьмешь меня с собой?

Гном собирался грубо ответить, что, разумеется, не возьмет, но улыбка Илидора была такой искренней и задорной, что Конхард сам не заметил, как разулыбался в ответ, словно миг назад не пребывал он в дурном расположении духа, и подумал: да отчего нет-то? Компанию в дороге гном очень уважал, поскольку любил поболтать, и уж тем более компания пригодится при проходе через Шарумар, язви его в башни, через нарядный душистый Шарумар, который Конхард почти ненавидел, и который почти ненавидел Конхарда.

– Ладно, – решил он, – возьму тебя с собой, только с условием: держаться рядом, не нудить и в случае чего подсоблять. Я тебе даже меч дам на время пути – остался от предыдущего подсоблятора.

Золотистые глаза Илидора на миг съехались в кучу.

– От предыдущего? Он погиб? Такая опасная дорога?

– Дорога нормальная, – гном отодвинул кружку и покосился на свой молот, стоящий у стола, – если пообещаешь не заговаривать со мной про драконов, то, вернее всего, в полной сохранности доберешься до Гимбла.

* * *

Дорога была не просто «нормальной», а даже немного праздничной: ровная и широкая, идеально гладкая и чистая, словно никогда не ступала не нее конская нога, не катилось тележное колесо. По краям – невысокие густые кусты с тонкими листьями и сочно-желтыми цветами-свечками, за ними – свежие зеленые луга с цветущими розовыми вишнями и пахучими виноградниками. А впереди – нарядный серокаменный Шарумар, весь и изящных башенках, резных балюстрадах, стройных зданиях, остроконечных окнах. За ним виднелись серо-зеленые горы Такарона, смущенно укрывшие головы облаками, словно не желающие, чтобы их сравнивали с шарумарским великолепием. В свежем воздухе носилось звонкое пение птиц и запах цветущей вишни.

Очень, очень странно выглядел на этой дороге немолодой гном, припорошенный пылью, коренастый, сутулый, с висящим за спиной огромным молотом и котомкой на плече, и всем своим видом показывающий, что есть жизнь за пределами Шарумара. А вот его спутник, шагающий налегке и едва не вприпрыжку, отменно соответствовал этому месту: было в нем эдакое эльфское или же кошачье изящество, словно он не шел, а перетекал по дороге, и волосы его блестели под солнцем, и золотистые глаза сияли, и улыбка то и дело трогала губы. Негромким, неожиданно глубоким голосом он напевал себе под нос какой-то бодрый мотив без слов и жмурился солнцу так, словно очень долго его не видел, хотя лицо его выглядело если не загорелым, то и не изможденным без света, как это бывает у людей, подолгу сидящих в четырех стенах.

Илидор жадно впитывал всё: вид сказочно-величественного города впереди, прозрачный воздух, полный сладкого запаха и птичьих голосов, светлое небо с редкими прожилками сероватых облаков. А Конхарда всю дорогу преследовало идиотское ощущение, будто в следующий миг Илидор раскинет руки, вдохнёт глубоко-глубоко и упадёт в это небо, как в воду, и еще Конхарду передавалось воодушевление Илидора, сливалось с обычной энергичностью самого гнома, отчего тоже хотелось расплываться в улыбе и напевать.

Он охотно расплылся и напел:

Как бы эльфам-остолопам

Чтоб аж ветер в ухах свистнул,

Поскорее спрыгнуть в пропасть,

Да на дне её прокиснуть!

Илидор поперхнулся своей бессловесной мелодией и тут же расхохотался во всю глотку, распугивая птиц в придорожных кустах. Смех его был таким заразительным, что Конхард тоже взоржал, вдвойне довольный откликом на свой шуточный экспромт, который, что там скрывать, считал весьма удачным для гнома.

– Не любишь эльфов? – наблюдательно заметил Илидор.

– Терпеть не могу, – Конхард стукнул себя кулаком в грудь, и на стеганой куртке остался вдавленный след. – Дела вести с ними никак нельзя, ты понимаешь, никакой возможности нет, приходится аж в Уррек бегать, в земли людей, а всё отчего?

Конхард ожидал, что Илидор подхватит шутку, но тот явственно ждал продолжения, и гном, удивленно шевельнув бровью, сам закончил:

– Потому как эльфы высоченные слишком. Люди-то пониже будут.

Илидор странно изогнул шею, точно одним ухом прислушивался к доносящимся из-под земли звукам, искоса посмотрел на гнома, который был ниже его всего на полголовы, и огорошил:

– А я думал, это потому, что эльфы слишком важные.

– Ну да, – Конхард поскреб подбородок. – На самом деле так. Я думал, все знают эту шутку, но ты, видать, совсем издалека.

Илидор улыбнулся уголком рта и ничего прояснять не стал, да гному оно не очень-то было и нужно.

– Уж всерьез думаю обходить Шарумар, – поделился он доверительно. – Через него напрямик, конечно, удобно, но какие ж задавалы тут живут, просто страх немыслимый, нигде не встречал таких мерзких эльфов, как в Шарумаре. Меня один раз даже чуть из города не изгнали, потому как сцепился я с одним… ну да и ладно, не больно-то хотелось. В другой раз в обход пойду, вот помяни моё слово! Да ты сам всё увидишь, вот увидишь, какие ж они тут гадостные, эти эльфы с ушами!

* * *

Идти с Илидором по улицам Шарумара было и смешно, и немного раздражающе, и… воодушевительно, что ли. Никогда еще Конхард не видел никого, кто бы так искренне и рьяно впитывал в себя незнакомые места, так жадно окунался в них, дышал ими. Илидор едва смотрел под ноги: он вертел головой, разглядывая фигурно стриженые кусты, кованые вывески и указатели в завитушках, ползущие по серым стенам зеленые лозы и резные ставни. Потом он задирал голову, чтобы разглядеть длинные окна и витражи, и навесные балконы, а еще – как там, высоко-высоко, шпили башенок впиваются в небо. И прикрывал глаза, вбирая звуки эльфского города: звон дверных колокольчиков, треньканье лютни на террасе харчевни, оживленные голоса, мелодичный смех. Он глубоко вдыхал воздух, полный сладких цветочных ароматов, он мурлыкал себе под нос, он то и дело принимался кружиться по широким улицам и зеленым бульварам, при этом умудрялся ни обо что не спотыкаться и даже не запинаться о свисающие с пояса потертые ножны с мечом, которые выдал ему Конхард.

Чувства переполняли Илидора, выплескивались из него, вихрились вокруг него и заражали восторгом гнома, который видел Шарумар уже очень много раз и в обычное время особой радости от него не испытывал. Но сейчас Конхард был так доволен, что открыл этот город для своего спутника, что испытывал к Шарумару почти нежные чувства и всё время расплывался в улыбке.

Во всяком случае, пока они не вышли к Храмовому бульвару. Тут улыбка гнома стухла, зато Илидор при виде белого купола и поющей жрицы едва не завопил от восторга.

Храм словно выныривал из буйно-зеленой растительности – невысокая коробка в один этаж с широченным белым куполом. Людская постройка, людская вера, которой только безумные деньги и такое же безумное влияние могли проторить дорогу в эльфские города вроде Шарумара. И ровно на перекрестке бульвара и дороги к храму стояла немолодая статная жрица в голубой мантии, стояла и пела – негромко, но очень проникновенно. Песня её рассказывала про солнечный свет, без которого не появилось бы в мире ничего живого, про крошку отца-солнца, горящую внутри каждого человека и делающую его живым, что этот кусочек создателя внутри нас ждет от всякого человека отваги и славных дел, которые принесут миру величие, сравнимое с величием солнца, которое дало миру жизнь. И что Храм будет всячески прославлять и чтить каждого, человека, эльфа или гнома, который бросит вызов темноте в себе и вокруг себя.

Илидор слушал это пение и с лучезарной улыбкой, сияя глазами хлеще солнца, приближался к жрице.

– Да ты что! – Конхард схватил его за полу плаща, чтобы оттащить, и тут же отдернул руку: ему показалось, будто плащ встрепенулся в ладони.

– Что? – удивился Илидор, но остановился.

Гном отер лоб. Чего не причудится от жары! В людском городе он бы расстегнул или снял куртку, но не в эльфском: слишком въедливые запахи у здешней розовой вишни, аж тошнит от этой сладости, когда она въестся в одежду, и удолбаешься его выстирывать, и чем больше одежды, в которую впитается запах, тем больше потом от него тошнит и тем больше потом стирать.

– Не подходи к ней, – Конхард ткнул пальцем в жрицу.

Та словно и не заметила, продолжала, улыбаясь, напевать про солнечный свет, звон монет, запах грозы, стрелы судьбы и еще что-то подобное. Взгляд её скользил по лицам редких прохожих. Некоторые улыбались ей в ответ, и тогда вокруг глаз жрицы намечались лучики морщинок, а некоторые эльфы и люди отворачивались, не желая встречаться с ней взглядом – и не похоже, чтобы это её расстраивало. Она тихонько пела, улыбалась, чуть поводила руками, намечая движения.

– Жрицы солнца – страшные твари, – Конхард брюзгливо выпятил нижнюю губу и потащил Илидора прочь, – только задержи на ней взгляд подольше, только подойди и скажи слово! Не успеешь оглянуться – уже окажется, что подрядился убить каких-нибудь чудищ на морском побережье, пропасть знает как далеко, поскольку их существование губительно для каких-нибудь людей, которых ты в жизни своей не видел. Или ты теперь должен переться к забытой богами ферме, чтобы уничтожить там кикиморовые норы и спасти фермеров от неурожая, как будто это твоя печаль, что они сами не могут сладить с кикиморами! Не, ну ты точно совсем издалека!

– Жрицы платят за убийство чудищ? – весело переспросил Илидор и оглянулся, ярче засверкав золотом в глазах: похоже, ему эта идея пришлась весьма по вкусу.

Конхард выпустил, наконец, его плащ. Странная ткань, бархат – не бархат, кожа – не кожа. С виду совершенно обычный плащ из непромокаемой «щучки», только кроя дурацкого, а на ощупь – не пойми что такое.

– Храм платит за чудищ, да. Они говорят, это их способ нести свет солнца в мир или что-то вроде такого. Ты если хочешь в это впутаться – так я тебе не мешалец, я спокойно своей дорогой пойду дальше в Гимбл, ты мне меч только верни.

Илидор досадливо цокнул языком и, кажется, едва удержался, чтобы не топнуть ногой, до того ему почему-то понравилась мысль носиться за монстрами не пойми куда. В последний раз обернулся на жрицу и последовал за гномом.

Они шли по широкому бульвару, мимо весело звенящих фонтанов и высоченных мраморных статуй, которые изображали, судя по всему, каких-то великих эльфов прошлого. Навстречу попадалось и много самых обычных эльфов из плоти и крови, которые держались ничуть не менее надменно, чем каменные. Большинство словно и не замечало чужаков, некоторые же провожали их такими взглядами, какими могли бы смотреть на лишайную крысу, отгрызающую нос одной из этих мраморных статуй. Еще на бульваре было немало стражников в легких кожаных доспехах, и те тоже внимательно следили за пришлыми, и глаза у стражников были ледяные и колючие, как сосульки.

– Кочерыжки спесивые, – бурчал Конхард, нарочито вразвалку шагая по нарядному бульвару. – Видишь, почему я не хочу тут ходить? И ведь они не всегда такие, ты понимаешь, просто они видят, что мы с пустыми руками идем, а значит, не интересны им, и хорошо бы нам ходить где-нибудь в других местах, раз так. А придешь сюда с товаром – так все эти эльфы с ушами становятся такими приветливыми, ну чисто леденцовые палочки в куче навоза! Если б мы зашли в торговые кварталы, ты б увидел, сколько там людей и гномов толчется вокруг лавочек и банков, и как уважительно с ними говорят эти эльфы с ушами, когда другие желают им что-нибудь продать или что-нибудь у них купить. А в этом районе – сплошное тьфу ты, но здесь выход на мост, что ведет к удобной тихой тропе на Такарон.

Внимательный человек мог бы подметить, что основная доля презрения местных жителей доставалась гному, на Илидора же смотрели равнодушно или даже с интересом, а он, словно не замечая этих взглядов, негромко напевал себе под нос приятную и не по-прогулочному сложную мелодию, сиял золотыми глазами и шел вперед так, словно едва сдерживается, чтобы не заплясать или не побежать, словно его тело распирает энергия, которую немедленно хочется куда-нибудь деть.

Немногочисленные люди, гуляющие по бульвару или занятые какой-нибудь работой, почти не обращали внимания на гнома и человека.

Конхард вел Илидора к одной из многочисленных лестниц, выложенной из белого камня. Широкие ступени, каменная резьба балюстрад, изящно-волнистые перила – наверняка не обошлось без магии при постройке этих лестниц, да что там – всего города. Разве можно усилиями одних лишь мастеров создать такое светлое, просторное, душистое великолепие у подножия гномских гор?

Эльфам, ясное дело, интересны были именно горы. И порт, скромно укрытый от глаз высоченными зданиями и густыми парками, как будто вовсе не ради этого порта и этих гор строился город Шарумар. Нет, именно ради гор, ради Гимбла, из которого гномы-трудяги тащат драгоценные камни и драгоценные металлы, и удивительное оружие и… нет, своих удивительных помощников, живых существ, созданных из стали и обсидиана и упорно называемых «машинами», гномы наружу не выводят. Но кое-какие детали, для обыкновенных машин, всё-таки продают. И очень высоко все эти дорогие и удивительные вещи ценятся за морем, а в море очень удачно впадает река Бирель, на берегу которой стоит Шарумар.

Пару пролетов поднимались молча, и всё более захватывающим становился вид города внизу, но Илидор всякий раз возвращался взглядом к статной фигуре в голубой мантии на площади.

– Нет, ну как же красиво поёт! – всё-таки не выдержал он.

– Зацепило, да? – словно бы не поверил Конхард и, решительно выдохнув, пошел на штурм нового, особенно длинного и загогулистого пролета. – Ну ага, красиво, наверное. Только тошнит уже от их пения, ты знаешь, даже до Гимбла эти твари добрались…

– Жрицы? – обрадовался Илидор.

– Да не жрицы, а весь ихний храм, вперлись пару лет назад вместе с новым людским посольством, отгрохали себе хатку с белым этим, куполом, и вещают там, и поют…

– И платят за убийство монстров из глубин? – Илидор потер руки с таким видом, словно ему предложили нечто изумительно вкусное.

– Да тебе что? Ты в Гимбл не попадешь, говорил же, даже если я за тебя поручусь, ф-фух. Хотя с чего бы мне за тебя ручаться, я тебя первый день знаю, ну да и это не важно, потому как…

Гном не успел договорить: лестничный пролет наконец закончился, и они оказались на очередной площадке с цветочными горшками, резными балюстрадами и видом на Шарумар – невинно-прекрасным выглядел город, наполненный солнечным светом и запахом цветов, и его парки, и неслышимые здесь журчащие фонтаны, и серокаменные здания с балконами и башнями. Но было ясно, что сейчас Конхарду и Илидору станет не до городских красот: по площадке к ним вразвалку шагали, явно обрадованные нежданной потехе, пятеро эльфов. Совсем молодые, в ярких рубашках, обтягивающих штанах и высоких сапогах с толстыми каблуками, увидев которые, гном фыркнул. Определить, кем могут быть эти эльфы, Конхард не взялся бы: уличные задиры, сынки богатеев, а может быть, каменщики или садовники? Всякое бывает в Шарумаре: тут даже рабочие способны так наряжаться, словно собираются попасть на прием к королю. Во всяком случае, с гномской точки зрения, выглядит это именно так.

– Эй, гном! – воскликнул самый мелкий эльф, конопатый, нервный и всем своим видом напоминающий скорее крысу, нежели эльфа. – Ты слыхал про дракона из Донкернаса? Знаешь, небось, как он сбежал, а? Расскажи нам! Это ж был наш дракон!

– А я уж боялся, что сегодня меня никто больше про это не спросит, – рыкнул Конхард и упёр руки в бока. – Отчего вы такие глупые, если умники? Не разбираюсь я в драконах, ясно вам? Не разбираюсь и хочу пройти по этой лестнице дальше! Ну?

Эльфы, разумеется, и не подумали освободить дорогу. Четверо с хитрыми лицами поглядывали на пятого, самого высокого и длинноносого, который стоял на полшага позади всех.

– Конечно, он не разбирается в драконах, – протягивая слова, пояснил эльф и скрестил на груди руки с таким видом, словно позировал для картины. – Это торговец, оружейник, видите клейма на его висках? Рабочая особь, приземлённейшее из существ.

Конхард поднял брови с выражением самого вежливого недоумения, какое способен был изобразить.

– Дракон же – существо высшего порядка, – продолжал вещать эльф.

Ни он, ни другие словно не замечали ни реакции гнома, ни присутствия рядом с ним Илидора, который смотрел на держащего речь заводилу с широченной улыбкой и полнейшим восторгом, как на презабавного и совершенно придурочного зверька.

– Что-либо смыслить в драконах может только недюжинный ум. Не уверен, что во всем Гимбле найдется подобный. Возможно, король… впрочем, нет. С тех пор, как гномы победили драконов, они так измельчали, что даже их король теперь должен быть не умнее домашней кошки!

– Не, ну он же нарывается! – одобрительно гыкнул Конхард и ухватил за рукоять свой молот. – Вашу мать эльфскую, ни дня без приключений!

Илидор громко расхохотался, и эльфы от неожиданности отпрянули.

– Я надеялся, до этого не дойдет, – сквозь смех пояснил он, но его всё равно никто не понял.

Впрочем, никто и не пытался. Эльфы ухмылялись, у одного в руках появилась дубинка с железными шипами, у другого – меч, конопатый отступил на два шага и сунул руку под куртку.

– Не позволю говорить гадости про своего короля Югрунна Слышателя! – отрезал не убоявшийся гном.

– Вам тут не место, коротышки, – покачал головой длинноносый, и в его руке неохотно возник маслянистый сгусток пламени. – По приличным городским кварталам могут ходить только эльфы, потому сейчас мы отрежем вам ноги, чтобы вы больше никогда так не делали.

Конхард рыкнул, перехватил поудобнее молот, Илидор рванул из ножен меч. Конопатый вытащил из-под куртки руку с небольшим самострелом, но получил от Илидора пинок в живот, выронил оружие, закашлялся. Конхард взревел так, что его наверняка услышали на самом Храмовом бульваре, и бросился на длинноносого, тот швырнул в гнома сгусток пламени, промахнулся на пол-ладони, и огонь улетел к ближайшей башенке, по пути распадаясь на отдельные горючие капли. Илидор отступал к перилам, поводя перед собой мечом, но двое эльфов надвигались на него, длинноносый бормотал новое заклинание, а эльф с шипастой дубиной наседал на Конхарда, который едва успевал отбивать удары тяжелым молотом и всё не мог улучить миг, чтобы хорошенько им размахнуться.

– Гном! Человек! – рявкнул вдруг с верхнего лестничного пролета командный голос, который мог принадлежать только стражнику. – Убрать оружие!

Наверху затопотали по ступеням несколько пар ног, и тут же донесся с нижнего пролета новый стражничий вопль:

– Нападение! Нападение на эльфов!

Снизу тоже затопали.

– Нет, я и впрямь надеялся, что до этого не дойдет! – с чувством вскричал Илидор и вдруг сунул меч обратно в ножны.

Стражники с верхних и нижних ступеней достигли площадки одновременно, кинулись к гному и человеку, пятеро эльфов прыснули в стороны, Конхард отчаянно взревел и почти было прыгнул на стражников, бегущих снизу, но остановился, потому что происходило нечто странное. От Илидора тянуло жаром, словно от лавового озера, он стоял, раскинув руки и подняв лицо к небу, зажмурившись, и блестящие золотые кудри плескались за его за спиной, и время вокруг него словно заледенело, эльфы увязли в этом времени, как мушки в слюде, сделавшись неловкими и медлительными. Конхард и сам почувствовал, что его движения изменились, словно теперь он шевелился во сне, а не наяву, молот стал весить больше его самого… И почти сразу время ускорилось снова, стражник с верхней ступени уже начал заносить над Конхардом свой меч – и тут Илидор выдохнул, распахнул глаза, сияющие, как чистейшее золото на ярчайшем солнце – нестерпимо, невозможно сияющие. Их блеск ослепил всех вокруг, у Конхарда брызнули слёзы, он выругался, покрепче перехватил свой молот, слепо замотал головой и вдруг почувствовал, как рядом с ним откуда-то появилось нечто большое, из-за чего на балконе сделалось тесно. Потом снизу, со стороны парка понеслись истошные вопли, а Конхарда грубо схватили за бока и оторвали от земли.

Гном вопил, дрыгал ногами, мотал головой, смаргивая слёзы, бестолково махал своим молотом. Стражники, побросав мечи, орали и бежали подальше от балконной площадки. Эльфы-задиры прятались за огромными горшками с пушистыми розовыми цветами, а длинноносый бесславно лишился чувств. На улицах Шарумара поднялась суматоха, визг и паника.

Не каждый день приличные эльфы видят, как золотой дракон, невыносимо сияя на солнце, уносит вопящего гнома к горам Такарона.

1.1

Илидор, никогда не видевший этих гор, умудрился не сильно промахнуться с направлением и донес Конхарда до одной из обходных троп на пути в Гимбл.

Довольно долго гном сидел на камне, вцепившись ногтями в вытатуированные на висках наковальни, чуть покачиваясь, и шипел, словно у него болели зубы, а Илидор с видом фокусника, провернувшего отменный номер, устроился на большом валуне – рука на согнутом колене, вторая нога свесилась с валуна и покачивается в такт бессловесному пению. Слова он выговаривать не мог, потому что улыбался во весь рот.

– Твою мать нелюдскую, – приговаривал Конхард, всё покачиваясь, – как это ты забыл мне рассказать, что ты дракон?

– А кто в харчевне велел не заговаривать про драконов? – возражал Илидор с такой обескураживающей искренностью, что Конхард лишь мычал и сильнее вцеплялся ногтями в свои виски.

То и дело он поднимал голову и спрашивал:

– Нет, ты соображаешь, что делаешь? Дракон возвращается в горы Такарона, сам возвращается, да еще сует свою дурную башку прямо в Гимбл!

Или:

– Как я могу верить дракону? Я же гном! Я гном! Считаешь, если спас меня, так это что-то меняет, да?

И еще:

– Как ты себе это представляешь: я просто прихожу к вратам Гимбла и говорю, что вернулся с драконом?

А потом:

– Только Югрунн Слышатель вправе решать, может ли чужак пройти в Гимбл! Тем более – такой чужак! Ты думаешь, я могу вот так взять и потребовать встречи с королём?!

Илидор напевал и жмурился солнцу. Горный ветер пах вековой пылью, горькими травами и водой в глубине скал, а из недр подпевали драгоценные камни, заставляя кровь бурлить еще сильнее. У дракона было совершенно восхитительное настроение.

* * *

С каменного уступка, покрытого толстым слоем мха, была хорошо видна торговая площадь перед Гимблом: здесь гномы-вершинники торговали с приехавшими издалека эльфскими и человеческими торговцами. Временами, преодолев неблизкую дорогу и медленную выпускную систему, сюда же выбирались за покупками и глотком воздуха люди и эльфы из посольств, работающих в Гимбле: далеко не всё, чего они желали и к чему привыкли, водилось под землей, а уж солнечного света там и подавно отродясь не было.

Площадь была устроена на естественной арене среди серых скал. Небольшими плоскими камнями выложили круги, разграничивающие отдельные прилавки, лавочки и секции: здесь вершинники продают драгоценности, дальше – всякие детали из стали, тут оружейные лавочки, вот сюда люди привозят вяленое мясо, зерно и сушеную рыбу, а там эльфы торгуют саженцами, тонкими кожами, яркими тканями. Сюда, на уступок, не долетали ни гомон, ни запахи, и оттого площадь казалась чуточку ненастоящей.

Справа от нее, в конце самой широкой дороги, виднеется загон для лошадок, неподалеку грудятся телеги и возки, площадь заливает солнечный свет, нависают над ней в удивлении скальные обломки, а дальше, еще дальше, отделенные от всего этого оживления совершенно пустым пролетом дороги, хмурятся врата Гимбла. По виду – вырезанные из того же серого горного камня, украшенные резьбой, стальными оковками и гигантскими, наверняка декоративными замками. К воротам, вырезанным в скале, ведут три широкие ступени, и на верхней виднеются фигурки стражников, едва ли не мельче дверных замков.

Илидор едва удостоил взглядом врата, зато бурлящую площадь оглядывал с большим воодушевлением, всматривался в какие-то вещи или в торговцев – не понять. То улыбка озаряла его лицо, то в удивлённом «О-о!» округлялся рот, пару раз Илидор покачал головой, словно не мог поверить чему-то из увиденного. Золотые глаза его сверкали под солнцем, как начищенные монетки, на высоких скулах пылал румянец, дракон слегка подался вперед, будто готовый спрыгнуть с уступка туда, в удивительное и бурлящее, и крылья его плаща едва заметно трепетали, улавливая воздушные потоки.

Конхард с нескрываемым презрением оглядел торговые лавочки гномов-вершинников, но с любопытством изучил запряженную тройкой карету какого-то очень важного эльфа и долго, прищурившись, всматривался в товары людей-мастеров, как будто действительно мог что-то разглядеть на прилавках с такого расстояния.

– Понаехали, – в конце концов изрек он со смесью досады и удовольствия: видеть у ворот Гимбла столько чужаков было неприятно, но их интерес к гномским вещичкам Конхарду льстил. – Хорошо, что я знаю тихие тропы, на обычных дорогах-то, небось, стало не продохнуть от телег. Всё больше и больше их сюда тянется.

Гном скинул с плеча торбу, уселся на ковер мха, скрестив короткие ноги, и принялся выкладывать всякую снедь.

– Давай пожрём, что ли. И побеседуем, да.

При виде еды глаза у дракона стали жадными, а выражение лица – удивленным, и гном решил, что этот балбес в своих странствиях проголодался до полусмерти, но умудрился забыть об этом.

– Так отчего ты попёрся в Гимбл, дракон? – требовательно вопросил Конхард, утверждая на мягком мху флягу с водой.

– Подумал, что тут меня точно искать не будут. – Илидор с этой своей эльфйско-кошачьей грацией тоже опустился на мшистый ковер перед разложенной снедью, и крылья плаща легли вокруг него, словно королевская мантия. – Но теперь тут тоже будут, наверное.

Конхард отломал ногу от половины гусиной тушки и назидательно помахал ею перед носом Илидора.

– Вот именно что будут! Ты думаешь, мы захотим проблем с эльфами из-за тебя? Ты думаешь, тебя вообще кто-то ждет в Гимбле? Ты что, больной?

Дракон рассмеялся, отломал от гуся крыло, с интересом оглядел его и, мыча от удовольствия, захрустел, пережевывая мясо вместе с костями.

– Мы вытурили вас из подземья пропасть времени назад, – продолжал гном, – нет вам пути обратно! Нет там ничего для тебя, дракон!

– Есть, – мимолётно блеснул зубами Илидор.

Конхард выплюнул хрящик, проследил, как тот летит вниз с уступа.

– Как ты собираешься пройти в Гимбл? Я тебе не помощник, имей в виду, хоть ты меня и спас и всё такое, но я за тебя не поручусь. На кой ты там нужен? Ты ж дракон, твою мать нелюдскую, я с тобой и говорить-то не должен, вражина змееглазая!

– Нихахая я не вважина, – невнятно возмутился Илидор, набивший рот пирогом с печенью. – Это вы нас выжили с наших вековых жилищ в подземьях и в горах Такарона, а не мы вас! Эта ваша магия…

– Ма-шины! – отчеканил Конхард.

– Называй как хочешь, – Илидор отмахнулся от гнома куском гусятины, и на того брызнули хлопья жира, – но ваши машины – это магия подобия и ничто иное! Благодаря ей вы оказались сильнее нас, вы победили – выходит, это вы мне вражины, вы для меня опасны, а не я один, такой весь дракон, угрожаю целому Гимблу!

– Гм, – Конхард потупился, чуть сбитый с толку словами Илидора про магию и такой точкой зрения на героическую историю своего народа. – Допустим, но как ты туда пролезешь? Я говорил тебе: только король может…

– Я дам ему Слово, – Илидор совершенно по-эльфски шевельнул бровями, и вид у него сделался такой благородный и гордый, несмотря на блестящий от жира рот и усыпанную крошками рубашку, что Конхард даже не ухмыльнулся. – Дам ему Слово не причинить вреда намеренно и принести Гимблу ту пользу, которую король сочтет достаточной, чтобы позволить мне пройти через ваше обиталище дальше.

– Еще дальше? – гном медленно отер рукавом враз пересохшие губы. – В глубину подземья? Ты рехнутый, что ли, дракон? Ты от эльфов утёк для того, чтобы сдохнуть? Там, в дальнем подземье, живёт пропасть знает кто, какие-то чудища жуткие, даже не так далеко от Гимбла знаешь сколько пропадает добытчиков, камнеделов, рудокопов, а сколько народу вступает к грядовым воителям, которые лазят там, вдалеке – вот что-то назад потом мало кто возвращается! Там старые города, из которых вы нас вытурили, когда еще жили в подземье, там теперь лава льется, камень пенится, города и выработки полнятся призраками гномов и машин, а еще там живут гигантские черви-хробоиды и…

Конхард умолк, отвел взгляд.

– А-рао, – проговорил Илидор медленно, будто пробуя слова, как гусиное крылышко. Румянец на его щеках разгорелся еще ярче, не то от возбуждения, не то от сытной еды. – Ваш отрезанный ломоть а-рао. Мне не они нужны, Конхард, и ваши старые города мне без надобности, вместе с призраками ваших жителей, вашей магии, ваших тайн!

Дракон вскочил, и гном отъехал на заднице чуть дальше, дернулся было за молотом: на миг показалось, что Илидор хочет его пнуть, а то и скинуть вниз, но тот даже не смотрел на Конхарда, только расхаживал туда-сюда по уступу, размахивал руками и говорил, говорил, говорил, движения его были порывисты, а голос крепчал и делался глубже, звенел и вился вокруг скал, и казалось, будто скалы на него отзываются.

– Горы Такарона огромны, Конхард! Я могу слышать в них то, чего никогда не уловите вы: голос камней, голос воды, голос костей моих предков – всё это там, внутри, в глубине, и я смогу услышать всё это, если окажусь еще ближе! Но я не могу пройти подземья один, ведь после войны там осталось множество…

Илидор прикусил язык, но гном понял.

– Машин, – бросил он, обгрызая кость. – Ты не пройдешь один там, где есть машины. Только знаешь, дракон, по слухам, это – самая ерундовая ерунда из тех, которые есть в нынешних подземьях…

– Я знаю, – перебил Илидор, – я знаю, что подземье таит опасности, камень и лава извращают многое, несть числа чудовищам, которые народились в толще Такарона, когда её покинули мы! Но в Донкернасе ведь есть драконы, которые помнят времена до исхода из подземья, и говорят, что далеко-далеко в горах, у моря, отделенные хребтами северного Такарона от всех других подземий, раньше жили другие драконы, небольшое племя, отколовшееся от угольных семейств. Ты понимаешь?

– Совсем ку-ку? – гром покрутил у виска гусиной костью. – Это ж байки!

– Быть может, – Илидор прищурил потускневшие золотые глаза, упрямо вздернул подбородок, – а может быть, нет. Наверняка это знали только угольные драконы, и вы их всех перебили.

Еще некоторое время они просидели на уступке, только теперь уже ни один из них не смотрел на торговую площадь и на врата Гимбла – оба глядели в небо. Илидор – с мечтательной улыбкой, точно видел там, среди пушистых облачных обрывков, нечто необыкновенное и очень хорошее. Он снова напевал, как и прежде – без слов, себе под нос и едва слышно, на самом-то деле, но Конхард чувствовал в этом голосе жуткую скрытую мощь, куда жутче и мощнее собственного боевого вопля, и гном знал: голос дракона только и ждет, когда у него появится причина зазвучать во всю свою силу. И еще Конхард как-то понимал, о чем мурчит себе под нос Илидор: об упоительных странствиях, вековых лесах, подернутых туманной дымкой, о свете солнца, которое рождается из-за горизонта, и о том, что самое лучшее на свете – быть драконом, который летит туда, навстречу огромному лесу, шёпоту тумана в росистой траве и рыжему рассветному солнцу, которое отражается блестками в глазах.

Какой кочерги Илидор прется в подземье, если он так любит всё, что над ним, если он может лететь куда угодно? Почему сразу после Донкернаса ему было не улететь от эльфов за горизонт, за вековые леса, в это бесконечное небо, напоенное ветром, который так жадно ловят крылья драконского плаща?

Конхард перевел взгляд на врата Гимбла, и его лицо расплылось в улыбке. Вот почему Илидор не улетел. За годы, прошедшие с первого выхода наружу Конхард тоже всей душой полюбил надземный мир, особенно солнце и небо, благодаря которым наконец понял, что именно происходит наверху, когда сменяется время дня. Гномы просто чувствуют наступление утра и ночи своим особым врожденным чутьём, а оказывается, в это время наверху происходят настоящие чудеса! Полюбил Конхард города и посёлки верхнего мира, и туманы, и леса, и дороги, и даже, чтоб он рухнул в пропасть, величественный вид Шарумара, вечно тонущего в цветочной вони. Да, за десять лет Конхард полюбил это всё так сильно, что иногда у него даже в груди кололо и перехватывало дыхание, и гному подчас тоже хотелось распахнуть объятия этому надземному миру и упасть в него, до крошки раствориться в его огромности. Но Конхард всегда возвращался в Гимбл, потому как город был ему родным. Потому как не может гном не любить Гимбл больше всего прочего, разве что не гном он вовсе, а вершинник паршивый, так-то.

– А что эти эльфы из Донкернаса могут тебе сделать? – вслух подумал вдруг Конхард. – Ты ж дракон. Ты просто улетишь от них или огнем их спалишь, или…

Гном нахмурился.

– Погоди, как они вообще удерживают твоих родичей в Донкернасе? Замурованными в стены, что ли? Так нет, я видал раза два, как драконы летали, только не тут, на юге… как раз неподалеку от Донкернаса… Это как так? И почему другие драконы не бегут, как ты? Почему ты не помог сбежать остальным, как это так: сам сбежал, а их оставил? У тебя там что, друзей не было?

Дракон энергично помотал головой.

– Пожалуй, единственный, кто мог стать мне другом – это Йеруш Найло, только он эльф и мой враг. Точнее, он стал бы моим врагом, будь мне до него чуть больше дела или, – дракон вдруг расхохотался, – или чуть меньше. Наверняка сейчас он до смерти меня ненавидит, как всегда. Слушай, нет, не в этом дело, просто… – улыбка сбежала с лица Илидора, как и не было, он прищурился на солнце, и глаза его вспыхнули, – другие драконы не могут сбежать из Донкернаса. Их держит Слово.

Конхард принялся заталкивать в котомку остатки еды.

– Слово, – ворчал он, – ну, ясное дело, теперь-то я всё понял. Тьфу на вас, умников, вечно делаете важные лица и говорите какую-то чушь с таким видом, точно…

– Ты должен знать про Слово, – перебил Илидор. – Ты же гном! Ведь не так много времени прошло с тех пор, как мы жили в подземье!

– А, – только что Конхард сердился, а теперь смутился так, что аж щекам погорячело, – ты про то, что вы даете слово что-то сделать или не сделать и…

Он опустил котомку и уставился невидящим взглядом на торговую площадь. Что же там дальше?

– Если дракон дает Слово, то не может его нарушить, не потеряв свой голос. А дракон без голоса лишается магии и, вообще, как бы… – Илидор пощелкал пальцами, – становится не драконом, а чем-то вроде шкурки перед камином – такой же боевитый и живучий.

Он наконец снова уселся, и теперь Конхард смотрел на него сверху вниз.

– Когда ваши магические… машины едва не одолели драконов подземья, тем пришлось, как это сказать, просить пощады. Пришлось дать гномам Слово, чтобы вы позволили им просто выбраться наружу. И старшие драконы дали вам такое Слово за себя и за род каждого из них. Они ушли наружу, но там… вскоре связались с эльфами, и поначалу всё выглядело хорошо, драконы поверили, будто нашли свою новую жизнь в солнечном мире, но эльфы не так просты, и безобидные обещания обернулись для нас… как бы помягче? зависимостью, неволей, эльфы перехитрили их и обманом выманили еще одно Слово, и с тех пор драконы, – Илидор ударил кулаком по уступку, но мох лишь мягко спружинил, и получилось вовсе не грозно, хотя голос Илидора звенел вовсю, и глаза сверкали яростно, – с тех пор драконы служат эльфам. Потомки тех драконов не могут сбежать, их держит Слово старших, данное за весь род.

– Прям-таки никто не убегал? – не поверил Конхард. – Никто не разменял…

– Вечность? – изогнул бровь Илидор, и гном вдруг с удивлением понял, что брови у него темные.

Конхард даже помотал головой от удивления. До сих пор он видел лицо дракона эдаким равномерно-телесным с яркими-яркими глазами.

– Прям-таки вечность, – только и ответил он.

– Нет, – согласился Илидор, – мы не бессмертные. Но всё равно у нас очень много, очень-очень много времени в запасе – достаточно, чтобы дождаться, пока эльфы Донкернаса исчезнут, как исчезают все, живущие кратко. Некоторые драконы все-таки сбегали, но без голоса становились просто людьми, а эльфы очень упорно охотятся за теми, кто их обманул, так что…

– Но ты не стал человеком навсегда, хотя сбежал, – проявил наблюдательность гном.

– Точно, – Илидор улыбнулся солнцу, потом рассмеялся, а потом его смех перешел в неостановимый хохот, и гном расхохотался вместе с ним – невозможно оставаться серьезным, когда дракон вот так заливается, даже если сам ты ничего веселого не видишь.

Они смеялись и смеялись, не в силах уняться, и казалось, будто их голоса докатились уже до самого подножия горы и сорвали торговлю на площади, потому как теперь там тоже все хохочут и не могут остановиться. Уже дышать становилось трудно, и животы сводило, но Илидор и Конхард смеялись и смеялись, запрокидывая головы, утирая слезы, колотя ладонями по ляжкам.

– Ф-фух, – в конце концов всхлипнул в последний раз гном и отер глаза, с трудом переводя дух. – И чего веселого-то?

– Ничего, – согласился Илидор, и они снова расхохотались, но уже потише.

– Словом, ты такой весь из себя особенный, – отдуваясь, заключил Конхард. – Никто тебе не указ, даже старшие драконы.

– Точно, – с удовольствием подтвердил Илидор. – Я особенный.

Конхард смотрел на него, ожидая продолжения, но дракон молчал. Гном почесал подбородок и принялся думать. Можно было, конечно, спросить, но Илидор этого явно ждал, хотя и не смотрел на Конхарда, а смотрел в небо, жмурился и напевал.

Гном принялся ворошить в памяти всё, что знал про изгнание драконов из подземья. Конечно, векописцы про это много говорили, но они всегда что-нибудь говорят, да и кто ж слушает этих запыленных занудников? Никто их не любит, говоря по правде, поскольку каждый праздник, любая добрая всегимблская пьянка, каждый большой поход во глубины подземья начинается с бубнежа векописцев. Кто-нибудь из них, в чистеньких белых одежках, выпирается, значит, на Громкий Камень перед другими гномами и давай бухтеть: откуда пошли истоки этой славной традиции или чего там еще, что происходило в это время пропасть лет назад, кто кого встретил, кто кому чего сказал, как это отразилось в векописях, бу-бу-бу, гу-гу-гу. Конечно же, векописцы очень много занудничали и про изгнание драконов, благодаря которому теперь все мы, могучие гномы, имеем в своем распоряжении весь Гимбл и здоровенный кусок гор Такарона, а если там, в глубине, еще больше осталось потерянных городов и вообще творится не пойми что, так это тут ни при чем.

И, конечно, векописцы частенько вспоминали про данные драконами Слова, это верно, как и то, что славный Югрунн ведет род от короля Ёрта Слышателя, который во время той войны командовал победоносной гномской армией и который услышал драконью клятву. Сами-то по себе истории о драконьих войнах, конечно, все гномы знали и любили, но подробности изгнания драконов… да кому может быть интересно, кто там кому чего сказал в покрытые пылью годы?

Вот кто кому снес башку – это да! Все известные Конхарду гномы обожали сказания о битвах гномских армий, усиленных машинами, с драконами. Любой мог пересказать истории про драконьи наступления и потерю городов в далёком подземье, и даже ребенок мог перечислить названия этих городов: Вулбен, Масдулаг, Ардинг и другие. И кто же не знал о сражении отряда Гильдри Восьминогого с ледяной драконицей! И о том, как Тандри Бешеная, единственная выжившая из всего Стального Крыла, прорвалась на своей змее-камнеедке в тыл врага и обрушила своды пещеры, откуда отдавал приказы своей команде ядовитый дракон… как там его звали?

– А! – Конхард хлопнул себя по лбу. – «И тогда за ядовитых драконов дал Слово Вронаан, и за снящих ужас сказал Слово Оссналор, и за ледяных драконов Слово Ёрту дала Хшссторга».

Гному показалось, что сияние золотых глаз Илидора потухло совсем, и всякий след воодушевления исчез с его лица, но уже через миг всё стало как обычно: довольный непонятно чем дракон и ощущение звучащей внутри него песни, от которой он, кажется, всё время пританцовывает и напевает, даже когда сидит спокойно и молча. Впрочем, он, кажется, никогда не сидит спокойно и молча – заноза та еще, похлеще Конхарда.

Илидор кивал и улыбался, глядя вдаль, ожидая от гнома еще какого-то продолжения, но тот уже совсем не понимал, какое еще умственное усилие должен совершить, чтобы докопаться до сути.

– И чего? – спросил он, отчаявшись понять.

Дракон откинулся назад, опершись на ладони, подставил лицо солнечному свету, и свет погладил его щеки.

– Ни гномам, ни эльфам никто не давал Слова за золотых драконов, – с удовольствием проговорил Илидор. – Потому что золотых драконов не было в подземье. Их вообще не бывает.

* * *

У Конхарда в груди неприятно царапало, он отчего-то чувствовал себя подлецом, хотя разве он сделал Илидору что-то плохое, разве хоть на миг пожелал ему зла? Но сияющий улыбкой дракон, размашисто и доверчиво шагающий в сопровождении стражников по каменным плитам гимблского привратья, выглядел таким одиноким, несмотря на свой радостный вид. Таким маленьким и наивным, таким доверчивым и беспомощным среди громад гномских построек, в подземье, откуда гномы изгнали его предков – точнее, откуда его предки сбежали, пока гномы и гномские машины не перебили их всех до последнего. Когда особенно ярким становилось желтовато-зеленое сияние воздуха, исходящее от текучей лавы, дракон делался похожим на собственный призрак.

Илидор, окруженный стражниками, не был узником этих величественных каменных сводов, но выглядел он, на взгляд Конхарда, еще хуже, чем узник – энергично шагающий в неведомое, положившийся лишь на удачу и шальную звезду, что должна хранить это чудо, золотого дракона.

Сам Илидор, кажется, ничем таким не забивал себе голову, с превеликим любопытством разглядывая привратье: каменные мосты над горячими камнями, то и дело вырывающиеся снизу гейзеры, от которых исходил серный запах, и воду, которая там-сям стекала со стен, срывалась вниз, к горячим камням, и превращалась там в пар. Вертел головой, пытаясь отыскать воздуховодные шахты: понимал, что если наверху, на мостах, воздух прохладный, то откуда-то же он берется! Едва удостоил жгучим не-Илидороским взглядом единственную машину привратья, старую сторожевую змею-сороконогу, которая стояла на хвосте в начале соседнего моста и следила за драконом злыми красными глазами.

Конхард тоже смотрел на дракона, и тяжесть давила ему на грудь.

Разве здесь он должен быть, Илидор? Разве не должен он в этот миг свободно лететь над буйными лесами к бесконечному морю, подальше от всех, кто живет в этих землях и подземьях, в другие места, где никогда не слышали про драконов, навстречу солнцу, ловя распростертыми крыльями мощный ветер и распевая вместе с ним?

– Имей в виду, – бросил Конхард резко, заглушая тягучее чувство тоски в груди, – если король решит сбросить тебя в лаву – он будет в своем праве.

Илидор рассмеялся, но по кислому лицу гнома понял, что тот не шутит.

– Да ты что, Конхард? – дракон отбросил за спину блестящие волосы, и те хлестнули по лицу стражника, шедшего слишком близко. – Ваш король – Югрунн Слышатель! Ты и вправду, что ли, думаешь, будто он не умнее домашней кошки?

Конхард, совсем растерявшись, замотал головой.

– Я пригожусь ему, – медленно проговорил Илидор совсем другим голосом, шипяще-раздумчивым. – Есть многие вещи, нужные и важные для Гимбла, которых не могут сделать сами гномы, вы ведь не знаете камень так хорошо, как драконы… мы первыми были рождены от камня, Конхард.

Гном лишь рукой махнул. Одна его часть горячо желала утвердиться в мысли, что дракон понимает, о чем говорит, что дракон выживет и принесёт тут какую-то пользу, а почему так сложилась – не его, Конхарда, ума дело. Другая часть гнома возмущалась самим существованием в Гимбле чего-то такого, в чем Илидор мог разбираться лучше него, а потому эта часть Конхарда почти желала, чтобы самоуверенного дракона всё же сбросили в лаву.

– Нет, мой друг, – своим прежним задорно-звучным голосом заявил Илидор и простер ладонь вперед. – Этот прекрасный и величественный мост над гейзерами – начало пути к большим свершениям, к удивительным открытиям, славным деяниям и множеству древних тайн, и ты вспомнишь еще моё слово!

Глава 2

«Как видите, даже старшие драконы, прожившие сотни лет, не всегда способны отличить ситуации, в которых необходимо дать Слово, от ситуаций, в которых стоило бы зашить себе рот».

Оссналор, старейший из снящих ужас драконов

Гимбл, девятнадцатый день сезона свистящих гейзеров

– Наша жизнь стала похожей на кисель, который стряпала моя бабуля, – изрёк Кьярум Пеплоед и плохо гнущимися пальцами отер с усов пивную пену.

Тут же всё уважительное внимание гномов за соседними столами обратилось к Кьяруму – он был весьма известен в Гимбле: как же, один из немногих гномов, бившихся в глубинах подземья вместе с грядовыми воителями и умудрившийся вернуться назад! Пеплоед провел в глубине два года, обзавелся целой коллекцией шрамов, один из которых уродовал его висок и щеку, придавая и без того сварливому лицу совсем уж неприветливый и устрашающий вид. Пыль подземья навсегда въелась в его кожу, сделав её сероватой, глаза глубоко запали и приобрели неистребимый тревожный прищур, на лбу прорезалась вертикальная складка, губы Кьярума были вечно стиснуты, а челюсть – чуть выдвинута вперед, отчего казалось, будто густые усы с проседью пытаются лечь на подбородок. В подземьях Пеплоед добыл множество драгоценных каменьев, которые все два года после возвращения целеустремленно пропивал в харчевне «Дохлый лучник».

Непонятно, отчего он выбрал именно эту, весьма оживленную харчевню на Перекрестке. Слухами и новостями Кьярум, кажется, совсем не интересовался, общаться с другими гномами обычно не желал, приходил и забивался с кувшином пива в угол потеплее, да так и сидел там, думая о чем-то своём и спокойно наблюдая за течением харчевенной жизни. И хозяин, хромой Тисалги, и посетители привыкли видеть Пеплоеда в одном и том же углу, вечно сидящего перед кувшином пива, вечно погруженного в какие-то свои мысли, в извечном плотном жилете и темной рубахе с широченными рукавами, из-за которых гном, когда ему случалось вставать из-за стола, казался квадратным. Он везде и всюду таскал с собой огромный молот по имени Жало, которым, если верить Кьяруму, его прадед «гнал из подземья сраных драконов». Вид у молота и вправду был довольно истрепанным, хотя одна пропасть знает, как можно истрепать гномский молот. Иногда Кьяруму случалось перебрать пива и пробираться к выходу из «Дохлого лучника», запинаясь о столы и пытаясь небрежно помахивать Жалом, но на самом деле в такие вечера скорее Жало помахивало Кьярумом, и тогда не было в харчевне гнома, у которого не проносилась перед глазами вся его жизнь.

Говорил Пеплоед редко, лишь изредка на него нападала охота пообщаться с другими посетителями харчевни, да и тогда он больше любил слушать, чем «трепаться», а уж чтобы он заговорил сам, ни к кому не обращаясь и о чем-нибудь сложнее пустячных повседневных новостей!

– Да-а, – повторил он медленно и раздумчиво и уставился на свою кружку, и нахмурился, и как-то весь подобрался, распрямился, резким злым движением отодвинул пиво. – Что сделалось с нами, гномы, а?!

Он обвёл взглядом сидящих вокруг, и каждому вдруг стало неловко, точно его застали за мелким и недостойным занятием, хотя выпить крепкого пива в харчевне – самое что ни на есть гномское дело.

– Кем мы стали? – требовательно спросил Кьярум, положил ладони-лопаты по разным сторонам своего кувшина и подался вперед, словно собирался кувыркнуться через стол. Взгляд его, замутненный от пива, с каждым мигом делался яснее.

– Так известно кем, – примиряюще забормотал хромой Тисалги и стал нервно протирать стойку краем замызганной тряпки, которую носил на поясе вместо передника. – Гномами мы стали, как и раньше были. Гномами, Кьярум, кем же еще, пивоварами, рудокопами, камнеделами, а еще оружейными мастерами и плавильщиками, механистами и торговцами, и…

– Говно всё это, – Кьярум отмахнулся, сшибив свою кружку, и по столу потекла лужица пива, но никто не обратил на нее внимания, – мы не торговцы и не пивовары, Тисалги, мы воины! Воины, пропасть раздери!

Он вскочил, схватил Жало двумя руками и с рыком воздел его над головой, словно призывая удары молота и потоки лавы на голову любого, кто осмелится ему возразить. Загрохотали стулья: гномы отодвигались подальше от стола Кьярума, хотя едва ли было в харчевне место, куда тот не мог бы добросить свой молот, если бы пожелал.

– Мы, гномы, сражались с самыми страшными тварями, которых видел Такарон и мир вокруг него! – провозгласил Кьярум. – Гномы сражались и победили, потому что оказались умнее, сильнее, храбрее этих сраных драконов! Мы – плоть от плоти камней Такарона и Гимбла, наши предки появились на свет здесь и вытурили отсюда монстров, которых боялись все прочие! Наши машины оказались крепче их магии, наша отвага – сильнее их ярости, а боевое безумие – мощнее их изворотливости! Верно я говорю?

– Верно, верно! – закричали гномы и застучали кружками – каждый ощутил настоятельную потребность выпить во славу собственной могучести.

– Сотни сотен наших предков навеки остались в глубинах подземья, чтобы дать нам новую жизнь! – надрывался Кьярум. – И род каждого нынешнего гнома Гимбла восходит к роду героя, который дрался с драконами сам или помогал другим их сразить! В каждом из нас должна бурлить их кровь! Бурлить, вашу кочергу! Но что я вижу перед собой?

Стук кружек и одобрительные возгласы обескураженно затихли. Кьярум с устрашающим «бум-м!» опустил Жало на пол и покрепче перехватил его рукоять.

– Я вижу перед собой стайку канареек! – рявкнул гном и потряс кулаком. – Мышиное гнездо! Кучу хлама! Разве вы, ленивые жирные черви, достойны своих предков? Для этого они сразили драконов? Чтобы вы целыми днями только жрали и пили, забыв, что кости ваших прадедов глодают прыгуны в дальних подземьях? Что потерянные города наших предков засыпает пепел? Что где-то в глубине копят силы а-рао и что когда-нибудь они придут сюда, чтобы изгнать нас, как мы изгнали драконов?

– Ну а сам-то ты что делаешь, хотел бы я знать? – Тисалги в сердцах сорвал с себя передник-тряпку и швырнул его на стойку. Другие гномы одобрительно загомонили. – В твоём прошлом – славные деяния, Кьярум – мы так думаем, хотя наверняка ничего не знаем про твою жизнь с грядовыми воителями. Но там ты провел всего два года из своих… сколько тебе лет, друг мой? Сорок? Пятьдесят? И ты тоже целыми днями просиживаешь штаны в моей харчевне, где я тебя, конечно же, уважительно рад видеть, но… имеешь ли ты право судить других, если сам делаешь то же самое?

Кьярум отвёл взгляд, плечи его поникли, а пересекающий щеку шрам в этот миг стал выглядеть особенно глубоким и страшным, будто всё лицо гнома затерялось, поблекло на фоне этого шрама.

– Ты прав, Тисалги, – глухо произнёс Кьярум, медленно поднял руку и плохо гнущимися пальцами вытер с усов несуществующую пивную пену. – Я так же, как все прочие… канарейки, просто сидел тут на жопе последние два года. Я всё ждал, ждал, пропасть… Чтобы случилось что-нибудь. Я всё думал, кто-нибудь придет, как прежде приходили вербовщики грядовых воителей. Я ожидал! Я ожидал, что… кто-то позовёт меня на новые подвиги, всех нас позовёт к великим свершениям, но никто не приходит, наши дни всё полней заливаются пивом и наполняются мышиным пометом, и этого больше терпеть нельзя! Нельзя, вашу кочергу! Мы сами знаем дорогу в глубинное подземье! Мы сами пойдём туда на поиски славы и достойных деяний!

Кьярум стукнул кулаком о ладонь, теперь его взгляд горел ярким голубым пламенем, но другие гномы всё отводили глаза и не смотрели на него, только друг на друга поглядывали искоса, а некоторые зыркали с надеждой на Тисалги: дескать, подсунь ты этому буяну новый кувшин пива, авось уймется!

– Кто пойдёт со мной в неизвестность ради новых побед? – орал Кьярум, словно не замечая кислых лиц прочих гномов.

Дверь в харчевню открылась, с Перекрестка ворвался уличный гам, крики торгашей и пахнущий серой воздух, просунулась было чья-то голова, но тут же исчезла, и дверь закрылась.

– Кто готов променять сытое пузо и тёплый камин на буйство лавы в глубоком подземье, на битву с невиданными в Гимбле тварями, на сражения с вероломными а-рао? На возможность найти самые красивые драгоценные камни и когда-нибудь добраться до наших утерянных городов? И пусть взамен вам никогда больше не придется набить пузо вкусной жратвой и залить зенки ледяным пивом? Кто готов? Ну? Кто со мной? Кто из вас?

– Я! – в наступившей оглушительной тишине поднялся на ноги Гилли Обжора, едва не свалив стол объемным брюхом, которое нависало над веревкой, подпоясывающей вишнёвую мантию. – Я пойду с тобой! Уж сколько лет я жажду знатных дел и добрых свершений!

Вмиг развеялось звеневшее в воздухе величие, пропало в груди гномов ощущение своей ничтожности перед этим величием. Харчевня содрогнулась от хохота, аж камень загудел, и огонь в камине испуганно присел, звонко отдалось эхо от тонкостенных эльфских кувшинов, там и сям расставленных на полках для красоты.

Сильно пошатнувшись, Гилли нетрезво икнул и вдруг выхватил из ножен за спиной длинный изогнутый клинок. Сидящие поблизости шарахнулись с негодующими возгласами, но Обжора, не обратив на них никакого внимания, вскочил на стол с неожиданной ловкостью, даже не запутавшись в полах своей дурацкой мантии, и мощно пнул кружку. Та ударилась в стену и разлетелась на обломки, жалобно хрупнув.

– Думаете, я ничего не стою, да? – взвизгнул Гилли, взмахнул мечом, и ближние к нему гномы вскочили, уронив табуреты, отбежали подальше.

Что за день буянов сегодня? Может, Тисалги подливает в пиво мочу бешеных крыс?

А Обжора принялся вертеть в руках клинок, выкрикивая что-то пылкое и неразборчивое – гномы так и ахнули в один голос, и Тисалги аж рот открыл, и Кьярум так высоко вскинул брови, что глубокая складка на его лбу стала почти незаметной.

Клинок в руках Гилли танцевал и, казалось, извивался, как извиваются глубинные черви хробоиды, случись им упасть на горячие от лавы камни. Обжора легко и ловко перехватывал меч – одной рукой, другой, и всё его грузное тело стало продолжением этого клинка, оно танцевало вместе с оружием, вместе со струистыми складками вишнёвой мантии, вместе с отблесками огня из камина на клинке.

– Я – Гилли! – кричал Обжора. – Я Гилли из рода воинов!

Клинок сверкал и мелькал в его руках, выписывал восьмерки и немыслимые загогулины, рукава мантии хлопали, как крылья птиц, которые водятся наверху, за пределами Гимбла, как крылья драконов, которых воины из рода Гилли выгнали когда-то из глубин подземья.

– Я – не канарейка! – орал он. – Я не мышиный помёт! Я пойду в подземье! Пойду!

Никто потом не мог сказать, сколько длилась эта пляска стали – вечность или миг, но, когда Обжора наконец остановился, его квадратное пухлое лицо покрывал пот, капли стекали по вискам с вытатуированными на них наковальнями, и даже стянутые в хвост пегие волосы потемнели от влаги у корней.

– Ну что? – с вызовом спросил он Пеплоеда, с трудом переводя дыхание и глядя на него сверху вниз. – Возьмешь меня с собой? Туда! – он махнул рукой с зажатым в ней клинком, и Тисалги нырнул под стойку. – К бурлящим пропастям и стынущим в недрах костям предков! А? К городам в руинах, к а-рао во мраке!

– Лучше ворона в руках, чем дракон в жопе, – решил Кьярум после короткой запинки и вытер лоб рукавом. – Я буду биться в подземье рядом с тобой, Гилли Обжора из рода воинов.

Они вышли из харчевни вместе – ловкий толстяк в дурацкой вишнёвой мантии, поправляющий перевязь с мечом, и посеченный шрамами воин, который не дождался клича, зовущего в новый поход, и бросил клич сам.

В «Дохлом лучнике» еще какое-то время было тихо, и гномы не желали поднимать взглядов друг на друга, а потом открылась дверь, впустила с Перекрестка запах серы, крики торговцев и нового посетителя – молодого и вечно лохматого Дарея Липучку. Он с недоумением оглядел насупленных гномов, громко затребовал кувшин самого холодного пива, а Тисалги залихватски грохнул на стойку кувшин и заявил, что пиво без копчёного эльфского сыра – деньги на ветер. Другие гномы поддержали Тисалги одобрительными выкриками, все вокруг заулыбались, и сразу всё в «Дохлом лучнике» снова сделалось как прежде.

* * *

Одна створка окна была открыта в ослепительный день, и белый свет падал на фигурную нижнюю часть рамы: десятки маленьких балясин. Илидор видел такие на лестницах в Шарумаре. Но кому потребовалось вырезать балясины на оконной раме? Аккуратные, круглые и крошечные, с палец размером. Вторая створка оставалась прикрытой, безжалостный дневной свет заливал растрескавшуюся древесину со следами меловой краски. Вверху шевелилась от воздуха занавеска.

Чем-то Илидору не нравилось это окно, он хотел шагнуть вперед и закрыть его, но почему-то не мог двинуться с места, никак не мог двинуться, а потом вдруг понял, что уже поздно, и в тот же миг пробежала по балясинам изломанная тень. А потом в оконном проёме возник Йеруш Найло – возник весь и вдруг, как неизбежность: длинные худые руки крепко держатся за створки, будто сейчас рванут их на себя и отломают, огромные сине-зеленые глаза на бледном лице с мелкими чертами – две пылающие бездны, тонкие губы улыбаются, вид у эльфа по обыкновению безумный, и улыбка выглядит плотоядной из-за острых мелких зубов. Йеруш Найло настолько тощий, что кажется, будто под темной мантией с откинутым капюшоном нет тела.

– Знаешь, почему рыба уплывает, когда рыбак только подходит к воде? – чуть сдавленным голосом спрашивает он.

Мягчайшие пряди неровно остриженных русых волос, разделенных на косой пробор, качаются у левого глаза и у правой щеки от едва заметного движения эльфа. Пальцы еще крепче сжимаются на створках окна – не то сейчас раскрошат их, не то Найло, взяв створки за точку опоры, прыгнет прямо на Илидора.

Дракон не двинулся с места. Как всегда, когда Йеруш Найло говорил с ним, хотя всякий раз ему хотелось отшатнуться, казалось: еще мгновение – и эльф сиганет к нему безумным не-эльфским прыжком, ударит ногами в грудь, повалит наземь, вопьется в горло острыми мелкими зубами, а потом продолжит взахлеб делиться своими соображениями, нервически улыбаясь окровавленным ртом. Взгляд Найло всегда был жадным, не то голодным, не то сумасшедшим – глядя на него, тонкокостного, с дергаными движениями, легко меняющего настроение, можно было поверить и в то, и в другое. Когда он слишком засиживался в библиотеке или в лаборатории, где изучал поведение разных существ и веществ в воде, то под глазами эльфа залегали синие тени, придававшие ему бесповоротно помешанный вид.

Илидор опасался Йеруша Найло, потому что считал его способным на любую авантюру, на поступки любой степени неприглядности и на самые идиотски нелогичные спонтанные решения. Но в то же время Найло притягивал Илидора тем неизбежным притяжением, которое ощущают любые противоположности, находя друг в друге и собственное отрицание, и собственное же повторение. Эльф и золотой дракон походили друг на друга больше, чем Йеруш Найло походил на других эльфов, а Илидор – на других драконов. Он не кривил душой, когда говорил Конхарду, что Найло, его враг, больше кого бы то ни было в Донкернасе походил на его друга.

Как любой пленник, Илидор с опаской относился ко всем своим тюремщикам, включая Найло, а Найло совершенно не опасался Илидора, считая, будто его, как и других драконов, связывает Слово, и он не сможет навредить, даже если захочет. Но Илидор мог – к примеру, заморочить Йерушу голову. Именно так он и сделал в тот самый день, когда сбежал из Донкернаса. Такова уж магия золота и такова вторая магическая способность золотого дракона – вдохновлять других на поступки, которые прежде казались невозможными. Быть может – заставлять переоценивать собственные силы, утрачивать способность к взвешенному рассуждению. И пусть наваждение быстро проходит, но… иногда всё решают мгновения. Например, когда ты – рыба, услыхавшая рыбака, или дракон, бегущий из Донкернаса.

Камень, который едва не сломал Илидору крыло и едва не сорвал его побег, запустил из камнемета Найло, если Илидор хоть что-нибудь в этой жизни понимал.

– Рыба уплывает, – понизил голос Йеруш.

Он наклонился к дракону, просто вгрызся в его лицо своими огромными сине-зелеными глазами, лихорадочно горящими на скуластом лице, и Илидору снова стоило большого труда не сделать шаг назад.

– Рыба уплывает, потому что очень хорошо слышит рыбака. Звук в воде разносится быстрее, чем в воздухе.

За окном громыхнуло, белое пятно света потухло, тень протянулась за спиной Найло, погладила косой пробор в волосах, и эльф словно почувствовал это, голова его дернулась, пальцы впились в оконные рамы, сжали их, погрузились в них и стали таять клоками серой мглы – не то пепла, не то тучи, не то льда. Потом всё пропало: Йеруш, окно и день, а вокруг Илидора образовалась сплошная серая муть с редкими языками дыма, дракон попытался обернуться и проснулся.

* * *

– Значит, он проявил себя очень хорошо, – медленно повторил Югрунн Слышатель.

Он стоял у оконного проема в своем прекрасном саду, где зеленели, цвели и упоительно пахли всячески лелеемые растения с поверхности. Цветы: пушистые желтые пилании, белые в синюю крапушку радоны, а еще безымянный травяной ковер, в котором временами проклевывался одинокий клевер. И несколько пахучих кустарников: жасмин, тимикой, алидон. Король любил приходить в свой сад, чтобы навести порядок в мыслях или покой в чувствах, и этому удивительным образом помогал один лишь вид растений. Поистине, сад был лучшей задумкой нового архитектора, даже если поначалу и возникало столько сложностей с доставкой земли и саженцев. Зато теперь эльфские и человеческие послы точно знают, чем можно порадовать Югрунна Слышателя: саженцами редких, красивых и, что важно, живучих цветов, а также парой мешков жирной черной земли для их высадки.

Однако сейчас король не любовался своими драгоценными растениями, он смотрел в окно. Уже довольно долго стоял и смотрел в окно очень внимательным, живым и пытливым взглядом, который не вязался с его расслабленной позой: сложенные на животе короткие руки, чуть отставленная нога – опять к утру разболелось колено. Ногтями он в задумчивости барабанил по железной пряжке пояса в форме трона. Над отложным воротом шелковой рубахи ритмично покачивались стянутые в хвост седые волосы – король едва заметно двигал головой в такт какой-то мелодии.

– Он проявил себя великолепно, – подтвердил Ндар Голосистый.

Советник знал, что не сумел произнести эти слова сдержанным тоном, как велит этикет, но какой, в кочергу, этикет, когда посреди Гимбла, прямо в придворцовом саду камней, сидит дракон!

– Вывел группу на давно заваленный отвилок, разобрать оказалось нетрудно, а за ним – разлом с залежами олова. Сами бы мы никогда его не нашли, а дракону всего два дня потребовалось, да и то, как в отчетах пишут, большую часть времени он словно… просто гулял по подземью, изучал то, что видел, и как будто вовсе не помнил про свою задачу.

Король стучал ногтями по пряжке и смотрел вниз, в этот самый сад камней. Смотрел на дракона, сидящего на яшмовом валуне, любимейшем камне самого Югрунна – одна нога свешена с валуна и покачивается в такт неслышному здесь пению, вторая согнута в колене, лицо запрокинуто к бесконечно высокому каменному своду, глаза закрыты, золотые волосы плещутся за спиной, полуулыбка трогает губы. Умиротворение и самодостаточность. Как раз то, чего Югрунн не чувствовал уже, кажется, десятки лет.

Он почему-то думал, что дракон это знает. И знает, что король смотрит на него, хотя, даже если бы Илидор открыл глаза, то едва ли смог различить лицо Югрунна за зеленым стеклом.

Умиротворение и самодостаточность. Не потому ли, что дракон здесь куда больше на своём месте, чем он, Югрунн Слышатель, потомок короля Ёрта – хотя Илидор был рожден вдалеке от этих мест и никогда прежде не бывал в горах Такарона, а предки Югрунна никогда не покидали подземий?

Король поморщился, расцепил ладони, расправил плечи, хрустнул шеей.

– Значит, он, быть может, сумеет отыскать то, что утеряно. Во всяком случае, теперь на это есть какая-то надежда.

Югрунн отступил от окна и принялся вышагивать по вымощенной булыжниками тропе между клумб.

– И, значит, у меня есть причина встретиться с драконом и взять его Слово. Очень хорошо. Дракон поможет нам, мы поможем дракону, ведь ему требуется изучить подземья, это верно? Он не знает, куда должен двигаться дальше, и что ему встретится там, он не сможет долго исследовать глубины в одиночку и долго выживать там один. Нам требуется его умение слышать горы, а ему требуются наши карты, наши знания, наша поддержка, потому что без всего этого дракон не выживет в нынешних подземьях, как бы хорошо он ни понимал Такарон.

Ндар наклонил голову, приложив сжатый кулак к плечу.

– И до тех пор, – добавил Югрунн, – пока мы не объявим, что дракон дал Слово, будет хорошо, если новость о нём не распространится по Гимблу быстро.

– Мой король, все, кто знает о его сущности, предупреждены о необходимости хранить тайну под страхом изгнания в глубинные подземья вместе с семьями, – в который раз за эти дни проговорил Ндар.

– Да. Да.

Югрунн остановился у другого окна и снова стал смотреть на дракона. Дракон полулежал на валуне, опершись на локоть, улыбался каменному своду и пел. Король не мог слышать ни звука, по губам читать он тоже был не мастак, да и не пытался – и так знал, что Илидор поёт о предназначении, которого нет, и выборе, который волен делать каждый смертный, а ведь драконы тоже смертны.

Югрунн перевел взгляд на колонны. Оттуда за драконом наблюдали, пригнув головы, машины-стрелуны, они щурили красные глаза и скалили железные зубы, и из их пастей вырывался пар. Мастера-механисты держали стрелунов за поводки крепко-накрепко, наверняка аж перчатки хрустели от напряжения. Наклонившись к машинам, они что-то успокаивающе говорили в прижатые к головам уши, один механист даже поднял на лоб очки и расстегнул шлем. С того места, где он сидел, дракон не мог видеть машин, а чувствовал ли их, ощущал ли на своей коже их полные ненависти взгляды и каким чувством эти взгляды его наполняли – знал только сам Илидор.

– Но после того, как о нем станет известно, у нас появятся новые трудности, – опять же не в первый раз заметил Ндар. – Конечно, гномы любят тебя, мой король, и многие уже так или иначе знают о пользе, которую успел принести дракон. Они примут его и поверят ему, если ты ему веришь. Но посольства? Но Храм солнца? Как воспримут это люди и, что важнее, как поступят эльфы?

– Он не принадлежит ни людям, ни эльфам, – отрезал Югрунн. – Они знают это. Он ничей.

– Но дракон сбежал из Донкернаса и появился в Гимбле – эльфы не проглотят это молча, мой король.

– Я знаю, – Югрунн махнул рукой, словно отгоняя навозную муху, и тут же его ладонь сжалась в кулак. – А ты знаешь, что для нас это вопрос чести: не дать дракону погибнуть! Не дать погибнуть самому достойному из наших врагов!

2.2

Гномы обычно не обращали особого внимания на Илидора: не так уж мало людей и эльфов ходит по Гимблу, пусть обычно у них и не бывает таких одухотворенных лиц – а он выглядел как человек, вернувшийся домой после долгих странствий или как деревенский ребенок, впервые попавший на городскую ярмарку. И за дни, проведенные в Гимбле, город ничуть не приелся дракону.

Однако сегодня шел по улицам без улыбки, без обычной своей песни, не приветствуя знакомых, которыми успел обзавестись. В Дворцовом квартале он не смотрел на выбитые в стенах статуи гномов-родоночальников, которые обыкновенно любил разглядывать, всякий раз отмечая всё новые детали резнического искусства и удивляясь, какими живыми выглядят каменные лица – словно продолжают безмолвно бдить за потомками и следить, чтобы те не посрамили славных имен своих предков.

Против обыкновения, Илидор не замедлил шаг и на широком Треглавом мосту, чтобы послушать, как отдаётся эхо шагов в пустотелых камнях, не остановился у перил, чтобы посмотреть на тревожный поток тёплой реки Галан и помахать гномам, которые пришли к ее берегам со стиркой или за пресной водой.

Дракон даже не постоял в Храмовом квартале, чтобы послушать пение жрицы, только кивнул ей с натянутой улыбкой – а ведь сегодня пела прекрасная Фодель, и всего несколько дней назад они с Илидором, стоя в этом самом месте, беседовали долго, с огромным обоюдным удовольствием и отнюдь не о вере в отца-солнце.

Размашисто прошагал через Перекресток, не улыбнувшись крикам и пению из харчевен, не перекинувшись словечком с торговцами, не проведя пальцами по завитушкам «счастливого» кованого указателя «Бегуны на север». Бегунная дорога, которую начали строить до войны, так и не была закончена, успели построить только часть тоннелей со стороны Масдулага и часть – со стороны Гимбла. Разработки самих машин-бегунов вели в Масдулаге, но наладить их создание не успели – даже одного работающего бегуна масдулагские мастера не успели собрать до войны. А механисты Гимбла никогда не делали ничего подобного, да и не пытались: транспорт был совсем не по их части, хотя некоторые их боевые машины могли подвезти или поднести хозяина, но скорость у них была не та и назначение – не то, просто кататься на себе они бы никогда не позволили.

Единственная удачная транспортная машина, созданная гимблским мастером, была собрана где-то в глубине подземий неизвестно из чего и сгинула вместе со своим создателем-механистом в последние годы войны. Никто даже не знал точно, где именно это произошло.

«Никто не знает точно», – одними губами повторил Илидор, остановился, тяжело дыша, посмотрел наверх, где терялся в дымке каменный свод. Сжал кулаки. Длинно, затейливо, тоскливо выругался и пошел дальше, глядя себе под ноги. Губы дракона были крепко сжаты, кулаки стиснуты, золотые глаза горели так яростно, что их отсвет падал бликами на ресницы. То и дело он издавал тихий, очень низкий горловой рык, и слышавшие его гномы провожали Илидора недоуменными взглядами: трудно было поверить, что человеческое горло может произвести такой звук. И человеческое действительно не могло.

Он ни разу не поднял взгляд на машины-стрелуны – морды-обрубки, сутулый медвежий силуэт, короткие ноги, укрытые стальными пластинами, три толстых копья лежат в ряд между лопаток, и из-за пригнутых голов кажется, будто через миг копья сорвутся и полетят в цель. Не посмотрел дракон и на стражих змей – плетения из шарниров, шестерней, подвижно соединенных пластин, вечно звякающих, вечно лязгающих, вечно сверкающих злыми красными глазами. Стрелуны стояли на сторожевых башенках вместе со своими механистами, змеи патрулировали улицы, ползая по уступам, нарочно устроенным в скалах за домами. Обычно Илидор не упускал возможности посмотреть на патрульные машины с ехидным прищуром и широченной улыбкой, как бы говоря: я тут, я дракон, и вы мне ничего не сделаете, а если я ничего не показываю вам на пальцах, то лишь из опасения, как бы пар негодования не разорвал вас на маленькие деталюшки – ведь летающие деталюшки могут кого-нибудь поранить. Но сегодня, заслышав звук машины на стене или проходя мимо патрульных башен, Илидор только ускорял шаг и крепче стискивал зубы, так что они начинали хрустеть.

В квартале Мастеров он чуть не наступил на нищего, сидящего на обычном своём месте, под указателем, и едва ли это заметил, зато нищий проводил дракона внимательным взглядом разноцветных глаз: левый был карий, а правый – зеленый. Илидор прошел по кварталу бледной тенью самого себя, глядя под ноги и едва ли замечая дорогу, не полюбовавшись по обыкновению на гигантскую памятную плавильню, вделанную в ограждающую стену, не вдохнув полной грудью запах горячей лавы, стекавшей с другой, дальней стены, не подставив лицо ветру, который гнали воздуховодные шахты.

В дом Конхарда он ввалился с грохотом, запнувшись о стоящие у порога сапоги. На шум выбежала Нелла, жена Конхарда – такая же немолодая, как он, уютная, круглолицая, в одном их своих всегдашних платьев с оборками и широким поясом, отделанным коваными завитушками. Увидев перевернутое лицо Илидора, Нелла всплеснула руками и тут же прижала ладони к щекам.

– Неужто король отказал? – схватилась за грудь. Потом за голову. – Как же так, Илидор, дорогой! Ведь ты прекрасно провел разведывательный отряд! Конхард уверял: в харчевнях Перекрестка только и разговоров о том олове! Да я сама слыхала вот только что, вот же только утром! Мы с Гэльей пили пиво в «Дохлом лучнике», так Тисалги…

Илидор скинул башмаки, прошел в свою любимую комнату с очагом. Он бы тут жил, если бы Нелла согласилась поставить здесь кровать, но гномка сочла, что держать гостя в очажной – возмутительно негостеприимно, вопреки горячим уверениям дракона, что ему тут очень нравится и нисколько не помешают раннеутренний грохот посуды и хлопанье входной двери. В отличие от двух других, это была большая комната, но очень плотно заставленная: сам очаг, столики, шкафы с посудой и снедью, люк в подпол, стол и лавки вокруг него, корзины и ящики с запасами, а еще небольшая тахта у одного из окон, табуретик перед ней и корзина с нитками на табуретике – Нелла любила рукодельничать тут по вечерам.

Дракон подошел ко второму окну и пустым взглядом уставился в зеленоватое стекло.

– Илидор, дорогой, – гномка снова всплеснула руками, – не молчи на меня!

– Извини, – тихо сказал он, словно через силу, будто его горло не хотело исторгать из себя ни звука. – Ты тут не при чем, никто не… А Конхард где?

– Спит, – отмахнулась Нелла. – Натаскал кадушку воды и ушел отдыхать. Ты скажи мне толком, что случилось. Король отказался встретиться с тобой?

– Нет, – голос Илидора был бесцветным, как очажный пепел. Дракон на миг зажмурился и снова распахнул потускневшие глаза, повторил слова Ндара: – Югрунн Слышатель и его советники назначили мне встречу завтра, после второго колокола, в Топазном зале, и король готов будет с уважением принять моё Слово.

– Он встретится с тобой! Он оценил тебя! – когда лицо Неллы озаряла такая чистая радость, гномка выглядела едва ли старше собственной младшей дочери, полгода назад ушедшей в мужний дом. – В Топазном зале! Дорогой, это так замечательно! Быть может, он не такой величественный, как Серебряный… но ведь и гномов будет меньше десятка. О, дорогой, сколько важных и судьбоносных слов произносилось в Топазном зале! Как бесподобно ты будешь выглядеть в нем, с твоими-то дивными глазами!

Илидор застонал и уткнулся лбом в стекло.

– Ну что такое, что? – засуетилась Нелла. – Хочешь воды? Почему ты такой печальный, дорогой мой?

Дракон молчал, тяжело дыша. Гномка, не сводя с него взгляда, опустилась на лавку, радость на её лице сменилась тревогой.

– Я чего-то не поняла, да? Король хочет услышать Слово, которое…

Илидор стукнулся лбом в стекло. Крылья плаща плотно прижались к его телу, повторяя каждый до предела напряженный изгиб.

– Какого Слова ждет от тебя наш король? – Нелла подалась вперед, вбурив требовательный взгляд напряженную спину дракона. – Илидор, дорогой, ответь мне! Ответь мне немедленно, не то я отшлепаю тебя полотенцем!

Дракон попытался заговорить, но горло окончательно свело, и пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы едва слышно произнести:

– Он хочет, чтобы я нашел бегуна.

Несколько мгновений Нелла морщила лоб, потом лицо ее снова вспыхнуло радостью.

– Но ведь это прекрасно, дорогой! Король замечательно придумал: бегун был бы так полезен всем нам, но едва ли мы в силах найти его без…

Илидор сжал кулаки так, что хрустнули пальцы, оттолкнулся от окна и принялся носиться туда-сюда.

– Я понимаю, ты ненавидишь машины, – быстро сказала гномка и тут же быстро добавила: – хорошо, что их, а не нас, ведь это мы их сделали!

– Тех, кто их сделал, мы тоже ненавидим, – скупо огрызнулся Илидор, наматывая круги по дому, – ваших магов, которых вы называете механистами. Да не делайте вид, будто они такие же, как вы, они живут иначе, общаются только между собой, даже одеваются иначе: все эти очки, кожаные шлемы, перевязи в железках, шестерни на поясах! Вы сами-то их сторонитесь! А с вами мы по-честному сражались и по-честному сминали вас, как подземных прыгунов!

Нелла негодующе засопела, но не дала сбить себя с толку.

– Илидор, дорогой, я всё понимаю, но машина, которую тебе нужно найти, бегун – он безвредный! Он лишь даст нам возможность преодолевать большие расстояния быстрее! Если мы сможем делать бегунов, это очень поможет торговцам, которые ходят наверх, как Конхард. О, тогда мой Конхард сможет проводить дома куда больше времени! А мои друзья из Сытного квартала смогут высадить кусты-ползуны на дальних плантациях и ухаживать за ними. Ты знаешь, Илидор, дорогой, мука дикорастущих кустов-ползунов не очень вкусная и её совсем мало. И еще можно будет выпасать больше горбачей-шестиногов, ведь сейчас мы так редко видим мясо! Благодаря транспорту у нас станет больше еды! Не нужно будет так много покупать ее у эльфов и людей наверху. И, может, когда-нибудь наш добрый король откроет для новых машин старый Беговой тоннель? Тогда мы сможем добраться до наших потерянных городов… Ты понимаешь, Илидор, дорогой, мы ведь хотим иметь возможность почтить память павших! Мой прадед сгинул в боях за А-Рао, и я… если бы я могла хотя бы дотронуться до камней, которые помнят его последние вздохи!

Илидор снова резко отвернулся к окну, оперся ладонями на прохладные стены вокруг зеленоватого стекла. Крылья драконьего плаща теперь не прилегали к его телу, а, напротив, чуть оттопыривались и слегка подрагивали. Казалось, будто под ними сгущается темнота.

– Я знаю, ты ненавидишь машины, – повторила Нелла извиняющимся тоном. Глаза ее блестели. – Наверное, все драконы ненавидят их. Это полностью понятно, правда, но ведь эта машина – просто транспорт!

– Да, просто транспорт. Скорее всего, это означает, что я не смогу летать, если она будет рядом.

– О, дорогой!

Илидор молчал. Нелла хотела подойти и погладить его по плечу, но не осмелилась: тронь его сейчас – и он взорвётся, как паровой котел от слишком сильного давления.

– Да, наверное, для дракона подобное немыслимо, – смущенно пробормотала гномка и опустила взгляд. – Наверное, ни один дракон не пошел бы на такую сделку.

– Драконы разные, Нелла, – неожиданно, непривычно острым голосом возразил Илидор. Снова отошел от окна, на сей раз подальше, уселся за стол – или, скорее, дошел до стола и рухнул на лавку так, словно из ног выдернули кости. – И на какие только сделки они не идут. Отсюда легко думать, будто в Донкернасе живёт эдакое многоглавое существо и называется драконом, да? Будто у него один взгляд на мир, одно желание, одна судьба! Так же легко, находясь в Донкернасе, думать, будто Гимбл – это муравейник с единым разумом на всех гномов. Разумеется, это не так!

Нелла съежилась. Она впервые слышала, чтобы Илидор говорил таким тоном, она впервые видела Илидора, который не улыбается, не напевает, не сияет глазами, не предлагает помощи во всяких повседневных делах. Всё, за что он брался, было ему непривычно, и поначалу он смешил и умилял своей неловкостью, но очень быстро учился всему, до чего только мог дотянуться. С ним было так легко и весело, и всё время хотелось что-нибудь делать, он наполнял сам воздух кипучей звонкой энергией, и все вокруг рядом с ним тоже неудержимо желали улыбаться, напевать и радостно впитывать в себя окружающий мир.

Но Нелла не знала, как вести себя с сегодняшним Илидором, взъерошенным и нервным. Гномка даже боялась, пожалуй – нет, не того, что он может ей навредить, хотя теперь она видела, что тьма действительно клубится между его крыльями и спиной. Нелла боялась собственного неловкого слова, которое заденет дракона еще сильнее, обидит его, еще дальше качнет его в ту сторону, к мраку под крыльями, и еще она очень-очень, до дрожи в пальцах боялась, что Илидор, рассердившись, сейчас вскочит и уйдет из этого дома, шарахнув дверью – она почти видела, как он вскакивает и убегает.

Кто бы двадцать дней назад сказал Нелле, что ей трудно будет представить свой дом без золотоглазого дракона! Она бы такого шутника огрела коромыслом!

– Значит, драконы разные, – повторила она осторожно. – Мы знаем, конечно, что они отличаются сущностями. Магией.

– Не только, – Илидор нервно махнул рукой, – еще взглядом на мир и способом действий, и отношением ко всему вокруг. Некоторые даже не очень ненавидят Донкернас, представляешь? И не очень мечтают вырваться на волю. – Дракон стиснул кулаки, с силой вдавливая их в столешницу, сопротивляясь желанию вскочить. – Многие не знали другой жизни, и не всем даже хочется её узнавать, а некоторые решили просто ждать, и терпение их безгранично, есть и такие, что смирились, привыкли. Донкернас – не для всех тюрьма или же не такая тюрьма, какую ты представляешь. У многих драконов достаточно пространства в холмах Айялы, некоторые живут там почти свободно, лишь иногда выполняя всякие поручения для эльфов. Конхард говорил, ему доводилось видеть свободно летающих драконов – наверняка это был кто-нибудь из слышащих воду или эфирных…

Илидор говорил всё быстрее, его слова выскакивали, как зернышки из перевернутого мешка – нельзя уследить за каждым, но больше не горбился, и глаза его стали яснее.

– Нет, другие драконы причиняют эльфам всякие хлопоты, ведь есть разные способы навредить тюремщику, не нарушая Слова, пусть эльфы и делают всё, чтобы не дать нам такой возможности, многих драконов они держат в цепях или в чуждых стихиях, чтобы гасить их магию. И еще, да, ты понимаешь, эльфы используют много машин, чтобы удерживать драконов – это не такие машины, как ваши, они не напитаны магией и не имеют разума, но эльфы делают всё, чтобы мы ненавидели любые машины. Многих драконов освобождают от пут лишь на то время, что требуется для выполнения всяких эльфских поручений.

Илидор вдруг замолчал, уставился невидящими глазами на шкаф с мисками и кружками. Кулаки его сжались еще сильнее, крылья с шорохом раскрылись, едва не свалив корзины со снедью, которую Конхард купил на привратном рынке.

– И драконы помогают? – быстро спросила Нелла.

– Их связывает Слово, – Илидор мотнул головой. – А эльфы могут потребовать самых разных вещей. К примеру, сказать, чтобы ледяные драконы заморозили им небольшую реку. Ну, если требуется организовать переход, и нет нужды строить мост. Ледяной дракон может со временем надышать целый подпол льда, чтобы хранить в нем мясо – очень удобно, когда у тебя не один ледяной дракон, и осенью никто не помешает тебе скупить всё мясо в округе, чтобы потом задрать на него цену. А может быть, семейство таких драконов превратит в ледяной городок деревеньку, которая задолжала податей за четыре года.

Нелла охнула, прижав ладонь ко рту. Подумать только: в прежние времени вот такие точно чудовища жили здесь, под землей, они могли прийти в Гимбл, они воевали с Гимблом! Конечно, гномы дальних городов первыми стали теснить драконов с обжитых теми мест, но ведь…

И этот милый золотоглазый дракончик Илидор, безобидный, как домашняя кошка, он вырос среди таких ужасных монстров!

– Конечно, многим это не нравится, – Илидор смотрел сквозь Неллу. – Ледяные драконы вовсе не испытывают радости, замораживая поселения. Слышащие воду очень злятся, когда их вынуждают высушивать деревья… И я не знаю, кого больше: драконов, которые просто живут среди всего этого, стиснув клыки, и ждут, когда эльфы наконец вымрут, или же тех, кто хочет найти способ вырваться на волю. Ведь эльфы строго следят, чтобы те, вторые, не получили свободы действий, не смогли обменяться мыслями друг с другом, понять, сколько их, утвердиться в своих намерениях – ведь тогда эльфам пришлось бы очень туго! Конечно, и без того иногда кто-нибудь сбегает, но это не то же самое, что единовременный побег многих, способный посеять панику в окружающих селениях и эльфских умах, подстегнуть решимость драконов, которые проживают свои годы в апатии и терпеливости. Наверное, это не привело бы ни к чему, ведь нет способа нарушить данное Слово, не потеряв голоса, но эльфам выгоднее, когда драконы послушны и рядом, а не когда они нарушают эльфские планы. К тому же нам неплохо удаются всяческие диверсии, и много разных вещей мы могли бы придумать, объединившись.

– Неужели вы даже не пытались? – возмутилась Нелла. – Разве можно жить вот так?

Впрочем, кто знает, как можно, как нужно и как лучше, если впереди у тебя – сотни лет!

– Драконов держит Слово, – повторил Илидор. Его крылья с шорохом сложились, и гномка тихонько выдохнула: корзины устояли, яблоки не рассыпались по всему полу. – Если драконы улетят, то станут людьми навсегда и погибнут, ведь они ничего не умеют, а эльфы будут охотиться за ними. А если не улетят – тогда рано или поздно они станут свободными. Уж сколько рас появилось и сгинуло в подземье и под солнцем – драконы пережили всех и переживут тех, кто ходит сегодня по земле и под ней. Но некоторые всё равно сбегают, а ведь у эльфов каждый из нас на счету… Потому они стали воспитывать из драконышей шпионов. Не знаю, как им это удается, ведь это извращение самой нашей сути – предать интересы драконов ради других существ, но иногда так происходит. Некоторые старшие драконы говорят, будто Донкернас меняет нашу суть, а может быть, не Донкернас, а сама жизнь в солнечном мире. Словом, эльфы превращают некоторых драконов в своих… союзников, действующих не по принуждению, а по собственному желанию, и мы вынуждены жить в постоянной оглядке, взвешивать каждое своё слово.

Илидор вздохнул, взял кувшин и принялся наливать в чашку воду. Нелла с большим облегчением заметила, что, несмотря на жуткие вещи, о которых дракон говорил, он стал двигаться и звучать намного спокойнее, и клубы мрака сделались почти незаметными под его крыльями.

– Однако всё находилось в каком-никаком равновесии, ведь незыблемы были две вещи: никто из драконов не может нарушить Слова, не потеряв своей ипостаси, и мы нужны эльфам. Во многом они возвысились благодаря нам, они привыкли пользоваться нашей силой, строить планы, опираясь на нас, и волей-неволей они заботились о нас и берегли наших драконышей.

– Выходит, вас осталось немного?

– Совсем мало. Почти все погибли здесь, в Такароне: кого убили ваши машины, а многие просто перестали быть, потратив в борьбе всю магию… все жизненные силы. Из тысяч драконов разных видов, что жили под землей, наверх ушло несколько десятков, пять семейств: снящие ужас, ледяные, эфирные, слышащие воду и ядовитые. Не все пережили первые недели под солнцем, а потом эльфы едва не угробили оставшихся, вынуждая делать так много, что мы снова стали гибнуть, полностью истощенные. Мы не плодимся быстро и продолжаем подчас гибнуть в Донкернасе, так что…

– Но когда ты появился, всё переменилось, – подсказала Нелла.

Ей до смерти хотелось узнать эту историю – как же получаются золотые драконы?

– Когда я вылупился на свет, эльфы пришли в большой восторг: они быстро обнаружили, что я умею слышать драгоценные камни и руды. Но никому из этих умников не пришло в голову, что золотой дракон не принадлежит ни к какому другому роду. На самом деле, наверняка этого не знали и сами драконы. Они не знали и они меня сторонились, даже остерегались – ведь меня не бывает, и они не очень-то понимали, чего ждать от того, чего не бывает. Только одна старая драконица, Хшссторга, она называла идиотами тех, кто смотрел на меня искоса и говорила: «Не стоит бояться золотого дракончика. Золото самодостаточно». Но она тоже не рвалась со мной общаться. Словом, я сам, без всяких подсказок понял, что меня не связывает Слово эфирных драконов, в кладке которых я появился на свет. Довольно быстро понял, надо сказать.

Гномка вздохнула.

– Эфирные драконы… у них ужасно косное мышление. Наверное, так нужно, чтобы уравновешивать исчезающую сущность их магии. Для эфирного дракона все вещи, кроме магии, одинаковы раз и навсегда, потому они даже не думают о побеге, а драконыши даже не начинают летать, пока эльфы не скажут им, что теперь можно. В детстве эльфы связывают им крылья – драконыш хочет взлететь, но не может. И потом, когда он становится достаточно большим, чтобы его не могли удержать веревки, когда их уже давно нет – дракон не пытается взлететь: он знает, что не может.

А я взлетел, как только с меня сняли веревки. Я был совсем маленьким, но мне хватило ума, чтобы не делать этого на глазах эльфов или других драконов. Но я понял, что отличаюсь от них и не принадлежу к эфирному роду, что моя чешуя – не просто цвет, а знак чего-то большего.

Дальше было много всякого. Я осторожно, понемногу убеждался, что свободен в своих действиях, в отличие от остальных, но не был в этом уверен абсолютно до того дня, когда покинул Донкернас. Я сделал это немного раньше, чем планировал, потому что… ну, драконица, с которой я был… был близок… и оттого немного откровеннее, чем надо, Даарнейриа – она оказалась шпионкой, а я оказался болваном, который не понял, почему это такая прекрасная драконица не сторонится меня, как все остальные. Она меня здорово надурила, конечно, из-за этого мне пришлось не просто бежать из Донкернаса, а бежать быстро.

Гномка сидела, комкая на коленях полотенце, смотрела на дракона, не моргая, ее лицо было залито слезами.

– О камень, – всхлипнула она, – до чего ж тебе досталось! Как ты сумел всё это пережить? Как ты можешь быть таким, таким, – её лицо исказилось, новый поток слез побежал по щекам, – таким светлым, так всему радоваться, так…

– Почему же не радоваться? – улыбка озарила лицо Илидора, и стало невозможно поверить, что он совсем недавно орал и колотил кулаками по столу, а под его крыльями расползалась мгла. – Я выбрался оттуда! У меня теперь есть целый мир, и он прекрасен! Я смог вернуться в родные горы, я чувствую дыхание подземий, а Такарон отзывается на моё дыхание! Где-то там, в глубинах, есть ответы на все мои вопросы, а на севере, быть может, ждут меня другие драконы! Как этому не радоваться, Нелла?

Она махнула на него кухонным полотенцем, другой рукой отерла слезы со щек.

– Всё это… неволя, предательство, одиночество. Ты хороший человек, Илидор, то есть хороший дракон, если всё это не озлобило тебя. Если всё это не продолжает болеть у тебя внутри, разъедать тебя, убивать тебя и отравлять тех, кто рядом с тобой!

Илидор отвернулся.

– Боль есть всегда, Нелла. Но Донкернас, он… не приучает драконышей к мысли, будто всё должно быть в порядке. Я видел такое представление у эльфов, когда шел к Такарону, я вижу его у вас. Вы с чего-то взяли, будто всё должно быть хорошо, а когда становится нехорошо, вы начинаете бурно возмущаться, на всех орать и пьянствовать вместо того, чтобы просто сосредоточиться и убрать плохое. Но это такая глупость. Неудачи, потери, смерть, предательство – часть любой жизни, их не нужно бояться. Нужно только научиться их выносить и не позволять им разрушать тебя.

Нелла уткнулась лицом в полотенце.

– Какой ты умник, – порадовался Конхард, который, оказывается, опирался на косяк в дверях, ведущих в комнаты. – Прям душа радуется от того, какой ты умник, но только скажи: отчего тебя так переворачивает, когда король просит найти в подземьях одну маленькую машину?

Илидор вздрогнул при первом звуке голоса Конхарда, потом поморщился, поднялся из-за стола, принялся расхаживать туда-сюда, то и дело натыкаясь на углы мебели, ящики и корзины.

– Когда я улетал из Донкернаса, мне дважды едва не оттяпали ногу, один раз чуть не сожгли и один раз зарядили булыжником в бок, еще немного – сломали бы крыло. Разумеется, всё это сделали при помощи машин. А если я примусь рассказывать, как драконышей дрессируют, используя машины, как с их помощью обездвиживают, наказывают, удерживают взрослых драконов – мы проторчим за этими историями до ночи. Словом, я просто не люблю машины, Конхард, и, заметь, это я еще и слова не сказал о том, как из-за них погибли почти все драконы, а выжившие сбежали из подземий!

Двумя кулаками Илидор ахнул по столу, и звон от подпрыгнувшей посуды прокатился по дому.

– И вот теперь, ты понимаешь, теперь ваш король хочет, чтобы я нашел ему машину! Не камни! Не металлы! Не короткий путь в пропасть! Машину! Серьезно?

Нелла швырнула в Конхарда полотенце.

– Я не умею не бояться машин! – припечатал Илидор, и его крылья снова развернулись, а клубки мглы под ними стали похожи на грозовые тучи. – Это самое злобное зло для драконов, это единственное, чего мы не могли победить, и мы с машинами ненавидим друг друга, но я не умею бороться с ними, а они умеют бороться со мной! Я ничего не могу им противопоставить! Это единственное, что продолжает меня разрушать! Ты доволен?

2.3

Как можно выносить тишину векописных архивов, эту особенную тишину, абсолютную, не нарушаемую, а только дополняемую шорохами, бесконечную и гулкую, неустанно напоминающую о том, какой долгий путь проделал народ гномов лишь для того, чтобы теперь кто-то мог прийти в архивы и послушать это молчание?

Правда, почти никто и никогда не приходил в архивы, обиталище векописцев.

Длинные ряды стеллажей, пахнущих каменной крошкой и пергаментом из кожи горбачей, пылью и чернилами. Черные в серых прожилках плиты пола, которые глушат шаги, и кажется, будто векописцы передвигаются по архивам беззвучно, лишь изредка можно уловить шорох мантий или хриплое дыхание старейших. Мерцающий желто-зеленый свет из окон на северной стене: стена выходит к пропасти, за которой вдали – бесконечно высокие стены подземий с текучей лавой.

Иган Колотушка любила смотреть на медленно текущие лавовые реки (чего еще ждать от Иган, она же чудачка!), а остальные векописцы говорили, что от их сияния становится больно глазам. Другим векописцам лучше думалось, когда они перебирали пергаменты или в тысячный раз сортировали записи и каменные таблички, когда дополняли и переписывали каталоги – словом, взаимодействовали с чем-то неподвижным, молчаливым, безопасным.

Иган любила эту тишину архивов, оттеняемую, как музыкой, шорохом мантий или скрипом пера. Этот запах пыли, камня и глубины веков, торжественный и вечный, это ощущение собственной малости и быстротечности перед ликом минувших и грядущих лет. Всё это дышало умиротворением и даже просветлением. Конечно, то же самое чувствовали все прочие векописцы, ибо мог быть только один способ смириться с атмосферой архивов – полюбить её, только один способ примириться с собственной ничтожностью перед ними – принять её как должное. Но едва ли кого из векописцев обуревала такая страсть, какая наполняла дни Иган. Она отличалась от них: и от тех, кто выполнял свою работу спустя рукава, не имея никаких надежд стать чем-нибудь большим, чем переписчик, и от тех, кто мог существовать только в ритме и гармонии покрытых пылью преданий, становясь тенью событий прошлых веков, не способных говорить и помышлять о чем-то ином… о жизни за пределами архивов и даже самого Гимбла, о живой, а не пергаментно-каменной истории, застывшей где-то там, в глубине гор, о нераскрытых секретах и нерассказанных историях дальних подземий, до которых теперь, спустя столько времени, можно добраться лишь двумя способами: совершенно случайно или очень хорошо зная, где нужно искать.

Потому, мечтая о старых тайнах глубинных подземий, Иган продолжала всей душой любить архивы: она была уверена, что только вместе они, глубины и архивы, могут дать гномам их подлинную и полную историю. Словом, Иган Колотушка была чудачкой.

Да, почти никто не приходил в обиталище векописцев, потому всем надолго запомнился день, когда застывшая тишина этого места была разрушена старшим стражем Приглубного квартала Йорингом Упорным.

– Что значит: вы не подготовили списки? – донесся до Иган чужой голос, низко-рокочущий, и она оторвалась от созерцания лавовых водопадов, не веря собственным ушам.

Никто и никогда не разговаривал в архивах таким тоном, с такой страстью и столь громко! Даже старший векописец Брийгис Премудрый куда сдержанней распекал переписчика, залившего мраморный стол чернилами! А кто, спрашивается, осмелится звучать в архивах громче Брийгиса? Разве что Югрунн Слышатель!

– Давайте-ка еще раз! – бушевал незнакомый голос (нет, он совершенно точно не принадлежал королю!). – Вам вчера направили запрос: так и сяк, почтенные, поднимите-ка жопы и распишите нам все места, где мог быть утерян бегун! У вас же всё записано!

– Но ведь только вчера… – начал было голос Брийгиса, однако незнакомец не дал ему договорить:

– Вас тут прорва! И все грамотные! Да пусть меня покрасят! Чем вы занимались целый день? Почему до сих пор…

Иган оставила свой пост у окна и поспешила на звук: мимо полок и стеллажей, мимо мраморных столов, сбивающихся в кучки векописцев, вслед за некоторыми, кто тоже несся на звук ссоры, чтобы узнать, кто это смеет повышать голос на Брийгиса Премудрого, и выразить всяческое порицание такому поведению.

Брийгис, в своей всегдашней серо-черной мантии, стоял прямо в арке, отделяющей зал от привходья, стоял боком к залу, и свет лампы освещал профиль старшего векописца, его лысый череп, крупный нос, кустистые брови, под которыми едва видны были глаза, вытатуированную на виске чернильницу с пером. Его собеседника, точнее, того, кто так возмутительно кричал на весь архив, Иган не видела: его заслоняли другие векописцы.

– Да ведь только на поиски источников по каталогам… – Брийгис отер лоб, обернулся в поисках поддержки к залу, и лицо его просияло при виде Иган. – А вот и та, кому виртуозно удается систематизация множества данных в сжатейшие сроки, верно, дорогая?

Иган, чуть порозовев щеками от такой щедрой похвалы, подошла. Конечно, ей виртуозно удается систематизация, но это не потому что Иган особенная, а потому что добросовестная и еще молодая. Векописцы старой школы, ровесники Брийгиса, давно утратили ловкость пальцев, остроту взора и цепкость памяти, а среди молодых – множество нерадивых. Многие искренне болеют душой за собственную историю, но немногие понимают, как великие деяния предков связаны с необходимостью снова переделывать списки табличек и пергаментов.

Возмутителем архивного спокойствия оказался гном возраста Иган или чуть старше: юность давно осталась позади, но про старость еще можно всерьез не задумываться. Был он одет в доспехи стража, кожаные с пластинчатыми вставками, с перевязью без ножен на поясе – значит, страж из приглубных кварталов, который ходит в дозор по ближайшим подземьям. А его оружие – видимо, топор, снятый, конечно, только по необходимости: было бы страшным неуважением прийти в архив вооруженным. Обычно-то гномы таскали топоры и молоты всегда, даже если собирались в харчевню, в лавку или за водой к реке Галан: уверяли, что без оружия ощущают себя, во-первых, голыми, а во-вторых, такими легкими, словно того и гляди свалятся вверх и убьются о каменные своды.

Лицо у стража было хмурое, резко очерченное, складки между бровями и привычно выдвинутая челюсть давали понять, что упрямство – самая главная черта нежданного гостя, и проявляет он её направо и налево очень охотно, постоянно и без всяческой оглядки на действительность. И словно со стороны Иган увидела стоящую перед ним себя: коренастую гномку в серой мантии, с вечно торчащими во все стороны темными волосами, с вечной полуулыбкой на губах. Как раз такую, какую этот стражий гном просто сожрет в следующий миг, если только Брийгис отойдет хотя бы на шаг.

– Иган, дорогая, – старший векописец положил руку ей на плечо. – Вчера Жарбей и Ролли каталогизировали ряд источников, где может быть информация, необходимая для поисков в подземьях. Списки оставили на главном столе северной комнаты Камня. Я прошу тебя к завтрашнему дню приготовить по ним выписку для стража Йоринга.

И, отечески улыбнувшись, Брийгис с редкой для него поспешностью исчез в зале. Иган испуганно оглянулась, но остальные векописцы тоже отвернулись от нее и торопились скрыться с глаз. То есть заняться своими очень важными делами, конечно же. Шуршали мантии, тихо постукивали башмаки по плитам пола, слышалось хриплое дыхание кого-то из старших, скрипели невидимые за стеллажами перья, молчал страж Йоринг, видимо, опешивший не меньше Иган.

Значит, подземья.

Губы гномки дрогнули в неуверенной улыбке. Что же, возможно, это и к лучшему, что ее бросили на растерзание Йорингу – значит, никто из векописцев не услышит ничего, слишком для себя удивительного.

– Итак, вы отправляетесь в подземья, – поняв, что Йоринг злился только на Брийгиса и больше кричать вроде бы не собирается, Иган улыбнулась смелее.

Он молча смотрел на нее и ждал продолжения, но гномка тоже всё молчала и молчала, потому в конце концов страж ответил:

– Планируется вылазка неопределенной длительности в составе группы для изучения путей ближайшего подземья, которые могут определить последующий путь к основной цели.

Бр-р, какие жуткие и явно чужие слова, наверняка из какого-нибудь внутристражьего распоряжения, из тех, что зачитываются вслух. Говорят, стражи должны заучивать такие распоряжения наизусть, ведь обычные гномы почти не обучены грамоте.

– А что будет этой основной целью? – деловито спросила Иган, изо всех сил надеясь, что это нечто, требующее серьезных и обстоятельных поисков.

– Бегун.

– Ох! – вырвалось у нее.

Да уж, куда обстоятельнее! Экспериментальная машина то ли была, а то ли нет, то ли сгинула под завалом, то ли утонула в лаве, а может быть, ее разорвало взрывом на маленькие деталюшки. И совершенно неясно, где это произошло: в средних подземьях или в дальних, под стенами одного из потерянных городов. Ко всему прочему, толком неизвестно, как выглядел бегун, то есть существует три более-менее подробных описания, но совпадений между ними – одно лишь название.

«И на площади Вулбена предстала передо нами машина бегун, что была чернее ночи и тяжелее статуи, поскольку почти целиком состояла из обсидиановых пластин, она была о сорока подвижных ногах с двумя коленями и с глазами, мечущими пыль. Голова её срощена с телом, а ростом она невелика, хотя и способна везти седока, но вышагивает вместе с механистом, очень послушная его командам, которые он подаёт, касаясь обсидианового тела, поскольку у бегунов нет ух. Куда потом делась машина бегун с площади Вулбена, мне неизвестно».

«Позднее мне сказали, что эта машина, не похожая на машину, а похожая на огромную кошку, только вместо ног имеющая ползучие цепи и седло на спине, на такой высоте, что приходится задирать голову, если желаешь рассмотреть седока, называется бегуном, поскольку быстра, словно бег или ветер, реющий на огромной вышине или в глубях. Было это на дороге, что соединяла Ардинг и его восточный пригород, где богатейшие залежи обсидиана соперничают с редкостью синекаменных драгоценностей, для добычи которых обыкновенно отряжают множества горняков».

«Промчавшийся мимо меня бегун имел вид восьминоги и на круглых шариках в конце ног, утопленных в держатели. Прямо в его спину было вделано седло в форме кресла. Внутри этого кресла сидел механист, он кричал что-то в большие, словно тарелки, уши машины и еще при том всё время хохотал, направляя бегуна туда, куда у него было желание двигаться. Наблюдал я это незадолго до последней битвы за Масдулаг. Некоторые гномы, встреченные мною впоследствии, упоминали, что до самого падения города на бегуне привозили питьевую воду тем доблестным защитникам, которые прикрывали последний отход наших войск…»

А вдобавок к этим упоминаниям, есть еще множество обрывочных намеков, которые указывают куда попало, и которые нельзя игнорировать, если заниматься поисками всерьез. Так что искать эту машину можно всю жизнь и еще немножко.

Ох, да ведь потому бегуна и не искали: это полностью безнадежно! До того безнадежно, что гномы пытались придумать другой транспорт, но никак это у них не выходило: гимблские механисты славились разве что боевыми машинами. Сторожевых вот еще научились делать с горем пополам, да и то они жили вдвое меньше расчётного срока, а ресурсов потребляли в два раза больше, и никак не выходило устранить эти недочеты, не наплодив других. Но транспорт – нет, головы гимблских мастеров не умели думать так, чтобы его придумать.

Только скорее уж гимблский механист создаст транспорт, чем кому-то удастся найти одну-единственную машину в гигантских подземьях Такарона!

Разве что ситуация отчего-то вдруг стала иной, сообразила Иган, но задать вопрос не решилась. Кто знает, как Йоринг воспримет такое любопытство, а раздражать стража ей было вовсе ни к чему.

– Что же, – со всей возможной невозмутимостью проговорила гномка, – раз с каталогом уже поработали – полагаю, завтра, до второго звона, я составлю для вас список всех упоминаний бегуна, которые у нас имеются.

– А про драконьи сокровищницы у вас тут что-нибудь есть? – быстро спросил Йоринг и невинно пояснил: – ну, если вдруг нам всё равно придется идти в дальние подземья…

– Драконы не создавали сокровищниц, – ответила Иган добрым голосом, и Йоринг понял, что он не первый гном, задавший этот вопрос. – Драконы не испытывали нужды забирать камни оттуда, где они лежат, ведь весь Такарон и так был их домом вместе со всем содержимым. И уж конечно драконы не носили никаких драгоценностей в бой!

При этих словах Йоринг сперва вскинул брови, потом сильно наморщил лоб, и было почти видно, как ворочаются в его голове сложные мысли.

– Тогда почему ж те, кто вернулся от грядовых воителей, говорят, будто находили камни вокруг драконьих костей?

Настал черед Иган морщить лоб. Гномка честно пыталась представить, зачем подобное могло случаться, но хорошего объяснения в голову так и не пришло, потому она лишь махнула рукой:

– С большой вероятностью, эти рассказчики просто набивали себе цену или хотели отвадить других гномов от подобных вылазок.

– Да они и так не больно-то рвутся, – вздохнул Йоринг, словно ежедневно мечтал сопроводить в подземные вылазки весь Приглубный квартал от мала до велика. С домашними питомцами и утварью.

Гномка промолчала.

– Ну, значит, до завтра, – решил страж и погупал к двери.

– Да, я подготовлю список мест, – быстро проговорила Иган ему в спину: – и пойду с вами.

– Че-го? – уже приоткрывший дверь Йоринг едва не выпал на улицу Познания, но тут же резко качнулся назад и с оттяжкой захлопнул дверь. – Куда с нами, в подземья?

Иган стиснула зубы.

– Разумеется. Ведь кто-то должен…

– Что? – голос Йоринга снова загремел на весь архив, и Иган представила, как векописцы оборачиваются на звук, делают осуждающие лица. – Что должен? Задерживать движение отряда? Скормиться хробоидам? Сорваться в озеро лавы?

– Кто-то должен заполнить пробелы на картах подземий! – вознегодовала Иган. – Хотя бы ближних! Если бы наши карты были подробнее, полнее, то, знаете, мы многое в векописях могли бы понять лучше, и… и в том числе мы бы сузили число мест, где мог быть утерян бегун!

Йоринг запыхтел и не нашел, что возразить.

– И еще, скажите пожалуйста, что вы собираетесь делать под землей со списком и без гнома, который умеет читать?

Страж выпучил глаза.

– Описания слишком сложные, разрозненные и неточные, к тому же указывают на разные места в ближних и дальних подземьях, – напирала Иган, – а по некоторым описаниям вообще непонятно, о чем идет речь, нужно разбираться на месте! Я не смогу просто поставить вам точки на картах, потому что и карт половины тех мест просто нет!

– Да пусть меня покрасят, – пробормотал Йоринг и закрыл глаза ладонью.

– Я не стану обузой, – пообещала Иган.

Страж испустил долгий вздох, отнял ладонь от лица и с большим недоверием оглядел гномку, такую кругленькую, чистенькую, в дурацкой обуви на мягкой подошве и с открытыми пальцами.

– Ну ладно, может, и стану, – она топнула ногой. – Но я принесу пользу! Не только отряду, всем гномам, какие будут ходить в подземья после меня! Всем, кто изучает векописи, ведь… ведь мы наверняка обнаружим неизвестные места и тропы, не обозначенные на картах! Да я всю жизнь мечтала восполнить пробелы в наших знаниях, хотя бы самые малые, самые ближние! Да вы только попробуйте не взять меня с собой! Кроме того, – она чуть повысила голос, увидев, что Йоринг собирается что-то сказать, – кроме того, вы же не читали векописей… не тех, которые касаются бегуна, а других, которые сумеют помочь сориентироваться там, в глубине! А я их сколько изучила! Если вы будете бродить там одни, то можете упустить нечто важное, а я как раз могу припомнить: о, ведь я читала про похожий разлом! Или: о, некое иносказательное описание подходит к тому, что я вижу перед собой!.. Ну? Ответьте! Даже если у вас лучший в мире поисковый отряд – подземья огромные, бегун мог быть утерян в десятке мест, вам нужен кто-то, способный задавать направление! Ну, признайте! Вы ведь на самом деле не думаете, будто векописец только и может, что свалиться в лавовое озеро?!

– И впрямь, не думаю, – удивился Йоринг. – Только это не мне решать, брать вас с собой или нет, но меня вы немного убедили. Это странно. Мне это не нравится. Я приду завтра за списком… и с ответом.

Когда Йоринг вышел из архива, Иган утерла со лба пот и спиной сползла по стене – ноги подогнулись.

Она не стала сразу огорошивать стража, что желает не только дополнить карты подземий, но и найти место, где принял последний бой отряд Грульда Кулака. В этом отряде были прадед и прабабка Иган, и всё, что семье осталось от них – рукоять молота.

Иган с детства так завораживали истории про войну и драконов, так восхищала эта оставшаяся от предков рукоять, местами гладкая и местами шершавая, с отверстиями, чтобы уменьшить ее вес, со рваным косым сломом в том месте, где откололась верхняя часть. У Иган была даже специальная перевязь, чтобы носить рукоять, и гномка всегда ее надевала на праздники и в дни чествования предков. И мечтала найти где-то далеко в подземьях то самое место, где бился отряд Грульда. И, быть может, Иган обучилась грамоте и стала векописцем только потому, что это был единственный способ узнать что-то о предках, а если повезет – дождаться того дня, когда можно будет самой спуститься в подземья.

Да, Иган Колотушка была той еще чудачкой.

2.4

двадцатый день сезона свистящих гейзеров

По Топазному залу разливалось тепло, трепетными сполохами отражался на желтых стенах такой же желтый свет многочисленных ламп: фигурные кованые подставки со сложным кружевным плетением, колпаки из стекла – прозрачного, вершинного, не местного. Блестели огоньки на оградках трехрядного амфитеатра, на мозаичном полу: вкрапления черного мрамора на желтом. Возвышение с троном-креслом, сплетенным из лозы, оставалось пустым. Торжественными стражами подпирали потолок колонны с лицами предков, выложенными камнями: серыми, черными, белыми.

Король Югрунн Слышатель, славный потомок Ёрта, и восемь его советников шествовали к центру зала, к большому кругу, выложенному крупнейшими и желтейшими топазами, которые когда-либо находили в горах Такарона. В кругу уже стоял Илидор, стоял и задорно сиял золотыми глазами – казалось, они состоят из горстей начищенных монеток, что ярче и драгоценней любых топазов. Зрачок, расширенный, едва заметно вытянутый кверху – вкрапление черного мрамора в золоте. Глаза улыбались, дракон улыбался, тихонько мурлыкал себе под нос, разглядывая приближающихся гномов. Его вид, его поза, его мурлыканье были одним сплошным нарушением этикета, разумеется, но откуда дракону знать про этикет?

«И тогда души тех, кто пал в бою, не осенив себя славой, съел Брокк Душеед, – звучал в ушах Илидора голос Неллы, – Брокк – самое жуткое создание, когда-либо обитавшее в этих горах. Он похож на чернильную кляксу размером с полдома и может принять любую форму. Но в любой форме он останется леденящим ужасом, воплощенной безысходностью».

– Дракон, – советники остановились за границей выложенного топазами круга, внутрь ступил только король Югрунн Слышатель.

Илидор помедлил, с интересом разглядывая гнома. Немолодой, с лицом чисто выбритым, смелым и властным, морщинистым, словно кора дерева бубинга, седые волосы стянуты в хвост, на висках татуировки в виде трона и той же формы крупная пряжка на поясе, за которым он держит большие пальцы рук. Югрунн стоит, распрямив плечи, едва заметно отставив правую ногу. На нём бледно-желтая рубаха из шелка, свободные штаны, наверняка скрывающие деформированное колено, и башмаки с толстой мягкой подошвой.

В ближайшем ряду амфитеатра возник лысый векописец с чернильницей и свитком пергамента, возник почти беззвучно, если не считать шороха черно-серой мантии.

Приветствуя короля, Илидор медленно и едва заметно наклонил голову. В ушах его продолжал звучать голос Неллы, и дракон не собирался ничего делать с этим:

«Брокк Душеед ползёт по полю битвы, как мохнатая гусеница, обросшая клоками тьмы, и собирает свою жатву. Брокк Душеед приходит в мирные дома, в шахты, в сторожевые башни и собирает, собирает там свою жатву. Брокк Душеед приходит за душой каждого гнома, который жил мелко и умер трусливо».

– Я готов услышать и с уважением принять твоё Слово. – Мощный голос короля едва заметно подрагивал. – Когда ты его выполнишь, взамен я дам тебе возможность пройти дальше через горы Такарона, поделюсь картами и знаниями про всё, что встречалось нам в дальних подземьях. А также запасами и сопровождающими, я выделю для тебя столько гномов, сколько потребуется, чтобы ты смог преодолеть подземья до северного выхода на поверхность.

«Но Брокк Душеед – не дух Такарона, не его дитя и не чуждая суть, приходящая извне. И он не появится, пока его не позовут».

Илидор снова слегка наклонил голову. Лицо Югрунна посуровело, точно кора дерева бубинга вмиг иссохла без влаги.

– Даёшь ли ты мне Слово приложить своё драконье чутьё гор для поисков утерянной нами машины-бегуна? Даёшь ли Слово пройти так далеко вглубь подземий, как потребуется, плечом к плечу с нашими стражами, воинами, учеными, делить с ними еду и воду, сражаться с ними, когда это потребуется? Даёшь ли Слово не искать обманных путей и оставаться верным своей цели, пока она не будет выполнена, или пока ты не поймёшь, что достичь её невозможно?

С каждой фразой короля губы Илидора сжимались всё сильнее, ярче разгорались золотые глаза, бледнее становились щеки. В опустившейся на камни тишине он сделал короткий быстрый выдох и с расстановкой проговорил:

– Я, Илидор, золотой дракон, даю тебе такое Слово, Югрунн Слышатель, и пусть я утрачу свой голос, если нарушу его.

«Брокк Душеед – такой неумолимый, такой страшный и могучий – всего лишь порождение нашего собственного страха. Каждый, кто живет мелко и умирает трусливо, своим же последним вздохом и порождает Брокка Душееда. Порождает и призывает по свою душу собственного, могучего, неумолимого Брокка Душееда!»

Восемь советников стояли за кругом, едва дыша, поедая глазами дракона и своего короля. Тишину нарушал только лихорадочный скрип пера векописца.

– Я ценю твоё упорство и отвагу, дракон, – тепло произнес Югрунн, улыбнувшись настолько дружелюбно, насколько способен дружелюбно улыбаться немолодой гном с лицом морщинистым, словно кора дерева бубинга. – Я знаю, драконы храбры, многие твои сородичи не убоялись бы встретиться лицом к лицу с опасностями нынешнего подземья. Но мало кто из них отважился бы искать машину, даже будь его выбор столь мал, как твой.

Гномы разом выдохнули и отвернулись, пряча ухмылки, но некоторые неодобрительно покачали головами. Ближайший советник Ндар едва заметно нахмурил брови: он непременно сообщит потом королю о своём мнении по поводу этой гадкой шпильки, которую вовсе не обязательно было втыкать в дракона. Что поделать, таким уж был Югрунн Слышатель: способным поссориться со всем миром за право благородно подставить плечо поверженному врагу – и способным с разбега сигануть ему прямиком на любимую мозоль.

К величайшему изумлению почтенных гномов, совершенно вразрез со всяческим представлением об этикете и с самим духом этого величественного зала, Илидор громко рассмеялся и с резким хлопком наполовину развернул крылья плаща, вынудив почтенных гномов отшатнуться. Только Югрунн не двинулся с места, и ничто не дрогнуло в его лице.

– Ведь мы и представить себе не можем глубины того ужаса, который ты испытываешь перед машинами, – упрямо закончил король.

Дракон мотнул головой, враз сделавшись серьезным, золотые глаза его блеснули упрямо.

– Испытываю, – легко согласился он и тут же снова улыбнулся так открыто, что король помимо воли едва не заулыбался в ответ. – Но важно не это, важно – что я знаю, как перестать бояться: повернуться к своему ужасу лицом, рассмотреть его. Вытерпеть, не отвернуться, не дрогнуть, не сбежать. Распахнуться навстречу тому, что пугает.

Югрунн Слышатель понял, какими будут следующие слова дракона, но всё, что он теперь мог – выругать себя за самонадежность, из-за которой завёл этот разговор, да придать лицу выражение невозмутимости.

– И победить его, – негромко и твердо проговорил Илидор, мощно тряхнул крыльями плаща, словно сбрасывая с них невидимую влагу. – Я благодарен тебе за эту возможность, Югрунн Слышатель, король Гимбла.

Коротко кивнув, он пошел к выходу из зала, напевая бодрый мотив без слов, едва не пританцовывая и навстречу чему-то раскидывая руки. Поперек всех представлений об этикете и вопреки самому духу этого места, разумеется. Но разве есть в мире сила, способная помешать дракону возложить кочергу на этикет?

Глава 3

«До сих пор не вполне ясно, как отражается пребывание в солнечном мире на драконах: даже связанные Словом, они предельно хитры, и у меня нет полной уверенности, что наши исследования драконьей магии чего-то стоят. Я могу лишь предполагать, что произойдёт с магией дракона, рожденного в солнечном мире и вернувшегося в горы Такарона, к своей исходной стихии…

Но пусть меня съедят навозные жуки, если я желаю оказаться поблизости, когда этот вопрос прояснится!»

Из записей Теландона, верховного мага донкернасского домена

двадцать второй день сезона свистящих гейзеров

Впереди клубилась серость – дым, пыль, облака или, отчего-то пришла в голову странная мысль – может быть, лёд? Размыто-серое нечто непременно должно быть холодным, достаточно холодным, чтобы никто не приблизился к нему, не пожелал подойти ближе и рассмотреть получше.

В клубящейся пыле-облачно-поточно-ледяной взвеси чего-то не хватало, серость была сплошной, плотной, но незавершенной, понял вдруг Илидор, и в тот же миг, как он это понял, появился недостающий элемент. Нечто монументальное двигалось с той стороны ледяного облака, приближалось быстро и едва-едва, словно там, где оно шло, вечность сжималась силой его воли, властью его мыслей. Одновременно и клубы облаков собирались в серый силуэт, и серый силуэт проявлялся среди клубящихся облаков, сверкал в бесцветной дымке теплым оранжево-желтым, растапливал ледяной дым своим дыханием, вылетающими из ноздрей искрами, обжигающим пыланием глаз. Он согревал серость, а серость охлаждала его сияние, и казалось, он создается из неё – гигантский, тоже какой-то приглушенный, не то дымящийся, не то ссыпающийся куда-то.

Дракон. Невероятно огромный, закрывающий собой уже половину этого пепельного мира, с головой, словно вырезанной из ствола очень старого дерева, когда-то выросшего до самого неба. Даже зубы были продолжением подбородка, такими же серыми и в бороздках. Пылали под резко очерченными надбровьями оранжевые глаза со змеиными зрачками, вырывались искры и язычки пламени из пасти и ноздрей, от дыхания колыхался воздух, создавая вокруг драконьей головы колебания, еще больше делавшие его похожим на видение. Острые головные гребни, обращенные назад, походили на уши, прижатые к голове перед прыжком. Илидор не видел тела этого исполина, потому что был не в силах оторвать взгляд от его головы. На подбородке чешуя-кора чуть разошлась, и кто-то скрепил её двумя металлическими скобами длиной с человеческую руку. Глаза следили за Илидором.

Голова гигантского дракона оказалась прямо перед ним и развернулась левой стороной, из пасти с шипением-свистом вырвался прозрачный оранжевый язык пламени, выбросил искры на изрытый бороздами квадратный подбородок. Глаз еще мгновение пытливо смотрел на Илидора, потом вдруг подмигнул.

– Ты слышишь меня. Ведь звук побуждает толчок, – прошептал дракон, и от его огненного дыхания затрещали, обгорая, брови Илидора.

– А-га, – выдохнул он и проснулся от звука собственного голоса.

Глаза Илидора горели в темноте так ярко, что от их света с шорохом умчалась обратно в стенную щель маленькая мышка, прибежавшая на запах недоеденного ужина.

* * *

Дракон висел на почти отвесной скале, прильнув к ней, обняв её крыльями, и пел. Голос его, одновременно звонкий и мощный, отдавался от скал, разносился с теплым воздухом, вибрировал в нём и в груди каждого, кто мог его слышать. И гномский город Гимбл слушал дракона, а дракон слушал гномский город, и они понимали друг друга настолько хорошо, насколько могут друг друга понять дети одной сущности.

Некоторые гномы, приложив руки к голове козырьком, откровенно любовались драконом – сверкающе-золотым пятном на серо-черном камне. Другие слушали его песню, привалившись спиной к стене или к перилам моста, глядя вдаль невидящим взглядом или прикрыв глаза. Странное дело, слова песни незнакомые – а может, их вовсе нет, этих слов, да только и без них совершенно ясно, что дракон поёт о просторе и времени, о лесах и о море, о бесконечной свободе среди лесов, моря и времени. И его песню понимал каждый гном, и у каждого гнома от неё щемило в груди, хотя никто из них никогда не видел моря, а большинство и леса-то не видели. Но каждый, кто смотрел на Илидора, приставив руку ко лбу, кто слушал его, остановившись посреди улицы или в открытых дверях харчевен, или у рыночного прилавка – каждый понимал, какое это упоение: быть свободным и полным сил, лететь туда, куда пожелает твоя душа, или куда позовет тебя шальная звезда, которая есть у всякого золотого дракона. Каждый гном в этот миг знал, как трепещет в груди восторг полёта, как наполняются ветром крылья, как солнце гладит чешуйки, как восхитительно пахнет утренний лес, свежий от росы и западного ветра.

Город гномов, замерев от переполняющих его чувств, слушал дракона.

Немногочисленные люди, временно обитавшие в Гимбле, тоже внимали его песне, с особенным вниманием и трепетом – в Храмовом квартале, а наиболее впечатлительные, включая жрицу Фодель, растроганно всхлипывали.

Некоторые гномы поначалу не сочли нужным отвлекаться от своих важных занятий, чтобы выйти на улицу и послушать, но даже за стенами своих домов или мастерских они почувствовали, как воздух наполняется непривычным воодушевлением: оно проникало сквозь щели в кладке зданий и оконные проемы, заползало под двери и отзывалось в самом камне. И некоторые гномы, влекомые душевным подъемом, отпирали свои двери и тоже выходили послушать дракона, а другие не выходили, сердились на этот неуместный задор, ворчали и делались только сварливей.

Да, были в городе гномов те, кому песня пришлась не по нраву, да и весь Илидор пришелся не по нраву – такие гномы сердито захлопнули двери своих домов или забились в залы харчевен, ворча себе под нос про «змееглазых гадов», но не смея повысить голос, ведь со змееглазым гадом заключил уговор сам король.

И еще в городе были механисты – они с удовольствием сбросили бы дракона пинком с этой отвесной скалы вместе с его песней, если б только это было угодно Югрунну Слышателю, но королю, к их большому сожалению, ничего такого угодно не было, потому механистам и их машинам приходилось терпеть невиданную наглость: дракона, висящего над городом и распевающего во всю глотку. Глава гильдии Фрюг Шестерня несколько дней безуспешно добивался аудиенции у короля, чтобы напомнить ему об ужасной драконьей сущности и вытекающих из нее жутких вещах, но, видимо, король решил, что не нуждается в каких бы то ни было напоминаниях, потому как встречаться с главой гильдии не пожелал.

А еще в городе были те, кто сбросил бы дракона со скалы дважды, а потом то, что осталось, отволок за хвост обратно в Донкернас. В эльфском посольстве царил подлинный кавардак с переполохом, сдобренный регулярными припадками ярости, никто не мог понять, как теперь надлежит действовать, и кто в Гимбле сошел с ума больше других. Ведь разве возможно поверить в здравый рассудок дракона и гномов, которые в прямом смысле слова спелись друг с другом прямо под носом у эльфов? Исключено, немыслимо, невозможно! Только отчего-то эта невозможность висит на скале в своем змейском облике и горланит восторженную песню.

Последние слова пронеслись по улицам, ероша мурашками кожу слушателей, и замерли вдали, распластались по камням, и еще какое-то время никто не мог ни пошевелиться, ни громко вдохнуть – все ловили отголоски отзвучавшего волшебства. В обнявшем город молчании дракон с тихим шорохом развернул одно золотое крыло, потом второе, блеснул чешуйками, легко оттолкнулся лапами от скалы и полетел в сторону Дворцового квартала.

Со стен и сторожевых башен его провожали тяжелые взгляды механистов и гневно горящие красным глаза машин.

3.1

двадцать третий день сезона свистящих гейзеров

– А что хробоидов бояться нечего – это тебе любой грядовый воитель скажет, нужно только держать свою жопу подальше от хробоидовой пасти, – приговаривал Кьярум, вразвалку шагая по обочине широченной бывшей дороги, мимо огромных плит, когда-то вывороченных, а потом занесенных пылью, так и торчащих теперь на пути. Убрать их не было никакой возможности, да никто и не пытался, просто немногочисленные путники теперь ходили не по дороге, а по краю.

Для чего ее использовали в прежние времена? Имела ли она какое-то значение во время войны? Содрогались ли эти своды от грохота битв, ощущали они отголоски магии, слышали топот ног гномов и машин, хлопанье драконьих крыльев, воинственные кличи, стоны раненых и умирающих от яда, заживо сгорающих, погрузившихся в кошмарный бред наяву?.. Разве что векописцы могли ответить на этот вопрос. Кьярум знал лишь то, что никаких особенно значимых дел здесь не вершилось, ни в войну, ни после нее, а еще – что по этой дороге можно добраться в Предгорья Медленной Лавы, к небольшой базе грядовых воителей, а если вдруг их там не окажется – от Предгорий должен быть путь к Гроту Нетопырей, к базе покрупнее. Сам Кьярум дальше Предгорий на север не ходил, но отлично помнил направления, которые ему когда-то описывали.

Как не помнить направления, если последние два года только тем и занимался, что ожидал, когда тебя позовут к новым свершениям, и представлял, как пройдешь по знакомым и незнакомым еще местам подземий, ведомый страстью вершить великие дела, величайшие дела! Очистить подземья от гадости и всякой гнуси, отбить кусочек, еще кусочек бывших гномских владений у пустоты, забвения и подземных тварей, чтобы а-рао даже не смотрели в эту сторону, чтобы пауки не смели плести тут свои сети, чтобы летучие мыши разлетались подальше с писком ужаса, чтобы лава не торила сюда дорогу. Чтобы каждая подземная тварюшка знала: здесь места обитания гномов, когда-нибудь они вернутся сюда, великие, гордые и могучие!

И зачем он столько времени просто сидел и ожидал, когда же кто-нибудь придет? Отчего он сам не пошел навстречу свершениям, когда это так просто, ведь только и требуется, что встать и начать переставлять ноги! Левая, правая, левая, правая, и торба с припасами болтается на бедре, и верный спутник Гилли Обжора тащит еще больше припасов и, открыв рот, слушает твои истории и грядовые байки, и ты еще помнишь, оказывается, где можно найти воду, а где разжиться яйцами из кладки прыгунов и…

– Как же не бояться хробоидов? – приговаривал Гилли. – Они, говорят, огромные до ужасания и в любой миг могут выскочить на тебя из-под земли!

За дни, проведенные в пути, в подземных глубинах, Обжора показал себя надежным товарищем, бесстрашным воином, выносливым ходоком и в целом годным для совместных предприятий гномом. Жрал, конечно, многовато – как с сожалением отмечал сам Гилли, «к буйству лавы я готов, а смириться с пустым пузом что-то никак не получается». Зато два дня назад он смело бросился в бой с целым семейством прыгунов, на которое из-за собственной беспечности вывел их Кьярум – он даже не предполагал, как сильно разрослись места обитания глубинных тварей за те два года, что он просидел к Гимбле. Спрашивается, куда смотрят грядовые воители? Неужто они покинули эти места? Или… совсем пропали?

Пеплоед старался не думать об этом и о том, что будет делать, если не найдет грядовых воителей ни в одном из известных ему мест. Пытаться сделать что-то в подземьях в одиночку – ничуть не менее дурацкая затея, чем развести руками и вернуться в Гимбл, пояснив спутнику: «Ну, не получилось».

Словом, в тот день им с Гилли пришлось принять неожиданный бой с прыгунами, и Обжора отважно бился с добрым десятком тварей, самая мелкая из которых была ростом ему почти по пояс, и его меч мелькал, как шальной, отрубая приплюснутые головы с длинными глазами-щелями, рассекая до кости длинные змееподобные шеи, оставляя раны на серо-розовых спинах и боках, и боевые вопли Гилли гремели, как большой колокол, отдавались от стен, метались в вышине, сгоняли с места спавших там летучих мышей. И Гилли совсем не ныл, когда от укусов прыгунов у него посинела и раздулась рука, лишь посетовал, что теперь не так удобно будет держать ложку и клинок, пока опухоль спадет. Яд прыгунов слишком слаб для гнома, хотя, конечно, такие большие кусачие семейства нешуточно опасны, и Гилли повезло, что его цапнули всего три раза, а не десять. Даже один прыгун, говоря по правде, мог доставить немало неприятностей, если бы ему удалось впиться в горло, шею или затылок. Знавал Кьярум грядовых воителей, прошедших через стычки с молодыми хробоидами и гигантскими ядовитыми пауками, а потом павших жертвой парочки удачливых прыгунов или стрекучей лозы – растения, что жило у лавовых рек и озер в местах былых сражений. Растения обвивали свою жертву тугими неразрывными жгутиками, как веревками, и утаскивали в нагретую лавой почву. Там беспомощное тело быстро испекалось – испекалось, но не обугливалось – а стрекучая лоза потом долго питалась продуктами его разложения.

Эх, если бы Кьярум был уверен, что ему предстоит помереть в подземьях! Ведь какой еще смерти может желать воин из рода воинов, вооруженный молотом по имени Жало, закаленным в крови сраных драконов, снесшим бесчисленное множество голов лазутчикам а-рао, расплющившим несчетное число голов молодым хробоидам, прыгунам и бродягам-безмуцам, которых в подземьях Такарона водится куда больше, чем некоторым может показаться? Если бы можно было загадать, какой смертью умирать в подземьях – конечно, как всякий уважающий себя гном-воин, Кьярум бы немедленно ответил, что мечтает погибнуть в сражении с достойным противником: с настоящим а-рао, а не жалким лазутчиком, чем бы на самом деле ни оказались эти настоящие а-рао – они, во всяком случае, точно гномы или, по крайней мере, были ими не так давно. Не существовало более желанной смерти для Кьярума Пеплоеда, воина, никогда не возвращавшегося со своей войны. Но если судьба будет недостаточно благосклонна, чтобы позволить пасть доблестной смертью, сказал бы Кьярум, то, пожалуй, он выбрал бы свалиться в озеро лавы или, на худой конец, быть убитым хробоидом, потому что…

– Хробоиды убивают быстро, – пояснил он Обжоре, – если ты не сумел увернуться, то даже обосраться не успеешь, как р-раз! – и нет у тебя головы! Куда паршивей медленно дохнуть от укуса прыгуна в затылок, а еще хуже – печься в земле у лавового озера. Тогда за тобой точно придет Брокк Душеед, а вовсе не Йебе Светлая. Кроме того…

Они вышли к развилке. Влево, на северо-запад, вел тоннель широкий, темный и зловещий, вправо, на северо-восток – светлый от мерцающих на стенах грибов, но тоже зловещий, там-сям укрытый лохмами паутины. Прямо продолжалась разбитая дорога, но Кьярум, морщась, оглядывал тоннель с паутинными зарослями. Поскольку куда деваться, двигаться нужно туда, вправо. Хотелось надеяться, что паутина старая – но это даже наметанным глазом не всегда можно понять.

– Кроме того, хробоиды не всегда ползают там, под нами, – продолжал он, шагая по покрытому паутиной тоннелю. – На самом деле, как говорят грядовые воители, хробоиды живут еще ниже, ниже, в самой пропасти, куда никогда не ступала нога гнома. И там, этой пропасти, есть целый мир с хробоидами и разными другими невиданными тварями, там живут растения, которых мы представить себе не можем, и вода там чернее тьмы, потому что никто там не пьет воду. Вот там они и живут. И жрут тоже там. А где еще-то? Говорят, взрослые хробоиды огромные, как эти тоннели, что им жрать в Такароне? А вот там, внизу, у них выкопаны целые гигантские норы, лазы, переходы, и хробоиды там так и кишат… А под Такароном они только иногда оказываются, если сворачивают не туда в своих гигантских норах, и попадают выше, чем им надо.

– Да не может такого бывать, – отмахнулся Гилли. – Сочиняешь ты, вот что!

– Вломлю! – пообещал Кьярум и отер усы.

Гилли не стал нарываться и, тихо сопя, молча следовал за своим спутником по тоннелю, стены которого были затянуты многими слоями липкой серой паутины.

* * *

Глава гильдии механистов Фрюг Шестерня сидел один в высоченном и гулком мастерском зале, пропитанном запахами кож, металлов и кисло-жженых протравок. Сидел, скрестив ноги, у низкой лавки, обложившись шилами, суровыми нитками, кусками угольков и мелков, ошметками воска и мыла, обрезками тканей и кож. Перед ним лежал нарукавник – судя по отметкам, Фрюг собирался сделать в нем новые дырки для затяжек, чтобы шнуровка получилась плотнее.

Старший наставник механистов Годомар Рукатый замер в трех шагах, сочтя, что в это трудное время лучше будет не подавать голоса первым, даже если глава гильдии сам вызвал тебя на разговор. Замер и ждал, чуть склонив большую голову, и кончик русо-рыжего хвоста щекотал Годомару щеку. Он неосознанно подобрался и чуть ссутулился, втянув голову в плечи. Вчера был день дозаправки змей-сороконог, закончившийся, по обыкновению, несколькими разбитыми лаволампами, несколькими ожогами и жменей укороченных змеиных хвостов, которые так яростно стегали механистов, что пришлось откусить от них несколько сегментов. Такой день в сочетании с новостями всех последних дней означает, что сегодня Фрюг Шестерня сильно не в духе, и от него всякого можно ожидать.

Выглядел он как обычно, то есть до крайности свирепо и непреклонно: воинственными прибойными волнами разлетались к щекам седые усы, бакенбарды топорщились под висками, переходя в недлинную, но исключительно густую седую бороду, извечно немного опаленную в нижней части, доходившей до груди. В клубистой, как грозовое облако, бороде виднелась мясистая нижняя губа, чуть оттопыренная. Над усами нависал хищный короткий нос, бешено блестели карие глаза под бровями, которые взлетали надо лбом подобно совиным «ушам». Буйные седые волосы стянуты по гномьему обыкновению в хвост, но низкий, у самой шеи. Татуировки-шестерни на висках наполовину теряются под волосами, высокий крутой лоб взрезан двумя сосредоточенными складками между бровей и парой изогнутых шрамов, которые оставили старому механисту особо неуправляемые машины. Фрюг не признавал ни очков, ни шлемов, а из всех элементов защитных костюмов носил только нарукавники и фартук из плотной коричневой кожи с двумя карманами по бокам и крупными заклепками.

Шестерня никак не показал, что увидел Годомара, и молчал еще довольно долго, пока, наконец, вдоволь наразмышлявшись, взял нарукавник и шило.

– Король Югрунн Слышатель пожелал заключить договор с золотым др-раконом, – проговорил он тогда, по своему обыкновению длинно прокатывая под языком «р-р», точно придавая ему побольше скорости.

По тону его ничего нельзя было понять так же, как по виду: сплошь вескость и сдержанность слов – только так и можно вести речь о короле.

– Об этом говорят в Гимбле, – подтвердил Годомар.

Фрюг уложил нарукавник на мягкие тряпицы и принялся вертеть первую дырку в месте, отмеченном мелком.

– Король возложил большую надежду и ответственность на дракона и гномов, которых посчитал пр-равильным дать ему в спутники, – очень медленно, точно отмеряя на весах каждую фразу, добавил он, и «р-р» в сказанных им словах стало прокатываться еще звонче. – И, если др-ракон сумеет найти утер-рянного бегуна, пр-ридет наш черед проявить ответственность и оправдать ожидания короля, восстанавливая эту машину и создавая др-ругие, подобные ей.

Годомар заверил, что к этому случаю всё будет готово в самом лучшем виде: и мастерские, и материалы, и механисты, что он привлечет ремесленные гильдии, если это потребуется, и снарядит торговцев для покупки необходимых материалов у наружников, если возникнет такая нужда. Годомару было неловко стоять перед Фрюгом, сидящим на полу и лишь изредка поднимающим на него свой свирепый взгляд – словно примеривается, к чему бы лучше пришить своего помощника. Но сесть на лавку в присутствии главы гильдии при официальной беседе с ним и без его разрешения Годомар бы не осмелился даже спьяну – он совсем не хотел, чтобы его действительно к чему-нибудь пришили. Именно это произошло восемь лет назад с его предшественником.

– И так же мы должны быть готовыми к тому, что дракон подведет короля Югрунна, окажется недостойным великого довер-рия, которое король пожелал ему выразить! – Фрюг начал было произносить слова быстрее, но тут же взял себя в руки и медленно вытащил шило из нарукавника. – Тогда будет полезно, если Югрунн Слышатель окажется настолько силён, насколько это возможно, чтобы вынудить золотого др-ракона действовать по своему усмотрению… или обуздать его в открытом противостоянии.

Годомар ожидал чего-то подобного, но всё равно пошатнулся.

– И тогда у нас не будет достаточно вр-ремени, чтобы определить его действие и найти ему пр-ротиводействие. Ты понимаешь меня?

– Понимаю.

Годомар старался, чтобы его голос звучал уверенно, но на деле-то отлично сознавал: у него есть абсолютно все шансы не справиться с этим поручением и быть пришитым к какому-нибудь драному гобелену в качестве тренировочной куклы для машин-стрелунов. Потому что каким, в кочергу, способом он может узнать о магических способностях золотого дракона? Ведь даже нельзя сказать, что эти существа прежде считались легендарными или сказочными – о них вообще ничего не было известно, как, к примеру, о восьмируких рогатых котах размером со сторожевую башню!

– А раз понимаешь, так иди тогда, чего встал? – буркнул Фрюг нормальным своим тоном и взялся за шило. – Время теряешь. Свет загораживаешь…

3.2

ближние подземья Такарона, двадцать шестой день сезона свистящих гейзеров

Пока в Гимбле шла подготовка к экспедиции, умнейшие головы всё спорили: где должен сосредоточить поиски отряд? Дракон, изрядно тогда удивив всех, в обсуждениях не участвовал – сразу отрезал, что понятия не имеет, «где ваши предки продолбали эту машину», потому для него все три возможных направления равнозначны. И каждый понимал слова, которых дракон не добавлял: «Но как только я узнаю об этом больше – тут же сменю направление, которое вы сейчас укажете, потому прекращайте тратить время на болтовню и отпустите меня обратно в эти восхитительно омерзительные подземья!»

Короткий период абсолютной свободы Илидор использовал, чтобы впитать в себя город, познакомиться с ним уже без всякой утайки собственной сущности. Утра он проводил в Храмовом квартале, слушая пение жриц, днем несколько раз приходил в архивы и вместе с Иган сидел над старыми записями, прилежно и быстро изучая гномскую письменность, историю, легендарию. Приходилось многое узнавать о машинах, об омерзительных, пугающих, оцепеняющих машинах, которых делали в других городах и применяли во время войны. Дракону была необходима эта информация, и он, сцепив зубы, врубался в толщу знаний, слушал Иган, спрашивал, уточнял, запоминал.

– Отец Такарон не дал всем механистам одинаковых талантов, – рассказывала векописица, – либо это невозможно по каким-то причинам, либо он хотел, чтобы у нас была прочная почва для сотрудничества.

Илидор тогда сдержался, не зарычал и даже не скорчил гримасу, только глаза его поблекли. Будь сотрудничество гномов менее прочным, драконы одолели бы их города один за другим, а вот прочно сотрудничающие гномы, как известно, одолели драконов. Принять мысль, что сам отец Такарон вложил в их руки задел для этого? Нет уж. Скорее, он нарочно дал именно что разные способности гномам, живущим далеко друг от друга, не имея в виду, что они должны объединять усилия. Даже в те далекие времена, когда подземья были прямы и безопасны, а бегом передвигались все гномы, не только торговцы, выходящие в надземный мир, от одного города до другого едва ли можно было добраться быстрее чем за пять-семь дней. Если налегке.

Впрочем, не так это и много, люди и эльфы прекрасно договариваются друг с другом, преодолевая куда более серьезные расстояния. Интересно, была ли в те годы у гномов летательная почта?

– Гимблские механисты всегда славились боевыми машинами, а позднее стали делать еще сторожевые, однако боевые машины у наших мастеров по-прежнему получаются лучше, – рассказывала Иган, а дракон старательно не рычал. – Мастера из А-Рао были большими выдумщиками, им удавалось изменять и улучшать машины, созданные другими, но доподлинно не известно ни про один случай, когда они бы создали что-то принципиально новое. В Масдулаге велись разработки больших транспортных бегунов. Мастера Масдулага очень хорошо делали крупные машины, и они много всего выдумывали для перемещений. У них даже были путешествующие поселения, представляешь? Экспериментальные дома-машины, которые умели оказываться то там, то сям, прихватывая с собой целые, как же это сказать, части пространства! Никто не знает, как масдулагские мастера это делали, механисты Гимбла говорили, что для этого нужно начать думать как-то совсем по особенному… И вот, в Масдулаге решили, что путешествующие машины-дома – это очень хорошо, но слишком неповоротливо, их нельзя сделать для каждого гнома, потому решили создать бегунов для перемещений между городами. Однако разработки не были завершены из-за войны, а единственную действующую модель, компактную, создал как раз механист из Гимбла, руководивший машинными войсками где-то там, в глубинных подземьях. Мы точно знаем, что бегун был, потому что до нас дошли обрывки записей механиста, однако основная часть утеряна и…

Илидор увлечённо и жадно впитывал знания, но неизменно покидал архив всякий раз, когда там намечалось очередное собрание умных голов.

Еще он много времени проводил в квартале Мастеров, где вместе с Конхардом носился по цехам. Тут он был бодр и весел, сверкал глазами, хохотал, напевал и едва не плясал среди станков – всей душой Илидор полюбил жаркую, звонкую, суровую атмосферу цехов мастерового квартала и с радостью остался бы там пожить на какое-то время. Дракон живо интересовался способами изготовления знаменитых гномских топоров, булав, молотов и того оружия, которое делалось на продажу для жителей надземья: мечей, кинжалов, и небольших топориков, а еще – щитов, которыми гномы не пользовались, потому как что за прок от щита против гномского молота. Илидора в мастерских принимали радушно, поскольку он не только обожал царящий в них жар, но и великолепно разбирался в металле – даже подсказал, как можно улучшить кое-какие сплавы. А еще при нем как-то легче спорилась работа: дракон заражал всех вокруг своей энергичностью, неумным любопытством и бодрыми мотивами, которые то и дело начинал мурчать себе под нос. По вечерам он или помогал Нелле, или висел на какой-нибудь отвесной стене над городом и пел. И с каждым разом в его пении звучало всё больше нетерпения: Илидор полюбил Гимбл, но еще больше он любил неизвестность, ожидающую его в подземье, и кости угольных драконов, которые рано или поздно там отыщутся и расскажут ему о самом важном. Потому каждый день ожидания жёг Илидору пятки, до того хотелось наконец-то вернуться из безопасного дружелюбного города в непредсказуемые голодные подземья, где он успел побывать только один раз, когда для демонстрации своих умений вывел разведывательный отряд на залежи олова.

И вот наконец свершилось: он ведёт отряд туда, в омерзительные подземья, и в груди его всё трепещет от восторга.

Уж казалось, кому, как не гномам знать, куда какая тропа ведет, а только все, прежде бывавшие в подземьях, считали, что вот этот путь по широкой дуге огибает с востока Гейзерные Ступени и выводит к заброшенной медной выработке, где теперь наплодились полчища прыгунов и летучих мышей, потому у нормального гнома не может быть никаких причин туда ходить. Однако, когда они добрались до начала дугового изгиба, Илидор вдруг развернулся к груде камней у стены и с совершенно невозмутимым выражением лица принялся на нее карабкаться.

Он как будто не услышал ворчаний и причитаний за своей спиной, а может, и правда не услышал – просто взобрался по камням, ловкий и легкий, как ящерица, и пропал из виду на уступе, который там, оказывается, был.

– Да подожди нас, змеиная твоя рожа! – заорал кто-то из Йоринговых гномов, а Иган Колотушка на это вздрогнула, словно вдруг пробудившись от глубокого сна, и, не зная, как выразить неодобрение, покачала туда-сюда свою драгоценную рукоять от молота предков.

На уступе показался Илидор. Он улыбался, сверкал глазами и никуда не уходил.

Без всяких проявлений нетерпения дракон ждал, пока гномы преодолеют подъем, и даже не смотрел на них, даже не следил, как они, неловкие в своих кожаных доспехах, обремененные котомками, тяжелыми молотами и топорами, коротконогие и короткорукие, лезут вверх по камням, которые дракон только что преодолел, как небольшую удобнейшую лесенку. Нет, он не смотрел на гномов, он вертел головой, глубоко вдыхал сырой воздух с запахом каменной крошки и безостановочно наговаривался.

Разглядывал свисающие с потолка наплывы желтовато-зеленого цвета.

– Тут раньше текла лава! Вы знаете, что там, внутри, она по-прежнему жидкая? – спрашивал он и не ожидал ответа.

Рассматривал, куда уходит дорога, с которой он только что так уверенно свернул.

– Тут раньше возили тележки и носили много инструментов, да? Камень помнит.

С веселым недоумением изучал ковры светящихся грибов на стенах:

– Получается, чем-то вы заслужили немного заботы Такарона. Наверное, горы решили, что а-рао еще хуже. Ведь у вас не было света в подземьях, когда здесь жили драконы, правда?

Наконец отдувающиеся, вспотевшие гномы вскарабкались на уступ. Последней поднималась Иган, подсаживаемая Йорингом, который и сам-то, говоря по правде, не сползал вниз только из чистой вредности. Иган, порядком уставшая уже даже от простой ходьбы, совершенно не была приспособлена для ползанья по камням в полутемных подземьях, ее ноги в башмаках с толстыми подошвами всё время срывались с выступов, на которые она пыталась опереться, пальцы скользили по каменным бокам, не находя опоры, рукоять фамильного молота тянула вниз. Гномка едва не плакала от собственной бестолковости и отчаянно жалела, что вообще высунула нос дальше Ученого квартала. С чего она взяла, что подземья – для такой как она?

Илидор присел, протянул Иган руку, она уцепилась за неё с облегченным вздохом-всхлипом. Кто-то из стоящих на уступке гномов вскрикнул, представив, как дракон сейчас сверзится вниз кувырком, потащив за собою Иган, схватил дракона за крыло плаща, а крыло плотно и упруго обхватило ладонь опешившего гнома. Илидор тащил гномку наверх с видимым усилием и, вполне вероятно, действительно бы свалился, если б его самого не держали.

Наконец Иган легла на уступ животом, миг-другой лежала так, переводя дух и стыдясь поднять взгляд, потом выпустила руку дракона, закинула на уступ ногу, встала на четвереньки. Она очень старалась не думать, какой ущерб нанесло престижу векописцев это бесславное карабканье, и не разреветься. Краем глаза увидела, как рядом Илидор поднялся на ноги, услышала, как с другой стороны пыхтит вскарабкавшийся на уступ Йоринг.

Потом оба одновременно протянули ей руки. Иган выпрямилась, отряхнула ладони о порядком истрепанную уже мантию и с королевским видом приняла обе протянутые руки, со всей возможной грацией поднялась на ноги и задрала нос.

– Теперь сюда, – невозмутимо заявил Илидор и показал на проем в скалах, затянутый плотными слоями паутины.

Проем Иган расчистила рукоятью фамильного молота, никого другого не подпустив и близко, и вид у нее был важный и торжественный, как у жрицы солнца, провожающей помощника Храма в опасный поход.

Так подумал Йоринг, и, конечно же, стоило хоть мыслями коснуться солнечного Храма, как немедленно ожил его верный последователь:

– Что еще удумала эта змейская рожа? – пробухтел Эблон Пылюга.

Эблон был одним из немногих гномов, которые прониклись людскими верованиями, хотя одна ржавая кочерга знает, как им удалось поверить в частицу солнца внутри себя, если солнце никогда не светило ни на них, ни на их предков. Пылюга уже два года состоял в числе прихожан, почти с самого появления Храма в Гимбле, и за плечами этого гнома было немало славных вылазок в глубины подземья, немало убитых прыгунов и даже один молодой хробоид. Сам Эблон уверял, будто во время самого долгого и дальнего своего похода он прибился к небольшой группе грядовых воителей и вместе с ними одолел в сражении нескольких а-рао, но все в Гимбле считали это пустым трепом. Ведь Пылюга не принес даже кусочка трофея в доказательство своего успеха и даже не дал толкового описания этих самых а-рао, хотя многие им интересовались, и Эблона даже приглашали к векописцам, чтобы он дал необходимые пояснения.

Никто в Гимбле точно не знал, что сейчас представляют из себя а-рао, потомки гномов одного из дальних утерянных владений. Немногочисленные гномы, которым случалось биться вместе с грядовыми воителями, а потом вернуться назад, говорили: а-рао потеряли всякое сходство с гимблскими гномами и превратились в самых странных тварей подземий. Но как именно они выглядят и что именно делают – понять было невозможно, поскольку каждый воитель говорил разное, и оседлые гномы сильно подозревали, что никаких а-рао эти воители никогда не встречали.

Вражеские лазутчики, которых то и дело ловили на подступах к Гимблу, выглядели как обычнейшие гномы, только очень грязные и тощие, речь их звучала непривычно, скупо и чуждо, но с горем пополам из слов пленников удавалось заключить: их сородичи, которые копят силы в глубине подземий, выглядят иначе. Многие в Гимбле в это не верили – с чего бы вдруг гномам перестать выглядеть гномами? – и говорили, что а-рао сейчас точно такие же, какими были до войны с драконами, вот разве что измельчали, питаясь летучими мышами, прыгунами и мукой из дикорастущих кустов-ползунов. Другие уверяли: именно оттого, что а-рао все эти годы жрали прыгунов и летучих мышей, они сами сделались похожими на них и забыли, что исходят из одного корня с приличными гномами. Третьи утверждали, будто еще во времена жизни в потерянных нынче городах а-рао совокуплялись с драконами, отчего обросли чешуёй, которую даже топор не берет, и хвостами, которыми бьют противников, словно хлыстами.

Словом, поскольку Эблон Пылюга, уверявший, будто видел настоящего а-рао и даже сражался с ним, тоже не смог ясно объяснить, на что же этот а-рао был похож, никто Эблону и не поверил. Однако нельзя было сбрасывать со счетов другие его успехи в подземьях, как и знание многих троп, потому Эблон, несмотря на свою брюзгливость, считался одним из ценнейших воинов в группе.

Но есть вещи, которых допускать нельзя, и одна из таких вещей – недоверие к мудрости короля Югрунна. Потому к ворчанию Эблона в адрес дракона гномы прислушивались очень-очень внимательно, чтобы не упустить того мига, когда этот брюзга перейдет черту и заявит, что не доверяет дракону. Ведь дракон дал королю Слово, а король его принял, потому не доверять дракону – значит, сомневаться в мудрости Югрунна Слышателя и считать, будто знаешь и слышишь больше, чем потомок самого короля Ёрта. И за такие слова, понятное дело, сразу прилетит молотом по башке, хотя бы эта башка и сидела на плечах ценного воина Эблона Пылюги, убившего десяток прыгунов и даже молодого хробоида. Сам Эблон прекрасно это знал, потому выбирал слова очень осторожно, однако молчать тоже не желал.

– В какую драконью задницу он ведет нас по этой кишке? – бухтел Пылюга. – Какая нужда ходить здесь, ведь здесь не может быть того, что мы ищем! И в этом случае, хочу я спросить, ищем ли мы одно и то же?

Илидор тоже наверняка слышал Эблона, но занудный гном был слишком мелок для того, чтобы испортить извечно светлое настроение золотого дракона. Он с величайшим любопытством разглядывал узкий ход, по которому они шли – к счастью, недостаточно узкий, чтобы дракону приходилось пригибать голову или двигаться боком. Однако в проходе было темно, некоторые гномы достали лаволампы, и теперь их желтовато-зеленый свет плясал на изрытых временем стенах из земли, глины и камней, на следах когда-то иссохших и впечатавшихся в пол кустов-ползунов, выхватывал толстые черные брюшка разбегающихся пауков – некоторые были с полпальца размером, и что они тут жрут, хотелось бы знать? Несколько раз встретились отвилки, некоторые были шире прохода, по которому вёл их Илидор, но на эти отвилки дракон даже не взглянул.

Шли они долго, Иган несколько раз споткнулась от усталости и не упала только потому, что Йоринг ее поддержал, Эблон умаялся бубнить и умолк ко всеобщему облегчению. Переход всё не кончался, и некоторые воины молча утверждались в мысли, что дракон сам не знает, куда их тащит, потому как если бы знал – они бы уже давно пришли, но все помалкивали: никто не хотел давать повод подумать, будто он подвергает сомнению мудрость короля Югрунна, или, неизвестно еще, что хуже, дать Эблону повод снова завести свою унылую песню.

А потом коридор наконец закончился, вынырнул из стены прямо в начале Узла Воспоминаний. Дракон первым спрыгнул вниз и пропал из виду, остальные представили себе спуск, который будет ничем не проще давешнего подъема на уступ, и возжелали было обругать дракона хотя бы мысленно, но подошли ближе и увидели, что выход находится совсем невысоко над землей, а Илидор просто откатился в сторону. Теперь он стоял на груде каменных обломков и горящими глазами разглядывал простирающийся перед ним Узел Воспоминаний – когда-то перевалочную базу гномов Гимбла на пути к дальним городам. Во время войны она стала одним из мест, где можно было получить самую простую лечебную помощь, отоспаться на спешно собранных из чего попало кроватях, услышать последние вести да выпить крепкого спиртного, которое солдаты гнали кочерга знает из чего.

– Вот и зачем мы тут? – завелся Эблон. – Дурное место, странное, полное призраков и печали, никто сюда не ходит…

– Зря-я! – с чувством протянул Илидор и пошел вперед, едва глядя под ноги и невесть как умудряясь не оступаться на обломках камней, вывороченных фундаментных плит и кусках металла.

За драконом следовали Йоринг, Эблон и неугомонная Иган, которая, бормоча, перебирала свои карты и тоже почти не смотрела под ноги. Остальные гномы тоже подходили, но медленно, с опаской. Кто знает, что может встретиться в развалинах Узла Воспоминаний, а уж про то, что здесь водятся призраки, знали даже детишки. Искоса глянув на Иган и на Эблона, поглощенного осмотром руин, Йоринг ускорил шаг, нагнал Илидора.

– Ты ловко вывел нас сюда.

Дракон улыбнулся и пожал плечами: о чем, дескать, говорить!

– Обычной дорогой мы бы добирались до Узла Воспоминаний полтора или два дня. Откуда ты знал, что в стене проход?

Илидор развёл руками.

– Нет, ты скажи, – настаивал страж. – Ты видишь дороги? Слышишь их? А что еще ты можешь так услышать? К примеру, сокровищницу?

– Откуда ты знаешь, куда идти в собственном доме, чтобы попасть туда, куда нужно? – ответил Илидор на все вопросы сразу. – Ты просто знаешь.

– Это уже давно не твой дом! – влез неслышно догнавший их Эблон Пылюга.

– Мой, – лучезарно улыбнулся дракон и легко взбежал по покосившимся каменным ступеням.

Тут он остановился в начале ровной площадки, ведущей к развалинам харчевни, задрал голову к каменному своду и с восторгом принялся его рассматривать. Свод тут нависал довольно низко, хорошо видны были длинные и тонкие окаменелые наросты, серые с красным – как будто когда-то здесь кипели битвы, от которых плакал сам камень. Илидор зачарованно смотрел вверх, приоткрыв рот, переступая с ноги на ногу, чуть кружась, руки его были напряжены и, как крылья, откинуты назад и чуть в стороны, и крылья плаща трепетали, хотя тут не было ветра. Воздух пах солью и каменной крошкой.

Гномы остановились поодаль, глядя на дракона с подозрением.

– Если ты знаешь, куда идти, почему ты просто не идешь туда, где бегун? – бубнил Эблон.

– Я не знаю, где бегун, – рассеянно отозвался Илидор и продолжал медленно кружиться под застывшими слезами гор, трепеща крыльями плаща.

Йоринг пнул Эблона по лодыжке: дескать, уймись ты, наконец! – но Эблон униматься отказался:

– Тогда какой кочерги мы здесь делаем?! – повысил голос он. – Хватит строить из себя важное лицо, скажи нормально, куда ты нас тащишь!

Остальные гномы, держащиеся поодаль, одобрительно заворчали, но Илидор обернулся к ним, сверкнув золотыми глазами в легком раздражении, и ворчание тут же смолкло. Оказывается, за это короткое время гномы успели привыкнуть к мысли, что их ведет по подземью дракон, и успели привыкнуть к нему, к Илидору, улыбающемуся, напевающему и бодрому… безопасному. А мгновенно сжавшийся в пружину и сверкающий глазами Илидор выглядел пренеприятнейше, да вдобавок гномы, хотя и не так хорошо понимающие голос Такарона, почувствовали, как отозвался камень на слова Илидора. Неизвестно еще, что страшнее – горящеглазный дракон, который (как это они забыли!) может в любой миг сменить ипостась и… что делают золотые драконы? Жгут огнем? Ослепляют? Бьют лапами, не мудрствуя особо? Так вот, непонятно еще, что страшнее: этот дракон или камень, отзывающийся на его слова, камень, окружающий гномов со всех сторон, в этот миг и на протяжении всей жизни, и когда он вот так неслышно соглашается с драконом, то… Кто знает, быть может, сама основа мироздания сейчас разойдется под ногами или скалы рухнут вниз, или стены сожмутся каменным мешком?

– Я знаю, где могут быть призраки, я иду к призракам! Это же так просто: есть места, где может быть потерян бегун, а есть места, в которые стекались новости и слухи! Очень глупо не пользоваться ими, если нам по пути! Кто, кроме призраков, может точно знать, куда вы пролюбили свою машину, и кто может упомянуть об этом в своих разговорах – прыгуны? хробоиды? кусты-ползуны?

Развернувшись на носках, словно в танцевальном па, Илидор направился к развалинам харчевни, где уже появились за столом два призрачных гнома, молодой и старый.

– А раз мы нанялись таскать с поверхности камень для нового фонтана в Ардинге! – вещал молодой, размахивая огромной полупрозрачной кружкой. – Тяжко было – страх, зато и заработали знатно, я аж присматривал машину-землеройку для папашиной фермы!

– И чего? – лениво спрашивал второй призрак, немолодой бородач, выскребающий кусочки мяса из шкурки прыгуна.

– Дык известно чего! Война! Пришли эти змееглазые твари, наслали ночных кошмаров, да таких, что ух! Не то сны, не то жарный бред, про всяких извивучих тварей, про огонь вокруг, и еще всё время кажется, будто падаешь в огромную раскаленную пасть, и не можешь с себя скинуть эту муть, бр-р! Как вспомню – так вздрогну, до сих пор то и дело в жар как бросит и аж трясти начинает, и оглядываюсь, нет ли вокруг змейских глаз, не падаю ли в раскаленную пасть!

Эблон и Йоринг тоже подошли ближе, но не слишком уж близко, остановились шагах в пяти позади Илидора.

– Призраков мы и сами могли послушать, – вредно пробурчал Эблон.

– Так почему не слушали? – сверкнул зубами дракон.

– Ты чего, ку-ку? – Эблон покрутил пальцем у виска. – Жутко потому что! Это ж призраки!

Тут Йоринг возразил в том смысле, что ничего приятного в призраках, конечно, нет, но мертвые безвредны, и что прихожанин Храма, ходок в подземья, должен об этом знать. Эблон послал Йоринга в ручку ржавой кочерги, потому как опасность опасностью, а жуть жутью, и добавил, что если страж тут самый храбрый, то пусть и слушает мертвяков сам. Илидор во время этого спора чуть морщился, потому что спорщики заглушали голоса призраков.

– Тьфу ты, – разобрал он слова пожилого, который презрительно кривил толстые губы. – Сколько слухов ходило про Ардинг, никто знать не понял, что там случилось, как так вышло, что город наполовину заполнился трупами, причем небитыми, а наполовину опустел. А выходит, целый город обосрался от ночных кошмаров! Да вашу кочергу!

Иган протиснулась между Йорингом и Эблоном, подошла к Илидору, тронула его за рукав.

– Значит, с тобой в подземьях безопасно? – спросила она, глядя на него очень серьезными карими глазами.

Дракон под напором чрезмерного доверия отступил на шаг и выставил перед собой ладони:

– Ничего подобного! Со мной тут тоже может случиться всякое, да хоть камень на голову свалиться! Горы меняются, что там дальше, во что они превратились в глубине – я даже не представляю, ведь…

– Это точно, – немедленно влез Эблон. – Там такая гадость творится, такое странное бывает – ух! Грядовые воители говорили, кое-где в глубине есть целые поля из камней, покрытых слизью, и то ли дело они исторгают из себя всяких поганых тварей. И кое-где лава стала красной и такой горячей, что даже близко не подойти! И еще призраки машин носятся по призракам городов и продолжают биться там с призраками драконов! И воители говорят, это всё змееглазые устроили, когда уходили, чтобы мы не очень-то радова…

Он осекся и захлопнул рот, громко клацнув зубами.

– Ничего мы не устроили! – возмутился Илидор. – Горы меняются не по своей воле, а потому что их равновесие нарушено! Ваши машины его и нарушили, когда прогнали отсюда драконов, вот потому теперь в глубине подземий появляются вредители и паразиты, растут странные вещи, меняется суть самих гор. Старшие драконы не желали этого, они боялись, что так будет, и так сделалось!

Илидор снова развернулся на носках, сделал вираж вокруг обломка каменной стены, едва не задев призраков, которые уже вовсю орали друг на друга.

– Рано или поздно, – голос Илидора стал громким, мощным и страстным, наполнил весь гигантский зал, встревожил потеки каменных слез на потолке, – рано или поздно эти новые странные вещи противопоставят себя вам! Так же, как вы противопоставили себя драконам!

Гномы задирали головы, всерьез опасаясь, что сейчас потеки камней начнут срываться на их головы. Эблон отступал от Илидора, пока не запнулся об обломок каменной стены и едва не рухнул навзничь.

– Пока что их мало, – грохотал дракон, – и они слишком слабы, чтобы бросить вызов всем вам, но они уже стали частью гор! А вы – вы не победили навсегда, никто не побеждает навсегда, кроме тех, кто вечен!

Высказавшись, дракон как ни в чем не бывало снова обернулся к призракам, а эхо его слов еще долго путалось под куполом и звучало в ушах гномов. Молодой призрак меж тем сердито и беззвучно брякнул на стол кружку, пожилой навалился грудью на столешницу, и они продолжали орать друг на друга, потрясая кулаками:

– В Масдулаге мы отбивались, стоя по колено в кислоте, а потом Грульд Кулак организовал отступление с боями до самого Дарума! И жалкий Дарум сопротивлялся огню и яду целую ночь и два дня, пока не пал последний воин Грульда! Вулбен держался два месяца, а потом они устроили переброску войск к А-Рао! В А-Рао полёг весь отряд Бронги Лютой, ты слышишь, они все, все до единого гнома погибли, но не дрогнули, не убоялись, не отступили! А потом все в городе, от мала до велика, даже кто рядом с механистами не стоял – все взяли в руки поводки машин, чтоб кучно вдарить по змейским гадам, и многие погибли от лап машин, не признавших новых хозяев, у них ведь ни очков не было, ни шлемов, ничего! Ты меня слышишь? Дети гибли! Бабы гибли! Но кто выжил – повёл машины в бой и дрался храбро, как тысяча воинов! И теперь я слышу, что Ардинг пал! Ардинг пал из-за того, что все перепугались страшных снов! Драконов, снящих ужас, от которых вы там обосрались, под А-Рао машины в пыль разнесли! В мелкие чешуйки!

Илидор сверкнул глазами на призрачного гнома, и, как всем показалось, собрался отвесить ему пинка, но не отвесил.

– Горы вечны, – повысив голос, проговорила Иган. – И драконы почти вечны. Ты это хотел сказать, да?

– Мы понимали их лучше, чем вы, хоть вы и выгнали нас отсюда, – резко ответил Илидор. – Вы оторвали нас от гор, как руку от тела, и тогда от грусти Такарона, от его злости в недрах стало появляться… – он пощелкал пальцами, – странное.

– Откуда ты это знаешь? Тебя тогда не было здесь, тебя вообще нигде не было! Ты впервые пришел в горы Такарона меньше месяца назад! Ты не можешь понимать его голос так же хорошо, как старые драконы, которые жили тут давным-давно!

– Может, и могу. Откуда мне знать? – Илидор обернулся, вскинув брови. – И уж тем более – откуда это знать тебе?

– Я просто спрашиваю, – Иган вгляделась в его лицо, – своими ли словами ты говоришь сейчас? Потому что раньше твои слова были иными. Быть может, где-нибудь неподалеку сокрыто что-то еще, дающее тебе свои мысли? Кости дракона?..

Илидор вытянул шею, прислушиваясь к чему-то – не то под землей, не то за стеной, помотал головой, и спутанные золотые волосы на миг закрыли его лицо.

– Сейчас я слышу только этих призраков и гору. И еще… маленькую золотую жилу на северо-западе и воду на западе отсюда… Но, быть может, есть и еще кое-что, – неуверенно добавил дракон. Глаза его больше не горели яростью, и голос звучал совершенно обычно. – Может быть, там, под завалом – не только камни?

В молчании, свалившемся с каменных сводов, Илидор медленно двинулся вперед, прямо на призраков, но через миг те снова подняли шум: схватили друг друга за грудки и принялись выяснять, кто тут проявил недостаточно отваги на поле боя. Дракон прошел сквозь них, прислушиваясь к северной стене Узла. В спину ему неслась затихающая ругань.

Гномы смотрели, как он идет к северной стене, к завалу из поросших плесенью валунов, и по скованным движениям дракона понимали, что ему страшно не хочется туда идти. И еще всем вдруг почудилось что-то зловещее в этом движении, как будто Илидор неумолимо и неостановимо приближался к тому, к чему подходить не стоило.

– Эй, дракон! – хрипло позвал Эблон, и тот вздрогнул. – Чего-то тут не того! Слиться б тебе оттуда, дракон!

Илидор обернулся, бледный и сосредоточенный.

– Там под завалом – не кости, там призрак машины, – сухо пояснил он. – Я бы сам рад убраться от него подальше, но…

– Не машина там, – Эблон пошел за Илидором, обходя гномов-призраков, которые катались по полу, беззвучно мутузя друг друга. – Там что-то паршивое. Ты бы не лез туда, дракон, и дал дорогу прихожанину Храма солнца, который вершит великое начинание, изничтожая зло во славу…

Поперхнувшись пафосом собственной речи, Эблон Пылюга умолк.

Илидор долго стоял, прислушиваясь, хмуря лоб, бледный и смертельно желающий действительно не лезть.

– Я не ощущаю там следов живого, – в конце концов возразил он. – А мертвое не представляет угрозы.

– А ты вообще его ощущаешь? – Пылюга подошел, упер руки в бока, отчего чуть сдвинулась перевязь на груди, и выше поднялась над плечом рукоять молота. – Чувствуешь живое, а?

– Может быть, и не самих существ… но это Такарон, – отрезал Илидор и снова развернулся к завалу, – здесь я должен чувствовать угрозу.

– И от гномов?

Спина дракона напряглась, и Эблон ухмыльнулся.

– От гномов – нет. Вы – тоже дети Такарона. Давайте разберем этот завал, призрак машины может…

– Не лезь туда, я говорю, отвали и дай дорогу достойным! – повысил голос Эблон, протянул руку за молотом, обернулся к отряду в поисках поддержки.

Действительно, видя, что спор затягивается, и не желая перекрикиваться через весь Узел, остальные гномы направлялись к спорщикам, а за ними, морщась от каждого шага растертых с непривычки ног, шла Иган.

Илидор только рассмеялся, энергично махнул рукой – помогайте, дескать! – и принялся ловко раскатывать мелкие и средние камни. Эблон смотрел на него, не убирая руки с рукояти, чуть согнув ноги, готовый прыгнуть, если из-под камней появится… появится… он понятия не имел, что именно, но обретенное в вылазках чутье царапало ему живот. Йоринг подошел, подключился к работе, остальные тоже приблизились, сначала осторожно, поглядывая на напряженного Эблона, потом мало-помалу тоже стали перекатывать камни. Только Иган не приняла участия в разборе завала, она уселась поодаль на большой камень, достала из своей торбы переписанные свитки и перерисованные карты и погрузилась в их изучение.

Отряд гномов довольно быстро разобрал завал, хотя с некоторыми камнями пришлось повозиться: попалась пара очень крупных и тяжелых обломков. Все запыхались, устали, по нескольку раз прикладывались к флягам с водой, кое-кто ворчал, что неплохо бы сделать перерыв, сесть и пожрать, да и вообще, возможно, среди этих камней нет ничего интересного и не было никогда. Эблон, устав изображать всеспасающего слугу Храма, присоединился к работе, Иган зевала над своими пергаментами, а потом вдруг подняла голову, осененная какой-то мыслью.

– Ты сказал, после ухода драконов в горах стало появляться странное и неправильное, – повысив голос, проговорила она.

Илидор обернулся – чумазое лицо, глаза сияют пуще обычного, серая пыль в волосах – словно пряди седины, улыбка – будто он не камни перекатывает, откапывая ненавистную машину, а занимается чем-то на редкость увлекательным и славным. Сейчас он выглядел скорее похожим на духа гор, чем на человека. Или эльфа. Или дракона.

– Получается, они тоже дети Такарона, – заключила Иган.

Дракон поморщился.

– Они – болезнь Такарона.

– Наверное, сначала так и было. Но, ты говоришь, горы тоже меняются.

Улыбка исчезла с лица Илидора, он хотел что-то ответить, но обернулся к завалу, привлеченный криками гномов, издал сдавленный возглас: удивление, отвращение, воодушевление? Среди валунов торчала кинжалоподобная металлическая нога и часть коленного сочленения, виднелся кусок стального панциря.

– Прытка! – орали гномы. – Это ж прытка! Вот так да!

Навалились с удвоенной страстью, принялись расшвыривать камни, освобождая тело паука-прыгуна. Илидор отошел в сторонку, наблюдал за работами, сохраняя непроницаемое выражение лица. Глаза его потускнели, крылья прижались к телу. Всякий раз, когда гномы оттаскивали очередной камень, вместе с ним двигалась мёртвая кинжалоподобная нога, и казалось, что еще миг – и паук сам разбросает оставшиеся булыжники, они укатятся в стороны с грохотом и будут катиться и грохотать, пока не пропадут за пределами Узла Воспоминаний. А паук медленно поднимется на ноги-кинжалы и будет стоять среди каменной пыли, покачиваясь, словно на цыпочках, поскрипывать коленными сочленениями, пахнуть отработанной лавой, смотреть на дракона шестью утопленными в тело красными глазами.

Крылья плаща облепили тело Илидора, как вторая кожа, повторяя каждый напряженный мускул. Кулаки его были сжаты.

– Вид: диверсант! Тип: вестовой! – Надрывался один из гномов. – Класс: самоходный, конструкция статичная, управление преднастроенное!

Паук будет хрустеть, поскрипывать и светить в глубине тела своим красными глазами, мерзкими, как черви в яблоке, он будет покачиваться, сгибая и разгибая ноги, чтобы дракон не понимал, куда прыгнет паук в следующий миг, и спина дракона покроется мурашками – ему покажется, будто паук уже почти сиганул ему на плечи и высыпает за шиворот стальных паучат.

Из-под завала торчало уже полтела паука. Если бы он встал на ноги, то оказался бы высотой хорошо если по пояс Илидору, но дракон цепенел при виде этой машины куда сильнее, чем цепенел в Шарумаре при виде пяти рослых эльфов с оружием. Те эльфы его лишь рассмешили. Он знал, что может пнуть их, увернуться от них, ударить мечом или кулаком, смешать их мысли, да в конце концов, начать менять ипостась и ослепить, сменить ипостась и улететь.

Он мог пнуть паука, увернуться от него, ударить. Он мог даже сменить ипостась, он мог сделать что угодно, и не важно, что умела эта машина при жизни – сейчас она ему не помеха, потому как мертва. Илидор стиснул зубы.

Во время войны гномы использовали пауков-прыток как диверсантов и разведчиков. Юркие, устойчивые, прыгучие, быстро бегающие, они вечно оказывались там, где были совершенно не нужны драконам, а вслед за прытками приходили другие машины – те, которых они звали светом своих мерзких красных глаз. Прытки, которым удавалось прожить достаточно долго, могли научиться издавать звуки – такой пронзительный скрежет-скрип, от которого сводило зубы даже у камня.

Да, вслед за прытками приходили другие машины, а магия драконов не действовала рядом с подобной магией живых машин.

Гномы растащили последние камни и сначала сгрудились вокруг лежащей на боку прытки, а потом отпрянули – над камнями повис ее призрак. Илидор заставил себя смотреть. Призрак бежал. Бежал и бежал, а потом рухнул – видимо, это были последние мгновения перед обвалом. Дракон бы попросил призрак еще раз показать, как умирает эта мерзкая машина, но призрак нельзя ни о чем попросить, и он просто замер среди разбросанных камней, покачиваясь на длинных кинжальных ногах.

Что еще было плохо в прытках – одни из немногих, они могли действовать без руководства и присмотра механиста. К счастью, недолго – машины всё-таки.

Гномы оживленно и очень громко обсуждали находку, многие оборачивались к Илидору, чтобы одобрительно проорать что-нибудь в его адрес, но видели смертельно бледное лицо дракона и орать передумывали, снова оборачивались к прытке. Завязался спор: часть гномов считала, что стоит прямо сейчас отправить кого-нибудь в Гимбл, чтобы сообщать про это обретение, ведь прыток в городе нынче совсем не было! Другие гномы отвечали: прыток нет, потому что нет в них и нужды, хотя сама по себе находка, конечно, замечательная, но может подождать еще пару дней. На это первые гномы отвечали, что найденная прытка – наверняка добрый знак, посылаемый Такароном по поводу их главной миссии, и бросать этот добрый знак валяться среди камней – хреновый способ проявить свою благодарность. Йоринг внимательно выслушал каждого гнома и пока не оглашал своего окончательного решения.

– Но если теперь другие существа тоже стали детьми гор? – снова подала голос Иган. – Как прежде ими стали мы? Быть может, и гномы когда-то возникли из камня вопреки воле Такарона, в результате ошибки, стечения обстоятельств, мутации – но мы плоть от плоти его, и он признал нас как своих детей. Вдруг теперь он так же признал и другую плоть от плоти своей – тех, других, страшных?

Илидор стоял между гномкой и завалом, никто другой не слышал её в общем гаме, но Иган и обращалась только к дракону.

– Быть может, – повторил он, не очень хорошо понимая, что там говорит векописица: в ушах шумело, спина почти ощущала, как по ней бегают маленькие стальные паучата, глаза, кажется, улавливали движения ног-кинжалов, беспомощно торчащих из лежащего на боку паучьего тела. Стоило посмотреть на одну ногу – чудилось, что дергается другая, а совсем выпустить из вида эту машину, эту вражину, пусть и дохлую, было никак нельзя.

– Но если горы признали своим порождением даже вредителей, – продолжала рассуждать Иган, – то и для других детей Такарона баланс меняется. Не так ли? Пусть ты, дракон, – старший сын гор, пусть ты – их любимый сын, никто не может спорить с этим, но будет ли Такарон защищать тебя от других своих детей? Однажды он уже не защитил вас. Быть может, и не мог.

Северная стена Узла Воспоминаний выглядела так, будто на нее напала гигантская машина-камнеедка: глубоко вывороченный провал, разбросанные булыжники… Илидор сильно потер щеки, отгоняя мерзкое чувство от близости машины, этот почти стоящий в ушах скрип, запах отработанной лавы, притягивающие взгляд мертвые глаза, утопленные в стальное туловище. Вот же напасть, паук давно издох, а его призрак не показал ничего интересного! Не важно, есть тут дохлая прытка или нет, а важно совсем другое – что звук как-то неправильно отражается от провала.

Совершенно неправильно. Словно провал не заканчивается грудой булыжников или стеной, словно за ним пустота, и оттуда доносится эхо и шорох камней, и шуршание пыли и…

– Назад! – заорал Илидор, но на него никто не обратил внимания, и тогда дракон сиганул прямо в гущу спорящих гномов, прямо на груду камней рядом с мёртво торчащими кинжальными ногами, и одна почти коснулась его, отчего колени Илидора едва не подломились. – Назад!

Он раскинул руки, крылья плаща развернулись со звонким хлопком паруса под порывами ветра.

Гномы действительно отскочили, мгновенно у всех в руках оказались топоры и молоты – ни у кого не было времени подумать, верит он дракону или нет, есть ли у дракона причина так орать, или он просто спятил – какая, в кочергу, разница! Из-за завала или же снизу – не разобрать! – захрупало и загудело уже громче, так, что услышали и гномы.

– И во имя отца-солнце, который наполняет каждого своим светом! – помахивая молотом, завелся Эблон, и брызги слюны полетели во все стороны. – Не убоимся зла!

Иган, никак не готовая не убояться, отбежала подальше, нашла глазами давешнюю разваленную харчевню с призраками-гномами: как туда забраться половчее, где ступени? Призраки вмиг перестали казаться такими уж страшными, потому что…

Под землей глухо хрупнуло, тряхнуло слегка, потом сильнее, потом прямо под границей разобранного завала образовалась воронка, куда всосались булыжники поменьше, а потом земля разверзлась, и наружу, протаранив камни костяным лбом, вырвался гигантский червь-хробоид: пепельно-бледный, кольчатый, толщиной с колонну Топазного зала и длиной с четверть Треглавого моста – той частью, которой торчал из-под земли. Гномы заорали и бросились – кто от него, кто к нему, но топоры и молоты отскакивали от толстой шкуры, как мячики шарумарских эльфят отскакивают от земли.

– Во славу Храма, принесём же свет в самые тёмные закутки! – надрывался Эблон и мельтешил перед хробоидом, размахивая молотом, словно тот весил не больше лепешки.

Хробоид раскрыл пасть – в первый миг показалась, будто его голова лопнула и развалилась на три части, открыв липкие на вид подвижные ряды пластин и розовую глотку за ними, а потом эта пасть рухнула на гномов, сомкнулась на голове одного из них, Эблон с разворота ударил молотом в щеку, голова хробоида вздернулась, мотнулась, пасть разжалась, и тело гнома без головы, быстро вращаясь и расплескивая струи крови, улетело к развалинам харчевни.

Иган Колотушка выхватила из-за плеча рукоять своего фамильного молота и стояла, поводя ею туда-сюда, полусогнув колени и, казалось, вот-вот запутается в складках мантии, рухнет наземь. Глаза у нее были совершенно безумными.

– И пусть частица отца-солнца в груди каждого из нас… – полусорванным уже голосом кричал Эблон и носился туда-сюда перед хробоидом, привлекая его внимание.

– Да заткни ты пасть! – заорал Йоринг. – Как его прибить?

– В голову! В голову! Когда он откроет…

Снова показалась розовая глотка, ринулась вниз, сразу двое гномов метнули в разверстую пасть топоры, и оба промахнулись, но пасть захлопнулась, и только костяной лоб величиной со стеллаж боднул одного из воинов, превратив его в месиво из мяса, костей и ошметков доспешных пластин.

Гномы разбегались, Иган выворачивало, Йоринг орал приказы, которых никто не слышал, Эблон выкрикивал храмовые призывы, которых тоже никто не слышал, а потом время вдруг стало медленным и текучим, как капля мёда, который продают по осени люди-торговцы из земель Уррек, и ослепительный свет ударил по глазам. Гномы заорали еще громче, время снова ускорилось, все мотали головами, махали топорами, отирали слезы с глаз, а над головой хробоида метался золотой дракон – совсем не такой большой, как хотелось бы, зато сияющий, как гора начищенных монет. Он громко хлопал крыльями и то ли ревел, то ли пел – не по-людски, слов не разобрать, но от этого рева-пения по спинам гномов бежали мурашки, хотелось немедленно броситься вперед, изгрызть мерзкого червя зубами, истоптать ногами. В лапе дракон держал меч, и выглядело это бесконечно нелепо, неправильно и жутко. Хробоид больше не обращал внимания на гномов, но и они ничего не могли сделать с его толстой шкурой.

– Да пусть меня покрасят! – гаркнул Йоринг и принялся избивать червя топором, хотя топор раз за разом отскакивал от извивающегося тела.

Хробоид пытался цапнуть дракона: раз – промахнулся, два – дракон с хохотом облетел вокруг неповоротливой червячьей головы, небрежно и обидно хлестнул хвостом по костяному лбу, три – хробоид сложился у земли, как пружина, едва не смяв Йоринга, и тут же выстрелил вверх, разевая пасть, а дракон бросился ему навстречу, занося меч неловкой нечеловеческой рукой с четырьмя когтистыми пальцами…

– Да не уменьшится частица отца-солнца в груди каждого из нас! – ожил Эблон.

Четыре – меч торчит в глотке червя, и тот вздрагивает всем телом, миг-другой держится, вытянувшись струной кверху, а потом вдруг рушится вниз, перебивая хребет одному из гномов, и еще долго катается по земле, силясь выкашлять торчащий в глотке клинок. Гномы пятятся от него, опускают оружие, отирают глаза, утирают пот со лба, Йоринг бежит к раненому гному, Иган рыдает, Эблон кричит, пуча глаза.

Золотой дракон не то с рычанием, не то с песней, не то с победной, не то с горестной, поднимается, закинув голову, выше, к каменному своду Узла Воспоминаний, откуда смотрят на него серо-красные потеки горных слёз, застывшие здесь во времена давно забытых сражений.

Глава 4

«Вполне очевидно, что гномы, в отличие от людей или эльфов, способны полноценно взаимодействовать с породившим их началом. Я советую очень серьезно относиться ко всему, что говорят вам гномы о камнях Такарона, поскольку даже гномские сказки нередко оказываются более реальными, чем я мог бы подумать.

Или наоборот – сказки, рассказанные гномом во глубине подземных нор, сами собой обретают реальность?»

Юльдра, сын Чергобы, верховный жрец гимблского Храма солнца

подземья Такарона, двадцать шестой день сезона свистящих гейзеров

Паутинные заросли становились всё гуще и гуще, всё многослойнее. В глубине их там и сям что-то темнело, кое-где – покачивалось, иногда непонятно откуда взявшийся сквозняк пробегал по паутинным сетям, и они то колыхались, то вздрагивали.

– Д-дурной путь, – бормотал Гилли. – Зачем мы идём сюда, Кьярум? Тут нет места для славных дел и свершений – всё место занято пауками!

– Мы идём сюда затем, что здесь дорога, – бурчал Пеплоед и размахивал лаволампой, отчего тени и колыхания паутины выглядели еще страшнее. – Я вижу, что она похожа на жопу мертвого дракона, но, во всяком случае, раньше дорога была здесь!

Слова звучали и тут же пропадали, вязли в обитых паутиной стенах… какого уже по счету пещерного рукава? Казалось, они полжизни бродят среди паутинных плетений. Гилли поджал губы и покачал головой, показывая, сколь большого труда ему стоит на этом прекратить задавать бессмысленные вопросы – и Кьярум Пеплоед был очень благодарен своему спутнику за наступившее молчание. Потому как чем дальше они пробирались по подземьям, тем меньше оставалось от суровой решимости самого Кьярума. Знакомые места выглядели так, словно нога гнома не ступала по ним прорву времени – вот такое заросшее паутиной безобразие грядовые воители точно не оставили бы без внимания, случись им тут проходить, и, значит, они тут не ходили, а это значит… Если в Гимбле, единственном оставшемся городе гномов, два года не появляются вербовщики, а потом оказывается, что самые хоженые из старых дорог заросли паутиной до потолка, то есть воители действительно не ходили в Гимбл, даже за припасами, даже для обмена, то…

Действительно, что же это может значить?

Всякий раз, задавая себе этот вопрос, Кьярум угрюмо сопел и касался рукояти Жала, словно напитываясь от него твердостью и решительностью. Что угодно это может означать, что угодно. К примеру, что воители пробрались еще дальше на север, хотя прежде к большинству потерянных городов было даже не подступиться: завалы, лавовые озера, места хробоидских кочевий, сурово охраняемые рубежи владений а-рао, которые нужно было натурально штурмовать, притом силами побольше, чем имелись в распоряжении грядовых воителей. По слухам, была пара мест, где еще действовали машины и даже их отряды – лишившиеся своих механистов, они свихнулись с ума и нападали на всё, что появлялось поблизости, и воители частенько мрачно шутили, что было бы хорошо натравить эти машины на хробоидов да посмотреть, кто кого.

Словом, непонятно, как могли грядовые воители прорваться дальше через этот пояс препятствий, который тянулся во всю ширь разведанного гномами Такарона, но… может, и отыскался способ.

А может, они выбрались на поверхность и стали жить там – были в подземьях выходы на поверхность, и воители их знали, а если прежде не пользовались ими, считая, что нечего гному делать снаружи – так то прежде.

Или же они обустроили собственное поселение в каком-нибудь особо уютном и тихом закоулке подземий – тихих закоулков в них было навалом, к примеру, несколько пещер, таких огромных, что в них даже облака имелись. Быть может, в одной из таких пещер воители и устроились – скажем, в Тихой, что прямо на подходе к базе, в Предгорьях Медленной Лавы. А что? Повесили свои молоты на стены, потому как устали ими размахивать, а вместо этого стали разводить кусты-ползуны и жрать мягкопанцирных жуков. Почему нет?

Конечно, грядовые воители могли погибнуть. Все до единого. В подземьях для этого всегда находилась прорва возможностей, а вербовщики не приходили в Гимбл за новыми воинами уже два года.

В любом из этих случаев, понимал Кьярум, рано или поздно перед ним и Гилли встанет вопрос: «И что дальше?». Ведь если воителей больше нет по каким бы то ни было причинам, то нечего делать в подземьях двум гномам – ну какой от них толк? Разве что побродить среди призраков, послушать их истории и потом, после возвращения в город, пересказать их векописцам. Хотя Кьярум, правду сказать, предпочел бы сразиться с семейством прыгунов, чем приблизиться к призраку.

Впрочем, перебить семейство прыгунов – тоже всегда хорошо, говорил себе Пеплоед и дотрагивался до рукояти Жала, прося у него решимости. Прежде, чем впадать в уныние, нужно добраться хотя бы до одной из баз грядовых воителей и понять, что с ними произошло.

– Кьярум, – позвал Гилли и, судя по голосу, он чувствовал себя исключительно дурно. – Ты говорил про какую-то женщину, помнишь?

– Нет, – буркнул Пеплоед, едва ли вообще понимая, что там бормочет Обжора: был занят, пытливо вглядывался в слои паутины и пытался сообразить, отчего вокруг смердит затхлыми тряпками.

– Ну, ты говорил про неё дни назад, еще до первого поворота в паутину, – Гилли шумно сглатывал – кажется, его мутило – вдруг начал бояться пауков, что ли? – Ты говорил, что за одними гномами приходит Брокк Душеед, а за другими приходит женщина.

– А, Йебе Светлая! Она приходит за теми, кто умер славно, не убоялся зла, поставил достойность превыше страха. Так говорят грядовые воители.

Какое-то время Гилли шел молча, сильно нахмурив лоб, и сейчас, шагающий вперевалку, чумазый, с перекошенным от сложных раздумий лицом, он выглядел как не вполне здоровый медведь. Ни до чего не доразмышлявшись, Обжора облизал губы и небрежно спросил:

– А ты в это веришь?

Кьярум, за это время успевший уйти в собственные мысли, не сразу понял, о чем его спрашивает спутник.

– Во что? В кого? В Йебе?.. Слушай, Гилли из рода воинов, ты провел в подземьях какое-то количество дней, и Такарон был к тебе благосклонен пока что: самое отвратное, что ты здесь встретил – это несколько десятков прыгунов. Но даже эта простенькая прогулка уже должна тебе показать, что подземья – не самое приятное место из тех, что есть в горах! Не самое безопасное, не самое уютное и предсказуемое – откровенно говоря, это просто какая-то жопа мира, так скажи мне, разве не должны гномы, которые могли бы…

Кьярум умолк на полуслове, остановился и выставил ладонь прямо перед лицом шедшего позади Гилли, призывая, как тот понял, к молчанию. Миг, другой, третий ничего не происходило, потом до слуха Обжоры донесся звук, отдаленно похожий на плач. Если бы под землей жили собаки, Гилли мог бы сказать, что этот звук подобен скулежу бездомной псины. Крупной псины, но собак в Гимбле не было, а в надземный мир Обжора никогда не выходил, потому он сначала просто удивился, услышав этот неожиданный звук, а потом испугался: мало ли кто может издавать такое хныканье. Через несколько мгновений до Гилли донеслось еще и бормотание, и тогда он понял, что звуки издает горло гнома, и от этого осознания волоски на его руках поднялись дыбом – как ему на миг показалось, даже приподняв рукава мантии. А Кьярум краем глаза увидел, как пробежали тени под слоями паутины на стенах – здоровенные тени, с ладонь размером: пауки уже даже почти не скрывались. Вот и что делать с этим, интересно?

На один безумный миг Пеплоед подумал, что стоило бы повернуть назад, но тут же мысленно отвесил себе пинка. Какой еще назад, когда им нужно пройти дальше, к Предгорьям Медленной Лавы! Некогда исследовать другие пути, некогда разбираться с тем, что могло засесть на тех путях, нужно двигаться! Подумаешь, паучьё и какой-нибудь чокнутый, который с ними снюхался!

Смотря, конечно, сколько именно там паучья…

Кьярум крепко схватил Гилли за запястье.

– Сейчас нужно будет войти в пещеру, – тихо и твердо сказал он. – Мы медленно осмотримся в ней и медленно пойдем дальше, но не начинай метаться, они этого не любят. Ты услышал меня?

– Я услышал тебя, Пеплоед, – совершенно спокойно ответил Гилли, распрямил плечи, словно невзначай тряхнул руками, освобождаясь от хватки Кьярума. – Я выйду в пещеру, осмотрюсь и пойду дальше. Мне потребуется меч?

– Да, если на тебя нападет живун.

– Кто?

– Паучиный живун. Ну, гном, который там живет с пауками…

– Гном, который там что?!

– … или самый большой паук.

– Самый большой? – сквозь зубы повторил Гилли и снова шумно сглотнул.

– Не знаю точно, насколько он велик, но всяко больше этих, – Кьярум кивнул на тени под потолком. – Он придет, если гном напугается до усрачки и примется его звать, потому мы пойдем медленно и тихо.

– Я услышал тебя, Пеплоед, – повторил Гилли ровным голосом.

Лицо его стало очень бледным, но спокойным, почти умиротворенным, и нельзя сказать, чтобы это понравилось Кьяруму: он знал, что ничего нет гаже буйства гнома, который всеми силами стремился сохранять непрошибаемую невозмутимость, потому как рано или поздно ему это перестанет удаваться, и тогда наружу вырвется сразу всё.

Медленным шагом, держась друг за другом, они вышли в небольшую пещеру, освещенную коврами голубых грибов на стенах, и только тут Гилли понял, что Кьярум закрыл колпаком свою лаволампу.

Вонь стала гуще: гнилые тряпки, грязное тело, еще какой-то смрад – то ли разложения, то ли испражнений. А почти прямо перед гномами, под стеной пещеры, шевелилась и хныкала тень – если долго всматриваться в нее, то можно было различить очертания вполне взрослого, но страшно исхудалого и скрюченного гнома. Судя по звуку, он что-то раскапывал, стоны и взвизгивания перемежались бормотанием и шуршанием, тон менялся от обнадеженного к расстроенному и возмущенному, а потом обратно.

Гилли думал, они с Кьярумом постараются незаметными пройти по пещере, но, к его удивлению, Пеплоед, тихонько бубня что-то себе под нос, пошел прямо к гному (о, пропасть, неужели это создание – действительно гном?!). Прислушавшись к Кьяруму, Обжора узнал детскую считалочку и понял, что копающееся под стеной смердящее существо – не единственный помешанный в этой пещере, а что теперь делать ему – этого Гилли пока не решил, потому просто шел за Пеплоедом и ждал, что будет дальше.

Безумец тоже услышал считалочку Кьярума, сгорбился еще сильнее, теперь его нельзя было бы рассмотреть в тенях у пола, если не знать, что он там. Однако он не попытался убежать или напасть, только умолк и, как стало понятно по шороху, изменил положение тела. Теперь на незваных гостей из темноты смотрели два блестящих глаза, и Гилли мог бы поклясться, что даже блеск их бесповоротно безумен.

– У меня есть лепешки, – приговаривал меж тем Пеплоед, – а у тебя есть лепешки? Пауки приносят лепешки?

Обжоре казалось, он видит дурной сон. Как еще объяснить всё то, что он видит перед собой и как еще объяснить поведение Кьярума, который только что разговаривал и вёл себя совершенно обычно, а теперь бормочет какую-то чушь? Да никак нельзя такое объяснить. И это значит – что-то произошло с самим Гилли, потому он и видит не то, что происходит на самом деле. Если бы всё было как должно, то они бы просто прокрались тихонько за спиной безумца и пошли дальше. При чем тут лепешки, зачем нужно разговаривать с этим подобием гнома и неужели Кьярум ждёт, что тот ответит?

Но тот ответил. Плаксивым тоном, невыносимо растягивая часть слов и проглатывая другую часть в шмыганье носом и горловом бульканье, безумец ответил:

– Па-а-ауки любт Шне-е-ейтик. Крмят Шне-е-е-ейтик.

Значит, у него когда-то было имя, отстраненно понял Гилли, и ноги его отчего-то сделались слабыми в коленях. Значит, когда-то это существо звалось Шнейтиком. Наверное, у него была семья в Гимбле. Были друзья и знакомые, какое-нибудь дело, которым он мог бы заниматься и прожить честную и спокойную жизнь в городе, среди таких же гномов, каким был сам в те давние времена. А если вдруг ему мечталось увидеть больше, чем можно видеть в Гимбле – спрашивается, разве он не мог сделаться торговцем своей гильдии и путешествовать по надземному миру? А если вдруг его гильдии были не нужны новые торговцы – разве кто-нибудь мешал ему просто выходить наверх, любоваться привратным рынком, диковинными товарами, диковинными существами: людьми, эльфами, лошадьми, собаками, птицами?

Но почему-то Шнейтик отправился в подземье и в результате оказался здесь, совсем один, бесповоротно оторванный от Гимбла, от верхнего мира, привратного рынка, своей гильдии, торговли, людей, эльфов и птиц, теперь он догнивает в пещере среди пауков, омерзительно смердящий, наверняка покрытый паразитами и всякими болячками…

Гилли отступил еще на шаг.

Быть может, Шнейтик – один из тех, кто уходил за рекрутерами грядовых воителей в поисках приключений.

А может быть, в прошлой жизни он был одним из немногих векописцев или механистов, которые исследовали ближние подземья, ища подтверждений своим придумкам и странным теориям, или в поисках редких деталей машин и призрачных преданий.

Или же, чего только не бывает – вдруг в один прекрасный день этот Шнейтик просто пил пиво в харчевне и, как всегда, мечтал о великих деяниях и славных свершениях, а потом вдруг решился и ушел из Гимбла, чтобы найти эти деяния и свершения? Сам ушел или вслед за кем-то, кто пообещал ему всё то, чего он давно жаждал. Если Шнейтик решил отправиться в подземья, то, наверное, в те времена он ловко обращался с молотом, топором или диковинным для гномов мечом и думал, будто этого умения, отваги и сердечного порыва окажется достаточно, чтобы вершить славные дела. А теперь он сидит, безумный и смрадный, в пещере, полной пауков, и что-то бормочет, пуская слюни.

– Я могу поделиться с тобой лепешкой, – голосом ласкового кретина проговорил Кьярум. Шнейтик замер, громко хлюпая носом. – А ты поделишься со мной блестяшками. Пауки приносят тебе блестяшки?

– Пауки любят Шнейтик, – ответил тот почти нормальным голосом, только очень плаксивым. – Пауки хорошие, носят блестяшки.

– Ты дашь мне блестяшки? Я дам тебе лепешку.

– Блестяшки нет, блестяшки упали, бум, бум, камень бил, бил блестяшки! Бил!

Шнейтика затрясло.

– Эй, эй! – обеспокоенно воскликнул Кьярум и сделал шаг назад.

– Нельзя бить, нельзя обижать! – негодующе скулил безумец. – Пауки любят Шнейтик, кормят Шнейтик, носят блестяшки, хорошие, хорошие, нельзя обижать, бить нельзя блестяшки бить!

– Твою кочергу, – прошипел Кьярум, пятясь.

Безумец трясся и поднимал руки с растопыренными ладонями, словно пытался прикрыть ими стену за своей спиной.

– Не пущу! Не пущу!

– М-да, – досадливо выдохнул Пеплоед, – поди найди, куда он их засунул. Нет бы в гнезде хранить! Пошли отсюда.

Он махнул рукой, и то ли от этого резкого движения, то ли от собственных переживаний Шнейтик окончательно перепугался, схватился ладонями за щеки («Ох ты ж, пропасть», – простонал Кьярум), зачем-то глянул влево, вправо, не то увидел, не то не увидел там того, что было ему нужно, издал жалобный рык и закричал:

– Урри-Да! Урри-Да!

– Да чтоб тебе кочергу в… – Пеплоед развернулся к выходу из пещеры, но медленно спускающаяся тень оказалась как раз перед его лицом, а за ней, между гномами и выходом, опускалось много теней поменьше, и Пеплоед отступил на шаг, снова выругавшись.

Самая большая тень спускалась на толстом витом полотнище, медленно кружась вокруг своей оси, была она размером с кошку и походила на шляпку гриба с аккуратно сложенными под ней кинжальными ногами, согнутыми в коленях. Остальные были намного мельче, но их оказалось как-то слишком много, и у Пеплоеда возникло почти осязаемое ощущение множества чужих взглядов и чего-то липкого на шее.

Кьярум медленно потащил Жало за рукоять. Гилли уже стоял рядом с мечом в руках. Не выписывал им свои знаменитые кренделя, а просто стоял и сосредоточенно следил, как пауки спускаются.

– Урри-Да! – повторял Шнейтик и размазывал по лицу слёзы и сопли. Кьярум держался так, чтобы видеть безумца краем глаза. – Урри-Да!

– Главное – не беги, – тихо произнес Пеплоед, тронув Гилли за плечо. – И глаза прикрой, они плюются. Большого паука не вздумай тронуть, иначе мы от них до самых Предгорий не отцепимся.

Со всех сторон зашуршало, затопотало, пришли в движение тени в углах и под потолком, а безумец, скуля, принялся отползать дальше вдоль стенки в самый темный угол, где у него было устроено лежбище из полусгнивших тряпок. Пеплоед, дождавшись, пока Шнейтик затихнет, кивнул Гилли – тот едва различил это движение при слабом свете голубых грибов – и быстро стал обходить пауков слева. Те, выстроившись живым ковром между Шнейтиком и пришлыми, теснились справа. Во главе этого строя, покачиваясь на тонких кинжалообразных ногах, стоял паук размером с кошку. В свете грибов казалось, будто он покрыт короткой заиндевевшей шерстью.

Гномы шли быстро, и плевки пауков в них не попадали, только раз тонкая струйка чего-то липкого и смердящего тухлятиной пролетела прямо перед лицом Обжоры. Несколько раз пауки поменьше, размером с крысу, отделялись от сплошного «ковра», за которым слышалось хныканье Шнейтика, и бежали к Кьяруму или Гилли, и тогда Кьярум ловко ронял на них Жало – макушкой, увенчанной небольшим шипом, и одного Обжора проткнул мечом. Они выбрались из пещеры довольно быстро, но этот путь вдоль строя пауков под плаксивые причитания безумца, доносящиеся из темноты, показался вечностью.

– Твою кочергу подземную, – выдохнул Гилли и сунул меч в ножны. Очень хотелось постоять и продышаться, еще больше хотелось теперь не останавливаться до самых Предгорий Медленной Лавы, и Обжора был рад, что Пеплоед, выйдя из пещеры, лишь ускорил шаг. – Что это такое было, а? Бр-р, как это мерзко! Мерзко и жутко что гном может превратиться в такое жалкое безумное ничтожество – ох, по мне мурашки бегают, ну честное слово, он мне сниться будет, этот парень!.. Но ты-то! Ты не удивился, Кьярум! Ты знал, с чем предстоит столкнуться, ты хотел получить от него… драгоценные камни? Ты уже видел такое прежде, верно?

– Случалось, – буркнул Пеплоед и еще ускорил шаг в надежде, что Обжора закроет рот.

– И этот гном – один из тех, кто… – Обжора задышал тяжелее, но умолкать ни в какую не желал. – Этот Шнейтик – он бывший воин? Или страж? Или а-рао подходят так близко? Он не из Гимбла? Это не один из тех, к кому мы идём, превратился в… такое? Пожалуйста, Кьярум, скажи мне, что это а-рао, который нарочно пришел сюда, чтобы спятить!

– Зряшный парень этот Шнейтик, – Пеплоед отвернулся. – Камни держал пропасть знает где, да и пауков позвал на ровном месте, а так бы мы могли его поймать. Узнали бы про камешки, ну или могли б засолить впрок… хотя нет, не могли бы, соли я маловато взял, да и тощий он уже совсем, наверняка больной, гнильё одно, тьфу!

– Что? Его? Ты хотел пытать гнома? Съесть гнома? Ты что, Кьярум?!

– Ну чего ты воешь-то, а? Знаешь сколько нам еще идти?

Гилли мотал головой, пытаясь выбросить из ушей слова, которые только что услышал. Пеплоед наверняка шутил, это просто глупая шутка суровых гномов – грядовых воителей. Кьярум просто хотел сказать, что Обжора слишком много жрёт, а запасов может не хватить до конца пути, что тогда придется искать еду здесь, в подземьях, а ведь здесь водятся только прыгуны, мягкопанцирные жуки, пауки, хробоиды… Гилли сглотнул раз, другой. Во рту сделалось кисло. Пеплоед, конечно, просто хотел отбить ему аппетит и напугать, чтобы Обжора согласился обходиться вовсе без еды до самого конца пути, даже если дорога займет еще много-много дней!

– Да, – Кьярум медленно отер усы плохо гнущимися пальцами. – Так ты мне скажи, Гилли из рода воинов: ведь должно быть в подземном мире нечто, способное уравновесить всё это дерьмо и Брокка Душееда, который в лучшем случае просто не будет ждать тебя в конце пути из дерьма, ну?

Обжора смотрел на Пеплоеда выпученными глазами, плохо понимал, о чем тот говорит: Гилли даже не заметил, что его стало колотить, мантия будто полоскалась на ветру, лоб блестел от пота, щеки и подбородок тряслись. Всё это было ненормально, совсем ненормально: безумец Шнейтик, гниющий заживо среди пауков, Кьярум, ничуть не удивившийся этому Шнейтику, походя заявляющий о готовности съесть его, пусть даже в шутку… А если не в шутку? Если Кьярум за два года своей жизни среди грядовых воителей успел повидать и сожрать пропасть ведает сколько таких Шнейтиков? Возможно, Пеплоед способен сожрать даже своего спутника Гилли, если вдруг запасы иссякнут раньше, чем они доберутся до грядовых воителей. О, камень, нужно идти быстрее! Быстрее!

Пеплоед с большой досадой оглядел вытянувшееся, побелевшее лицо Обжоры, вздохнул и сам ответил на собственный вопрос:

– Нет. Нет и нет, Гилли, должно быть нечто иное, нечто лучшее, чем всё это, нечто большее. Такое, что можно противопоставить жизни в дерьме. Страху, неизвестности, гнили. Городам, похороненным под пеплом, и Брокку Душееду в конце пути. Грядовые воители говорят, такое «что-то» – и есть Йебе Светлая: юная гномка в белых одеждах, что приходит после смерти за теми, кто не убоялся и не сломался. Она приходит за ними, играя на крошечной лире, берет их за руку и отводит в лучшую жизнь. Туда, где нет мрака, страха и дерьма. Разумеется, я тоже в это верю, Гилли из рода воинов! Иначе зачем вообще выходить за городские ворота, если нет ничего другого, кроме прыгунов, хробоидов, безумцев, страха и дерьма? Ради драгоценных камешков? Не-ет, Гилли, камешки – это слишком мелко для такой огромной пропасти, для всей этой безнадеги и отчаяния, камешки не спасут тебя от Брокка Душееда! Должно быть нечто большее.

4.1

двадцать девятый день сезона свистящих гейзеров

– А я, признаться, считал, будто ты меч таскаешь лишь для равновесия, – заявил Эблон, догнав Илидора. Наверное, во всем подземном мире только Эблон Пылюга и мог сочетать обвиняющие и примирительные интонации.

Дракон рассмеялся, даже почти весело. Они шли на северо-восток по обочине давно заброшенной дороги, вытянувшись гуськом, и Пылюга улучил момент, когда никто из отряда не смог бы услышать, как он признает небесполезность дракона.

– Но ты даже лапой его удержал. Непростое это дело, наверное. Где научился? Зачем дракону меч?

Вопрос сдавил голову, словно железный обруч, Илидор моргнул, зажмурился, но время всё равно треснуло и надломилось с хрустом, как овсяные палочки с ягодной начинкой, которые продают на рынке около Гимбла, только вместо запаха тертой смородины через этот разлом до Илидора донесся его собственный смех и весёлый голос:

– Да в пропасть этот меч, Найло! Я дракон, а не наёмник!

Холмы Айялы, гигантская зеленая чаша на сколько глаз хватает, сладкий и свежий запах сияюще-зеленой травы – такой она бывает в тех краях только в начале весны. Вдали кувыркается в воздушном потоке молодой эфирный дракон, которому эльфы только-только разрешили летать. Вблизи мрачно высятся башни, где держат драконов, которым летать не дозволено. В воздухе еще держится утренняя прохлада, оглаживает щёки. Йеруш Найло сидит на валуне, подавшись вперед, одна рука опирается на колено, второй он накручивает на палец завязку капюшона. На нем шерстяные штаны и легкая куртка – собирается за пределы Донкернаса. Волосы, год назад остриженные из-за тяжелой болезни, топорщатся у висков и на затылке рваными прядями – они напоминают птичьи перья, да и сам Найло похож на хищную птицу, некрупную, диковинную и бешеную. Сине-зеленые глаза с безумным яростным восторгом смотрят на дракона, яркие тонкие губы подрагивают в кривой улыбке, похожей на оскал.

– Но ты должен уметь хоть немного обращаться с мечом, – говорит он и дергает головой, точно сейчас издаст воинственный клёкот. – Такие правила. Иначе тебя не отпустят со мной.

Илидор складывает руки на груди и смотрит на Йеруша сверху вниз, лениво щурит золотые глаза.

– И Уррек тоже в пропасть, Найло. Всё, что там есть – для вас, не для меня.

– Вот га-ад, – со вкусом проговаривает эльф.

Очень довольный собой дракон едва удерживается, чтобы не подмигнуть заговорщически – никогда не знаешь, как долго можешь тащить Йеруша на поводке, и в какой миг он вдруг перехватит твой собственный поводок и наступит коленом тебе на хребет. Образно говоря, разумеется. Илидор не мог бы сказать, насколько Найло ему подыгрывает, насколько действительно поддается на его уловки, а насколько толкает к тому, что нужно самому Найло, не слишком ли заигрывается во всё это эльф, и не слишком ли заигрывается сам Илидор. С самой первой встречи их взаимодействие было подобно пляске на тающем льду с неизбежными падениями под обжигающе-холодную воду, с паническим барахтаньем под ней и коркой льда над слишком самоуверенной головой.

– Хорошо, – Йеруш подался вперед, оперся локтями на колени, сложил ладони шалашиком, палец к пальцу. – Куда ты хочешь, чтобы я тебя взял?

– В Декстрин, – мгновенно ответил дракон.

Найло дернул головой, и бесшумный клекот снова послышался в воздухе, губа эльфа дернулась, обнажая острые зубы.

– Да ты спятил, – холодно процедил он.

Илидор рассмеялся и сделал шаг в сторону, потом еще один. Эффектнее было бы просто развернуться и неспешно пойти к своему любимому дереву бубинга (вокруг него так дивно разрослась крапива, ни один эльф не подберется!), но чтобы так и сделать, требовалось предварительно лишиться рассудка и позволить себе выпустить Найло из поля зрения.

– Тебе не позволят ехать через города, даже людские, – проговорил Йеруш негромко (сделай еще шаг, дракон, и перестанешь слышать мои слова). Выпрямился, закинул ногу на ногу, выжидающе уставился на Илидора, чуть наклонив голову к плечу. Левый уголок его рта чуть подрагивал.

Дракон, словно в танцевальном па, развернулся, скрестив ноги, да так и остался стоять, сунув пальцы за пояс штанов. Он уставился на эльфа с преувеличенным воодушевлением – такое бывает у взрослого, старательно подыгрывающего ребенку. Найло быстро опустил голову, скрывая улыбку, но когда снова посмотрел на Илидора, глаза у него были веселыми.

– С тобой – позволят, – Илидор трагично вздохнул, – мне придется, конечно, помочь тебе в каких-нибудь водных изысканиях – давай подумаем, может быть, в Декстрине отыщется завалящая вода, а? Может быть, ты своим сородичам уже прожужжал все уши о декстринских водопадах, которые почему-то меняют цвет? Может быть, как раз я смогу узнать, что там такое цветастое есть в глубине гор, из которых они текут, и найду для тебя что-нибудь полезное?

Найло сердито выдыхает и отворачивается, сжимает кулак, медленно делает вдох, выдох, неровно отрезанные пряди волос трясутся у висков.

– Ты не должен знать про водопады, – сдавленным голосом говорит он и бьет себя кулаком по колену, сначала слегка, потом сильнее, еще сильнее, потом его дыхание срывается и он кричит, обернувшись: – Ты не должен был знать, дракон!

Илидор, погасив блеск глаз и улыбку, складывает руки на груди, холодно смотрит на эльфа.

– Да чтоб тебя!

Найло вскакивает, голова его подрагивает, верхняя губа приподнимается, на миг кажется, что он бросится на дракона, собьёт его с ног. Илидор смотрит на него и старательно не делает шаг назад. И еще старательней не делает шаг вперед и не меняет ипостась, хотя очень хочется врезать Йерушу или обернуться драконом и хотя бы нарявкать на него, но тогда эльф поймёт, непременно поймёт, что Илидора не сдерживает Слово, и тогда Илидору придется быстро бежать отсюда, пока его не заковали, не окружили машинами, как тех драконов, которым не позволяют летать – но сейчас он не готов покинуть Донкернас! Он совсем не знает мира вокруг – если его куда-то и возят, то обычно в гористо-холмисто-пустынную часть Уррека и всегда – в закрытой телеге. Так мир не понять, ему нужно видеть больше и не через щелку в тенте. А значит, ему нужно стать более полезным, а для этого ему требуется Найло и еще – чтобы Найло тоже что-то требовалось от Илидора. Да, и, конечно, потребуется научиться хотя бы носить меч, не шинкуя собственные ноги, поскольку таковы дурацкие эльфские правила.

– Ладно, хорошо. – Найло наставляет на Илидора палец, облизывает губы, под глазом у него дергается жилка. – Я попробую. Попробую, понятно? Я не обещаю. И я тебя ненавижу, я ненавижу тебя, дракон!

Он поворачивается и почти убегает к воротам. Илидор смотрит ему вслед и едва удерживается от смеха.

– Я тебя тоже, Найло, – весело говорит он, хотя знает, что Йеруш его не услышит. Сейчас это и к лучшему.

В тот же день Илидора начинают обучать мечному бою, а через два месяца Найло берет его с собой в горы Декстрина, что во владениях людей, к юго-западу от Донкернаса…

– Только не говори, будто драконы сами по себе умеют обращаться с мечами, – потребовал Эблон, – потому что металл добывают в горах и он вам родной или как-нибудь вроде этого. Тебя учили мечному бою?

– Немного.

– И кто б мог подумать, – пробурчал Пылюга.

Он ждал, что дракон пояснит, какая, в кочергу, связь может быть между драконами и мечами, кроме того, что первых можно лупить вторыми (хотя, ясное дело, молот для этого понадежней будет). Но дракон ничего не сказал, и за это молчание Эблон почему-то его даже зауважал немного. И вообще, Пылюга понемногу начал подозревать, что дракон – не такой уж балбес, как можно подумать, глядя на его вечный восторг и глаза дурацкого цвета, хотя всякому понятно, что достойный гном, ну или человек, или дракон – он не может быть несерьезным и с дурацкими глазами.

Однако после столкновения с хробоидом в Узле Воспоминаний Илидор сделался именно что серьезнее – самую малость, неуловимо, но Эблон это почувствовал. Серьёзность и напряженность. Только было непонятно: то ли потому что теперь Илидор больше опасается за свою шкуру, то ли он раздосадован, что Такарон не так уж его защищает, как думалось, то ли дракона терзает чувство вины за то, что не сумел предвидеть опасности для отряда. Хотя даже Эблон не мог бы обвинять дракона в том, что под Такароном ползают хробоиды. И, разумеется, Пылюга был крайне далек от того, чтобы принять дракона с распростертой душой, но, во всяком случае, теперь он готов был допустить, что Илидор хотя бы временами знает, что делает.

Еще несколько дней отряд ходил туда-сюда по подземьям, всякий раз возвращаясь к Узлу Воспоминания и слушая там призраков. По одному дню потратили на каждое из трех самых вероятных направлений поисков: северо-восточное, северное и северо-западное. Потрясений, подобных первому, больше не случалось, к счастью, иначе решимость многих гномов могла бы поколебаться. И так отряд поредел: двое погибли в стычке с хробоидом, тогда же испустил дух гном с раздробленным хребтом – удар раскрошил ему еще и ребра, осколки проткнули легкие. Отряду пришлось изрядно потрудиться, чтобы отдать тела погибших лаве и не позволить им стать призраками.

Несколько воинов оказались легко ранены, одного из них Йоринг отправил в город с донесением, остальные продолжили путь, упрямо насупив брови и сердито поскрипывая зубами. Иган тоже вынуждена была идти дальше вместе со всеми, хотя после встречи с призраками и хробоидом она отдала бы витрину с самой первой векописью за право вернуться в архив и никогда больше не покидать пределы Гимбла. На первом привале после Узла Воспоминаний с гномкой едва не сделался истерический припадок: она начала хихикать, понимая, как это глупо, но не в силах остановиться, чувствуя, как от смеха в груди отпускает напряжение, а к глазам подступают слёзы, понимая, что еще миг – и она начнет рыдать, одновременно хохоча во всю глотку, но именно в этот последний миг её, как стена на пути, остановил острый взгляд Йоринга, словно говорящий: «Я предупреждал тебя, женщина». Иган, сухо всхлипнув, сильно ущипнула себя за руку, и смех оборвался, перешел в икоту. Слезы не отступили, так и остались непролившимися, пекучими, и глаза от них еще долго были красными. И в течение всех последующих трех дней каждый шаг по подземьям отдавался в ушах Иган зловещим эхом, повсюду чудились проваливающиеся в пропасть воронки и вылезающие из них хробоиды.

Но за следующие дни отряду встретились лишь несколько небольших семейств прыгунов, которые предпочли разбежаться сами, да один раз пришлось пробраться через густые плетения паутины. Эблон тут же завелся насчет истребления тьмы и частицы солнца в груди каждого, однако пауки, которые наплели все эти сети, не то куда-то ушли, не то предпочли не показываться. Эблон уверял, что пауки должны быть размером с крысу, но ему не очень-то верили. Больше им не попадалось никаких живых существ, если не считать снующих под ногами огромных мягкопанцирных жуков – Йоринг скупо пояснил, что «они просто тут лазят и жрут эти ядовитые грибы у пола, которые никто больше не ест», и только тогда остальные сообразили, что длинные слоистые наложения в самой нижней части каменных стен – не часть самих стен.

И еще было нескольких встреч с призраками, к которым в конце концов попривыкла даже Иган, и быстро-быстро, часто на ходу, она записывала их истории, даже почти не покрываясь холодным потом от услышанного.

Самой грустной была история северо-восточной дороги: там при приближении живых начинала гомонить группа беженцев, десять или двенадцать гномов. Судя по обрывкам фраз, которыми они обменивались – их убили непонятно как оказавшиеся здесь драконы, слышащие воду. Убили уже в самом конце войны и из чистой мстительности, потому что в группе было много детишек. У драконов замечательная память, но даже отвратительно незлопамятное существо едва ли простило бы механистам создание ползуна-яйцееда, придуманного, чтобы проникать в кладки и уничтожать невылупившихся драконышей. Затея с треском провалилась, да и не могла не провалиться: к концу войны механисты стали уж слишком самонадеянными и решили, будто ползун сумеет обмануть драконих. Разумеется, ничего не вышло, но драконы пришли в ярость: разве мы охотились на ваших детей нарочно? – спрашивали они и отныне разрушали всё, что могло быть разрушено, с еще большей яростью и неумолимостью. Вот, к примеру, лагерь беженцев. Наверное, они делали это, уже понимая, а то и точно зная, что драконам в противостоянии с гномами остается только одно – договариваться, просить пощады, уходить наверх. Понимали это, но усугубляли своё положение, уничтожая гномов, убивать которых не было нужды.

Много лет работая с архивами, Иган, конечно, знала о подобных историях. Да и другие гномы о них знали. Эльф или человек мог бы удивиться, что после таких отчаянных противостояний, после таких случаев, как разрушение драконьих кладок или гномских лагерей беженцев окончательная, решающая битва под землей так и не состоялась, что победители не воспользовались возможностью уничтожить побежденных. Ни эльфы, ни люди не смогли бы понять, что, если бы в той войне побеждали драконы, а пощады запросили гномы – драконы позволили бы им уйти так же, как славный король Ёрт позволил уйти драконам.

Рожденные от камня знают: есть доблесть в том, чтобы сокрушить врага, но доблести нет в том, чтобы топтать врага, когда он повержен.

А как мало доблести в том, чтобы просить пощады, когда ты повержен – этого, пожалуй, во всей полноте не понимали даже гномы, суровые воинственные гномы, которые были лишь вторыми рожденными от камня в горах Такарона. Это только драконы и ведали – как и то, что у единственного дракона, имевшего право вернуться в эти горы, не было никакой возможности последовать в каком-либо ином направлении. Он бы просто не долетел больше никуда, слишком трудный груз пришлось бы тащить с собой.

И теперь все эти дороги, тропы, узкие переходы, заброшенные перевалочные пункты, руины, гулкие пещеры с бесконечными потолками дракон исследовал с таким живым любопытством, с такой энергичностью, словно никогда в жизни ничего интересней не встречал. Первая мрачность после встречи с хробоидом постепенно рассеялась, к Илидору вернулась его любознательность и приподнятое настроение, он много улыбался, ярко сверкал глазами, напевал и мурлыкал себе под нос, не знал усталости и почти заразил весь отряд ни на чем не основанной уверенностью, что впереди их ждут не только опасные и мрачные подземья, но и множество удивительных открытий. Дракона как будто ничего не пугало и не тяготило здесь, в глубинах, если, конечно, не считать призраков машин, изредка всплывающих там-сям – да и то, в Гимбле машин всяко было больше, к тому же живых.

Правду сказать, многие гномы в отряде, придя в себя после первой стычки с хробоидом и поняв, что подземья подобными тварями отнюдь не кишат, тоже воспряли духом. Да и Эблон всё меньше придирался к Илидору и всё больше талдычил о свершениях, которые ждут впереди каждого, несущего в груди кусочек солнца. И Йоринг поглядывал вдаль с большим интересом и жадным блеском в глазах, который ему никак не удавалось погасить. Ведь там, впереди, может ожидать их уйма драконьих сокровищ, утерянных секретов механистов и просто каких-нибудь невиданных вещей. Ведь всё это наверняка есть в глубинах, и дракон с его удивительным чутьем может вести их к цели самыми полезными, самыми редкими, самыми вкусными путями, разве не так?

Дракон, хотя и не торопился углубляться в подземья, водил их довольно интересными маршрутами, находить в подземьях воду для него не представляло труда, и даже питаться мягкопанцирными жуками, как это делают прыгуны, гномам не грозило: давешний легкораненый гном, отправленный в Гимбл с известиями, вернулся к Узлу Воспоминаний с несколькими стражами и туго набитыми торбами с едой.

Глава 5

«Многие векописи и сказанья легендарии учат нас с уверенностью смотреть в будущее, сколь бы суровым оно ни казалось: ведь всякая потеря будет уравновешена обретением, как всякая ночь оканчивается рассветом!»

Из ранних заметок старшего векописца Брийгиса Премудрого

Гимбл, двадцать девятый день сезона свистящих гейзеров

Во время войны в подземьях драконы неминуемо уничтожили бы гномов, если бы не механисты, которые находили способы обуздать драконью магию, создавая машины с похожими умениями. Когда они сталкивались, то умения машин продолжали работать, а магия драконов, которую машины повторяли на свой лад или гасили противоположным воздействием – магия драконов переставала действовать в их присутствии. Ледяные драконы не могли исторгать холод, когда поблизости работали шагуны-огнемёты. Да, шагуны были опасны для самих же гномов и плохо управляемы, на их совести множество обожженных, искалеченных, едва не лопнувших от ярости механистов – но шагуны помогли выиграть сражения, в которых иначе у гномов не было бы ни одного шанса. Снящие ужас драконы не могли никого усыпить, если против них выставляли достаточное количество ревунов. Механисты не придумали, как полностью погасить способность снящих ужас навевать страх: смешные и страшные машины, с которыми экспериментировали гномы, почти не действовали на драконов или, во всяком случае, не действовали на них одинаково успешно, однако с горем пополам снящих ужас тоже подавили. Также не нашлось сколько-нибудь универсального решения для противостояния эфирным драконам, но их с самого начала было мало, и они не оказывали решающего значения ни в одном из противостояний.

И вот, пожалуйста, теперь нужно придумать, как одолеть золотого дракона. А ведь никто и представления не имеет, какими способностями этот дракон обладает… Точнее, про одну-то известно, дракон сам её и продемонстрировал, чтобы заключить уговор с королём, но в способности слышать руду и камни нет ничего опасного для гномов. А вот есть ли у него вторая?

– Так и знал, что придет кто-нибудь из наших, – щербато улыбнулся Лузис Мятый, нищий из квартала Мастеров, сидящий на обычном своем месте, под указателем. Только глаза его не улыбались, буравили Годомара буравчиками: один зеленый, другой карий. – Как пошел слушок про дракона, так я и понял. Вишь как, ты и пришёл!

Конечно, даже поверенный самого короля может потребовать от гномов хранить тайну под страхом изгнания в глубокие подземья вместе с семьями, но в этом нет никакого толка, если гномы даже не понимают, как именно выбалтывают секреты. Они не представляют, сколь много слышат те, на кого никто и никогда не обращает внимания, так что о появлении золотого дракона у врат Гимбла нищие узнали ненамного позже самого короля и уж куда раньше, чем большинство горожан. А Лузис Мятый, потомок механистов и сам в прошлом недоученный механист – уж он-то такой новости упустить никак не мог и перебрался в квартал Мастеров, как только стало известно, где поселился новоявленный дракон.

Годомар помялся и присел рядом с Лузисом, протянул ему тяжелый гремящий мешочек. Нищий заглянул в него, погрузил пальцы в звякающие железки.

– Хочешь знать, где дракон? – ухмыльнулся щербато. – Бродит вокруг Узла Воспоминаний. Находит новые выходы к старым дорогам. Воду находит, руду и камешки.

– Знать, где он – очень полезно, но еще больше я хочу знать, что он умеет, – как можно равнодушнее проговорил Годомар.

Лузис поставил мешочек наземь, распустил тесемки, принялся рассматривать железки внимательно.

– Дракон умеет искать дороги, воду, руду и камешки, – повторил он. – Я больше ничего не знаю.

Годомар помолчал, ожидая, пока пройдет мимо ватага ребятишек. Они громко спорили: имя чьего отца выкрикнет глашатай с Громкого Камня, объявляя имя лучшего кузнеца сезона? Ведь уже почти начало приближаться окончание сезона свистящих гейзеров, вместе с ним – время очередной всегимблской пьянки и всех сопутствующих торжеств.

– Мне нужно знать, умеет ли он что-нибудь еще. Наверняка знать.

Лузис шумно вздохнул, затянул тесемки мешочка и сунул его под куртку. Глаза у него были скучными.

– Откуда я тебе такое разведаю? Не в Гимбле для этого надо сидеть, а в Узле Воспоминаний, оттуда ж пока только один гном и возвратился, да и тот почти сразу назад утрёхал.

Про того единственного гнома Рукатый и сам знал: тот принес известие о хробоиде, появившемся в Узле Воспоминаний – довольно близко к Гимблу, потому теперь механисты, не дожидаясь королевских повелений, собирали новых стрелунов и стражих змей, чтобы оживить их, как только повеления придут, а они, конечно же, придут – наверняка ведь патрулирование решено будет расширить дальше за пределы городских врат. Фрюг даже обрадовался хробоиду, а то, понимаешь ли, безобразие сплошное: разведчики а-рао давно не подбирались к пригородским пастбищам горбачей и плантациям кустов-ползунов, стражие дозоры далеко от врат не уходят, город не живет в постоянном ожидании противостояний с врагами и не планирует напасть первым. Всё это, по мнению Фрюга, просто кочерга знает что такое, сплошной упадок боевого духа и благорастворение в повседневности, что само по себе – позорище для гномов. Опомнитесь, безумцы, пока у вас на головах не стали прорезаться острые уши, и элегантные башни вроде шарумарских не проросли на Перекрестке!

– Нет, Годомар, – голос Мятого был само сочувствие, но глаза он отводил, – вишь как получается: про дракона наверняка можно разведать или в подземьях, или в Донкернасе.

– А мне нужно здесь.

– Ага, – Лузис сделал долгий вдох и долгий выдох. – А мне нужен сердечник с медной крошкой и еще пара медных трубок, одна на палец и одна – на полтора.

– И кочергу железную в ухо, – предложил Годомар.

Лузис Мятый равнодушно пожал плечами и отвернулся.

– Ну зачем тебе сердечник? – тоскливо спросил Годомар, – ты же только испортишь всё, у тебя ж руки из жопы, а еще одна жопа – вместо головы!

– Зато уши где надо, – не обиделся Лузис. – И я хорошее место знаю в эльфском квартале: на виду можно торчать, а эльфы там на тебя никогда не смотрят.

– На кой тебе эльфский квартал? – не понял Годомар.

– Мне-то? – Мятый сплюнул. – Да мне он нахрен не упал, только, вишь как, уже много дней к королю Югрунну просятся с поверхности эльфы из Донкернаса. И кой-кто из ребят, из тех, кто побирается в Дворцовом квартале, говорит: у нашего доброго короля нет причин не послушать этих гостей прежде, чем в лаву их сбросить. И ты как думаешь, где я больше узнаю про это: в квартале Мастеров или рядом с эльфскими домиками?

Годомар, пожевывая губу, обдумал сказанное и степенно кивнул.

– Делай, Лузис. Расскажешь мне интересные вещи – добуду тебе сердечник, добуду, пальцами своими клянусь. А если будет очень интересно – так, может, и две медные трубки у меня отыщутся.

* * *

ближние подземья Такарона, тридцатый день сезона свистящих гейзеров

Сегодня, когда они вернулась из последнего разведывательного перехода, оказалось, что под северной стеной больше не торчит тело хробоида. Прежде оно, понемногу объедаемое в отсутствие гномов невесть откуда приходящими прыгунами, встречало каждое их возвращение неизменной вонью, потому гномы с большим неудовольствием возвращались в Узел Воспоминаний снова и снова. Как будто мало нам жутких призраков, давайте добавим в свои будни еще огромную разлагающуюся гору мяса! Однако дракон настырно возвращался и возвращался сюда, каждый раз задерживаясь у харчевни и внимательно выслушивая, о чем говорят между собой призраки – кроме давешних старого и молодого спорщиков за это время перед глазами гномов прошли уже целые оравы других призрачных воинов, обсуждавших битвы, планы, горести и радости.

Но сегодня только след вони разлагающегося хробоида ощущался в воздухе Узла, а само гигантское тело просто исчезло. Дракон лишь окинул взглядом пустую дыру в полу, как будто и не понимая толком, что видит, и привычно направился к развалинам харчевни, где сегодня сразу за несколькими столами жадно ели и пили изможденные, наполовину скрытые повязками призраки.

Илидор бродил от одного стола к другому, с любопытством выслушивал все разговоры, а выражение лица у него было таким, словно он пытается что-то вспомнить и никак не может. Особенно долго он стоял возле столика, где однорукий гном, размахивая перебинтованной культей, рассказывал трем другим:

– И тот механист трепался, мол, магия драконов дана им силой самих гор Такарона! И, говорил он, не годится выставлять против них машины, созданные руками гномов, потому как у машин другая сущность, переработанная, мертвая, противная горам! И что горы разозлятся и накажут нас за такое самоуправство, день ли еще пройдет или год, или сотни лет, но не будет добра от того, что мы делаем сегодня, и если не мы, так наши потомки через сотни лет помрут смертями попаршивей тех, что нам угрожают от драконов!

– Короче, механист сказал, будто король Ёрт ошибается, и воевать с драконами не надо, – перебил гнома один из его слушателей. – И чего, вы этому трепачу башку не снесли?

– Снесли, конечно, – удивился однорукий. – Ты нас за кого принимаешь, Жабрий Рычало?

За спиной Илидора послышался шорох шагов, но дракон не повернул головы, продолжал смотреть на призраков с задумчивым любопытством, чуть склонив голову.

– Тут, кажется, побывали другие хробоиды, – сказал за его спиной Йоринг.

– Похоже на то, – не сразу ответил дракон, словно сначала ему пришлось припомнить, о чем вообще идет речь. – Пока нас не было, кто-то принес сюда лавовую пыль и следы меди.

– Нужно идти дальше.

– Да, наконец-то!

– Но ты по-прежнему не знаешь, куда именно…

– Подумаешь, – Илидор обернулся, блеснул глазами. – Мы честно проверили все три вероятные дороги, все они годятся! Просто нужно выбрать одну из них, любую, сейчас это не важно, Йоринг!

Призраки за столом утомились гомонить и теперь молча прикладывались к кружкам.

– Эблон предлагает двигаться на северо-запад, потому что там водится больше тварей, чем на других направлениях, – буркнул Йоринг. – Северо-восток должны патрулировать грядовые воители, хотя что-то этого незаметно, значит, говорит Эблон, на северо-западе их всяко бывает меньше, чем на севере.

– Хитро, – Илидор рассмеялся. – А мне ты зачем это говоришь? Мы пришли сюда не для того, чтобы искать славы для Эблона!

– И не для того, чтобы искать кости драконов, – напомнил Йоринг.

– А придется, – весело возразил Илидор и тут же продолжил, не давая вставить слова: – Иган предлагает идти как раз на северо-восток, потому что оставшиеся записи того механиста совпадают по времени с большой битвой за город А-Рао.

– Ах Иган предлагает, – протянул страж и подбоченился: – ну, тогда, на самом деле, нам, наверное, не нужно на северо-восток.

– Так и думал, что ты это скажешь, – Илидор мотнул головой, золотые волосы разметались по плечам и спине. – Интересно, она тоже так и думала? Она тоже, наверное, заметила, что ты вдруг перестал ей доверять, как считаешь?

Дракон улыбался так дружелюбно, что Йоринг помимо воли тоже улыбнулся, хотя ему, вообще-то, было совсем не весело. Он ведь сначала так по-доброму отнесся к этой векописице, такой неловкой здесь, в подземьях, такой потерянной без окружения стеллажей и чернильниц, такой смущенной собственной неуместностью и тем, что вечно задерживает отряд. Йоринг хотел помочь ей, ободрить, словом – отнесся к гномке с непривычной для самого себя душевной теплотой, а она… она явно пришла сюда с каким-то булыжником за пазухой, с каким-то своим интересом, и стражу было досадно, что он не понял этого раньше. Тогда бы с самого начала он не отнесся к ней с такой беззащитной искренностью, и не было бы теперь так обидно, что Иган его теплоты не стоила.

В самый первый день разведывательной вылазки Йоринг опекал Иган, следил, чтобы она не оступалась и не падала, подавал ей руку и подставлял плечо, помогал взбираться на уступы, предлагал воду и всякое такое. Несколько раз он даже думал, что, когда они вернутся в Гимбл, он попросит кого-нибудь, кто выходит на привратный рынок, купить для Иган овсяные палочки со смородиновой начинкой, и представлял, как она будет с довольствием хрустеть этими сладкими палочками, и чувствовал, как в груди теплеет от этой мысли. Хотя вообще-то Йоринг не был склонен к подобным жестам и не то чтобы стремился радовать окружающих. По большей части он смотрел на них, как механист смотрит на всякие детали: эта будет полезна для такой машины, эта – для сякой, а вот ту остается лишь выбросить.

Не иначе – заботливым порывам Йоринг был обязан непонятно отчего вернувшимся воспоминаниям из детства, притом вернулись они настолько ловко, что он сам этого не понял.

Его, Йоринга, будущего воина, в детстве никто и не думал баловать, а вот его сестру, черноглазую хохотушку Гинджилл – сколько угодно. Йоринг и сам всегда старался сделать для нее что-нибудь хорошее, потому что она с такой искренней благодарностью принимала заботу, и потому что рядом с ней всем было тепло и уютно, как у лавового озера в сезон холодных камней. Гинджилл обожала рукоделие и яркие цвета – и все друзья и соседи несли ей самые красивые мотки цветной пряжи, которую только можно было найти на привратном рынке или в городах, куда заходили знакомые мастера и торговцы.

– Вот такого цвета небо? – спрашивала у них Гинджилл и вязала сине-голубой платок с редкими белыми вкраплениями – облаками.

– Вот так выглядит большая рыба? – и расшивала покрывало водорослями, чешуйчатыми рыбками, крабами, желтым донным песком.

Потом кто-то из торговцев, выходящих наружу, предложил носить рукоделия Гинджилл на продажу, прихватил с собой несколько салфеток, муфт, наволочек. Вернулся с новыми заказами, новыми мотками цветных ниток и купленными на сдачу орешками и печеньем. В Гимбле не растили орехов и не делали сладостей, в Гимбле не жили деревья и пчелы, не росла сладкая трава, не водились растения, из которых можно делать яркую краску для пряжи, а в подводных реках не плавали большие рыбы с красивой чешуей – только маленькие слепые бубарки, похожие на отрубленные пальцы.

Гинджилл взялась за новые заказы с каким-то остервенением. К тому времени из ясноглазой девчушки она превратилась во взрослую девушку, и рядом с ней уже не всегда было так хорошо и тепло, как рядом с лавовым озером в сезон холодных камней. Постепенно она всё сильнее замыкалась и всё больше времени проводила за работой, всё искусней вышивала, плела и вязала всякие красивости: шапочки, варежки, муфты, покрывала, салфетки, платки, наволочки, коврики, пояса… Соседи-торговцы получали свою долю с каждой продажи, потому с большой охотой таскали наверх все эти нарядные вещицы. На деньги, которые приходились на долю Гинджилл, для нее покупали новую пряжу, спицы, пяльцы и крючки, а остаток она строго велела приносить ей монетками, и никаких больше сладостей. Нередко Йоринг видел, как она шепчется с торговцами, о чем-то их расспрашивая. Ни брату, ни родителям Гинджилл ничего не поясняла, стала молчалива, нередко даже резка – словом, от маленькой девочки, которую так здорово было баловать, не осталось ничего, кроме имени.

Через год она ушла. Просто собрала все свои нитки, крючки, пяльцы, скопленные монетки, уложила в торбу и отправилась на поверхность, не потрудившись проститься с родными. Знала, как они относятся к вершинникам. Знала, что не одобряют ее шептаний с торговцами, интереса к жизни на поверхности, потому как что за дело может быть до этой жизни тому, кто рожден в горах Такарона. За два года, что прошли с того дня, семья получила от Гинджилл только одну весточку: переданный с соседом-торговцем гобелен дивной красоты. Желтый песок, витые ракушки, море в белых барашках, птицы над ним и маленькая лодочка вдали. Это было лучше всего, что Гинджилл вязала и плела, когда жила под землей. Этот гобелен был живой, песок на нем выглядел объемным и сыпучим, и Йоринг мог бы поклясться, что, глядя на вышитое море, понял, как оно пахнет: солью и солнцем, хотя он представления не имел, как пахнет солнце. Родители тоже смотрели на гобелен – долго, пытливо и горько, явственно борясь с желанием расплакаться и немедленно выбросить это чудо в озеро лавы. Обошлось. Никто не заплакал, ничего не уничтожили, гобелен повесили на стену, у которой в прежние годы стояла кровать Гинджилл, и больше не заговаривали о ней.

Так вот, в первый день подземьях, где-то между выходом к Узлу Воспоминаний и следующим утром что-то повлияло на Иган – не только так, как и должны были повлиять на обыкновенную векописицу подземья, призраки и хробоид, убивающий гномов, а еще так, как повлияли истории торговцев на Гинджилл. И к концу того первого дня гномка стала другой Иган, погруженной в себя, сосредоточенной на ей одной известной цели. Точнее, поправлял себя Йоринг, цель-то у нее и раньше, наверное, была, просто в тот первый день она обрела столь ясную форму и направление, что её невозможно стало утаить от Йорингового чутья.

Он представления не имел, что это может быть, и полагал, что на прямой вопрос Иган не ответит, и, разумеется, у него вмиг пропало стремление заботиться о ней, безоглядно доверять и считать всего лишь безобидной гномкой, увлеченной векописями и восстановлением старых карт.

Теперь, когда предстояло окончательно определить направление поисков в глубоких подземьях, Йоринг был уверен: он не позволит Иган приложить к этому руку.

Еще Йоринг знал, что в те времена, когда грядовые воители еще приходили в Гимбл с карманами, полными драгоценных камней, они чаще всего упоминали северное направление, и теперь страж с большим облегчением узнал, что северные тоннели не опасны в первом приближении и не засыпаны, а значит – по ним можно пройти. И он был очень рад, что Илидор не почувствовал никакой надобности идти на северо-запад или северо-восток. Иган может сколько угодно говорить, будто драконы не создавали сокровищниц, но ведь грядовые воители откуда-то брали все эти горсти камней?

Йорингу нравились камни. Просто нравились камни. Он никогда не стал бы их продавать, он бы создал собственную сокровищницу где-нибудь в укромном местечке и приходил бы туда, просто чтобы посмотреть, как переливаются блики в глубине необработанных разноцветных камешков. Ибо это, наверное, самое красивое, что есть в подземьях, если не считать желто-зеленой лавы, величественно текущей по горному боку высотой в сто домов, но лаву и гору высотой в сто домов нельзя забрать себе, а камни – можно. Камни не такие яркие, как цветные нити с поверхности, и, быть может, не такие красивые, как небо, Йоринг не знал наверняка, ведь он ни разу не видел неба, но камни – самое красивое и яркое, что есть в Такароне, и, если Гинджилл когда-нибудь вернется, ей будет приятно увидеть всю эту красоту, тогда она не будет сильно тосковать по краскам верхнего мира… То есть нет, конечно, Гинджилл не вернется, сестра стала вершинницей и не придет назад, а если и придет, то ее не пустят в город, просто Йорингу нравились драгоценные камни, он хотел, чтобы у него было много драгоценных камней, ярких, как небо или чешуя больших морских рыб. Вот и всё.

– Что думаешь про север? – спросил он дракона.

Илидор прекратил напевать, и Йоринг запоздало сообразил, что всё это время слышал его голос – не пение, так, мычание-мурлыканье, и были в нем какие-то неуловимые нотки, напомнившие стражу легенды о битвах в сезон холодных камней. Дракон обернулся к северному тоннелю, чуть качнулся в его сторону, крылья плаща дрогнули в нетерпении.

– Я думаю, что там Масдулаг! – мечтательно проговорил он – нет, не понять гному драконов, способных смотреть с таким энтузиазмом на неведомый путь в давно затерянные глубины. – Мне нравится северное направление! У Масдулага были долгие битвы: если получится добраться до города, мы найдем там кучу призраков машин и много драконьих костей, с которыми я смогу поговорить. К тому же это именно там появилась сама идея бегунов, правда же? А если подойти к Масдулагу сейчас нельзя – сможем найти выход к любому из двух других тоннелей и пойти в обход или добраться до других городов. Север – это хорошо! – он зажмурил золотые глаза, и страж, качая головой, отступил на шаг. – Да, еще я чувствую в том направлении большие залежи руды, наверное, ваш король не расстроится, если Иган отметит их на карте?

– Да уж, она отметит, – кисло согласился Йоринг и размашисто пошагал прочь от харчевни – сообщить отряду новости и поруководить сборами. – Нет, честное слово, – ворчал он себе под нос, – дракон хотя бы прямо говорит, что у него в подземьях есть свой интерес, а не вертится, как прыгун, насаженный на меч! Что это за времена такие: дракону веришь больше, чем собственным сородичам, даже женщинам! Да пусть меня покрасят, если этот мир не катится в пропасть, накрывшись кочергой!

5.1

Когда гном прекращал бить молотом по заготовке, вдали слышался шум – что-то похожее на водопад, хотя откуда здесь взяться водопаду? Наковальня стояла в зале из светло-зеленых полупрозрачных камней, и внутри этих камней медленно клубился дым в форме человеческих силуэтов. Поначалу он даже казался застывшим, как потеки лавы на камне, но стоило задержать на нем взгляд, и становилось ясно, что силуэты шевелятся. Быть может, танцуют или ищут что-то, не понять.

Гном то отходил от наковальни, то возвращался, смотрел на раскаленную заготовку, которая всё не остывала. Ворчал что-то в курчавую седую бороду, клацал зажимом в лопатообразной ладони, потирал шрамы на выпуклом лбу, потом снова хватался зажимом за заготовку и остервенело колотил по ней молотом. Изо рта его торчали зажатые в зубах тлеющие прутья с палец длиной, и, казалось, сейчас они еще сильнее опалят бороду, и так чуть обгорелую снизу. Но почему-то взгляд Илидора притягивали вовсе не прутья, а заготовка. Ему казалось, он где-то видел нечто похожее, только никак не мог припомнить, где именно. Может быть, в Донкернасе? Нет, не там. Но заготовка была как-то связана с драконами, а значит, должна быть связана и с Донкернасом.

Стук гномского молота отдавался звоном в светло-зеленых камнях, казалось, от слишком громкого звука они лопнут, и наружу вырвутся дымчатые силуэты танцующих людей. Или не танцующих.

Широкая и толстая заготовка, чуть изогнутая, с человеческую руку толщиной, никак не желающая остывать, желто-оранжевая, как…

И тут Илидор вспомнил, где уже видел похожее: на подбородке дракона-гиганта, в виде заклепок, стягивающих его треснувшую кору-чешую. Заготовка была желто-оранжевой, как глаза того большого дракона, как искры и языки пламени, вырывающиеся из его ноздрей и рта.

Как только Илидор вспомнил об этом, хрустально-зеленую дальнюю стену заволокла серая дымка, время там потекло очень быстро и страшно медленно, дымка стала собираться в огромного дракона, и огромный дракон стал прорастать из серой тучи, а может быть, льда или дыма. Яркие глаза, горячее дыхание, от которого воздух колыхался вокруг драконьих ноздрей. Стук гномьего молота, отдающийся в светло-зеленых кристаллах, где танцевали и танцевали люди. Теперь они притягивали взгляд Илидора. Дракона, который подходил всё ближе, он видел только краем глаза, а самым интересным были люди, дымчатые люди, танцующие в кристаллах под стук молота, словно под музыку.

Дракон остановился у гнома за спиной. Тот не смотрел ни на него, ни на Илидора, словно и не видел. Оставил заготовку на наковальне, чуть отступил, поглядел на нее одним глазом, другим, и от его вздоха ярче разгорелись зажатые в зубах прутья.

Большой дракон смотрел на Илидора, а Илидор, морща лоб в попытках понять, что же тут не так, разглядывал силуэты людей в камнях. Ему очень хотелось подойти и потрогать камни, он отчего-то думал, что если ощутит их прохладу и гладкость, то поймет что-то важное, но на пути к камням был гном со своей наковальней и гигантский дракон за его спиной. Наверняка дракону пришлось пригнуться, а то и двигаться ползком, чтобы не подпирать головой потолок.

– В стуке молота они слышат музыку.

Илидор ожидал, что гулкий голос дракона отразится от стен, прокатится по ним, наполнит помещение до самого потолка, но эти слова предназначались только золотому дракону и их, кажется, не услышал даже гном. Тот вообще вел себя так, словно вокруг него никого не было, ни непонятно как оказавшегося тут Илидора, ни гигантского и явно очень древнего дракона с огнедышащей пастью.

– Они слышат по-другому.

Илидор молчал. Он помнил, что в прошлый раз, когда он ответил большому дракону, случилось нечто неожиданное, и это помешало ему узнать больше, потому в этот раз решил не отвечать.

– Нет! Это не поможет! – неожиданно гаркнул гном, и в тот же миг Илидор обнаружил, что лежит на раскаленной заготовке, а на него опускается молот.

Илидор заорал – от боли, от ужаса? От возмущения, что не перехитрил кого-то большого, у кого находятся в запасе неожиданности. Заорал и проснулся.

* * *

средние подземья Такарона, тридцать пятый день сезона свистящих гейзеров

За пять дней пути по подземьям отряд продвинулся не так далеко, как некоторым бы хотелось, и не встретил никаких чудовищных чудовищ, из-за чего очень ворчал Эблон, а его ворчание, в свою очередь, множило недовольство остальных – Пылюга уже услышал в ответ несколько громких предложений вернуться в Узел Воспоминаний, чтобы караулить там нового хробоида, и прекратить мотать на кулак кишки гномов, которые в подземьях делом заняты.

Этим утром часть пути пришлось проделать прямо над лавовой рекой. Наверху у одного из гномов закружилась голова, и он бесславно сполз вниз, где был немедленно схвачен стрекучей лозой. Помочь ему не сумел даже Илидор, перекинувшийся драконом: лоза спеленала гнома быстро и плотно, утащила под землю так ловко, что на ковре лозы ни бугорка не осталось, а дракона, который попытался разрыть землю, обжигая лапы, самого едва не захватили, и под отчаянные крики остальных гномов Илидору пришлось вернуться назад.

После этого происшествия ворчания и храмовые лозунги Эблона стали еще более невыносимыми.

– Что это за путь в подземьях, если тут сдыхаешь без всякого толку? – вопрошал он. – Не иначе, тварей кругом тьма, просто они разбегаются при нашем приближении. Это ты их разогнал, ну признай, ты?

Илидор только беззлобно отмахивался. После происшествия со стрекучей лозой он некоторое время был мрачен, его глаза потускнели, плечи сгорбились, крылья плаща так плотно обхватили тело, что движения стали скованными, но потом, словно пересиливая себя, Илидор развернул плечи, задрал подбородок и принялся напевать незнакомый гномам легкий мотив. Постепенно скованность дракона ушла, крылья его плаща расслабились, да и гномам от бодрой мелодии стало легче жить, шагать и дышать.

Одна лишь Иган смотрела в спину дракона с тревогой и никак не могла избавиться от мысли: а что будет, если в один из дней Илидор не рассмеётся и не отмахнётся от раздражающего ворчания Эблона или не найдет в себе сил перебороть собственную грусть или чувство вины? Что, если вместо этого он, к примеру, разозлится? До сих пор никто из них не видел дракона сердитым, но разве не тем страшнее будет его гнев? И никто даже не знает, что он может тогда сделать с ними.

Иган задумалась. Она в этот день была рада возможности задуматься о чем угодно, помимо судьбы несчастного гнома, спелёнатого стрекучей лозой подле озера лавы. Он был таким веселым и всегда шутил, по большей части довольно глупо, но всё равно… Ох.

Иган много читала о стычках с драконами: старые военные отчеты, приказы и рапорты, некоторые рассказы, которые повторялись столь часто и с такими совпадениями, что были признаны достаточно убедительными, чтобы их тоже записать. Разумеется, там не могло быть упоминаний о способностях золотого дракона, но векописица знала об особенностях других. Она знала, что каждый вид дракона имеет одну или две магические способности: снящие ужас могут погрузить в сон или навеять кошмары наяву, а могут совместить свои умения и наслать жуткие сны, такие, от которых многие гномы получали разрыв сердца. Слышащие воду могут находить её, перемещать и превращать в пар. Не счесть гадостей, которых натерпелись от них гномы за время войны, и словами передать невозможно, насколько их боялись. А как не бояться драконов, способных медленно высушить тебя до состояния пергамента? Огненные драконы, понятное дело, дышали огнем и ничего сверх этого не умели, кроме того, эта сущность делала их отчаянно-храбрыми, неосторожными, потому всех огненных драконов истребили еще в начале войны.

Так вот, размышляла Иган, способность Илидора, понятное дело – слышать в каменной толще руду и драгоценные камни – это наилучшим образом соответствует его природе. А вот была ли у него вторая особенность, в чем она заключалась, могла ли совмещаться с первой – Иган не представляла. Когда Илидор менял ипостась, время замедлялось на несколько мгновений – это его уникальная особенность, или просто часть превращения, присущая любому дракону? В архивах гномке не попадалось упоминаний о чем-либо подобном, но это ничего не значило: драконы не ходили в бой в человеческом обличье, так что гномам неоткуда было знать, что происходит, когда оно меняется. Когда Илидор превращался, всё вокруг заливал нестерпимый, ослепительный свет – это считается? Весьма соотносится с его золотой сутью. И способен ли он вызывать ослепление по своей воле, в отрыве от смены ипостаси?

Вот так Иган шла и терялась в догадках: что может сделать Илидор с Эблоном, если вдруг пожелает разозлиться на его хамские слова? Векописица была уверена: у дракона имеется в запасе какой-нибудь особенный трюк, посерьезнее и подраконистей поиска рудных жил.

Вместе с тем Иган не сомневалась, что Илидор в целом честен с ними – в конце концов, нарушить данное Слово он не сможет, если драконья ипостась ему дорога, однако и безусловного доверия к нему Иган отнюдь не испытывала – кстати, считая своё отношение к Илидору самым взвешенным из всех. Большинство гномов в группе просто доверяли ему и всё: во-первых, ему доверял король, во-вторых – дракон показал себя надежным боевым товарищем, и не существует для гнома более убедительных рекомендаций, чем эти. На самом деле, все остальные вообще едва ли достойны внимания. Один лишь Эблон упорно вредничал: он явно стал помягче, но по-прежнему так и сяк подчеркивал, что от Илидора можно ожидать чего угодно уже потому, что он дракон. Иган же в своём осторожном отношении к Илидору опиралась на многочисленные документы, изученные в архивах, и документы эти всячески уверяли: у драконов обычно находится для окружающих сюрприз-другой.

– Ведь это Йоринг предложил северное направление, не я, – весело заявил Илидор, не потрудившись даже обернуться, и его бодрый голос звонко отразился от стен, словно они были не из камня, а из тонкой гулкой жести, отразился и понёсся над плечами: «не я, не я, неянеянея!»

С этим поспорить не смог даже Эблон, отчего немедленно насупился, и дальше шли вперед под ехидные смешки остальных гномов. Не усмехалась только Иган: она была уверена, что если Илидор позволил гномам выбирать направление, то не от безысходности и не потому, что самому ему было все равно.

А действительно ли дракон позволил сделать выбор Йорингу?

Векописица вздохнула. Мысли её становились сбивчивы, она страшно устала и мечтала о привале, но помалкивала: Иган и так замедляла передвижение и боялась, что гномам это надоест, а кто их знает, что они тогда сделают.

– Если у кого и есть причины идти именно на север, то не у меня, – вполголоса добавил Илидор.

Иган вздрогнула. Она не могла сказать, почему была уверена: никто другой не услышал последних слов дракона, да и сама не могла бы поручиться, что они не послышались ей. Гномка съежилась пристыженно. Послышалось или нет, а чем она лучше, спрашивается? Илидора подозревает в тайных умыслах, а сама? Правильно, сама приложила нешуточные усилия, чтобы было решено идти именно на север, через место, где раньше был расположен городок Дарум.

Только желание добраться до него пересилило панические настроения Иган и заставило ее продолжать путь. Правду сказать, это решение далось гномке с огромным трудом: слишком уж впечатлило ее происшествие с хробоидом, и Иган было наплевать, сочтут ли трусихой, если она после этого просто бесславно вернется в Гимбл. Пусть считают её кем хотят. Пусть сами идут дальше, вглубь подземий – на сколько затянется поход, на тридцать дней, на сто, до самой старости? Что может выпрыгнуть из-под земли там, в еще большей дали от Гимбла? Сколько гномов не вернется домой? Да пусть в лаве горят белые пятна на картах подземий! Пусть сами карты подземий нанижут на ржавую кочергу! Иган больше всего на свете хочет снова оказаться за воротами Гимбла, огражденная ими от призраков, хробоидов, утомительных переходов, хробоидов, пауков, неведомо каких еще страшных вещей и, кстати, хробоидов!

И только неустанно повторяя себе слова призрака из Узла Воспоминаний о том, что отряд Грульда Кулака погиб при обороне Дарума, и что Дарум лежит в пределах одного из самых вероятных путей, Иган сумела пересилить собственный страх и продолжить путь. Ведь было бы не только малодушием, но и полным идиотизмом потратить столько лет на работу в архивах и исследования, сделать перевязь для рукояти фамильного молота и носить эту рукоять по праздникам и в памятные дни, но отказаться от возможности попасть в тот самый город, где сложили голову прадед и прабабка!

Когда дракон остановился, в первый миг Иган обрадовалась, решив, что пришло время привала.

– Там что-то странное впереди, – Илидор морщил лоб с видом человека, не понимающего, как он тут оказался. – Что-то такое… другое.

Гномы переглянулись, некоторые потянулись к молотам и топорам, а оживившийся дракон уже нёсся вперед, будто совершенно забыв все свои печали, забыв, что «другое» – вполне вероятно означает «опасное», и ровно так же забыв, что не один путешествует по подземьям. Он шел быстро и едва не вприпрыжку – не оборачиваясь, не приноравливаясь к шагу гномов: просто нёсся вперед, ибо там, впереди, было нечто такое, чего ему еще не приходилось встречать.

Им пришлось очень быстро преодолеть достаточно большое расстояние: сбавить темп Илидор и не подумал, и коротконогие гномы основательно запыхались, когда наконец вывалились к небольшому поселению, на которое сверху медленно падал густой серый пепел.

Откуда он брался? Наверху, сколько ни вглядывайся, был виден лишь бесконечно высокий каменный свод, черный, как наружное небо в безлунную ночь, и вместо звезд в этом небе были хлопья пепла. Крупные, пушистые хлопья. Они падали медленно, качаясь и танцуя в воздухе, и неслышно, словно вздох, ложились на единственную улицу, на немногочисленные дома и перила мостика – короткого и почти прямого, проложенного над застывшей лавовой рекой; на низкие скамейки и высоченные статуи. Гномы долго вглядывались ввысь, силясь понять, откуда берется этот пепел, но так и не смогли разглядеть ни следа тления, способного его породить, ни (всякое приходит в голову при виде подобного!) чьих-нибудь огромных рук, опустошающих над городом гигантское ведро, зачем-то наполненное пеплом.

Илидор, наверное, мог бы взлететь туда, в невидимую высоту, и увидеть, откуда берутся серые хлопья, но, даже вырази дракон такое желание, гномы, пожалуй, повисли бы на нем гроздьями и не позволили оторваться от земли. Никак нельзя было отойти друг от друга, потерять друг друга из виду в этом безмолвном царстве серого пепла, падающего на мертвый город с бесконечной высоты. Нельзя отойти дальше, чем на шаг: стоит лишь на миг утратить ощущение тепла другого живого существа – тут же вокруг останется один только заброшенный город и пепел – не теплые и не холодные, никакие, мёртвые. Нельзя подниматься вверх, нельзя видеть, что происходит там, наверху – только оторвись от земли, попробуй узнать, что там, в этом провале черноты над мертвым городом – сам не заметишь, как станешь его частью, и не поможет тебе твоя удача и шальная звезда, хранящая золотых драконов. Станешь ближе к бесконечно высокому куполу, хотя бы на полшага ближе – и он затянет тебя, размоет в себе, неумолимо и быстро, без единого звука, без возможности вырваться, затянет, растворит и потом высыпет на мертвый город невесомую золотистую пыль.

Казалось, пепел сыпется с невидимо-высокого свода многие десятки лет без остановки, как снег в человеческих сказках про вечную зиму, но тогда город давно бы уже завалило полностью, и никто не смог бы различить даже следа его под слоем серого пепла.

Даже говорить тут было страшно, но и не говорить нельзя.

– Мне это место не нравится, – проговорил Йоринг чуть слышно. – Можно обойти?

Илидор какое-то время стоял, полуприкрыв потускневшие глаза, прислушивался к горам. Он слышал, как течет лава где-то на западе отсюда и, кстати, продолжает тонким потоком впадать в эту самую речку, находя себе путь под давно застывшим слоем. Слышал воду на юге, большие залежи железа на юго-западе, он слышал полудрагоценные камни, еще воду, еще лаву, еще камни… он совсем ничего не слыхал сверху, снизу и вокруг города, как будто его обнимали чьи-то невидимые ладони, глушащие все звуки.

– Можно обойти, – в конце концов согласился дракон, довольно неохотно: пусть городок выглядит жутковато, но ведь еще и интересно, потому очень хочется хотя бы пройтись по нему! – Полдня пути назад и дальше огромный крюк на восток. Но если решим покинуть это направление и не возвращаться на него, тогда уклонение на восток…

– Тогда это будет путь через Грот Нетопырей и дальше на север, к А-Рао, – пошуршав картами, быстро сказала Иган.

Конечно, она без всяких карт это знала, и Йоринг что-то заподозрил, смотрел на неё, нехорошо прищурившись.

– А-Рао – одно из возможных направлений поисков, – зачем-то напомнил один из воинов, рыжий здоровяк с огромными залысинами на лбу.

– А за этим городком – путь на Масдулаг, – закончила Иган.

Гномы помолчали, переваривая.

– Как думаешь? – спросил Йоринг Илидора.

Тот обезоруживающе улыбнулся:

– Здесь может быть опасно или безопасно ровно так же, как в А-Рао или в Гроте Нетопырей, разве не так?

– Но если мы двинемся к А-Рао, там, верно, найдем и самих а-рао! – рокочуще ожил Эблон. – И каждый, в чьей груди теплится частица солнца…

– Совсем не обязательно, ведь город утерян, залит лавой, – шепотом затараторила Иган, которая всё это время продолжала копаться в своих пергаментах с копиями карт, – и потомки его прежних жителей с равным успехом могут быть на подступах к городу или рядом с Гимблом, или вовсе в подземьях, которые выводят к поверхности далеко на севере отсюда. А вот по этой дороге мы выйдем на Дарум! То есть, на Масдулаг, Дарум просто по пути!

Все обернулись к векописице: никто из гномов прежде не слышал такого названия, а если и слышал, то позабыл. Она порозовела щеками. Не так просто было продолжать говорить тихо-тихо, чтобы не нарушить танцевального ритма клочков пепла, которые падали с далекого-далекого темного свода, чтобы не привлечь оттуда что-нибудь еще.

– Дарум был перевалочным пунктом для добытчиков в те времена, когда А-Рао и Масдулаг соединял северо-западный Большой Проход, – тихонько объяснила гномка и даже не заметила, как Илидор осторожно вытащил из её руки карту, – вот это поселение – наверное, одно из многих вокруг Дарума. Многих из тех, что были построены ради каких-нибудь промыслов, а то, что добывали на промыслах, нужно было куда-то отвозить, где-то сохранять… вот и появлялись городки вроде Дарума, стоящие на пути к большим городам. Но Большой Проход между ним и Масдулагом завалило еще до войны, задолго до войны, тогда стало удобней ходить через Удальру, а про Дарум постепенно забыли, но…

Иган развернула к гномам другой пергамент, на котором было нарисовано что-то вроде многоногой кляксы, и еще несколько строк текста было начеркано сверху.

– Но Дарум жил! Он хирел, безусловно, многие гномы со своими семьями ушли в Масдулаг или в другие подобные Даруму города, которые продолжали процветать, однако он дожил до самого военного времени, и тогда там был организован пункт лекарской помощи пострадавшим при битвах за Масдулаг, ведь за Масдулаг с драконами бились долго и отчаянно!

Гномы воинственно выпятили челюсти и беззвучно потрясли кулаками, показывая, что помнят сказания про славные битвы за Масдулаг, а дракон многозначительно улыбнулся и прищурил золотые глаза с видом славно отобедавшего кота.

– Пойдём вперед, – решил он. – Опасности могут крыться везде, и нет смысла сворачивать именно с этой дороги.

И они пошли через безымянное поселение, пошли едва не на цыпочках, подспудно в каждый миг ожидая какого-то окрика, движения, а то и нападения, но всё было тихо, так тихо и так кружащеся-серо, что вскоре гномы сами себе стали казаться ненастоящими, потому что пепел, кружась рядом с ними, не падал на них. А может быть падал, но тут же растворялся. Таял. Или впитывался в кожу, в волосы, одежду, в молоты, топоры и крылья драконьего плаща, впитывался, чтобы в нужный миг вспыхнуть, разгореться или рассыпаться бесшумной трухой вместе с лицами, волосами, топорами и драконьими крыльями.

С особенной осторожностью ступили на мостик – заскрипит, загрохочет, а то и вовсе обвалится, но мостик держался, только едва ощутимо покачивался под ногами гномов.

И они почти прошли по нему.

Илидор молча поднял руку, и гномы остановились, дружно потянувшись за оружием, и даже Иган схватилась за рукоять фамильного молота. Миг, другой, ничего не происходит, только падает и падает пепел на мертвый город, и от этого бесконечного мельтешения кажется, будто всё вокруг тоже начинает двигаться, медленно смыкаются вокруг путников мертвые стены, сползает на их головы каменный свод…

Дракон так и не опустил ладонь с растопыренными пальцами, словно забыл про поднятую руку – чуть наклонив голову к плечу, он смотрел, как поднимается покрытый пеплом бугор недалеко от моста, почти у самого берега, и даже спина Илидора выражала крайнюю степень любопытства. Казалось, он с трудом удерживается от эмоционального восклицания: о, как интересно, что-то выползает к берегу из застывшей лавовой реки посреди мертвого города, давайте подойдем посмотрим? Позади дракона гномы пришли в движение: кто сделал шажок назад, кто вперед, кто-то начал тихо перешептываться и делать друг другу страшные знаки лицом, при этом то цокая языком, то поклацывая зубами. Эблон беззвучно повторял свою мантру про частицу отца-солнца в груди, и любой гном или дракон в отряде уже мог бы прочитать эти слова по губам. Бугор под мостом поднялся на пару ладоней, издав при этом глухой хруп, который Йоринг немедленно опознал как сломанную корку застывшей лавы, но вслух что-то говорить побоялся. Бугорок медленно покатился к берегу, словно мячик, здоровенный такой мячик высотой человеку по колено. Илидор подался вперед, вытянул шею и даже рот приоткрыл – едва сдерживался, чтобы немедленно не подбежать и не разглядеть неведомое нечто поближе, совсем позабыв, как только что не желал отходить от своих спутников ни на шаг. А потом бугорок-мячик наконец оказался на берегу, и ладонь дракона сжалась в кулак, а сам он отпрянул.

– Машина! – вслух удивился Йоринг.

Гномы загудели. Илидор сделал еще шаг назад, а потом еще один.

– Ходовайка! – тут же в два голоса опознали машину ученая Иган и молодой Палбр Босоног – бывший подмастерье механистов.

Палбр провел в мастерских меньше года, после чего с позором был изгнан оттуда за косорукость и полную неспособность понять, как можно вдыхать жизнь в машины. Именно потому его теперь и взяли в отряд: хоть кто-то знающий, обычный-то механист и дракон передрались бы еще в Гимбле. Во все глаза пялясь на ходовайку, Палбр загибал пальцы:

– Вид: разведчик; класс: самоходная; расход лавы: постоянный; конструкция: перестройчивая; управление: преднастроенно-звуковое…

«Мячик» был страшно замызганным, потрепанным, частично погнутым, частично заржавевшим, а уж от смазки и краски ни следа не осталось, но все же можно было различить и сложенный вдоль дуги хребет, и коленные щиты пониже его, по двум его сторонам, и швы, и панели и…

– Нахлебалась лавы и очухалась, – Эблон оперся на свой молот. – Вот так ну!

Илидор вовремя понял, что если сейчас сделает еще хотя бы один шаг назад, то не сумеет остановиться до самого Гимбла, и заставил себя стоять смирно. В корпусе машины грюкнуло, лязгнуло, отдавшись дрожью в спине дракона, панели дрогнули, дернулись, с третьего раза сумели разъехаться в стороны. Гномы с озабоченными возгласами поспешили к ходовайке. Илидор был сосредоточен на том, чтобы внезапно для самого себя не начать двигаться, но, как только увидел перед собой спину последнего из гномов – немедленно представил, до чего холоден пепел, летящий сверху, и как будет мерзко, если он начнет ложиться на плечи, и до чего невозможно остаться одному среди этого пепла – словом, дракон вынужден был последовать за отрядом.

Ходовайка уже выбралась на берег и там вела себя совсем не по-машиньему, скорее это походило на поведение собаки – Илидор видел таких в человеческих городах. Они ластились к хозяевам, весело махали хвостами, показывая, как рады быть рядом, и всячески давали понять, что готовы принести любую пользу, какую изволит видеть хозяин. Примерно так вёл себя ржавый «мячик»: с немалым трудом, треском, отлетающими хлопьями ржавчины он разложился, встал на ноги – тонкие трехпалые ноги со щитками на коленях и утолщениями на бедрах, а над ними высилось что-то вроде взорванных обломков металла, получался длинноногий щетинистый еж ростом человеку по пояс, с большим глазом, пластинами-ушами и четырьмя длиннющими вибриссами, натыканными вокруг глаза. Ходовайка пригибала этот взрыв обломков, который, видимо, должен был изображать голову, мотала вибриссами, пританцовывала на тонких ногах и всячески показывала, что ужасно рада видеть гномов. Единственный глаз не горел красным, как обычно бывает у машин, а тускло светился желто-зеленым.

Илидор шел к ней, словно его тянули на аркане, просто потому что машина – знакомое зло – была всё же чуть лучше пепла, который сыпался с потолка вопреки всем возможным рациональным объяснениям. Хотя именно эта машина уж точно была омерзительна и несочетаема с любым драконом: она умела менять ипостась – значит, в ее присутствии драконы этого делать не могли.

Гномы оживленно обсуждали находку, а та ластилась к Иган, уже как кошка, а не собака, гномка умиленно ахала и осторожно гладила куски металла на морде ходовайки, а пепел, привлеченный звуками голосов, падал быстрее и гуще, кое-где начинал вихриться.

– Нужно идти дальше, – сухо перебил всех разом дракон. – Сейчас.

Его тихий голос почти тут же погас в загустевших хлопьях серого пепла, но гномы услышали, опомнились, засмущались, спешно стали возвращаться на дорогу. Последней шла Иган, а за ней трусила ходовайка. Илидор смотрел на них, скрестив руки на груди, чуть втянув шею в плечи, а крылья плаща приподнимались на его спине, и под ними вихрилась тьма. Гномка, не поднимая взгляда, подошла к отряду, и машина, тихо скрипя коленями, встала рядом с ней. Илидор не двигался, смотрел на ходовайку исподлобья, и в глазах его сгущалось рыжее сияние, наводящее на мысль о пожарах, хлопанье огромных крыльев и панических воплях.

Он знал, что такое ходовайка. Знал, зачем ей эти длиннющие вибриссы. Машина умела искать воду, и её использовали против слышащих воду драконов, причем с большим успехом: ходовайку придумали гномы Масдулага, славные способностью делать небоевые машины. Если бы её сконструировали в Гимбле, она бы не прожила столько лет и не ожила, нахлебавшись лавы. Илидор помнил скупые истории слышащих воду драконов из Донкернаса о том, как они, окруженные мерзкими пляшущими ходовайками, теряли собственную магию, и о том, как трудно было просто растоптать этих маленьких паршивых похожих на блох машинок, потому что они, сворачиваясь мячиком, с невероятной ловкостью укатывались прямо из-под лап. И с той же ловкостью проникали куда угодно, компактные, юркие, чуткие, мерзкие, способные закатиться в любую щель, подняться на высоту, спуститься в глубины, почуять, разведать, предстать и всё испортить. И вот теперь точно такое маленькое и мерзкое, изрядно потрепанное и утратившее свою ловкость, стоит перед Илидором, потомком изгнанных из подземья драконов, машет вибриссами и думает, будто выглядит дружелюбно.

– Что-то зацепилось за твой башмак, Иган, – дракон не то проговорил, не то прошипел эти слова, чуть наклонив голову и сузив глаза, и казалось, его шея сейчас начнет удлиняться.

Векописица нервно мяла рукав мантии.

– Я, я… Илидор, я не знаю, как его отцепить, и он, он, такой несчастный, он же тут совсем один, мы можем как-нибудь, ну я не знаю…

Илидор перевёл взгляд на Йоринга, и тот едва не отшатнулся: на миг показалось, будто прямо перед ним повисла огромная драконья морда, из ноздрей её вырываются искры и пар, из глаз пышет пламя. Черты лица Илидора вдруг заострились, словно он осунулся после болезни, а глаза, похожие на горсти начищенных монеток, выглядели ледяными. Пылающими, но ледяными. Крылья плаща наполовину развернулись, из-под них выползала темнота, вокруг дракона позёмкой вился пепел, падающие с неба хлопья становились всё крупнее и падали чаще.

– И пусть частица отца-солнца в груди каждого из нас разгорится очищающим пламенем! – завёлся Эблон и потащил из-за спины молот, глядя вверх.

Его голос прозвучал слишком громко в пепельно-грозовой паузе, но Пылюга словно не замечал, что становится между молотом и наковальней.

– Илидор, нужно уходить, – почти через силу вытолкнул из себя Йоринг. – С машиной потом разберемся!

Дракон открыл рот, не то в полуоскале, не то пытаясь что-то сказать, но не издал ни звука, только громко хлопнули крылья, разворачиваясь, и словно в ответ на этот хлопок еще гуще повалил пепел. Теперь каждый ощущал его – липкий, влажный, словно размазанное по коже жирное насекомое.

– Да не убоится каждый, в ком есть свет, принести его в самые темные углы! – чеканил Эблон и медленно кружился вокруг своей оси, держа молот на отлете, жмурясь и мотая головой, но по-прежнему глядя вверх.

Ходовайка переминалась с одной ноги на другую, чуть слышно поскрипывая, смотрела на Илидора тусклым желто-зеленым глазом, пригибала голову, шевелила вибриссами – едва заметно, плавно, примиряюще. Иган стояла, опустив взгляд, Йоринг неуверенно улыбался, остальные гномы переглядывались или с тревогой посматривали вверх, или собирались что-то сказать насчет ходовайки, но не решались вставить словечко, потому как было у них ощущение, что дракон сейчас ринется прямо на них, и тогда тут начнется кочерга знает что.

– Я ж-же с-сказал, – прошипел Илидор, и гномы вздрогнули от этого шипения, даже Эблон прекратил вертеться и вытаращился на него ошеломленно, Иган стиснула пальцы, Йоринг шагнул вперед:

– Эй, послушай меня!

Но Илидор пронесся мимо стража, едва не сбив его с ног полуразвернутым крылом, и только успели расступиться перед ним другие гномы, Иган взвизгнула и отскочила, прикрывая руками голову, Эблон рванулся к дракону с гулким боевым рыком. Илидор легко, словно тряпку, сгреб в охапку тяжеленную ходовайку, в последний миг успевшую с лязгом свернуться в мячик, и мощным, нечеловеческом броском швырнул её обратно в застывшую лавовую реку, только мелькнули потертые панели с налетом ржавчины, и хлопнуло напряженное крыло. Со стуком и хрупаньем машина покатилась по застывшей лаве, но рассмотреть её уже было невозможно из-за густо падающего пепла.

Илидор ожёг Иган пылающим взглядом, она попятилась еще дальше и тут же, услышав за спиной топот Эблона, дракон обернулся к нему, стеганул пронзительным высоким шипением, а в следующий миг, словно очнувшись, дотронулся до своей щеки, стер с неё жирный липкий пепел, с удивлением посмотрел на измазанные пальцы, и глаза его вспыхнули тревогой, которая тут же сменилась привычным золотистым светом, тёплым, человеческим, и крылья развернулись полностью, одновременно укрывая ближайших гномов от пепла и не позволяя им разбежаться, и мрака под крыльями больше не было.

– Вперёд!

Рыкнул и дернулся Эблон – крыло обхватило его в неловкой позе, в тот миг, когда он уже стоял перед драконом, раскачивая молотом, и не мог решить: врезать змееглазому по башке или убрать оружие. Ругался недоучка-механист Палбр Босоног: под крылом драконьего плаща ему было неудобно и страшно. Еще два гнома, прижатые к бокам Илидора, помалкивали, и это было единственное, на что сейчас хватало их решимости.

– Вперед! – повторил дракон, рванулся, словно преодолевая сопротивление ветра, и потащил с собой четырех гномов.

Слой пепла уже был плотным, как стена ливня, какие иногда проносятся по холмам Айялы в сезон гроз, пепельные вихри выросли почти с гнома величиной и кружились между ними и вокруг них липкими смерчами, затягивали в себя пепел, лежавший на земле, и было видно, что гномам хочется шагнуть в эти липкие вихри, хочется стать их частью, гномы тянулись к ним, но не могли достать, удерживаемые крыльями драконьего плаща.

Направления пропали, никто не мог различить мост, лавовую реку, дорогу, немногочисленные домики вокруг, других гномов, которые только что были рядом.

– Вашу кочергу, – прошипел Илидор и пошел вперед, наклонившись, таща четверых гномов под крыльями, приставив руку козырьком ко лбу, чтобы пепел не попадал в глаза.

Он лез в нос, путался в волосах, размазывался по губам, не давая произнести больше ни слова. Дракон не мог сменить ипостась, потому что тогда бы пришлось отпустить гномов, и он понимал, что больше не сумеет их отыскать в плотной пепельной завесе, и они пропадут в ней, как пропали остальные, а следом за ними, быть может, сгинет и он сам.

Кажется, гномы что-то кричали, а может быть, это как раз остальные кричали, но Илидор знал, что останавливаться нельзя, что если остановиться – уже почти невозможно будет выбраться из-под пепельного покрывала. Он не был уверен, что идет вперед: чувство камня, отказавшее в этом странном месте, так и не вернулось к нему, дорогу занесло, дракон не знал, есть ли рядом дома, мост или каменная речка, не знал, движется ли хоть куда-нибудь или ходит по кругу среди непроглядного пеплопада. Гном, прижатый к его правому боку, вдруг издал горловое бульканье, закатил глаза и рухнул и тут же то ли укатился назад, то ли кто-то выдернул его из-под руки Илидора – он опоздал лишь на миг, вместо гнома схватив горсть сырого пепла.

Почувствовал, как под левым крылом встрепенулся Эблон.

«Дёрнешься – отпущу!», – хотел гаркнуть на него дракон, но рот залепило.

– Свет отца-солнце в груди каждого из нас, – скорее угадал он, чем услышал слова Пылюги.

И Эблон пошел сам, единственный из троих оставшихся гномов пошел сам, укрытый крылом, но не висящий на нём, и всю дорогу шагал, закрыв глаза, доверившись опоре крыла, ладонями сделав вокруг рта воронку, через которую трубил храмовые лозунги и пел гимны во славу отца-солнце. Потом Пылюга уверял: лишь потому они и выбрались из пеплопада, что он шел самостоятельно и всячески подбадривал дракона. Илидор на это не возражал, хотя сам-то знал: у него было достаточно сил, чтобы тащить на себе всех троих гномов весь день и еще немного, причем без всякого звукового сопровождения. Хотя, конечно, попытки Эблона петь храмовые гимны действительно весьма взбодрили дракона: он представлял, как бы восприняла эти душевные и фальшивые песнопения жрица Фодель, и только что не хрюкал от смеха, хотя, казалось бы, невозможно в такой ситуации думать о чем бы то ни было, помимо пеплопада.

А потом они выбрались на старую городскую дорогу, и чувство камня тут же вернулось к Илидору. Он выпустил гномов, двое из которых тут же без сил осели наземь, и некоторое время стоял, медленно отирая пепел с лица и с удивлением прислушиваясь к камню.

– Это чего? – в конце концов, отдышавшись, спросил Эблон. – Это уже этот, как его, Дарум, что ли?

Илидор моргнул и завертел головой, оглядывая совершенно незнакомые круглые башенки, остатки зубчатых стен, заборов между домами, колодцев, мостов, харчевен. Посмотрел вверх, на самый обычный серокаменный свод, сглотнул и с удивлением понял, что у него слегка поклацывают зубы.

– Нав-верное, Дарум. Только кто мне объяснит, почему мы вышли к нему с севера?

5.2

Иган казалось, она блуждала среди пепла очень долго, наверное, до самого конца дня, а потом до ночи, а потом до следующего дня. Ноги не то что устали – они уже отказывались сгибаться, и в какой-то миг гномка поняла, что просто не сумеет сделать и шагу, если не отдохнет хотя бы немного. Она так вымоталась, что не испытывала ни страха перед этим непонятным пеплом и странным поселением, ни растерянности из-за того, что отбилась от отряда и теперь не может никого найти среди сплошной стены серого пепла. Не осталось сил ни на страх, ни на отчаяние. В конце концов, нет ничего пугающего в этом сером мельтешении, оно ничего не делает, не отъедает тебе голову, как, к примеру, хробоид, не смотрит на тебя с презрением и подозрением, как страж.

Если разобраться, ничем не объяснимый серый пепел безымянного поселения, отделивший Иган от отряда – возможно, самое лучшее, что происходило с ней в этом походе.

Она споткнулась обо что-то и села прямо наземь, на пушистый бугор серого пепла. Он испачкает мантию, вяло подумала векописица и тут же нервно рассмеялась: ну, пусть грязь попробует найти на этой мантии еще не испачканный кусочек!

Пепел был жирным, теплым и добрым. Да, именно так. Он ни в чем ее не подозревал, не орал, не требовал, чтобы она шла вперед, чтобы день за днем шла вперед, а она так устала идти. И так устала всё время слышать вокруг голоса. Как же она скучала по тишине архивов, и вот наконец вокруг неё – тишина.

Иган легла на землю, покрытую одеялом из серого пепла, и прикрыла глаза. Она полежит совсем немного. Вот только перестанут так страшно гудеть ноги, только появятся силы снова встать и идти… кого-то искать… кого-то слушать, с кем-то разговаривать, делать отметки на картах… может быть, вернется та смешная ходовайка, и её больше не выбросят вон. Иган начала согреваться и только тут поняла, что, оказывается, её руки были замёрзшими. Она не могла вспомнить, кто выбросил смешную ходовайку. Кто-то очень злой и красивый, с золотыми глазами и сильными крыльями.

Вихри серого пепла заметали лежащую на земле гномку, падающие сверху хлопья впитывались в её кожу, одежду и волосы, таяли на ней, растворялись в ней, растворяли в себе.

* * *

Илидор видел зеркала лишь несколько раз за свою жизнь, все они были маленькими, карманными. Однажды ему довелось заполучить зеркало в руки надолго, и у него было достаточно времени, чтобы изучить в нём собственное лицо. В общем, для того Найло и сунул ему зеркальце, когда они ходили по рынку одного из человеческих городов.

– Вот, – сказал тогда эльф. – Просто посмотри в него – и тут же поймешь, отчего на тебя всегда так пялятся.

Илидор смотрел. Это было очень интересно – такое ясное воссоздание облика и возможность разглядеть себя хорошенько. Дракон никогда не думал, что у него такое беспокойное выражение лица. Беспокойное и… воодушевляющее на беспокойство, что ли. Найло тогда закатил глаза и мотнул головой так резко, что на миг показалось – она сорвётся с шеи: «Я пытаюсь сказать, что всё дело в твоих глазах», и на это Илидор лишь рассмеялся: как он должен был это понять, если всю жизнь видит вокруг себя эльфов и драконов, а у многих эльфов и драконов глаза удивительные по человеческим меркам: очень насыщенного, необычного цвета, иногда – с длинным или фигурным зрачком, или с пятнистой радужкой, или с двойным разноцветным ободком вокруг нее.

Зеркало в раме из железного кружева, которое сейчас видел перед собой Илидор, было огромным: в нем наверняка можно разглядеть всё лицо полностью и еще, пожалуй, плечи. Дракон шагнул к зеркалу и мимолётно удивился: откуда оно тут взялось? Потом попробовал вспомнить, где именно «тут», но не сумел, и просто посмотрел туда, в прохладную сияющую гладь, разлитую между коваными кружевами.

Из зеркала на него уставился Йеруш Найло, и Илидор в первый миг едва не отшатнулся от неожиданности.

Лицо эльфа разделено пополам, сверху вниз проходит линия, словно залом на пергаменте, и тень от этого залома падает на правую сторону лица, выделяя каждую едва наметившуюся морщинку и делая глаза уставшими. Точнее, один глаз, правый. Левую сторону лица заливает такой яркий свет, что на нём не видно ничего, а то, что видно, просто нарисовано угольком: второй глаз с очень длинными ресницами, густая бровь, летящая к виску, небольшой аккуратный нос, тонкий яркий рот, впалая щека, острый подбородок.

– Ты почти сделал шаг назад, – с досадой отмечает Йеруш и качает головой. С правой стороны выступает из тени острое ухо, левая закрыта длинными волосами, очень черными, потому что они нарисованы угольком. – Всегда это «почти».

В отражении появляются две ладони: левая в тени, правая измазана угольком. Найло складывает пальцы шалашиком.

– Отступил, но приблизился, убежал, но не добежал, понял, но недопонял. Как думаешь, до чего доведет тебя это вечное «почти», Илидор? Откуда ты взял это «почти», если должно быть, наоборот – слишком? Ведь в тебе всего слишком, Илидор, даже для дракона, ты когда-нибудь думал об этом?

Найло с трудом переводит дыхание, словно готовил эту сбивчивую речь целый месяц, и сказать эти слова было очень важно. Почти сказать.

Илидор делает шаг вперед, кладет ладони на прохладное металлическое кружево рамы, крылья плаща плотно прилегают к его телу. Он не может сейчас посмотреть на Йеруша, потому смотрит себе под ноги, туда, где стена должна соединяться с полом, но под его ногами нет пола, только клубящийся серый пепел. Илидор хочет задать Найло вопросы, он хочет задать целую прорву вопросов, но знает, что проснется от звука собственного голоса, если заговорит, а он не хочет просыпаться, не теперь. Дракон стоит, упершись ладонями в холодную раму зеркала, изо всех сил обхватив себя крыльями, не в силах поднять взгляд на эльфа, и ждет, когда тот добавит к сказанному что-нибудь.

Почти что угодно.

– Вот еще, – говорит Найло. – Прежде тебе не нужны были мои советы. Выпутывайся сам, дракон, я не собираюсь тебе помогать!

– Тогда какой кочерги ты всё время приходишь?! – взрывается Илидор, вскидывает голову и перед тем, как проснуться, успевает увидеть близко-близко бешеные сине-зеленые глаза Йеруша Найло – правый, закрытый тенью, и левый, нарисованный угольком.

Илидор лежит на площади полуразрушенного городка Дарум, лежит на спине, раскинув руки и крылья плаща, а Эблон Пылюга и Палбр Босоног трясут его за плечи.

– Дракон, – приговаривает Пылюга встревоженно, – эй, дракон! Да просыпайся ты, наконец! Вот это нас всех срубило, а! Уже утро наступило, дракон!

Перед внутренним взором Илидора всё еще крутятся кованые кружева рамы, а в ней – расчерченное пополам исступленное лицо Йеруша Найло, потому дракон не сразу открывает глаза. Гномы сидят перед ним с лицами встревоженными и отчего-то виноватыми. Услыхав скрип, Илидор медленно поворачивает голову и понимает, отчего у гномов такие лица: в сторонке покачивается на тонких ногах изрядно помятая ходовайка и примирительно шевелит длинными вибриссами.

* * *

Они сидели на скамеечке перед фонтаном и любовались струями воды. Фонтан был простым, в форме шара, и вода, весело подпрыгивая над его макушкой, с тихим журчанием стекала вниз по гладкому боку, почти невидимая на камне. А они сидели перед фонтаном, держась за руки – воин и воительница в похожих кожаных жилетках и нарукавниках, под которыми виднелись плотные светло-серые рубашки. Волосы их, пегие у женщины и черные – у мужчины были одинаково стянуты в хвост на затылке, и на фонтан они смотрели одинаково, чуть наклонив голову к правому плечу. Даже оружие у них когда-то было похожее – только теперь возле прадеда стоял целый молот, а около прабабушки на лавке лежал обломок без рукояти.

Иган шла к ним почти на цыпочках и, подойдя, замерла в нерешительности.

– Значит, рукоять сохранилась, – произнесла воительница, не оборачиваясь.

Прадедушка погладил ее по руке.

– Я же говорил: рано или поздно ты её получишь. Вечно ты меня не слушаешь, торопыга.

– Это точно, – с удовольствием подтвердила она.

Оба обернулись и смотрели, как Иган обходит скамеечку, а Иган смотрела на них во все глаза. Оба выглядели моложе её самой лет, пожалуй, на десять.

– Ну наконец-то, – с ворчливой нежностью проговорила прабабка. – Наконец-то Свистящий будет выглядеть как надо.

И выжидающе уставилась на векописицу.

– Свистящий – её молот, – добродушно пояснил прадед. – Отдай скорее рукоять этой старой перечнице, она мне уже плешь проела из-за неё!

Иган глядела на предков и не могла пошевелиться.

– Почему вы разговариваете со мной? – спросила она и, услышав, каким осипшим стал её голос, подумала, что простудилась за время сна в груде серого пепла. – Почему вы меня видите?

– Но ведь ты стоишь прямо перед нами, – сварливо ответила прабабка, – почему мы не должны видеть тебя? Так ты отдашь мне рукоять?

Не спуская с них глаз, Иган потащила рукоять из закрепленных на спине ножен, протянула прабабке, та ловко цапнула её сильной короткопалой ладонью и, счастливо вздохнув, сложила вместе два обломка. Через миг перед ней стоял целый молот.

– Так-то, – с удовольствием сказала воительница и похлопала Свистящего по рукояти, а потом похлопала по лавке рядом с собой, предлагая Иган сесть.

Но та не села – она заметила еще одного гнома, который шел к фонтану. Шел так медленно, словно двигался во сне или под водой, вертел головой, оглядывая этот город, такой красивый… такой целый. Такой молодой.

– Да пусть меня покрасят, – сказал гном, остановился в нескольких шагах от лавочки и сложил руки на груди. – Значит, вот куда ты шла, да?

Иган виновато пожала плечами.

– Сразу нельзя было сказать? – насупился он. – Я же про тебя думал… ну прямо пропасть знает что!

Прадед обернулся и похлопал по лавочке со своей стороны, приглашая Йоринга сесть. Голова у Иган шла кругом.

– Это странно, – жалобно сказала она и прижала пальцы к вискам. – Я не понимаю, где наш остальной отряд, куда все они делись? Почему Дарум такой, такой… не разрушенный? Почему призраки выглядят как живые и почему они слышат живых?

Трое гномов сочувственно смотрели на Иган, а ей казалось, будто где-то вдалеке слышится чей-то голос, очень знакомый… Ох! Ведь это голос того красивого и сильного, кто выбросил прочь смешную маленькую машину. Теперь Иган вспомнила, что это сделал золотой дракон.

Да. Ей казалось, будто она слышит пение золотого дракона.

Глава 6

«Вы растите драконышей шпионами и презираете нас за подлость, которой сами же научили? Да лучший драконий шпион вполовину не такой гнусный, как честнейший из эльфов! Гнильё течёт по вашим венам вместо крови!»

Даардендриа, драконица-шпионка

тридцать пятый день сезона свистящих гейзеров (по эльфскому календарю – сезона восточного ветра)

Женщина могла бы сойти за эльфку, будь она выше ростом и чуточку изящней. И более надменной – но невозможно быть надменной, когда тебе так плохо и страшно до смерти. Ну, до полусмерти.

Она сидела в углу большого, на четверых, шатра, разбитого на краю лагеря неподалёку от привратного рынка. Лагерь, довольно просторный, был скрыт от рынка поворотом дороги и грудой валунов – тут останавливались на отдых приезжие, тут же ночевали торговцы, здесь же поселились в ожидании допуска в Гимбл пришлые из Донкернаса. Точнее, в шатре поселились те трое, кому по статусу были положены удобства, да еще она – женщина, похожая на эльфку и очень страдающая уже оттого, что ей приходится находиться в этом месте. Ей по статусу ничего положено не было, просто донкернасцы не желали спускать с нее глаз. И по той же причине шатер окружали восемь сопровождающих. Просто так, на всякий случай.

– Пожалуйста, пожалуйста, – шептала она, наклонившись к эльфу, который сидел на пороге шатра, спиной к полураспахнутому пологу. – Уведи меня подальше отсюда! Хотя бы ненадолго! Мне так плохо здесь, рядом с вратами, мне дурно! Пожалуйста! Я всего лишь прошу отвести меня прогуляться, мы же можем с тобой просто прогуляться?

Руки ее были связаны за спиной, она то наклонялась вперед, дергая веревку, и тогда эльфу открывался отменный обзор на вырез её рубашки, то откидывалась, отводя назад плечи, чтобы ткань на груди натянулась посильнее. Карие, с широким красно-розовым ободком вокруг радужки, глаза женщины лихорадочно пылали, подсвечивая короткие, очень густые пшеничные ресницы, пряди длинных светлых волос лезли ей в глаза, и она сдувала волосы, смешно складывая трубочкой пухлые обкусанные губы. И всё пыталась заглянуть в лицо эльфу, но на фоне яркого дневного света видела только его силуэт и не понимала даже, смотрит ли он не неё, видит ли её.

– Какой смысл в этой бесцельной жестокости? – горячечно шептала она и очень боялась заплакать: была слишком напугана близостью Гимбла, чтобы пустить слезу красиво, а истерических рыданий сейчас нельзя себе позволить.

Эльф то нахохливался, словно птица, то вдруг принимался дергать головой, словно его шею защемило. Женщина пыталась уловить в этих движениях какой-нибудь ответ на свои слова, на свои действия, и не понимала, есть от него отклик или нет, слышат ли её вообще. Движения рук, плеч, всего тела эльфа если и были, то очень скупые, лишь изредка угадывающиеся под просторной мантией с откинутым капюшоном. Оставалась только хаотично дергающаяся голова. Она тоже пугала, весь эльф ужасно пугал женщину, но всё-таки не так сильно, как само это место, и не так сильно, как два его спутника, которые только что отправились туда, под землю.

В шатре было жарко, пахло пылью и задохнувшейся без воздуха тканью.

– Пожалуйста, – клянчила женщина, – они ничего не узнают, мы им не скажем! Ну что тебе стоит, ты же не боишься их, правда? Почему бы тебе бояться их? Ты такой храбрый, такой ловкий…

– Захлопни пасть, – бросил эльф устало.

Она замотала головой. Он чего-то хочет. Ведь он сидит здесь и смотрит на нее, и слушает её, у него нет в руках никакой книги или вещицы, он не поглощен собственными раздумьями, иначе оборвал бы её раньше, ох, никогда его не поймёшь!

– Мне плохо здесь, – снова заскулила она. – Я чувствую, как силы меня покидают, слышишь? Нет, тебе не понять, тебе не почувствовать этого, ты не знаешь, как мне плохо! Не знаешь, каково это…

– О, тебе плохо? Правда? Это очень хорошо-о! – почти прошипев последние слова, эльф вдруг резко подался вперед, и она наконец рассмотрела его лицо: совершенно бескровное, над губой капельки пота, безумно горят сине-зеленые глаза, тонкие яркие губы растянуты в болезненной улыбке, и кажется, будто эльф сейчас бросится на неё и вопьется в горло острыми зубами. Женщина отшатнулась, отползла дальше, загребая ногами по полу. Он выпрямился, снова становясь совсем не страшным худым взлохмаченным силуэтом в пятне света с улицы.

– Хочешь, чтобы мне было плохо, – её голос упал до сиплого шепота. – Почему? Что я сделала не так? Обошлась с ним дурно, да? А что тебе до него? И не вы ли меня об этом просили? И ведь это же вы меня такой сделали, Найло! Это не я захотела такой быть!

– О, ты знаешь, предлог – он как дерьмо в кишках: у каждого отыщется!

Его смех, нервный, захлебывающийся, ударил её, словно пощёчина, и так же сильно рассердил. Она даже дернулась, чтобы вскочить на ноги, на миг забыв, что связана, и тут же, разумеется, снова упала, едва не вырвав плечи из суставов. А эльф всё смеялся, отирая глаза и едва не повизгивая, и было так невыносимо противно и унизительно слышать этот смех! Женщина попыталась лягнуть его, но он ловко схватил её за щиколотку, стиснул до боли, да еще и потянул вперед и вверх так, что она завалилась на спину, закинул её ногу себе на плечо, и женщина с негодующим воплем почти повисла поперек шатра, в исключительно похабной позе, с одной стороны удерживаемая привязанной к колышкам веревкой, с другой – эльфом.

На её визг с улицы заглянул один из сопровождающих, убедился, что Найло в порядке, и вышел.

– Ты мерзавка и дура, Даардендриа, – доверительно-нежно прошептал эльф, наклонившись к драконице. Она пыхтела, барахталась, пыталась вырвать ногу, но Йеруш держал её крепко. – Потому ты не можешь понять, что другие не всегда мерзавцы и даже не всегда дураки.

– Я понимаю, – прохрипела она, с трудом хватая воздух: отчего-то его перестало хватать. – Понимаю, кто тут умный. Ахнир и Корза не подумали, что вблизи Гимбла я лишусь магии. Не смогу почувствовать его, даже если он окажется в двух шагах за моей спиной. Не смогу сказать, здесь ли он, где именно. Как далеко… А он – сможет почувствовать меня. Ты поэтому не дашь мне отойти хоть на шаг, хоть на шаг южнее этих гибельных врат! Используешь меня как предупреждение… для него? Ты на чьей стороне, Найло?

Йеруш смотрел на Даардендрию без всякого выражения, склонив голову к плечу, и неровно остриженные пряди русых волос качались у левого глаза и правой щеки. Его хватка ослабла, и драконица попыталась высвободиться, чуть отодвинувшись назад и согнув ногу, но эльф тут же больно перехватил её щиколотку еще и левой рукой, прижал крепче к своему плечу, сильно дернув, и она проехала на спине вперед, веревки сильно впились в запястья. Правой ладонью, словно в задумчивости, эльф провел по её ноге выше, к колену, к бедру, всё сильнее впиваясь пальцами в тело, и драконица забилась, как припадочная.

– Сидеть бы тебе на месте тихо, Даардендриа, – доверительно-ласково шепнул Йеруш и вдруг разжал руки, тут же поднялся на ноги и сделал шаг назад, оказавшись на границе между полумраком шатра и белым дневным светом.

Теперь, когда он отошел, со всех сторон вдруг прорезались звуки и запахи: до этого шатер казался одиноким островком среди ничего, а на самом-то деле вокруг было полно людей и эльфов, голосов, криков, смеха, скрипа, стука, запахов солнца и горных трав.

Драконица, тяжело дыша, отползла под стену, скорчилась там, глядя на эльфа шалыми блестящими глазами с красно-розовым ободком. Словно окровавленными.

– Больше не пытайся думать, ничего у тебя не выходит, – презрительно выплюнул он, дернул головой, и на миг показалось, что она сейчас сорвётся с плеч, а потом он вдруг закинул лицо к небу, медленно повернулся вокруг своей оси и глухим, низким голосом произнёс: – Ничего не выйдет, Даардендриа, ничего, нет, и у них тоже, ты знаешь почему?

Последнее слово он почти выкрикнул, развернулся, раздернул полог и уставился на неё, оскалившись, едва не шипя, словно собираясь нырнуть в шатёр, как в воду, и белый дневной свет сделал силуэт эльфа сияющим, и звуки лагеря разбились об это сияние, ссыпались в траву. Драконица замотала головой, попыталась отползти еще дальше от сверлящего бешеного взгляда. Оскал медленно слинял с лица Найло и так же медленно перетёк в хищную улыбку, которой отменно подошла бы стекающая с клыков кровь. Йеруш не то рассмеялся, не то всхлипнул, дернулся назад, как кукла на веревочках, и пропал, только полог колыхнулся ему вслед.

* * *

Эльф и эльфка, высокие, бесконечно изящные и очень похожие друг на друга выражением лиц (оскорбленная невинность, бесконечное терпение, всепонимающее снисхождение) появились на пороге приёмного кабинета Ндара Голосистого.

– Ахнир Талай и Корза Крумло из Донкернаса, – представил себя и спутницу эльф. У него был выдающийся тонкий нос, очень черные глаза с рыжими огненными черточками и неожиданно раскатистый голос, какого скорее стоило бы ожидать от немолодого кряжистого гнома.

Ндар поднялся из-за стола, приглашающе указал на стоящие справа кресла, но донкернасцы остались стоять. Гном скосил глаза на четверых стражей у двери, оценил их насупленные брови – безмолвное обещание бдить изо всех сил. Нет, конечно, чужаки не могли бы ходить по Гимблу при оружии, и, разумеется, эти эльфы не были магами – магов пропускали через врата только в чрезвычайнейших обстоятельствах, и, само собой, в честном бою Ндар мог одолеть их обоих одной левой. Но одно дело – честный бой, другое дело – правила. Обеспечивать безопасность главного советника короля Югрунна – это не в колодец чихать, так сказал бы старший страж Дворцового квартала Ульфин Рьяный.

Эльф сделал полшага вперед, эльфка чуть отвела правую руку, словно собираясь отвесить изящный поклон.

– Мы просили встречи с королём для беседы о драконе Илидоре, который сейчас скрывается в глубинных подземьях, – начал эльф.

Свою речь он сопровождал размашистыми, но тщательно выверенными жестами, и их величественность подчеркивал сдержанный блеск шелковой рубашки: черной с рыжими искрами, под цвет глаз.

– Уже теперь можно отметить некое воздействие дракона на тех, кто его окружает, весьма типичное для второй его магической способности. Взять, к примеру, ваши слова, которые нам передали через посольство: дескать, Гимбл считает необходимым обеспечить безопасность дракона. Но ведь именно Гимбл отправил дракона в полные опасностей глубинные подземья…

– Ему и так было нужно в глубинные подземья, – Ндар, старательно не морщась от раздражения, оглядел Ахнира и Корзу, подумал и добавил, чтобы сразу перейти от экивоков к делу: – Такарон – дом Илидора, так же, как наш, и, если считаете, что можете просто прийти и забрать дракона обратно – пересчитайте. Мы бы не позволили вам этого, даже если бы он ничего нам не обещал: Илидор не принадлежит Донкернасу, вы это сами знаете, и мы не понимаем, о чем вы собираетесь говорить.

– Мы уважаем ваши резоны и понимаем вашу заинтересованность в способностях Илидора, но этот дракон опасен, – глухой голос Ахнира Талая был подобен мягкому мху, а каждое сказанное им слово походило на гладкий камешек, который ложится в этот мох, как в одеяло. – Поверьте, нам очень хорошо известно, сколь безобидным он может выглядеть, безобидным и даже дружелюбным, я знаю. Поверьте, я очень хорошо знаю Илидора, я не спускал с него глаз в течение последних десяти лет и…

– Похоже, спускали, раз он ухитрился сбежать, – перебил ничуть не впечатленный Ндар, – и, по этой же причине похоже, что знали вы его довольно плохо.

Ахнир Талай на миг замер с открытым ртом, и слово тут же взяла Корза Крумло:

– Его побег – только подтверждение сказанному ранее. Илидор полностью беспринципен. Он категорически не способен соуживаться с другими. Мягко говоря, он злоупотребляет доверием. Сейчас он вводит вас в заблуждение так же, как прежде вводил в заблуждение нас, и такую же безусловную решительность он проявит в будущем, когда перестанет скрывать перед вами свою подлую змеиную сущность. Не ценя доброго к себе отношения…

– Мы знаем, как он умеет заморочить головы окружающим – ему так легко это удаётся, о! – встрял Ахнир. – Отчасти он делает это легко как раз потому, что выглядит таким беззаботным, таким необычным и… как это сказать – праздничным, вовсе не страшным. Но, знаете, однажды, когда он еще был драконышем, едва не откусил руку эльфёнку, который всего лишь хотел его погладить. Эльфёнок не сделал ему ничего плохого, он был совсем маленьким и таким непосредственным, таким искренним и добрым ко всякому зверью, а этот агрессивный поганец едва не сделал мальчишку калекой! С тех пор тот так и не оправился, прошло уже много лет, но он до сих пор, уже будучи взрослым, с большой опаской относится к животным. Вы понимаете, всего лишь проявив любопытство, малыш получил в ответ такую яростную, неприкрытую агрессию! Вы видели Илидора в облике дракона? Такой бесконечно красивый, такой вдохновляющий, словно гора золотых монет, так и хочется дотронуться… Сейчас-то он редко принимает облик дракона, знаете, почему?

– Мимикрия! – изрекла Корза таким тоном, каким обвинитель произносит «Виновен!».

«Че-го?» – читалось на лице Ндара, а стражники на всякий случай стали дышать через раз: вдруг в Донкернасе все болеют этой самой мимикрией, и вот эти два эльфа теперь распространят заразу по Гимблу?

– Да, – Ахнир с благодарностью кивнул своей спутнице.

Почувствовав, что его наконец начали слушать внимательно, эльф принялся расхаживать туда-сюда – высоченный, изящный, как остроконечная башня Шарумара. Свою речь Ахнир теперь сопровождал скупыми драматическими жестами и, когда поднимал руку, рукав рубашки собирался красивыми складками, отчего создавалось ощущение, будто эльф не только произносит обличительную речь, но и одновременно позирует для портрета.

– Илидор мимикрирует, – повторил Ахнир. – То есть притворяется таким же, как те, кто его окружают, чтобы по возможности затеряться среди них, перестать притягивать к себе внимание, и, когда вы теряете бдительность, когда прекращаете неотрывно следить за ним, Илидор наконец приступает в воплощению своих омерзительных планов, ради которых всё и затевалось! Он лжет, запутывает и запугивает окружающих, при этом даже не произнося ни слова лжи! Это ли не подлинное драконье коварство? Притворяясь тем, кем он не является, Илидор идет еще дальше по этому пути, в конечном итоге заставляя вас поверить в то, чего не существует на самом деле! Делая вид, что рад услужить вам, притворяясь вашим послушным орудием, вашим другом и даже братом, он выгадывает для себя самое ценное: информацию и время! Вы теряете осторожность и заводите при нём разговоры о том, чем не следует делиться с посторонними. Пока вы расслаблены и не ощущаете подвоха, он собирает крохи данных и продвигается маленькими шажками вперед по своему собственному пути, он готовит площадку для своего торжественного взлёта, который станет вашим падением, ибо взбираться на эту площадку он будет по вашим костям и костям ваших детей! Это ли не подлинное змейство?

– Его особая способность, – подняла палец Корза.

– Да! – повысил голос Ахнир, обернувшись к ней, столь же резко развернулся обратно к Ндару и продолжал воодушевленно, словно не замечая, что во время его пламенной речи выражение лица советника сменилось с недоумевающе-встревоженного на раздраженно-досадливое: – Второй магический талант золотого дракона – способность лишить вас разума, ослепить, подтолкнуть к вере в то, чего вы желаете, но что невозможно на самом деле, в то, чего не может быть! И он пойдёт на самую гадкую низость, чтобы заставить вас поверить в то, во что вам хочется верить!

– Зачем вы пришли? – сухо перебил Ндар. – Зачем просили о встрече?

– С королём Югрунном Слышателем, – отчеканил Ахнир. – Лично!

– Король Югрунн Слышатель оказал вам исключительно большую честь, уже позволив пройти через врата Гимбла. И эта честь была вам оказана лишь оттого, что за вас отчаянно и долго просило эльфское посольство, а сами вы клялись, что обладаете крайне важной информацией о драконе. Как это было…

Ндар подвинул к себе лежащее на столе письмо. Написанное на тонкой рисовой бумаге, оно нещадно воняло чем-то сладким и цветочным. За прошедшие дни запах повыветрился, так что Ндар уже мог держать эту бумагу на столе и не заходиться кашлем всякий раз, когда брал её в руки.

– «Информация исключительной секретности, важная для здоровья и благополучия всего населения Гимбла и тех, кто за него ответственен» – ведь это вы написали? – советник ткнул в письмо пальцем. – Но вы не сообщили ничего внятного, вы только сотрясаете воздух громкими словами, смысл которых не испугает даже младенца!

– Мы пытаемся объяснить, что дракон опасен для Гимбла! – воскликнула Корза и в испуге обернулась: стражи за её спиной одновременно шагнули вперед, и это прозвучало, как начало горного обвала.

– Его слова и Слово, его действия, которые полностью согласуются с его словами и Словом – против ваших пустых обвинений? – Ндар покачал головой, не веря, что эльфы могли счесть гномов столь легковерными. – Вам лучше уйти. И, думаю, король Югрунн Слышатель, узнав о столь недостойной вашей хитрости, больше не будет благосклонен к просьбам эльфов из Донкернаса и, вероятно, сочтет правильным в резкой форме передать своё разочарование эльфскому послу.

Советник поднялся. Эльфы не двинулись с места.

– Знаете, – дрожащим от растерянности голосом проговорил Ахнир и стиснул пальцы, – мне кажется, вы чего-то не понимаете. Даже представить себе не можете, во что вы впутали всех жителей Гимбла, впустив к себе дракона! А вы подумали о том, как осложняете свои отношения с эльфскими доменами, укрывая сбежавшего преступника?

– Весьма удивительной, – сухо произнес Ндар, – считаю я столь очевидную подмену понятий. Илидор – не преступник, ибо не попрал никаких законов. Он даже ничего вам не должен, Талай, ибо между ним и вами не были заключены ни письменные договоры, ни устные соглашения. Зато вы против воли дракона удерживали его в Донкернасе! И это вас стоило бы обвинить в преступлении! Но вы как будто вовсе не видите в своем поведении ничего предосудительного, вместо этого вы обманом пробираетесь в Гимбл и произносите свои напыщенные речи так, словно Гимбл – часть Донкернаса, где всё подчинено вашему слову и вздорным желаниям! Поистине, после этого нам легко будет поверить в самые отвратительные истории про донкернасских эльфов!

Обескураженный, смертельно побледневший Ахнир выпрямился во весь свой рост, тонкие ноздри затрепетали, рыжие искры в черных глазах вспыхнули, как лава в готовом извергнуться вулкане. Гномы-стражи сделали еще шаг вперед, двое или трое положили руки на рукояти топоров.

– Много времени я потратил на вас бессмысленно и бесплодно, – стараясь говорить как можно спокойней, заключил Ндар. На самом деле в его груди клокотало возмущение эльфской беспардонностью. – Я предлагаю вам немедленно выйти в дверь за вашей спиной и никогда больше не подходить к вратам Гимбла – это самое разумное, что вы можете сделать, чтобы отношение гномов к вам не ухудшилось еще больше.

Стражи, чеканя шаг, подошли еще ближе, встали за спинами эльфов.

– Хорошо, – Ахнир Талай оттянул пальцем ворот рубашки. Его надменное лицо выглядело очень несчастным, руки слегка подрагивали. – Но прошу вас, передайте наши слова королю Югрунну Слышателю. Со всем нашим почтением. Ваш король должен понять, что ошибается насчет этого дракона, а мы готовы вернуться к данному разговору, мы проведем в привратном лагере еще…

Хрясь! Голова Ахнира Талая развалилась пополам, прыснули в стороны осколки костей, серо-розовые клочья мозгов и запах крови, завизжала Корза Крумло, по шелковой рубашке Талая стало разливаться пятно, гася рыжие сполохи на чёрном шёлке, тело эльфа рухнуло на пол, едва не задев стол Ндара.

Корза орала, вцепившись ногтями в щеки, её бледное лицо покрывалось красными пятнами, над бровью-ниточкой прилип кусочек Ахнирового мозга, эльфка орала и пятилась, пятилась и орала, пока не уперлась задницей в стенку – взвизгнула, срывая голос, обернулась, лишилась чувств и с грохотом рухнула на пол, и последний звук её пронзительного голоса, метнувшись между стенами, наконец утих.

Стражи смотрели на Корзу с превеликим презрением. Один из них невозмутимо отирал лезвие топора.

– Никто не смеет говорить, будто король Югрунн Слышатель ошибается, – чопорно сообщил Ндар лежащему перед его столом телу Ахнира Талая.

6.1

– О-о! – потрясённо шептал Гилли и, открыв рот, пялился вверх, пока не запнулся о собственную ногу, едва не рухнув на камни.

Пещера была гигантской, такой гигантской, что вершина её терялась над головами, и казалось, будто там, сверху, плавают облака, а может быть, они там и правда плавали. Колонии сияющих грибов росли тут особенно густо, целыми гигантскими коврами, в некоторых местах давая даже некоторый избыток света, от которого глаза совершенно отвыкли за время многодневного похода. Между колониями грибов свисали со стен густые, сочные бороды мха, торчали между камнями пола маленькие корявые… кусты? деревца? Тут было гулко и мокро, воздух пах влагой и зеленью, шумела невидимая за валунами вода, и Кьярум знал, что в воде этой водятся рыбы, длинные и гибкие, совсем не похожие на бубарок из обычных подземных рек.

Сколько раз он бывал тут и сколько раз жалел, что подобных пещер нет в сколько-нибудь разумной близости к Гимблу! Как бы могли развернуться гномы из Сытного квартала, сколько горбачей-шестиногов выпасали бы они здесь, как много бы наловили вкусной рыбы… а может, и съедобные растения из наземного мира прижились бы тут! Кьярум ничего не понимал в растениях, но много раз слышал подобные слова из уст грядовых воителей. Те, кто подольше оставался на базе, в самом деле несколько раз пытались что-то здесь выращивать, но Пеплоед ни разу не задержался на базах достаточно долго, чтобы узнать, вышел ли из тех затей какой-нибудь толк. Наверное, нет: пещеру очень уж обожали мягкопанцирные жуки и прыгуны, приходилось даже строить подвесные мосты, чтобы проходить над местами их охотничьих угодий и гнездовищ и, чтобы отвоевать у живности место для земледелия в подземьях, требовалось перестать быть воителями с хробоидами, исследователями затерянных городов и превратиться сначала в воителей с жуками, а потом – в тех, кого наземники называют «фермерами».

По правде говоря, Кьярум всю дорогу тревожился, что найдёт тут новое поселение, а то и целый город гномов – бывших грядовых воителей, которые стали-таки «фермерами», потому выдохнул с облегчением, когда не увидел ничего подобного, во всяком случае, в первом приближении.

Правда, тут же принялся тревожиться насчет того, что воители пропали, сгинули, ушли наружу.

Подвесные мосты куда-то подевались, и Пеплоед тут же нашел целых два возможных объяснения: или воителей тут не было так давно, что все мосты просто порушились, или же они обосновались поселением где-нибудь дальше, не в виду этого входа, и просто разогнали из пещеры всю прочую живность, потому надобность в мостах отпала, и те, снова же, разрушились. Впрочем, там и сям виднелось множество мягкопанцирных жуков, а где жуки, туда и прыгуны должны приходить. А уж что за сила могла бы разогнать хробоидов – это вообще одна ржавая кочерга знает.

Никакая, вскоре понял Пеплоед: его наметанный глаз там-сям различил относительно свежие воронки, притом немало. Достаточно немало, чтобы, выпрыгни сейчас такая тварь из-под земли, им с Гилли пришлось бы бежать в сторону другой воронки, какое направление ни выбери.

А раз всё остаётся по-прежнему, кроме мостов, то всё еще непонятно, какая картина ожидает их с Обжорой там, вдалеке, после короткого коридора за пещерой, выводящего прямо к базе грядовых воителей в Предгорьях Медленной Лавы.

Или всё-таки уже нужно говорить «К бывшей базе»? «К старой базе»? «К заброшенной базе»? «К базе, где тебя ждут только обглоданные прыгунами кости, потому как ты слишком долго собирался в новый поход, жалкое ничтожество, Кьярум Пеплоед»?

– Твою кочергу! – сиплым шепотом ахнул Гилли и вытянул руку, преграждая Кьяруму путь. Второй рукой медленно потащил из ножен свой меч. – Там дракон! Дракон!

Дрожащий палец Обжоры указывал вперед, где среди изломов и оплывов камня угадывалось нечто большое, стройное, головастое, движущееся. Оно сидело на берегу реки и, кажется, плескалось в ней крылами, одновременно помахивая головой.

В первые мгновения Пеплоед тоже ошалел и очнулся только от боли в пальцах, которые бездумно нашарили рукоять Жала и сдавили её, и впились в неё, и продолжали её сдавливать, пока не захрустели. Обжора стоял рядом, обнажив меч, и вытаращенными глазами пялился на дракона, который беспечно плескался в речной воде, скрытый легчайшей туманной дымкой.

– Гилли, – нормальным голосом произнёс тогда Кьярум и ослабил хватку на рукояти Жала. – Не будь остолопом. Это мельница.

Обжора несколько мгновений смотрел на Пеплоеда, ошалело моргая и медленно качая головой, потом сглотнул и, подавшись вперед, стал рассматривать стройное и головастое на берегу реки. Постепенно его лицо из перепуганного становилось озадаченным, в конце концов он сунул меч обратно в ножны и всё тем же сдавленным голосом спросил:

– Ладно, пусть мельница, но она-то откуда тут взялась?

Кьярум сердито засопел, громко прочистил горло. Он ничего не сказал, но выглядел так, словно для него предпочтительней было увидеть на этом месте бешеного дракона, чем безобидную мельницу.

– Пойдём, – велел он и, чуть наклонившись, быстро зашагал вперед, и, хотя сам Кьярум был уверен, что голос его прозвучал равнодушно и вполне спокойно, Гилли явственно встревожился.

Мельница находилось не так уж далеко, но шли они не напрямую. Пеплоед предпочитал обходить гнездовища прыгунов, которые стали попадаться там и сям: судя по завышенным стенкам, которые прыгуны строили вокруг гнезд из земли и мелких камешков, здесь они выводили потомство, а какой же дурак полезет к прыгунячьему гнезду, если там лежат яйца или мелкие прыгуны? Вот же пропасть, а! Если здесь есть такие гнезда, значит, тут нет гномов или, во всяком случае, тут нет гномов в большом числе, иначе они бы давно выжгли всё это непотребство.

На одном из виражей, когда обходили гнездовища между стеной пещеры и грудой валунов, Гилли наступил на дохлого мелкого хробоида, распугав доедающих его маленьких прыгунов, и огласил пещеру воплями. Кьярум даже не стал на него рявкать. Сам едва не обделался, когда увидел в свете лаволампы дохлое червеобразное тело длиной с два собственных и мелких прыгунов, которые, словно спугнутые крысы, выбегали из пасти хробоида: они не могли прогрызть плотную шкуру, или как там называется его оболочка, потому пожирали его изнутри, проникая в тело через рот и постепенно забираясь всё глубже. От хробоида уже почти ничего не осталось (оттого вонь разложения просто смешалась с вонью прыгунячьх гнезд), но Обжора еще долго орал, что ничего омерзительней в своей жизни не видел, что ненавидит всё, живущее в подземьях, и что сейчас заблюёт эту пещеру до самого потолка.

– Мерзость, мерзость, мерзость! – повторял Гилли, и в свете грибов и лаволампы его лицо казалось то изжелта-зеленоватым, то сине-зеленым.

– Не ори, – сухо велел Кьярум. – Тут доораться недолго.

И Обжора, бросив на спутника полный отчаяния взгляд, стал повторять тише, но быстрее:

– Мерзость-мерзость-мерзость!

Когда наконец добрались до речушки, на которой стояла мельница, оказалось, что на ту сторону можно перебраться по камням – скользко, конечно, зараза, а поток воды стремительный и брызги холодные, потому сразу ясно: свалишься с камня – река тут же увлечет тебя дальше, постукивая тобою о другие подводные валуны. Но зато перед лицом новой опасности Гилли наконец заткнулся и перестал зеленеть, вместо этого принялся потеть и краснеть.

Весьма удивил Пеплоеда этот срыв перед лицом, то есть перед мордой какого-то там молодого хробоида, к тому же дохлого. За время пути им довелось дважды увидеть этих тварей живьем, притом взрослых – к счастью, одного они видели с большой высоты, он не мог бы допрыгнуть до Кьярума и Гилли, даже если бы услыхал их – то есть учуял, потому как ушей у этих тварей нет. А другой хробоид, встреченный не далее как два дня назад, гонялся за дикими горбачами, и гномам удалось проскочить через пещеру, не привлекая его внимания. Вот это, между прочим, было действительно страшно, и Пеплоед даже не хотел представлять себе, что бы они делали, если бы эта огромная скотина оставила в покое мелких и бесячих разбегающихся горбачей и кинулась на гномов. Однако тогда Гилли почему-то не орал и не зеленел, а проявлял достойные всяческого одобрения собранность и выдержку.

Тогда, в «Дохлом лучнике», Кьярум никак не мог подумать, что из смешного толстяка в вишнёвой мантии получится такой стойкий и целеустремленный спутник. На самом деле, он был почти уверен, что запал Гилли сдуется уже на первый-второй день пути, и тогда согласился взять его с собой лишь потому, что столь ловкий мечник – не просто огромная редкость среди гномов, а что-то совершенно немыслимое, выдающееся… ну и кроме того, никто больше не выразил желания всё бросить и попереться в подземья с Пеплоедом, а будь у Кьярума выбор – еще неизвестно, где бы сейчас находился Гилли. Однако за эти долгие, трудные, полные опасностей и лишений дни Кьярум привык относиться к Обжоре как к воину. Да, неопытному, не знающему подлинных опасностей, не умеющему выживать в подземьях – но всё-таки воину, дух которого столь же крепок, сколь его рука.

И как, в кочергу, вяжутся с крепким духом вот эти визгливые причитания «мерзость-мерзость»?

Впрочем, опыта и гибкости ума Гилли явственно недоставало, от этого он, бывало, переживал о всяких вещах слишком сильно и не по дело. К примеру, давешнюю шутку Пеплоеда насчет того, чтобы съесть Шнейтика, Обжора воспринял всерьез и маялся этим несколько дней, пока не спросил прямо: скажи, дескать, Пеплоед, впрямь ли ты хотел засолить этого безумца и не собираешься ли вместо него сожрать меня. Кьярум тогда даже слов не нашел, только пальцем у виска покрутил.

Мельница выглядела заброшенной, только вода как ни в чем не бывало весело крутила колесо. Стены из земли и веток рассохлись и разъехались, вместо двери зиял пустой проём, с крыши свисали лохмы кожи – они-то издалека да в туманной дымке и казались драконьей головой, помост частично ушел под воду и покрылся скользким зеленым налетом. Странно: получается, за два года кто-то успел возвести эту мельницу, попользоваться ею и забросить.

– Что они тут устроили, в кочергу их кочергу? – бормотал Кьярум, обходя истрепанное здание, заглядывал через дверной проем в пустые залы, откуда пахло плесенью и пустотой. Оттуда, из-за речушки, мельница выглядела веселой и живой, а вблизи – жуткой, подобной давно умершему телу, которое, ведомое непонятной силой, продолжает шевелиться.

Гилли, успевший пройти дальше, всхрипнул так, словно кто-то принялся его душить, и Пеплоед сначала схватился за Жало, а потом уж обернулся, проследил за дрожащим пальцем Обжоры и чуть не выронил молот, честное слово, впервые в жизни чуть его не выронил!

В низине за мельницей простиралось небольшое поле. Заброшенное поле с кое-как собранным урожаем, между грядками валяются оборванные листья свеклы и редьки, вырванная с корнем… фасоль. Не сразу и поймешь – почти все стручки сорваны, кроме самых мелких, наверняка пустых. Над полем в вышине болтается целая система хитро развешенных металлических пластин, стеклышек, хрусталиков и пропасть знает чего еще. Сейчас они припали пылью и грязью. А между грядками ходят…

Кьярум очень долго, очень внимательно стоял и смотрел на них, а потом сглотнул, набрал в грудь побольше воздуха и стал старательно глядеть в сторону, где раскинулись неухоженные плантации кустов-ползунов. Огромные, прекрасные плантации кустов-ползунов, живущие и поныне, поскольку а что сделается этим растениям в подземье? – да, очень кстати, наверное, была здесь мельница в то время, когда рядом с полем жили гномы, которые всё это выращивали. Наверняка они еще и горбачей разводили. Приятели Кьярума из Гимбла, из Сытного квартала, рассказывали, как это удобно: разводить кусты-ползуны и горбачей рядом, потому как горбачи любят обильные плоды кустов, не годящиеся гномам в пищу, и еще эти звери удобряют землю…

Гилли Обжора наконец перестал беззвучно открывать рот и трясти щеками, опустил дрожащую руку и спросил пыльным, прибитым голосом:

– Это что такое?

Надо же, какой сдержанный, давно ли это с ним?

– Это поле, – ответил Кьярум и медленно отер усы. В нос лез гнилостный запах, и Пеплоед не мог понять, чудится он ему или…

…или на самом деле исходит от шатающихся по полю пугал.

Неимоверно хотелось протереть глаза, поскольку те видели перед собой то, чего быть никак не могло, но Кьярум глазам своим верил. Иначе сдох бы в подземьях еще годы назад.

Так вот, глаза уверяли, что по полю ходят два пугала: одно сделано из молодого гнома, почти мальчишки, второе – из старика, они именно сделаны, потому что обычно гномы не рождаются срощенными с машинами.

Ну ладно, на самом деле, это, скорее, машины сделаны немного гномами. От старика взята часть головы: лицо, часть черепа под ушами, шея, ребра и две руки, всё остальное принадлежит машине, шагуну. Про мальчишку не понять, машиной или гномом считать его в большей степени: из укороченных штанов торчат ноги паука-прытки, всего две ноги прытки, топотливые, кинжально-острые, а тело над ними скрыто какой-то старой одеждой – не то ужасно рваной курткой, не то просто наверченными на пустоту тряпками, рукавов нет и рук нет тоже, высокий ворот закрывает рот и нос – или те места, где они должны быть – над ними видны глаза, такие же бессмысленные, как у старика. И над головами обоих гномов-машин – шляпы, точно такие, какие приятели Кьярума из Сытного квартала мастерили, чтобы вешать на палки «от прыгунов». Не больно-то помогало. Наверное, живые пугала лучше, раз прыгуны не растащили овощи (урожай-то собран) и раз их вообще до сих пор нет по эту сторону речки.

Мальчишка-машина и старик-машина ходили по полю, двигаясь по явственно определенному заранее маршруту, не обращали внимания ни на что вокруг, не следили за чужаками. А чужаки, напротив, следили за пугалами очень долго, не в силах ничего сказать, посмотреть друг на друга, отлепить ноги от земли и обойти это поле, потому как… Нет, ну что это такое, отчего и как оно сделалось возможным? Кто и зачем их создал? Почему бросил? И куда потом делся? Что тут происходит, в кочергу вашу кочергу?

Несколько раз парнишка оступился, кинжальные ноги с лязгом проехались по чему-то, и Кьярум понял, что там, среди грядок и засохшей ботвы, лежат тела других пугал, пришедших в негодность. Машина-старик и машина-мальчишка, видимо, доживали свой век. Дохаживали ресурс влитой в них лавы, двигаясь так, как им велено было ходить, чтобы отпугивать от поля живущих в подземьях зверей.

– Сейчас мы без резких движений обойдем это место по левому краю, – произнес Пеплоед чужим сиплым голосом, – обойдем его и пойдем дальше, мы просто пойдем дальше, потому что здесь мы ничего не можем и ничего не должны хотеть. База уже близко. Мы найдем там кого-то, кто объяснит нам, что за безумие произошло в этом месте. Ты слышишь меня, Гилли?

– Я слышу тебя, Кьярум, – глухо ответил Обжора, не сводя глаз с мальчишки на ногах паука. – Мы просто обойдём это место по левому краю и пойдём туда, где живут обычные гномы. Мы уже рядом с тем местом, где живут обычные гномы, грядовые воители, правда ведь, Кьярум Пеплоед?

Глава 7

«Однако сами события, описанные в векописях и легендарии, показывают вдумчивому читателю иное: многие потери просто случаются, и ночи за ними просто наступают, и не обязательно причиненное ими зло будет чем-либо уравновешено впоследствии».

Из поздних заметок старшего векописца Брийгиса Премудрого

счет дням потерян

Они шли на север от Дарума, безостановочно пререкаясь, поскольку ходовайка никак не желала покинуть путников, гномы горой встали на её защиту, а дракон едва не трясся от возмущения. Быть может, и к лучшему: ходовайка и яростные споры изрядно оживляли путь, и оставшийся позади Дарум не смотрел им в спины укоризненной тучей, а если и смотрел, то на него никто не обращал внимания.

В Даруме они не стали тратить время на бесплодные пререкательства о гномах, которые остались в засыпанном пеплом городке: вернуться для их поисков никто не предложил, каждый, включая дракона, понимал, что это отличный способ сгинуть с ними за компанию. Точно так же не было смысла обсуждать, что теперь делать оставшимся в живых: разумеется, двигаться на север, к Масдулагу, а что же еще? Ведь именно таким было изначальное решение, кроме того, в Даруме они встретили множество призраков, которые пали во время битвы за город. Один из них, немолодой, окривевший на один глаз бородач, говорил другому:

– Ты б зрел, сколько машин брошено при Масдулаге! Механисты гибли, а кто еще взможет обуздать эдакое страшило? Осиротели, бедолаги, осиротели. И машины осиротели, и мы. Сколько их там осталось, сколько! В жизни своей не зрел столько машин в одном месте!

– Как теперь смочь бороться? – отвечал ему другой призрак, совсем уж пожилой, одышливый. – Только мы и остаёмся, что ли? Так у нас уж годы не те, сноровистость не та. Третьего дня я как замахнулся, чтоб кинжал метнуть в дракона. Авось в глаз попаду, думаю.

– И что ж?

– И то ж. Как отвел руку, так и стою средь поля, плечо заклинило.

А на площади у фонтана Илидор нашел четверых призраков, среди которых были Иган и Йоринг. Выглядели они куда более довольными друг другом, чем при жизни, а трое гномов и дракон долго стояли возле них в молчании.

Потом развернулись и пошли на север, потому что только в этом и был смысл.

Ходовайка семенила следом, предусмотрительно следя, чтобы между Илидором и ней всегда был кто-нибудь из гномов, а лучше – не один, или отставая шагов на десять. Пока места для манёвров у неё было достаточно: группа двигалась по просторным пещерам, совершенно пустым, если не считать кое-где встречающихся колоний мягкопанцирных жуков или больших, с ладонь размером, пауков. Кое-где встречались заброшенные гнездовища прыгунов, где те, видимо, выводили потомство: всё вокруг было усеяно обломками скорлупы. И кое-где в пещерах, в местах, где собиралась подземная или капающая со стен вода, кишело что-то вроде комьев грязи с подвижными жгутиками. Подходить и рассматривать это никто не стал.

Однако гномы понимали, что дракон пинком сбросит ходовайку с ближайшего уступа, как только у него появится такая возможность. Он поначалу даже обсуждать ничего не желал, только односложно огрызался, но постепенно настырность гномов его раздосадовала, и дракон сделался более разговорчивым.

– Ты говоришь, вы друг друга ненавидите, только чушь это, ясно? – рокотал Эблон, энергично размахивая руками при ходьбе. – Это машина! Нет у неё никаких чувств!

– У меня есть! – цедил Илидор. – У машин тоже. Вон, его спроси!

Дракон мотнул подбородком на Палбра Босонога и тут же, не давая тому вставить слова, брезгливо ткнул пальцем в ходовайку, которая едва не вприпрыжку трусила позади:

– Ты её видишь? Считаешь, у нее нет чувств? Тебя что, свет веры нахрен ослепил?

Пылюга, против ожидания, не обидевшись на такое небрежение к своей вере, замедлил шаг и дождался машину, словно не мог бы рассмотреть её, просто оглянувшись. Дождался, посмотрел на ходовайку, склонив голову, а ходовайка пригнула свою, завиляла вибриссами, принялась подпрыгивать, словно в ожидании подачки. Дракон, ушедший было вперед, обернулся, поджидая гнома. Выглядел он мрачным, глаза почти не сияли, крылья плаща плотно прижимались к его телу, то ли защищая, то ли прося защиты.

– Да-а, – очень серьезно согласился Эблон, снова догоняя Илидора, – ладно, эта машина испытывает чувства, это точно, и еще, знаешь, очень точно: её чувства – что угодно, только не ненависть! Или тебя самого ослепил свет веры или свет твоих собственных очей, или та ржавая кочерга, что воткнулась тебе под хвост? Если ты думаешь, будто ходовайка может тебе чем-то грозить, то ты чокнутый, вот и всё!

Но Илидор упорно не желал объяснять, чего именно ждет от этой машины. Объяснять – значит ковыряться в собственных незаживающих ранах ржавой кочергой: крайне мало приятного, к тому же сами эти раны довольно унизительны – ведь они показывают, что есть некто достаточно сильный, чтобы сотворить с тобой такое, причем безнаказанно. Словом, Илидор не намерен был объяснять, почему дракон не может ждать ничего хорошего от машины, вот и всё, даже от такой маленькой, такой безобидной на вид, такой бесконечно дружелюбной машины.

Дракон подавил порыв обернуться, глаза его сверкнули. В самом деле, а какой кочерги ходовайка дружелюбна? Машины много чего умеют, но только не притворяться, эта весёлая мелкая гадость в самом деле рада всех их видеть, даже дракона. Одичала за сотни лет одиночества, да и весь разговор! Если бы Илидор столько лет проторчал в застывающей реке лавы, видя вокруг только кружащийся пепел и полное ничего – тоже был бы рад встретить кого угодно живого, наверное.

Даже врага?

Дракон снова подавил желание обернуться и получше рассмотреть ходовайку. Насмотрелся уже, спасибо.

Неужели действительно можно одичать настолько, чтобы радоваться врагу так искренне и настойчиво? Чтобы вилять перед ним вибриссами, проситься на ручки, проситься в попутчики? Дракон не знал. Он не мог себе представить двухсот лет одиночества, да и любых других двухсот лет тоже: Илидор даже по человеческим меркам был очень молод. Он только пытался представить, как это: долгое-долгое время находиться в поселении, засыпанном пеплом? Что бы он ощутил, если бы после всех этих долгих-долгих лет в пепельную пустоту пришел кто-нибудь из эльфов Донкернаса? Нет, не Найло – о нем особый разговор – и не один из тех безобидных старичков, вечно бормочущих и погруженных в размышления, а кто-нибудь из тех эльфов, которые лупили Илидора колючей плеткой, когда он был драконышем, из тех, кто морил его голодом, когда ему приходила охота хамить. Кто-нибудь из тех, кто возил его «на задания» в запертой клетке, которая стояла в телеге, затянутой тентом. Или оставлял его на ночь в машинной за какие-то мелкие дерзости, которых Илидор позволял себе предостаточно. А однажды он, еще драконыш, едва не оттяпал палец придурку-эльфёнку, сыну одного из донкернасских эльфов, которому взбрело в голову притащить ребёнка посмотреть на драконов. А ребенку взбрело в голову, что дергать драконов за крылья и за хвост – это потрясающе весело. Когда Илидор укусил этого остолопа, рёв поднялся на весь Донкернас, а отец эльфёнка схватил Илидора за хвост и так шваркнул о стальной корпус машины-дубилки, что от неё отлетела одна из шипованных конечностей. Из рук эльфа драконыш вывернулся и так нашипел на него, так яростно насверкал на него глазами, что тот предпочёл убраться поздорову, а потом Илидор целый вечер, борясь с тошнотой и не в силах выползти из машинной, лежал под стеной и смотрел на шипованные руки дубилки. Он тогда еще не понял, что его не связывает Слово, зато он знал другое: на самый крайний случай у любого дракона найдется, что противопоставить любому эльфу – но не найдется, что противопоставить машине.

И вот что бы он почувствовал, если бы провел много времени в тишине, пустоте и одиночестве, а потом в его обиталище пришел тот самый не-непобедимый враг – донкернасский эльф, который хватал его за хвост? Илидор был полностью уверен: он не побежал бы эльфу навстречу, размахивая вибриссами!

Что получается: ходовайка не видит в нем врага? Интересно, почему бы, ведь она не могла не участвовать в войнах с драконами: в сражения со слышащими воду бросали всех ходоваек, какие были. Может быть, эта машина потеряла память за минувшие годы или просто сошла с ума? Или её магическая сущность изменилась и уже не была той магией, которую вдохнул в неё когда-то безвестный гном-механист?

«И тот механист трепался, мол, магия драконов дана им силой самих гор Такарона! И, говорил он, не годится выставлять против них машины, созданные руками гномов, потому как у них другая сущность, противная горам!»

Если мертвую машину оживила лава, рожденная в недрах Такарона, напитанная не магией гномов, а магией старых драконьих поселений, магией костей с драконьих кладбищ, то… Быть может, потому ходовайка не ненавидит дракона, что стала скорее его дальним младшим родственником, чем творением гномов? Быть может, потому она так искренне ему рада и в самом деле пытается заслужить его расположение, расположение старшего сына Такарона? И пусть сам Илидор ощущает при виде ходовайки раздражение и отвращение – потому что привык ощущать их при виде машин, но ведь он совсем не чувствует того оцепенения, какое вызывают в нём другие машины, даже дохлые, как та прытка!

Если всё так, то эта ходовайка, хотя и умеет менять ипостась, не должна помешать изменить ипостась дракону.

Илидор остановился.

– Эй-эй! – Палбр поднял ладони и тут же встал так, чтобы закрыть от дракона машину.

Но на ходовайку Илидор даже не взглянул. Он сделал глубокий вдох и раскинул руки, почувствовал, как встрепенулись и расправились крылья плаща, дрожь предвкушения прошла по его телу, тепло разлилось вдоль позвоночника, охватило бока, вылилось в живот, воздуха стало слишком много, чтобы грудь могла его вместить, и свет его глаз залил всё вокруг, а через мгновение Илидор стоял перед гномами в облике дракона и поверх их голов смотрел на ходовайку бесконечно удивленными и очень яркими золотыми глазами.

7.1

– Дарзий, ты, что ли?

Голос Кьярума прозвучал в тишине заброшенной базы как грохот, и Дарзий Белокамень сначала метнул на звук кинжал, а потом уже сообразил, что именно это был за звук, и удивленно ойкнул.

Из дверного проема на него вразвалку вышел Кьярум. Жало он удобно устроил на плече – любой гном подтвердит: нет на свете ничего естественней, чем удобно устроить на плече огромный молот. Двумя пальцами Пеплоед брезгливо держал на отлете кинжал. Позади его маячил незнакомый Дарзию гном в потрепанной мантии, толстый, но вместе с тем какой-то сдувшийся, словно совсем недавно он был еще толще, и теперь часть кожи не знала, куда себя девать, и болталась печальными складками под щеками и подбородком.

Два гнома-воина уставились друг на друга с радостью и в то же время – с подозрением, а потом оба одновременно заговорили:

– А где все? – спросил Кьярум.

– А ты здесь что? – пожелал узнать Дарзий.

Еще несколько мгновений настороженного разглядывания друг друга, потом Дарзий пожал плечами и потряс торбой с раздутыми боками:

– Вернулся забрать всякую мелочевку. Я ж из последних, кто уходил, всё не решался. Ты не знал? Уже все, кто выжили, перебрались поближе к землям Жугера, только трое нас туда-сюда шаталось, а теперь уж… Словом, за вещами я пришел. А ты чего?

Кьярум неловко развел руками, опустил взгляд и, словно признаваясь в чем-то постыдном, произнес:

– А я… вот… вернулся.

Гилли, не высовываясь из-за спины Пеплоеда, рассматривал Дарзия. Был он, пожалуй, значительно моложе, чем могло показаться с первого взгляда, и чем можно было судить по тому, как он говорил и держался. Еще не тронутые сединой смоляные волосы собраны скорее не в хвост, а в свалявшийся колтун, выбившиеся из него пряди торчат взъерошенными клоками над головой, придавая Дарзию одичалый вид, весьма годящийся для средних подземий и как-то очень хорошо сочетающийся с пылью, въевшейся в его лицо, шею, руки. На висках нет татуировок, что подтверждает мысль Гилли о возрасте этого гнома – раз он ушел в подземья до начала обучения какому-либо мастерству, то был в то время очень молод. Конечно, есть еще другое объяснение: этот гном оказался столь непроходимо туп, что ни одна гильдия не захотела взять его в ученики, но тупому гному едва ли удалось бы долгое время выживать в подземьях. На Дарзии были штаны и жилетка из коряво сшитых и скверно выделанных шкурок горбачей – тонких, с коротким темным мехом – вперемешку с лоскутами кож прыгунов. Под ними виднелась рубашка – обыкновенная, даже не безобразно заношенная на вид рубашка из шерсти, какие носили в Гимбле. Обувь Гилли не рассмотрел, зато наметанным глазом оружейника оценил легкий молот Дарзия и ножны для кинжалов, болтающиеся у него на бедрах.

– Ну что же, – произнес Дарзий за миг до того, как молчание стало бы затянувшимся, – тогда хорошо, что мы встретились, и нам стоит поговорить. С тех пор, как ты ушел, Кьярум Пеплоед, много чего произошло. Много всего мне нужно тебе рассказать. А когда я закончу свой рассказ – ты решишь: идти ли нам вместе в глубину подземий, или ты выберешь остаться здесь.

Совершенно отстраненно, словно услышал эти слова из какого-нибудь пересказа, Гилли отметил, что Дарзий ничего не сказал о нем самом, словно подчеркивая, что не принимает во внимание спутника Кьярума, и что вариантов было предложено всего два, без всяких там «Или вернешься в Гимбл и продолжишь пить пиво в харчевне».

* * *

Типло Хрипач был, конечно, очень благодарен дракону за спасение из жуткого поселения с пеплом. У Типло просто ум за разум заехал, когда там начало происходить пропасть знает что, и Хрипач мгновенно уверился, что всё: пришла его смерть и, наверное, Брокк Душеед вместе с нею, поскольку храбрецом-то Типло не был и ничуть на свой счет не заблуждался. Когда Илидор сгреб крылами ближайших гномов и потащил прочь из гибельного городка, Хрипач страшно обрадовался, что именно он, а не кто-то другой оказался рядом с драконом в тот миг. Он шел, от ужаса едва шевеля ногами, влекомый вперед драконьим крылом, таким тёплым и мощным, так надежно укрывающим его от бурлящего вокруг ужаса, и без конца твердил одними губами: «Повезло, повезло, повезло, только не выпусти меня, не выпусти меня…».

Какая счастливая случайность! Страшно подумать, какая участь ожидала Типло, если бы кто-нибудь другой стоял тогда ближе к Илидору! Страшно подумать, от каких случайностей иногда зависит жизнь, такая хрупкая, такая ценная!

Но теперь начали происходить всякие ужасные вещи, некоторые оказалась ничуть не менее ужасными, чем пепельный город, съевший весь их отряд, чем призраки Иган и Йоринга, безмятежно сидящие на скамейке у мёртвого фонтана разрушенного города Дарума. Сначала Илидор страшно собачился с Эблоном и Палбром из-за ходовайки, и Хрипач очень боялся, что дракон их бросит. Вон он какой стал, серьезный и злой, как тогда в Узле Воспоминаний, когда нарычал на всех, и когда от его рычания целый отряд гномов едва не обосрался, а ведь среди них было множество стражей и воинов куда храбрее Типло! Только в тот день Илидор быстро успокоился, а теперь его злость бурлила долго, и глаза его делались всё более хищными, и казалось, будто горсти маленьких монет, из которых они состоят, размягчаются от внутреннего жара, оплывают, превращаются в озёра густого жидкого золота. В их диком, яростном сиянии, таком пугающем, было даже что-то завораживающее, и Хрипач, глядя в эти злые глаза с чуть вытянутым кверху зрачком, вспоминал истории про змей-гипнотизёров – в Приглубном квартале о них рассказывал один торговец, выходивший в надземный мир. Тогда Типло не понимал ощущений, которые описывал торговец, зато теперь припомнил его слова очень ясно: чувство возбуждающей опасности, которая оцепеняет до звонкости в голове, и в которую хочется кинуться, как в пропасть.

Подземья понемногу сходили с ума.

В одном из проходов пол оказался спиной гигантского хробоида, вонявшего гнилым мясом – гномы с руганью отшатнулись, выхватывая оружие… но дракон, с интересом изучив спину, заявил, что это вовсе не спина, и по ней можно пройти. Гномы продолжали вопить, ругаться и махать молотами, Эблон завёл свою песню про свет солнца, который слишком долго не озарял этих подземий, Палбр кричал, что Пылюга – недоумок, а солнце не светило в подземья никогда, ходовайка свернулась в мячик и каталась туда-сюда по «спине хробоида», словно показывая: тут безопасно, а Илидор отчего-то веселился, смеясь едва не до слёз. Как они в конце концов прошли по тому проходу – Типло не знал, поскольку лишился чувств от мысли, что придется ступить ногами на спину хробоида и ощутить под своими башмаками подгнившее мясо. Очнулся он позднее, когда эта часть пути осталась позади, и гномы устраивались на ночлег. И Хрипач, конечно, понимающий, что обморок – позорище, испытал огромное облегчение от того, что всё минуло само собой, и ему даже не нужно знать, каким именно образом, а гнилостная вонь преследовала его целый день.

– Кочергой чесать такое счастье, – тихо стенал Хрипач и тёр нос, пытаясь изгнать из него смрад дохлятины, – почему я не остался в Гимбле?

На следующий день они наткнулись на трещащую пещеру. Там пахло водой и сочными кустами-ползунами, а еще по ней бродили мягкопанцирные жуки в безумном количестве, и как бродили! Взгромоздившись друг на друга по трое-четверо, составляя цепочки и круги с другими компаниями жуков, шурша и перебирая лапками, покачивая туда-сюда серовато-белыми брюшками. Их панцири, обычно тускло-синие, блестели фиолетовым, непонятно от чего отражающимся светом. И всё это мельтешение, круги, цепочки, качающиеся брюшки и отсветы панцирей составляли движущуюся картину, словно ожил диковинный узор на гигантском отрезе ткани. И гномы, сами того не замечая, стояли и пялились на эту пещеру-картину до тех пор, пока не принялись приплясывать в ритме её движения.

Быть может, еще немного – и они тоже бы залезли друг на друга и пустились в пляс, подергивая брюшками, если бы Илидор не принялся окликать их по именам:

– Эблон! Пылюга, твою кочергу! Палбр! Типло! Очнись, или я тебя пну!

В их ушах в это время звучал треск, пронзительный и вкусный, так ловко совпадающий со стуками сердца, и голос дракона омерзительно ломал этот ритм, врывался в него слишком яркими, слишком сияющими звуками, шкрябал мурашками плечи. Гномы долго не хотели отзываться, морщились, мотали головами и совсем не замечали ходовайку, толкавшую их под колени, и дракону пришлось рявкнуть всерьез, по-драконьи, чтобы вымести из их ушей ритмичный жучиный треск, чтобы остановить их ноги, притопывающие в такт танцу. И тут же гномы жутко перепугались, а Илидор, задрав подбородок, с бодрым и звучным напевом пошел вперед, прямо через скопище танцующих жуков, и гномы, не желая оставаться в одиночестве, ринулись за ним. От бодрой песни стало чуть полегче и почти не страшно, только очень противно, потому на жуков старались не наступать. И еще долго после того, как пещера осталась позади, все трое гномов то и дело вздрагивали, вспоминая жучиный танец, стук в ритме собственного сердца и спасительную золотую нить драконьего голоса, которая выдернула их из сна наяву.

Типло тогда впервые с тоской подумал, что ему, быть может, стоило бы остаться в пепельном городе. Тогда бы он умер один раз, а сейчас приходится умирать от страха снова и снова, и это немыслимо выматывает, потому что никакое избавление от страха не получается окончательным.

Почему Илидор не спас из пепельного города кого-нибудь отважного и неустрашимого? Вот как Йоринг, например, Йоринг Упорный, не знавший сомнений и терзаний. Или Эблон, который идёт вперед без страха, напоенный внутренней исступленной решимостью. Или Палбр, который сносит тяготы как неизбежное зло, зная, что там, впереди его должна ожидать награда: удивительная машина, к которой ни один механист не прикасался за многие десятилетия забвения. Или даже Иган…

Особенно Иган! Да, эта неловкая гномка, которая была самой слабой, медленной, нелепой в их отряде и которой теперь так ужасно не хватало! Только сейчас Типло понял, насколько рассчитывали на спокойную рассудительность векописицы все они, даже дракон, а может быть – как раз дракон больше всех: он единственный, кто воспринимал её совершенно серьезно и, как теперь припоминал Хрипач – Илидор постоянно на неё оглядывался, сверяясь с ней, как она сама сверялась со своими картами. И только теперь Хрипач понял, как успокаивало их всех безостановочное шуршание пергамента и попутные пояснения векописицы, её рассказы о всяких вещах, о которых повествовала легендария, о местах, которые должны быть впереди или которые были тут прежде… Благодаря Иган все они, двигаясь по подземьям, ощущали связь с прадедами, когда-то тоже ходившими этими путями, и не чувствовали себя затерянными в недрах Такарона. А теперь, когда Иган умерла, единственной связью с предками стали изредка встречаемые призраки, а чувство потерянности росло с каждым шагом.

Иган могла сделать еще столько важных и добрых дел, но она ничего больше не сделает – просто потому что не она стояла рядом с драконом, когда над безымянным городом загустел серый пепел.

А если дракон тоже погибнет? Или потеряется? Бросит их? Без него они будут бродить по этим лабиринтам, пока не умрут или не сойдут с ума, очарованные танцем жуков… или пока не иссохнут от голода, ведь пищу тоже находил дракон – мало, но всё же им хватало, чтобы двигаться дальше. У Илидора это называлось «обжор местности»: он замирал, прислушивался к чему-то, обращая одно ухо к земле и прикрывая глаза, ноздри его тревожно трепетали, крылья подрагивали, а потом он говорил: «Ага!» и указывал, где можно найти кусты-ползуны, они же – пастбища горбачей, или, на худой конец, особо толстые пристенные грибы, какими питались мягкопанцирные жуки. От грибов в первые дни у Типло болел живот, но это было лучше, чем умирать от голода. С водой и вовсе не было проблем, воду Илидор чуял безо всяких усилий, безошибочно, издалека.

Дракон, единственный из всех, умел выбирать безопасные пути в подземьях – да, именно так: по сравнению с тем, что им встречалось, многие дороги были еще хуже, настолько хуже, что никто даже не выяснял, что же там, на тех путях, которые дракон предпочитает обходить. Живых существ Илидор и не ощущал так, как воду или руды, но все чувства его были острее гномьих, и еще он умел чувствовать дрожь камней, потому не раз вовремя уводил отряд с опасных направлений – к примеру, не позволил оказаться на пути большого стада горбачей, удирающих от прыгунов. Животных было столько, что гномов бы просто смело бы, размазало по стенам, не уберись они вовремя в отвилку.

Иногда Илидор без всяких пояснений менял направление, и его не спрашивали почему: каждый был уверен, что не желает этого знать. Может быть, впереди гнездо хробоидов размером с целую пещеру, а может быть, дракон свернул, просто чтобы послушать очередных призраков, которых тут попадалось на удивление немного.

Дважды они шли через пещеры, наполненные пауками, которые жили вместе с обезумевшими гномами. В первый раз Эблон, громко выражая удивление, направился к старику, скрючившемуся под стенкой, и тот, выпучивая на Пылюгу водянистые глаза, заорал что-то вроде «Гар-Ди! Гар-Ди!», и отряд едва успел бесславно сбежать от наводнивших пещеру пауков. А умалишенный дракон, доведя спутников до безопасного места, вернулся назад, чтобы «полетать над ними и всё хорошенько рассмотреть». Они едва не рехнулись, пока дождались его возвращения, а он вернулся таким оживленным, что гномы поверили: да, ничего интереснее пауков и сумасшедшего старика Илидор в последнее время не встречал. Как необычно. Просто потрясающе. Что еще хорошего живёт в этих глубинах?

И на следующий же день они наткнулись на других безумцев и их ручных пауков…

– Это гномы у пауков ручные, – любезно пояснил Илидор, – они тёплые и у них есть кровь для старшего паука.

От этих слов Эблон и Палбр исполнились негодования и пожелали немедленно всё в пещере разнести, а Типло пожелал немедленно оказаться где-нибудь в другом месте. В той пещере жило целое семейство: двое мужчин, две женщины и мальчишка лет трёх, по виду совершенно нормальный, но абсолютно дикий. Эблон так вознегодовал по поводу гадкого положения гномов в этих подземьях, что Илидор был вынужден пригрозить обратиться в дракона и уволочь его из пещеры силой, если тот не прекратит топать ногами, орать и рваться перебить всех пауков.

– Кто тогда будет кормить этих гномов? – сердился Илидор, но Эблон, плюясь и размахивая молотом, кричал про свет отца-солнца, который он обязан донести до этого беспримерно тёмного угла мрака.

Пока спутники пререкались, безумцы позвали целое полчище пауков, и пришлось драться. Результатом была уйма потерянного времени, по уши заплёванные паутиной гномы, горы паучиных трупов вокруг и убитый безумец, который, воинственно вопя, побежал на Палбра с булыжником в руке и тут же получил топором по лицу. Из-за этого Эблон орал еще дольше, еще громче, до полного исступления, и перестал разговаривать с Палбром. Остальные безумцы, скуля, уползли в темноту, а Типло почти пожалел, что он не может тоже рехнуться и остаться здесь, чтобы больше никуда не идти. Еще долго его кожа помнила прикосновения прохладной липкой паутины, в ушах стоял жалкий скулеж гномов, а глазам казалось, будто они улавливают мелькание паучиных спинок.

Но Типло шел. И остальные тоже шли вслед за драконом, взбирались на уступки, проползали под низко нависающими шершавыми сводами, хлюпали через пещеры, воняющие болотом, съезжали на задницах с осыпей, двигались, двигались, двигались вперед и понимали: если Илидор по любым причинам покинет отряд – все они накроются кочергой в глубинах Такарона.

Нет, это смешно: гномы, всю жизнь проведшие в подземьях, пропадут в них без дракона, который впервые видит подземья! Предков которого они изгнали отсюда!

Трое гномов могли бы всерьез задуматься о том, кто чьё место занял тогда и по какому такому праву, однако задумываться им было недосуг. Поссорившийся с Босоногом Эблон чувствовал себя оскорбленным, отчего особенно неумолимо нёс в глубины свет отца-солнце, бросаясь на каждого встреченного прыгуна и страшно замедляя тем самым движение отряда. Палбр, обидевшийся на Пылюгу, посвятил себя попыткам приручить ходовайку, которая всё жалась к Илидору (тот продолжал её игнорировать, но хоть выбросить больше не пытался), а Типло целыми днями ныл и стонал, не вслух, так про себя, и переживал о том, как будет погибать во глубине этих гор, если дракон вдруг исчезнет, ну или если не исчезнет.

После того как они вышли на поселение а-рао, Типло трясся целый день. Там не было ничего ужасного: обустроенная у реки пещера, запахи жидкой похлебки и гари, тощие оборванные гномы, которые возятся там и занимаются самыми обычными делами: кто следит за пасущимися горбачами, кто стирает, кто ставит новые подпорки для шкур – жили а-рао в шатрах… Но было в них, чумазых, голодных, что-то такое омерзительное, дикое, из-за чего Типло никак не мог перестать на них смотреть. И висел в этой пещере странный запах, чужой, острый и гнусный.

Эблон порывался броситься в селение с молотом наперевес и «Всё там сокрушить во славу отца-солнце, ибо эта гниль расползлась непотребно далеко и скоро доберется до самого Гимбла, если не воспрепятствовать ей», и Пылюга так орал, что привлек внимание жителей пещеры. Тут же ленивый чумазый поселок обернулся многоруким воинственным зверем: на них ринулись абсолютно все, десятки мелких вопящих гномов с камнями, железными прутами, ржавыми топорами, которые едва могли поднять их тощие руки – мужчины, женщины, дети, целая лавина неслась на незваных гостей, а Эблон в ответ тоже орал и рвался к ним; Илидор сначала держал Пылюгу под мышки, потом плюнул и перекинулся в дракона. Тут же а-рао с воплями побежали от него, и замешательство продлилось достаточно долго, чтобы гномы и дракон успели убраться из пещеры, а там уж Илидор умудрился запутать следы. Погоня за ними продолжалась еще полдня, от далеких воплей у Типло сводило кожу на затылке, но Такарон помог своему старшему сыну-дракону скрыться и скрыть своих спутников. После этого Эблон сделался совсем уж буен.

– Я всерьез требую, дракон, отложить поиски бегуна! – громыхал он. – Вернуться к поселку и залить его светом отца-солнце, свет которого…

– То есть вырезать подчистую? – орал в ответ Илидор. – Как и нахрена?

От воплей у Палбра разболелась голова и он всерьез предложил дракону потерять Пылюгу во глубине подземных нор.

– Он всё равно ничего не заметит! – уверял Босоног. – Примется носить свет своего солнца куда ни попадя и будет доволен! Ему не нужен бегун и провожатый к бегуну, он лишь одержимится всё крушить – вот и пусть крушит, не станем ему мешать!

– Я тебе сокрушу башку сейчас за такие слова! – негодовал Эблон, который, разумеется, подслушивал. – Ты смерти моей желаешь, да, смерти в глубине подземий?

А потом настал день, когда Типло Хрипач начал прощаться с жизнью всерьез: уж если в средних подземьях водится вот такое, то Такарон окончательно сошел с ума, и всем им уготована страшная и жуткая участь.

Они даже не сразу поняли, останки чего обнаружили в этой пещере. Сначала увидели двоих крупных прыгунов, которые жрали какую-то жутко смердящую дохлятину; Эблон понёсся на прыгунов с воплями, прыгуны понеслись сначала к Эблону, а потом от него, Палбр присоединился к погоне, Типло наблюдал за ними… и только один Илидор, уловив в недоеденной туше какую-то странность, подошел посмотреть, что там жрали животные. На его ругань сбежались все гномы и ходовайка, а один недобитый прыгун, хромая, улепетнул в вырытый в стене проход.

На земле лежала… машина, что-то вроде шагуна, только вместо двух рук у него было шесть длинных манипуляторов, толстый составной хребет – шагуний, ноги – тоже, а плечи – гномьи, и голова – тоже гномья. Основательно объеденная прыгунами. Призрака не было: видимо, это создание упало сюда откуда-то сверху или же прыгуны его сюда притащили – последнее казалось маловероятным, машины ведь зверски тяжелые.

Вопрос, который Илидор задал Палбру, насмотревшись на это создание, в общем смысле можно было перевести как «Что это?». Ответ Палбра, тоже в самом общем смысле, сводился к тому, что у Палбра нет предположений, и он изрядно обескуражен увиденным.

Типло пятился, не сводя взгляда с этого ужасающего создания, пока не споткнулся о неровность пола и не грохнулся на задницу. Он больно ударился о камень, но едва ли понял это, так и сидел, вытаращив глаза, и, не мигая, пялился на нелепую груду металла и плоти.

– И лишь глубочайшие глубины мрачного мрака, куда испокон времени не заглядывал свет отца-солнце, могли породить подобное создание, – как сквозь сон слышал он слова Эблона.

У Пылюги было такое выражение лица, словно он сам не понимает, что именно говорит. Стоял перед машино-гномом, держа обеими руками свой молот, и чуть покачиваясь всем телом.

Палбр тёр горло. Илидор и ходовайка подошли к останкам поближе. Ходовайка вела себя совершенно невозмутимо, как будто не видела ничего необычного – и, наверное, в самом деле не видела, для неё одинаково нормален был и гном, и машина, а что они обычно не совмещаются между собой – на это ходовайкиных пониманий не хватало. Илидор же преодолел разделяющие его и машину три шага так, словно каждый из них был шагом в пропасть. Крылья плаща сначала встопорщились, и под ними клубился мрак с грозовыми проблесками, а потом они облепили тело дракона так, что ему, наверное, дышать было трудно.

Однако он подошел к машине, словно преодолевая сопротивление ветра, и опустился подле нее на колени, сначала поведя плечами, чтобы немного ослабить хватку собственных крыл. Осмотрел останки внимательно, хотя Типло видел, что тело дракона напряжено и плохо двигается, словно по венам его пустили каменную крошку вместо горячей крови, а по позе Илидора было ясно, что он готов в любой миг вскочить и… наверное, бежать отсюда без оглядки. А кто бы не побежал? Однако дракон заставил себя просидеть рядом с гномо-машиной так долго, как потребовалось, чтобы хорошо рассмотреть всё, что он считал нужным рассмотреть. Ходовайка топталась рядом с ним, шевелила вибриссами, пригибала голову и непонятно что пыталась выразить: поддержку, ободрение, небрежение?

– Они в самом деле сращены, – наконец сказал Илидор, нарочито медленно поднялся (видимо, потому что ему очень хотелось отпрыгнуть), так же неспешно отвернулся и отошел к Палбру. – Не сшиты, не сварены, а как бы встроены, насажены друг на друга. Кто мог такое сделать? И могла ли эта вещь быть живой?

Палбр выразился в том смысле, что он всё еще страшно растерян и ничего не может сказать об этом невероятном существе.

Пещеру они покинули быстро и в молчании. Не обсуждали больше того, что увидели, но Типло замечал, что Эблон теперь еще с большим подозрением таращится в каждый темный закуток, а его приговорки про отца-солнце звучали всё более агрессивно – в том смысле, что каждый должен нести свет в тёмные углы, даже если это убьет решительно всех. Палбр сделался очень задумчив и на привалах подолгу изучал ходовайку: то вертел так-сяк её вибриссы, то с бормотаниями простукивал пластины, то заставлял сгибать ногу и отмерял на ней что-то при помощи собственных растопыренных пальцев. Дракон стал беспокойно спать и почти прекратил напевать, а что до Типло – ему сделалось совсем погано, потому как идти дальше он уже не мог, а не идти не мог тоже.

Плевать, даже если меня заберет Брокк Душеед, думал Хрипач, шмыгая носом и делая перед спутниками вид, будто это у него насморк разыгрался. Брокк Душеед не может быть хуже вот этого ужаса, только ведь этот ужас еще и не заканчивается никак и… Типло мучало подозрение, что впереди их ждёт нечто еще более мрачное и ненормальное, хотя ну куда уже дальше, вашу ж кочергу.

Будь у стража Приглубного квартала Типло Хрипача чуть больше отваги, он бы, вероятно, хорошенько разбежался да сиганул в какую-нибудь из лавовых рек, что исправно встречались на пути отряда.

* * *

– Бред! – рявкнул Шестерня так, что брызги слюны попали на розово-зеленый панцирь жука-бойки, в который Фрюг вкручивал крепление.

Висок и ухо Шестерни пересекала свежая царапина, из бакенбарды был вырван клок. Борода с одной стороны стояла дыбом: под ней на щеке наверняка налился черный синяк и опухоль: новая стражая змея, сборка которой завершилась вчера, получилась бракованной, буйной, и усмирять её пришлось всем механистам, собранным в сборочной для протокольной подстраховки – то есть как раз на такой случай. Итогом дня стали несколько пришедших в негодность кожаных шлемов, погнутые нагрудные пластины, ожоги и разобранная на запчасти змея. Так что сегодня настроение Шестерни было еще гаже обычного.

– Или твой Лузис – спятившее трепло, или ты сейчас решил меня р-разыграть! – Фрюг наставил на Годомара отвёртку.

Рукатый стискивал зубы, старался сохранять невозмутимое выражение лица и пытался выбросить из головы пренеприятнейшую картину: собственное тело, истыканное копьями стрелунов.

– Бр-ред! – повторил Фрюг. – Как можно поверить в такое, а?

Годомар старательно молчал. Нужно сосредоточиться хоть на чем-нибудь, отвлечься, чтобы не издать ни единого звука, могущего сойти за ответ, за желание пререкаться или что-то объяснить. Не выразить лицом ничего, способного сойти за такое стремление. Иначе оглянуться не успеешь, как найдешь себя пришитым к гобелену. Он принялся изучать густые седые усы Фрюга, летяще-встопорщенные вбок и назад, словно оглаженные ветром. Кончик левого уса едва заметно розовел: пол-лица Шестерни забрызгало кровью вчера, когда… нет, не когда усмиряли стражую змею, а позже, когда другая молодая стражая змея отрабатывала атакующие броски на механисте, который оживил ту, негодящую.

Годомар никак не мог убедить Фрюга, что нехорошо тренировать стражих змей на гномах и нехорошо так расточительно разбрасываться механистами, на обучение которых ушли годы. У Фрюга на всё был один ответ: машины должны слушаться механистов, тогда другие гномы не пострадают. Машины должны быть собраны умелыми механистами, тогда они будут послушны твёрдой руке.

А что машины, оживленные Фрюгом, были самыми буйными из всех – в том всегда оказывалась вина негодных материалов или слишком горячей лавы.

– Есть драконы, дышащие льдом, это я понимаю, – Шестерня нахмурился, и шрамы на лбу сделали его лицо отвратным и жутким, то есть еще более отвратным и жутким, чем обычно. – Я понимаю: есть такие, какие слышат воду. Мы научились бороться и с теми, и с другими, и со многими пр-рочими, так хорошо научились, что все они просто пер-редохли в глубинных подземьях от ярости наших войск и действия наших машин! Потому что мы научились спр-равляться с их магией!

«Наши предки научились, – мог бы сказать Годомар, – сами-то мы нихрена не придумали для противовеса драконам, потому как никаких драконов в глаза не видали». Но Рукатый, разумеется, молчал и даже движением брови не дал понять, что у него вообще есть какое бы то ни было мнение о драконах и словах Шестерни.

Фрюг положил рядом с собой пришейный кусок панциря.

– Но дракон, умеющий дурить головы? Грёб я кочергой подобные истории!

Шестерня принялся закручивать очередное крепление с такой яростью, что из панциря жука полезла металлическая стружка. Шестерня смахнул её ладонью, двумя руками с трудом приподнял панцирь, заглянул внутрь, что-то пробурчал себе под нос с неудовольствием.

– Так вот, или я хочу знать, как именно дракон может делать такое, или я не желаю слышать этот бр-ред снова! Ты понял меня, Годомар? Я дал тебе серьезное поручение, а ты приходишь ко мне с детскими стр-рашилками! Я не потерплю такого небрежения, это понятно?

Рукатый не был уверен, что уже можно кивнуть без опасения получить по лбу тяжеленным панцирем жука-бойки, потому не пошевелился. Фрюг посмотрел на Годомара, подумал и покачал головой, словно не веря собственным глазам.

– Ты впрямь поверил? Ты что, дур-рак? Если бы дракон мог морочить головы, он бы кочергу нам дал, а не Слово! Он бы просто пришел в Гимбл и сразу всё заполучил, чего он там желал: наших карт, наших воинов, дороги в подземья? Велика тр-рудность!

Годомар покачнулся, словно его ударили, а Фрюг снова фыркнул, заплевав панцирь и собственную бороду, вытащил из ящика жучиные усики и коротко мотнул подбородком:

– Иди отсюда, Рукатый. И можешь не возвращаться без ответов, ты меня услышал?

– Я тебя услышал, Фрюг, – уже из двери мастерской ответил Годомар и быстро вышел вон.

7.2

– А вы многое переделали с того времени, как я тут был.

Кьярум оглядывал большое помещение перед каменной лестницей, прижавшейся к стенке. Прежде тут была харчевальня, стояли ряды столов, сделанных из чего попало, теснились полки и ящики с едой и питьем, а под дальней стеной, утопленный в пол, был выложен длиннющий очаг. Теперь же это был непонятного назначения зал. Всё, что сохранилось от прежнего времени – широкая лестница под одной из стен, две другие теперь были заставлены ширмами так, что свободного места получалось не очень-то много; рядом с ширмами – рычаги, повсюду стоят бочки и ящики – отчего-то кажется, что это не те самые, в которых прежде хранились припасы, хотя внутрь не заглянуть, всё прикрыто крышками и тряпками. Там-сям валяются мешки и железки, в одном из углов зарастает пылью что-то вроде навеса торговой палатки. От тепла, которое прежде дарил всегда горящий очаг, не осталось и воспоминаний, зал был гулок, холоден, вонюч: запах пригорелой пищи, которым было наполнено это место прежде, сменился запахом металла, тухлятины, машинного масла и запустения.

– Точно, многое поменялось, – Дарзий отправился к одному из ящичных развалов, – тут всё переделали еще в то время, когда собирались ферму устроить. Потом забросили. Да. Вы садитесь, – он махнул рукой, – нет, не там, во-он туда садитесь, там табуреты рядом, под мешками посмотри, ага.

Кьярум и Обжора нашли под мешками несколько низких широких табуретов, судя по их виду, сколоченных еще во времена короля Ёрта, и неохотно уселись там, куда указал Дарзий: перед ящиком, где стояла железная плошка с вонючими тряпками в жиру и давно потухшая лаволампа. Рядом валялась миска с отбитым краешком, покрытая толстенным слоем пыли. Сразу за ящиком располагалась ширма, пахло от неё дурно: видимо, кожу выделали плохо, и часть её гнила так долго, что запах до сих пор висел между ней и припасами, или что там закрывала эта ширма. Не сговариваясь, Кьярум и Гилли уселись к ней лицом.

Погремев железками в ящике под лестницей, Дарзий сделал вид, будто достает бутылку с самогоном откуда-то из коробок, но Гилли ясно видел: знакомец Кьярума добыл бутыль из собственной котомки. Потом, уже не таясь, из другого ящика он достал паршивые кубки из ползуновой кожи: остроконечные, кое-как скрепленные, наверняка протекающие. Подошел, корча лицо в гримасе, которая, как не сразу понял Обжора, должна была изображать приветливую улыбку.

– Ну да вы проходили через пещеру. Должны были видать, какие там поля наворотили. Мельница-то стоит еще?

– Стоит, – Кьярум принял кубок и теперь смотрел, как Дарзий осторожно выковыривает ножом из бутылочного горлышка плотно свернутые куски кожи. – Только ты мне понятно поясни, Дарзий, что это за кошмарище такое вы там устроили? Это ж гаже прыгунячьего говна в кружке!

– А, ну да, ты же возражал против фермы. Словно у тебя было право голоса, Пеплоед, проведший среди нас всего два года. – Дарзий делал вид, что полностью поглощен открыванием бутылки. – Ты не был в надземном мире, Кьярум. Не пробовал суп, который люди варят из фасоли, свеклы и всяких других растений. Не едал эльфских свежих салатов и пушистых пирогов. Не знаешь, как варить самогон из ботвы, которая…

– Да ты тоже не был в верхнем мире и не пробовал это всё! – возмутился Пеплоед.

– Ну не был, и что, мне Аранга рассказала, – надулся Дарзий и сел спиной к ширме, напротив Пеплоеда и Обжоры, и начал разливать пойло по кубкам, которые гномы быстренько подставили. Завоняло грязными тряпками и плесенью.

– Ты мне зубы не заговаривай какими-то салатами-посолатами, – Кьярум взмахнул кубком. Его содержимое, разумеется, уже отыскало дорогу наружу через плохо заделанный шов и смочило Пеплоеду пальцы. – Ты мне скажи, что это там ходит такое между грядками!

– А. Ну, гм, – Дарзий утвердил бутылку на столе, опустил взгляд. – Значит, ходят еще.

– Ходят еще, – передразнил его Кьярум. – Это чего?

– Это вот и есть самое главное из всего. Давай выпьем!

Дарзий на миг прижал к груди кубок, заявляя здравицу, и быстро опрокинул его в глотку. Кьярум и Обжора тоже выпили, и какое-то время все трое были неспособны продолжать разговор: хватали ртом воздух, утирали слёзы, стучали ладонями по ящику-столу.

– Из чего вы эту дрянь делаете? – в конце концов сумел произнести Кьярум. – Из грибов и дохлых хробоидов?

– Точно! – Дарзий в последний раз смахнул слёзы. – Вообще-то, я не знаю. Но думаю, что да.

– Ну ладно, рассказывай, – поторопил Кьярум. – Я уж точно ничему не удивлюсь больше, чем тем несчастным, которых соединили с машинами. Кто это делает, как это возможно и зачем, объясни мне! К нам присоединился кто-то из механистов? Он стал создавать машины из шпионов а-рао, которых вам удалось захватить в плен? Их владения ширятся, мощь растёт, вы узнали их коварные планы и придумали собственный ответ для устрашения?

Дарзий навесил на лицо выражение большого воодушевления, открыл рот, и Гилли показалось, что он уже почти слышит слова: «Да, верно, так всё и было!» произнесённые фальшиво-бодрым голосом. Но потом Дарзий мотнул головой и снова взялся за бутыль.

– Нет. Всё не так. Давайте выпьем!

Выпили. Второй кубок пошел бодрее, слёзы уже почти не текли, а дыхание если и перехватило, то всего на миг-другой. В животах, давно живущих впроголодь, сделалось тепло, на головах словно разжались железные обручи. Большой зал, воняющий тухлятиной и заброшенностью, уже не казался одиноким и пугающим – если на то пошло, в нем можно было найти даже некоторый уют. А что: просторно, каменно и прыгуны не кусают.

– Примерно в то время, когда ты решил вернуться в Гимбл, мы нашли несколько интересных направлений в дальних подземьях, – заговорил Дарзий. – Там обитает множество паучиных живунов с камешками, все непуганые, богатенькие. Еще мы раскопали местечко, где мигрируют горбачи, тоже непуганые и жирненькие. Стало возможно вести жизнь чуть посытнее, ты понимаешь. Но вместе с тем мы убирались всё дальше от опасностей и ответов на вопросы, которые большинство из нас всё еще занимают. А-рао давно разбежались из тех мест, где можно нас встретить. Мы думали, они подбираются к Гимблу через западные пути. Мы спорили, что нам нужно делать с этим: охотиться на их лазутчиков в других местах? Оставить их на совести города? Вырезать прыгунов, подбираться к потерянным городам, теряя воинов? Ну ты знаешь, Кьярум, еще при тебе со стороны некоторых таких, кто постарше, было много трёпа. Дескать, грядовые воители измельчали. Что мы забыли, зачем уходили в подземья наши предшественники. И, значит, неплохо бы нам снова погибать пачками, да чтобы смерти были пострашнее, а то наша жизнь становится всё более долгой и сытой. Смешно, конечно, что не нравилось это как раз тем воителям, кто постарше. Но они говорили, что скоро не будет разницы, где мы живем: в подземьях или в городе, и в этом была доля правды. Ну ты помнишь. Ты понимаешь, да-а уж!

Кьярум повел плечами, и рукоять Жала выше поднялась над его плечом. Он не был уверен, хочет ли Дарзий сказать что-то вроде «Вот и ты сбежал обратно в город, проведя в подземьях всего два года, никчемный гномишко, лишь только набил карманы драгоценными камнями!», и на всякий случай дал понять, что слушать ничего подобного не станет.

– Но всё-таки, – словно не заметив его движения, продолжал Дарзий, – что бы стало с подземьями, если бы в них не было грядовых воителей? Велика ли беда, что мы хотим есть досыта и отнимать у живунов камешки? Без нас тут бы расплодилось столько прыгунов, что врата Гимбла просто рухнули бы под ними! А-рао паслись бы на гимблских пастбищах, жирея хлеще горбачей! Поля кустов-ползунов…

– К слову о полях, – рыкнул Кьярум. – Хватит зубы заговаривать, расскажи толком, что происходит!

– Там, на поле – это не а-рао, – наконец решился Дарзий. – Это бывшие наши.

– Что? – воскликнул Гилли.

Дарзий прищурился на него, перевел взгляд на Кьярума, но тот сидел с совершенно расслабленным лицом и лишь беспечно махнул рукой: дескать, говори ты свободно, ты же понимаешь: толстяк не опасен, что он сделает-то? А я, Кьярум Пеплоед, слушаю тебя очень внимательно, Дарзий Белокамень, и очень, очень заинтересован в твоей истории. Особенно в той части, где про паучиных живунов и про камни, ты бы не мог повторить?

– Слушай, мы видели, как Брокк Душеед приходит за нашими друзьями. Да ты и сам видел это, Кьярум. Разве не потому ты решил убраться обратно в Гимбл? Подумал, что если в конце не будет разницы, то какой смысл доживать в подземьях кратко? Если можно жировать и Гимбле долго на все те камешки, которые ты…

– Вовсе не потому я ушел! – вознегодовал Пеплоед. – Я тебе вломлю сейчас за такие слова, Дарзий, и не посмотрю, что хочется дослушать, чего ты там расскажешь!

– Да всё, всё, не пыли! – Белокамень отодвинулся, положил ладонь на рукоять молота, и Кьярум мгновенно перестал надуваться, как перекормленный горбач-шестиног. – Не пыли, говорю. Слушай дальше.

Пеплоед устроился поудобнее и принялся слушать, а взгляд у него был нехороший, тяжелый, и Дарзий это, конечно же, видел, поскольку отнюдь не был слепым или тупым. Иначе, как уже понял Гилли, он бы просто не выжил в подземьях.

– Так вот, я уже сказал: жизнь наша становилась всё мрачнее, а споры между – всё сильнее, и едва не пошёл раскол, ты понимаешь. Всё оттого, что не стало предводителя, вот как я думаю. Ведь как погиб Боргр, еще при тебе, так никто толком и не сумел встать во главе с тех пор. И тут некоторые из ребят, которые ходили в глубокие подземья – Зуг у них там был заводилой, не помнишь его?

– Тот чокнутый, что пришел сюда из-за Храма?

– Ну да, что пришёл сюда резать прыгунов и хробоидов. Так у него потом совсем снесло купол. Так-то посмотришь – вроде нормальный, а как заладится про тьму и свет, ну просто туши лаволампы. Так вот, он стал говорить, что наших сил не хватит, чтобы донести свет повсюду. Ну и тут он, хотя и прибахнутый, а прав, конечно. И вот он и его ребята стали говорить, что все наши сложности из-за двух вещей. Первое, значит, это бесцелье, что у нас нет общего большого устремления. Ну, например, вырезать всех прыгунов из подземий! Или там – раскопать все потерянные города! Или: разобраться, отчего камни плавятся в некоторых местах. Ну и оттого, что большой цели у нас нет, мы не можем договориться друг с другом даже в мелочах. А вторая сложность – это, значит, малосилье, поскольку гнома недостаточно, чтобы свернуть горы. А если бы у нас была и большая цель, и большая сила, то нам бы ясно стало, зачем мы живём, зачем мы в подземьях и всё такое прочее.

Дарзий умолк на полуслове и сделал вид, что его страшно заинтересовали собственные ногти.

– Так, я понял! – Кьярум поднял ладонь, а вторую прижал ко лбу. – Получить большую силу – это соединить себя с машиной, что ли? Эти пугала были вашими первыми опытами, да? А теперь Зуг собирает машины в подземьях и… Твою кочергу, Дарзий, скажи мне, что ты не спутался с Зугом! Что те пугала возле мельницы сделаны из мертвых тел! Скажи мне, что вы не использовали живых гномов на эти лоскутные одеяла из тел и машин!

– Само собой, они были мертвые! – возмутился Дарзий. – Там же одни ошмётки! Как такое отделить от живых, ты в уме ли?

– Ну и кто же тот гном, сумевший осуществить подобную сборку, да притом успешно? – спросил Гилли.

Дарзий и Кьярум уставились на Обжору такими глазами, словно с ними заговорила бутыль с самогоном. Гилли остался совершенно невозмутимым. Разумеется, он замечал, как изо всех сил Дарзий притворяется, словно никакого Гилли тут нет, хотя и принес три кубка, но говорить явно желал только с Пеплоедом. Однако Обжора плевать хотел на заскоки этого сомнительного гнома, а если Кьярум почему-то желает принимать правила, предложенные сомнительным гномом и внимательно выслушивать его жуткий трёп – ну, значит, и Кьярума тоже в пропасть! Ибо он, Гилли из рода воинов – вовсе не Гилли из рода терпеливых-потакателей-всяким-трепачам!

– Неужели среди грядовых воителей вдруг случайно затесался талантливейший механист? – спокойно рассуждал Обжора, глядя на Кьярума и тоже показывая, что желает общаться только с Пеплоедом. – Откуда же он мог взяться? Величайше сомневаюсь, чтоб даже в Гимбле, среди механистов, нашелся гном, способный свершить подобное. Соединить вместе тело из плоти и металлические, обсидиановые части – быть может, для этого даже не требуется быть механистом, а достаточно хорошо понимать, как устроены и как действуют тела. Пусть даже это не противоестественно, если тело принадлежит гному, рожденному от камня, как и металл рожден от камня. Но вдохнуть жизнь в мертвеца, соединенного с машиной? При этом сделав машинную часть ведущей – ведь смысл всего действа именно в том, чтобы задействовать машинную силу и выносливость совместно со смекалкой гнома! – и гном должен быть оживлен, иначе мертвое тело просто сгниёт!

Кьярум потряс головой. Гилли говорил слишком сложные вещи, слишком много сложных вещей. Пеплоеду никогда не приходило в голову узнавать, как действуют машины – просто существовали гномы, которые умели их делать, оживлять и командовать ими, вот и всё, а что у них внутри и какие тонкости требуется учитывать, чтобы всё это работало – ну ему-то какая разница? И какая разница Гилли? Откуда он вообще это знает?

– Откуда ты знаешь так много про машины? – спросил Дарзий, эхом повторив мысли Кьярума, но, вопреки ожиданию, в голосе Белокамня было не удивление, не испуг, а уважение, как если бы Гилли проявил вдруг отвагу, ловкость, твердость духа, умение обращаться с оружием и другие качества, достойные воина.

Они у Обжоры были, но Дарзий этого и предположить не мог. Интересно, как он себе это представляет: до базы грядовых воителей в средних подземьях добирается гном-рохля? Гном-размазня? Возможно – иди такой гном с отрядом, но Кьярум и Гилли были вдвоем!

Тут Кьярум крепко задумался. Возможно, Дарзий счёл, что Пеплоед притащил целый отряд? Возможно, потому он затеял эту обстоятельную беседу и сел именно лицом к двери, а никак иначе, и нарочно не спросил Кьярума, вдвоем ли они пришли сюда или вомногером. Точнее, не так: Дарзий Белокамень уверен, что с Пеплоедом и Обжорой пришли другие гномы, и что сейчас они находятся где-то неподалеку. Но тогда почему он смело рассказывает о столь сомнительных вещах? За его спиной тоже есть отряд? Или Дарзий не видит ничего особенного в том, что Гилли мог сюда добраться: Белокамень так много времени провёл в средних и дальних подземьях, что, быть может, и не считает путь от Гимбла досюда такой трудностью, которая вообще стоит внимания.

– Мой дед был механистом, – ответил Гилли на вопрос Дарзия. – Мне доводилось бывать в мастерских: у отца не было дара оживлять машины, из него не получилось смены для деда, так он надеялся, может, хоть из меня вырастет…

И он пожал плечами. Мантия висела на нем мешком, оттого движение выглядело скорбным, и Дарзий даже с долей сочувствия посмотрел на татуировки оружейника на висках Гилли. Обжора меж тем тряхнул головой и продолжал:

– И я понимаю: в таких превращениях есть еще большой замысел: создать симбиоз, дуэт, то есть одновременно ведущим должен быть гном, его разум, его сообразительность, и машина, ее сила, ее бесстрашие… и, очевидно, её покорность хозяину.

– Про покорность ты загнул, – Дарзий просто обязан был сделать какой-нибудь решительный жест, потому взял со стола бутыль с самогоном. – Гном, который всё это придумал, Жугер, он про покорность не говорил и слова. Гномы, которые объединились с машинами – они нормальные.

Кьярум вдруг понял, что сжимает кубок очень сильно и должен разжать пальцы, иначе ему придется пить самогон из смятых ошметков кубка, а выпить теперь хотелось нестерпимо.

– Я видел их, – продолжал Дарзий, – я говорил с ними. Я знал тех гномов до того, как они стали скрещами, ну, это Жугер их так называет: скрещи, скрещенные с машинами, значит. В общем, они все остались собой, понятно тебе, никаких там «Слушаюсь, мой тёмный господин», никаких «Я не помню своего имени и что, кочерга раздери, я тут делаю». Это словно их посадили машине на шею, как механиста сажают, только выглядит это иначе.

– Не знаю, не знаю, – Кьярум оставил кубок в покое и теперь двигал туда-сюда по ящику потухшую лаволампу. – Твой рассказ странный, как жопа на знамени.

Гилли смотрел на Пеплоеда с большим подозрением. Тот вел себя и говорил так, словно его подменяли по ходу беседы. Иногда его слова и действия были именно такими, каких ожидал Обжора, а иногда – совершенно иными. Не то чтобы Гилли очень хорошо узнал Пеплоеда за время совместного путешествия, но по-настоящему поразить его Кьярум смог только раз, в пещере с безумцем Шнейтиком. Тогда Пеплоед вел себя не так, как можно было ждать, потому что ему было нужно нечто, о чем Гилли тогда не знал. Теперь у Обжоры было ощущение, что Пеплоед опять пытается получить нечто такое, чего не понимает Гилли, и каким-то способом, которого Обжора не постигает прямо сейчас. Вместе с тем нужно понимать, сказал себе Гилли: там, в пещере Шнейтика, Кьярум знал, с чем столкнулся и как себя с этим вести, а тут – тут не знал. Кроме того, на Шнейтика Пеплоеду было наплевать, а на воителей – нет. Он ожидал зова от них, два года сидя в харчевне «Дохлый лучник», он слушал новости и сплетни, надеясь услышать что-то о них. А когда прошло уже очень много времени, и воители не пришли, Кьярум сам пошёл к ним, взяв себе в спутники… ну, кто вызвался, того и взял. И Пеплоед шёл сюда, надеясь и страшась, наверняка сотни раз представляя в своей голове встречу и её тоже немного страшась, проговаривая про себя слова, которые скажет, если ему будут рады, и которые произнесёт, если его отторгнут. Он шел через опасности и вопреки им, он шел к тому, что оказалось самым важным, самым нужным в его жизни, но когда он пришел, то обнаружил… вот это.

Нет, решил Гилли, не удивительно, что Кьярум теперь ведет себя странно. Удивительно, что Кьярум способен сохранять спокойствие. Удивительно, что Кьярум не раздолбал тут всё. Наверное, история Дарзия имеет еще большее значение, чем может представить Гилли, раз Пеплоед, которого внутри сейчас должно колотить, как сухие горошины в игрушке-трещотке, умудряется сохранять хотя бы видимость спокойствия.

– Вообще, если хочешь знать, я не слушал этого придурка Зуга, тошнит меня от его Храма. Но я говорил с теми, кто потянулся за ним, я видел их. Они стали сильными и, ну, как это – проворными. Объединились с машинами так, словно это такое дело, природное, понимаешь? Жугер говорит: почему нет? Мы рождены от камня, как и всё то, из чего сделаны машины. Так ли мы далеки друг от друга? Или вот, опять же, Зуг. Он где-то наткнулся на бродячую башню, тебе встречались такие? В Масдулаге их делали когда-то, словом, Зугу одна попалась. От самого Зуга к тому времени, ты знаешь, уже не так много осталось, последний поход в подземья его потрепал сильно, запал он там свой подрастерял вместе с кусками мяса, и Жугер его, ну, привязал к этой башне, чтоб хоть какая польза продолжала быть. Помог её заправить, оживить и связал их вместе, дал Зугу задачу – шастать по подземьям, собирать машины и всех их стаскивать к…

– А сам Жугер соединился с машиной? – влез вдруг Гилли. Кьярум выглядел так, словно его долго били железной лавкой по голове.

– Вроде нет, – Дарзий поморщился. – Так ему и не надо. Других тоже никто не вынуждает, многие гномы приходят к нему такими, как есть. А потом просят приделать им машины. И что?

– Многие гномы приходят к нему для чего? – продолжал допытываться Гилли.

– Я же сказал: наша малая сила – это одна сложность, а вторая – бесцельность. У Жугера есть цель. И теперь, как остальные наши за ним потянулись…

– Остальные. Потянулись. Делать из себя машины, – повторил Кьярум и положил на стол ладони. – Дарзий, я, честное слово, это очень длинная шутка. Я всё жду, когда ты наконец начнёшь смеяться и кричать «Разыграл!».

Дарзий медленно покачал головой.

– Грядовых воителей больше нет, Кьярум. Таких нет, каких ты знал. Они изменились.

– Их больше нет, потому что они изменились, они ушли в глубину подземий и превратили себя в машины, – проговорил Пеплоед.

У него был вид гнома, отчаянно борющегося со звоном в ушах: Кьярум открывал и закрывал рот, двигал челюстью взад-вперед, мотал головой.

– Что-то мне такое, – невнятно пояснил он наконец. – И, значит, ты – последний, кто еще этого не сделал, но и ты сдался, поскольку теперь тебе кажется, что это отличная идея.

– Да, – просто ответил Дарзий. – Это хорошая идея. Это еще и способ навязать подземьям свою волю. Всё, что мы делали прежде – этого мало, Кьярум. Ты знаешь это. Так вот, Жугер умеет такое, что мало не покажется никому в подземьях, даже механистам из Гимбла не снилось подобное!

Кьярум долго тёр ладонями щёки, что-то ворча, мотая головой и время от времени фыркая, словно пловец, надолго задерживающий дыхание. Наконец махнул рукой и потянулся к бутылке с самогоном, налил в три кубка.

– Получается, у воителей теперь появилась большая цель, – проговорил он, отдышавшись. – И, получается, прежние цели, которые ты теперь так легко зовёшь маленькими – они тоже вроде как не забыты. Так?

Белокамень осторожно кивнул.

– И ты теперь тоже хочешь быть наполовину машиной, потому как это очень здорово. Я что-то такое говорил уже да? Просто оно звучит, как пивной водопад среди ясного неба. Трудно поверить, что такие штуки вообще могут работать – нет, я знаю, я видел этих пугал, но они не походят на что-то осмысленное…

– Но я видел! – Дарзий бил себя кулаком в грудь и хватался за бутылку, потом ставил ее обратно и хватался снова: просто нестерпимо хотелось выпить еще немного, но очень уж крепка была, зараза, самогонка. А раз крепка – значит, нехороша для серьезных бесед, поскольку пропасть знает куда заведуча.

– Что же, ты видел, – рассуждал Кьярум, оглаживая усы. – Я не то чтобы не верю тебе, Дарзий, ты знаешь, я бы даже хотел поверить! Я говорю себе: в кочергу сомнения, вдруг это действительно решение всего, что нас маяло в течение многих лет, но… кто знает, что ты на самом деле видел! Может, тебя обманул этот, как там его, Жугер! Может, ты пьян был или вовсе спал! Я не знаю, что ты видел! А вот я, я, Дарзий, видел тех двух пугал, и они хреново смотрятся! Не знаю, как насчет прыгунов, а меня они перепугали – будь здоров! Я не хочу стать таким же или видеть, что мои друзья такими стали…

– Да не можешь ты сейчас говорить серьезно! – заорал Гилли и зажал уши ладонями. – Ты обсуждаешь, хорошо ли стать наполовину машиной? Ты спятил, Кьярум Пеплоед, или опился до зелёных прыгунов? Ведь тебя вело сюда нечто совсем иное…

– Как раз это! – Пеплоед хватил по ящику кулаком, и давно потухшая лаволампа глухо звякнула. – И об этом же думали все другие грядовые воители, когда их сил стало мало, когда сделалось мало их самих…

– Появилась другая сила, – перебил Гилли. – Еще вопрос, что именно она сделала с воителями, и не врёт ли тебе твой приятель.

– Но-но! – вскинулся Дарзий и потянул руку к рукояти молота.

– Вот именно! – перебил Кьярум. – Если ты не врёшь. Я с того и начал.

– Да не вру я! – гаркнул Дарзий и тоже грохнул ладонями по ящику, отчего несчастная лаволампа подпрыгнула. – Я видел и говорю тебе, что сделали наши! Те, кто жил тут! Кого ты знал, Пеплоед! Ты помнишь Гори Беззубого? Он нынче очень даже зубатый! Стены может грызть, я не шучу! И что за важности, если грызет не своими зубами, а новыми, обсидиановыми, которые на его второй голове!

Гилли чуть отъехал назад вместе с табуреткой. Глаза Кьярума округлились, он отер усы и голосом чуточку тоньше обычного спросил:

– Это как же можно приделать гному вторую голову?

– Каком кверху!

Дурацкая детская присказка Дарзия на миг будто вернула их обоих в старые… ну, не то чтобы добрые времени, но все-таки из дня сегодняшнего они выглядели неожиданно задорными и полными светлых надежд, даже если оба гнома знали, что на самом деле те дни были полны трудностей, превозмоганий, крови, пота и дерьма.

– Вторая башка у Гори теперь вместо культяпки, понял? Зверски выглядит, но вещь стоящая, он взаправду ею камень грызет. Балай Смешняга говорил, что Гори мог себе и руку вместо культяпки получить, но вот захотел башку. Он странный, скажешь?

Кьярум крякнул.

– Так у Гори еще полтела паучиные теперь, приставлены от прытки. Вот так вот. Смешняга рассказывал. Ноги у Гори-то совсем недавно пропали, оползнем раздробило, я его еще не видел после этого. Так вот скажи мне! Скажи мне, Кьярум Пеплоед: что бы было с Гори в прежние времена, если бы оползень раздробил ему ноги?

– Известно что, – тяжелым голосом ответил Кьярум – совсем не дело было это рассказывать при Гилли. – Если он был в тот день с друзьями и соратниками, то они бы вняли его просьбе о славной смерти, чтобы встретить её, не убоясь, и чтобы явилась за Гори Йебе Светлая, а не Брокк Душеед. Друзья и соратники донесли бы Гори до ближайшего обитания прыгунов или, на худой конец, к путям хробоидов, и оставили бы его там славно сражаться в меру оставшихся сил. А если бы рядом не было соратников…

Кьярум развел руками.

– Вот так-то, – Дарзий степенно кивнул, расправил плечи, убрал с ящика руки и весь исполнился какой-то торжественности. – А теперь у Гори появился способ послать Брокка Душееда в пропасть, хотя бы еще на несколько времени. Гори продолжает жить и сражаться, и всё благодаря…

– С кем? – взревел вдруг Гилли.

Он схватился двумя руками за ящик, точно сейчас рухнет на него пузом; лицо его было красно и перекошено. Дарзий сжал кулаки: очень они чесались сломать нос этому вечно лезущему во все жируну, но Белокамень пока не понял, насколько чтит своего спутника Пеплоед, потому кулаки придерживал. Заполучить в свои ряды Кьярума, бывалого воина, было бы весьма нелишним, а ведь никто не становится благожелательнее, когда его соратнику ломают нос. Кроме того, думал Дарзий, толстяк тоже может сгодиться на что-нибудь, если захочет: как говорит Жугер, не бывает лишних голов, желающих дать свой разум созданиям нового мира. Более того, Жугер на деле многократно подтверждал эти слова: сколько старух, стариков, калечных детишек и баб из а-рао превратились благодаря таланту Жугера в толковых, полезных, красивейших и величественных скрещей! Не то чтобы это так уж сильно продлило их жалкое существование, но в нем хотя бы появились польза и смысл.

– С кем они сражаются? – раздельно повторил Гилли. – Если судить по твоим рассказываниям, то у этого Жугера уже должна собраться целая армия, но против кого он собирается её использовать?

– Да-а, – смущенно протянул Кьярум, и Гилли отстраненно подумал, что это смущение похоже на камешек в рукояти игрушечного меча. – И верно. Если бы Жугер был одним из грядовых воителей, я бы понял, к чему ведут его стремления: искать и уничтожать гнездовья прыгунов, засыпать ходы хробоидов золой и солёным камнем, исследовать подземья, невзирая на ужасы и страхи, пробиваться в глубины, собирать камешки, выжигать стрекучую лозу, биться с а-рао!

– Так а я о чем! С Жугером подземья уже стали безопасней! Сколько он горбачей сжег и разогнал, целые племена…

– Горбачи-то ему чем помешали?!

– А ничем, только без них прыгунов стало меньше! Теперь-то им приходится жрать только грибы, жуков и друг друга! Хитро придумано, скажи? Не бить кусачее, а лишить кусачее жратвы, чтобы оно само передохло!

– Да в подземьях пропасть прыгунов! – рассердился Пеплоед и остервенело почесал место недавнего укуса прямо над коленом.

– Но не кишат же, – обиделся Дарзий, словно это он самолично, молота не покладая, уничтожал горбачей и прыгунячьи гнёзда.

– Да лавинами носятся! – начал было Кьярум, но тут снова вылез Гилли:

– А Жугер бился с а-рао? Он проходил дальше тех мест, что разведывали грядовые воители? Он знает что-нибудь про глубинные базы а-рао? Кьярум говорит, вы не видели тех, подлинных, которые живут еще дальше, глубже, за пределами их скудных владений, и что никто не знает наверное. Как выглядят те, другие…

И Гилли застыл с открытым ртом. Тут же на ногу ему наступил Кьярум, наступил пребольно, прямо на вросший ноготь на большом пальце, да еще и надавил, так что у Обжоры едва слезы из глаз не брызнули. Однако он едва осознал боль: в голове его взрывались цветные пузыри прозрения, били изнутри по черепу гладко-гулкие потрясательные камни, всё вокруг зажужжало и отдалилось, но сапог Кьярума, давящий Гилли на ногу, сыграл роль замка на сундуке, потому его прозрение: «Жугер – а-рао!» осталось внутри взрывающейся головы, не исторглось из горла.

В самом деле, ну кем ему еще быть, если никто не живет в подземьях, кроме а-рао и грядовых воителей, прирастающих только гномами Гимбла, а из слов Дарзия совершенно ясно, что механист Жугер – не гимблянин! Даже по имени ясно: дурацкое оно, не гимблское.

– А Гилли ведь задал хороший вопрос, – словно через подушку услыхал Обжора голос Пеплоеда. – Знает ли Жугер, где находятся глубинные базы а-рао? Знает ли, чем они живут и чего желают?

Кьярум требовательно смотрел на Дарзия. Тот, наблюдая замешательство Гилли, отодвинувшийся подальше, к странно пахнущей ширме, теперь выглядел расслабленным и спокойным. Положив локоть на торчащий в полу высокий рычаг, Дарзий совершенно искренне и очень тепло ответил:

– Кьярум, он умеет и знает всё это и многое другое. У него куча планов, как обустроить подземья. И как их изучать – тоже. Разве иначе воители бы за ним пошли?

– А они пошли? – гавкнул Гилли. – Или тех, кто не хотел, сначала перебили, передушили, сожгли, а оставшихся запугали, заманили, свели с ума?!

– Он меня умучал, как понос в дороге, – пожаловался Дарзий Кьяруму и нервно забарабанил пальцами по рукояти рычага. – Вот же он я, не передушенный, не запуганный, не безумный. Чего этот гном хочет, ты мне скажешь?

– Нет, – медленно проговорил Пеплоед после короткого раздумья и отер усы. – Не скажу, чего он хочет, поскольку не знаю. Я так думаю, ему просто стоило бы уняться.

Дарзий одобрительно хохотнул.

– Что?! – взвился Гилли и вскочил, опрокидывая табурет. – Ты его защищаешь, ты поддерживаешь его, Кьярум? Ты слушал его речи и сам повредился умом? Почему ты терпишь этот поток мерзости, эти гадкие подробности, зачем выспрашиваешь о них, почему не велишь ему заткнуться, почему мы не уйдем отсюда, как будто ты… Ты хочешь пойти с ним? Ты хочешь превратиться в такую же тварь, как те, на поле?

Гилли затрясло, он отступил, мотая головой, держась ладонями за щеки. Дарзий стиснул пальцы на рукояти рычага.

– Эй, эй! – Кьярум вскочил и пошел к Обжоре. Белокамень застыл. – Гилли, ты подумай еще раз о том, что он говорил! Ведь ты уже немного знаком с подземьями, ты понимаешь, какая великая сила требуется, чтобы просто не сдохнуть тут! Что же говорить о безопасности, о тех тварях, которые станут угрожать Гимблу, если не держать их в узде, чем это может обернуться для…

– Да эти скрещи – они же будут угрожать Гимблу больше всех! – заорал Обжора. – Ты что, не понял? Да ты взаправду рехнулся! Он что-то подсыпал тебе в кубок!

– Гилли…

– Стой где стоишь, Пеплоед! – Обжора выхватил из ножен свой меч, и клинок заплясал в его ловких руках.

– Обними меня хробоид! – поразился Дарзий и вскочил.

Кьярум уже выхватил Жало и обходил Гилли – с одной стороны, нет, с другой, останавливался и качался на месте, словно в замешательстве, и молотом тоже покачивал, и вроде как пытался что-то сказать, но Обжора не слушал, орал нечто бессвязное и воинственно всхрапывал. Дарзий потянул руку к ножнам на бедре, но Кьярум так беспорядочно носился туда-сюда перед Гилли, закрывая его собой, что Белокамень не рискнул использовать метательный кинжал.

– Слушай, ты, жирный недоумок! – Дарзий быстро пошел вперед, открепляя от перевязи собственный молот. – Тебе стоило остаться в…

Кьярум наконец замахнулся, только не на Гилли, и Белокамень от удивления промедлил целый миг, которого Пеплоеду хватило, чтобы круто развернуться и…

С ужасно громким «Хрусь!» и тошнотворно-влажным «Чвяк!» удар Жала снёс голову Дарзию.

Гилли застыл на полувзмахе. Дурацкая мантия, висящая печальными складками, и обвисшее лицо Обжоры с вытаращенными глазами и трясущимся подбородком составляли такой выразительный и надрывный ансамбль – хоть статую ваяй. «Неопытный воин, осознавший, что одного лишь владения мечом недостаточно» или нечто похожее.

– Хотел сказать, что ты здорово подыграл, – сухо бросил Кьярум, – но, вижу, ты всерьез меня за недоумка принял. Сойди-ка с того места, проверим, что делает этот рычаг. Могу поспорить – открывает дырку в полу, и как раз там, по-моему, будет самое место для этой безмозглой падали Дарзия.

Глава 8

«Следует твёрдо уяснить: машина – не такова, каково полноценное живое существо, рожденное от камня или земли, или древа. Мы много пользы можем извлечь из машин, много поручить им и многое взять от них, но они никогда не станут настолько живыми, чтобы сделаться нам настоящими друзьями и спутниками. Так говорю вам я, Криви Золотые Клещи!»

Векопись, ветвь главных наук, раздел «Соображения механистов Масдулага о природе и возможностях машин»

Ходовайка окончательно осмелела, она уже не опасалась дракона, а тот по большей части продолжал делать вид, будто не замечает её и не помнит о её существовании, и гномы были довольны уже этим – куда более безобидное поведение, чем швыряться ходовайкой в пучину кружащегося серого пепла. Иногда на привалах машина будто невзначай подкатывалась к Илидору и тянулась вибриссами к крылу его плаща. Крыло на это недовольно поджималось, а дракон косился на машину, прищурившись и ярко пылая глазами, но не прогонял.

– Чего она к тебе всё льнёт? – с большим неудовольствием ворчал Эблон. – Ты ж ей ничего хорошего не сделал, а смотришь так, словно пытать её собираешься.

Сам он всю дорогу с необычным для себя терпением и даже, кочерга раздери, нежничаньем, пытался подружиться с ходовайкой (машина! настоящая ничейная машина!), но та, хотя и вела себя с Пылюгой приветливо, явственно тянулась к Илидору. Собственно, дракона, который согласен был разве что терпеть её присутствие, машина откровенно предпочитала гномам, которые относились к ней с куда больше теплотой.

– Она теперь работает на одной лишь лаве, – рассуждал Палбр Босоног, недоученный механист, – всё, вложенное создателями, из ней давно выветрилась, она стала как бы мертвой и ничейной. А потом лавы наглоталась и очухалась. А лава откуда? Изнутри Такарона, а внутрях Такарона у нас что? Драконьи кладбища и сдохбища. Вот и выходит, что напитая ими машина больше дракону родня, чем нам служитель. Потому она к нему и тиснется.

Эблон и Типло этого объяснения не принимали и негодовали: если машина не окрысивается на дракона, то это еще не значит, что гномы ей стали не указ! а к Иган эта ходовайка как липла? Да окажись тут настоящий механист – он бы живо приструнил машину, говорил вредный Пылюга, который так и не помирился с Палбром. Зато Илидор на утверждения Палбра ничего не возражал и даже не кривился, а для Босонога это было куда важнее. И еще он замечал, как Илидор щурит глаза, как подрагивают уголки его губ, и был уверен: дракон что-нибудь да замышляет.

За много дней путешествия по подземьям Палбр всё не мог определиться, как он относится к этому дракону и на какое место в своей системе отношений с окружающими следует его определить. Да, у Босонога была такая система, очень хорошая, выработанная еще в те времена, когда он учился у механистов. Наверное, это было самое ценное, что Палбр оттуда вынес, если не считать двух полузатертых татуировок на висках с изображением шестерней.

Механисты делили машины по видам, и механисты-ученики должны были запоминать бесконечные таблицы и списки: первыми в них значились боевые машины, затем – сторожевые – те, которых собирали в Гимбле. В других городах, конечно, тоже кое-что подобное умели в прежние времена… но мастера-механисты, не говоря о них слова дурного напрямую, давали понять шевелением бровей, поджатыми губами, надутыми щеками, кто в подземьях делал самые толковые машины для сражений. Следом в таблицах были обозначены другие виды: вот разведывательные, такие делали когда-то в Масдулаге, а сякие – в Ардинге, вот поисковые – их в прежние времена производили, к примеру, мастера Вулбена. А потом, когда ученики думали, что им удалось хотя бы осмыслить всё это, не сойдя с ума – оказывалось, что это только начало. Потом к спискам добавлялись прицепки и оказывалось, что все виды машин подразделяются еще на типы, классы и прочее: по назначению, размеру, способу действий, самостоятельности, потенциальной опасности для механистов, по способу расходования лавы и много по чему еще.

У многих учеников от всего этого голова шла кругом, а вот Палбр очень любил списки и графики, по которым сразу делалось ясно, что для чего предназначено, как может действовать, а как не может, нужно ли его опасаться, когда и насколько. Со временем он и гномов стал помещать в похожие таблицы, появившееся внутри Босоноговой головы, и это было так же удобно, как и с машинами: сразу ясно, кто для чего годится и от кого чего ожидать, а чего ожидать, наоборот, не нужно.

Дракон в Палбровы внутриголовные таблицы не лез. Не мог Палбр понять, что это за зверь такой – дракон, чего от него ждать и когда. В самом начале пути Илидор был весёлым и знал, кажется, всё на свете, во всяком случае, всё, что требовалось для путешествий по подземьям. Потом оказалось, что дракон весел вовсе не всегда и знает он не всё, что он может быть не только полезен, но и опасен, не только вдохновлять спутников бодрыми напевами, которые навевают мысли о боевых маршах, но и, к примеру, швыряться внезапно обретенными машинами безо всяких на то причин. Вытаскивать подвернувшихся под крыло гномов из гибельного пепельного городка и оставлять на верную гибель других гномов, с которыми вроде как успел сблизиться за время пути.

Со спокойным бесстрашием продолжать движение в глубину подземий, лишившись большей части отряда и не имея никаких боевых способностей. Во всяком случае, в стычках с прыгунами, которые теперь происходили почти ежедневно, Илидор ничего особенного не демонстрировал: не плевался огнем, не душил кислотой, даже ипостась почти никогда не менял, отмахивался мечом с таким себе успехом, нередко получая болезненные укусы. Но отчего-то, имея все основания вернуться в Гимбл за подкреплением, дракон наотрез отказался идти обратно, хотя после пепельного городка и гибели спутников даже боевитый Эблон Пылюга растерял часть своего пыла и однажды, в миг душевной слабости, смущенно спросил, не пора ли присматривать обратную дорогу.

– Рано или поздно так и будет, – зловеще ответил дракон. – Настанет день, когда подземья дадут мне все ответы, которые способны дать, и тогда я скажу: «Тут мы больше ничего не можем, настало время возвращаться в Гимбл!». Но, возможно, к тому моменту все вы будете круглосуточно кричать от ужаса и не услышите моих слов.

Гномы выпучили глаза, а Илидор расхохотался, он смеялся и смеялся и никак не мог уняться и, утирая слёзы, пояснял, что нет, он ничего такого не хотел сказать, и он никого не держит в подземьях, но сам пойдёт вперед.

Если не считать подобных шуток, страшно неуместных, по мнению гномов, Илидор с бесконечным терпением относился к своим спутникам, и это тоже выглядело странным, с точки зрения Палбра. Сам он подчас с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить Эблону, когда тот горланил про свет солнца в груди, или чтобы не врезать Типло Хрипачу, когда тот причитал, что все они сгинут в этих подземьях. А Илидор им ничего не отвечал, только иногда отшучивался или принимался напевать что-нибудь воодушевляющее. Босоног при звуках этих мелодий вспоминал всякие гномские истории про отважных воителей, хотя и непонятно, почему – конечно, дракон не мог петь про гномских воителей. Эблон тоже очень приободрялся, с большим энтузиазмом начинал вспоминать недавние стычки с прыгунами и даже сетовал, что не может отнести их лапы в Храм и получить причитающееся вознаграждение, поскольку одна пропасть ведает, сколько времени им еще предстоит бродить по подземьям, и во что за это время превратятся прыгунячьи лапы. А какие образы рождались в голове Типло – это только он и знал, однако пение и на него действовало, поскольку на какое-то время Хрипач затыкался, шагал бодрее и даже не норовил прятаться за спины спутников при выходе в очередную пещеру. И, казалось Босоногу, ходовайка под драконьи напевы тоже топает вперед бодрее, едва ли не подпрыгивая на своих смешных тонко-толстых ногах.

* * *

Типло Хрипачу всё труднее было выносить дракона и всё досадней делалось от понимания, что без Илидора он и полдня не проживёт в подземьях.

Гномы-спутники тоже сердили Хрипача:, он злился, что не может переносить тяготы с таким же терпением и достоинством, не испытывая, кажется, желания схватиться за голову и бежать с воплями… да какой там бежать, Эблон умудрялся собачиться с драконом, требуя помедленней передвигаться по подземьям. Не дают ему, вишь ли, нести свет повсюду, не всех встреченных прыгунов он успевает расколошматить. Всякий раз, когда Пылюга нёсся на очередное прыгунячье семейство, вынуждая спутников делать то же самое, Типло обмирал от мысли, что крики привлекут хробоидов к месту побоища.

А дракон… он вообще не понимал опасности – так считал Хрипач. Наблюдательный гном мог бы отметить, что черты лица Илидора становятся всё резче, словно их обтесывает скульптор, и что дракон всё реже смеётся, его напевы становятся всё менее весёлыми, а сияние глаз – приглушенным и более тёмным, почти оранжевым.

С точки зрения Типло же, дракон выглядел так, словно вовсе не было множества дней в глубинах подземий: спокойное, если не безмятежное выражение лица, чистая кожа, которая даже не побледнела за то время, что он не видел солнца, блестящие золотистые волосы, словно только недавно вымытые с теплой водой и золой. Почему-то не умиротворение Илидора, не его отстраненность, а именно эти эльфско-блестящие волосы бесили Типло в драконе сильнее всего. Вечно этот Илидор бегает к подземным речушкам, особенно к тем, которые протекают недалеко от лавовых источников – купается он там! Нет, серьезно, как можно после дневного перехода бегать к источникам купаться, почему у него остаются на это силы, как он смеет с таким воодушевлением смотреть в будущее, что его занимают всякие мелочи, вроде чистоты волос? И как смеет Илидор нахально демонстрировать свою драконью беспечность, улыбаясь хотя бы уголком рта и блестя волосами, когда его страдающие спутники по три раза на день прощаются с жизнью?

Может, не все, но Типло Хрипач, разнесчастнейший из гномов – точно. И нет ему покоя ни днем, ни ночью: жуткость подземий преследует его даже во снах, заползает в них липкими пальцами, оставляет во снах свой тревожный запах, чтобы преследовал Типло, чтобы не позволял отрешиться от себя, забыться, закутаться в спасительный кокон небытия. А днями, во время переходов, его преследуют мысли одна другой страшнее, в них картины пережитого и едва-не-пережитого наползают друг на друга, вихрятся вспышками-красками, а те перетекают в отзвуки, в запахи, в мурашки по коже. И сколько же на долю путников выпадает опасностей: и осыпи, и прыгуны, которых вечно задирает этот дурак Пылюга – а прыгуны в этих глубоких подземьях какие-то особо крупные и кусачие, вон даже дракон теперь всё время чешется от их укусов! И временами приходится, ступая на цыпочках, огибать пещеры, где они кишат кишмя, словно черви в гнилом мясе, и обжирают грибы, растущие на стенах пещер так быстро, как не должны расти. Если постоять миг-другой, то можно увидеть, как на месте только что откушенных прыгунами кусков нарастают новые – сам Типло этого не видел, он не мог стоять и смотреть, но так говорил Эблон Пылюга, требуя немедленно ринуться туда, в гущу событий, и нести свет в тёмные углы.

Непонятно, как этот гном умудрился дожить до сего дня с подобными замашками.

Там-сям, подогревая страх Типло, попадались воронки хробоидов – и кто знает, вдруг эти твари прямо сейчас снова подбираются из глубины? А стрекучая лоза, там-сям заполоняющая целые пещеры, из-за чего иногда приходится возвращаться к обходным путям пропасть знает как далеко! А лавовые потоки и озера, которых тут просто кочерга знает сколько, и многие из них выглядят совсем не здорово… как, например, занимающий половину пещеры фонтан из лавы, в котором игриво кувыркаются булыжники размером с дом и в этих своих кувырканиях образуют правильный круг!

Типло завидовал тем, кто понятно и попросту помер в пепельном городе, он сто раз пожелал, чтобы ржавой кочергой накрылся тот день, когда он уговорил Йоринга Упорного взять его в стражи как жителя Приглубного квартала. Зачем, зачем ему это было нужно? И зачем он не повернул назад от Узла Воспоминаний, когда уже стало ясно, что подземья – жуткое место, но когда еще было можно уйти? Пусть бы это означало потерять и то шаткое расположение Йоринга, которое было у Типло Хрипача – да какая, в пропасть, разница?

Где теперь этот Йоринг? Сидит призраком у разрушенного фонтана в забытом всеми городке Дарум!

Где теперь мамаша Типло, из-за нытья которой он и связался со стражами? Попивает пиво в харчевне и всем рассказывает, что её сын – страж.

Конечно же, Хрипач с самого начала понимал, что не годится для этого. Но мамаше до смерти хотелось, чтобы Типло был храбрым, как папаша, и ей было наплевать, даже если Типло убьет этот путь – просто тогда она бы пила в харчевне пиво, рассказывая всем, что её сын был стражем.

Но тогда, не вполне понимая все резоны матушки, Типло поддался на её уговоры – в конце концов, ему тоже нравились нарисованные воображением картины, в которых он проходил свой путь до конца и становился могучим и храбрым стражем. Но, как обнаружил теперь Хрипач, в конце пути нет никакой храбрости. Только отчаяние, злость и еще больший страх, чем тот, который был вначале, потому как стоит лишь сунуть нос в подземья дальше владений Гимбла, как ты точно понимаешь: о, дело не в том, что ты трус – здесь и впрямь есть чего бояться! А те, кто не боится или не показывает своего страха – ну, они просто идиоты, которые зачем-то прутся вперед, вместо того чтобы с воплями бежать назад, спасая свою шкуру. Ведь какой толк в том, что твоя шкура останется в подземьях и послужит подстилкой для прыгунячьего гнезда?

Достаточно лишь сунуть нос в средние подземья, чтобы даже самый храбрый из гномов и самый тупой из драконов понял: самое разумное после увиденного – схватиться за голову и бежать обратно в город со всей скоростью, на которую способны ноги!

В один из дней Хрипача прорвало. Да что там, не только трус Типло, все перепугались, когда дракон вдруг замер на ходу, постоял-постоял и заявил:

– Там большая машина и еще что-то странное.

Гномы встревоженно переглянулись, и Типло, схватившись за внезапно заболевший живот, отступил на шаг. Сам Илидор тоже заметно напрягся, крылья так плотно и резко охватили его тело, что он даже чуть подался вперед – словно плащ подтолкнул его продолжать путь, не обращая внимания ни на какие машины, но дракон упрямо стиснул зубы, повел плечами, ослабляя хватку крыл, и отрывисто велел:

– Ждите здесь! – да еще для верности ткнул пальцем в землю, после чего немедленно, будто боясь передумать, нырнул в ближайший пещерный рукав, ведущий на запад.

Как только шаги Илидора затихли, три гнома и ходовайка ощутили себя до крайности одинокими и беззащитными. До сих пор, несмотря на все опасности и неприятности, крылья драконьего плаща закрывали их от подземий незримым тёплым куполом, закрывали хотя бы отчасти, а теперь, когда этого купола не стало, вдруг со всех сторон на них уставились чьи-то глазки, зазвучали шепотки, слишком сырым и холодным стал воздух, выстудил нос, кашлючими ледышками охватил грудь, нечто большое и невидимое повисло прямо над головами гномов, ожидая лишь момента, когда… Не сговариваясь, не глядя друг на друга, боясь увидеть в глазах спутников собственный страх, они рванулись вслед за Илидором едва не рысью, а ходовайка, свернувшись мячиком, покатилась за гномами.

Коридор оказался длинным и узким, один раз пришлось протискиваться боком между стенами, а потом им встретилась развилка. После короткого спора они свернули направо, долго шли и пришли в тупик. Тут даже Эблон почти запаниковал: а если Илидор уже вернулся к месту, где велел ожидать его, не нашел гномов и пошел дальше один – с него, пожалуй станется! Что они будут делать в незнакомых подземьях без драконьего чутья? Едва удерживаясь, чтобы не побежать, наступая друг другу на ноги, они вернулись к развилке и потрусили через второй рукав, из которого вскоре стали слышны грохот и хрупанье, хрупанье и грохот, и в конце концов, когда звуки сделались почти оглушительными, гномы вывались на уступок и остановились там с открытыми ртами.

Это была не очень большая, почти идеально круглая пещера. Идеально круглой её делала большая машина, подобных которой никто из них не видел, только много позднее Босоног припомнил: описание чего-то похожего ему встречалось в таблицах механистов. Машина была огромной, размером с семейный дом, и ярко-зеленой, сияющей – сначала Босоног удивился, откуда взялась такая яркая краска и как она не облезла с корпуса за то время, что машина провела в подземьях бесхозной… а потом сообразил: это не краска, это лава, которой машина наполнена, словно кружка – пивом. Над ней дрожал от жара воздух. Ноги – штук сорок коротких шагаек с широким круглым основанием, четыре руки заканчиваются зубастыми пастями, и этими пастями машина жрёт камень в стене пещеры, выравнивая таким образом стены и делая пещеру круглой. В действиях машины – такая энергичность, такая целеустремленность и, кочерга раздери, задор, точно её годами держали взаперти, и всё это время она мечтала вгрызаться в камень, а теперь наслаждалась каждым мгновением работы, каждым отколотым от стен булыжником и собственной непревзойденной мощью, и обжигающей лавой в своём чреве.

Палбр смотрел на машину, разинув рот, Эблон что-то говорил взахлёб, Типло Хрипач причитал, схватившись за голову, ходовайка пялилась на камнежора с большим интересом, сильно подавшись вперед, и едва не падала с уступа.

В следующий миг они поняли: вокруг машины носится золотой дракон, закладывает такие виражи, точно хочет утопиться в этой лавовозке, а с земли в него швыряют камни несколько маленьких машин, какие именно – трудно понять: лава в чреве камнежора очень яркая, и всё, что ниже, сокрыто пятном темноты.

У Типло задрожали колени от ужаса, что сейчас дракон погибнет или его покалечат, или захватят, утопят в лаве, сжуют этими руками-жрущими-горы – а гномы и ходовайка навсегда останутся одни в подземьях, вокруг них сомкнется камень, запах сырости, ощущение взглядов отовсюду, а тогда… Он оглянулся на спутников – по их лицам невозможно было понять, испуганы они или только ошарашены. Палбр, похоже, лишился дара речи, а лицо Эблона было подобно каменной глыбе, которая сейчас треснет пополам от внутреннего напряжения.

– Илидор! – взревел Пылюга, на миг заглушив даже рёв машины, и дракон от неожиданности едва не сверзился прямо в лавовое нутро. – Илидор, лети сюда, кочергу тебе в ухо и свет отца-солнце в грудину!

Дракон, как показалось гномам, из чистой вредности сделал еще несколько виражей над камнежором, с переменным успехом уворачиваясь от булыжников – но те, если и долетали, то с недостаточной силой, чтобы причинить хотя бы боль, не говоря уже про вред. Потом с явной неохотой Илидор развернулся, полоснул спутников сердитым огнём золотых глаз, приземлился перед ними, загребая ногами, тут же сгрёб гномов крыльями, потащил в пещерный рукав, словно за ними гнались.

А может, и гнались, гномы выяснять не стали – очень уж были рады убраться из этой пещеры. Они вернулись на путь, где Илидор их оставил, и долго, очень быстро шли в прежнем направлении – дракон не позволял снижать темп. Глаза его сверкали от ярости так, что и лаволампы не требовались. Что, дескать, непонятного, сказано же было: ждите здесь! Нет же, помчались следом, испортили возможность изучить такое явление! Можно подумать, легко дракону расправить крылья и полететь к машине – а если бы еще сразу знал, что она не одна…

– Что это такое было? – приговаривал Типло Хрипач, растирая плечи, точно замерз, хотя от быстрой ходьбы гномы вспотели.

– Мне-то откуда знать, – огрызнулся Илидор и тут же добавил: – С этой машиной были другие, наполовину гномы.

– Это как еще? – не понял Типло Хрипач и поставил ладонь ребром на уровень пояса. – Досюда гномы, а отсюда – машины?

– Вроде того, – сварливо согласился Илидор. – Если бы вы не влезли, я бы подобрался и рассмотрел получше – лава очень глаза слепила, и еще они все время бегали и бросались камнями. А потом появились вы и начали вопить. Какой кочерги вы влезли, а?!

– Потому что ты бросил нас! – рявкнул Типло, остановился, топнул ногой. – Ты оставил нас одних в пещере! Что мы должны были делать? Куда идти? А если бы ты там сдох?

– Э-эй… – Илидор выставил перед собой ладони, – в той пещере были призраки, а нам они так давно не попадались, хотя тут их должна быть целая пропасть! Мне нужно было услы…

Но Хрипач не дал ему сказать, наставил на него палец:

– Не нужно тебе ничего слышать! Ты не смеешь нас оставлять! У нас почти нет карт! У нас нет машин! Нас осталось только трое! У нас ничего нет, кроме дурацкого дракона! Если ты сдохнешь, мы тоже сдохнем!

И Хрипач затопал ногами, очень сильно, наверняка отбивая себе пятки, завопил уже по-настоящему пугающе, визгливо, брызгая слюной, пуча глаза:

– Не смей подыхать! Не смей подыхать, дракон, ты услышал, ты услышал меня?

Рявкнув напоследок что-то совсем уж нечленораздельное, Типло понёсся вперед, скукожившись, еще сильнее впившись в плечи руками. Пальцы его были скрючены, ногти побелели. Остальные переглянулись и пошли следом.

– Там точно были полумашины? – вполголоса спросил Эблон и хрустнул пальцами. – Вроде той, что мы видели тогда? Или, может, ты просто спятил?

– Не вроде той, другие. Кажется. Под пузом у этой штуки было темно, я их не то чтобы мог рассмотреть.

Никто больше не стал выспрашивать у Илидора подробности, хотя очень хотелось, а дракон, еще помолчав, задумчиво согласился:

– Но, быть может, я и спятил.

– Как ты вообще осмелел на подлетание к машине? – задал Палбр вопрос, который всё это время вертелся у него на языке. – Ты ж дракон, тебе полагается цепенеть, узря её! И ты цепенел раньше, даже от дохляцкой прытки, я видел!

– Раньш-ше, – протянул Илидор.

Босоног поморщился. Он помнил, каким скованным был полет дракона над камнежором, он видел, что Илидор до сих пор напрягается в обществе безобиднейшей ходовайки, которая сопровождает их уже много дней. Как бы ни хорохорился дракон – машины продолжали пугать его, просто меньше, чем прежде. Однако и это «меньше» – намного больше, чем можно было ожидать от дракона, настолько больше, что нормальный механист, пожалуй, тихо тронулся бы умом от такого поворота. Впрочем, можно только догадываться, что за драконы стали появляться на свет за последние двести лет, как изменило их природу надземье, и каких сюрпризов следует ждать от золотого дракона, подобного которому до сих пор не знали ни подземья, ни мир наверху!

– Ты для этого пошел туда один, да? – тихо спросил Босоног. – Проверял, отважишься ли встать с машиной лицом к лицу, не прикрываясь гномами? Мы же для этого требовались? Ты не мог залезть в подземье одиноким: тут машины, тебе надобился щит, а теперь… тебе не сильно надобится щит, да?

– Если все маш-шины подземья, – раздумчиво прошипел Илидор, сузив глаза и словно не замечая обиды в голосе Палбра, – если все либо умерли, либо с-стали такими, как ходовайка…

Босоног в этот миг был уверен, что дракон, получив подходящий ему ответ, может просто развернуться и уйти дальше в одиночку, непринужденно насвистывая.

– Не обязательно! – с тревогой воскликнул он, – лишь бесхозяйные! В подземьях должно быть полно а-рао, они могли сделаться новыми хозяевами машин, а если не сделались, то они просто глупые!

– А важны ли а-рао? – Илидор еще сильнее прищурил глаза, и Босоног подумал, что те сверкают хищно, и Палбр не знал, что он в связи с этим должен делать. – Все машины работают на лаве, а здесь есть только лава из самой глубины Такарона, и здесь почти не осталось гномов. Теперь в любой машине глубоких подземий должно быть нечто, роднящее её со мной.

Это было уже чересчур и Босоног, чувствуя себя немного Типло, начал нервно выяснять, что это дракон тут себе надумал, а Илидор на это не ответил, отвернулся, посмеиваясь, и почти с нежностью посмотрел на ходовайку, а глаза его вовсе не казались хищными… Но Палбр всё равно тревожился – он понимал, что дракон не очень-то ждал его ответа, что отсутствие ответа его тоже устроило и… Босоног не питал особых иллюзий по поводу драконьих привязанностей к гномам. Илидор знает, что в любом нормальном случае переживёт их всех, переживёт всех своих нынешних знакомых, друзей и недругов, всех, кроме других драконов, и что он будет еще очень-очень молод в то время, когда от них останутся только голые кости.

Какая ему разница, умрут они сейчас или через тридцать лет?

Илидор тряхнул крыльями плаща, словно сбрасывая с них влагу, и принялся негромко напевать незнакомый Босоногу тягучий мотив.

Палбр понятия не имел, как пение может быть похожим на бархат, но при звуках голоса Илидора ему пришло воспоминание о портьере в Деревянном зале, где Босоногу когда-то довелось побывать вместе с одним из мастеров-механистов. Только та портьера была коричневой, а бархат из драконового напева – тёмно-зелёным. Так вот, Палбр не знал, какая связь между звуком и зелёным бархатом, но был абсолютно уверен, что под такой мягко-тяжело-тягучий мотив идеально замышляются всякие козни, непостижимые для гномского ума.

И Босоног твёрдо сказал себе: дракон не против Гимбла замышляет эти козни, ведь Югрунн Слышатель доверяет Илидору, а Илидор дал Югрунну Слово, и значит, его затея будет гномам не во вред.

Ведь так же?

Глава 9

«Кровав и труден был наш путь по разрушенным, кишащим опасностями подземьям, которые совсем недавно были так приветливы и принимали нас, своих детей, совсем иначе. Как быстро изменился наш отец Такарон, раззадоренный жаром войны, как пугающе неохотно нас узнавал! Да, путь оказался сложнее и опаснее всего, что мы могли себе вообразить, но цель нашего похода была столь чиста и справедлива, что перевешивала собою все тяготы и невзгоды, выпавшие на нашу долю».

Векопись, ветвь славы и доблести, раздел «Послевоенные воспоминания короля Ёрта Слышателя»

– А и верно, – с удивлением согласился Лузис Мятый, когда Годомар, честно удержавшись от воплей, пинков и ругани, пересказал ему соображения Фрюга. – Так что думаешь, эльфы соврали Ндару?

– Что я думаю – это моя забота, – буркнул Рукатый. – Твоя забота другая.

– Так я пересказал всё, что услышал, слово в слово, – зачастил Мятый, осторожно отползая на подстеленной тряпице под защиту полуразрушенной каменной стены.

Когда-то в этом месте была площадка для демонстрации машин горожанам, но уже много десятков лет механистам не удавалось создать ничего принципиально нового, особенно интересного и сколько-нибудь долговечного. Воевать давно было не с кем – ну да, ходили всякие слухи про подземья, тамошних тварей и, что более всего было похоже на правду – про а-рао, но слухи слухами, а задачи задачами. Словом, боевых машин пока что не требовалось, а небоевые машины и гимблские механисты… ну да, ну да. Так что площадка понемногу пришла в запустение, стены раскрошились, и было ясно, что еще несколько мирных лет – и на этом месте что-нибудь построят, а про изначальное назначение площадки забудут окончательно.

– Я бы, может, больше узнал, если бы мог торчать подле эльфов всё время, – извиняюще бухтел Лузис, – но теперь тут строго стало, вишь как, и я снова всё больше в квартале Мастеров, да…

Годомар знал это. И нарочно пришел к Лузису сейчас, а не когда он был в квартале Мастеров: для механистов то место понемногу становилось чем-то вроде драконового логова. Илидор ведь в первое время жил там, в доме Конхарда Пивохлёба, и, говорят, много носился по цехам мастерских и… всякие слухи расползались по городу уже после ухода дракона в подземья. Поговаривали, к примеру, что с подачи того же Конхарда для дракона выковали какой-то особеннейший меч, и тот теперь дожидается его возвращения. Что Бринна Медная подготовила для дракона место в старейшей литейной гильдии Гимбла. Много чего говорили, словом, и механистам, путь они и не разделяли рьяных взглядов Фрюга, не очень-то по сердцу был Мастеровой квартал, где так искренне привечали дракона.

– Но я стараюсь, ты не подумай, – нудил Лузис. – Ухо востро держу здесь повсюду, только ничего про способности дракона эльфы не говорят. Только о том, как донкернасский домен из-за него ярится.

Годомар молчал, думал. Рука его лежала на рукояти топора, а Мятый от этого очень нервничал: кажется, если механист потребует вернуть сердечник и медные трубки – это будет далеко не самое худшее из всего того, что он сейчас обдумывает. Впрочем, Лузис бы не ответил уверенно, с чем он расстанется охотней: с нужными деталями или собственной головой. В своей норе он тайком собирал машину – разумеется, оживить её не выйдет, поскольку механист из Мятого так и не получился, но страсть к ковырянию с железками у него отросла почти болезненная, ему, пожалуй, легче было три дня не жрать, чем день не возиться с машиной. Сволочи они всё-таки, механисты, заразили порядочного гнома страстью к железкам, а потом выкинули за дверь, и живи теперь как знаешь.

Лузис и жил как знал: собирал шагуна. Маленького, конечно, маленького, безоружного, кривенького и из чего попало, но всё-таки шагуна. И очень рассчитывал через Годомара получить еще широкие плечные суставы, пусть ржавые, погнутые, негодящие – в Гимбле шагунов уже давно не собирают, но детали-то могли остаться, механисты – гномы хозяйственные, запасливые.

– Вишь как получается, – заговорил Мятый, подавшись вперед, сделав серьезное лицо и всем видом показывая свою толковость и заинтересованность, – значит, или нет у золотого дракона такой способности, или она действует не так, как болтали эльфы. Быть может, слабее или не всегда. И, выходит, нужно расспросить еще кого-то знающего, только хорошо расспросить, толково.

– Чего проще, – согласился Годомар. – Разве что раскаленную кочергу связать в узел. В Гимбле случайно нет кого-нибудь знающего, кто жаждет потрепаться про дракона и не врёт, как вербовщик?

– Может, и нет, – успокаивающе проговорил Лузис. – А может, и есть. Я поспрашиваю.

– Ну и я поспрашиваю, – буркнул Рукатый, перестал наконец хвататься за рукоять топора и пошел прочь, не прощаясь.

Лузис провожал его отчаянным взглядом разноцветных глаз и думал, что нужно узнать что-нибудь очень важное и очень быстро, если он рассчитывает в обозримом будущем разжиться наплечными суставами для шагуна.

* * *

Старейшие драконы почти никогда не меняли ипостаси, считая человеческое тело слишком маленьким и уязвимым. Так они думали, когда обитали в подземьях, с той же мыслью пришли в верхний мир, с нею прожили в нем двести лет. Среди тех, кто появился на свет вне подземий, одни предпочитали драконьи тела, другие – человеческие, третьим было всё равно, некоторые и вовсе меняли ипостась безотчетно.

Илидор был из тех, кто большую часть времени проводит в человеческом теле: он быстро обнаружил, что чем больше ты похож на эльфа, тем меньше гадостей они тебе делают, причем сами едва ли замечают эту закономерность. Еще Илидор не без удивления понял, что в теле человека он полнее чувствует и с большей охотой изучает окружающий мир – да просто едва не захлебывается им, ведь у человека есть эта огромная кожа, которая ощущает всё вокруг, вместо драконьей чешуи, которая, конечно, прочна, но… Слух человека различает меньше звуков, но зато отзывается на них полнее. А сколько открытий дало Илидору человеческое обоняние – не более и не менее чуткое, чем драконье, но при этом совершенно иначе связанное с головой и умеющее рождать из запахов воспоминания!

В то же время все радости человеческого тела перевешивались единственным недостатком: люди не умели летать. В подземьях дракон тосковал по полетам, и крылья его плаща то спазматически сжимались, едва не сворачиваясь в рулончики, то болтались тряпками, лишенные воздуха, как жизни. То и дело на миг-другой Илидору почти хотелось вернуться в Донкернас, в холмы Айялы, ведь там можно сколько угодно скакать в потоках воздуха, подставлять солнцу чешуйки и вдыхать запах свежей листвы. Гномские подземья, даром что такие просторные, совсем не приспособлены для драконов: мало места, негде развернуться, нет сильных воздушных потоков – скорее сломаешь крылья, чем наполнишь их радостью полета, и простора дракону не хватало почти так же сильно, как солнца над головой и свежего ветра, и бесконечных лесов внизу, и рек, и даже придурочных птиц, за которыми все время приходилось следить, чтобы не врезаться в косяк. Мало радости потом летать, измазанным кишками и перьями.

Вечером они вышли к большой пещере с высоким потолком, с которого не свисали наросты, и со стенами, по которым не текла лава. Гномы собрались было устроиться на ночевку прямо в пещере, но Илидор честно предупредил, что собирается здесь летать, орать и хохотать, как безумный, и гномы предпочли разбить лагерь в одном из пещерных рукавов.

И теперь Илидор, словно рыба, долгое время просидевшая в садке и вдруг выпущенная в корыто, безумной летучей мышью носился под потолком большой пещеры. Он распевал торжественно-летнюю песню и кувыркался, то падал камнем вниз со сложенными крыльями, то выпрыгивал вверх, как гейзерный фонтанчик, кружась вокруг своей оси, то парил под потолком, лишь едва заметно трепеща крылами.

Самое лучшее в мире – быть драконом и летать! Даже если всего лишь под потолком большой пещеры в подземьях Такарона… но хорошо бы оказалось, что драконы, которые живут на севере, обитают не под землей!

Как чудно понимать, что прежде все семейства местных драконов жили в подземьях, почти не выбираясь в верхний мир! Такой ли большой бедой было поражение в войне, если благодаря ему драконы оказались под солнцем?

Ведь в том, что они попали в Донкернас, напрямую не виноваты ни война, ни гномы.

– Мы никого не предавали, – краем сознания поймал Илидор голос, слабый, как шорох каменной пыли, и едва не врезался в стену от неожиданности.

Шумно, с грохотом уцепился за выступ, повис на нем, обняв себя крыльями.

– Мы просто хотели жить под солнцем, ведь солнце прекрасно, – добавил шепот, и Илидор сообразил, откуда он может нестись: из какой-то смежной пещеры, а может, из-под давнего обвала.

Где-то там, уже почти превратившиеся в труху, лежат кости дракона, лежат там очень-очень давно, много столетий. И они огромные, они очень, очень большие, просто пугающе здоровенные!

Илидор осторожно пополз по стене в том направлении, откуда ощущал слабый, затухающий зов. Ему послышался смешок.

– Они говорили, рожденные от камня не должны уходить наверх. Глупцы. Не важно, с какой стороны будет камень: сверху или снизу. Такарон никогда не требовал, чтобы его дети не любили ветер и солнце.

Кости, наверное, лежат в толще скалы, кажется, где-то там раньше всё-таки была пещера. Илидор с трудом подполз по стене ближе, чтобы лучше слышать. Несколько раз его лапы срывались с неровностей камня, и вниз с шорохом летела пыль. Хорошо, когда есть четыре конечности и хвост. Крылья возбужденно подрагивали – зачем ты ползаешь по этой ненадежной скале, давай лучше мы развернемся и будем летать! – и лишь усилием воли Илидор прижимал их к телу.

– И что же? Прошло всего несколько сотен лет, и все они сами покинули камень, покинули с позором, спасая свои шкуры. Как давно эти горы не слыхали драконьей поступи…

Илидор наклонил голову, силясь проникнуть всеми чувствами сквозь каменную толщу. Ему очень нужно было побеседовать с драконьими останками. Ему еще никогда не приходилось этого делать, и он понятия не имел, как с ними нужно общаться – лишь знал, что от костей дракона должно оказаться больше толка, чем от призраков гномов и машин. Те могут лишь повторять слова, которые произносили незадолго до смерти, и действия, которые совершали. Драконья связь с камнем прочнее.

– Но это дракончик, – в затухающем голосе прозвучало удивление. – Не эфирный, нет. Не слышащий воду. Не угольный. Маленький дракончик не похож на камень, а похож на солнце. Ты золотой дракончик… Ты ничей.

– Куда ушли угольные драконы? Их еще можно найти? – спросил Илидор.

Голос его прокатился по залу – от волнения он заговорил слишком громко, слишком звонко, и теперь зажмурился, ожидая ответа, но ответа не было. Только едва-едва слышно окончательно рассыпались в труху кости дракона, пролежавшие в пещере за стеной многие сотни лет.

* * *

Илидор вдруг остановился, точно с купола прямо перед ним рухнула стена или машина.

– Там было большое… – начал он и снова замер, прислушиваясь к чему-то такому, что способны слышать одни лишь драконы.

– Сражение? – наконец нарушил молчание Эблон. – Побоище?

Странно, но чем дальше они углублялись в подземья, чем меньше оставалось до Масдулага, тем реже им встречались призраки. С одной стороны, гномы испытывали от этого гигантское облегчение: после Узла Воспоминаний им думалось, что весь путь будет усеян призраками, и это вызывало тревогу. Дракон может сколько угодно повторять, что мертвые безопасны, только… никто не говорит, что они опасны! Но никто не хочет встречаться с призраками, поскольку при виде их сразу начинаешь задаваться печальными вопросами о бренности собственного бытия, а такие вопросы – вовсе не то, что способны обмысливать гномы! Гномы не любят неопределенности и терпеть не могут строить дурацкие догадки, они предпочитают вещи осязаемые и с ясным результатом. Обрабатывать металл и камни, воевать и торговаться, не любить эльфов и воспевать собственную могучесть, попивая пиво – вот самые что ни на есть гномские занятия! А мертвых положено отдавать текучей воде или лаве, чтобы тела не оставались где попало и не смущали живых своими историями, не навевали вопросы без ответов и грустные мысли! Потому как если гном примется всерьез думать эти самые мысли, то и глазом моргнуть не успеет, как сядет на задницу и будет страдать, схватившись за голову, бубнить о бренности сущего, бесполезности собственной жизни и ненужности любых своих поступков – и в самом деле, какая разница, если рано или поздно всё сведется к этому: призрачному, окончательному, бессмысленному! Не понимать таких простых вещей может только дракон, у которого голова устроена не разбери как, и только дракон может намеренно таскаться по таким местам, где мёртвые смущают живых!

Однако, вынуждены были признать гномы, невольные указания призраков были небесполезными, и сейчас, во глубине подземий, они не отказались бы от коро-отенькой встречи с призраком, который рассказал бы что-нибудь обнадеживающее: ну, к примеру, «верной дорогой идете, потомки, бегун не за горами». Не этими самыми словами, конечно же… очень жаль, что призраки не видят живых и не могут давать им ясных указаний.

– Не знаю, побоище или нет, но там погибали гномы, много гномов и в разное время… быть может, еще до войны…

– Тогда зачем они нам? – устало спросил Типло.

Но Илидор, сверкая глазами и подрагивая крыльями плаща, уже нёсся по направлению к отвилке, ходовайка вприпрыжку бежала следом, и оставалось одно: поспешить за ними. Потом маленький отряд долго поднимался по узкому тоннелю, оступаясь на неровностях пола и оскальзываясь на мелких камешках, то и дело задевая бугристые стены плечами и локтями, и наконец они вышли на уступок, а под ними…

– Да грёб я кочергой! – сообщил Хрипач.

…под ними раскинулась гигантская многоярусная пещера. В ней можно было бы поместить целую деревню, а может, не деревню, но уж привратный рынок – точно можно. И, кажется, в прежние времена эту пещеру кто-то грыз: там и сям виднелись давно зарубцевавшиеся следы взрезанной породы, бывшие, видимо, тоннелями, но теперь обвалившиеся, повсюду устроены тропы с не до конца еще истлевшими ограждениями, кое-где внизу – проржавевшие остатки тачек, выломанные руки буровых машин или же то, что можно принять за тачки и руки, глядя на них с такой большой высоты.

– Добытчики резвились, – Палбр сплюнул. – Значит, еще до войны. Тут мы не найдём ничего ин…

– Я же говорил! – продолжал возмущаться Типло. – Я говорил, что нам сюда не надо! На кой мы карабкались по этому тоннелю…

– Не вопи, охрипнешь, – доброжелательно сообщил ему Илидор и зашагал вниз по тропе, сильно размахивая руками и подрагивая крыльями.

Гномы неохотно следовали за ним. Ну почему он такой любопытный, это же просто невозможно! Ничего интересного в этой заброшенной пещере быть не может – ну да, наверняка тут полно призраков, на добыче всегда кто-нибудь гибнет. Хотя в северных подземьях, близ Масдулага, вроде как обитали самые мастеровитые гномы, они даже придумали, как делать проходы с раздвижными дверьми в горах и хранилища, замаскированные под скальные стены, если, конечно, это не байки, но… не важно, всё равно на добыче всегда кто-нибудь гибнет, всё равно тут полно призраков, но это не те призраки, которых они ищут, которые могут рассказать им что-нибудь про бегуна.

– Ну на кой тебе нужно это место? – подержал Хрипача Парбл, спускаясь за Илидором.

Босоног вспотел, устал и хотел есть, а бегать по бесполезным пещерам – вовсе не хотел. Неутомимый, вечно сияющий дракон иногда всерьез его раздражал, хотя, разумеется, Палбр был благодарен Илидору за спасение и восхищался им от всей души, и ценил его как неунывающего, надёжного, сильного спутника, и всё такое… но просто не могли бы вы показать, уважаемый дракон, где у вас регулируются любопытство и энергичность?

– Смотрите! – Илидор на миг обернулся, азартно блестя глазами, и ткнул пальцем в сторону нижних ярусов: – Там гномы!

Глава 10

«И тогда малолетний Мурндаб, сын Шелдра Самоцвета, понял: он больше не в силах удерживать перевал от наступающих войск враждебного племени – это поражение, крах, конец всему! И это действительно были поражение, крах и конец. Но не всему».

Гномская легендария, сказанье о битве за гимблский перевал во время Войны Переселения

Три дня, пока они пробирались на запад, а потом на юг, Гилли почти всё время молчал, лишь иногда что-то горестно ворча себе под нос и тут же сам себя перебивая, сам с собой начиная спорить и обрывая себя же на полуслове. Заканчивалось тем, что он хватался за голову и долго шагал вперед молча, при этом морщась так, словно ступает по неостывшей лаве. Да он сразу после событий на базе грядовых воителей стал очень сильно не в порядке: сначала, когда тело Дарзия исчезло в отворившемся подполе, Обжора сел на табурет и долго, очень долго пялился в одну точку, не отвечая Кьяруму и ничего не говоря сам, так что Пеплоед махнул рукой и отстал. Потом Гилли встал и, нога за ногу, добрел до кучи мешков под стеной, повалился на них и заснул, и проспал до следующего утра. Пеплоед за это время обшарил покинутую базу, нашел много чего интересного, включая следы «превращений» гномов в огородные пугала, но Обжоре этого показывать не стал: незачем ему, и так едва не свихнулся от всего, что услышал и увидел.

Когда Гилли наконец проснулся, вид он имел еще более пришибленный, лицо его то краснело, то становилось серым, как обветренный камень. Кьярум не заговаривал о случившемся и вообще не тормошил своего спутника, только, собрав немногие припасы, еще остававшиеся на базе, скупо бросил: «Ну чего, пойдем?». И они пошли.

Пеплоед был уверен, что в первые два дня Гилли не понимал, куда они идут, а сегодня уже сообразил: завернули на юг. При этом он упорно молчал, и Кьярум молчал тоже, ничего не объяснял: пусть, наконец, очнется сначала, а там, если хорошенько всё обмозгует, то и объяснений не потребуется. Сегодня Гилли уже почти пришел в себя, в течение дня он становился всё больше похожим на прежнего Обжору, в глазах его появлялась осмысленность, лицо постепенно принимало нормальный цвет, движения больше не выглядели так, словно толстяка забыли разбудить, отправив в дорогу.

Счастье, что за эти дни им не встретилось серьезных опасностей – только раз пришлось обойти странную пещеру, где из озера лавы бил фонтан красной воды, а над ним плясали булыжники – кувыркались и двигались независимо от воды, словно ими жонглировал кто-то невидимый, стоящий в фонтане и чуть выше его. И еще один раз Кьярум свернул в боковой проход, не доходя до развилки, через которую, насколько он помнил, прежде можно было здорово срезать путь. Но в пещерном коридоре воняло так, словно впереди устроено кладбище сгнивших заживо хробоидов, и Пеплоед предпочёл не выяснять, что же это так воняет и дружелюбно ли оно.

К вечеру Гилли окончательно очухался. Они как раз проходили через огромную многоярусную пещеру, и Обжора выбрал именно это место, чтобы преградить Кьяруму путь: встал перед ним, широко расставив ноги и сложив руки на груди.

– Всё это – не то, о чем я думал, когда вызвался пойти с тобой, Кьярум Пеплоед! – заявил Гилли негромко, но в голосе его звенела злость, которая, как было ясно, только и ждёт, чтобы наполнить своим звоном всю эту огромную пещеру. – Когда ты выступал в харчевне, когда звал гномов в новый поход, ты говорил о величии, славе и больших свершениях! Только нет здесь свершений, которых я жаждал всю жизнь! Тут нет способов проявить свою достойность и… ни кочерги тут нет, Кьярум, только пустота, прыгуны, безумцы, предатели и множество способов сдохнуть не самой приятной смертью из всех! Ни для чего! Не во славу, не для дела, не ради сохранения настоящего и не во имя будущего! Зачем мы здесь?

– Ты, может, не понял, – Кьярум остановился, упер руки в бока. – Я думал, мы соединимся с грядовыми воителями, но грядовые воители обосрались. Передохли, рассеялись, снюхались с а-рао. Потому они и перестали приходить в Гимбл.

Гилли отер лоб рукавом бывшей вишневой мантии, которая за время странствий превратилась в серо-бурую тряпку.

– Я видел это, Кьярум. Но нам не нужны воители, чтобы заниматься достойными делами!

– Слушай, ты… – Пеплоед начал закипать.

– Нет! – Гилли топнул ногой. – Ты меня слушай! Довольно я слушал тебя, Кьярум!

– Вломлю, – предупредил Пеплоед и наставил на Обжору палец, но тот, взбледнув, со своей обычной и всегда неожиданной ловкостью, берущейся непонятно откуда, метнулся в сторону, взбежал на уступ по стене, которая казалась едва ли не отвесной.

– Твою кочергу, – только и сказал Кьярум.

Уступ был на высоте роста гнома, достать оттуда Гилли – невелика трудность, а еще можно метнуть в него Жало, если будет слишком уж зарываться, потому как, ну правда, достал. Но для начала Кьярум решил всё же выслушать спутника. Допекло бедолагу, видать, если он аж по стенам забегал, и ведь нет бы – сразу выложить, какие у него там мысли в голове – нет же, нужно было молчать столько времени, а теперь вдруг начать себя вести, как ушибленный камнем прыгун. Тьфу.

Может, напрасно Пеплоед сразу не поделился с Гилли планами? Напрасно ждал, пока тот достаточно успокоится, чтобы рассуждать хоть чуточку здраво, даже нарочно повел его на юг другой дорогой, забрав в пещеры между старыми дорогами к А-Рао и Масдулагу – чтобы Гилли не пришлось снова проходить через пещеру с мельницей и по другим знакомым местам, вспоминая, с какими чувствами и стремлениями он двигался по ним в противоположном направлении совсем недавно… Сам Пеплоед, сказать по правде, тоже совершенно не желал пройти через эти места снова. Он тоже кой-чего другого ожидал от подземий, пропасть раздери.

Он думал, за время пути Обжора чуть успокоится, с ним можно будет поговорить нормально, но тот, выходит, не столько переваривал произошедшее, сколько накручивал себя какой-то ерундой. А что еще, кроме ерунды, может быть в голове у гнома, который впервые увидел подземья такими, какие они сейчас?

Гилли прав: сейчас тут есть главным образом пустота, безумие и смерть, не говоря уже о новой опасности, полумашинах. Не совсем то, к чему рвался вернуться Кьярум.

Тьфу, ну как так получается: когда переполняет горечью до горлышка, когда больше просто не можешь смотреть, как разрушается то, что тебе хотелось спасти – ты уходишь продышаться, но ничего не перестает разрушаться лишь оттого, что кому-то вздумалось отвернуться – оно так и продолжает рассыпаться, истончаться, истлевать, просто ты этого уже не видишь, а потом возвращаешься на пепелище.

– Нельзя так, Кьярум, – Гилли сильно замотал головой и покачнулся на уступе, – нельзя сказать, будто впереди нас ждут великие дела, но не привести ни к чему. Это как плюнуть другому прямо в сердце. Ты плюнул мне в сердце, Кьярум, когда вытащил из Гимбла, обещая свершения, которых я жаждал, а вместо свершений привел… к этому! Это хуже, чем если бы ты оставил меня сидеть в харчевне и наливаться пивом, понимаешь, Пеплоед? Там я знал, что у меня одна дорога – та, в конце которой приходит Брокк Душеед, но ты, ты дал мне надежду! Ты не можешь теперь её отнять!

Обжора сделал рукой широкий мах на всё вокруг и снова едва не свалился с уступа. Губы его дрожали.

– Ты привел меня к прыгунам, мягкопанцирным жукам, безумцам среди пауков, уродам среди машин. И к ничтожествам, которые решили слиться с ними, а не бороться. И что, Кьярум?! – внезапно заорал он во всё горло. – Что, наши затерянные города уже не засыпает каменная пыль? Призраки наших погибших предков уже не рассказывают историй? Нет? Угроза а-рао изничтожена, а не возросла? Почему мы повернули обратно к Гимблу, твою кочергу?!

Кьярум медленно выдохнул, медленно потащил Жало за рукоять, и Гилли, увидев это, с яростным всхлипом схватил двумя руками свой меч, но Пеплоед лишь поставил молот перед собой, сложил руки на рукояти и тихо проворчал что-то себе под нос, а потом ответил:

– Потому я и повернул обратно в город, что мы увидели тут вот это всё, – Кьярум поморщился и отер усы. – Между гимблскими владениями и подземьями больше не стоят грядовые воители. Прежде этого хватало, потому что опасностей не было так много, чтобы угрожать целому городу, и они были разрознены, теперь же они срастаются между собой, учатся договариваться и скоро станут здоровенными, как триста драконов, если ничего не сделать с этим. Гимбл должен пойти и уничтожить заразу, иначе пройдет немного времени, и зараза сама придет в Гимбл. Ты вроде и сам понял это, Гилли!

Обжора опустил руки с мечом, лицо у него стало озадаченным.

– Нам нужно принести в город весть, – продолжал Кьярум, и голос его наполнялся рычанием, – а городу нужно готовиться к большому походу, и у нас на счету будет каждый гном, который умеет не только пить пиво или торговать с эльфами наверху. Нам нужен будет каждый воин, и я собираюсь встать во главе десятка или сотни таких воинов, и прийти с ними сюда снова, и не оставить тут камня на камне, изничтожить всех до единого, всех чокнутых, кем бы они ни были и с чем бы ни снюхались: с машинами, пауками или а-рао, которые снюхались с машинами! И вместе с воинами, которых подготовлю я, пойдут другие воины и еще другие, и другие! Вот где будет действительно великий поход, Гилли, с великой целью, к огромным свершениям! И когда станут свободными эти подземья, тогда мы…

– Нет, – тихо сказал Обжора, и Кьярум осекся, а потом громче, мотая головой всё быстрее: – нет-нет-нет! Ты не можешь, Пеплоед! Ты не можешь! Я ведь ждал всю жизнь, и теперь ты говоришь мне, что я должен снова ждать? Нет, нет-нет-нет, ты обещал! Ты сказал, что впереди будут свершения, ты повел меня сюда ради больших и важных дел, я так долго шёл, я шёл, мне было страшно, мне было так страшно, просторно и холодно, эти прыгуны так жутко воняют и так больно кусаются, а эта липкая паутина, а этот безумец, Шнейтик, я до сих пор слышу его голос, а тот мальчик с железными ногами, эти чучела, эта тьма повсюду, нет, нет, ты говоришь, теперь я должен…

Гилли перехватил воздуха и закричал:

– Теперь я должен просто вернуться в Гимбл и подождать?! Ты что, ненормальный? Ты не понимаешь, что я больше не смогу? Ты не понимаешь, что я каждый день хотел бежать обратно в город, что всё это просто не может вынести нормальный гном?!

По большому квадратному лицу Обжоры текли слёзы. Звон от его криков стоял в ушах у Кьярума и, кажется, отражался где-то в глубине горы. Пеплоеду казалось, там что-то похрупывает.

– Слушай, Гилли…

– Сам слушай! Меня вела только вера, что всё это я одолеваю ради чего-то важного! Что это просто нужно превозмочь! Найти в себе силы, дойти до того важного, которое впереди! И ты не можешь теперь сказать, что я должен просто отбросить это всё, а когда-нибудь потом попробовать еще раз!

Это выглядело так, словно гора пришла в движение – прямо между ними и дорогой на юг: камень расступился и выпустил машину. Она была здоровенной, как дракон, она была двуногой и двурукой: переплетение стальных полос, складывающихся в широкие плечи, мощную грудь, большие руки с пальцами-дробилками. Приплюснутая змеиная голова с четырьмя тусклыми глазами, сиденье для механиста над лопатками.

Сборщик. Быстрый, сильный, созданный, чтобы освобождать гномов из-под завалов – ох, двести лет назад эти машины были безусловно удачным творением ардингцев, но ровно до тех пор, пока каждую из них вёл механист! А если механист погибал или терял свою машину…

Сборщик повернул голову к гномам, глаза его загорелись ярче, дрогнули пальцы-дробилки, пальцы-буравчики, пальцы-расплющиватели-гномов-в-кровавую-кашу.

– Твою кочергу! – заорал Кьярум и побежал.

А Гилли не побежал, не сразу сообразил Пеплоед, а когда до него дошло, он остановился, обернулся и схватился за голову, не зная, хохотать или ругаться, и это действительно выглядело одновременно жутко и смешно. Обжора выскочил прямо перед сборщиком, выхватил свой меч и теперь крутил им немыслимые сверкающие вензеля, крича:

– Ты не смеешь угрожать мне, машина! Я гном! Я Гилли из рода воинов!

Сборщик с любопытством наклонил голову, мигнул одним глазом, потом двумя другими и потянул к Обжоре руку.

– Гилли! – кричал Кьярум. – Твою кочергу! Беги!

– Я не побегу! – заходился Обжора, и клинок в его руках танцевал.

Машина в сомнении замерла с протянутой рукой – только одна эта рука была длиннее гнома, додумавшегося тягаться со сборщиком.

– Я не канарейка! Я Гилли из рода воинов! Ты не смеешь махать на меня руками! Ты машина и должна подчиниться мне!

– Гилли! – орал Кьярум. – Даже стражие змеи не подчиняются кому попало! Он убьет тебя! Беги!

– Мой дед был механистом, мой прадед был воином! – кричал Обжора, и пот заливал его лицо. – Машина покорится мне, или один из нас погибнет!

– Даже Жало ничего ей не сделает, бе…

Кьярум поперхнулся собственным воплем, когда сборщик сразу двумя ладонями схватил Гилли и сжал. Кажется, совсем легонько. Сжал и отбросил, и окровавленный комок пролетел над головой Пеплоеда, ударился о стену с гулким влажным звуком, потом рухнул на пол и остался лежать. Бесформенная груда в мантии, снова окрашенной вишнёвым, и сломанный клинок рядом с ней. Сборщик перевёл взгляд на Кьярума и в раздумье наклонил голову.

– Твою кочергу, – сказал ему Кьярум.

Где-то сверху хлопнуло, точно сразу множество рук тряхнули плотную ткань на сильном ветру, но Пеплоед едва ли понял, что этот звук вообще был. Гном смотрел на сборщика как будто через туман, и ноги у него стали слабыми-слабыми, неспособными развернуть тело и побежать, хотя Кьярум понимал, что именно это нужно сделать. Он схватил Жало, на миг обернулся к лежащему на земле кровавому месиву, которое только что было его спутником Гилли Обжорой, и услышал скрип суставов сборщика, краем глаза увидел, как тот тянет к нему руку, а потом сверху снова захлопало, с потолка сорвалось что-то вроде золотистой глыбы, она ринулась вниз и сгребла Кьярума под мышки, выхватывая его почти из-под пальцев машины.

Пеплоед орал. Кто-то поднимал его под потолок пещеры, к уступу, с которого ему махали незнакомые гномы в кожаных доспехах, а удивленный сборщик, вертящий головой, остался внизу. И тело Гилли осталось внизу. И Кьярум мог бы поклясться, что перед тем, как обзор ему закрыла каменная стена, он видел, как к Обжоре идёт-скользит светловолосая гномка в струистом белом платье и что-то наигрывает на крошечной золотистой лире.

10.1

Нечасто в Гимбле видят механистов, которые среди дня носятся по городу. Ладно еще если в квартале Мастеров – механистам то и дело требуются всякие железки и сложные детали, хотя многое они делают сами, но и в мастерские иногда приходят… впрочем, после появления дракона в Гимбле механисты и мастера друг друга избегали. Или, скажем, никого не удивляло, если Фрюг Шестерня появлялся в Дворцовом квартале. Но чтобы в Чистом, да еще вместе с Годомаром Рукатым, и чтобы у обоих были такие сумрачные лица – ну прямо не гномы, а пара стрелунов! Жители провожали механистов удивленными и слегка встревоженными взглядами – у многих появилось ощущение, будто те сейчас начнут творить пропасть знает что: врываться в двери и выбивать окна, к примеру, хотя не очень-то побезобразничаешь в чужом квартале, полном гномов, но кто их знает, этих механистов, даже без машин.

Фрюг и Годомар пришли ко врачебнице Жижиля Головастого и вежливо, хотя чрезмерно громко, постучали. И все в Чистом квартале видели, как Жижиль открыл дверь, очень удивился, но охотно впустил Фрюга и Годомара, а о чем они говорили внутри врачебницы – этого, понятно, никто уже не узнал.

Жижиль проводил гостей в свой кабинет – многоугольную комнату прямо в центре врачебницы. Её грел и освещал огонь камина, у стены стоял небольшой стол: металлический каркас с натянутой поверху кожей, рядом такой же табурет, несколько ящиков и коробок с горшками, застиранными до мягкости тряпками, какими-то железками. К стене приставлены полки, на которых стоят другие горшочки, поменьше и пошире. Пара кушеток и еще пара табуретиков в середине кабинета и между ними – тонконогий торшер со свечами. У дальней стены стоял скелет гнома, все его суставы были заменены на металлические. Пахло плесенью и жжеными волосами.

– Годомар говорит, ты просишь механистов сделать необычную вещицу, – проговорил Фрюг, без приглашения усаживаясь за стол и разглядывая врача своим обычным сумрачным взглядом, от которого гномы похрабрей Жижиля обливались холодным потом.

– Так а что такого-то, – врач попятился и едва не свалился в камин, нервно махнул рукой на скелет: – вот, одну необычную вещь вы для меня уже делали, десять лет назад, очень хорошая получилась, я бесконечно ею, так сказать, доволен, вот просто до сего дня не нарадуюсь, я же сначала тогда в квартал Мастеров ходил, они отказали, так я к вам… и вот теперь я подумал: вы мне и еще одну… разве нет?

– Это – всем понятный скелет, – и Годомар ткнул в него пальцем так энергично, что скелет, как показалось Жижилю, едва не отшатнулся. – А то, о чем ты теперь попросил – непонятное. Его нельзя увидеть так же, как кости, к примеру, и твоя просьба выглядит странно! А еще страннее звучит твоё пояснение – такое, каким оно дошло до нас!

– Да нет же, нет! – врач замахал руками. – То есть да, для гномов, далёких от врачевания, это может прозвучать странно, но, к примеру, эльфские или людские, так сказать, врачи подтвердят вам мои слова, поскольку внутри все мы устроены одинаково, за исключением расположения некоторых непарных органов. Да, знаете, когда эльфские посольства только-только заезжали в Гимбл, был смешной случай у моего предшественника, трагичный, безусловно, но смешной, когда к нему привезли эльфа с внутренним, так сказать, кровотечением, а мы тогда еще не знали, что у них зеркальное расположение…

Фрюг занёс кулак, чтобы ахнуть по столешнице, но в последний миг сообразил, что столешница кожаная, потому схватил за ножки стол и грохнул по полу им.

– Не говор-ри про эльфов! По делу говори!

– Да-да, я очень прошу простить меня, я увлекаюсь, я понимаю… – Жижиль, вжимая голову в плечи, суетливо перебрал какие-то пергаменты и дощечки в ящике, вытащил плотный кусок выделанной кожи, разрисованной чернилами. – Вот!

На рисунке была изображена голова гнома, с ушами, зато без лица. Вместо лица было нарисовано что-то вроде облаков, а еще всякие трубочки, завитки и множество разномастных стрелок, которые вели от ушей к месту, где у нормальных гномов находится нос, а потом наверх, к области лба, и там рассыпались на стрелочки поменьше.

– Вот, – с надеждой произнес Жижиль, – я бы хотел, чтобы вы, так сказать, сделали для меня такую голову в разрезе, и чтобы по указанным направлениям двигались капли воды или, быть может, лавы. Это будет прекрасная действующая модель системы слуха. Я хочу выставить её перед врачебницей для завлечения несведущих и в качестве сигнала ученым, вроде эльфов, они в последнее время стали заходить в Чистый квартал, а на другой его стороне открылась другая, так сказать, врачебница, но заправляет ею подлинный недоучка, потому для меня теперь выделяться – вопрос чести! Врачебной чести моего, так сказать, семейства, ведь целые поколения…

Фрюг поднялся из-за стола, подошел к Жижилю (тот умолк и слегка съежился), забрал у него кожаный лоскут и ткнул пальцем в голову со стрелками.

– Или ты сейчас ясно скажешь, что это за хр-реновина, или тебе самому потр-ребуется врач!

– Это система слуха! – отчаянно заголосил Жижиль, совершенно позабыв о пациентах врачебницы, которых могли встревожить столь панические визги их врача. – На схеме показано, как движется звук внутри черепа и как потом попадает в мозг! Да, он попадает в мозг, обрабатывается им и превращается в образы, в действия, в побуждения…

– Вот-вот, – Фрюг огляделся, увидел табуретик, поставил его перед врачом и уселся, подавшись вперед, уперся ладонью в колено.

– Именно такие слова передал нам наш механист, и мы решили, что ты просто спятил, – пояснил Годомар, боящийся, что Шестерня сейчас запугает Жижиля до потери речи, и тогда никаких пояснений из него выбить не удастся. – Но у тебя есть схема, ты уверяешь, что она известна врачам эльфов и людей, и, значит, это не твоя собственная придумка. Объясни толком, как действует эта система.

– Только говор-ри по делу, – сурово велел Фрюг и нахмурился, и глубокие шрамы на лбу придали ему крайне угрожающий вид. – По делу! Толково, медленно и печально!

– Ладно, – неуверенно согласился Жижиль, на самом деле не поняв, чего именно от него ожидают: ведь всё это время он и говорил толково и по делу! Врач снова развернул схему. – Вот тут, за видимой глазу частью уха, в глубине, так сказать, головы, у нас устроена такая система, чтобы собирать и отражать звуки: вот она, вот вся как есть, изображена здесь очень хорошо: взгляните, это косточка, а вот завитушка со специальной жидкостью, за ней – так называемые лесенки и окошки…

– Подвалы, колонны, сторожевые башни и статуи предков, – буркнул Фрюг. – И всё это внутри нашей головы, ты это хочешь сказать?

Вопреки ожиданию Годомара, врач не съежился и не скуксился, а посмотрел на Шестерню строго и осуждающе.

– А вот здесь, – повысив голос, добавил он, – а также здесь и еще вот тут расположены специальные места, которые отзываются на звуки разной высоты. Благодаря этому свойству слуховой системы, в ответ на различные звуки у нас активируются различные участки, так сказать, мозга!

– Как? – Фрюг хлопнул себя ладонями по коленям. – Хватит бубнить про завитушки и про лесенки! Объясни, наконец, как именно звук может превратиться в… действия или во что там еще!

Жижиль пожевал губами.

– Это мне неизвестно. Подождите, подождите! – увидев, как налилось краской лицо Фрюга, врач замахал руками. – Вы же понимаете, мы всё это черпаем из эльфских изысканий, сами-то мы ничем подобным не занимаемся, вот же я и хочу привлечь сюда больше, так сказать, эльфов, наладить теснейшие связи… Просто, понимаете, не подлежит сомнению, что в ответ на звуки внутри головы возникают совершенно определенные ответы! Голова каким-то способом делает из звуков картины, которые видят перед собой глаза, делает из звуков ощущения, которые наполняют тело и воплощаются в мурашки, бегущие по коже! Вы же сами знаете, как это действует, даже если не облекаете своё знание в слова! Вы слышите звук – и у вас возникают чувства, стремления, или же ваше, так сказать, настроение меняется, а может быть, вы вспоминаете о чем-то или вдохновляетесь, или успокаиваетесь, или делаетесь мечтательны!

От предположения, что есть на свете сила, способная сделать Фрюга Шестерню мечтательным, Годомар едва не расхохотался в голос и сдержался лишь потому, что знал: смех, попадающий в уши Фрюга, когда тот раздражен, вызывает в его мозгу непреодолимое желание вбивать гномов в камень по колено. Вчера Шестерня сломал нос одному из учеников, который посмел смеяться в то время, когда глава гильдии нёсся по коридору к мастерской.

– Каким-то удивительным образом, – продолжал вещать Жижиль, – активация слуховой, так сказать, системы, расположенной внутри головы, действует на мозг, и тот в ответ действует на наше состояние. Только мы, гномы, не знаем, какие именно механизмы за это в ответе. А эльфы – они, быть может, уже что-нибудь поняли или приблизились к пониманию, и я вот еще, так сказать, подумал: было бы полезно использовать звук для врачевания некоторых недугов… Так что, вы ведь сможете сделать для меня модель слуховой системы в разрезе? Очень важно во всех тонкостях воссоздать ушную раковину, которая ответственна за первичный сбор звука и усиление его действия. И еще более важно, чтобы вода или лава циркулировала внутри системы по прозрачным трубкам так, как это делает звук, когда добирается от ушной раковины до определенных участков мозга…

Когда Фрюг и Годомар вышли из врачебницы, любой гном Чистого квартала сказал бы, что лица у них были еще больше перевернутыми, чем по пути туда.

– Нет, ты понимаешь, какая твар-рюга! – глухо рокотал Шестерня и размахивал руками, обтянутыми недавно перешитыми нарукавниками. – Он же пел! Эта сволочь болталась тут, прямо на скале, и пела! Сколько раз он так делал? Его слышал весь город! Он пел во дворце! Он поёт сейчас в подземьях, или я нихрена не понимаю в этой жизни! Твар-рюга!

– Но мы не сумеем в качестве противовеса сделать машину, которая поёт, – бормотал Годомар. – Машины не поют! Может быть, громкие звуки, которые заглушат его? Машины, бьющие по пластинам металла? Машины-барабанщики? Не знаю, у него очень мощный голос, даже в закрытые помещения что-нибудь да проса…

– Машины, – повторил Фрюг, остановился, сложил руки на груди, и густые седые усы его встопорщились как-то особо воинственно. – Вот скажи, мне Годомар-р! Скажи, а почему бы этой сволочи не мочь действовать на наши машины, а?

Годомар Рукатый от такого вопроса слегка опешил.

– Так ведь у машин нет всех этих… ушных раковин, систем молоточков и клубочков. Фрюг, у машин уши не связаны с мозгами, и даже мозгов у них нет, а раз нет мозгов, то негде зарождаться стремлениям и картинам, которые на них бы подействовали!

– Но это не просто куски обсидиана и стали! – Фрюг наставил палец на Годомара. – Мы вдыхаем в них жизнь, пр-ропасть, мы вдыхаем в них частицу камня и частицу себя! Наши машины слышат без всяких систем внутри головы, Годомар-р, им достаточно одних только ушей! И я вот так сходу не вижу ни одной пр-ричины, отчего бы магии др-ракона не действовать на них!

Глава 11

«Я знала, что это не будет легко, что мои действия могут выглядеть гнусными и бесчестными. Я знаю, в них не было ни крошки настоящей доблести. Но я знаю и то, что теперь каждый гном поймёт: я действовала во имя общего блага».

Векопись, чёрная ветвь, раздел «Война с драконами», глава «Убийца драконышей Бюгела Кровавая»

– Нет, – собрав всю свою отчаянную решимость, заявил Типло Хрипач и на всякий случай еще головой замотал. – Я не пойду дальше! Вы меня не заставите!

И гном с вызовом посмотрел на Илидора. Но Илидор молчал. Он сидел на большом валуне, скрестив ноги, спиной и затылком опираясь на стену, ладони на бедрах, крылья плаща лежат рядом, как полы мантии. Глаза его были закрыты, оттого темные брови казались очень яркими и немного суровыми. На самом деле, в лице дракона не было суровости, он даже чуть улыбался, не то прислушиваясь к пению драгоценных руд и камней в глубинах гор, не то мечтательно размышляя о чем-то.

Ох, ну зачем же Типло Хрипач позволил утащить себя в такую даль? Почему не сбежал обратно в Гимбл от Узла Воспоминаний? Тогда обратный путь казался долгим и трудным, но что он тогда знал о трудностях и долгостях! Почему он не убедил Эблона и Палбра повернуть обратно после пепельного городка? Ведь можно, можно было хотя бы попробовать вернуться в Гимбл другими дорогами… Разумеется, в одиночку не стоило и пытаться проделать такой путь, но втроем они, быть может, нашли бы дорогу обратно, ведь Эблон прежде бывал в подземьях.

Впрочем, Эблон, конечно, чокнутый и никуда бы не пошел. Зато Палбра тут точно ничего не держит. Воин из него – ничуть не лучше, чем из Типло, хотя держится он, конечно, покрепче, да и с ходовайкой ему интересно возиться и…

– Я дальше не пойду, – повторил Хрипач, так и не сводя взгляда с Илидора.

– Всё верно, – нараспев произнес дракон, улыбаясь чему-то в своих мыслях или в глубине головы, или кочерга разберет где еще. – Вам лучше повернуть назад. С тем, что наросло там, впереди, вы всё равно ничего сделать не сможете.

– Да и ты не сможешь! – раздосадованно прорычал Кьярум. – Тоже мне, смогатель нашелся, один-единственный дракон! Что ты умеешь такого, чтобы остановить армию а-рао, грядовых воителей и машин, которые стали им друзьями и с которыми они слили свои тела? Да если б был способ прижучить хоть этих жопоглазых!.. О-о! – Кьярум потряс Жалом в ярости, – наша жизнь стала подобна безумному сну! Я говорю с драконом про убийство гномов! С драконом! Но я бы пошел с тобой, если бы можно было их прижучить, ты слышишь меня, я бы пошёл!

– Я! Я пойду с тобой, Илидор! – Эблон рванул на себе куртку. – Вдвоем мы сумеем сразить хотя бы кроху тьмы, и тогда свет отца-солнце, который горит в груди каждого из нас, озарит далёкие подземья, выжигая из них жуть и мрак…

– Эблон, слушай, – вкрадчиво проговорил дракон, – ты же понимаешь, что всё это неправда? Что нет в твоей груди никакого солнечного осколка и…

– Может, его и нет в моей груди, но это еще не делает солнце неправдой! – отчеканил Пылюга. – Я, я сам выбираю, во что буду верить, ясно?

Лицо дракона было предельно доброжелательным, выражало исключительно заботу о гноме и готовность испытывать к нему бесконечно гигантское терпение так долго, как потребуется.

– Эблон, – проговорил он успокаивающим голосом, – под землей нет солнца. Если ты хочешь поднять его сущность на знамя, это можно делать где угодно, понимаешь? Ты можешь нести благо и уничтожать зло где угодно с одинаковым успехом: ближе или дальше в подземьях, в любом месте, хоть прямо за воротами Гимбла! Но нет смысла забираться так далеко, как собираюсь я! Солнце не может прийти сюда и судьбоносно заблестеть или указать тебе путь, или повести тебя за собой, или что-нибудь в этом роде!

– Да ну? – гном упёр руки в бока. – А ты разве не целиком состоишь из осколков солнца?

От такого поворота челюсти отвисли у всех, включая Кьярума, который повидал на своем веку целую пропасть гномов, ушибленных на башку.

– Эблон, – голос Илидора стал серьезным и слегка встревоженным, лоб дракона прорезала морщинка, слова стали выскакивать быстрее: – Я не стану тебе путеводной звездой, ясно? Я не собираюсь никого вести к свершениям и каким-то там озарениям, пойми ты, у меня очень обыкновенная цель и нет никаких величий впереди! Я пришел в подземья просто из-за того, что это мой дом, где-то тут живёт моя дальняя родня, и я должен был кое-что пообещать вашему королю, чтобы пройти дальше. Дальше, понимаешь? И только для этого…

– Дальше, ну да, – невозмутимо перебил Эблон. – Всю дорогу я слышу это, дракон, но всю дорогу мне кажется, что это прекрасное далёко тебя занимает куда меньше паршивого поближе.

Палбр захохотал, вызвав гулкое эхо в вышине и опасное каменное хрупанье где-то в невидимых горных глубинах. Илидор открыл рот и закрыл, не найдя слов, и желтое сияние его глаз стало светлее.

– Ты сам-то пойми сначала, куда идешь, – продолжал напирать Эблон, – а то ведь ты толком не видел ни того, чего вроде бы хочешь, ни того, чего вроде не хочешь!

– Я хочу найти бегуна и я иду за бегуном, – отрезал Илидор, мотнул головой и поднялся, давая понять, что говорить тут больше не о чем. – Я иду искать машину среди других машин, а для вас там будет слишком опасно, хотя бы потому, что вы летать не умеете, разве что низенько и недалеко. И да, там, впереди, будет опаснее, чем на обратном пути по подземьям среди прыгунов и хробоидов. Кьярум выведет вас в обход пепельного города, а я пойду вперед. Мне не нужна больше помощь, спасибо, и я не собираюсь пререкаться насчет этого. И ходовайку с собой заберите.

– Ладно, – неожиданно согласился Пылюга и ухмыльнулся. – Я пойду с тобой не для помощи. Я просто посмотрю, как ты там справишься, и потом расскажу всем, в каких жутких мучениях ты погиб, идёт? И ходовайку с собой возьму.

– Не идёт! – рассердился Илидор. – Если я погибну, ты не сумеешь вернуться назад в одиночку!

– Но ты ж не собираешься там погибать?

Илидор закрыл уши ладонями.

– Не дури и возвращайся в Гимбл вместе со всеми, Эблон Пылюга, иначе я превращусь в дракона и съем тебя, так пойдёт?

11.1

– Фух, никогда б не подумал, что обрадуюсь эльфам, – немолодой, крепко сбитый гном с вытатуированными на висках половинками шестеренок отер лоб рукавом, миг-другой подумал и улыбнулся Корзе. – Я боялся, вы уже убрались в свой Донкернас. Еле отыскал вас в этом лагере, чуть не свихнулся, я, понимаете, нечасто выхожу наружу…

Вовремя сообразив, что слишком много и откровенно говорит, Рукатый сделал долгий вдох. Эльфка смотрела на него сверху вниз с непонятным выражением лица: злорадство, страх, любопытство? Кожа над бровью, куда несколько дней назад прилип кусочек мозга Ахнира, покраснела: эльфка всё время тёрла её, никак не могла избавиться от чувства, будто там до сих пор что-то есть.

– Поверьте, – изрекла она наконец, – я с большим удовольствием уберусь отсюда немедленно, как только мне будет предоставлено соответствующее распоряжение из Донкернаса. Я получаю довольно мало удовольствия от близости Гимбла, этого места, где обитают агрессивнейшие из существ, способные снести голову гостю лишь потому, что он не знает их обычаев и сказал что-то не…

– Вот еще! – Годомар упёр руки в бока. – Ваш приятель высказал недоверие королю Югрунну! Что еще могло с ним произойти? Разве не то же самое случилось бы, выскажи он сомнение в мудрости эльфского короля?

– Нет, конечно! – повысила голос Корза.

– Так, постойте! – Годомар выставил перед собой ладонь, вторую прижал ко лбу. – Каждый, кто спускается в Гимбл, обязуется следовать нашим правилам и нести ответственность по нашим законам. Вы обещали это, ваш приятель обещал это, а я не пришел сюда, чтобы с вами пререкаться. Я искал вас, чтобы поговорить о золотом драконе, понимаете?

– Зачем? – процедила эльфка. – Чтобы обвинить его или чтобы оправдать?

Годомар слегка смешался под её взглядом. Рукатый, конечно, как всякий нормальный механист, с предубеждением относится к драконам, ему не нравился Илидор, но, как всякий же нормальный гном, он не сомневался в мудрости своего короля Югрунна. И, как не всякий гном, Годомар помнил не только славные сказания о битвах с драконами, но и то, что не драконы начали войну. Они никогда не посягали на гномские территории, это неугомонные ардингцы начали теснить их – не то чтобы это делало драконов добрыми пушистиками в глазах Годомара, но и о их злонравности ничто не говорило, иначе они бы уничтожили гномскую расу на заре её появления, разве нет? Драконам, по всей вероятности, было крайне мало дела до окружающих.

О, ну даже если Илидор кровожаднее своих сородичей – разве может навредить городу единственный дракон, пусть он хоть лопнет поперек себя от старания?

Годомар считал, что нет, но желал разобраться основательней. В конце концов, Фрюг может быть сколь угодно жутким типом, но он может быть и прав.

Рукатый вытащил из торбы тяжелую кованую шкатулку величиной с ладонь, открыл её, и Корза против воли ахнула.

– Плата за ваше внимание и расположение на время беседы, – без нужды пояснил Рукатый, закрыл шкатулку и сжал её в своих больших ладонях. – Я бы хотел понять очень много и очень быстро, поскольку уже пропасть времени упущена, кроме того, я хреново чувствую себя под небом, понимаете, оно меня тянет в себя, да еще весь этот простор, и воздух пахнет чем-то сладким… Ну да не важно. Я хочу поговорить про золотого дракона.

Корза пригласила гнома в шатер, нимало не смущаясь того, что внутри сидела привязанная драконица, всклокоченная и отощавшая, отчаянно воняющая ненавистью. Она посмотрела на вошедших злющими глазами с кровавым красно-розовым ободком вокруг зрачка, пальцы связанных рук скрючились, словно предвкушая, как могли бы впиться в чью-нибудь плоть.

– Даарнейриа, к стенке мордой, – походя велела Корза, – или сделай из неё приветливое лицо, если хочешь сидеть как сидишь. Быть может, я даже позволю тебе вставить словечко.

Рукатый посмотрел на эльфку с большим удивлением – чего это вы своим спутникам руки вяжете? Потом с таким же недоумением глянул на Даарнейрию, которая преобразилась мгновенно: только что под дальней стеной шатра сидело злобное всклокоченное существо – и вот уже вместо него восседает приветливая молодая женщина, очаровательно растрепанная и почти счастливая оттого, что видит перед собой незнакомого гнома. Тот, потоптавшись среди разбросанных вещей, сел на раскладной стулик из гнутых трубок и ткани – стулик оказался низким даже для гнома, но Годомар кое-как устроился, растопырив согнутые в коленях ноги.

– Не знаю, что он вам наплел, но Илидор – одиночка, – проговорила Корза, усаживаясь на укрытую шкурой постель. – Он мало общался с другими драконами и даже не попытался никого из них вызволить, когда сбежал. Зачем ему другие драконы, угольные или еще какие бы то ни было? Другие драконы много лет были вокруг него, и он совершенно ими не интересовался.

– Интересовался, – влезла Даарнейриа. Лицо её было серьезным и сосредоточенным. – Это драконы держали его на расстоянии простёртого крыла, потому что он никому не нравился. Но Ил-лидор, – она выплюнула имя, как ругательство, – не одиночка. И он не просто так побежал из Донкернаса, он… как это сказать… знаешь машины, которые бросают камни? Катапульты? Вот так Илидор катапультировал себя от других драконов, которые не могут покинуть Донкернас. Ведь Оссналор и другие старейшины убедили всех остальных, мол, не больно-то нам и хотелось бежать: это звучит приятней, чем «невозможно» и «мы все умрем». И среди этого нужно либо просто жить, либо сопротивляться, но на сопротивление у Илидора уходило слишком много сил, потому он выбросил себя из Донкернаса, как из мешка.

– Это так? – спросил Рукатый у Корзы.

Та покрутила кистью, словно говоря: «Да, нет, возможно, не уверена».

– Так он в самом деле хочет найти угольных драконов? – настаивал Годомар.

– Скорее всего, – кивнула Даарнейриа и очаровательно улыбнулась.

Корза смотрела в сторону – в сторону откинутого полога. К шатру нога за ногу подошёл высокий тощий эльф в темно-синей мантии, уселся на пороге спиной к находящимся внутри, не кивнув, не издав ни звука, словно не видел их и не слышал, хотя не могло такого быть, разумеется. В руке он держал плотно свёрнутый в трубочку лист бумаги – похоже, письмо, то ли недавно доставленное, то ли не отправленное. Неужели Теландон наконец ответил? Позволит ли он им вернуться в Донкернас после всего, что произошло в Гимбле, или придется проторчать тут еще невесть сколько и непонятно зачем? Найло свернул это письмо так плотно, что невозможно даже понять, какая там бумага. Наверняка он это сделал нарочно, паршивец – дескать, смотрите на меня, вот он я, держатель ценной вещи, правда, вы заинтересованы?

– А что насчёт его способностей? – подал голос Годомар. – Вы говорили, его вторая способность – умение дурить головы всем вокруг. Я хочу очень подробно услышать всё, что вы можете об этом сказать. Я правильно понимаю, что он использует для этого звук собственного голоса? Это довольно необычно, ведь правда?

– Слушайте, – Корза подалась вперед, и Рукатый окинул одобрительным взглядом плечи, с которых была приспущена рубашка с широченным воротом, – сначала мы сами не знали, что у Илидора есть вторая способность, а потом он сбежал, не дав нам времени её изучить. Судя по тому, что мы сумели понять – да, он использует свой голос как оружие, при помощи звуков, как бы сказать, нажимая на кнопки внутри наших голов. Своим пением он способен, да, правда, вызывать у окружающих разные чувства, в том числе довольно бурные, даже неудержимые, и он умеет рисовать перед вашим внутренним взором различные картины. Скорее всего, это предполагает также возможность внушать конкретные идеи – словом, морочить голову, именно так мы написали в письме и так сказали советнику вашего короля в Гимбле. Но, я повторяю, эта способность Илидора не изучалась. Некоторые наши коллеги в Донкернасе считают, что она не действует на всех без разбора, иначе дракон использовал бы её и раньше в своих интересах, верно? А некоторые уверяют, что золотой дракон может ввести в заблуждение лишь того, кого хорошо знает, в чьих стремлениях уверен. Собственно, благодаря этому он и понимает, какие идеи можно внушить своей жертве.

– Значит, это абсолютно точно, что действует он именно голосом, – повторил Годомар. – Кто-то может пояснить, как это работает? Где находятся те самые кнопки в головах и каким образом дракон нажимает на них?

Корза энергично замотала головой:

– Никто вам не скажет. Мы списывались со многими коллегами-учёными, но все подтверждают то, что нам и так было известно: звуки трансформируются в мысли и образы, да это и так знает каждый, но никто не ответит, какие процессы происходят в голове при этом. Однако мы точно, знаем, что это работает, и знаем, что голос Илидора исключительно силён.

– Какая-то бестолковая она получается, эта его способность, – Годомар потер глаза – они зверски устали от этой яркости и подвижного воздуха, просто словами не описать, насколько устали. – Я хочу сказать, это не убийственная сила. Золотой дракон не кажется опасным, ну разве только для своих друзей – вот уж не странно, что у него их не было! Только, послушайте, вы, когда вломились в Гимбл, кричали совсем другое! Кричали, будто этот дракон – жуткая бестия, что он опасен для всех, и он разнесет по камню весь Гимбл, если его не остановить. А теперь вы говорите, что он может голосом вызывать всякие чувства и эти, образы? Так любой может такое делать, у кого язык хорошо подвешен!

Корза болезненно морщилась, поглядывая на торбу Рукатого, в которой лежала резная шкатулка с несколькими драгоценными камнями: искристый синий, мерцающе-черный и медово-желтый, который эльфке мучительно хотелось немедленно взять в руки.

– Послушайте, это вы сказали, будто Илидор безобиден, не я. Одна старая драконица в Донкернасе, Хшссторга, она тоже считала, будто он не опасен. Она говорила, золото самодостаточно. Но Хшссторга ошибалась, как ошибаетесь вы, и как ошибается всякий, считающий Илидора безобидным. Почему вы относитесь к его второй способности легкомысленно – потому что не испытали на себе её действия? Потому что вам трудно поверить, насколько она сильна? Да, я сказала, что некоторые считают, будто этот талант Илидора не действует на всех, но я не уверяла, будто они правы. Вы когда-нибудь слышали про дракона с избирательными способностями? Они либо умеют что-то, либо нет: плеваться огнём, иссушать воду, выдыхать лёд – вне зависимости от того, насколько хорошо они знакомы с тем, кого жгут или замораживают. Так с чего бы способности золотого дракона действовать выборочно? Он либо умеет морочить голову, либо нет, а про Илидора мы точно знаем, что он это умеет. И вы только представьте чужака, способного внушить вам стремление, идею, повлиять на ваше душевное равновесие или изменить ваше отношение к окружающим! Это не то же самое, что нарисовать словами историю, это не сказочка на ночь для маленького гномика, это вмешательство в вашу голову, в ваш способ мыслей, в ваши чувства! Нам известен только один случай, когда Илидор продемонстрировал своё умение в полную силу – и тут же сломал весь уклад Донкернаса, существовавший без особенных изменений двести лет! Думаете, он не сможет провернуть подобного с Гимблом? Почему нет? Потому что не сделал этого до сих пор? Но откуда вы знаете, что не сделал – а быть может, ваши стремления и чувства уже не полностью исходят от вас! Эта способность – хуже, чем ледяная глыба, потому что от глыбы можно увернуться! Никто не знает, что натворит Илидор, если дать ему больше времени, еще больше времени! Разве не стоит ожидать, что золотой дракон, совершенно необычное создание, появился на свет для особенной цели и, значит, должен быть наделен особенными способностями, и, возможно…

Корза умолкла, якобы прикусив язык. У сидевшего на пороге эльфа напряглась спина, голова была наклонена к плечу – он слушал эльфку, никак не выражая своего отношения к её словам. Как ни странно, таково было обычное поведение Найло среди сородичей: они редко знали наверняка, что на уме у Йеруша, могли только догадываться и догадывались обычно неправильно.

Годомар ожидал продолжения, сосредоточенный на том, чтобы не чихнуть: запахи горных трав нестерпимо щекотали его нос. Драконица смотрела на Корзу, прищурившись, глаза её выглядели почти человеческими: ободок потемнел, слился с радужкой, и только пухлые обкусанные губы чуть подрагивали, выдавая волнение.

– В первые дни после его побега мы еще раз собрали всю информацию об Илидоре, переосмыслили и проанализировали свои наблюдения, результаты экспериментов, поведение дракона в Донкернасе и на выездах, словом, множество разных ситуаций и… У нас появились основания считать, что у него есть еще одна способность, жутчее второй, и о ней нам совсем ничего не известно.

Годомар наклонился к эльфке и смотрел на неё, как смотрят на человека, изрекшего глупую шутку.

– Три способности? – повторил он. – Такого не может быть. Никогда и никто не встречал дракона с тремя способностями!

– Как и золотого дракона, – после небольшой паузы тихо ответила Корза.

Годомар пожевал губами, отвернулся и долго молчал, глядя в пол, и лицо его было таким же оживленным, как обломок валуна на повороте к привратному рынку, потому невозможно было понять: осмысливает ли Годомар слова эльфки, ожидает ли продолжения от неё или просто спит с открытыми глазами.

– Хотите придумать машину, которая сожрёт магию Илидора, да? – ожила вдруг Даарнейриа и рассмеялась.

Смех был визгливым и пронзительным, Годомар от его звука вздрогнул, рука гнома дернулась к оружию, но замерла на полпути. А драконица всё смеялась, уже тише, не сводя взгляда с Рукатого, и глаза её блестели, словно от жара, и Годомар, повидавший всяких гадостей в жизни, несколько лет умудрявшийся уживаться с Фрюгом Шестерней на одной территории, усмиривший немало свихнутых машин – Годомар с удивлением понял, что чувствует себя очень маленьким и беззащитным перед этой женщиной со связанными руками. В этот миг она пугала его, пожалуй, побольше, чем топающий ногами Фрюг Шестерня, потому как, кочерга раздери, перед Фрюгом он не ощущал себя… как бы это сказать… едой?

С большим опозданием Годомар припомнил, что Корза упоминала имя этой женщины, и что Даарнейриа – имя никак не эльфское.

– Вы не сможете создать такой машины, – драконица сначала медленно покачала головой, потом замотала ею быстрее, еще быстрее, и немытые спутанные волосы хлестали её по лицу и плечам. – Не сможете, никто не сумеет, никто не знает, как Илидор это делает!

Она замерла, миг-другой сидела неподвижно, потом подула на волосы, закрывающие глаза, и неожиданно спокойным, скучным тоном сказала:

– Если хотите победить Илидора – не мудрите с машинами, просто сбросьте его в лавовую реку, забейте молотами, проткните стальными прутами, просто убейте его, убейте этого ублюдка!

– Даарнейриа, мордой к стенке, – велела эльфка, и драконица молча повернулась к ней и гному спиной.

– Она права по существу, – кисло признала Корза. – Если хотите побороть золотого дракона – не мудрите, просто засуньте ему в пасть тряпку и сбросьте его в озеро лавы.

Годомар пожевал губами, неохотно открыл свою торбу, вытащил оттуда кованую шкатулку и положил её перед Корзой. Поднялся на ноги, сделал пару шагов по направлению к выходу, остановился.

– Знаете, что я скажу, – раздумчиво проговорил гном, – вы звучите так, словно сами себя хотите запугать. Или словно хотите запугать сами меня. Всё это слишком мудрёно, вот что, так и хочется… – он провел сверху вниз ребром ладони: – отсечь лишнее и оставить лишь ту часть, которая годится для заготовки. Если бы всё это было правдой, дракону бы не потребовалось бежать из Донкернаса, он бы просто сделал из вас своих прислужников.

Сидящий у порога эльф полуобернулся, когда Годомар начал говорить, и теперь беззвучно смеялся, глядя в землю. Неровно остриженные пряди закрывали его лицо. Гном перевёл взгляд на него.

– Это ведь от тебя дракон сбежал, да? В Гимбле говорили про это. Так может, тебя и надо выслушать, а? Что ты скажешь про золотого дракона?

Эльф поднял взгляд на гнома, и тот едва не отпрыгнул от неожиданности: такой уж этот взгляд бы странный, жадный, буйный, что ли, яркие глаза горели на бледном худом лице всепожирающим огнём, и Рукатому подумалось: этот огонь наверняка уже сжег всё там, внутри, теперь ему только одно и остаётся – выплеснуться наружу и с рёвом броситься на того, кто окажется поближе.

Какое же безумие творится тут, наверху. Все они явно ненормальные, и оба эльфа, и драконица, и не поймёшь: это Илидор их свихнул или они всегда такими были, поскольку нормальных не берут в Донкернас? Или, быть может, все вершинники со сдвигом в голове – ведь надо быть безумным, чтобы не бояться простора вокруг себя и неба над головой!

– Спасибо, что спросил, – неожиданно нормальным голосом произнёс эльф и тут же улыбнулся странненькой улыбкой, хищной и острозубой – наверное, чтобы Годомар не передумал его опасаться. – Я говорил им, но они все считают, что я недопонял, недочувствовал, недооценил опасность, что те вещи, о которых я говорю – слишком безобидны, и в Илидоре должно быть что-то еще. А я считаю, что ты всё правильно понял, и домыслы про Илидора – чушь собачья. Он не подталкивает к тому, чего ты не хочешь, и не внушает тебе своих мыслей. Наоборот – он как бы сдувает пыль с того, что закопано внутри тебя, это не обязательно хорошее, но такое, что может тебя позвать ввысь и вдаль… Илидор не морочит тебе голову, он тебя воодушевляет. Он не внушает тебе чуждых стремлений и не заставляет верить в невозможное, он открывает тебе веру в себя.

– А какую веру он тебе открыл в тот день, когда сбежал из Донкернаса? – спросила Даарнейриа, обернувшись. Тон её был скучен и сер, но только ободки глаз пылали яростно, так что розовый отблеск падал на верхние ресницы, делая их почти рыжими.

Годомар быстренько вышел из шатра – всякий нормальный гном достаточно осторожен, чтобы не стоять между умалишенными, которые, насколько можно понять, вознамерились грызться друг с другом. Вышел, но не ушел, остановился в нескольких шагах. Очень его интересовали эти эльфы и драконица, будто они хоть трижды безумны.

– Корз-за, – Найло мотнул головой, верхняя губа его подергивалась, открывая острые клыки, в голосе прорывалось шипение. – Нарочный привез письмо от Теландона. Он согласен с тобой, что нет смысла оставаться здесь, и велит возвращаться в Донкернас.

И Йеруш бросил Корзе свернутое в трубочку письмо, которое всё это время держал в руке. Чернила слегка расплылись в том месте, где Найло касался бумаги.

Жадными глазами пробежав по нескольким скупым строчкам, эльфка вскочила и закричала:

– Поехали скорее! – и оглядела шатер таким взглядом, словно собиралась в один миг упаковать его целиком, чтобы отправиться на юг немедленно.

– Вы езжайте, я остаюсь, – Йеруш оперся локтями на колени скрещенных ног, сложил ладони шалашиком и уставился невидящим взглядом мимо Годомара, который так и стоял перед шатром. – Я уже написал Теландону ответ.

– Чи-то?!

– Ничто, – Найло мотнул головой, неровно подстриженные пряди качнулись у глаза и у щеки. – Я ухожу из Донкернаса. А ты езжай обратно и убедись, что забрала с собой эту змееглазую падаль Даарнейрию. Меня от неё тошнит.

* * *

Мгла была синей. Ярко, невозможно синей и явно магической: нет в природе явлений, способных создать такой густой, цветной и сияющий мрак. В нем кто-то двигался – кто-то худой и высокий, вокруг его головы взвивались мягкие пряди неровно остриженных волос, а движения были такими, словно при каждом шаге он собирается одновременно упасть замертво и станцевать.

Сегодня в этом силуэте было нечто паучиное, решил Илидор, и тут же его ухо стало ожидать, когда раздастся цокот кинжальных ног и скрип металлических суставов. А силуэт из тени приближался – будто артист, знающий, что на нём сосредоточено всё внимание: то длинным плавным шагом, когда сначала вперед медленно выдвигается нога, а потом за ней перетекает всё тело, а то рывками, резко сгибая колени и локти в направлениях, никак не связанных с движением. То с прямыми плечами и высоко вздернутым подбородком, словно танцор, то сгорбившись и крадучись, как помоечная крыса. Привычную мантию сегодня сменили узкие штаны и тонкая рубашка, потому все движения были различимы очень хорошо.

Как обычно, Илидору хотелось сделать шаг назад, но он был уверен, что Йеруш Найло видит его оттуда, из-за синей-синей пелены, что яркий свет не застилает эльфу глаза, и он отлично различает дракона, стоящего за пределами этого света. Стоящего и ждущего, потому как что ему еще остается?

Словно задумавшись, что же еще остается дракону, силуэт в синем свете замер, картинно поднес тонкие пальцы ко лбу, мгновение-другое простоял так, якобы в раздумье, а потом откинул голову и беззвучно расхохотался. Длинные пряди волос мелькали в синей яркости, пока у Илидора не зарябило в глазах, а потом с тихим «Хэй!» Йеруш вдруг развернулся к нему лицом, на миг блеснули глаза – черные провалы в черном силуэте, и Найло оперся ладонями на сверкающую синеву, как на стену, подался вперед, не то пытаясь проломить ее, не то просто желая оказаться ближе к Илидору.

– Ты знаешь, что даже глухие смогут слышать, если дотронутся до источника звука? – прошептал он.

Илидор протянул руку – дотронуться до источника звука, и пальцы его легли на яркий синий свет, за которым была ладонь Йеруша Найло, и какой-то миг под пальцами была прохлада стекла, а потом она стала тающим льдом, синее вмиг вылиняло до серого, яркий свет потерял сияние и гладкость, сморщился клубами туч или дыма, смял в себе силуэт эльфа, который сегодня был похожим на паука, Илидор раскинул руки, вырываясь из клубящегося пепла, почувствовал, как рванулись крылья плаща…

Глава 12

«Мы не потому боялись золотого дракончика, что он опасен, нет, Теландон. Просто никто из драконов не хотел, чтобы слишком уж хорошие вещи из глубины наших сердец вдруг оказались у нас перед глазами, ведь потом бы пришлось заталкивать эти хорошие вещи обратно в глубину. Даже я не желала бы слышать настоящее пение золотого дракончика, а ведь я древнее стен Донкернаса, и нет под солнцем ничего, способного меня смутить.

Хотела бы я знать, как он справится с этим, когда поймёт. Золото самодостаточно, хах, это правда, но ведь даже золото не имеет ценности само по себе!»

Хшшсторга, старейшая из рода ледяных драконов

На своём веку наставник-механист Годомар повидал бесчисленное множество паршивых учеников, которые впоследствии так и не стали механистами. Способность к оживлению машин у них была – механисты определяли это безошибочно по поведению самих же машин. К обычным гномам те не проявляли особенного интереса, но стоило появиться в их поле зрения тому, кто наделён талантом оживлять машины и, значит, может получить право командовать ими – стрелуны и стражие змеи становились беспокойны, следили за таким гномом злющими взглядами, воинственно мели хвостами, порыкивали, пускали пар из ноздрей и прочими способами давали понять: держись-ка от меня подальше, мерзкая тварь! Таких гномов механисты и брали к себе в ученики, но… Далеко не все успешно проходили обучение. Одним не хватало усидчивости, другим – внимательности, а некоторым не удавалось постичь науку вдыхания жизни в машины, и на последних механисты досадовали больше всего: ну как же так, вам дана редчайшая способность, а вы не можете нащупать её внутри себя и направить так же естественно, как направляете взгляд или руку!

Да, причины неудач учеников были разными, а вот попытки выкрутиться обычно сводились к одному: механисты-недоучки врали. О своих успехах, о причинах неуспехов, о сделанном, несделанном, охваченном, изученном и тысячах других вещей, потому, хотя Годомар Рукатый не считал себя большим знатоком гномского и уж тем более эльфского поведения, не говоря уже о драконьем, он отлично навострился определять ложь.

– Эльфка и драконица подтвердили нашу главную догадку, – чуть громче обычного говорил Годомар и шагал туда-сюда по мастерской, потирая лоб, – но вместе с тем у меня сложилось ощущение, что они до смерти боятся дракона просто из-за самого дракона и желают непременно заразить и меня своим страхом.

На Фрюга Рукатый не смотрел: не хотел, чтобы злобное выражение лица Шестерни повлияло его решительность и собранность. Только слышал, как Фрюг звякает цепью и пыхтит, сгибая звенья. Перед ним стоял не оживленный пока стрелун без копий на спине, без крышек на боках и задних ляжках – Шестерне удобно было отмерять цепь намотками на стрелуновые шеи. Фрюг не издавал никаких звуков, которые могли бы сказать Годомару «Я тебя слышу», потому у того создавалось ощущение, словно он вещает в пустоту. Надо сказать, это ничем не хуже, чем вещать в грозно-исступлённое Фрюгово лицо.

Рукатый подозревал, что Шестерня, используя недособранные машины, дрессирует тем самым собственный страх – страх снова и снова оказываться перед только что оживленными машинами без защиты, от которой упорно отказывался, а почему отказывался – про это среди механистов ходило множество догадок, но наверняка не знал никто.

– Эти эльфка и драконица – они будто сами не знали толком, что хотят мне сказать. Они словно боятся дракона просто потому, что решили его бояться, и желают убрать нашими руками собственный страх, – повторил Годомар. – Я полагаю, всё дело вот в чём: этот дракон не подчиняется эльфам, как подчиняются другие, и вот эльфы видят его перед собою, но не знают, как его прижучить и от этого непонимания их вдруг накрывает мыслью: а это, вообще-то, дракон, ну, вы знаете, большая такая штука с лапами и пастью…

– Др-раконица тоже боится большой штуки с пастью? – Судя по звуку, Фрюг очень сильно дернул цепь, поскольку как-то умудрился сдвинуть с места тяжеленную машину – её когти неприятно скребнули по полу.

– Я не знаю, чего боится драконица! – рыкнул Годомар, и Шестерня стрельнул в него быстрым подозрительным взглядом.

Он привык, что Рукатый предельно, предельно осторожен и осмотрителен. Годомар очень хорошо знал, что Фрюгу не следует перечить и что очень опасно давать Фрюгу повод думать, будто ты ему перечишь, поскольку всё, что Шестерня желал воспринять как наглый и неприкрытый вызов, он воспринимал именно так, в ответ действуя незамедлительно и соответствующе… то есть соответствующе собственным представлениям о том, как нужно вести себя в подобных случаях. Причина малочисленности гильдии механистов, сказать по правде, отчасти была как раз в этом, и как раз потому Годомару Рукатому, наставнику учеников, приходилось заниматься пропасть знает чем еще: просто не хватало рук. Гильдия испытывала отчаянную нехватку гномов-карьеристов: кому охота расти в гильдейской иерархии, если на вершине восседает Фрюг Шестерня, и с каждым следующим шагом ты всё яснее видишь его свирепое лицо?

Зато Фрюг никогда не снисходил до общения с обычными механистами и уж тем более – с начинающими, они вообще почти его не видели, на своё счастье.

– Я думаю, – решительно и чётко проговаривая каждое слово, продолжал Годомар, – что нужно подробней расспросить о драконе третьего эльфа, который приехал из Донкернаса – того эльфа, который не приходил в Гимбл. Я видел его наверху, он выглядит, как бешеная крыса, но всё не так просто, Фрюг, нет. Я уверен, он знает и понимает куда больше чем кажется…

– Что-то много всего тебе кажется, Годомар! – Фрюг с грохотом опустил на пол хвост цепи и выбрал из лежащих перед ним инструментов клещи побольше. Уставился на Рукатого, но тот упорно не смотрел на него, а смотрел на не оживленного пока стрелуна. – Меньше надо ходить в надземный мир!

– Может, и так, – упорно гнул своё Годомар. – Может, мне и кажется. Но есть ли разумные объяснения тому, что этот эльф, единственный, кто испытал на себе вторую способность золотого дракона – он не требует утопить Илидора в лаве или проткнуть его стальными прутами?

– Илидор-ра?..

– Так зовут дракона, – Годомар заложил руки за спину, глядел он по-прежнему на стрелуна. – И этот эльф – он не уехал обратно в Донкернас, когда уехала эльфка. Разве не интересно, почему? Если бы дракон плохо обошелся с эльфом, зачем бы эльфу потребовалось теперь торчать под стенами Гимбла? При том, что он – единственный, кто вовсе не желает рассказывать о драконе страшилок?

– Как раз потому, что дракон ему башку набекр-рень свернул! – Фрюг швырнул клещи на пол и упёр руки в бока. На плечах его вздулись мышцы, шрамы на лбу делали гневное выражение лица почти исступленным.

– Тогда отчего эльфы из Донкернаса позволили ему отправиться сюда? – голос Годомара звучал ровно и по-прежнему упрямо. – Если бы донкернасцы думали, что из-за дракона этот эльф спятил, то они сами утопили бы его в озере лавы или что там у них есть, в Донкернасе.

– Меня послушай, Годомар-р! – Фрюг тяжело поднялся.

Рукатый ожидал, что тот подойдет к нему, но Шестерня встал около стрелуна, посмотрел на него с одобрением и принялся наматывать на руку цепь, висящую на его шее.

– Мне не надо, чтобы ты думал. Мне не надо, чтобы ты носился вверх-вниз и трепался с эльфами. Мне надо, чтобы ты мне точно и ясно сказал, как одолеть золотого дракона. Если его магию можно убить – я хочу знать, как. Если его магию убить нельзя, то нам придется невзначай убить самого дракона, когда он снова сунет в Гимбл свою мер-рзкую морду. Это всё. Это понятно?

Повисла долгая пауза. Годомар не смотрел Фрюгу в лицо, смотрел на его руки, смотрел, как цепь обвивает кулак: один виток, второй. «Звяк, звяк», – жалобно разносится по пустой мастерской. Пахнет металлом и потом. По спине Рукатого бегут мурашки. Не оживленный пока стрелун покорно держит моток цепи на своей шее.

– Донкернасцы подтвердили нашу главную догадку, – медленно и глухо повторил Годомар, – но мы не можем сделать поющую машину, чтобы противопоставить её дракону.

Фрюг, помедлив, кивнул. Рукатый молчал, бессмысленными глазами глядя на голову стрелуна. Наконец Шестерня медленно опустил руку с намотанной на кулак цепью.

– Если ты забыл, мы были созданы, чтобы противостоять др-раконам, – рокотнул Фрюг и принялся снова обвивать цепь вокруг шеи стрелуна, очень старательно и сосредоточенно. – Разве до того, как мы ввязались в войну, у других гномов был хотя бы шанс против них? Разве машины Ардинга, Масдулага, Вулбена могли противостоять этим твар-рям? Нет! Другие гномы и их твор-рения были слабы, никчемны, полумер-рны, и только наши предшественники, механисты Гимбла, сумели найти р-решения для победы над драконами!..

«Почти найти, – уточнил про себя Годомар, – для эфирных драконов так и не нашлось действительно хорошего противодействия».

– …и только мы сумели создать машины, которые усилили ар-рмию гномов! Машины, которые были достаточно смер-ртоносны, живучи и храбры, чтобы колошматить драконов, лишенных магии, ибо кто скажет, что кр-рылья, зубы и когти – это так уж мало?

«Не говоря о том, что эта штука с крыльями может просто рухнуть на тебя».

– И что же? – Фрюг похлопал стрелуна по загривку. – Разве не в этом наше предназначение на все времена – разить др-раконов везде, где их увидим? Р-разве, спрашиваю я, не в этом наша доблесть? Или всё, что теперь нам отмерено – стер-речь улицы, на которые никто не посягал уже двести лет?

Фрюг ударил кулаком по загривку стрелуна. Годомар вздрогнул, представив, какая боль должна была сейчас пронзить руку Шестерни.

– Разве не др-раконы – самые страшные твари, которых знали эти горы? – возопил Фрюг, и мясистая нижняя губа, торчащая из его бороды, затряслась от негодования. – Разве не они повинны в том, что из всех городов гномов один лишь Гимбл остался неразрушенным – и лишь потому, что мы прор-редили поголовье этих тварей? А разве не они отр-резали нам пути к рудным залежам и каменным россыпям еще в те времена, когда дело не дошло до битв?

Рукатый насупленно смотрел поверх загривка стрелуна.

– Разве не драконы истр-ребили всех гномов северных селений, кроме тех, кто успел сбежать в Гимбл, не они гонялись за беженцами по подземьям и убивали баб и детей? Не они сделали так, что теперь в горах заводятся мер-рзейшие твари, хробоиды, что наши старые города потер-ряны навсегда, засыпаны пеплом, залиты лавой вместе с костями наших пр-редков?!

Фрюг врезал по загривку стрелуна другой рукой:

– Я тебя спр-рашиваю, Годомар! Не сами ли др-раконы сделали всё, чтобы мы сочли своим долгом изничтожать всякую змеежопую тварь, которая окажется там, где возможно её изничтожить? Я спр-рашиваю тебя, Рукатый! Продолжишь ли ты жевать сопли или пр-риложишь силы, чтобы обезвр-редить самую опасную тварь, которую видел этот город за последние двести лет?

Годомар наконец посмотрел в лицо Фрюга, в его горящие яростью глаза, на суровые складки на лбу, на хищно разлетающиеся усы, капли слюны в седой бороде и, медленно роняя слова, ответил:

– Ты прав, Фрюг, это мой долг и предназначение: обезвредить самую опасную тварь, которую видел этот город за последние двести лет.

12.1

– Попробуем добраться до бегунного тоннеля на перекрестье этой дороги и западной, потратим день, зато по тоннелю потом сможем пройти часть пути до верхнего подземья, – говорил Кьярум, когда они уходили. – Дорога-то потом пусть идет дальше на Гимбл, а мы пойдем выше, наверх, до самого надземного мира. У тебя карты есть? Давай отмечу путь, очень хороший путь, оттуда можно выйти на поверхность и за полдня спуститься к самым вратам Гимбла, подняться нельзя, а спуститься можно – так грядовые воители говорили… если тоннель не завалило, как самый западный, и если это не байка, конечно. Сам я никого не видел живьем из тех воителей, что вроде бы спускались оттуда к вратам: мало кто выходил наружу, что делать воителям в надземном мире? Их дело – подземье! А сам я и до верхней части никогда не доходил, терпеть не могу бегунные тоннели, в них вечно полно призраков, да-а… придется идти прямо сквозь них, как сквозь туман. Там же спасались от драконов во время войны, беженцы спасались и дезертиры, бывало, тоже, а драконы… эх! Терпеть не могу призраков, ну просто до брр! – но нам нужно в город быстро! И, если тот путь в самом деле есть, то мы доберемся до Гимбла дня за два. И тебе вот на карте отмечу… Что?!

Типло, услыхав про призраков и туман, принялся поскуливать, а потом и подвывать. Кьярум, подняв голову от карты, рявкнул на него так, что в глубине горы хрупнуло, и Хрипач заткнулся, только постанывал тихонько, держался за голову и призывал клюв ржавой кочерги на чьи-то головы. Его спутники предпочли не вслушиваться: все и так были до крайности напряжены, и никому не хотелось отягощать свою совесть убийством стража, хотя… Нет, нет-нет, ведь одному Кьяруму труднее будет пройти по подземьям, если такое вообще возможно. Не то это место, чтобы ходить в одиночку, даже если ты – опытный воин с суровой складкой через весь лоб и потрёпанным молотом по имени Жало.

Илидор не обратил никакого внимания на Типло – он глубоко задумался над словами Кьярума про бегунные тоннели. Сказанное царапнуло его и оставило в груди жгущее першение. Когда они с отрядом только планировали поиски, бродя по окрестностям Узла Воспоминаний, Илидор не чувствовал дороги через бегунные тоннели и призраков в них – тоже не чувствовал. Заваленные тоннели на западе – да. На севере – ничего, словно там и не было никогда туннелей, так же, как на востоке. Теперь он ругал себя за невнимательность, потому как десятки раз ходил в Гимбле мимо указателя «Бегуны на север» и должен был вспомнить про эту старую, так никогда и не использовавшуюся дорогу, проложенную на большой высоте, куда не достают прыгуны. Хробоиды, наверное, тоже не достают, хотя строили эти тоннели в те времена, когда в подземьях еще не было хробоидов.

Можно было, наверное, пройти по бегунной дороге часть пути. И, наверное, можно было найти там призраков, которые рассказали бы что-то интересное – пропасть, да где еще призракам говорить про бегуна, если не в бегунном тоннеле! И отчего же Илидор не чувствовал этой дороги ни тогда, возле Узла Воспоминаний, ни впоследствии?

Кажется, Иган Колотушка вступила в сговор с Такароном, горько подумал дракон. Если даже эти дороги, никогда не действовавшие и недостроенные, отсутствовали на картах Иган – но она же знала про них. Но наверняка она знала и о призраках, наводнивших тоннели, встречаться с ними не желала, тем более в замкнутом пространстве, и была только рада, что сам Илидор про бегунные тоннели ни слова не сказал.

Попросив Кьярума еще немного повременить с уходом, дракон отозвал Эблона и Палбра, хотя и вполне понимал, что дело это безнадежное.

– Такарон что-то от меня скрывает, – могильно-ледяным голосом сообщил дракон. Глаза его выглядели тусклыми, в сумраке пещеры могли даже показаться серебряными. Не дав гномам вставить слова, Илидор пояснил: – Когда мы были в Узле Воспоминаний, я понятия не имел про этот путь на запад, даже если он заваленный, а ведь я должен был ощутить хоть что-то.

– И это означает?.. – после долгого-долгого молчания осторожно проговорил Эблон.

– Что угодно, – всё так же сумрачно ответил Илидор. – Можно до завтра гадать и не угадать, но главное: теперь я еще меньше уверен в том, что делаю, потому еще больше хочу, чтобы вы оба убрались отсюда, желательно, бегом. Уйти с Кьярумом – это самое…

Палбр Босоног сложил руки на груди.

– Давай я пократче повторю всё, что сказал тебе до этого: ходовайку я на тебя не оставлю, хоть я и недоученный механист, а моего присмотра ты ее точно ухайдокаешь. И если бегун отыщется, то кто с ним справится, если не я – ты, что ли? Еще повторю, что больше не желаю срать в одних подземьях с этим недоумком Типло, уж лучше буду срать в одних подземьях с недоумком Эблоном и еще я не желаю оставлять тебя, глупоголовый дракон!

– А я повторю, что свет отца-солнце… – завёлся было Эблон, но увидел, как сжались губы дракона и сердито уфнул носом: – короче, я повторю, что ты или давай жри меня прямо сейчас, или я с тобой пойду.

Ходовайка с безопасного расстояния бурно заклацала пяткой о бедро. Звук напоминал аплодисменты.

Илидор потер ладонями уши, очень медленно, очень глубоко вдохнул и ничего не ответил.

Так и вышло: Кьярум и Типло Хрипач ушли в сторону западных бегунных тоннелей, чтобы как можно скорее вернуться с вестями в Гимбл, а Илидор, Эблон, Палбр и ходовайка пошли на север, к Масдулагу, ибо это было самое близкое и вероятное из всех направлений поисков, а изложенные Кьярумом вести делали его еще более вероятным… и еще более опасным.

Илидор был взъерошен, сверкуч глазами и зол.

– Я и предс-ставить не мог, что гномам насколько чужды стремление жить и доводы рас-судка, – шипел он сквозь зубы. – А знал бы – не сунулся в Гимбл! Сумас-сшедшие!

Идущие за ним гномы коротко отрыкивались и сопели решительно: ну как было не последовать за этим свихнувшимся драконом и не увидеть, куда приведет его шальная звезда? Да еще когда дополнением идут столь волнующие вещи, как возможность увидеть своими глазами множество странных машин и, быть может, найти того самого бегуна, а еще – принести свет в самые темные углы, в чём заключается одна из главнейших задач всякого гнома или не гнома, в груди которого горит осколок отца-солнце.

Целый день после ухода Кьярума и Типло Илидор вёл своих спутников и ходовайку к потерянному городу Масдулагу, где когда-то появился сам замысел бегунов… то есть он думал, что ведёт спутников именно туда, на самом деле не испытывая никакой уверенности ни в чем. Понимая, что на самом деле они идут в полнейшую неизвестность, что он не может доверять своим чувствам так, как привык доверять. Илидор с досадой думал, что еще никогда не ощущал себя настолько неуверенным, как теперь, приближаясь – пытаясь приблизиться – к самому, наверное, сложному испытанию за всю свою недолгую жизнь.

Ведь Такарон нарочно подсовывал ему самые извилистые дороги, ведущие в любые другие места. Такарон не желает, чтобы золотой дракон добрался до Масдулага, чтобы он нашел машины… и, значит, бегун действительно должен быть там, в масдулагских владениях, иначе почему бы Такарону просто не вывести Илидора на ту единственную машину, которая ему нужна?

А в окрестностях Масдулага золотому дракону делать нечего, говорит его отец Такарон, пусть изменившийся, но всё еще помнящий своих старших детей и заботящийся о них по мере сил.

Такарон просто хочет уберечь золотого дракона.

* * *

– Когда-то нас было много. Когда-то всё были мы. Другие драконы других родов, которые ушли за моря или перестали быть еще до того, как прочие измельчали. Измельчали до маленьких дракончиков.

Серый туманный лёд складывается в огромную голову с черно-серой чешуёй, похожей на кору старого дерева. Голова размером с Илидора приближается к нему, смотрит на него выпуклым оранжевым глазом. Изо рта вырываются искры, ноздри подсвечены оранжевым. На носу появились две новые заплатки из металла, замечает Илидор и, когда он это понимает, из ниоткуда доносится звонкий стук гномского молота. Дракон щурит глаз, и вид у него становится ужасно хитрым – из-за того, что гребень его похож на прижатые к голове уши. Что-то большое, словно корабль, мелькает позади и исчезает в сером тумане – хвост исполинского дракона.

– Такарон больше не мог вместить всех. Большинству пришлось уйти. Измельчавшие драконы просто забыли об этом и назвали ушедших предателями камня, но ведь угольные драконы – не единственные, которые ушли наружу, а всего лишь последние. Однако они – единственные, кто ушел наружу недалеко. Быть может, кто-нибудь из них до сих пор живет в северной части гор, у самого стылого моря. И пусть драконы, которые остались, забыли о тех, кто ушел, но главное – мы помним о тех, кто продолжил жить в самом сердце подземий. И ты, их потомок – пусть ты ничей, но у тебя есть право рассчитывать на всех других драконов, которые жили и умерли в этих горах. Запомни это, маленький дракончик.

Илидор кивает, и только теперь, по движению собственного тела, понимает, что стоит перед исполином в человеческом облике.

– Если не свернешь с дороги… ведь ты не свернёшь? Мне жаль, что ты так упёрт… и близок день, когда маленькому дракончику потребуется большая помощь от тех, кто остался лежать в этих горах. И ты получишь её, получишь непременно. Это не важно, что ты не эфирный. Не водный. Ничей.

– Где теперь найти тех, кто ушел наверх до войны? – спрашивает Илидор, зная, что сейчас проснётся от звука собственного голоса.

От челюсти дракона вдруг откалывается клык, падает вниз со свистом, вспыхивает в туманной бездне желтой звездой.

– Твой голос слишком силён, маленький дракончик, – обиженно говорит исполин. – Слишком силён, чтобы сородичи пожелали принять тебя. Ты ничей.

На самой грани между сном и явью Илидор наконец понял, что вовсе не кору гигантского дерева напоминала чешуя этого дракона, черно-серая, шершавая, так хорошо сочетающаяся с огненными глазами, с искрами из ноздрей и языками пламени изо рта.

Это был угольный дракон.

Глава 13

«И сказал тогда Сиба Первейший: «Мы сделаем так просто, как возможно, но не проще этого», и великая мудрость была в словах Сибы, который знал больше многого, а потому мог выживать даже в таких местах, где всяческих нужных для жизни вещей было меньше малого».

Гномская легендария, сказанье о заселении южного Такарона

Югрунн Слышатель стоял у оконного проема и смотрел в сад камней, на пустой яшмовый валун, свой любимейший камень – оказывается, валуну очень шёл сидящий на нём золотой дракон, и немного жаль, что сейчас он там не сидит. Смотрел на колонны, где сегодня не стояли машины-стрелуны – вместе с механистами они патрулировали сад по обычным своим маршрутам.

Прежде всё это обилие машин и все эти системы безопасности, отдающие сверхподозрительным умопомешательством, Югрунн называл данью традиции. Даже недавнее известие о том, что хробоиды стали подбираться к самому Узлу Воспоминаний, то есть к границам владений Гимбла, не повлияло на жизнь города: до Узла всё-таки полтора дня пути, а город и прилегающие к нему подземья по большей части стоят на камнях и окружены подземными реками воды и лавы. Конечно, для порядка стражие дозоры усилили и дополнительные машины собрали, но хотел бы Югрунн посмотреть на хробоида, которому хватит упорства добраться до города. Однако на днях гном по имени Кьярум, вернувшийся из глубинных подземий, принёс тревожные вести и страшные истории и, если только сам гном не помешан, то стражей, воинов и машин в Гимбле меньше, чем надо.

Югрунн даже велел привести этого гнома в свой прекрасный сад, желая лично расспросить его в присутствии Ндара, а также тех, кого всё это должно было коснуться в первую очередь: Фрюга Шестерни, старшего векописца Брийгиса Премудрого и старшего стража Дворцового квартала Ульфина Рьяного – малорослого и очень плечистого гнома в неизменных кожаных доспехах, которые выглядели так, словно еще дед Ульфина ходил в них круглосуточно. Фрюг попросил позволения привести помощника, имени которого Югрунн не запомнил, зато заметил, как этот самый помощник и его советник Ндар Голосистый обменялись взглядами, многозначительными и мрачными, словно сбывается нечто нехорошее, чего они опасались настолько сильно, что даже не планировали никаких действий на случай наступления этого нечто. И едва ли оно относилось напрямую к угрозе а-рао, решил Югрунн, поскольку где а-рао, а где Ндар и этот гном?

Все, кто пришел сегодня в королевский цветочный сад, выглядели в нём неимоверно чужеродно: пушистость пиланий, буйство радонов, весёлые головы клевера над ковром зеленой травы – всё это до изумления плохо сочеталось с суровыми гномскими лицами. Особенно диким в этой красоте и запахах жасмина выглядел потрёпанный Ульфин с неизменным топором на поясе, который казался едва ли не больше его самого – страж имел право ходить по дворцу при оружии. Король стоял у окна, а остальные – перед ним, выстроившись почтительным полукругом и совершенно непочтительно попирая сапожищами травяной ковёр.

Пожалуй, только Ндар понимал, что Югрунн нарочно занял такое место, чтобы гости, располагаясь положенным по этикету полукругом, вынуждены были вытаптывать траву и от этого ощущали себя неловко. И только Ндар знал, что эту траву вытоптать невозможно даже при большом старании, она всё равно прорастёт изо всех щелей и будет выкладывать свои пушистые лапы на мощёную дорожку.

– Итак, нам стоит готовиться к новой опасности, которая зреет в подземьях, – заключил король, когда Пеплоед закончил свой рассказ, и поморщился: с утра Югрунна донимала особенно свирепая боль в колене, отдавала прострелами в бедро и спину, и стоило немалого труда сосредоточиться на словах Кьярума. – В-третьих, я желаю знать, сколь велики силы а-рао и машин, собравшихся в подземьях. Для этого, как я понимаю, потребуются разведывательные отряды, вероятно, усиленные нашими собственными машинами и, конечно, снабженные картами.

Глаза Фрюга Шестерни торжествующе вспыхнули под косматыми, летящими к вискам бровями. Брийгис растерялся:

– Мой король, но у нас никогда не было карт измененных подземий, ведь еще во времена драконьих войн… обвалы, новые русла лавовых рек, неясные ситуации с некоторыми дорогами, вдруг поменявшими направления… – он поперхнулся собственными словами и с надеждой обернулся к Пеплоеду: – Вот разве что только Иган Колотушке удалось заполнить хотя бы часть белых пятен, тогда у нас появится больше ясности, но, конечно, чтобы вполне решить вопрос с картами, потребовались бы десятки длительных экспедиций. Не говорила ли Иган о картах в то время, когда вы встречались с отрядом? Может быть, она догадалась дать вам несколько свитков с собой?

– Не было с ними никаких колотушек, – Кьярум отер усы. – Карты были, одна так точно, но плохенькая, а колотушек не было. Только дракон и три гнома, одного я повёл обратно, да его по дороге, гм, прыгуны заклевали, такая потеря для Приглубного квартала… А два других, один который на Храме повёрнутый, а другой механист – они отправились с драконом дальше. Все прочие, кто с ними был прежде, сгинули в подземьях еще до нашей встречи, я говорил об этом, я говорил об этом всем, кто желал меня слушать. К вам в архивы совсем никаких вестей не доходит?

Брийгис как-то враз сник, плечи его опустились, углы рта дрогнули, но он тут же взял себя в руки, и только голос его выдавал глубокую печаль:

– Что же, Иган славно потрудилась, теперь пусть отдыхает, – произнес он ритуальную фразу. – Но в таком случае, мой король, у нас нет и не будет карт дальних и средних подземий, которые соответствовали бы сегодняшнему дню. Даже ближние подземья не изучены толком, только по направлениям выработок… – старший векописец развёл руками.

Король перевел вопросительный взгляд на Ульфина, тот отрывисто кивнул яйцеобразной головой: дескать, всегда готов назначить гномов, которые отправятся в подземья и храбро там погибнут, только дай знак, мой король.

Фрюг продолжал неистово пылать глазами и выглядеть так, словно сейчас же готов вскочить и бежать, и мог бы от нетерпения бить копытом, как эльфская лошадь, но боялся лишний раз двинуться, поскольку ноги его всё еще попирали редчайшую для подземий ценность – зеленую траву. Но не было нужды спрашивать, найдутся ли у Шестерни машины для вылазок в подземья, готов ли он не есть и не спать до тех пор, пока не подготовит их, выделит ли гильдия достаточно механистов, чтобы сопровождать эти машины за пределы владений Гимбла.

– Во-вторых, – продолжал Югрунн, – я хочу услышать от Фрюга ясные подтверждения тому, что гном способен срастить себя с машиной, сохранив возможность действовать сколько-нибудь успешно. Что это не противоречит, – он поморщился, потому что колено снова неистово ныло, – не противоречит устройству тела и разума гномов и машин.

Фрюг и его помощник выглядели задумчивыми, но они не сказали «Нет» сразу, и это само по себе могло послужить ответом, во всяком случае, на первое время.

– И если это так, – король, опершись на оконную раму, всем телом обернулся к механистам, – то я хочу предельно точно понимать: вот эти существа, а-рао и грядовые воители, которые срослись с машинами – насколько они теперь гномы и насколько – машины? Можно ли предположить, что наши механисты смогут отдавать указания хотя бы некоторым из них так же, как отдают указания собственным машинам?

– Вообще-то, – бухнул Фрюг, – машины – твари строптивые, мой король. Даже те, которых мы делаем сами, не проявляют большой покорности и обо всем имеют своё мнение, если их не дресир-ровать как надо. А что до чужих машин, давно затерянных к тому же, где-то валявшихся, да еще, если они наполовину гномы, да еще – если кто-то их уже объединил… Мы не сумеем ими командовать. Можно даже не пытаться, мой король.

Югрунн снова отвернулся к окну.

– Но, мой король, – продолжал Шестерня, и голос его наполнился страстью, он даже переступил с ноги на ногу, забыв о траве. – В подвалах наших мастерских хранится великое множество деталей от боевых машин, которые использовались в войне против драконов. Если мы соберем их да еще откроем старый склад, где хранятся боевые военные машины, из которых мы выкачали лаву…

– Весьма вероятно, – остановил его Югрунн, подняв ладонь, – но не прямо теперь. Пока что мы не знаем, что именно нам потребуется, потому нужно сосредоточиться на машинах для разведки. Теперь во-первых…

Фрюг опустил голову, скрывая выражение глубочайшего разочарования на лице.

– Во-первых, я хочу ясно понимать, возможно ли, что изменения в подземьях и последние настораживающие события связаны с присутствием там дракона.

Шестерня снова вскинул голову и шагнул вперед, сжимая кулаки:

– Мой король, дракон… – он осёкся: ведь невозможно сказать «Дракон опасен» и тут же не лишиться головы, – …не посмеет нарушить данное тебе Слово, но мы не можем знать, как само его присутствие могло отразиться на происходящем в подземьях…

Эти слова тоже были опасны, бесконечно, невообразимо опасны.

– Не хочешь ли ты сказать, Фрюг Шестерня, – очень тихим утробным голосом пророкотал Ульфин, – что король Югрунн, отправив дракона за бегуном…

И он умолк, слегка приподняв сросшиеся угольные брови.

– …не мог предсказать поведения камня в таких деталях, о которых даже камень не мог знать, – тщательно подбирая слова, закончил Фрюг и уставился на Югрунна, не мигая, вытянувшись в нитку. – Ведь наши горы не видели драконов уже двести лет, и за эти двести лет Такарон изменился. Если я пр-равильно понял твои слова, мой король.

Югрунн поморщился, потому что у него болело колено. Ульфин огладил пальцами рукоять висящего на поясе топора, но король на это чуть нахмурил брови, и Рьяный тоже вытянулся в нитку.

– В общем смысле верно, – проговорил Югрунн. – Мы не знаем, что произошло с глубокими подземьями, когда туда пришел Илидор, как отозвался камень на появление дракона после столь долгого перерыва. Мы знаем, что вблизи Гимбла дракон никак не влиял на Такарон, во всяком случае, не так, чтобы мы могли это заметить…

– Но потом в Узле Воспоминаний появился хробоид, – отчеканил Фрюг, глядя прямо перед собой. – Мой король, детали боевых машин, которые использовались в войне против драконов, могут быть пересобраны. Мы готовы оживить и подготовить большие боевые машины за…

– Я же сказал: не теперь, Фрюг! – в голосе короля звякнула сталь, и Шестерня поспешно склонил голову. – Еще слово – и я решу, что ты провёл среди машин слишком много времени! Кто из вас от кого набрался непокорности и стремления иметь обо всём своё мнение?

Фрюг молча опустился на колено, еще больше приминая траву, кочергу ей в корни, и склонил голову еще ниже. Ульфин снова положил руку на рукоять топора и ел Югрунна глазами. Ндар и Рукатый переглянулись. Брийгис отступил на несколько шагов, сообразил, что идёт по траве, обнаружил, что край его мантии зацепился за ветку какого-то куста, и замер, вжимая голову в плечи.

– Если мне нужны мнения, то я слушаю их очень внимательно. Когда речь идет о вещах, в которых разбирается говорящий. – Король отвернулся от Фрюга, не успев уже увидеть, как тот набрал в грудь воздуха, словно всё-таки собирался что-то сказать, но в последний миг передумал и правильно сделал. – Так вот, я спрашиваю: кто разбирается в драконах и кто может мне рассказать про этого дракона что-то, отличное от страшилок? Нам неоткуда узнать больше про камень такаронских глубин, потому что никто не изучал камень такаронских глубин, или же нам неизвестен тот, кто делал это. Но, в пропасть вашу кочергу, мы можем узнать больше про этого дракона и понять, что он мог принести с собой туда, в подземья! Не он ли виноват в том, что происходит теперь – вольно или невольно! Или, напротив – дракон знает, как остановить то, что зреет внутри!

– Что дракон может против машин? – с большим удивлением спросил Брийгис и тут же прикусил язык: его мантия всё еще была зацеплена за куст, и векописец отнюдь не жаждал привлекать к себе внимание.

Югрунн требовательно глядел на Ндара, словно ожидал, что тот достанет специалиста по драконам из кошеля. Фрюг Шестерня (глаза в землю, кулаки сжаты, борода трясётся так, словно из-под неё сейчас вырвется взрыв) медленно поднялся на ноги.

– Дракон тут ни при чем, мой король, – тихо и уверенно проговорил Кьярум. – И два года назад, и четыре года тому в подземьях были хробоиды, встречались заброшенные города, живущие не здесь и не там, сходили с ума гномы, лава местами вела себя, как безумная. В то время в подземьях не было никакого дракона. И то, что поведал мне грядовый воитель про а-рао и машины, начало происходить задолго до того, как дракон вырвался из Донкернаса.

– Но теперь всё это стало происходить очень быстро, – Югрунн отвернулся, принялся смотреть в окно на сад камней, на свой любимый яшмовый валун. – Всего этого стало очень много.

Фрюг стиснул кулаки так сильно, что они должны были заскрежетать, как трущиеся друг о друга камни. Отвислая нижняя губа была совсем не видна в кудлатой бороде – видимо, Шестерня её жевал, убеждая себя молчать.

– В Гимбле лишь стало известно о многих вещах за короткое время, мой король, но они происходили долго, – Кьярум склонил голову и самым смирным тоном, на который был способен, добавил: – И самым большим злом подземий являются а-рао и их машины, а не хробоиды, не лава и не путаные дороги.

– Дракон не может быть причиной этого зла, всё это началось много раньше его появления, – согласился Ндар. – И он не стал бы помогать машинам, своим врагам, которых он до смерти боится.

– Верно, – Югрунн заложил пальцы за пояс с пряжкой-троном, – только этот дракон упорно прётся навстречу машинам, он прётся навстречу машинам даже тогда, когда имеет все основания повернуть обратно в город. Это не поведение испуганного до смерти. Или что, он безумен? Но я видел Илидора, я говорил с ним, и он не показался мне умалишенным.

– Вообще-то, – осторожно заметил Кьярум, – я бы не сказал, что этот дракон боится машин, мой король. Не любит – да, но и не боится. Когда я встретился с его отрядом в подземьях, с ними шлялась ходовайка, так она едва не на руки к дракону лезла. А он… не то чтобы он её брал на руки, мой король, но и не бегал от машины, не прогонял, а старался, что ли, не замечать… ну, как котёнка настырного.

Долгая-долгая тишина была ответом Пеплоеду.

– И когда мы уходили в Гимбл, ходовайка чапала с ними к Масдулагу, – добавил тот, потому что на его уши ужасно давила эта тишина. – Палбр очень хотел отправить её в город, чтобы здесь её изучили как надо, только она ни в какую. Она с драконом пошла.

Фрюга, казалось, вот-вот хватит удар.

Король перевёл взгляд на Ндара. Оба они вспомнили одно и то же: теплый свет Топазного зала, Илидора, стоящего в кругу из камней с таким видом, словно тут ему самое место, и сияющие золотые глаза с вытянутым кверху зрачком, и задорную улыбку, и звучный голос: «Я знаю, как перестать бояться: повернуться к своему ужасу лицом, рассмотреть его. Вытерпеть, не отвернуться, не дрогнуть, не сбежать. Распахнуться навстречу тому, что пугает».

– Дракон дал Слово, – наконец произнес Ндар. – У него есть цель, ради которой он готов превозмогать многое, включая собственный страх. В конце концов, у Илидора для этого были все возможности: он знал, что ему не встретятся в подземьях машины, созданные против золотых драконов – значит, действия машин вовсе не обязательно означают для него что-нибудь неотвратимое.

– Так вот, – после недолгого молчания произнес Югрунн, – я уже сказал, что желаю поговорить с кем-либо, кто способен пояснить, а не только предположить, что же происходит в голове у этого дракона и как могут подействовать его способности на всё, что находится там, в глубине гор.

Югрунн заметил, как Ндар начал скашивать глаза на помощника Фрюга Шестерни, который за время всего разговора не издал ни звука. Вообще невозможно было понять, о чем думает этот гном и зачем он здесь нужен: всё время он простоял, словно памятный столб, не переминался с ноги на ногу, не менялся в лице, лишь следил глазами за гномами, которые брали слово, да изредка встречался взглядами с Ндаром. А сейчас, как показалось королю, Ндар ему едва заметно кивнул и почтительно проговорил, обращаясь к Югрунну:

– Я приведу к тебе того, кто знает о драконе Илидоре больше нашего и, быть может, больше, чем сам Илидор знает о себе, мой король.

13.1

Йеруш Найло уже почти полюбил привратный рынок – что поделать, в этой части гор больше нечего было любить, да и заняться было тоже нечем. Исправно, раз в два дня, он отправлял через гимблских стражей прошение о входе в город, но те пока не радовали его никакими ответами: канцелярия короля молчала. Правда, само по себе отсутствие отказа уже слегка ободряло эльфа. В ожидании он проводил много времени, шатаясь по рынку, и вскоре начал узнавать в лицо не только постоянных торговцев, но и товар, который у них залеживался.

К примеру, на простой телеге, которая стояла в северной части каменной арены, продавал разнообразнейшие бытовые мелочи болезненного вида человек, и день за днем отказывался снижать цену на декоративный кинжал в дурацкого вида бархатных ножнах – кажется, единственный предмет, за который готов был всерьез торговаться и стоимость которого откровенно завышал. Йерушу нравилось каждый день сочинять новую историю про этот кинжал и про то, почему торговец никогда не сумеет расстаться с ним. Вчера Найло решил, что кинжал обладает собственным рассудком и выбирает хозяина самостоятельно – вот он и избрал этого человека болезненного вида, а теперь насылает на него приступ слабоумия всякий раз, как кто-нибудь другой пытается купить кинжал. Сегодня же Йеруш придумал новую историю: у торговца есть сварливая теща, которая велела ему не возвращаться домой, пока он не продаст все вещи, но теперь у торговца из всего товара, который он взял из дома, остался один только кинжал. Другие предметы он покупает у проезжих и перепродает их просто от скуки, а с кинжалом не желает расставаться, чтобы не пришлось возвращаться домой.

В легкой тканевой палатке неподалеку горластая толстуха торговала тканями. Йеруш считал, что сидит она здесь не ради заработка, а ради возможности орать, поскольку ор был единственным, что явно доставляло удовольствие торговке. Когда к ее палатке подходили покупатели и просили отмерить ткань, толстухин взгляд обливал их таким презрением, точно они требовали чего-то крайне непристойного, и едва ли потом кто-нибудь из покупателей возвращался к ней снова. Да и ткани, Найло видел это даже издалека, были дрянными. Особенно один из рулонов, светло-желтый, окрашенный неряшливыми пятнами, или другой, в коричневую полоску, от которой рябило в глазах. От этих рулонов никто никогда не просил сделать отрез, во всяком случае, эльф этого не замечал.

Дальше стоял деревянный ларек, где торговал оружием тощий гном-вершинник, вставляющий в свою речь бессмысленно звучащие слова и делавший вид, словно это кедийские ругательства. Йеруш, немного знающий кедийский язык, всё хотел подойти к гному и заговорить с ним, прикинувшись приезжим из заморья, но всякий раз передумывал: все возможные реакции гнома были до крайности предсказуемы и скучны. Напротив оружейника, разложив товар на бочках и ящиках, продавала украшения гномка. Дальше шли палатки с тряпичными тентами, куда эльфы привозили сыры и колбасы…

Словом, Йеруш изучил рынок и привратные окрестности Такарона на глубину полудневного перехода и даже нашел в горах несколько небезынтересных водных источников. Никаких тайн они в себе не несли, но находиться там было довольно приятно. Йеруш любил воду. Она успокаивала. Кто бы мог подумать, что ему вообще требуется успокоение.

Кто бы мог подумать, что он будет торчать в горах Такарона и отчаянно скучать, если он может идти куда угодно и больше всего на свете не переносит скуку. Кто бы мог подумать, что он будет здесь торчать, едва понимая, почему не уходит.

Действительно, почему? Он не мог бы понятно ответить на этот вопрос даже себе. Найло не держало тут ничего явственного, важного, серьезного – только дурацкие сны, в которых он видел Илидора и хотел донести до него нечто очень значимое…

…но всякий раз во сне он начинает разговор издалека, ведь ему так нравится играть с Илидором! Найло просто обожал подергивать золотого дракона за нервишки, да и дракон не упускал случая ответить тем же… но именно поэтому теперь, во снах, всякий раз начиная издалека и с подёргивания дракона за нервишки, Найло никак не добирается до самого главного, а потом время просто заканчивается, выливается, как вода из чашки, как песчинки из горсти, и он просыпается. Да еще отчего-то никогда, проснувшись, не помнит: что же такого важного он пытался донести до дракона? И всякий раз эльф думал, что уж завтра-то или послезавтра, или когда там снова увидит Илидора во сне – тогда всё наконец удастся. Тогда ему больше не нужно будет торчать у ворот Гимбла, он сможет поехать куда угодно… И пусть в Гимбле на кочергу нанижут все те прошения, которые он передает через стражей раз в два дня. Просто ему думается, что если он будет под землей, ближе к Илидору, то и во сне сможет подойти ближе к той сути, которую ему никак не удается донести.

А пока ему не следует, да и не хочется отходить далеко от гор Такарона, далеко от врат в Гимбл – ведь дракон сейчас где-то там. И Йеруш точно знал: то, что он должен донести до дракона, окажется очень важным и сослужит Илидору добрую службу.

В тот день, когда золотой дракон сбежал из Донкернаса, он тоже оказал Йерушу своего рода услугу, заставив его поверить. Правда, дракон сам же испугался того, во что поверил в тот день Йеруш – но нет, сейчас это не важно. Разумеется, не в этом дело.

И нет, разумеется, Найло не чувствовал себя настолько обязанным, чтобы всерьез верить в сны, навеянные чуждой ему магией камня, или чтобы в длительной перспективе ломать собственные планы ради этого невыносимого дракона, без пяти минут своего врага. Конечно же, эльфу и так было, было чем заняться: его ждал длиннющий список с планами исследований, способных без остатка поглотить его на ближайшие годы – никак не менее трех или пяти ближайших лет, и это в том маловероятном случае, если ни один водный источник из списка не представляет собой ничего более интересного, чем кажется на первый взгляд. Вот взять хотя бы восточные человеческие земли и удивительнейший Старый Лес с его явно магическими ручьями и озерами – кстати, довольно странно, что люди не умеют использовать магию, даже если она в прямом смысле слова бурлит и пенится у них под ногами! Так вот, Старый Лес был первым в длинном перечне мест, которые Йеруш собирался посетить и изучить, и он был готов отправиться туда немедленно, но ему очень хотелось прежде самому понять, что же он пытается объяснить Илидору в этих снах. Непонимание расчесывало любопытство Йеруша и не давало ему тронуться с места до тех пор, пока задача так или иначе не разрешится или хотя бы не перестанет его занимать.

Впрочем, если бы она перестала его занимать, эльф бы расстроился. Ведь это так отвратительно скучно: очень хотеть чего-то, а потом вдруг просто перехотеть и уйти в другую сторону. Вполне в духе какого-нибудь маразматичного старикашки или унылого «усовершенствователя себя», вроде Теландона, но стоило ли уходить из Донкернаса, чтобы стать похожим на Теландона? Одного такого кислого зануды и так слишком много для надземного мира.

А если бы Найло разрешили войти в Гимбл, и если бы удалось дождаться там дракона (пожалуйста, пусть эта змееглазая сволочь ни обо что не убьется там, в глубинах!) – тогда Найло с радостью сломал бы ему нос. Эльф понятия не имел, как можно сломать нос дракону, который прекратил притворяться, что его сдерживает Слово – теперь Илидор в ответ, пожалуй, сломает самому Йерушу шею, но… Ладно, в кочергу его нос, но можно хоть наорать на этого придурка?

Ну да, это такое мелочное, глупое, просто-таки детское желание – прокричать в драконью морду: «Илидор, ты идиот!» и, конечно же, Найло мог уехать, даже не удовлетворив этого желания, но оно зудело, зудело, как ночной комар, не дающий заснуть, потому эльф оставался в привратном лагере Такарона еще день, а потом еще день и ожидал, и ожидал ответа на свои запросы, а стражи всё молчали и разводили руками при виде его.

Вчера Йеруш, наверное, слишком долго ходил по горам под палящим солнцем, и оно сильно напекло ему голову. Кожа на ушах покраснела и горела, нос шелушился, перед глазами плавали желтые круги, и его слегка подташнивало. Выпив кружку воды, эльф забрался в маленькую палатку, какие тут задешево сдавали на прокат всем желающим, и, не потрудившись даже скинуть сапоги, провалился в какое-то подобие сна – рваного, горячечного, пугающего.

Пугал его во сне Илидор – не потому, что делал для этого что-либо нарочно, а потому, что такая уж была способность у золотого дракона: и прежде, наяву, когда еще жил в Донкернасе, и теперь во всех снах он пугал Найло – своим исступленным взглядом золотых глаз, своими непонятными заразительными улыбками, способностью узнавать разные вещи, которых узнать он не должен был никак, а больше всего – той неописуемой внутренней энергичностью, той кипучей напряженностью, которая, как был уверен Йеруш, делала дракона способным на любой, совершенно безумный и совершенно непредсказуемый поступок. Вроде того, чтобы вдруг взять и сбежать из Донкернаса.

Даже в те времена, когда считалось, что золотого дракона тоже сдерживает Слово, как и всех прочих, Йеруш не мог отделаться от ощущения, что временами эта змееглазая зараза только и выжучивает момент, когда сможет его ужалить посильнее, броситься на него, схватить за горло. Эти непонятные приступы весёлости Илидора, перемежающиеся периодами задумчивости, когда он начинал разговаривать свистяще-шипящим голосом, и когда его глаза делались оранжевыми. Существо-внезапность, кочергу ему на шею. Йеруш старался не выпускать Илидора из поля зрения, когда им случалось оказаться рядом, но было не так-то просто: эльфу и дракону много времени доводилось проводить вместе не только в Донкернасе, но и в многочисленных поездках – Илидор, вредный, как ртуть, и непредсказуемый, как полет стрекозы, был исключительно полезен Йерушу в его изысканиях. И, что там скрывать, Найло любил общество Илидора, тянулся к нему, несмотря на то, что это общество было подчас совершенно невыносимым и бесило его так, что даже ругательными словами передать нельзя. Эти бесконечные пикировки, попытки перехитрить друг друга, невозможность надолго взять верх, доводящее до исступления сознание, что дракон всё равно потом обведет его вокруг пальца и вырвет реванш, и злорадная уверенность, что и победы Илидора – ненадолго.

Найло любил бы золотого дракона, как своего ближайшего друга, если бы не уверенность: единственная причина, по которой Илидор не перегрыз ему горло, заключается в том, что потом он бы не сумел отвертеться. Найло ненавидел бы золотого дракона, как своего заклятого врага, если бы не знал, что никто не понимает его так хорошо, как Илидор, и он сам никого не понимает так хорошо, как этого золотоглазого засранца.

С ним не бывало скучно. Уже за это Найло был готов простить дракону почти всё, даже угрозу собственной жизни.

В сегодняшнем сне Йерушу пришлось долго подниматься по обсидиановым ступеням в гору, туда, откуда падали в озеро потоки желтовато-зеленой лавы. С каждым шагом становилось все жарче и всё труднее дышать, и Йеруш знал: это оттого, что он днем перегрелся на солнце. По последним обсидиановым ступеням он уже почти вползал, сгибаясь пополам от колотья в боку, всё время наступая на полы своей мантии – тут Йеруш удивился, почему вдруг на нем оказалась мантия, если днем он разгуливал по горам в рубашке и штанах? И тут же обнаружил себя одетым именно в те самые штаны, рубашку с закатанными рукавами и легкие башмаки. Только идти легче не стало, и Найло вяло подумал, что катился бы этот Илидор в пропасть, а с него хватит.

Одновременно с этой мыслью пришло понимание, что ноги его действительно не держат, эльф упал на колено, схватился за следующую ступеньку – она оказалась такой высокой, просто удивительно, как он мог вообще подниматься по этой лестнице. Словно со стороны Найло видел свою руку с закатанным рукавом, и по контрасту с несколькими накрученными друг на друга слоями ткани его запястье выглядело совсем тонким, будто вот-вот сломается, и длинные пальцы казались совершенно нежизнеспособными. Йеруш на это страшно разозлился: вот еще, у него сил – целая пропасть! – рывком поднялся на ноги и увидел, что лестница-то почти закончилась, что он рухнул прямо перед верхней ступенькой, и на эту ступеньку падает чья-то тень.

Чья же там может быть тень, ну в самом деле, дайте-ка подумать…

Колотить кочергой этого золотого дракона, вот почему так трудно поднять на него взгляд? Даже когда он молчит – кажется, будто напевает, а от Илидоровского пения вся кожа покрывается мурашками, становится трудно дышать, сердце принимается воодушевленно скакать по груди, подпрыгивая до самого горла, и вдобавок что-то делается с головой, отчего хочется раскинуть руки и долго-долго кружиться, вопя в небо и ощущая счастье. Даже сам вид этого дракона, хоть бы он и сидел недвижимо, толкает тело, как волна мощного звука, разгоняет кровь, побуждает куда-то энергично нестись и упоённо орать при этом.

Энергичности Йерушу и своей хватало, только она по большей части была другого толка, умозрительного, что ли.

Дракон сидел на валуне, скрестив ноги, спиной и затылком опираясь на стену, ладони на бедрах, крылья плаща лежат рядом, как полы мантии. Глаза закрыты, оттого темные брови кажутся очень яркими и немного суровыми.

Найло знал, что Илидор слышит его, и знал, что ему стоит остановиться там, на верхней ступени лестницы, если он не желает, чтобы дракон обжигал его своими золотыми глазами или чтобы он принялся напевать.

– В другой раз будь осмотрительней, давая другим своё Слово, – очень серьезно сказал ему Найло. – Ты не должен лишиться голоса: это самое ценное, что у тебя есть. Ценнее, чем голоса других драконов. Ты понимаешь, почему?

Эльф всё-таки сделал полшага вперед, всего полшажочка, но дракон тут же открыл глаза – яркие-яркие, солнечные и переливающиеся, словно горсти начищенных маленьких монеток.

– Теперь понимаю, – медленно проговорил он, прислушиваясь к чему-то внутри себя, улыбнулся этой невероятной, искренней и заразительной илидоровской улыбкой и вдруг резко подался вперед, вбурился своим взглядом прямо в мозг Найло, а крылья плаща встрепенулись и раскрылись, решив, будто дракон теряет равновесие. – Но все-таки жажду услышать это от тебя.

Эльф хотел сделать еще шаг вперед, но лестница вдруг стала не то проваливаться, не то складываться под его ногами, перед глазами замелькала серая скала с черными вкраплениями обсидиана, голова пошла кругом, и эльф проснулся. На улице занимался рассвет.

С первыми солнечными лучами к палатке Йеруша Найло, не выспавшегося, несчастного, потряхиваемого жаром, пришли привратные стражники и передали разрешение на посещение Гимбла, подписанное советником короля Югрунна Слышателя Ндаром Голосистым.

Глава 14

«Пренеприятнейшее и преопаснейшее свойство гномов заключается в том, что, даже пребывая в печальном настроении, они крайне подвержены разрушительным порывам. Об этом всегда следует помнить: каким бы подавленным и грустным ни выглядел гном, он остаётся деятельным и опасным, как горный обвал – пускай даже эта опасность исходит не от злобы, но эльфу, изломанному камнепадом, мало будет утешения в том, что камни ломали его кости без злого умысла».

Из памятки, составленной первыми эльфскими послами в Гимбле для сородичей, которые спустятся под землю после них

Когда отряд устраивался на ночлег, вокруг были заросли кустов-ползунов и, чуть дальше – груды застывшей лавы: когда-то с самых высоких стен этой пещеры стекали лавопады. Сейчас это было пустынное и довольно унылое место, однако весьма приятное тем, что никто не мог бы подобраться к путникам незамеченным.

Казалось бы.

Перед самым рассветом путь, по которому Илидор собирался вести отряд дальше, оказался закрыт незаметно возникшей в пещере большой башней и прилегающим к ней участком земли.

Башню обнаружила ходовайка: как всякая машина, она не особенно нуждалась в сне, однако, когда нужды действовать не было, предпочитала уйти если не в сон, то в состояние, сходное дреме, чтобы не сжигать попусту лаву в своей груди. Были машины, которые умели это много лучше – к примеру, сборщики, здоровяки, камнежоры и другие гиганты, способные для экономии лавы погружаться в еще более глубокий сон, выдернуть из которого их можно было только пинками или очень громкими криками. А маленькие машины, вроде ходовайки, обычно спали более чутко, и её выхватили из дрёмы звуки, которыми сопровождалось появление башни – однако они оказались слишком тихими, чтобы разбудить драконов и гнома. Машина же открыла глаз и увидела башню.

Небольшая, во всякой случае, по сравнению с пещерой: размером с три-четыре гномских семейных дома, однако высокая – ровно настолько, чтобы находящиеся внутри получали хороший обзор окрестностей – она имела форму трапеции и на самом верху заканчивалась просторной террасой. Конечно, ходовайка не знала ничего ни про трапеции, ни про террасы, она просто видела перед собой башню. И еще небольшой зеленый садик, поле с растениями и мутными стеклышками, закрепленными между ними на длинных металлических треногах – поля и сад очень заинтересовали ходовайку, всколыхнув в памяти что-то похожее, сотни лет назад виденное ею… где-то в других местах, которые тогда были населены гномами. Но тут зелени было намного больше, куда больше, чем тогда видела ходовайка. А над башней и растениями висел переместившийся вместе с ними потолок пещеры, испещренный дырами, через которые сочился молочно-серый предрассветный воздух с запахом свежести и горного ветра. Ходовайка наблюдала за башней и пыталась понять, опасна она или нет. Свернувшись в мячик, подкатилась поближе, стала ловить вибриссами колебания воздуха. Осторожно разложилась, стараясь не лязгать, подошла к полю. Ничего не происходило. На поле росли растения, которых машина не знала, а из земли торчали тоже неизвестные ей поливалки.

Вибриссы ходовайки ощутили едва заметное колебание воздуха: дремотно-горячее. Машины и лава, такая же, как та, что плескалась в её собственной груди. Наверное, другие машины находятся во-от в той металлической коробке с домик размером.

Ходовайке очень захотелось покатиться к ним прямо сейчас, но она сдержала этот естественный для любой машины порыв: сначала нужно показать непонятно откуда возникшую башню дракону. Ведь он – старший. Он и должен решить, что теперь делать.

Однако Илидор уже и сам проснулся, заметил башню и разбудил гномов, издав этот особый боевой вопль дракона, предвкушающего, как сейчас вляпается непонятно во что. Они встретились на полпути: ходовайка, спешащая назад, дракон, несущийся к башне, блестящий сонными и очень воодушевленными глазами. И два гнома, которые поспешали следом, вопя, чтобы дракон не смел и близко подходить к этому неведомому мигрирующему строению. Ради такого случая Эблон и Палбр даже забыли, что уже много дней не разговаривают друг с другом, а дракон хлопал полуразвёрнутыми крыльями плаща и отвечал в том духе, что башня расчёсывает его любопытство, потому что она необычная, непонятная и вкусно пахнет новой тайной.

Дракон прекрасно помнил, что недавно он ровно с тем же любопытством, столь же увлечённо и неостановимо нёсся к пепельному городу, но… Но ведь он выбрался оттуда, разве нет? Да и едва ли пепельный город был в силах сотворить с золотым драконом что-то непоправимое, хотя, помнится, взлетать под купол той пещеры очень не хотелось и возвращаться на поиски потеряшек – тоже. Досмерти не хотелось, если можно так сказать. И со спутниками, конечно, получилось плохо, Илидор очень переживал из-за этого, но…

Но впереди продолжало быть нечто странное и необычное, оно пахло неудовлетворённым любопытством – в человеческом теле это ощущалось как запах горячих булочек с корицей. Никакой золотой дракон не пожелает сопротивляться булочкам с корицей, потому Илидор несся вперед, а гномы рысили за ним, отдувались, загребали короткими ногами, отирали вспотевшие лбы и обещали всё припомнить этому дракону когда-нибудь потом.

14.1

– Значит, тебе уже известно о ситуации с гильдией механистов, – проговорил король Югрунн, делая вид, будто всё его внимание поглощено молотом по имени Крушило.

Молот, один из многих в этом зале, лежал в нарочно выдолбленной для него каменной витрине, подсвеченной лаволампами. Желто-зеленые подвижные отсветы играли на ажурной резьбе рукояти, на длинных, слегка затупившихся зубцах ударной поверхности. Между ними – невыводимые темные пятна: согласно легендарии, это была едкая, словно кислота, кровь пахрейнов, кровожадных четвероногих карликов, которые жили в этих горах прежде, и которых гномы изничтожили в давние-давние времена, до того, как позарились на места обитания драконов. Молот Крушило, как говорила гномская легендария, принадлежал королеве Симме Гордой, которая возглавляла последний поход против пахрейнов, а самые едкие и самые невыводимые пятна на молоте – кровь предводителя карликов, который жил в недрах Такарона сотни лет и вырос настолько здоровенным, что голова его возвышалась бы над домами, если бы у пахрейнов были дома.

– Мне известны лишь соображения некоторых механистов, мой король, – ответил Ндар: отпираться было бессмысленно.

Король медленно, чуть припадая на правую ногу, двинулся дальше по залу Славы – так называли небольшую, густо заросшую сияющими грибами пещеру, в которую можно было попасть прямо из Дворцового квартала. Нередко приходили сюда жители Гимбла, поодиночке, парами и целыми семьями – но в это предрассветное время зал всегда пустовал. Югрунн любил приходить сюда именно в предрассветье или ночью – не потому что не хотел видеть других гномов, а потому что мысли, обуревавшие его здесь, не нуждались в свидетелях. Только иногда, вот как сегодня, он приглашал с собой одного из первых трёх советников.

Король держал руки за спиной. В серых штанах и рубашке, с хвостом седых волос, Югрунн Слышатель немало походил на призрака, который пришёл посмотреть, насколько чтят потомки его славные деяния.

Потомки чтили. Это уже будьте уверены.

Вот на красном бархате, нарочно доставленном с поверхности, лежит в каменной выемке топор Крылатый – самое старое из всех известных оружий. Оно принадлежало Ати Яростному – правда, даже легендария, в изустном видя появившаяся раньше векописей, не говорит толком, совершил ли Ати нечто славное при помощи своего топора. Но разве мог не совершить ничего славного предводитель гномов, живших в глубинах Такарона восемьсот лет назад? В те времена прыгуны кишели повсюду и были значительно крупнее, а гномы – значительно мельче. Они не умели строить таких надежных городов, как Гимбл, и даже горбачей еще толком не приручили, они только нащупывали выход наружу, только налаживали отношения с эльфами и людьми, перенимали у них всякие науки и идею письменности – собственно, с того времени и начинаются гномская легендария и векописи. Топор Ати Яростного был затрепан и ужасно стар… даже с учетом того, что это, строго говоря, уже давно не был топор Ати Яростного. Топорище много раз меняли и, в конце концов, уже при короле Ёрте, заменили кованым, лезвие раскрошилось и рассыпалось, и лучшие мастера Гимбла с великим уважением выковали новое по рисункам, сохранившимся в легендарии.

Югрунн долгое время стоял перед Крылатым, размышляя о быстротечности и неизбежности, потом пошел дальше.

– В таком случае, мне не нужно начинать издалека, – сказал он Ндару, следовавшему за ним на небольшом удалении. – Тебе известно, что сейчас гильдия механистов находится под началом гнома, который ведёт себя неподобающе. Нимало не сомневаюсь, что ты составил на этот счёт обоснованное и взвешенное мнение. И, я полагаю, у тебя уже есть предложения. У меня тоже есть мнение и решение, но я желаю услышать твои слова.

Король остановился перед маленьким молотом по имени Клюв: собственно, молот с одной стороны и шестигранный шип – с другой. Этим оружием да грудой камней малолетний Мурндаб, сын Шелдра Самоцвета, в одиночку удерживал перевал от гномов враждебного племени, прикрывая отход войска под стены Гимбла… Да, были же времена, когда гномы подземий делились на племена и враждовали друг с другом, а теперь один Гимбл и остался на весь огромный Такарон… То племя потом основало владения Ардинг, а малолетний Мурндаб скончался от полученных ранений, не успев получить значащего имени. Племя будущих ардингцев с большим уважением принесло его изрубленное тело к вратам Гимбла, их предводители выразили почтение перед доблестью славного воина и большое сожаление, что этот отважный гном и достойный воин не дожил до взрослых лет, ведь из него получился бы великий правитель гимблских владений.

С тем будущие ардингцы и ушли на северо-запад. Можно сказать, доблесть Мурндаба положила конец вражде двух племен.

– Фрюг разбрасывается жизнями механистов без всяких на то причин, – начал Голосистый. – Уговор о самостоятельности гильдии развязывает недобросовестные руки, мой король. Фрюгу дана беспримерно огромная свобода, и в сочетании с его несгибаемым нравом она породила тирана в масштабах гильдии, а ведь от механистов в немалой степени зависит благополучие и безопасность всех твоих владений. Я думаю, поведение Шестерни ставит под удар успешность гильдии, а значит – безопасность Гимбла…

Югрунн отвернулся и пошел дальше. Ндар умолк – отчасти собираясь с мыслями, отчасти – от удивления: он ожидал хоть какой-то реакции на свои слова, а король его словно и не слышал.

– Говорят, Фрюг Шестерня и прежде отличался остервенелостью, но теперь ситуация усугубляется, – после небольшой заминки продолжал Ндар. – Многие механисты в гильдии считают, что их предводитель постепенно теряет разум от… – советник помедлил, подбирая слова, – от стремления иметь достаточно мощное противодействие своей собственной страсти к изобретению нового и преодолению опасностей. Он не носит защитных костюмов. Он создаёт машины, которые потом приходится разбирать из-за их чрезмерно буйного нрава. Он постоянно намекает, что вскоре потребуется расконсервировать старый склад с боевыми машинами, поскольку опасности грядут, и что дракон, давший тебе своё Слово, может обернуться злом, которое нависнет над Гимблом.

– Один дракон, угрожающий целому городу? – поморщился король. – Не припомню, чтобы один дракон когда-либо представлял угрозу даже для пятидесяти гномов.

– Фрюг Шестерня считает иначе, мой король. Еще немного – и он докатится до того, чтобы выразить недоверие твоим действиям.

– Какое у тебя предложение? – Югрунн повернулся к Ндару.

С хорошими предложениями было негусто: нельзя просто взять и заменить главу гильдии механистов: если машины признают его вожаком, королевским указом этого не переделать.

– Ты можешь отменить уговор о самостоятельности гильдии, мой король, – осторожно предложил Ндар. – Не позволять Фрюгу распоряжаться без оглядки. Шестерня опасен для тех, кем командует, и вот-вот станет опасным для остальных и, что столь же плохо – его самодурство и страх, который он вызывает у других механистов, ослабляют гильдию. Гномы, подобные Фрюгу, хороши для неспокойных времен, полных опасностей или больших свершений, мой король, в такие времена эти гномы способны вести за собой других, двигать горы и зубами выгрызать великие победы. Но во времена тишины столь бурный нрав скорее станет причиной серьезных проблем, чем принесёт пользу.

Времена великих свершений закончились при короле Ёрте. Гномы победили драконов: самых последних и самых достойных своих врагов, первых детей Такарона.

И чем теперь должен заниматься король гномов? Торговлей с эльфами? Разногласиями в гильдии механистов? А может, ему еще спор между торговцами на рынке разобрать, кочерга забодай?! Где доблесть во всем этом? Где величие? Где поступки, которые увековечат имя Югрунна Слышателя в векописи чем-то большим, нежели несколько сухих строчек о сытом и благополучном правлении?

Где событие, которое позволит положить топор короля Югрунна Слышателя в зал Славы?

Впрочем, какой там уже топор. Колено ноет под утро всё нестерпимей, волосы стали совершенно седыми, все прежние радости жизни поблекли и наскучили. Гном по имени Кьярум принес весть о новой опасности, которая зреет в подземьях, и король Югрунн понял, что уже не в силах противопоставить ей свою боевую ярость, крепкую руку и жуткий воинский рёв, поскольку рука его уже не так крепка, рёв не столь жуток, а ярость осталась в основном бессильная – король ежеутренне обрушивает её на ноющее колено, из-за которого лишился одного из немногих остававшихся удовольствий – крепкого сна.

Пора передавать власть наследникам, но как, пропасть раздери, как ему понять, кто из детей достоин править Гимблом, если никто из них ни разу не отличился перед лицом опасностей? Занимаются какой-то ерундой, честное слово: торговля, научные изыскания, кочерга знает что еще.

Сожрав всех врагов и соперников вокруг себя, гномы стали утрачивать зубы за ненадобностью. Только и остаётся, что сражаться с прыгунами…

И вот теперь гном по имени Кьярум открыл им глаза на новые опасности подземий, глубоких подземий, куда не ходят дозоры стражей. Вести тревожные – да. Но и добрые тоже, потому как теперь воины последних гномских владений могут сражаться не только с прыгунами. Потому как эти вести означают новый поход – в глубину подземий, против вызревающих там угроз, и чем скорее – тем лучше, ведь король Югрунн, который должен этот поход возглавить, отнюдь не молодеет с каждым следующим днём.

– Фрюг, быть может, и безумен, но его безумие нам сейчас необходимо так же, как его машины и его способность организовать механистов, – отрубил Югрунн и повернулся спиной к Ндару, а лицом – молоту Бабочке, которым убивала драконышей племянница короля Ёрта Бюгела Кровавая. Молот лежал в самой дальней и тёмной нише, поскольку мнения о славности Бюгелы во все времена были, мягко говоря, неоднозначными. – Если этот Кьярум принес верные вести, то предстоит большой поход в глубины, а впоследствии – новые затяжные кампании по зачистке подземий. Для этого нам потребуются старые машины и новые тоже. А кто достаточно упёрт, чтобы в полной мере обеспечить нас всем необходимым и достаточно быстро, чтобы изобрести новое, изменить старое, обучить и организовать механистов так скоро, как нам потребуется? Скажу тебе так: мне всё равно, кто это будет, Фрюг или другой механист, но сейчас, как я вижу, нужные качества есть только у Фрюга. Даже не спорь. Остальные механисты недостаточно инициативны и опытны, слишком осторожны и медлительны, недостаточно рьяны – иначе они бы не были столь покорны, не позволили одному Шестерне взять верх над ними всеми. Многое в его действиях вызывает опасения, но только с Фрюгом или кем-то вроде него можно смело встретить опасность, ждущую в подземьях. Ибо то, что нам теперь предстоит совершать…

Ндар посмотрел на поджатые губы Югрунна и понял, что спорить не имеет смысла: всё уже обдумано и решено.

– А не тревожит ли тебя, мой король, – всё-таки спросил он, – что Шестерня попробует повторить опыты а-рао, о которых рассказывал Кьярум? Что будет, если он в своём рвении переступит черту, за которой…

Король отмёл это предположение небрежным взмахом руки:

– Гномы Ульфина присмотрят за этим. Не стоит считать меня легковерным и недальновидным королём, дорогой ближайший советник… или ты считаешь, что стоит? В таком случае скажи откровенно, Ндар: кто из нас двоих начинает терять свою хватку, м?

От неожиданности Голосистый ответил совершенно искренне:

– Полагаю, мы оба не молодеем, мой король.

Сказал и прикусил язык, и тут же рухнул на колено, едва не возопив от боли в пояснице, повинно склонил голову. Однако король Гимбла Югрунн Слышатель лишь вздохнул прерывисто и длинно и продолжил свой хромающий путь по залу былой гномской Славы.

14.2

– Дракон подружился с машиной, – глухо пророкотал Фрюг в который уже раз за сегодня. – Жевать мой череп, др-ракон подружился с машиной!

Годомар молчал, глядя поверх плеча Шестерни, который носился перед вратами старого склада. Он мог бы напомнить, что Кьярум Пеплоед говорил вовсе не про дружбу дракона и машины, а про одностороннюю привязанность машины к дракону. Он мог бы сказать, что именно эту привязанность механистам следовало бы обдумать очень хорошо: в машинах они разбираются куда лучше, чем в драконах, тем более золотых, о которых вообще ничего и никому не известно. И стоило бы спокойно сесть и рассмотреть все варианты, при которых машина могла бы воспылать теплыми чувствами к дракону, своему извечному… ну не то чтобы врагу, конечно, драконы машин, скорее, раздражают: как скрипучая дверь, как вонь помойки. С чего бы ходовайке виться вокруг дракона – вот о чем следовало бы подумать серьезно и обстоятельно, считал Годомар.

А Фрюг Шестерня считал, что…

– Нужно вскр-рыть склад! Заправить шагунов и здоровяка! Дракон опасен! Он пр-ридет сюда, и мы его встр-ретим как должно! Дракон приведет свою р-родню в Гимбл! Мы должны дать отпор!

– Мы не можем вскрыть склад без разрешения короля Югрунна, – ровным голосом проговорил Годомар.

Фрюг остановился, обернулся и пытливо вгляделся в лицо Рукатого, но увидел там только бесконечное спокойствие и рассудительность. Прекрасную спокойную рассудительность, колотить её кочергой.

Годомар мог бы сказать, что даже если дракон опасен – он продолжает быть единственным драконом, который находится в горах Такарона, а вот на что стоило бы обратить пристальное внимание – так это на слова Кьярума про многочисленных а-рао, которые сращивают себя с машинами. На слова о том, что прямо сейчас их множество в глубоких подземьях, и вместо ничем не обоснованной паники по поводу дракона следовало бы задаться вопросом, как противостоять полугномам-полумашинам. Конечно, если создать нечто подобное на самом деле возможно, однако… сейчас достаточно понимать, что это не невозможно. Почему бы, в самом деле, гном не мог соединить своё тело с машиной, в которую вдохнул жизнь другой гном?

– Если др-ракон подружился с одной машиной, почему бы ему не подр-ружиться со многими? – вопросил Шестерня, видимо, тоже подумавший о скрещах и категорически неспособный не увязать настоящую угрозу с той, в которую ему хотелось верить. – Говор-рю тебе, др-ракон опасен! Что мы будем делать, если он с ар-рмией машин явится к нашим воротам? Если впрямь существуют скр-рещи, сделанные из шагунов или сбор-рщиков, или прыток или… Гимбл потер-ряет все свои владения и, быть может, не удержит даже гор-род, если дракон приведет сюда такое войско! Король позволит вскр-рыть склад, чтобы подготовиться к вторжению и…

Это звучало уже действительно тревожно. В самом деле, подумал Годомар, что если Фрюг прав насчет злонамеренного дракона, если тот притащит сюда войско из машин и скрещей… Илидор, в отличие от а-рао и их машин, неплохо знает Гимбл, устройство города, наверняка может рассказать что-нибудь про его силу и что-нибудь про его слабость – особенно если он нарочно высматривал силы и слабости Гимбла. С высоты много чего видно, а дракон не раз висел на скалах над городом.

Кто знает, на что способны враждебно настроенные скрещи и машины под предводительством дракона? Кто знает, на что способны машины – такие, какими они стали за двести лет после завершения войны? Знать бы точно, возможно ли создание скреща… и тут Годомар с ужасом подумал, что если Фрюг пожелает это выяснить, то кандидатов для опытов он сможет взять только в одном месте: в собственной гильдии.

– Надо бы просить Ульфина, – задумчиво проговорил Шестерня, – отдать нам следующих пару-тройку воришек вместо того, чтобы сбрасывать их в лаву. Пускай послужат полезным опытам напоследок, а?

Годомар почувствовал лёгкое головокружение.

– Нужно подумать, – как можно спокойнее ответил он.

– И склад вскрыть, – пророкотал Фрюг и ткнул пальцем в высоченные двери. – Не дожидаясь разр-решения короля! Ведь Югрунн Слышатель мудр и позволит, к чему терять вр-ремя?

Рукатый смотрел на Шестерню в замешательстве.

– Что? – тот упёр руки в бока, чуть наклонился вперед, и казалось, будто его летящие назад брови и усы преодолевают сопротивление встречного ветра. – Р-решай, куда сейчас пойдешь: к Ульфину за гномами или к вот этой самой двери!

Глава 15

«Лёгкое отношение к жизни – прекрасная способность, и я с ненавистью завидую тем, кто ею наделён, ведь с лёгким отношением к жизни не так обидно умирать, вы согласны?»

Йеруш Найло

Башня выглядела одновременно и обитаемой, и заброшенной.

Поля и садик вроде как довольно ухоженные, а на мутных хрусталиках, дающих свет, почти нет пыли. В саду нашелся подземный родник, расчищенный, с удобной площадкой перед ним, а на поле, среди кустов-ползунов, паслись два ленивых горбача. Выглядели они совершенно обычно: короткий коричневый мех, скучающий взгляд выпуклых желтых глаз, два горбика на спине, широченные для таких маленьких зверей копытца, куцые, как у зайцев, хвосты. Горбачи не обратили на гостей ни малейшего внимания. Вокруг пахло свежей землей, свежей зеленью и свежим навозом.

Эблон долго-долго стоял, глядя на свет солнца, бьющий через отверстия в куполе, и глаза его блестели, а на лице была улыбка блаженства. Палбр на солнце почти не обратил внимания, его куда больше интересовала башня.

– Никогда не полагал, что это правда. Что они были действенны, – шептал Босоног и смотрел башню благоговейно-недоверчиво, точно ожидая, что у неё сейчас отрастут ручки.

Неподалеку от неё обнаружился сарай с заложенной засовом дверью, и ходовайка очень бодро выплясывала перед этой дверью всякий раз, когда они проходили мимо, шевелила вибриссами, оборачивалась на гномов и дракона, потом опять на дверь и опять на своих спутников. Когда они отходили, ходовайка следовала за ними, но без большой охоты. Или, скорее, не за ними, а за Илидором. Если бы тут были одни только гномы – еще неизвестно, отошла ли она от сараюшки.

– Она ведет себя так, словно за дверью машины, – с тревогой проговорил Палбр.

Откуда тут машины, кто и зачем держит их в сарае, имеют ли они какое-то отношение к тому, что башня способна путешествовать? Может быть, машины – тягловая сила? Или тот, кто направляет башню, просто собирает машины на своём пути и… и что?

– Откроем, проверим? – бодро предложил Илидор и протянул чуть подрагивающую руку к засову.

– И как ты изгалился дожить до этого мига! – прошипел Палбр, оттаскивая его от сарая за крыло. Крыло в ответ плотно, словно перчатка, обмотало его ладонь и слегка ее пожало.

Наконец, обойдя всю небольшую территорию и никого не встретив, гномы и дракон остановились перед дверью в башню. Вблизи башня, как ни странно, казалась меньше, чем издалека.

– Ты что-то знаешь? – спросил у Палбра Эблон. – Что-то знаешь про такие вещи? Я-то слыхал от одного из воителей истории про точно такие башни, которые с кусками земли и пещерного свода появляются где ни попадя. Но кто в такое мог поверить? Она что, живая?

Палбр долго жевал губами и наконец решился:

– Она не живая, но она обрамляет живое. Машину.

– Чесать меня кочергой, – поделился потрясением Эблон.

По лицу Илидора разливалась смертная бледность, он несколько раз глубоко вдохнул и трудно сглотнул, крылья облепили его тело так, что он не мог двигаться и, возможно, только поэтому всё еще стоял перед башней и выглядел как дракон, чья жизнь никогда больше не станет прежней.

– Такие штуки когда-то заделывали в Масдулаге, – продолжал меж тем Палбр, – для каждой из них были некоторые местности, куда башни могли попадать в один миг, и никому не понятственно, как масдулагские механисты такое создали. Я думал, это только проект…

Босоног потёр горло. Глаза его были пустыми.

– Вид: транспортная, размерность: мега-крупная, конструкция: статичная, – пробормотал он и развёл руками. – Тип: неизвестен. Управление: неизвестно. Расход лавы: неизвестен… Пойдёмте отсюда. Не хватало еще переместиться вместе с ней куда-нибудь.

– Или нам как раз это и нужно, – неожиданно бодрым голосом перебил Илидор.

Он улыбался так, как только может улыбаться человек, ну или дракон, который подошел к самому краю обрыва и не нашел там никакого обрыва, и глаза его тепло сияли. Илидор думал о том, что не боялся башни нисколько, пока не узнал, что у нее внутри – машина, а вот когда он это услышал – тут же начал реагировать так, как положено дракону реагировать на машины.

А значит, машина в башне не страшнее ходовайки, к которой Илидор уже почти притерпелся за время пути и даже не вздрагивал, когда она касалась его вибриссами. Это оказалось ничуть не противно и не страшно – металл как металл, в самом деле. С теми же основаниями можно леденеть перед дверным засовом или колодезным ведром.

И вот теперь – огромная башня-машина нависает над ним, а в сараюшке напротив сидят еще какие-то машины – и он боится их, да, он их боится, по спине его бегут мурашки, крылья прижимаются к телу, ноги слабеют, кровь шумит в ушах – но всё это началось не тогда, когда он оказался рядом с машинами, а лишь когда узнал, что машины рядом. Сами по себе они не действуют на него никак.

В конце концов, именно это самое важное. Или даже не так – только это и важно.

– Мы не знаем, кто там вовнутри. И какое действие башня делает на чужаков, – бормотал Палбр. – Связываться с чужой машиной – глупство, уйти – вот самое рассудительное, если мы хотим когда-нибудь вернуться обратно, в свою жизнь, к тем, кто…

«Твой голос слишком силён, маленький дракончик. Слишком силён, чтобы сородичи пожелали принять тебя. Ты ничей»

Илидор пинком открыл дверь и, сильно тряхнув крылами, шагнул внутрь.

15.1

Этот эльф не был похож на предыдущих визитёров из Донкернаса, и Ндар Голосистый в первое же мгновение понял, отчего Ахнир и Корза оставили его в лагере в тот день, когда приходили в Гимбл. Ндар ожидал вновь увидеть на пороге своего кабинета кого-то, похожего на тех двоих: постарше, понадменнее, с горделивой осанкой и видом позирующего для портрета задавалы, со взглядом всепрощающего всетерпения, адресованного существам, не способным постичь высших материй… Словом, змееглазого и раздражающего – с того же поля, на котором выпасали Ахнира с Корзой.

Но этот эльф не выглядел ни надменным, ни раздражающим, ни терпеливым, он выглядел сумасшедшим.

Очень худой, высокий, со всклокоченными, неровно остриженными волосами, в плотных облегающих штанах серой шерсти и длинной рубашке со свободными рукавами, он походил на слишком хорошо одетое пугало, да вдобавок двигался так, словно у него были сломаны все кости, но он об этом забыл. Яркие глаза, не то зеленые, не то синие, пылали неистовством – и, отметил Ндар, весьма любопытно, что в этом эльф схож с Илидором, как схожи между собой правая и левая ладонь – только пылкость дракона исходит от азарта, любопытства и желания впитывать в себя окружающий мир со всеми его проявлениями, а эльфом, кажется, движет исключительно безумие.

– Йеруш Найло, – представился-выплюнул тот, дёрнув щеками и носом в каком-то полуоскале, словно собственное имя вызывало в нем душевные корчи.

Нет, тут же понял Ндар, не имя. Необходимость следовать этикету. Разумеется, этикет совсем никак не вяжется с этим нервным и странным существом, однако, возразил себе Ндар, эльф ему следует. Не так уж важно почему: то ли в него годами вколачивали привычку вести себя как следует, то ли он просто действует как должно, чтобы получить от гномов какой-то свой интерес (а скорее всего – и первое, и второе). Так вот, важно не это, а другое: если умалишенный с виду эльф способен следовать этикету, то такой ли он умалишенный, каким выглядит? Впрочем, Ндар лучше многих знал, что определенная логика поведения есть у всякого существа, даже бесповоротно безумного.

Да, стоящим у двери стражникам нынче предстоит то еще испытание. Как бы не снесли голову этому ценному источнику информации, приняв его нервические подергивания за попытку укусить советника.

Ндар поднялся навстречу гостю, вежливо указал на кресло, стоящее полубоком к его столу, и, с любопытством ожидая действий эльфа, решил, что, пожалуй, ничему не удивится: может быть, Найло останется стоять или прыгнет животом на подлокотник, или рухнет на пол, а может быть, попытается устроиться за столом на месте самого Ндара.

Йеруш подошел и опустил зад в кресло с изяществом придворного эльфского короля. Ндар уверил себя, что вовсе даже не удивлен.

– Итак, – проговорил он, усаживаясь за свой стол и для вида перебирая записки, которые Йеруш передавал через стражей с поверхности. Для виду – потому что все их он внимательнейше изучил за последние два дня. – Вы просили дать вам возможность войти в Гимбл, чтобы приблизиться к месту нынешнего обитания золотого дракона. Обещая не причинять ему вреда и даже оказать посильную помощь в его изысканиях, которые плотным образом связаны с изысканиями в пользу Гимбла.

– Взамен на возможность сломать ему нос, – пробормотал эльф и тихонько рассмеялся, опустив голову. – Я хотел так написать, но нет, не написал – знаете почему?

– Потому что это не согласуется с обещанием не вредить дракону, конечно, – ответил Ндар, ощущая себя немного донкернасским эльфом – таким же всетерпеливым и снисходительным.

– Нет же, – Найло подался вперед, поставил локти на колени и сложил пальцы шалашиком. – Потому что Илидор не позволит сломать ему нос.

Ндар вдруг почувствовал, что ворот рубашки стал ему тесноват.

– Паршивая привычка: считать себя очень могучим или слишком умным, – доверительно сказал ему Йеруш. – Из-за этого рано или поздно обязательно начинаешь недооценивать тех, с кем приходится иметь дело. Теряешь осторожность, теряешь хватку.

И он мотнул головой так неожиданно и резко, словно его дернули за ухо. Неровно остриженные волосы взметнулись и встопорщились еще больше, придавая эльфу сходство с взъерошенной птицей.

– Хорошо, – Ндар решительно придвинул к себе стопку пергаментов, хотя в этом не было никакой необходимости, и изрёк: – У нас есть основания думать, что дракон, уйдя в глубины подземий, начал каким-то образом влиять на них, а подземья начали влиять на него…

Эльф пожал плечами. Он не разбирался в подземьях и не понимал, зачем ему нужно это выслушивать.

– Мы пытаемся хотя бы предположить, какие качества и стремления может пробудить в Илидоре такая близость.

– Близость камня Такарона, – пробормотал Найло, вытянул ноги, вытянул сцепленные в замок руки и уставился в потолок, сложив губы трубочкой. – Близость первородной стихии.

Стражники у дверей искоса переглядывались.

– Вы его знали, – Ндар ткнул пальцем в одну из записок Йеруша. – Вы уверяете, что знали его. Вы можете предположить…

– …что Такарон, к примеру, усилит эту его задорную безрассудность? Возможно. Что Илидор будет носиться по подземьям без устали, сна и еды, исследовать каждый закуток, махать крылами, распевать, хохотать и кувыркаться под потолком, если найдется достаточно большая пещера? Легко. Я много чего могу предположить. К примеру – что его голос станет еще сильнее и всё там раздолбает. Запросто. И отдачей завалит Гимбл по самый привратный рынок и еще чуть дальше, почему нет? Что Илидор всё это затеял, лишь бы найти своих дальних родичей, угольных драконов, а без вас он бы не прошел по подземьям – но это я и так знаю. Можете не делать вид, будто не понимаете меня – да зачем бы еще Илидора понесло в Такарон и Гимбл! Могу предположить, могу!

Ндар медленно отодвинул стопку пергаментов. Ладони его взмокли. Этот эльф походя вываливал на советника столько поводов для размышления, сколько гномы бы за год не набрали, даже пытая предыдущих донкернасских эльфов. Или всё-таки нужно было их попытать?

Тем временем Найло, хотя ему явно было что еще сказать, замолчал, выпятив нижнюю губу и уставившись в потолок. Руки-ноги так и торчали вперед, и целиком он теперь походил на какую-нибудь странную загогулину вроде высоких пюпитров, которые продавали эльфы. Ндар понятия не имел, для чего нужны пюпитры, но как выглядит подставка – знал, поскольку при последнем обновлении дворца пару таких ногасто-изломанных конструкций поставили у окон в одной из приемных.

– Очень смело с его стороны, – глухо проговорил Йеруш, медленно подтянул длинные ноги к креслу, так же медленно обхватил руками свои плечи, сгорбился.

Отчего-то Ндар подумал о движении большой змеи. Прежде в саду у короля Югрунна жила змея. Привычные мысли в голове советника медленно заменяла какая-то кислая каша, невыносимо захотелось покрепче зажмуриться и помотать головой, делая ртом «бры-бры-бры», но Ндар, разумеется, ничего такого себе не позволил, только несколько раз поджал и растопырил пальцы ног в широких башмаках. Полегчало.

– Что именно смелого сделал Илидор? – спросил он.

Найло несколько мгновений молчал, не то делая вид, что не слышал вопроса, не то собирая слова для ответа, потом вдруг дернул шеей так, словно собирался клюнуть свои колени. Двое стражей с громким «гуп-гуп» подошли ближе. Эльф не обратил на них никакого внимания.

– Пришел сюда, разумеется, – он проговорил эти слова словно во сне, и вдруг совершенно осмысленным, внимательным взглядом с легким прищуром уставился в стену. Ндар посмотрел туда же и не увидел ровно ничего, что бы стоило внимания.

– Дал слово Югрунну Слышателю, – голос Найло стал звучным, словно он репетировал выступление с Громкого Камня ко дню очередной всегимблской пьянки. – Ввязался пропасть знает во что ради полного ничего! И-и-илидор, одно слово!

– Почему ради ничего? – с вежливым удивлением спросил советник. – Как вы и сказали, Илидор дал Слово в обмен на помощь, в глубоких подземьях он хочет выяснить, куда ушли угольные драконы, а потом – чтобы мы посильно помогли ему добраться до тех мест…

Йеруш Найло, до сих пор избегавший смотреть в глаза Ндару, сидевший полубоком, вдруг обернулся к нему так резко, что все четверо стражей торопливо гуп-гупнули. А советник, глядя в сине-зеленые глаза эльфа, с тревогой понял, что они не только исступленные, но еще и очень умные.

– Илидору повезёт, если он не сумеет отыскать угольных драконов и останется сам по себе, – проговорил Найло очень четко, тоном «почему-я-должен-объяснять-очевидное?», и Ндар мгновенно поверил, что этот эльф был весьма успешен в Донкернасе. – Угольные драконы не примут Илидора, его голос слишком силён, он опасен для них, особенно теперь, когда рядом его первородная стихия. Ха! Да они оставят от него обугленную головешку, если он приблизится на расстояние плевка огнём! Возможно, тогда я тоже приду плюнуть на него. Или сломаю этой головешке нос.

– Голос? – повторил Ндар, ощущая, что еще немного – и он тоже тронется умом. Просто для облегчения диалога.

Найло долго смотрел на него, слегка покачивая головой, долго-долго не моргая, и сходство с безумной птицей было невероятным.

– Я не могу поверить, что подобные объяснения требуются гномам. Магия драконов заключена в их голосах, потому-то данное драконом Слово нерушимо – или дракон выполнит обещание, или утратит голос вместе с магией. А у Илидора очень сильный голос. Золотой, понимаете? Из-за этого его сторонились другие драконы в Донкернасе, только старуха Хшссторга считала, что он безобиден… не потому что слабее, чем считают его другие драконы, а потому что не способен причинять зло ради зла. Якобы его сущности это противоречит. Ну и, – Найло вдруг замотал головой, сильно-сильно, так что волосы стали хлестать его по щекам, так же внезапно замер, растер свои плечи пальцами и влез в кресло с ногами. – Теперь, когда Илидор пришел к первозданной стихии, от его голоса должны трескаться сердца и стекло. Другие драконы будут либо бежать от него в ужасе либо бить первыми. Ведь они решат, будто он может… изменить их намерения, просто спев песенку, вы понимаете? Драконы не дадут ему рта раскрыть, сразу сбросят в пропасть. Я бы тоже сбросил. Нельзя так сильно отличаться от других и быть одним из них, вы понимаете?

– Значит, – обрадовался Ндар, уловив главное, – его вторая способность – морочить голову, это не выдумки! И эта его способность, м-м-икрия. Говорят, он задурил вам голову…

– Вранье, – Найло выплюнул это слово, как нечто смрадное, случайно попавшее ему в рот. – Я говорил об этом тому гному, Годомару, уверен, он вам пересказал каждое слово! Илидор – не вредитель, то есть… он может сильно испортить вам жизнь, но он не будет, хохоча, строить козни, как бы ловчее врезать первым, он просто не мыслит так, как драконы, бьющие первыми, в этом старуха Хшссторга оказалась права. Хитрая змееглазая тварь.

– Хорошо, – терпеливо продолжал советник, с облегчением отбросив самую страшную из возможностей… ну, может, не вполне отбросив, но притушив её тревожное сияние. – Тогда, получается, Илидор не опасен для окружающих.

– Вот еще, – замогильным голосом проговорил Йеруш и снова уставился на советника в упор. – Я сказал, что он не причинит вреда, если вы не собираетесь вредить ему. Во всяком случае, когда я видел его в последний раз, можно было исходить именно из этого. Но если у него будет причина вас возненавидеть – будьте уверены, вы пожалеете, что не сбросили его в озеро лавы, как только он прошел через врата!

– Я бы хотел разобраться и понять точнее, – с расстановкой проговорил советник, – что такое с его магией. Что именно она представляет собой.

Найло издал долгий и заунывный стон, которого можно было бы ожидать от призрака, в груди которого оказались гигантские кузнечные меха – у живого существа не может быть ни столько тоски в голосе, ни столько воздуха в легких, Ндар был совершенно в этом уверен.

Честно говоря, эльф порядком его утомил. Пожалуй, еще двадцать лет назад, когда у Ндара было меньше выдержки, он бы уже нажал большую круглую педаль под столом и отправил Найло лететь в подвальную пропасть, и даже кресла, на котором сидит эльф, советнику было бы не жаль. А затихающий вопль прозвучал бы в ушах сладчайшей песней.

– Я плохо понимаю, что она собой представляет, – меж тем сообщил Йеруш, снова заставив советника подумать о педали. – Илидор ведь рожден в гнезде эфирных драконов, магию которых никто не может ясно объяснить, даже изучая её столетиями, а Илидора-то… Один из старейших драконов, Оссналор, пытался нам что-то растолковать потом, когда Илидор уже сбежал, только объяснение его звучало как чушь. Мол, золото – главный металл, рожденный в горах, а голос золота – это голос страсти и жажды, и когда главность соединяется со страстностью, их воздействие может породить либо абсолютную преданность, либо абсолютное безумие.

Да. Абсолютное безумие. Ндар мгновенно и всем сердцем поверил: Илидор хорошенько оглоушил Йеруша Найло соединением своей главности и страстности. Тот старый дракон Оссналор определенно знал о чем говорит.

– Вопрос лишь в том, за какие веревки Илидор дергает, – продолжал Найло, прикрыв глаза и покачиваясь из стороны в сторону. – Какую твою жажду подстегивает. Вере во что распахивает тебя. В любом случае, теперь, когда дракон питается силой гор, можно рассчитывать, что он достигнет этого самого абсолюта. В каких условиях достигнет и куда применит? О. Это же самый вкусный вопрос! Уповайте на то, что Гимбл устоит – просто потому что Илидор не вредоносен, а еще – что я сумею на расстоянии донести до него некоторые важные вещи… которых сам не понимаю. Да-а, это будет очень интересно.

И эльф, широко зевнув, понялся на ноги. Ндар недоумевающе шевельнул бровями: наш разговор не кончен!

– Еще нам крайне важно понять, – проговорил советник нарочито неспешно, – или хотя бы с большими основаниями предположить: может ли магия Илидора действовать на машины? На наши машины. Способен ли он… пробуждать в них стремления так, как делает это с живыми существами?

Найло стоял, ссутулившись, свесив руки вдоль тела, уставившись в стенку. Советник вдруг понял, что под глазами у эльфа лежат глубокие тени, какие бывают от недостатка сна или после болезни.

– Да-а, – скучно ответил эльф. – Когда наверх выбрался ваш механист, я так и подумал, что до этого дойдет. Но ведь…

Он обернулся, словно сломавшись в поясе, и буквально рухнул ладонями на стол, и только чудом стражье «гуп-гуп» за его спиной замерло за миг до того, как одним эльфом с разваленной башкой в Гимбле стало больше. Ндар сглотнул и поднял ладонь, успокаивая стражников.

– Я вдруг понял, почему мы не слышим друг друга! У вас поверхностное представление о магии драконов! Вы считаете Илидора кем-то вроде герольда, да, вроде как ему достаточно дунуть в дудку – и готово, за ним безвольно пошагают полчища гномов? А-а, так вот, это чушь! Вы бы должны помнить, что магия драконов – не подземный родник, ведь у вас должны оставаться прорвы историй, как гномы, даже не имея нужных машин, выматывали драконов в сражениях! Вынуждали их отдать всю магию без остатка! А потом драконы просто умирали и всё! Их магия – внутри, они должны всякий раз заново ею наполняться, как колодец водой, но это так же медленно, как наполняется колодец, и чем сильнее воздействие – тем больше риск! Чтобы хоть как-то влиять на других, Илидору нужно забирать жизненную силу у себя самого, и это его ограничивает очень надежно, хотя для верности я бы советовал отрубить ему голову!

Ндар ощущал настоятельную необходимость выпить кружку крепчайшего пива.

– Что до машин, – эльф выпрямился, снова свесил руки и сгорбился, – я не могу ответить. Я не знаю, насколько живые ваши машины, что они чувствуют, как мыслят и принимают решения, есть ли у них побуждения и… сознание? Да, хорошее слово, вам нравится? Пожалуйста, советник, будьте благоразумней меня, я впервые увидел ваши машины сегодня и то издалека. Откуда мне знать, что на них повлияет? Я не разбираюсь в машинах, да и в магии – тоже не так чтобы очень, я в воде разбираюсь, хотите, я разберусь в вашей воде? А про машины вам бы своих механистов спросить, попытать их, запытать до потери сознания! Нет, я могу осмотреть машины и запытать механистов сам, мне интересно, конечно, но вы не будете против? Или если в вашем присутствии?..

И эльф рухнул в кресло, словно его вдруг оставили все силы.

Ндар на мгновение прикрыл глаза. Гномское чутье говорило ему, что в надземном мире скоро сядет солнце, но… кажется, у первого советника короля впереди еще долгий, долгий, очень долгий день.

Глава 16

«Вы нихрена не стоите сами по себе, без толкового врага. Да и с врагом, скорее всего, тоже!»

Векопись, ветвь мудрости, раздел «Изречения королевы Симмы Гордой, записанные на привалах в дни последнего похода против пахрейнов»

Внутри башни жили запертые двери – одна, две или три на каждом пролете, и в каждой был крошечный глазок, куда можно посмотреть. В одной из комнат шел дождь, поливал пустую деревянную коробку: доска пола и доски стен, хотя откуда в глубоких подземьях столько древесины и откуда дождь на потолке комнаты? В другой стояли в ряд маленькие пустые кровати, покрытые пушистой пылью и залитые солнечным светом, хотя откуда в подземьях солнце? – но его лучи печально высвечивали каждый скол на кроватках, каждую провисшую пружину, каждую груду легчайшей пыли, похожей на серый пепел мертвого города. В третьей комнате колоннами высились стопки бумаг, эльфских, рисовых, исписанных зелеными эльфскими же чернилами, хотя откуда… ну да не важно. Четвертая комната была заставлена большими квадратными чанами, из которых торчали длинные ручки сковородок.

Так, заглядывая в каждый глазок и не понимая, что происходит в этой башне, четверо незваных гостей добрались до площадки перед последним пролетом и остановились на ней, глядя туда, вверх. Лестница заканчивалась хорошо освещенной комнатой, и пока было не понять, что там есть – виднелся только потолок, кусок скошенной стены и отблески многочисленных лаволамп. Что именно многочисленных – понятно было по тому, как сменялись в освещении желтые и зеленые оттенки.

– Там словно призраки живут, – придушенно произнес Палбр и, действительно, казалось, будто из колыхания зеленовато-желтого света сейчас выплывет полупрозрачная фигура, а то и не одна.

– Нет, – с сожалением ответил Илидор. – Призраков я бы почувствовал.

– Чего-то у тебя в последние время с почувствованием не очень чувственно, – бухнул Эблон и первым принялся подниматься по ступеням в самую верхнюю комнату башни. – Ты даже про угольных драконов перестал говорить – сам-то еще помнишь, куда идешь? А то бродим по подземьям уже пропасть знает сколько, того и гляди, свет отца-солнце в моей груди начнёт бледнеть, присыплется пылью и тьмою подземий…

Илидор сверкнул глазами ему в спину, но Пылюга этого, разумеется, не ощутил.

Верхняя комната башни была разграничена на две неравные части и пахла так, словно тут год жила немытая лошадь. Лестница выводила прямо в просторное и светлое помещение с двумя длинными окнами. «Один всё равно останется», – было выжжено на стене между ними. Надпись выглядела очень старой, полустершейся, и понял её только дракон, успевший немного изучить гномскую письменность в Гимбле. Стены были увешаны таблицами и списками, начерканными где и как попало: прямо на камне мелками, на пергаментах чернилами, угольком на обрывках тканей, некоторые из которых явственно раньше были чьей-то одеждой.

Несмотря на такое, на первый взгляд, нагромождение, вскоре становилось ясно, что все таблицы, списки, рисунки, графики располагаются в определенном порядке, просто непонятном навскидку. Перед завешанной ими стеной стоял длиннющий железный стол, очень старый, местами уже проржавевший. На нем – лаволампы числом около десятка, там-сям валялись кружки, засохшие объедки, которые при жизни были непонятно чем, и пустые бутылки, притом явно не эльфской и не человеческой работы, какие использовали в Гимбле. Эти бутылки были кособокие и очень толстые, наверняка при этом не слишком вместительные, зато тяжеленные, как висящая в воздухе вонь. Перед столом стояло кресло, обитое очень засаленными и паршиво выделанными шкурками горбачей.

У Эблона и Палбра при виде таблиц и списков вытянулись лица, Илидор же, напротив, очень живо и с большим интересом стал их рассматривать, бродя туда-сюда вдоль стены, хмыкая, бормоча и временами почесывая затылок.

– Что ты хочешь понять в этих черкалках, дракон? – выпятил губу Эблон Плащ. – Лишь бы носиться, лишь бы глазами сверкать! Можно подумать, ты разбираешься в научной зауми!

– Лучше, чем ты можешь себе представить, – рассеянно пробормотал Илидор, не отрывая взгляда от графиков. – И уж точно лучше, чем ты сам.

Эблон фыркнул с большим недоверием.

– Откуда бы дракону…

Илидор дернул плечом. На несколько мгновений исчезла смрадная комната, освещенная десятком лаволамп, вместо неё вокруг снова был ночной лес на болотах, пахнущий тиной и грибами-паразитами, полный кусачих комаров и жирных ночных бабочек. Лицо Йеруша Найло даже в мягком желтом свете костра не казалось добрее или хотя бы чуточку менее нервным, чем обычно – наоборот, оно выглядело еще хуже: как маска из воска, на которой по недоразумению проросли живые глаза-жуки.

– Мне нужно, чтобы к утру ты просчитал точки выхода вод с учетом магических колебаний и нанес их на карту, – говорил Йеруш таким спокойным тоном, что хотелось ему немедленно врезать, тем более что глаза-жуки его выдавали: блестели так возбужденно-неистово, словно Найло накрыло лихорадкой.

Илидор мечтал, чтобы эльфа в самом деле накрыло, но Йеруш только выглядел непрочным, а на деле-то почти никогда не болел и сохранял работоспособность в любых походных, природных и прочих условиях – ровно до тех пор, пока ему было интересно продолжать делать то, что он делает. Илидор был уверен: даже смерть не в силах остановить Найло, идущего по следу какой-нибудь ужасно важной ерунды. А потому не стоит рассчитывать на хорошее – на то, что к утру эльфа свалит болотная лихорадка – то есть даже если она прицепится к Йерушу, он всё равно не пожелает свалиться, будет продолжать свои исследования, трясясь и шатаясь, пока не рухнет с ног сам и не загоняет остальных. Впрочем, и пришедшие с ними люди-помощники, и дракон не в первый раз ездили с эльфом исследовать водные источники, и мало что могло их удивить.

– Найло, – стараясь звучать равнодушно, произнес Илидор, – мне кажется, ты слишком привык к моему обществу и непростительно расслабился. Настолько, что стал меня путать с кем-то из своих собратьев.

Йеруш издал глухой смешок, потянулся и вытащил из костра ветку. Внешний огонёк на ней почти сразу потух, а пропитавшееся жаром нутро ярко краснело в ночи, и эльф смотрел на него так пытливо и заинтересованно, словно прикидывал, как бы завести у себя внутри вот такой же сияющий красный огонь.

Илидор подался вперед, и Йеруш, вздрогнув, перевёл взгляд на него, несколько раз моргнул, разгоняя яркие пятна, мельтешащие после того, как он вглядывался в тлеющую ветку, и вместо них увидел перед собой новые пылающие пятна – золотые.

– Я – дракон, – прошептал Илидор с видом шпиона, выдающего врагам секрет обороны королевского дворца. – Я не умею высчитывать и просчитывать какие-то там места выходов и перемещений. Ты наверняка об этом знал, но забыл.

Йеруш медленно развернул к Илидору всё еще тлеющую ветку. Он знал, что дракон не позволит себе отшатнуться, потому с особым интересом прислушивался к собственным внутренним порывам: остановится его рука или поднесёт красный огонёк достаточно близко, чтобы обжечь дракона?

– Точно, – таким же заговорщическим шёпотом согласился эльф. – Я забыл. Но ты же должен быть полезным, хренов дракон, потому мне придется научить тебя разбираться в этих премудростях, даже если это убьет одного из нас. Ты услышал меня?

Ответ Илидора был немедленным, кратким, бодрым и, честно говоря, очень смешным, но Йеруш в ту ночь совершенно не расположен был шутить, потому всё-таки ткнул веткой дракону в ключицу…

Эблон медленно брел вдоль стены следом за Илидором, ворча что-то недовольным тоном и разглядывая надписи, колонки цифр, чертежи со стрелками. Ему это всё ни о чём не говорило. Палбр обстукивал стены, пытаясь сообразить, где именно в глубине этой башни спрятан её мозг и сердце – машина, и в конце концов сообразил, что помещение разделено на две части, только как пройти во вторую – пока не мог понять. На первый взгляд, это была совершенно глухая стена. Ходовайка мялась на пороге, покачиваясь, и эти простые движения выглядели так тревожно, словно она приговаривала: «Давайте уйдём, ну давайте уйдём, не нравится мне здесь, ну не нравится». Илидор, бессознательно потирая давно зажившую ключицу, носился вдоль стены и тыкал пальцем то в одну, то в другую схему.

– Я понял! – наконец заявил он, – или примерно понял. У этой башни одиннадцать точек в подземьях, куда она может переместиться, завязана на месторождения обсидиана и дополнительно – на большие источники лавы, скорее всего, на реки для пополнения её собственных запасов…

Дракон потёр лоб.

– Как такое возможно? – Палбр буравил его взглядом. – Как может быть, чтобы огромная башня с куском пещеры…

– Ты это уже говорил, – напомнил Илидор. – Скорее, я у тебя должен спрашивать, как это возможно – даже старейшие эльфские маги не умеют так нахально складывать под собой пространство, как эта машина… с другой стороны, если бы старейшие эльфские маги оказались в очень дружественной для себя стихии, как те механисты и камень…

В следующий миг им показалось, будто башня вздрогнула от взрыва, но нет – на самом деле она «всего лишь» качнулась, не то переступая с ноги на ногу (откуда у башни ноги?), не то наклонившись-поклонившись чему-то или кому-то снаружи. Палбр от неожиданности заорал, Эблон громко выругался, в сложной конструкции увязав отца-солнце, своё сердце, ржавую кочергу, извивающиеся порождения глубинных подземий и интимные практики, которым, как хотелось верить Илидору, гномы на самом деле не предавались. В противном случае ему было жаль, что он ел с ними из одного котла.

Во дворе загромыхало, сначала показалось – гроза, потом – нечто тяжелое рушится с грохотом, а потом все, толкаясь локтями, бросились к окну и увидели незнакомого гнома – он был так тощ, космат и потрёпан, что его приняли за а-рао. Гном открывал дверь сарая, а за дверью уже нетерпеливо поблескивали металлические пластины толпящихся там машин.

Прежде чем кто-нибудь что-нибудь понял, Илидор выпрыгнул в окно.

Гномы вытаращенными глазами смотрели, как его тело падает вниз, вытянув руки и ноги, словно ныряя под воду, как силятся удержать его на лету распахнутые крылья плаща, как полощутся длинные золотые волосы, и гномы только открывали рты для крика, а ходовайка, топнув пяткой, повернулась, чтобы бежать к двери… и время на миг застыло, застыла в нем почти бегущая ходовайка, так и не заоравшие гномы, полураспахнутая дверь сарая, всё залило сияние, подобное солнечному…

Гном у сарая не успел ни обернуться, ни чего-либо понять, он только услышал стук и хлопок, ощутил, как замедлилось время, а потом увидел ярчайший свет. Гному-воину, бывшему грядовому воителю, много лет выживавшему в глубинных подземьях, этого трижды достаточно, чтобы действовать, совершенно без участия головы. Он рухнул наземь, откатился, пинком пошире открывая дверь сарая, и в последний миг лапы золотого дракона схватили воздух, а из сарая на него высыпались машины.

16.1

Когда Ндар Голосистый и Йеруш Найло остановились перед главными воротами гильдии механистов, эльф присвистнул, задрал голову, приставив руку ко лбу козырьком. Пока Ндар вёл его сюда, Найло не понимал, что двигаются они вдоль стены, ограждающей территорию гильдии. Просто потому что стену составлял обычнейший природный камень, такой же, какой служил естественной границей города. А гильдия механистов, получается, оказалась настоящим поселением внутри города, и понятно это стало только теперь, когда стена-скала привела их к воротам.

К главным воротам. Так сказал Ндар, из чего стало ясно, что есть еще не главные, одни или несколько.

Найло не мог бы точно сказать, из чего сделаны эти ворота: металл, камень, обсидиан, всё вместе? Если смотреть как бы чуть мимо них, они казались состоящими из черно-серебристых шариков разного размера, не то мокрых, не то подвижных. Были они огромной высоты – с шарумарскую сторожевую башню, и ширины сопоставимой, а в них устроены несколько ворот поменьше, меньше и еще меньше, чтобы можно было, как понял Йеруш, выпустить машины любой величины.

Подергивая глазом, эльф смотрел на ворота и пытался поверить, что у механистов есть или были такого размера машины, для которых требовалось делать столь гигантский выход. Получается, что машины могут быть намного больше драконов, против которых их создавали, а до сих пор Йеруш не видал живых существ крупнее драконов. И… если механисты делают машины размером с башню, то ведь они как-то водят их по по подземьям? Как? Там наверняка множество низких и узких проходов. Или на самом деле не существует никаких машин-исполинов, а ворота просто так огромные, во славу гномской гигантомании? Или те, самые большие машины – оборонные и рабочие, созданные не против драконов и не предназначенные для выхода далеко за пределы города? Почему бы нет! Почему бы не использовать огромные машины для добычи руд и камней, для обработки тех немногих земель в подземьях, которые способны родить хоть какую-то пищу?

Или, ощущая будоражащий холодок в хребте, подумал Найло, или самые большие машины гномов вообще не нуждаются в коридорах и переходах, а просто оказываются где угодно? Снова же – почему нет? Только гномы могут быть настолько упертыми и твердолобыми, чтобы отделять магию от других наук, хотя что есть их ожившие машины, если не результат действия магии подобия, притом удивительно действенной и поразительно мощной? Разумеется, гномы не подпускали никого к своим магам и своим изысканиям – Йеруш слышал всякие истории про то, как эльфское посольство в Гимбле вертелось, чтобы подобраться хоть к самым маленьким секретикам, при этом не будучи сброшенным в лавовую реку полным составом. Ничего у них не получилось пока что, из-за чего слухи о необычной магии и могуществе механистов только загустели. И, судя по тому, что Йеруш видел в городе, магия гномов была еще более странненькой, чем думали в наружном мире. Очень хорошо, что механистам не приходит в голову опробовать её где-нибудь за пределами машиностроительной области.

Так вот, кто мешал этим странненьким механистам найти для машин способ перемещения с привязкой на… Йеруш начал прикидывать: на что можно было бы сделать такую привязку, учитывая особенности подземий и жизни в них, как много мест для посещения было бы доступно такой блуждающей машине, для чего она могла бы пригодиться гномам и какой кочерги делать для неё большие ворота, если ей не требуется за них выходить.

А потом Найло вдруг понял, что рядом с ним уже довольно долго орут друг на друга Ндар и престранный гном, висящий в клетке-люльке над калиткой, которая, разумеется, здесь тоже была.

И уж если Йеруш Найло использует слово «престранный», то можно с уверенностью утверждать: незнакомый гном таким и был. Довольно молодой, плотный, с удивительно жидкой для гнома светлой бородой, он носил на лбу что-то вроде очков, только огромное, массивное и многослойное, которое, кажется, только и дожидалось случая сползти со лба и сломать гному переносицу. Конструкция представляла собой два цилиндра-окуляра с выгнутыми зеленоватыми стеклами, над левым торчала еще одна поворотная линза красного цвета, над правым – две: зеленая и синяя. С виду казалось, что удерживают её только широкие кожаные ремешки над ушами, закрывающие татуировки, если те у гнома имелись. Но Йеруш немедленно решил, что заклепки на оправе, которая должна плотно закрыть глаза со всех сторон, продолжаются длинными гвоздями, вбитыми в голову гнома. Или что на самом деле вся эта конструкция держится на лбу или, скорее, на бровях дозорного благодаря магическому воздействию. Гном был одет в жилетку, усыпанную шестернями, ремешками, пластинами и карманами, простую серую рубашку, штаны с еще более дурацкими пластинами на бедрах и широкие, с толстенной подошвой сапоги до колена. И сидел в клетке, да, совершенно точно, он сидел, скрестив ноги, в клетке над калиткой и орал Ндару так, как орут глуховатые немолодые люди:

– Потому как сам Фрюг Шестерня пускать не велел никого!

– Я! – громко чеканил Ндар, смертельно бледный от ярости. – Первый королевский советник!

– Так со всей уважительностью я! А Фрюг Шестерня пускать не велел!

– Мне что теперь! Стоять под дверью!

– Это не знаю я! Фрюг Шестерня не велел, не пускаю я!

– Что он там делает! Что! Я хочу знать! Мне прийти со стражами Дворцового квартала?

– Это не знаю я! Это не моего разумения! А не пускать велел Фрюг Шестерня!

– Тогда ступай сам! Ступай и передай! Первый советник короля Югрунна Слышателя желает войти!

– А ступать мне не можется! Бдить на посту до рассвета велено мне!

– Так позови кого-нибудь!

– Никого не позвать! Всех забрал с собою Фрюг Шестерня!

– Куда еще забрал?

– Это не знаю я! Только бдю на посту!

– Да чтоб вас всех! Нам теперь тут стоять тут до самого утра?!

– Это не знаю я!..

Йеруш был уверен, что вот так, незатейливо пререкаясь, два гнома вполне скоротают время до рассвета, но ему уже потихоньку становилось скучно, а Найло терпеть не мог скуки, потому перебил спорщиков громким:

– А как думаете, советник, эта клетка хорошо приварена? Может, мы её отцепим и будем макать в реку свежайшей лавы, пока не найдётся хорошее решение?

Дозорный гном на это изумленно хрюкнул, быстро-быстро нашарил и дернул неприметный рычаг в углу своей клетки и вместе с ней скрылся в нише, которая открылась и, нямкнув клетку, снова схлопнулась в калитке.

Йеруш уважительно сказал «Ого», а Ндар закрыл лицо ладонями и прошептал в них нечто вроде «Твою кочергу».

Неизвестно, чем бы всё закончилось – возможно, советник бы плюнул на стояние под воротами сейчас и попортил Фрюгу много крови потом, а возможно, нашел бы кого-нибудь из стражей и послал за Ульфином Рьяным, потому как подобное отношение со стороны гильдии терпеть было нельзя, самостоятельная она там или нет… но тут к воротам подошел Годомар.

Выглядел он чем-то раздосадованным и много побегавшим: рыжеватый хвост съехал к шее, лицо блестит от пота, одежда притрушена пылью – однако, несмотря на усталость, тепло поздоровался с Ндаром и церемонно приветствовал Йеруша: дескать, очень рад видеть вас в этих приветливых подземьях, особенно – подле ворот гильдии механистов, которая определенно нуждается в свежем взгляде на отношения драконов и машин. Узнав, что советника не пустили внутрь, и что Фрюг куда-то забрал механистов, Годомар сделался озабоченным, если не сказать – испуганным.

– Он проверяет здоровяка? – пробормотал Рукатый и тут же прикрыл рот ладонью. – Нарочно меня отослал?

Ндар нахмурился:

– Что? Как это – проверяет? Зачем? Не было разрешения открывать склад, и королевский ключ…

– Да ты правда думаешь, что механисту нужен ключ?! – взревел Годомар, и советник отшатнулся.

– Что такое здоровяк? – с интересом спросил Найло.

Годомар смотрел на него пустым взглядом, тёр щеки и приговаривал: «Ну да, решил пока лишь посмотреть… соберется заправить – приколотит меня к гобелену… да и так приколотит, он понял, что…»

– Здоровяк – машина, которая прорывалась в обиталища драконов, – тоже глядя сквозь эльфа, ответил ему Ндар. – Большая, как комната, увешана пилами, дробилками… Годомар, если Фрюг вскрыл склад без разрешения короля, я не удивлюсь, если на Фрюга упадёт мост. Нужно найти Ульфина. Где тут стражий патруль?

– Погоди! – Годомар поднял ладонь. – Мы не знаем, что он там делает по правде-то. Может, не открывал он никакой склад и сейчас пиво пьет где-нибудь на крыше мастерской, а может, заправил здоровяка, прыгнул в седло и растоптал всех механистов, которые были против.

– Я и говорю: Ульфин…

– Да, – Годомар произнес это таким тоном, словно собирался прыгнуть в пропасть кипящей лавы, и добавил: – Я только что виделся с ним, он пошел к Дворцовому кварталу искать тебя, стражи с легкостью его найдут. Пусть Ульфин соберет воинов, но пусть они пока ничего не делают. Если Фрюг не открывал склад, то он меня растопчет просто за то, что я тебе сказал. А если он открыл склад, то может сейчас рассекать по двору на здоровяке, и тогда Ульфин бесцельно загубит множество стражей.

– Ух ты! – глаза Йеруша заблестели, острые скулы зарумянились, он стиснул пальцы, словно в большом волнении: – А можно посмотреть?

Ндар на миг внутренне сжался, представив, как Годомар сейчас одним ударом снесет голову ценному источнику информации, а в следующий миг остро пожалел, что Годомар этого не сделал. Не удостоив эльфа ответом, Рукатый подошел к калитке и заколошматил в неё ногой, бросив Ндару: «Зовите Ульфина, только пока чтоб не лезли».

– Кто там? – через некоторое время неохотно раздалось с той стороны ворот.

– *** горам! – гаркнул Годомар. – Открывай!

– Фрюг Шестерня пускать не велел никого!

Рукатый взревел и шарахнул обоими кулаками по калитке. Загудело знатно. Годомар постоял так, тяжело дыша, а потом, отойдя на два шага от ворот и наставив на них палец, тихо пообещал:

– Когда я войду, я твою клетку сброшу в выгребную яму.

С другой стороны торопливо зазвенело – видимо дозорный спешно выбирался из клетки.

– А теперь ты достанешь из-за пазухи ключ, да? – спросил Йеруш. Он смотрел на гнома, наклонив голову и чуть подергивая глазом, точно прихворнувшая птица.

– Я же говорил, – Рукатый свирепо посмотрел на эльфа и с треском оторвал от рукава своей куртки одну из многочисленных железных пластин, – механистам не очень-то нужны ключи!

Глава 17

«Всё, что нас не убивает – просто нас не убивает».

Гномская легендария, сказанье о молодых годах короля Ати Яростного

Машин было пятеро: жук с ажурным панцирем и множеством маленьких глаз вокруг головы – жук большущий, по колено человеку; два угловатых подобия кошек, которые оказались бы ростом с Илидора, встань они на задние лапы; пук манипуляторов, хватателей и буравчиков на гусеничном ходу и стражая змея, похожая на тех, которые несли дозорную службу на стенах Гимбла.

У Илидора при их появлении сжалось горло, во рту пересохло, он попятился от машин, тщетно пытаясь сглотнуть. Крылья налились тяжестью – не взлететь, в голове звучали какие-то крики и неясный гул. Гном, открывший перед машинами двери, при виде дракона лишился всех своих спасительных рефлексов и лишь молча хватал ртом воздух, отползал подальше, отталкиваясь пяткой, не пытаясь подняться, страшно вращая и без того выкаченными глазами – казалось, еще миг, и они просто выпадут.

Машины медленно выходили из сарая, не спешили бросаться на дракона, но двигались к нему, а он пятился от них, ругал себя и даже хлестнул по боку хвостом в бессильной злости. У него был прекрасный план на случай встречи с чужой машиной: напеть ей что-нибудь и посмотреть, что получится, но теперь, когда встреча в самом деле произошла, прекрасному плану мешали две вещи: только у двух машин из пяти были уши, чтобы услышать дракона, а сам дракон не мог исторгнуть из своего горла не единого звука.

Из башни выбежали Палбр, Эблон и ходовайка. Хозяин башни, против ожидания, не лишился дара речи окончательно, а вдруг пришел в себя, вскочил и… нет, не заорал – издал горловой рёв, схватил валявшуюся у стены лопату и бросился на Эблона, видимо, отведя ему почётную роль самого опасного в отряде. А Пылюга, вопреки ожиданиям, не сообщил ничего про свет солнца и не выхватил молот, а с удивленной руганью отступил, в то время как машины теснили дракона. Кошки выглядели самыми воинственными, мотали хвостами, подбирались нелепыми дергаными движениями – видимо, они должны были означать текучую грацию, но то ли у создателей не получилась грация, то ли у кошек заканчивалась лава. Зато зубы были что надо.

– Вид: боевая, тип: атакующая; управление: звуковое, – зашелся Палбр. – Котов, Илидор, котов!

И принялся пинками загонять обратно в сарай многоглазого жука, а ходовайка отчаянно бодала стражую змею, на что та дергалась и шипела, но не переключалась на ходовайку, продолжала стрелять красным глазом в Илидора.

Тот вдруг прекратил пятиться, вцепился в землю когтями, замотал головой и рывком подался вперед, отчего коты вмиг потеряли запал и даже чуть пригнули спины.

Это просто машины, просто машины, ты ведь придумал, как можешь с ними совладать, когда еще тебе удастся испробовать этот способ? Давай, спой им, дракон! Попробуй воодушевить их на что-нибудь хорошее, ты же можешь понять машину, как понимаешь существ из плоти и крови! Она сделана из металла и обсидиана, добытых в горах, в неё вдохнул жизнь гном, в ней нет ничего, чуждого тебе…

Я не могу достучаться до машины и ощущаю только ужас. Я не могу понимать того, кто навевает на меня жуть, у меня дрожат крылья и пропадает голос, я не могу поделиться с машиной частью своей силы, своего воодушевления, потому что не испытываю воодушевления, не чувствую себя сильным, я хочу бежать, бежать, бежать!

– Вид: служебная; тип: буровая; управление: смешанное, преднастроенно-рычажное, – сквозь зубы выплевывал Палбр, дергая эти самые рычаги, и гусеничный пук инструментов беспрекословно покатился обратно в сарай.

Ходовайка наконец допекла стражую змею, и та успела дважды ударить головой наглую мелочь, пока мелочь не свернулась в мячик и не принялась кататься вокруг змеи. Эблон меж тем достал-таки молот и раскрошил в кочергу ту лопату, которой махал на него хозяин башни, после чего поставил молот наземь и ринулся в кулачный бой – ибо нет доблести в том, чтобы добить оружием обезоруженного противника.

Одна из кошек решилась на короткий прыжок и приземлилась прямо перед драконом, зашипела на него, задрав голову. Илидор, раздосадованный своим страхом, так глупо сорвавшимся прекрасным планом и общей своей бесполезностью, в ответ тоже зашипел и без затей отвесил кошке оплеуху. Боль от удара по металлической морде была такая, что лапу прострелило до плеча, и тут на него бросилась вторая кошка, мощным ударом в то же плечо сбила дракона с ног. Палбр заорал плохое, хозяин башни тоже заорал, но без слов, а Илидор, рухнув на бок, попытался что-нибудь напеть и едва не расхохотался навзрыд от невыносимого накала безумия всего происходящего.

И тут вдруг кошки отстали от него, а змея перестала кидаться на ходовайку. Все три машины обернулись к хрипящему хозяину башни, которого Эблон повалил наземь и охаживал кулаками. Машины на миг будто сломались, а потом снова починились и бросились уже на Пылюгу.

Ходовайка разложилась и прыгнула на спину змее, Палбр схватил за хвост ближайшую кошку, Илидор бросился грудью на вторую, подмял её под себя. Кошка билась как бешеная, и острота её когтей оказалась суровым испытанием даже для прочной драконьей чешуи, парой особо удачных ударов она располосовала ему бедро и плечо. У Илидора окончательно пошла кругом голова, и он просто потащил тяжеленную кошку обратно к сараю, по дороге командно на неё прикрикивая и даже не заметив, как вернулся голос, а машина стала терять воинственность. Вслед за ней присмирела и вторая кошка, а змея, вырвавшись от ходовайки, напала на Эблона, но тот успел заметить её приближение, скатился с тела своего слабо дрыгающегося соперника, отвесил змее несколько пинков, получил в ответ пару мощных ударов в плечо и в живот, схватил молот и переломил машине спину. Зрелище было страшное и мерзкое: живая голова и часть тела, уходящие в землю, рассыпающиеся разбитыми пластинами, а с другой стороны – тоже разбитые пластины, собирающиеся в вяло подрагивающий хвост.

– Повезло, – Палбр отер пот со лба, – повезло нам, что в машинах лавы всего остатки, квёлые они, видишь. И его вожаком не считают. А то бы…

Илидор не слушал. Илидор ходил туда-сюда вдоль сарая и напевал. Бессловесная песня немного успокаивала, напоминала про красоту лавопадов или нечто подобное. Избитый Эблоном гном, наверное, очень это сейчас оценил.

Пылюга как раз встал над ним, уперев руки в бока и спросил:

– Ну и как это понимать, Зуг? С какой поры один прихожанин Храма бросается на другого с лопатой? Не говори, что не узнал меня, кочергу тебе под ребро!

Лежащий на земле гном с окровавленным лицом не пытался подняться и ничего не отвечал Эблону, он лежал, раскинув руки, и смеялся, пуская розовые пузыри. Несмотря на всё негодование Пылюги и его эмоциональные воззвания, старый знакомец не пожелал сказать ему ни единого слова и никак не пояснил своего поведения, появления здесь и чего бы то ни было вообще. Наконец решено было забрать его с собой в башню, чтобы хотя бы оставался на виду. С этим пришлось повозиться: идти самостоятельно Зуг не желал, сидел на заднице и делал вид, будто не понимает, чего хотят эти гномы, а волочь его оказалось тяжелее, чем представлялось при виде тощего тела и изможденного лица. Однако, когда дракон пригрозил, что сейчас доставит его наверх через окно, по пути двенадцать раз уронив, Зуг пошел сам. В верхней комнате ему при помощи Палброва пояса привязали за руки к неясного назначения трубе, как раз напротив окон и надписи «Один всё равно останется». Ходовайка отчего-то боялась этого гнома, держалась от него на большом расстоянии и почти не спускала с него внимательного и неодобрительного взгляда.

Как можно понять выражение единственного глаза машины, лицо которой подобно взорванному хранилищу стальных полос? Можно, если провести с этой машиной достаточно времени.

– Так вот, – уверенно продолжал Илидор ровно с того места, где их так неудачно прервали, и потирая расцарапанное бедро, – если я правильно понимаю эти небрежные пятна на карте, то мы можем направить башню к бывшим окрестностям Масдулага – точнее, мы попадём в пещеру, которая выведет в другую пещеру, такую огромную, с лавопадами, лавовой рекой, пропастью, кучей камней – очень красиво, должно быть. И совсем недалеко от того места, где прежде был Масдулаг. Осталось только понять, как управлять этой штукой…

– Нет! – бухнул Эблон. – Тебе нельзя к Масдулагу! Это уже так же ясно, как свет отца-солнце в моей груди! Под Масдулагом были страшные бои, там будет слишком много машин или их призраков…

– Мы потому и идём туда всё это время, ты забыл? – Илидор округлил глаза, и Палбр нервно рассмеялся.

– Я не забыл. Я говорю, что всем нам нужно поворачивать назад, дракон. Эта башня может вывести нас в средние подземья?

Зуг в своём углу захихикал. Никто не удостоил его взглядом.

– Может, – решил Илидор, еще немного побормотав над графиками. – Немного западнее того места, где мы расстались с Кьярумом, недалеко от бегунных туннелей, по которым он собирался выбраться к вратам. Если желаете – я заброшу вас туда, я бы даже очень хотел забросить вас туда, но сам пойду дальше.

– Дракон, ты спятил. Ты не выживешь там, где будет много машин. Ты сейчас ничего не смог сделать с пятью машинами!

– Я почти смог.

– «Почти» не считается! – отрезал Эблон.

– Считается! – огрызнулся Илидор и топнул ногой. – Несколько месяцев назад я не мог сопротивляться даже обычной машине, не гномской! А теперь я стою внутри башни, которой управляет машина, я почти победил свой страх, я сумею найти бегуна и… навсегда перестать трястись при виде этих живых штуковин из стали! Я смогу! Мы все меняемся, когда вляпываем себя в особенные обстоятельства, или когда они вляпываются в нас…

– Слушай, ты, умник, – Эблон пошел на Илидора, наставив на него палец, – будь всё так просто, никто бы не погибал в подземьях! Никто! Никогда! Нигде бы не погибал, а только подлаживался под мир вокруг и жирел! Будь это просто, твои сородичи одолели бы наши машины двести лет назад!

– Да нет же! – вскричал Илидор, тоже сделал два шага навстречу Эблону, и свет его глаз почти ослепил гнома. – Они не могли! Те машины были созданы против драконов, в самом деле забирали у них магию, а сами драконы…

Он умолк.

– Что? – встревожился Палбр.

Механист-недоучка никак не мог решить, чью сторону ему принять в этом споре. Босонога разрывало между желаниями увидеть своими глазами бегуна (вид: транспортная; тип – одноместная; конструкция – предположительно, статичная; размерность: предположительно, средняя) и не только бегуна, а еще множество других машин… и стремлением просто выжить. При этом Палбр, хотя и не был храбрецом, понимал, что едва ли с ним когда-нибудь в будущем случится нечто хоть вполовину столь же увлекательное, как путешествие с драконом по глубинным подземьям Такарона, и у Палбра не хватало духу просто взять и сказать: «Ну ладно, а теперь домой».

– Что сами драконы? – повторил Босоног.

Драконы были слабее меня. Они все слабее меня, потому они боятся меня и потому я ничей, и чем дальше иду по этому пути – тем больше я ничей, но даже если я вернусь в самое начало, то не сделаюсь менее другим, чем сейчас. Наверное, зря я этого не понимал до того, как подошел к вратам Гимбла, а впрочем, и тогда бы…

Илидор медленно покачал головой:

– Не важно. Словом, давайте вы пойдете туда, к бегунным тоннелям и Гимблу, а я…

Палбр зажал уши руками:

– Перестань! Мы уже говорили это говорню, и ты знаешь, что мы никуда не пойдём!

– Ладно, я пытался, – Илидор развёл руками. – Тогда давай запускай эту штуку, а я попробую задать направление, где у неё все эти рычаги и… Что?

Палбр таращился на дракона так, словно тот принялся ходить колесом по комнате.

Зуг уже катался по полу от смеха, наверное, очень стараясь, поскольку с разбитым лицом смеяться больно, но на него по-прежнему подчеркнуто не обращали внимания.

– Я понятия не имею, как её запустить, – пролепетал Палбр.

Миг они с Илидором сердито смотрели друг на друга, а потом одновременно воскликнули:

– А кто тут механист, я, что ли?

– Но ты же сказал, что разберешься, как ею управлять!

Эблон издал рык раздосадованного медведя, подошел к Зугу, доставая из-за спины свой молот.

– Кончай заливаться. Говори.

Обиженно сопя и постанывая, Зуг выровнялся, уселся под стенкой и отвернулся.

– Говори, говори, говори! – повышая голос и краснея лицом, требовал Эблон, качнул молотом. – Что смешного, твою кочергу? Что с этим местом не так, помимо всего? Почему ты здесь трёшься? Зачем тебе машины? Отчего заливаешься, словно это ты нас связал?!

Зуг открыл рот пошире, и Эблон отшатнулся от неожиданности: его прежний знакомец ничего не мог ответить: у него не было языка.

– Значит, мы не узнаем, как управлять этой помойкой? – Пылюга перехватил было молот покрепче, но тут же одумался: отец-солнце бы не одобрил. Взрыкнул, поставил молот наземь. – Ну, что поделать. Тогда дальше пойдём пешком, да? Снова пойдём пешком кругами, дракон? Нет, я не возражаю ходить по подземьям, мне есть зачем тут ходить, но я бы хотел понимать, куда иду, дракон! А ты, мне кажется, давно уже не знаешь, куда нас ведешь!

– Я же говорил, – прибитым голосом произнёс Илидор, сильно потер ладонью лоб и вдруг рассмеялся, и странный был это смех – почему-то все подумали про тяжелые золотые монеты, которые стучат по пыльным доскам пола. – Я говорил: Такарон считает, что мне нечего делать там, впереди. И я уже давно чувствую только одну дорогу: назад, в Гимбл.

И разве я не мог повернуть обратно в Гимбл? Разве я уже не сделал всё возможное, чтобы найти бегуна? Разве произошло недостаточно страшных и грустных событий, недостаточно возникло серьезных препятствий, чтобы иметь право теперь сказать королю Югрунну: «Эту машину невозможно отыскать»?

Нет. Если я задаюсь этими вопросами – значит, нет, недостаточно, и можно сделать больше, и я знаю, что именно, даже если отец Такарон считает, будто мне нечего искать впереди, будто там нет ничего для меня.

Есть.

– И я всё время предлагаю вам вернуться! – повысил он голос. – Я не тащу вас за собой и ничего не скрываю…

– Я не желаю возвращаться! – заорал Эблон. – Я желаю быть в подземьях и нести в них свет отца-солнце! Я лишь хочу знать, где именно я хожу, и не желаю бродить по подземьям кругами!

Пылюга понимал, что Илидор тут не при чем, что никто никогда не собирался водить Пылюгу теми путями, которые нужны Пылюге и ни в чем его не обманывал, но всё равно невыносимо хотелось пнуть дракона, однако до дракона отсюда было не достать, потому Эблон с чувством отвесил пинка под рёбра Зугу.

И взревел громче прежнего, заплясал на одной ноге, подвывая и держась за вторую.

Непривычно тихий Палбр, всё это время о чем-то размышлявший, оглянулся на ходовайку, которая по-прежнему жалась к стенке, и медленно подошел к Зугу – тот задергался, стал загребать по полу ногами, словно всерьез надеялся проломить стену, но Палбр положил руку на рукоять топора, и Зуг замер. Пылюга наблюдал за ним, всё еще держа одну ногу на весу и тихо ругаясь. Босоног перехватил топор и рукоятью осторожно задрал на Зуге рубашку и жилетку, заскорузлые от грязи и пота.

– Твою кочергу, – сказал Эблон и выпрямился, со стоном опершись на ушибленную ногу.

А Илидор ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, и глаза его были тусклыми.

Ребра Зуга охватывали металлические скобы – три штуки, как раз на том уровне, где должно находиться сердце, и эти скобы были не панцирем поверх тела – они и были частью тела. Все хорошо видели живо-металлические неразрывные стыки в тех местах, где тело гнома когда-то соединилось, срослось, слилось с этим панцирем. На верхней правой пластине виднелось отверстие вроде тех, через которые механисты заправляли машины, не имевшие голов и не способные пить лаву самостоятельно.

Палбр коснулся рукоятью плеча Зуга, тот понял и не стал выделываться – повернулся. Стальные ребра охватывали и спину, и хребет между ними был заменен стальным штырём, внутри которого наверняка циркулировала лава.

– Он – часть башни, – пробормотал Палбр. – Всего три скобы с трубкой хребта и… Зуг ведёт башню, а она ведёт его. С ума сойти. Это кто додумался так вас связать, чтобы она подчинилась?

Зуг, сопя, отвернулся. Илидор одними губами произнёс имя того, кто додумался их связать и кто связал, и то же имя произнёс Палбр: Жугер.

– Но всего три скобы и кусок хребта, – недоверчиво повторил Илидор. – Вот так просто?

– Всё выглядит простеньким, когда кто-то другой это уже придумал и сделал, – сплюнул Босоног. Лицо его стало наливаться краской. – Ты вот летаешь простенько на двух крылах, ага! И чего, ты в силах для меня такие же сделать, а?

Илидор в задумчивости жевал губу.

– Простенько, – пробурчал Палбр себе под нос. – Тьфу!

– Зна-ачит, – протянул Пылюга и махнул рукой на стену, которую прежде обстукивал Босоног, – если его приволочь к этой стенке, дверка-то и откроется, да?

Зуг попытался отползти, но Эблон уже шагнул к нему и отвязывал веревки. Палбр стал в дверях. Илидор поморщился, но подошел к окнам. Зуг шипел, дрыгал ногами и мотал головой, но Пылюга, держа за локти и отвешивая пинков под зад, доволок его до стены, казавшейся сплошной, и та разъехалась, явив комнатушку с единственным креслом и уймой рычагов. На стенах висело одиннадцать карт, покрупнее и поподробнее тех, которые были прикреплены над графиками в большой комнате.

Эблон, облизывая губы, оглядывал комнатушку. Зуг скрипел зубами.

– Значит, он может отправить нас, куда скажем?

– Мне кажется, он отправит нас туда, куда сам решит.

Зуг тонко захихикал, опустив голову.

– Значит, – Эблон поволок его к окну, – ты собираешь машины. Куда-то их таскаешь.

Илидор молча ткнул пальцем в карту на стене – в то самое место в бывших владениях Масдулага, в ту самую большую пещеру с лавовой рекой в пропасти.

– Это ты так теперь понимаешь учения Храма, зачуханец? Стать машиной и помогать плодить таких же? Как там Кьярум называл такие штуки? – спросил он Палбра, полуобернувшись, и не без усилий тряхнул Зугом.

– Скрещи, – ровным голосом ответил Босоног.

– Ты тут вроде Брокка Душееда, – продолжал Пылюга, – только для машин. Или они тебя слушаются? Как своего папочку, да?

Зуг хихикал, не поднимая головы, болтался тряпкой в руках Пылюги.

– Одиннадцать мест в подземьях, ты сказал? – Эблон обернулся к Илидору, а потом снова тряхнул Зугом. – Далеко можешь отходить от башни?

Зуг молчал и чуть покачивался, лицо закрывали грязные космы.

Эблон, морщась, что-то обдумывал и цепким, пытливым, каким-то новым взглядом рассматривал всё, что можно было увидеть в окно: сарай, кусочек поля, кусочек сада, падающий с потолка свет отца-солнце и усиливающие его куски хрусталя на ногастых загогулинах над растениями. Потом снова задрал на Зуге рубашку, досадливо сопя и морщась от вони убедился, что металл и тело соединены прочно, и… нелегко будет из рассоединить, но когда гномы искали простых дорог?

– Мне кажется, он нам всё-таки поможет, – заявил Пылюга и поволок Зуга к лестнице. Стена маленькой комнаты беззвучно сошлась за их спинами и закрыла комнатушку с большими картами.

– Ты что заду… – Палбр шагнул к Эблону, но Илидор поднял руку, и Босоног остановился, а Пылюга прошел мимо него, словно и не замечая.

У дракона было крайне сложное выражение лица и крайне неприятный взгляд. Глаза – темные и тусклые, почти оранжевые, лицо – застывшее: стиснутые губы, желваки на щеках, заострившиеся скулы. Палбр подумал, что, если Илидор что-нибудь скажет, голос его будет змейски-шипящим, и что перед ним сейчас не вполне тот Илидор, к которому он привык за время этого долгого-долгого похода, и даже не тот, который пугал отряд в самый первый день в Узле Воспоминаний. Палбр очень не хотел, чтобы дракон заговорил, потому послушно стоял и смотрел, как Пылюга выволакивает упирающегося Зуга из комнаты. К бедру Босонога прижалась ходовайка.

Когда затихли шаги на лестнице, пыхтение Пылюги и скулёж Зуга, Илидор обернулся к окну, двумя руками оперся на стену в том месте, где могли быть рамы, и, тяжело дыша, уставился на сад, на поле и на свет солнца. Палбр знал, что Эблон не потащит Зуга на эту сторону, видную из окна, но всё равно не хотел туда смотреть. И подходить к дракону не очень-то хотел. Положил руку на голову ходовайки, оперся спиной о стену и принялся ждать.

Наверное, если бы окна были чем-нибудь закрыты, они бы ничего не услышали – судя по всему, Пылюга отвёл Зуга достаточно далеко. Но окна закрыты не были, потому до них донесся рёв и вопль, и даже хруст и еще вопль – а может быть, хруст они додумали. Палбру хотелось закрыть глаза, но почему-то казалось, что потом он не сумеет их открыть и всю оставшуюся жизнь проведет в темноте, потому он не закрывал глаз и смотрел на трубу, к которой только что был привязан Зуг, и на собственный пояс, который валялся рядом. Краем глаза видел, как Илидор всё сильнее вцепляется в стену, как будто хочет вытолкнуть её наружу, и как крылья плаща плотно охватывают его тело.

Долгое время было тихо. Так долго, что Палбр подумал – Эблон больше не вернется. Но потом раздался его рёв, такой громкий и полный такого страдания, что и гном, и дракон подпрыгнули, оба одновременно оттолкнулись от стен и развернулись к двери – и оба, не глядя друг на друга, сгорбились и вернулись туда, где стояли.

Прошло еще очень много времени, свет солнца над пещерой стал закатным, красно-сиреневым, и, наконец, на лестнице послышались шаги. Медленные, трудные.

Эблон Пылюга дотащился до верхней комнаты башни нога за ногу, лицо его было в поту, отросшая в странствиях борода – в крови от прокушенной губы, под глазами – черные круги. В крови была и его одежда. Двигался он скованно, морщась от боли.

Ни на кого не глядя, подошел к стене маленькой комнаты, и та послушно разъехалась перед ним.

– Значит, держим путь в пещеру близ Масдулага, – проговорил Пылюга сдавленным голосом, поглядел на рычаги, в которых прежде ничего не понимал, и заключил: – Это будет нетрудно.

– Это разве то, к чему ты стремился? – хрипло спросил его напряженную спину Илидор, и голос дракона был вовсе не змейским и не шипящим – обыкновенным, только бесконечно усталым и расстроенным.

– А что это, по-твоему? – Эблон, морщась, обернулся, поднял руку и ткнул пальцем в окно. – Свет отца-солнце будет надо мной, пока я жив, и я понесу его в темнейшие углы подземий. Я всегда буду знать, куда иду! И никаких больше машин для того, кто там… кто там их ждёт. Ты только попробуй мне возразить хоть словом, дракон!

И дракон ни словом не возразил.

17.1

На складе было тихо – такая просторная, разреженная, необязательная тишина, готовая в любой миг похрустеть шорохом шагов или прокатить по своей спине долгий высокий звук: к примеру, лязг упавшего инструмента, эхо от которого будет еще долго трепыхаться в верхних слоях тишины.

Годомар тихо вошел в распахнутые двери, не в силах отделаться от ощущения, будто те сейчас схлопнутся у него за спиной. Двери, конечно, остались недвижимы. И недвижимыми остались два тела во дворе, истыканные копьями стреломётов – тела уже коченели, и было бы неплохо поскорее отдать их лаве, пока не появились призраки. Рукатый подумал об этом и едва не рассмеялся – пропасть, какая же ерунда лезет в голову! Его товарищи погибли, пытаясь не пустить Фрюга к складу (ну как еще это объяснить?), а он думает, как бы побыстрее избавиться от их тел.

Рукатый шел между узкими рядами стеллажей – нарочно выбрал обходной путь к площадке здоровяка, совсем ему не хотелось показываться на открытых участках склада. Он понятия не имел, что собирается делать, когда дойдет. Убеждать Шестерню? Тот настолько свихнулся, что пренебрег даже словами своего короля, куда уж словам Рукатого! Остановить его силой? Механисты даже оружия не носили, а драться с Фрюгом на кулаках – да кто ж такое выдержит? Разве только здоровяк, машина величиной с полкомнаты, увешанная пилами и дисками, может и имела бы какие-то шансы на победу. Найло, этот уморительный эльф, предлагал Годомару позвать со сторожевых башен механистов вместе с их стреломётами и стражими змеями, да и самому взять за поводок какую-нибудь машину – да, точно, это звучало как отличный план. Отличный план для уморительного эльфа, потому как гномы-то знают: боевые и стражие машины – стадные существа, иначе из них нельзя было бы составить действенное войско, а генерал машинного стада и войска – глава гильдии. Попробуй направить машины против него же.

Нет, Годомар не имел представления, что собирается делать, просто нельзя было не делать ничего, отойти в сторонку, позволить стражам Ульфина выступить против Фрюга и послушных ему машин.

Спереди донеслось ворчание с позвякиванием, и Годомар понял, что Фрюг привел с собой стрелуна. Скорее, даже не одного. Ну вот какой кочергой можно остановить безумного старого гнома, окруженного боевыми машинами?

Куда же подевались все остальные механисты? Учеников в такое время уже не бывает на территории гильдии, многие старшие – на патрульных дежурствах вместе с машинами в Дворцовом и Приглубном кварталах, но остаются мастера и наставники, нередко задерживаются до позднего вечера рабочие. Сейчас в соседних зданиях должно быть не менее двадцати гномов – и где они все? Никого не видать, даже того дозорного придурка с главных ворот, который убежал из своей клетки. Знать бы, куда именно он побежал. Если к складу, то не мог не увидеть трупы и должен был поднять визг. Или не должен? Или он поднял визг, но толку-то?

Далеко впереди раздался хриплое покашливание, и Рукатый вздрогнул от неожиданности. Показалось, что расставленные на стеллажах лаволампы издевательски перемигнулись. А ведь правильно, подумал Годомар с досадой, правильно утверждал этот эльф, Найло: механисты отличаются от обычных гномов сильнее, чем сами хотят признавать. Ведь разве мыслимо, чтобы в любой из мастеровых гильдий происходило нечто подобное, чтобы её глава так подмял под себя всех остальных и безнаказанно безобразничал, и чтобы только у двоих из двадцати хватило смелости, чтобы противодействовать ему, и чтобы остальные разбежались, когда злодей убил этих двоих! Один-единственный Фрюг скрутил в бараний рог всех механистов, он может орать на них, бить их, пришивать к гобеленам, ломать им носы, тренировать на них машины, убивать их! Мало кто из обычных гномов согласился бы терпеть подобное – а что до механистов, так их, всех до единого, должен забирать Брокк Душеед, вот что!

Ряды стеллажей закончились, дальше группами стояли полусобранные (или полуразобранные) машины, и Годомар пошёл между ними, петляя и всматриваясь в монументальные силуэты. Вот громила – неудачный эксперимент. Нечто похожее было когда-то у а-рао (те называли машину сборщиком), и это нечто должно было спасать гномов из завалов, но с послушанием у него было как-то воинствующе паршиво. А вот плечистые и длиннорукие силуэты шагунов, которых Фрюг хотел дособрать – судя по тому, что разложенные рядом с шагунами детали были протерты, и даже пустой термос для лавы лежал рядом – Шестерня останавливался здесь. Кажется, он свихнулся еще больше, чем думалось Годомару: вот зачем ему сейчас заправлять шагуна, куда он собирается вести его? Гулять по улицам Гимбла? Или он желает ехать по городу в седле здоровяка? При мысли, что безумный гном может прямо сейчас выйти за ворота гильдии, ведя перед собой шагунов, стреляющих лавой, или что он поедет на здоровяке, который… который может раскрошить своими сверлами, буравчиками и пилами любую стену, хоть в харчевне, хоть в королевском дворце…

Впереди раздался лязг и ворчливая ругань Фрюга.

Как же вышло, что гильдия не смогла воспрепятствовать своему спятившему предводителю?

О, разумеется, Годомар знал, что спокойный нрав – типичная особенность механистов: будь они столь же взрывными и упертыми, как обыкновенные гномы, оживленные ими машины получались бы совершенно неуправляемыми. Но всё-таки, сердито говорил он себе, всё-таки мы гномы! Суровые мужики с извечно опаленными бровями и бородами, мужики в защитной одежде и ожогах, имеющие дело с обсидианом, металлом и лавой, с большими смертоносными машинами, которые мы создаём, в которые вдыхаем жизнь и твёрдой рукой держим их в узде. Вот какой кочерги с Фрюгом мы ведем себя как котята?! Мы подчинились его свирепой воле так же, как подчиняются ей машины, но нас-то он не создавал… скорее, мы его создали таким.

Фрюг впереди хохотнул и принялся напевать, а это означало, что он чем-то премного доволен, и Годомар… нет, вопреки собственному ожиданию, не похолодел при мысли о том, чем там может быть доволен Шестерня – он уже и так очень много мыслей передумал, и вместо того чтобы испугаться, Рукатый рассвирепел, вдруг и очень сильно, даже руки у него затряслись.

Это они, механисты, создали Фрюга тираном и самодуром, это они не возражали, когда он говорил им гадости и делал мерзости, это они не пытались ему противостоять, когда он принялся поднимать руку на учеников, а потом и на мастеров, когда он убил первого из них, а потом второго и третьего. Это они, механисты гильдии, создали Фрюга-безумца, потому что любое действие должно иметь противодействие, любые возможности должны быть ограничены потолком, не внутри, так извне. Но Фрюгу никто не противодействовал и никто его ни в чем не ограничивал, потому что механистам было сначала лень, потом неловко, а затем – страшно.

Не сказать чтобы в результате всё решилось само собой.

Годомар решительно зашагал на звук довольного голоса Шестерни, но почти сразу остановился, увидев краем глаза еще одну машину. Она скромно и незаметно стояла в сторонке – руконога, помогающая в рытье шахт и канав, да, обычнейшая машина, к тому же, не очень удачная, как все не боевые и не сторожевые создания гимблских мастеров. Две гигантские ладони (они же – ноги), похожие на латные перчатки размером с гнома, стоят на земле, между ними на гибких сочленениях закреплен резервуар с двойной защитой, в форме улиточного панциря, а над ним – место для механиста. Рукатый остановился и смотрел на машину, не очень толковую, но не боевую и не сторожевую, а значит – не стадную, совершенно целую и, он помнил точно, исправную. Руконога мало что умела: только шагать, выгребать излишек грунта и глупо выглядеть. Но сейчас она не казалась Годомару глупой. Он смотрел на руконогу и лихорадочно подсчитывал, сколько лаволамп ему удастся собрать со стеллажей, не привлекая внимания Фрюга Шестерни.

17.2

Илидор сидел в кресле в большой комнате на самом верху трапециевидной башни и смотрел в окно. Там, за окном, из дыр в потолке пещеры падал серо-желтый свет умирающего заката, а за пределами кусочка земли, путешествующего вместе с башней, была новая пещера, и за ней – переход в другую пещеру, гигантскую, полную лавы и чего-то еще неизведанного. Возможно, по ней или где-нибудь от неё неподалеку бродит множество машин, и среди них – бегун или призрак, который расскажет о бегуне. И дракону нужно туда, потому что ведь ради этого, ради места, где есть множество машин…

И он попробует их не бояться.

По сути-то, дракон прямо сейчас сидел внутри машины, а рядом с ним был гном-машина, и дракону было совсем не страшно рядом с ними. Он смотрел на свет умирающего солнца в потолке и не думал о страхе, не думал об испытаниях – он думал, что ему досмерти хочется увидеть надо собой небо, не жалкий кусочек, а настоящее, бесконечное, в которое можно упасть, как в воду. Упасть и полететь навстречу… чему-нибудь.

Потом оторвал взгляд от кусочка неба и посмотрел на надпись «Один всё равно останется». Даже теперь, когда дракон понимал её значение, она продолжала вносить долю бодрящей тревожности в происходящее вокруг безумие.

Я мог не доходить до этого и других не доводить? Повернуть обратно раньше, еще раньше и еще? Удалось бы убедить короля Югрунна, что я сделал всё возможное? Скорее всего, да. Скорее всего, мне даже не пришлось бы прилагать для этого усилий: его подданные уже почти сделали это, они видели достаточно странных и жутких вещей, они потеряли в этих подземьях почти всех, кто пошел вместе с ними, они видели огромность этих гор и, как никто другой, понимали, насколько мал шанс найти одну небольшую машину среди этого враждебного громадья. Быть может, если Кьярум добрался до Гимбла благополучно, то Югрунн Слышатель уже сейчас пришел к мысли о том, что зряшной была вся затея.

Не важно. Ведь не король Югрунн Слышатель отнимет у меня голос, если я нарушу Слово.

Дракон рывком выбросил себя из кресла и пошатнулся – оказывается, всё его тело дрожало от слабости. В ушах зашумело, перед глазами всё на миг расплылось. Палбр смотрел на него с тревогой, Эблон – с удивлением. Пылюга, кажется, уже освоился со своими стальными ребрами, не испытывал боли и даже больших неудобств и вполне походил на обычного, привычного Эблона, прихожанина Храма солнца. Как будто ничего не изменилось.

– Мне нужно подумать, – Илидор отвернулся. – Подальше от башни и… от других машин.

И дракон вышел из комнаты, шатающийся от усталости и никем не останавливаемый. Только ходовайка, которая не могла отпустить Илидора одного, тихонько потрусила следом за ним, а дракон притворился, будто не замечает её.

Ходовайка шла за ним долго-долго. Следила, как дракон, всё сильнее замедляя шаг и всё больше сутулясь, идет мимо сарая с машинами и мимо поля с растениями. У него заплетались ноги – это был страшно долгий день, ходовайка понимала это, но не знала, как поддержать дракона. Она не могла поделиться с ним лавой – жизненная сила золотого дракона выглядела совсем иначе, ходовайка смутно чувствовала её и понимала: сейчас её осталось уже совсем мало.

Илидор добрел до небольшого ручейка, бьющего среди поросших мхом камней, и сел на один из этих камней. Долго смотрел в воду и о чем-то думал, разложив вокруг полы плаща и накручивая на палец прядь золотых волос. Ходовайка осторожно подобралась под другую руку, Илидор рассеянно погладил машину по приглазной пластине и тут же одернул ладонь. Ходовайка не обиделась.

Прошло немного времени, и дракон прилег на мягкий мох, погрузил пальцы в холодную воду родника, пошевелил ими. Задумчивое выражение лица и взгляд сквозь не менялись, Илидор продолжал о чем-то сосредоточенно размышлять, но видно было, что мысли в его голове ворочаются всё труднее: золотые глаза бледнели, взгляд становился всё менее осмысленным, дыхание – глубоким, он несколько раз зевал и тер лицо ладонью, смоченной в ледяной воде. И в конце концов уснул, положив голову на согнутую в локте руку.

Ходовайка, неловко двигая вибриссами, подоткнула под спящего дракона крылья его плаща и покатилась на разведку в большую пещеру близ Масдулага, до которой сегодня никак не смог бы добраться смертельно уставший дракон.

Глава 18

«Мы твёрдо знали, что цель наша честна и верна, что из всех путей, лежавших перед нами, мы выбрали самый лучший и достойнейший. Каждый гном в моей армии был уверен в этом – как бы трудно ни было, сколько бы раз ни казалось, что всё уже потеряно, потеряно вслед за Масдулагом, Вулбеном, Ардингом и другими городами.

Но нет, мы знали, твёрдо знали, что идём по верному пути – ведь ни одному из нас не приходила в голову мысль повернуть назад!»

Векопись, ветвь славы и доблести, раздел «Послевоенные воспоминания короля Ёрта Слышателя»

Пока Годомар заливал лаву в руконогу, он всё представлял, как может повернуться его встреча с Фрюгом Шестернёй и стрелунами Фрюга, и Годомару не нравилась ни одна из картин, нарисованных собственным воображением.

– Как думаешь, Годомар-р, зачем я взял тебя с собой на встр-речу с королем? – спросит Фрюг, сильней обычного выпячивая торчащую в бороде мясистую губу.

Рукатый ответит уверенно, потому что знает:

– Чтобы я сам услышал того гнома, Кьярума, и согласился с тобой.

– О! – Фрюг поднимет указательный палец. – Точно! А ты чего сделал, Годомар?

И велит стрелунам затыкать Годомара копьями, а Годомар не сможет увернуться, потому что будет сидеть в открытом кресле над резервуаром руконоги.

Он не сумеет ни в чем убедить Фрюга, это понятно, потому что…

– Дракон опасен! – отрубит Фрюг Шестерня.

Он будет идти к здоровяку, держа на отлете огромный термос с лавой. Специальный заправочный термос с длинным скошенным носиком вместо горлышка.

– Ты же согласился, что наш долг: обезвр-редить дракона! – рявкнет Фрюг, и в голосе его будет боль раненого зверя.

Он не вспомнит, что Годомар сказал не это. Годомар сказал, что должен обезвредить самую опасную тварь, которую видел этот город за последние двести лет, а если Фрюг отчего-то решил считать этой тварью Илидора – ну…

Годомар понятия не имел, как ему обезвредить Фрюга, даже имея армию руконогов, потому что на стороне Фрюга – стрелуны, и они истыкают Годомара копьями. Стрелуны будут защищать Шестерню до тех пор, пока видят в нем вожака. Машину нельзя убедить развидеть вожака – может быть, если Фрюг прав, это может делать дракон Илидор, но Годомар – не дракон Илидор, Годомару придется победить Шестерню в более или менее честном бою, но как это сделать, если его защищают машины? Тьфу ты!

Лава из последнего светильника ушла в резервуар. Руконога готова, осталось только освежить в памяти рычажное управление – впрочем, оно совершенно обычное для таких машин, и… и что?

Ф-фух. Годомар вздохнул и посмотрел на руконогу снизу вверх, ощущая себя таким же глупым и нелепым, как она. И почему гимблские механисты так толком и не научились делать небоевые машины? Непременно получается какая-нибудь несуразица, как будто придуманная не головой гнома, а головой панцирного жука, бессмысленной и бестолковой. Вот и руконога (вид: служебная; класс: несамоходная; управление: рычажное…) – совершенно дурацкая конструкция, кто её такой задумал, кто её такой создал? Кресло для механиста открытое и очень небезопасное, из него немудрено даже вывалиться, когда эта штука начнет шагать и переваливаться, а чтобы в него залезть – хорошо бы быть человеком-акробатом, какие выступают на привратном рынке в дни смены сезонов. Устойчивость у машины никакая: всего две точки опоры и высота на пол-роста больше, чем следовало бы сделать. Слив для излишков лавы внизу резервуара, ничем не прикрытый дополнительно – отличный способ сварить того, кто будет находиться под ним без защитной одежды…

Годомар улыбнулся дрожащими губами и похлопал нелепую машину по гигантской латной перчатке, изображающей одновременно и руку, и ногу.

Площадка, где хранился здоровяк, была завалена всяким хламом с трех сторон: он годами скапливался тут, и Годомар знал об этом, но с четвертой, открытой стороны выходить не хотел. Ему требовалось больше времени, поэтому он осторожно, насколько мог, пустил руконогу в обход. Идти бесшумно машина, разумеется, не могла, но Рукатому этого и не требовалось, он лишь подвёл её достаточно близко, чтобы уже почти различать слова, которые напевал Шестерня, возясь со здоровяком, а потом во всю глотку заорал:

– Фрю-юг! Эй, Фрюг! Ты что, один открыл склад? Решил меня не дожидаться?

Шестерня умолк, а стрелуны, судя по небольшой заминке и последующему тихому лязгу, пошли на звук голоса Годомара. Он направил руконогу вдоль завала.

– С этой стороны есть вход? – орал он. – Фрюг! Ты там? По-моему, у нас проблемы с Ульфином! Он мне не дал ответа насчет гномов, которых я просил, но вид у него сделался нехороший, знаешь! Ты не думал, что он сообщит о нашей просьбе советникам короля?

– Думал! – рявкнул в ответ Шестерня, и Годомар против воли сжался при звуке его голоса. – Только я у него ничего не пр-росил! Ты просил!

Рукатый выругался сквозь зубы. Впереди показались стрелуны, Годомар с грохотом переключил рычаги, и руконога развернулась боком, выставила вперед кулак, балансируя на второй руке и локтевым сгибом кое-как прикрывая сиденье с механистом; при этом машину перекосило так, что Годомар едва не вывалился. Стрелуны мягко шли вперед – нет, бросаться копьями они сейчас не будут. Латная перчатка снова превратилась в ногу, стала на пол, машина выровнялась, Годомар сглотнул: его замутило.

– Фрюг, я нашел руконогу! – крикнул он. – Может, на что пригодится?

Этот старый склад открывали на памяти Годомара раза два или три, и всякий раз он там находил какую-нибудь бессмысленную машину, которую неплохо бы взять с собой наружу, чтобы хорошенько изучить или для чего-нибудь приспособить в будущем. Фрюг считал эти порывы раздражающей блажью: по его мнению, только в боевых машинах мог быть какой-то интерес для гнома, и Рукатый хорошо представлял, как сейчас Шестерня возводит глаза к потолку склада и качает головой, убеждаясь, что самый долгоживуший из его помощников оказался таковым по причине полной своей безвредности, а безвреден он из-за непроходимой тупости.

Стрелуны пристроились по бокам руконоги и сопровождали её к проходу меж наваленным всюду хламом. Хотелось верить, что эта машина там пройдёт, иначе придется всё-таки топать в обход, а это долго, Годомару же требовался такой промежуток времени, в котором Шестерня будет испытывать хотя бы крошечное сомнение. Довольно краткий промежуток между тем мигом, когда Фрюг велит пристрелить его просто от неожиданности, и тем мигом, когда Фрюг сообразит: нет, ему не казалось, и Рукатый собирается его обмануть, а не поддержать.

Но ведь не может Шестерня никогда не сомневаться! Не может он не желать поддержки со стороны механистов – настоящей, а не из страха!

Годомар очень надеялся, что не ошибается. Годомар много лет работал наставником и, хотя не считал себя знатоком гномов, на самом деле не так уж плохо в них разбирался и знал, что никто, никто не бывает настолько самоуверенным, насколько желает казаться.

– Руконога – машина полезная! – орал Годомар. – И не будет ничего страшного, если ты вынесешь её со склада! Она такое умеет!

Руконога с трудом, полубоком, но прошла по этому проходу и выбралась на площадку, где стоял Фрюг Шестерня, стоял точно так, как представлял себе Рукатый: сильно выпятив нижнюю губу, держа на отлете… нет, не термос с лавомаслом, а кусачки. Термос стоял у ног здоровяка, который высился справа от Фрюга мертвой пока грудой металла и обсидиана. Вокруг валялись тряпки, инструменты, маслёнки, остро пахло протравками и душно – маслом для смазки суставов.

– Дур-рак! – гаркнул Шестерня. – И машина дур-рацкая! Зачем ты…

– Да только посмотри, как она может! – с отчаянной весёлостью проорал Годомар и дернул рычаги, лицо Фрюга перекосило: он понял, но руконога уже неслась на него.

Годомару нужен был еще один краткий миг: между тем, как Фрюг успеет выкрикнуть приказ стрелунам, и тем, когда стрелуны сами бросятся его защищать без всяких приказов, как вожака своей стаи. Именно в этот миг Годомар должен был сделать так, чтобы защищать стало нечего.

Это был невероятно плохой план. Такой же плохой, как небоевые и не сторожевые машины, которые делали гимблские мастера, такой же корявый и нелепый, как руконога… и сработавший. Как руконога.

В нелепом, тяжелом, уродливом прыжке она взлетела над головой Фрюга Шестерни, и Годомар кулаком ахнул по кнопке слива лавы. Всё, что было в резервуаре, выплеснулось в задранное лицо Фрюга, презирающего защитные костюмы, в его вопящий рот, в разлетающиеся брови, в густую клубистую бороду, извечно обожжённую снизу.

От воплей Шестерни загудел металл и притухли огни в лаволампах. Руконога застыла в той позе, в которой приземлилась, и на каких-то каплях лавы, оставшихся в резервуаре, Годомар постепенно сумел её развернуть. К тому времени жуткие крики затихли – казалось, они звучали всего миг, а может, так и было. Стрелуны, пригнувшиеся было для выстрелов, так и стояли, ничего не делая. Защищать больше некого: стая лишилась вожака.

Нет, не так. Стая лишилась прежнего вожака.

Годомар с трудом перевел дух, его колотило, пальцы тряслись. Сейчас он точно не сумеет управлять машиной, даже если наберет достаточно лавы, да и ноги его едва ли удержат.

И всё-таки наставник-механист Годомар Рукатый, тяжело опираясь на сиденье и рычаги, поднялся на ходящей ходуном маленькой платформе в полный рост, рискуя вывалиться прямо под латные перчатки-ноги, замершие в нелепой раскоряке. Годомар поднялся на дрожащих ногах, ткнул трясущимся пальцем в обугленную головешку, которая только что была головой того, кто наводил ужас на всю гильдию механистов, и громко произнёс самое страшное обвинение, которое только можно бросить в лицо гному:

– Ты сказал, что дракон, которому доверяет Югрунн Слышатель, опасен! Ты посмел усомниться в правоте своего короля, Фрюг Шестерня!

18.1

Валун был страшно тяжелым, Илидор весь взмок, пока отодвигал его. Стоило бы позвать на помощь гномов, но они куда-то пропали. Дракон даже не удивился этому: гномам нечего делать здесь, в гулком каменном колодце, подле гигантского валуна, который так немыслимо трудно сдвинуть с места, по которому скользят ладони, как по льду, и холодный он такой же – словно лёд, хотя по виду – пористый и должен быть неприятно-шершавым.

Пыхтя, отдуваясь, почти надрывая мышцы, изо всех сил упираясь ногами в пол каменного колодца, хрустя мелкими камешками под подошвами, Илидор наконец сдвинул этот мерзкий валун, и тот сразу же прекратил сопротивляться, перестал морозить руки и быть тяжелым, укатился в сторону с подвижностью детского мячика, и дракон едва не рухнул, подавшись за ним, отер рукавом рубашки вспотевший лоб. На зубах хрустела пыль.

В месте, где лежал валун, оказалась выемка, огромная – в такую мог поместиться человек, и в ней действительно ворочался кто-то, похожий на человека. Илидор поднялся на ноги и стал смотреть в дыру. Ничего не сделал: не попытался помочь или помешать тому, кто внутри, не положил руку на рукоять меча, не бросился догонять укатившийся валун, чтобы вернуть его на место и сделать вид, будто никогда никакой дыры в полу не находил.

О человеке внутри пока сложно было что-нибудь сказать наверняка, кроме того, что он, верно, молод и строен, если не тощ, у него темные волосы, одет он в светлую тунику с широким воротником под горло. Илидору потребовалось ужасно много времени – целых несколько мгновений, чтобы сообразить: он может сказать об этом человеке и кое-что такое, чего нельзя понять, просто глядя на его возню в дыре. Например, что это не человек.

Крылья плаща облепили тело и чуть дрожали, по шее бегали мурашки. Дракон повел плечами, чтобы ослабить хватку крыльев, но те вцепились в него еще крепче.

Найло медленно поднял голову. Его волосы, припорошенные каменной пылью и паутиной, были острижены так, как стригутся скотоводы Уррека: плотной длинной «шапкой», закрывающей лоб до самых бровей, уши – до мочек и шею до ворота. Волосы стояли над головой немного дыбом, прикрывая острые кончики ушей. С этой стрижкой он выглядел удивительно безобидным и даже вроде как немного отъевшимся, хотя Илидор знал, что худоба Найло – не голодной природы, а нервической.

– Если хорошие убивают плохих, то в чём разница между ними? – произнёс эльф раздельно, требовательно и серьезно.

Илидор медленно покачал головой. Йеруш смотрел на него снизу вверх выжидающе, спокойно и даже просительно, не пытался выбраться из дыры, не пытался напугать или смутить, даже не кривлялся, и его возбужденное состояние выдавали только судорожные движения рук: он прижимал ладони к груди, оставляя серые пятна на белой тунике, и заламывал костлявые пальцы.

– Детский вопрос, Найло, – произнес дракон охрипшим голосом. Он знал, что Найло не задаёт детских вопросов.

– А у тебя есть на него взрослый ответ? – осклабился Йеруш.

Дракон не был уверен, видит ли его эльф насквозь, или только так кажется, потому не стал ни врать, ни давать честный ответ, который по сути не был ответом, а промолчал.

– Так и знал, – проговорил Найло жалобно и принялся дуть на свои дрожащие пальцы.

– А у тебя есть ответ? Детский тоже сгодится, – дракон криво улыбнулся, чувствуя, как в груди разрастается возмущение, протест и еще что-то тревожное, словно от ответа действительно зависит… кое-что очень важное.

Эльф долго не отвечал, смотрел в земляную стену встревоженно, а потом дрогнувшим голосом проговорил:

– Ты должен найти собственный ответ, Илидор. Такой, который будет честным для тебя.

– О-о, ну что не так с этим эльфом? – горячо спросил дракон у потолка, но с потолком тоже было что-то не так, потому что он рухнул Илидору на лицо и разбудил его.

18.2

Над блуждающей башней только занимался рассвет, когда Илидор прошел мимо неё вслед за ходовайкой к северному рукаву пещеры. Рукав был тёмным и сырым (даже мох на стенах оказался мокрым и подобным пятнам слизи), и еще – узким, в одном месте даже пришлось пролезать на четвереньках. Зато в конце, как дверь из сна, этот невразумительный коридор выводил в самую огромную и самую красивую пещеру, которую только Илидору доводилось видеть.

Наверное, в ней мог поместиться весь Гимбл, а может быть, даже два Гимбла. Вверху кучковались взвеси влаги – почти облака – от водопада, стекающего с дальней стены и образующего речушку, которая пересекала пещеру с запада на восток и терялась где-то под камнями противоположной стены. Далеко впереди простирались укрытые мхом и поросшие кустарником камни, совсем далеко – не то домики, не то шатры, не то навесы, трудно разобрать. Илидора и ходовайку проход вывел на уступ в юго-восточной части пещеры, и прямо под ними, так далеко, что голова кружилась при взгляде вниз, громоздились огромные валуны, утёсы и плато, отделенные от зеленой части пещеры речушкой. По всем этим плато, по голым скалам между ними бродило множество машин и… не совсем машин. Дракон пока не стал вглядываться в них, а вместо этого стал рассматривать южную часть пещеры, хотя смотреть там было особо не на что: гигантская пропасть, а под ней – лавовая река, в которую впадают высоченные лавопады.

И ни одного призрака не видеть нигде. Неужели в такой прекрасной, просторной пещере недалеко от Масдулага не происходило никаких битв? Или же не случайно по мере продвижения на север, к наиболее изменившейся части Такарона, призраки им встречались всё реже? Может быть, они просто покинули эти измененные горы или растворились в воздухе?

Илидор лёг на уступ, чуть свесился вниз (ходовайка схватилась одним вибриссом за голову, а двумя другими – за рубашку дракона) и стал внимательно разглядывать машины. Решил, что они живут тут постоянно, а не просто гуляют: в тех домиках и под навесами, которые едва видны на севере пещеры, должны обитать гномы, собирающие эти машины и не совсем машины. Во всяком случае, Илидор не видел никакого другого смысла в подобном поселении по соседству с сотнями бродящих туда-сюда машин и скрещей.

Большинство из них явно боевые – чтобы понять это, не нужно быть механистом. Вот, например, исходящая паром небольшая бочка из металла на трёх широких ногах-шагайках… приделанная к груди гнома. Над грудью возвышается гномская голова с металлическим носом и металлической шапкой вместо верхней части черепа, еще есть одна гномская рука, оканчивающаяся пилой. Вторая рука – увесистый бур. Скрещ ходит туда-сюда, скалит зубы, что-то орёт и пыхает паром из бочки. Вот машины-шагуны с ужасными, по мнению Илидора, раскладными хребтами, благодаря которым могут становиться выше или ниже и поворачиваться верхней половиной тела, чтобы осыпать всё вокруг брызгами лавы из наплечных пушек. У некоторых шагунов головы частично гномские, трое держатся вместе – к ним ко всем приделаны нижние части гномских черепов с челюстями. А еще у шагунов ужасные длинные руки, которые достанут тебя, наверное, даже на другом краю этой гигантской пещеры. А вот какой-то мастеровой скрещ – верхняя часть тела гнома, приделанная к пучку манипуляторов на гусеничном ходу – очень похоже на машину, которая сейчас заперта в сарае у бродячей башни. Тут же – змеи-сороконоги, стрелуны, кошки – снова точь-в-точь такие, какие заперты в сарае. А вот, чуть поодаль – непонятного назначения машина, представляющая собой две латные перчатки, на которых она ходит туда-сюда, между перчаток висит округлый жбан, а над ним – шаткое сидение и рычаги на панели.

Тут Илидор понял, что небоевые машины держатся особняком, и стал внимательнее рассматривать их.

Он пролежал так очень много времени, но понял это только когда по плечу его хлопнул Палбр, и дракон так рявкнул от неожиданности, что привлек внимание машин. Откатившись назад по уступу, он сердито посмотрел на Босонога (тот виновато развел руками) и поднялся, потирая затекшую ногу. Оказывается, он просто окостенел от долгого лежания на камнях, перед глазами мелькали бесчисленные полчища страннейших машин, и еще есть очень хотелось.

Палбр молча протянул ему большое яблоко из башенного сада и флягу с водой, а сам улегся на уступ и принялся разглядывать машины. Пока Илидор хрустел, булькал и ходил вокруг, разминая шею, плечи, ноги, Палбр с огромным интересом всматривался в копошение под уступом и бормотал:

– Вид: боевая; конструкция: переустройчивая… Тип: огневая; класс: самоходная… Управление: звуковое…

– Давай про управление еще раз, – велел Илидор, утирая с подбородка яблочный сок. – Сколько их там, звуковых?

Палбр засопел, дернул плечом, только что не лягнулся, выражая неодобрение дурным вопросам, и ответил:

– Беря в счёт машины со смешанным управлением… беря также в их счет скрещей с открытыми ушами и беря в счёт те машины, которые я узнаю… примерно половина. Остальные – световое, стадное, рычажное, преднастроенное…

– Половина, – пробормотал Илидор таким тоном, словно сам не понимал, рад ли он этому.

– Ты что, спеть им хочешь? – пошутил Босоног.

– Надеюсь, мне не придется, – без улыбки ответил дракон. – Их слишком много. В лучшем случае у меня ничего не получится, даже если голос не пропадет.

– В лучшем? – Палбр перевернулся и сел. – А в худшем?

– В худшем я надорвусь и сдохну, – Илидор механически вытер испачканные соком пальцы о рубашку, потом скривился и плеснул на них воды из фляги. – Ты видишь там что-нибудь, похожее на бегуна?

– Ну, ты спросишь! – в сердцах бросил Босоног, снова улегся на живот, свесился с уступа и уставился на машины. – Кто ж тебе ответит, что похоже на бегуна?

– Ты и ответишь, – отрезал Илидор.

Палбр понял, что шутки кончились, и смолчал. Вместе с ходовайкой он лежал и пялился вниз, пока все машины перед глазами не стали сливаться в одну копошливую массу, а потом – еще долго-долго после этого.

Так, сменяя друг друга, они наблюдали за машинами и скрещами весь день, и это был исключительно плохой для боевого духа день. Где-то там, за узким пещерным рукавом, остался их прежний спутник Эблон Пылюга, о котором не говорили, потому как что тут скажешь. Впереди простиралась бесконечная пещера с бесконечным количеством машин, среди которых могла быть та самая, единственная, а могла и не быть, да вдобавок никто точно не знал, как она выглядит. И еще впереди маячило нечто, очень похожее на поселение, а в поселении, видимо, живут а-рао, и при мысли об этом делается неуютно. Словом, весь мир Илидора и Палбра сейчас схлопнулся в этот уступ над гигантской пещерой, и с него всё казалось шатким и неправильным.

– Наверное, нужно полетать над ними.

Илидор сказал это, поскольку просто не умел подолгу сидеть и не знать, что делать дальше, ему непременно требовалось что-нибудь придумать. Да вдобавок у него уже в голове гудело от Палбровых «Вид – тип – класс – расход лавы», и дракон готов был броситься с уступа прямо в объятия скрещей, только чтобы этого не слышать.

– И тогда, если шагуны не станут в меня палить или если промажут… и если не спускаться очень низко, то я сумею хорошенько рассмотреть всё это стадо. Может быть, увижу там нечто похожее на бегуна и еще наверняка всех переполошу, тогда из домиков прибегут а-рао и заберут свои машины в домики… нет. Оттуда они будут бежать до послезавтра. Хм, а ведь сюда вообще нелегко добраться оттуда, едва ли гномы ходят дальше речки, им это зачем? Я даже не вижу там никаких мостов. Может быть, это и хорошая идея – полетать над стадом!.. Что?!

Палбр указывал на небольшую машину, как и прочие небоевые, бродившую в стороне. Она походила на лошадь, которую создал некто, встречавший лошадей лишь в виде куска мяса на своей тарелке. Шесть ног-шагалок, короткая вогнутая спина заканчивается с одной стороны головой, а с другой стороны – тоже головой, обе они круглые, как мячики, с парой выпуклых глаз на каждой, безухие, безротые. На одной из макушек торчит лавоприемник.

– Так. – В горле у Илидора пересохло, и он быстро, чтобы не дать себе времени передумать, заявил: – Я пошёл. Если что – пусть Эблон со своей башней выведет тебя ты знаешь куда.

Не давая Палбру и рта раскрыть, Илидор перекинулся в дракона и, ловко цепляясь за выступы, стал спускаться. Босоног, мотая головой и протирая ослепшие от яркого света глаза, причитал дракону вслед, но это уже ничего не меняло. Ходовайка, которая была совершенно не в силах отпустить Илидора одного, ловко обрушилась ему на шею, обхватила её ногами и вибриссами. «Чтоб из тебя суп сварили», – пожелал ей на это дракон, но сбрасывать не стал.

Он спускался, быстро перебирая лапами, похожий на золотой потёк лавы на стене, где не было лавопадов, совсем крошечный в этой гигантской пещере, совсем один перед гигантским скопищем машин. Он старался двигаться как можно быстрее и сосредоточиться на спуске как можно больше, чтобы не позволить панике охватить себя. И так уже слабели лапы при мысли о том, сколько же там машин, сколько там скрещей, нет, пропасть, просто сколько их там! Они раскатают его в золотистый блинчик, разорвут длинными руками, засверлят своими накладными лапами, зальют лавой из плеч шагунов, и он ничего не сможет сделать…

Но ему есть что искать там, внизу, и он видит перед собой свой самый страшный страх – значит, у него целых две причины, чтобы идти вперед. А если он сейчас пойдет назад, то больше никогда не сможет приблизиться ни к одной машине и даже ни к чему, отдалённо похожему на машину, даже к механическому подъемнику ворот. В кочергу такую жизнь, тем более что драконы живут очень, очень долго.

На самом деле, у машин и скрещей нет никаких причин атаковать его. Он спустится и примет образ человека: не чтобы обмануть машины – их не обманешь, а чтобы раздражать их поменьше. У них нет причин нападать на дракона, ведь это уже не те машины, которые когда-то воевали с его сородичами – теперь они напитаны лавой глубоких подземий, которая роднит их с Илидором больше, чем с создателями-механистами. Ходовайка вон вообще у него на шее висит, почему бы и шагуну, к примеру, не забыть, что они когда-то были врагами, не увидеть в драконе родственную душу?

Да, Илидор превратится в человека, в небольшого и незаметного человека, очень осторожно пройдет между гуляющими в сторонке небоевыми машинами и уведет за собой одну из них. Большинство машин и скрещей даже внимания на него не обратит, пока он не вернется сюда, под уступ, и снова не превратится в дракона.

Хороший план. Что может пойти не так?

– Дракон! – страшным голосом взывал сверху Палбр. – Дракон, возвращайся! Через реку идут прытки! И вырвиглаз! Вырвиглаз! Вид: служебная! Класс: поддержка! Управление: рычажное! На нем кто-то сидит! Илидор, твою кочергу, вернись!

Но дракон не слышал Палбра: он уже спустился до самого низа, здесь все звуки поглощало лязганье машин, голоса воды, руд и драгоценных камней, а еще – шепот Такарона, почти неразличимый в этой части подземий, похожий на едва трепещущее дыхание умирающего.

Глава 19

«А ведь невозможного в мире куда больше, чем всего остального»

Илидор, золотой дракон

Теперь, подойдя ближе, Илидор понял: то селение далеко-далеко на севере – пустует. В нем теперь обитают только призраки, в живых не осталось никого. Точнее, то немногое, что осталось от живых, ходит здесь, сросшееся с машинами.

Как только дракон слез со стены, ходовайка спрыгнула с его шеи и покатилась к стаду. Илидор пока не торопился превращаться в человека: вдруг его атакуют сразу, не дав и приблизиться, и тогда придется тут же взлететь… если сил хватит. Крылья ослабели, лапы тоже едва его держали, и даже голова казалась неподъемно тяжелой. Впереди было множество машин, одиноких, держащихся друг друга или ходящих целыми группами без всякой видимой цели – Илидору они все казались одним большим, многоруким, многолапым, многоглазым чудовищем, которое просто дремлет, но, стоит его потревожить – развернется, набросится, растерзает, разорвёт и останки сбросит в лаву, благо обрыв совсем недалеко.

Дракон стал обходить машины справа так, чтобы как можно больше их оказалось между ним и пропастью. Бегуна он потерял из виду: кажется, тот был вон там, за валуном в форме горбатой лепешки. Снизу всё выглядело совсем иным и… куда более крупным и неприятным. Очень хотелось развернуться, заорать и улететь. В любом порядке, а лучше одновременно, чтобы не терять больше ни мгновения. Илидор сделал еще шаг к машинам, еще один, а потом еще.

Он шел прямо на то создание с руками-ногами и жбаном между ними. Дракон обошел машину, представляя, как она разбегается и пинает его в бок, но та лишь на мгновение замерла, качнулась в его сторону и тут же потеряла интерес. Чуть дальше катались туда-сюда два четырехколёсных ящика, в которые были навалены не то булыжники, не то руда, дракон не разобрал, он сейчас вообще очень плохо понимал, что видит вокруг. Он забыл, что собирался превратиться в человека и пройти между машинами как можно более незаметным – был сосредоточен лишь на том, чтобы переставлять лапы и не орать от ужаса.

Однако он делал шаг и еще один шаг, и машины не пытались его атаковать, потому Илидор понемногу смелел и уже начал поднимать голову, почти верить, что сможет летать, даже может напевать, находясь среди машин, воздействуя пусть не на все – не нужно на все! – а только на ближайшие. В конце концов, он дракон! Это его дом!

И в тот миг, когда Илидор уже почти совсем поднял голову и почти совсем начал напевать, хотя бы себе под нос, из-за валуна на него вывалился шагун. Вывалился и застыл, глядя на дракона двумя маленькими, мерзкими, круглыми красными глазами, а далеко за спиной шагуна, словно её дернули за хвост, остановилась гигантская кошка и уставилась на Илидора.

Нет, нет-нет-нет, они не будут, не могут, не смеют его атаковать, это вообще не настоящие машины! Всего лишь обломки, жалкие куски металла и крохи лавы; магия механистов давно ушла из них! Им незачем драться с драконом!

«Лязг, лязг, лязг» – растягивался хребет шагуна. Нижняя, гномская челюсть двигалась, исторгая нечто нечленораздельное, разевала черный провал рта с голыми деснами и выжженным ошмётком языка, верхняя челюсть – широкая резьба, к которой когда-то крепилась нижняя часть – была похожа на отдельный улыбающийся рот. Непропорционально большая грудная клетка, короткая и круглая, и такие же ненормально огромные плечевые суставы с отверстиями для метания жидкого огня поворачивались одновременно с головой – вместо шеи у шагуна был лишь короткий штырь из нескольких гномских позвонков.

«Лязг, лязг, лязг» – растягивался хребет.

Эти машины настолько никчемны, что даже железок у них не хватает, чтобы держаться на ногах, приходится делать заплатки из гномов!

Золотой дракон сердито взревел, с громким хлопком развернул блестящие крылья, золотые глаза полоснули машину, голос взвился – еще не пение, но предвкушение его. Если машины думали, что он при виде их заорёт от ужаса и побежит, то они думали неправильно!

Он ужаса орал на уступе Палбр, который видел, как дракон пробирается между машин – большая клякса, сияющая золотом, заметная, как пожар, и эта клякса выходит туда, где её уже может видеть сутулый косматый гном, который сидит в кресле вырвиглаза, сопровождаемый почти десятком прыток…

«А главным у них теперь какой-то тип по имени Жугер, который всё за них знает», – пересказывал им тогда Кьярум слова глубинного воителя Дарзия. Сам Кьярум Жугера не видел, но умудрился описать его очень точно: гном выглядел именно как тот, кто знает и решает всё и за всех, притом решает быстро.

И, разумеется, когда дракон столкнулся с шагуном и выпрямился во весь рост, Жугер увидел дракона, хотя и был далеко от него – но трудно, кочерга раздери, не увидеть золотого дракона! – а Илидор не замечал его. Палбр испустил отчаянный вопль. Голос гнома был слишком слаб, чтобы Жугер его услышал, а Илидор, если бы и услышал, то не осознал: он смотрел в красные глаза шагуна и набирал в грудь воздуха, чтобы…

– Жевать мой череп! Дракон!

От неожиданности Илидор подскочил так, как может подскочить только дракон – на полвысоты шарумарской башни и с кувырком в воздухе – только потому мелкоячеистая гибкая сеть, пущенная Жугером, даже приблизительно в него не попала.

Взлетев, он наконец увидел этого гнома, окруженного прытками, сидящего в седле на безумной машине: огромный оранжевый глаз на четырех ногах-шагайках, с рогами и многочисленными щупальцами, которые заканчиваются крючками, буравчикам и другими глазами. На одном из рогов висела лаволампа. А еще Илидор увидел, сколько же машин внизу – теперь это выглядело совсем не так, как с уступа, а куда больше, настоящей и страшнее. Силы разом оставили дракона, крылья отказались держать, и он рухнул наземь на небольшом пятачке под валуном, в стороне от основного стада машин – зато неподалеку от еще одного шагуна. Тот нелепо махнул длинными руками с ладонями-лопатами и немедленно выстрелил струёй жидкого огня из плечевых суставов. Илидор почти увернулся, только одна клякса лавы плеснула на его крыло, и дракон даже не смог закричать от боли – лишь захрипел, потому что его голос куда-то делся. От лязга шагуна, от клацаний суставов, то и дело вспыхивающего пронзительно-красного сияния глаз на круглой, как котелок, голове у Илидора становилась дыбом чешуя на загривке. Невидимый за нагромождениями скал, командно орал Жугер. Раненое крыло пульсировало, пузырилось ожогами и отказывалось разворачиваться. Машины, словно очнувшись, медленно оборачивались к нему, и дракон с ужасом понял: голос пропал совсем, только сипение удавалось исторгнуть из горла.

– Вперед! – ревел невидимый Илидору Жугер и было слышно, как он дергает рычаги. – Вперед, вы все! Я хочу этого дракона! Живым или дохлым!

Машины пошли к Илидору, медленно, пока не очень понимая, что именно они собираются делать с этим существом и зачем им это нужно. Дракон отступал, почти чувствуя правым крылом жар от лавовой реки – да, она была пропасть знает как далеко, именно что в пропасти, но Илидор был уверен, что чувствует её.

Упёрся спиной в камень, задрал голову, увидел над собой небольшой уступ и взлетел на него – полет давался тяжко, как бег во сне, обожжённое крыло стреляло болью, Илидор даже удивился, что одолел эту невеликую высоту. Он грузно приземлился на камень за миг до того, как над головой пролетела еще одна выпущенная Жугером металлическая сетка. С уступа он хорошо видел два выхода-рукава из пещеры: на северо-запад и на юго-восток – недалеко под тем местом, где на уступе остался Палбр.

И, когда Илидор увидел эти два выхода, его голова наполнилась шепотом, образами, вспышками-отсветами: голоса костей драконов, которых, оказывается, множество лежало вокруг пещеры, и еще зов камня, почти вопящий на него, а еще, самое важное – голос глубин Такарона, голос встрепенувшийся, усиленный хором камней и костей древних драконов. Машины развернулись и побрели в обход – на уступ, где теперь сидел дракон, можно было дойти с другой стороны по каменным ступеням.

Илидор осторожно шевельнул крыльями – сможет он пролететь какое-то расстояние, не рухнув? И как только он про это подумал, машины замедлились, а потом вовсе застыли, только слышно было, как надрывается Жугер, и еще через мгновение всё вокруг стало тихим-тихим и медленным-медленным, а прорехи между тишиной и недвижимостью заполнило движение воздуха и шёпот в голове Илидора.

Ты можешь сбежать. Твой отец-Такарон не способен теперь дать тебе так много, как дал бы сотни лет назад, и так много, как хотел бы дать, но сейчас, в этот миг, возможность сбежать – это так много! Это вес целой жизни золотого дракона! Бери эту возможность, хватай её и беги скорее, беги так быстро, как позволят тебе обожженное крыло и дрожащие от ужаса ноги. Выбирай, пока Такарон держит открытыми два пути: на юг, откуда ты пришёл – блуждающая башня доставит тебя в средние подземья, к бегунным тоннелям наверх, к надземному спуску к гимблским вратами. Или на север, куда ты так стремился, где еще, быть может, живёт племя твоих дальних родственников, угольных драконов. Выбирай скорее! Данное Югрунну Слово больше не держит тебя – ты сдержал Слово, ты очень храбро следовал за ним и сделал невозможное – сегодня, когда нашел бегуна. Король же не требовал, чтобы ты принёс бегуна в Гимбл!

Машины двинулись вперед, очень медленно, сонно.

Уходи! Расправь обожженные крылья и скройся в глубине гор, в переплетах пещерных нор. Не можешь лететь – беги!

Дракон медленно развернул крылья, не закричав от боли лишь потому, что голос его покинул. Но Илидор еще мог шипеть, потому он вытянул шею в направлении машин и зашипел, а ответом ему был лязг металла. Драконьей лапой, не предназначенной для того, чтобы держать оружие, он бессознательно сжал рукоять меча. Того самого старого меча, который дал ему Конхард в Шарумаре, которым он отмахивался от придурочных эльфов на лестнице, и тогда это было так весело, кураж кружил ему голову, а за спиной сияло солнце, воздух пах вишневым цветом и приключениями, и никто не мог причинить настоящего зла золотому дракону, такому энергичному и отчаянному, совсем недавно сбежавшему из Донкернаса и несущемуся навстречу великим свершениям… Тот самый меч, который он воткнул в глотку хробоида в Узле Воспоминаний. Которым изрубил бессчетное множество прыгунов в подземьях Такарона. Самый обычный легкий меч из самой обычной такаронской стали, выкованный обыкновеннейшими гномами из квартала Мастеров. Продолжение его собственной руки или драконьей лапы, продолжение каменных начал, которые породили его самого. Илидор стиснул рукоять еще крепче, и ему показалось, что она пульсирует в ладони.

Жугер требовательно ревел и махал лаволампой, машины и скрещи сбрасывали оцепенение, серо-черно-бородатая лавина словно потягивалась ото сна, а потом дружно лязгнула металлом, издав боевой клич.

Не мысли о сражении, золотой дракон: машин много, они были созданы, чтобы убивать тебя, а ты один и не умеешь убивать их. Золотой дракон вообще не создан разрушать! Твой путь – поиск и вдохновение, твоя стихия – простор, твой талант – золотая созидательная сила, невесть зачем забравшаяся в самую глубь противостояния сил разрушительных. Что ты забыл в недрах суровых гор?!

Еще миг промедления – и они отрежут тебе путь. Ты ничего не можешь на поле боя и ничего не должен здесь хотеть. Беги! Сейчас!

Спасибо за эту возможность, отец Такарон, только я не стану бежать: единственный побег, в котором был смысл, я уже совершил.

Путь на юг схлопнулся – его закрыли широкими плечами четыре шагуна-огнемёта, и их верхние, машинные челюсти улыбались, а нижние, гномские, открывались в беззвучном вопле.

Путь на север взорвался – в брызгах булыжников и каменной крошки землю рассёк костяным лбом гигантский хробоид, привлеченный из своих неведомых глубин шумом и грохотом.

Шепот Такарона затих, и стали слышны голоса костей старших драконов. Их было много в этой пещере и вокруг неё, и у каждого дракона даже теперь, сотни лет спустя, оставались крохи сил, которыми они могли поделиться с живым драконом, с тем, кто готов сразиться с машинами, этим извращенным воплощением гномского безумия. Раз уж ты не хочешь бежать от того, что убьет тебя, то можешь попробовать сделаться страшным для них – пусть ненадолго, но это поможет тебе одолеть напоследок свой собственный страх, ты же так к этому рвался. Это и впрямь не так уж мало, даже если за трусливыми драконами и не приходит Брокк Душеед. Мы можем поделиться с тобой умением разрушать, которым ты не обладаешь, которого не может постичь твоя золотая созидательная сущность…

Если бы у дракона был камень, он бы уже легко добросил ее до ближайшей машины, но у дракона был только меч, а кто же разбрасывается мечами? Боль в обожженном крыле пульсировала, растекалась по спине, отдавала в голову, дракон шипел на машины, но те уже не обращали внимания на шипение; ему хотелось кричать, но голос, застрявший в горле, сжался в ледяной комок и трясся от страха вместе с Илидором. Зато он легко увернулся от очередной сети, пущенной Жугером – казалось, она летит медленно-медленно, и это придало решимости.

Спасибо, что говорили со мной, предки-драконы, но я не возьму вашей силы: она не поможет мне одолеть машины, которые были созданы, чтобы побеждать каждого из вас.

Пусть даже это не настоящие машины, а…

Нет. Они настоящие! Самые что ни на есть настоящие, а вместе с ними – настоящие гномы, плоть от камня Такарона! Не важно, сколько в них сейчас металла, а сколько – живой плоти! Не имеет значения, что кричит им Жугер, объединивший их Жугер, ведомый страстью к разрушению! Важно, что мне незачем их бояться: гномы дракону не соперники, а машины, прожившие двести лет в глубоких подземьях, напитаны магией такаронских гор больше, чем магией механистов.

Никто из них не был создан, чтобы убить золотого дракона – как я не был создан, чтобы разрушать их.

Илидор, пятясь, шипел на приближающихся котов, а Жугер смеялся, смотрел на дракона, вцепившись в рога вырвиглаза, и хохотал, вращая глазами, забрызгивая бороду слюной.

Убить золотого дракона – проще, чем любого другого, зато придумать машину, способную подавить его магию, не смог бы ни один механист. Ведь ни один механист не сумеет объяснить машине, что такое мечта, как действует вера, откуда берется вдохновение. Едва ли механист сам понимает всё это, едва ли всё это хорошо понимает даже золотой дракон.

Да не обязательно понимать. Достаточно быть живым и слышать голос золотого дракона, почувствовать, что этот голос несёт в себе – и это может узнать каждое живое существо, у которого есть уши и чьих чувств не заглушила тяга к разрушению.

«Ты слышишь меня. Ведь звук побуждает толчок»

Илидор поднял голову, вдохнул полной грудью, и воздух хлынул в разжавшееся горло. Его лапы тряслись от страха, глаза были тусклыми и почти оранжевыми. В воздухе кружила водная пыль от паривших наверху облаков, и он почти чувствовал на своей чешуе прикосновения машин. Дракон сжал в лапе меч из стали Такарона, выкованный гномами Такарона, сжал до боли в пальцах.

Четыре шагуна, повинуясь команде Жугера, выстрелили одновременно, и дракон в тот же миг, хлопнув крыльями, взвился в мокрый гулкий воздух. Жидкий огонь из плеч шагунов плеснул мимо.

«Рыба уплывает, потому что очень хорошо слышит рыбака. Звук в воде разносится быстрее, чем в воздухе».

Сверху дракон увидел ходовайку: сложившись в мячик, она покатилась на прыток, охраняющих Жугера, и принялась пинать их под колени, отчего прытки шатались и пугливо поджимали кинжальные ноги, а гном орал и хватался за рога вырвиглаза. Позади толпы машин шарахался бегун. Илидор дышал ртом, впитывал в себя мокрый воздух большой пещеры, носился над машинами, постоянно меняя направление, не давая прицелиться в себя, но боясь подняться выше: крылья как никогда слабы, камень и лава тянут к себе. К тому же машины должны его услышать, каждая машина должна его услышать, сейчас, еще мгновение, только вернется голос – не может не вернуться, обязан вернуться, ведь в этих машинах нет ничего, ничего, способного сдерживать магию золотого дракона!

«Даже глухие смогут слышать, если дотронутся до источника звука»

Илидор пронесся над шеренгой змей-камнеедок, проводя хвостом по их головам, но в ответ по его телу хлестнули сразу несколько тяжелых металлических голов, и дракон едва не рухнул, одна змея подпрыгнула на хвосте и боднула его обожженное крыло, по спине другой змеи взбежал паук-прытка и сиганул дракону на спину, стал тыкать в его тело кинжальными ногами: одна сорвалась, другая прошла вскользь по прочной чешуе, третья оставила глубокую царапину. Над машинами серо-белым росчерком безумия взвился гигантский хробоид, промахнулся мимо дракона, откатился к стене ловко, как пружинная лента, не помяв ни одной машины, не сверзившись в пропасть, стал разворачиваться для нового захода.

«В стуке молота они слышат музыку. Это не поможет»

Илидор заметался, и еще одна змея, подпрыгнув, ударила его в живот, рёв хробоида раздался позади, и дракон, с трудом взмахивая крыльями, поднялся, наконец, выше, потом нырнул вниз и снова вверх, заметался в воздухе, путая змей и стряхивая с себя прытку. Краем глаза увидел, что строй пауков Жугера восстановлен. Куда делась ходовайка?

Жидкий огонь опалил его хвост, с задней лапы сорвала коготь мелкоячеистая сеть, запущенная Жугером, и от досады, от боли горло Илидора наконец разжалось, выпустило голос, и дракон заорал, помянул механистскую мать и ржавую кочергу, и сам едва не оглох от того, как гулко раскатился его крик во влажном воздухе гигантской пещеры. Увидел, как по рядам машин прошла дрожь.

«Твой голос слишком силён, маленький дракончик».

Начало песни походило на вопль, зато это был мощный вопль.

Заорал Жугер, заорал повелительно и яростно и замахал лаволампой, и направил своего вырвиглаза вперед, и за ним двинулись его верные машины, послушные свету, взмахам рук, движениям вырвиглаза и тех, кто видел его и двигался за ним. «Управление: смешанное, световое, стадное», – сказал бы Палбр.

Но даже стадные скрещи и машины, у которых были уши, стали глухи к приказам Жугера – они слушали песню дракона, потому что это вдруг оказалось самым лучшим, светлым и важным, что им доводилось слышать в своей жизни и о ней. Потому что голос золотого дракона рассказывал им про свет, о котором они уже почти забыли, но который есть внутри у каждого гнома и каждой машины, способной чувствовать. Дракон пел о том, как важно нести свой свет в самые тёмные уголки, и в первую очередь – в самые тёмные уголки собственной души, ведь внутренний мрак, как и внутренний свет, найдутся у каждого. Дракон пел о тьме и печали, которой станет мир, если в нем не найдется достаточно света, если не отыщется достаточно страсти и решимости в груди каждого, кто способен нести своё сияние вовне.

Послушные велению золотого дракона, скрещи и кошки бросились на шагунов, прыток и змей-камнеедок, ходовые атаковали вырвиглаз Жугера, немногочисленные стрелуны метали копья в гигантского хробоида, ходовайка наконец нашлась: она теснила бегуна к стене, не давая смешаться с другими машинами.

«Если хорошие убивают плохих, то в чём разница между ними?»

Детский вопрос, Йеруш Найло. Разница в том, чему посвятит себя победитель: созиданию или разрушению.

В груди Илидора распускался огромный огненный цветок, не жгущий – согревающий. Разве не был этот день предопределен еще до того, как гномы и драконы схватились в битвах не на жизнь, а на смерть? Разве не для этого должен был когда-нибудь появиться на свет золотой дракон – чтобы стать сверкающим мечом, который разрубит неразрешимый клубок противоречий: между драконами и гномами, драконами и машинами, гномами и гномами, горами и их порождениями? Кому еще по плечу такая задача, такая ноша, такой невероятной огромности рычаг – и кто еще, кроме сумасшедшего золотого дракона, отважился бы повиснуть на нём, повиснуть беспомощно, загребая в воздухе лапами и едва не падая вниз, в пучину, но все-таки висеть, цепляться зубами, хлопать крылами и сдвинуть шестеренки. Пусть на один шаг, на один маленький зубчик! Кто еще мог бы дергать за этот рычаг с таким отчаянным рвением, даже не испытывая уверенности, ведомый одной лишь шальной жаждой изменить то, что должно быть изменено?

Разве не для этого был предназначен золотой дракон? Не эфирный. Не водный. Ничей.

Во все стороны летели обломки металла, обсидиановые пластины, оторванные гномские конечности. В центре сражения Жугер с поразительной сноровкой организовал укрепленный бастион из камнеедок и прыток – они отбивались от машин, которыми повелевал Илидор, а сам Жугер, запрыгнув в седло шагуна, палил в дракона из лавомётов. Тот уворачивался от плесков жидкой лавы, они падали на машины и на скрещей, на своих и врагов, оставляли оплавленный метал, выжженные тела, вопли, скрежет.

Созидание тоже способно быть разрушительным, отец мой Такарон. Наверное, нужно быть чуть гибче камня, чтобы знать это.

Дракон метался над полем боя, голова его шла кругом, голос временами срывался или затихал, и тогда его машины терялись, начинали озираться, их движения становились неуверенными, боязливыми, а машины Жугера использовали эти мгновения замешательства, чтобы атаковать их и сбрасывать их с уступа. Кто летел на камни и замирал там изломанной грудой, кто скатывался с камней прямо в пропасть с лавовой рекой, гномские головы скрещей кричали от боли и ужаса, обычные машины умирали безмолвно, но каждый лязг их умирающих тел вонзал Илидору в сердце раскалённый клинок. Несколько раз дракон пытался облететь бастион машин, защищающих Жугера, выхватить его из многоголового месива, и каждая попытка стоила ему боли, страха, отчаяния: змеи пинали его в живот, прытки вскакивали на спину, шагуны махали ненормально длинными руками, один умудрился едва не располосовать Илидору крыло, и каждый раз голос дракона срывался и становился глуше, и каждый раз атака его союзных машин захлёбывалась, а сами машины летели вниз, на камни, на тела других мертвых машин или в реку лавы. Гигантский хробоид заложил очередной круг и снова прыгнул вверх, силясь достать дракона, отталкиваясь от груды мёртвых машин, которые погибли, защищая Илидора.

Одновременно в него полетели хробоид, сеть Жугера и лава из плеча шагуна; Илидор заметался, уходя от лавы, Жугер взревел, костяной гребень на лбу червя чиркнул дракона по животу, оставив после себя мурашки омерзения, сеть торчащим краем глубоко взрезала щеку под самым глазом, закрытую лишь маленькими нежными чешуйками….

Сеть улетела вниз, а за ней веером – брызги крови.

И когда кровь золотого дракона упала на камни Такарона, время на миг застыло. А потом голос Илидора распахнулся и заклубился, взвился криком и плачем, песня его превратилась в рёв – и осталась песней, заполнила всю гигантскую пещеру, каждое её ответвление, кусочки звука врезались в тела глухих машин Жугера, распластались по ним, обвили их, спеленали, схлопнули, выплеснулись дрожью. Скрещи взревели вместе с Илидором, его машины ринулись в бой, уже не прислушиваясь к песне, уже не нуждаясь в том, чтоб голос золотого дракона их вёл – теперь он заполнил их, звучал в головах, распирал восторгом тела, вместе с лавой бурлил в груди.

Илидор заложил круг, рухнул на хробоида, наотмашь хлестнул лапой по морде и рванулся в сторону, червь ринулся следом, дракон заложил полукруг и снова ударил его по морде, снова отскочил. Хробоид несся следом, разбрасывая машины, в него летела лава стрелков-шагунов, но кто может остановить такого гигантского червя, когда он…

С разгона вминается в остатки баррикад Жугера, сминая его прыток и камнеедок, раскурочивая вырвиглаз.

Обломки машин разлетелись во все стороны, но Жугер уже был на ногах и, остервенело вопя, размахивал лаволампой. Илидор ринулся к нему, а на Илидора ринулись машины Жугера, сеть Жугера и гигантский хробоид.

Сеть обвила дракону голову и шею. На спину заскочили сразу три прытки – атакуя? защищая? – и дракон под их тяжестью упал на живот прямо перед Жугером, а хробоид, уже примерившийся к Илидору, подпрыгнул слишком высоко, схватил пастью воздух. Схватил и пронесся дальше, влекомый силой собственного броска, его тяжелое тело потащилось по спине Илидора и, кажется, сломало дракону ребро. Сеть царапала ему горло, мелкие ячейки мельтешили перед глазами, еще больше сбивая с толку, Жугер с боевым воплем замахивался на него топором, а Илидор ничего не успевал, кроме как…

Оттолкнуться задней лапой и откатиться по ходу движения хробоида, чтобы топор ударил по крылу, а не по голове – но он и по крылу не попал: летяще-волочащийся хробоид наконец закончился, а его хвост слегка задел Жугера, сбив тому замах, и топор лишь высек искры из камня. Гном замахнулся снова, срывая горло боевым криком, хробоид разворачивался, Илидор снова откатился из-под топора, срывая с головы сеть, и в первый миг показалось: не успел, и топор звякнул о камни совсем рядом с его головой, так близко, что Илидор увидел зазубрины на лезвии и почувствовал его запах. Тут же перевернулся, оттолкнулся задними лапами и взвился золотой глыбой над Жугером и над машинами, которые замерли кто где в самых нелепых позах и не сводили глаз с дракона, никто не мешал и не помогал, потому что… Да ржавая кочерга их знает, почему!

Может быть, никто из них больше не хотел атаковать Илидора, но не осмеливался тронуть Жугера. А может быть, машины, привыкшие иметь обо всём своё мнение, считали, что в конце каждый должен остаться один.

Основательно ухекавшийся хробоид шел в атаку, довольно медленно и словно не веря, что он до сих пор не поймал себе ничего на обед. Жугер был страшен, Илидор видел его вблизи только миг, но такое лицо, раз узрев, не забудешь: изрытое багровыми ямками, на лбу вздувшиеся вены, торчащая во все стороны борода, перекошенный воплем рот, глаза… глаза – как бесконечная пропасть, глаза садиста и душегуба, но не безумные, совсем не безумные, а только яростные до белизны и оттого еще более страшные.

Илидор не придумал ничего умнее, чем заорать и ткнуть в сторону Жугера мечом, а тот, уже заносящий топор для нового удара, сбился и тяжело отшатнулся-отпрыгнул. Дракон взлетел, бросился вправо-влево, развернулся, взмыл вверх и упал вниз, за спиной Жугера, едва коснувшись задними лапами камня, бросил меч, схватил гнома за локти, нещадно дернул назад и вверх. Жугер взвыл, его злосчастный топор снова громыхнул по камням и остался лежать. За миг до того, как хробоид примерился и кинулся в атаку, Илидор сгрёб вопящего гнома в охапку и поднял в воздух. Жугер дрыгал ногами, пытался царапаться и кусаться, но куда там гномским зубам и ногтям против драконьей чешуи. Держа его под мышки, Илидор сделал еще один круг над головой хробоида, потом второй, заманивая его гномом, как наживкой, ближе и ближе к обрыву, и вымотавшийся огромный червь больше не делал больших прыжков и разворотов через полпещеры, он просто полз за гномом, а дракон еще умудрялся то и дело постукивать им по костяному гребню хробоида, отчего Жугер орал еще громче – теперь не воинственно и не яростно, а испуганно и отчаянно.

Жугер еще успел увидеть у себя под ногами пропасть и пожелать Илидору вечно вариться в лавовой реке – за миг до того, как дракон разжал лапы, и гном полетел в реку лавы сам, а следом за ним полетел гигантский хробоид. Может быть, они сварились в реке или убились от удара об неё, а может быть, разбились о стены по пути – этого уже никто никогда не узнал.

Илидор, пошатываясь даже в полете, кое-как приземлился на большой валун перед машинами и скрещами, пригнул голову на длинной шее, не то изображая вежливый поклон, не то рассматривая их.

Машины и гномы-машины, жалкие и покореженные, с оторванными конечностями и вмятыми пластинами, окровавленные, истекающие лавовыми слезами, без сил опускались наземь или облокачивались на других, которые еще могли стоять на своих ногах, на колёсах, на лапках. Головы полугномов-полумашин оборачивались к тому, кто должен был стать их общей жертвой, но вместо этого разделил и снова объединил их, позвал в новую битву, которую сам же начал и сам закончил… Что скажешь теперь, искатель и вдохновитель, золотой дракон? Объяснишь ли нам, что это было и что будет дальше? Ты наверняка знаешь это, дракон, нашедший в нас нечто большее, чем мы сами хотели видеть, вдохновивший на нечто более сложное, чем всё, на что хватило бы наших собственных устремлений!

К дракону оборачивались машинные и гномские головы, круглые и приплюснутые, огромные и крошечные, с одним глазом, с двумя, четырьмя. Ведь это была не последняя битва?

На камни огромной пещеры опускалась тишина осознания и ожидания.

Сердце Илидора колотилось так, что даже крылья подрагивали, и всё тело наливалось страшной, бесконечной тяжестью. Он смотрел на машины и на гномов, сросшихся с машинами, смотрел и не мог понять, что он видит. Опаснейших созданий, которых когда-либо знал Такарон, и которых требуется уничтожить, пока сами они не уничтожили всё остальное? Собственную армию, которую он теперь волен вести куда угодно? Несчастных существ, отчаянно жаждущих помощи? Уродцев, которых нужно добить просто из милосердия?

Он смотрел и не мог найти ответа, и его отец Такарон ничего ему не подсказывал – не потому, что обиделся за непринятую прежде помощь, а потому, что есть решения, которые можно принять только самостоятельно. Дракон смотрел на машины, а машины смотрели на него, они чувствовали его нерешительность и удивление, а он чувствовал их вдохновение и бесконечную преданность.

Дракон сделал долгий вдох, закинул кверху голову на длинной шее, с тоской посмотрел на клубящиеся под потолком пещеры облака, тоскливо рыкнул, скребнул лапами камень…

Похожий на эльфа человек с золотыми глазами сделал шаг к машинам, и они подались ему навстречу, едва-едва заметно подались, но по их рядам пробежала волна дрожи. Он медленно раскинул руки, ладонями вверх, сделал еще полшага вперед и наклонился к своему войску, чуть согнув колено, прикрыв глаза. Губы что-то шептали, лицо было одухотворённым и умиротворенным, опущенные крылья плаща чуть подрагивали, он слышал что-то, чего нельзя уловить ушами, впитывал кожей – человеческой кожей, тонкой, чуткой, куда более восприимчивой, чем плотная драконья чешуя.

Мне нужно подумать, нужно осмыслить, но я сейчас не в силах думать, я весь – большая кожа, которая только и делает, что чувствует, ловит вашу энергию, как звук, как прикосновение, как предписание. Я никогда не предполагал, что у меня есть так много собственных сил, и что так много других существ захотят добавить свои силы к моим… просто ради того, чего я пожелаю, что я сочту нужным и важным. Мой голос – оружие, моё войско – много оружий, и пока я даже не могу охватить разумом всю ту многость, которую вижу впереди, на своём новом горизонте. Я понятия не имею, что делать теперь.

Я приму решение, у меня появится ответ, но не сейчас, сейчас я хочу просто зачерпнуть еще немного, еще немного вашего обожания, вашего доверия, и отойти в сторонку, чтобы перевести дух и подумать. Мне нужно очень хорошо всё обдумать. Я сделаю так, чтобы вы дождались моего решения, дождались его, ничего не сломав ни себе, ни другим. Потому сейчас…

Едва не застонав от усилия, которое потребовалось, чтобы выйти из этого потока захлёстывающих его волн преклонения, воодушевления, исходящего от машин, Илидор сделал долгий-долгий вдох, жалея, что не может впрок надышаться воздухом этого мига, быстротечного мига звенящего в тишине торжества.

В этот миг дракон не был ничей.

Он опустил руки, открыл глаза и еще бесконечно долгое мгновение с пронзительной тоской смотрел в плывущие под сводом облака, и глаза его потускнели, а потом…

Потом в абсолютной, бесконечной тишине раздался самый странный звук, который когда-либо слышало подземье, истрёпанное сотнями лет сражений и противостояний, измучанное измененным голосом Такарона и новыми сущностями, которые рождались в его глубине. Лязг и звон, крики и проклятия, клацанье металла и плеск лавы, рёв и стук, хлопанье крыльев, треск тканей и разрываемой плоти – какие только звуки не сотрясали эти камни за минувшие сотни лет!

Но только не такие, какие зазвучали сейчас. Это была новая песня золотого дракона.

Колыбельная.

Она остужала распалённую лаву, которая пульсировала внутри машин и полумашин, успокаивала мысли и обещала покой, целые долгие дни покоя, когда не нужно ни о чем тревожиться и заботиться, нужно просто… передохнуть. Подождать. Колыбельная золотого дракона обещала, что однажды каждая машина и каждый скрещ дождутся того, ради чего стоит снова загореться стремлением и вдохновением, горячим и ярким, как целая река лавы, и когда эта река начнёт своё течение, ничто не сможет остановить её, ни одно живое существо не осмелится даже стоять у неё на пути… Но не сейчас. Не сейчас.

Когда последняя машина и последний скрещ опустились на камни и погрузились в сон, похожий на эльфа человек распахнул крылья плаща, и свет его глаз вспыхнул ярче солнца.

Золотой дракон легко оттолкнулся от уступа, покружил над своей спящей армией, на миг снизился, чтобы потрепать ходовайку по торчащей кверху пятке, потом снова поднялся, напевая уже без слов и что-то выискивая. Затем спикировал и вскоре опять взлетел, с трудом держа за бока спящего бегуна, сделал последний круг и, громко хлопая обожженными крыльями, полетел к высокому уступу на юго-восточной стене пещеры.

Эпилог

Гимбл, последний день сезона свистящих гейзеров

На Перекрёстке развернулось всегимблское гуляние, такая яростная пьянка, которой эти своды не видели, пожалуй, со времен изгнания драконов.

Начало её, как обычно, было подпорчено векописцами: Брийгис Премудрый влез на Громкий Камень и долго занудничал оттуда. Сегодня занудство было особенно невыносимым, поскольку к нему добавилось еще перечисление заслуг сгинувшей в подземьях векописицы Иган Колотушки, о существовании которой в Гимбле почти никто не имел представления до этого дня – а вот про Йоринга Упорного, которого знали многие и который тоже сгинул в подземьях, Брийгис Премудрый ни слова не сказал, что отнюдь не прибавило ему популярности. Зато потом старшины гильдий стали взбираться на Громкий Камень, чтобы выкрикнуть имена лучших мастеров сезона, и тут-то пришло время всяческого буйства, радостных воплей, негодующего рёва, тостов и первых коротких потасовок. Затем с Камня вещал Ндар Голосистый, хорошо говорил про величие гномов, про возможности, которые открываются перед ними благодаря обретению бегуна, про одоление опасности, зревшей в подземьях, словно фурункул, и не выплеснувшейся оттуда на улицы Гимбла лишь благодаря отваге дракона и гномов, которые не убоялись подземий и порождений их.

Эльфское посольство не прислало на праздник своих представителей, как обычно это делало. Отношения между эльфами и гномами стали очень натянутыми после истории с Ахниром Талаем, кроме того, как утверждали слухи, Донкернас тоже не собирался униматься: у них в Гимбле целый золотой дракон пропал, не зубочистка какая-нибудь. А Югрунн Слышатель, опять же по слухам, заявил на всё это: дескать, не то чтобы он обещает участь Ахнира каждому донкернасцу, который подойдет к вратам Гимбла, но он решительно не видит смысла в их, донкернасцах, существовании.

Но сегодня обо всём этом не хотелось думать. Сегодня гномы желали обниматься, выкрикивать здравницы и пить, и есть зажаренных на вертелах горбачей-шестиногов, копчёный эльфский сыр и специально заказанные в людских землях медовые пряники. На Громкий Камень теперь мог вскарабкаться любой желающий и сказать своё слово или восхвалить свою гильдию, или сыграть на дудке, или поделиться сплетней, но окружающие уже не слушали их. Все радовались успешному окончанию сезона, обсуждали последние события и обретенного бегуна, вспоминали тех, кто помог его обретению – гномов, которые навсегда остались в подземьях, которые славно потрудились и теперь отдыхают. А потом пили много, очень много пива за здоровье тех, кто вернулся из подземий, и, конечно, отдельно – за золотого дракона Илидора, которого в Гимбл привел, определенно, сам дух Такарона.

Правда, некоторые гномы выражали удивительно трезвые для этого дня опасения: не слишком ли хорош Илидор, сумевший одолеть столь большие опасности почти в одиночку, и не станет ли Гимблу худо, если такой могучий дракон задержится в городе, но большинство гномов желали веселиться, а слушать занудство – не желали. Подумать о сложных вещах можно и позднее, через пару дней после доброй всегимбской пьянки, а сейчас неплохо бы выпить за Илидора… кстати, где он?

Золотой дракон куда-то подевался. Только что его видели то ли у Громкого Камня, то ли у королевского шатра, а может быть, возле харчевни «Дохлый лучник», где пили пиво Конхард и его жена Нелла, и каждый гном, зашедший в харчевню, считал своим долгом выпить вместе с ними – с гномами, которые приютили в Гимбле это чудо, золотого дракона, и вновь и вновь просить их повторять историю его появления в подземьях.

В соседней харчевне пьянствовал Кьярум Пеплоед, и никто из гномов не мог пробиться туда, чтобы выпить с сородичем и в сотый раз расспросить её о пережитом, о воителях, о драконе, о скрещах и о его погибшем товарище, доблестном Гилли Обжоре. Плотное кольцо гномов окружало Кьярума, безостановочно потрясающего Жалом и воодушевлённо что-то орущего.

В другой части Перекрестка, где почти никого не было, расположился шатёр механистов. Вокруг него стояли не оживленные пока охранные и стражие машины, а сами механисты, ощущая себя в чужой тарелке, шатались туда-сюда и скучно наливались пивом. В сторонке новый глава гильдии Годомар Рукатый о чем-то беседовал с Палбром Босоногом и лекарем Жижилем, и разговор у них был оживленный, со спорами, выпучиванием глаз, маханием руками и стучанием себя в грудь.

В каждой харчевне, в каждом шатре, на каждом углу и у каждой скамейки говорили о золотом драконе, и несть числа было гномам, которые желали бы снова хоть издалека посмотреть на это поразительное создание. Но Илидор в это время был далеко от шумного и праздничного Перекрестка – на бульваре Чистого квартала, в виду лавопадов, и во всем квартале не было сейчас больше никого, кроме самого золотого дракона и эльфа, на которого он орал, а тот в ответ орал на него.

– Да ты же сам тогда сказал, что Даарнейриа – шпионка! – надрывался дракон, взмахивая кулаком, и едва зажившая глубокая царапина на его щеке наливалась краснотой. – Ты сказал, эльфы узнали, что меня не держит Слово, а ты пришел, чтобы…

– Илидор, ты идиот! – Тощий эльф с сине-зелеными глазами сидел с ногами на скамейке, подавшись вперед, и подпрыгивал прямо так, сидя, и орал, и мотал головой, и выглядел так, словно его в следующий миг хватит удар. – Ты просто бесконечно тупой идиот! Я сказал, что Даарнейриа – шпионка! Всё! Остальное ты сам додумал, не дослушал меня, задурил мне голову и побежал из Донкернаса, выпучивая глаза и чудом не обосравшись!

– А камень, который жахнул мне под крыло? – не унимался Илидор и нарезал круги вокруг второй скамейки. Одно крыло плаща, еще помнящее про лавовый ожог, держалось на отлёте. – Это же ты запустил тот булыжник! Ты был ближе всех к камнемётам, ты один мог понять, что мой бросок на восток – ложный, что я поверну на север, так что не рассказывай мне теперь, будто…

– Да-а, это был отличный бросок, такой меткий, такой мощный! – Йеруш хлопнул себя ладонью по ляжке и беззвучно рассмеялся, глаза у него стали совершенно безумными, длинные пальцы задергались, словно вонзаясь во что-то, он подался вперед. – Я был зол! Я был готов был тебя убить, придурок! – рявкнул он и скатился-вскочил со скамьи, взлохматил свои волосы и, взъерошенный, стал похож на бешеную птицу, – я пытался тебя убить, забросать камнями, содрать шкуру, сжечь, закопать и опять убить, ты понимаешь? Я хотел убить тебя за то, что ты такой придурок! За то, что посмел так обойтись со мной, кусок тупого дракона! Я целил в голову, а не в крыло!

Найло забегал перед скамейкой Илидора, а дракон стиснул зубы и не отшатнулся, даже не двинулся, так и сидел, как сел мгновение назад – опершись локтями на колени, подавшись вперед, хотя эльф рассекал туда-сюда прямо перед его лицом. В конце концов Найло остановился, отвернулся, схватился за виски пальцами, длинными и гибкими, как машинные манипуляторы.

– А теперь, значит, ты уже не хочешь меня убить, – смиренно отметил Илидор.

– Теперь не хочу. – Ярость эльфа тоже куда-то вдруг испарилась, руки его безжизненно повисли по бокам, он нога за ногу добрел до скамейки, на которой прежде сидел, и уселся обратно, принялся загибать манжет рубашки, делая вид, будто это занятие поглощает его без остатка. – Когда ты сбежал, в Донкернасе сделалось так уныло. Мне стало не с кем тягаться в гнусности, никто не пытался меня перехитрить, дни потекли так размеренно, так предсказуемо, так с-скучно, зараза, просто отвратительно, ты понимаешь? Отчасти потому я ушел из Донкернаса. Некого стало ненавидеть, и в ответ никто не ненавидел меня, а если даже ненавидел, то без огонька, знаешь, без искренней ярости, и я даже ничего не знал об этом. Никакой страсти, никакого противостояния, никаких неожиданностей, коварных ступенчатых планов, ни ярких чувств, ни желания топать ногами, ни вот этих твоих искр из глаз… ну, ты сам знаешь, за что я тебя так люблю. Пока ты был Донкернасе, я всегда думал, что из тебя получился бы роскошный враг, будь у тебя немного больше свободы.

Илидор рассмеялся, и в сине-зеленых глазах эльфа вспыхнули ответные веселые искорки.

– Найло. Честное слово. Будь у меня тогда чуть больше свободы, я бы тебя просто убил.

Эльф дернул головой, словно собирался клюнуть Илидора, верхняя губа его дрогнула.

– Да, я знаю. Только ты бы об этом пожалел в тот же миг.

– Да, – неохотно согласился Илидор. – Это точно.

– Но ты больше не хочешь меня убивать, – Йеруш беззвучно рассмеялся, не моргая глядя на дракона. – Какое совпадение!

Илидор только рукой махнул. Он смотрел поверх плеча Найло на лавопад, и желто-зеленое сияние играло отсветами в его золотистых глазах.

– Ну а чего ты хочешь теперь-то, а? – Йеруш сложил ладони шалашиком. – Найти угольных драконов? Даже если они еще есть в северном Такароне, мне кажется, они тебя не примут, ты стал как-то чересчур опасен для сородичей, да? Остаться в Гимбле тебе не позволят: для гномских машин ты тоже стал слишком опасен. Завтра жители города протрезвеют после гуляний и, наконец, сообразят это. И что? Разбудишь свою машинную армию и начнешь зачищать подземья вместо гномов, собирать их подозрительность вместо благодарности? Или помчишься штурмовать Донкернас? Даже если ты всех эльфов перебьешь, даже если машин тебе хватит – так неизвестно еще, кого больше будут бояться тамошние драконы: знакомого зла или нового тебя. Да и тебе самому никто из них не нужен. Ты слишком сильный для них всех и слишком другой.

Илидор задумчиво кивал, всё так же мечтательно глядя на лавопад. Когда Найло замолчал, дракон улыбнулся:

– Я поражен, Йеруш. Такая длинная и толковая речь без единого вопля и угрозы. Долго готовился?

Эльф дернул головой, пальцы его скрючились словно когти, что впиваются в добычу.

– Чего ты хочешь на самом деле, дракон? Чего ты хочешь теперь, когда видишь мир из мира, а не из Донкернаса?

Илидор не отвечал, он смотрел на лавопад, и в его глазах отражалось желтовато-зеленое сияние. А Найло смотрел на него и видел нечто отличное от того отчаянного дракончика, который всего пару месяцев назад метался над Донкернасом, уворачиваясь от летящих в него камней и заклинаний. Теперь никто не назвал бы его пренебрежительным словом «дракончик», даже старуха Хшссторга, которая с бессмысленным упорством хамила всем, кто не мог её убить, то есть всем вообще.

– Ты хочешь мести, да? Мести и еще власти, – сообразил Найло, и голова его задергалась, словно сама по себе, будто шея решила, что голова должна непременно обернуться и увидеть, что интересного происходит там, позади. – Хочешь заставить себя принять, раз это не происходит само. У тебя теперь достаточно сил, да, чтобы вынудить Югрунна оставить тебя в Гимбле, даже если он сам не хочет, чтобы ты остался. Ты же можешь пригрозить, что иначе просто подчинишь себе все его машины, даже если на самом деле ты не можешь так сделать – Югрунну-то откуда знать? Да и этого не нужно, чтобы раскатать Гимбл в труху – если ты захочешь это сделать, тебе хватит тех машин, которые в подземье, твоих собственных. Ох, пропасть, ты можешь хоть сам стать королём Гимбла, ну кто ж тебя остановит? А если ты пойдешь на север и найдешь угольных драконов – сможешь точно так же подчинить их себе или убить, и снова тебя не сможет остановить никто! И сделаешь вид, что власть – это признание.

Илидор довольно прищурился.

– Признание и власть. Даже мысли об этом тебя пьянят, да? – процедил Найло не то презрительно, не то завистливо.

Наверняка завистливо.

– Ты ведь в самом деле можешь разбудить свои машины и отправиться на юг, штурмовать Донкернас, – Йеруш вдруг прикрыл глаза, принялся покачивать головой, словно слышал музыку, даже начал отбивать ногой ритм и щелкать пальцами. – А потом подчинить всех тамошних драконов. Просто взять и начать ими командовать, и пусть попробуют брыкаться, пусть попробуют тебя сторониться, тогда ты их просто убьешь, то есть твои машины это сделают. А до того они растерзают всех донкернасских эльфов, медленно и мучительно. Ты ведь можешь велеть сделать с ними что угодно, верно же? Ха. Интересно, что на это скажет Хшссторга. «Вы все идиоты, если боитесь золотого дракончика. Золото самодостаточно», ха!

Илидор мечтательно улыбался, но Йеруш этого не видел, он так и сидел, прикрыв глаза, щелкал пальцами в такт какой-то мелодии, качал головой туда-сюда.

– А я-то думал позвать тебя на восток, в земли людей, – признался он. – Хотел огорошить новостью, что Храм в Гимбле с завтрашнего дня прекращает действовать: город желает исследовать глубины Такарона. Пока там хозяйничали грядовые воители, Гимбл устраивало, что некоторые гномы уходили в глубины, чтобы носить свет солнца. А теперь Гимбл сам будет объяснять гномам, куда и зачем им нужно идти – Храм станет для города помехой. Потому местные жрецы пока переберутся на восток, и я тоже отправляюсь вместе с ними. Мы доедем до Джувы, я собираюсь там изучать магическую сущность рек Старого Леса. Я думал, тебе тоже будет интересно отправиться на восток: ты же вроде тут подружился кое с кем из Храма, а в землях Джувы пропасть тварей, за которых жрецы бы охотно платили. Ну и еще я… подумал, вдруг тебе захочется… посмотреть на Старый Лес. Помочь мне в изысканиях или за всё мне отомстить.

– Найло.

Эльф прекратил отбивать ногой такт и щелкать пальцами, посмотрел на дракона исподлобья. Илидор улыбался так беспечно, что Йерушу захотелось немедленно сбросить его в реку лавы. Углы губ Найло дернулись вниз, он вскочил и снова принялся носиться туда-сюда, разворачиваясь с таким размахом, точно всякий раз едва удерживался, чтобы самого себя не выбросить в лавовую реку.

– Найло, я еще не решил, что хочу делать дальше. Ты же видишь, сколько вокруг замечательных и вкусных возможностей! Я бы хотел испробовать их все, да-а, начиная от подчинения гимблских машин и заканчивая тем, чтобы намотать кишки твоих сородичей на врата Донкернаса. Знаешь, сколько лет я мечтал подчинить себе машины и переколошматить эльфов? О-о! Да еще другие драконы, верно, все эти донкернасские драконы, которые так презрительно относились ко мне, и которых я теперь могу прижать к когтю. Но и под землей тоже мне очень нравится! В конце концов, я – плоть от камня Такарона, и ты бы знал, как он звучит, как он поёт, как бы мне хотелось теперь побыть с ним, с Такароном, даже если для этого придется надавить на гномов… Ох! Да меня целое машинное войско дожидается в горах! Ты понимаешь, почему у меня глаза разбегаются? Ты же не ждешь, что я так быстро определюсь, с чего мне стоит начать и как скоро?

Эльф подошел к скамейке, на которой сидел Илидор. Тот поднялся ему навстречу, и их взгляды врезались друг в друга.

– Ты не сможешь сделать всё это, а потом просто жить как ни в чем не бывало, – скалясь, отчеканил Найло, помахал пальцем перед лицом дракона. – Если решишься на что угодно из этого – возврата не будет! Тебя возненавидят все! Все, кого ты коснешься, кого ты подомнешь, чьих родственников убьешь, чью жизнь изменишь! Для тебя уже почти нет возврата, ты это понимаешь, дракон?

– Да, – Илидор сложил руки на груди, отгородившись от Йеруша локтями. – Прямо не знаю, это ведь так ново для меня – всеобщее неприятие, хах! Потому и говорю: передо мной раскинулось столько прекрасных, вкуснейших путей – никак не могу определиться, с которого мне следует начать!

Найло подался вперед, вгляделся в золотые глаза с чуть вытянутым зрачком, и те не сузились – якобы презрительно, а на самом деле – защищаясь от него, как делали прежде. Остались распахнутыми навстречу, обожгли решительностью хищника, страстной неуемностью победителя, вкусившего силу, познавшего власть, отхватившего пока только маленький кусочек от большого, очень большого пирога, который никто теперь не в силах вырвать из его пасти.

– Ты убил всех плохих, ага? – издевательски прошипел Йеруш, скалясь, наклонил голову, будто собирался броситься вперед и прокусить Илидору горло. – И чем ты займешься теперь, победитель?

Илидор до боли впился пальцами в собственные плечи, презрительно сузил глаза:

– А должен ли я отвечать тебе, Найло?

– Нет, – эльф отступил на шаг, широко развёл руки, сделавшись похожим на встрёпанного зимородка. – Нихрена такого, конечно же. Кто я такой, в конце концов? Нихрена такого, золотой дракон, повелитель машин, важная птица!

– Это точно, – с удовольствием подтвердил Илидор, и глаза его блеснули. – Я очень важный! Я особенный! Я теперь много чего могу…

– Храм едет завтра, – сухо бросил Йеруш, на миг снова оскалился, словно собирался издать рык. – Я тоже еду завтра. Успешного покорения Гимбла. Или успешного подчинения угольных драконов. Или удачи в Донкернасе. Если решишь разнести там всё по камню, плюнь за меня на макушку Теландону, а то он был в отъезде, когда я уезжал. И, надеюсь, тебе никто не оторвёт крылья, когда ты будешь заниматься всеми этими бесчинствами на своём новом пути!

Йеруш развернулся, и его колени на миг разъехались, словно ноги хотели отломаться от тела, а потом он, сильно наклонившись вперед, понесся по направлению к Храмовому кварталу.

– Ты сказал «Не оторвёт крылья»? – крикнул ему вслед Илидор. – Ты наверняка оговорился, Найло!

Эльф, не замедляя шага, вскинул руку в понятном жесте. Дракон расхохотался и смеялся еще долго-долго, запрокинув голову и раскинув руки, кружился, глядя на потоки лавовых рек, пока их мельтешение не слилось перед глазами, а потом Илидор стоял один на пустой улице, между двумя каменными скамейками, просто стоял и смотрел вверх, а его глаза казались оранжевыми, и что-то блестело в них, только вовсе не весело и не задорно, как можно бы было подумать.

* * *

Три дня спустя, в предрассветной серости, дракон поднялся высоко-высоко в небо, туда, где могли бы плыть облака – но утро выдалось ясным. Он вытянулся золотистой лентой, сияющий от кончика носа до кончика хвоста, вытянулся и полетел туда, куда выбрал лететь. У дракона было совершенно восхитительное настроение, потому глаза его сияли особенно ярко, а голос был чист и силён. Возможно, дракон пел громко, а возможно, тихонько, себе под нос – никто не мог знать наверняка, потому что этим утром он был совсем один в огромном небе, на большой-большой высоте, среди потоков холодного воздуха, который жадно ловили изголодавшиеся по полётам крылья.

Но если бы кто-нибудь оказался рядом с ним в это утро, он бы обязательно понял, о чём без слов поёт Илидор: о предназначении, которого нет, и о выборе, который волен делать каждый смертный, а ведь драконы тоже смертны; и что самое чудесное на свете – быть драконом, который из всех возможностей, лежавших перед ним, выбрал лучшую: раскинуть крылья и упасть в небо, как в воду.

Да, просто раскинуть крылья, упасть в небо и полететь – далеко-далеко, навстречу огромному лесу, шёпоту тумана в росистой траве и рыжему рассветному солнцу, которое отражается слепящими блестками в золотых драконьих глазах.

Content

Ирина Лазаренко
Клятва золотого дракона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог