Павел Девяшин

На златом крыльце сидели

Где кисель, там и сел…

Святого мученика Парамона Зимоуказателя, понедельник, ночь

Семен Николаевич Двинов, сенатор, тайный советник, особа 3-го класса, сын знаменитого архангельского помещика, владелец села Двиново, мучительно сдерживал рвотный позыв.

На лбу его превосходительства мелким бисером проступил пот, тонкое и не по-аристократически зеленое лицо страдальчески скривилось. Приступ продолжался с четверть часа и наконец отступил. Семен Николаевич сдвинул кустистые брови. Унизанные перстнями пальцы потянулись к колокольчику-балаболке: вызвать слуг, дать острастку! Однако через мгновение спазм повторился с удвоенной силой, рука беспомощно опустилась. От гнева не осталось и следа. Какое там злиться, когда и дышать трудно!

Следует сказать, недостойное чувство было оправданным, а вызвавший его инцидент заслуживающим самого пристального внимания. Досадно только, что брезгливость переросла в омерзение, а затем и в нестерпимую тошноту. А с другой стороны, ничего удивительного – не каждый день в супницу подбрасывают дохлых крыс!..

Сенатора сгибало в три погибели при одном воспоминании об увиденной картине. Ужин был в самом разгаре, когда кухарка сняла с посудины крышку и на поверхность наваристого бульона всплыли отвратительные шерстинки, качнулся тонкий хвост… Брр!

Поспешное бегство в кабинет не принесло облегчения. Было стыдно перед гостями и ужасно хотелось есть. Идти на кухню, через столовую залу, где резко пахло вареным мясом и мокрой шкурой, Двинову не хотелось. Но голод не тетка! Хорошо, догадался прихватить с собой тарелку замечательных кексов. Шоколадных с тертым грецким орехом.

Перекрестившись, тайный советник осторожно, чтобы не спровоцировать новый приступ, откусил от традиционного понедельничного лакомства изрядный ломоть. Прислушался к ощущениям. Вроде бы ничего… Семен Николаевич плеснул в фарфоровую кружку свежий кофий и подошел к окну.

Улицу заливал успокаивающий лунный свет. Пышные сугробы отражали лучи ночного светила, внося посильный вклад в городскую иллюминацию. Сквозь отворенную форточку проникал сырой декабрьский ветерок. Сенатор с наслаждением набрал в грудь побольше морозного воздуха, медленно выдохнул и отправил в рот очередной кусок десерта.

Кажется, отпустило!

Теперь можно поразмыслить над случившимся.

Кто, черт подери, способен на такую низость?! Подсунуть околевшего грызуна в щи, каково! А главное, зачем? С какой, спрашивается, целью?

Не иначе происшествие связано с сегодняшними московскими делами. К вечеру вторую столицу привели к присяге Великому князю Константину Павловичу. Хотя нет, теперь уже Императору и Самодержцу Всероссийскому Константину I.

Впрочем, сей фортель далеко не единственный! Третьего дня хвостатого супостата запустили в библиотеку. Никогда прежде почтенный сенатор не взбирался с ногами на стол с эдакой скоростью… Здесь нужно заметить, была у его превосходительства, прямо скажем, совершенно не мужская черта – паническая боязнь мышей и крыс. Что поделать, против натуры не попрешь!

Постойте-ка, а что было три дня назад? Точно! Николай Павлович отрекся от престола в пользу брата. Прекрасная вышла игра! Тонкая, изящная. В полном соответствии с интеллектуальными способностями Семена Николаевича. Ну как тут себя не похвалить? Гений, чистый гений.

Чего нельзя сказать о соратниках. Недаром в народе говорят: «Зачем враги, коль у нас есть такие друзья!»

Взять хотя бы графа Михаила Андреевича Милорадовича. Генерал-губернатор, конечно, человек чести и приятель каких поискать, но уж больно прямолинеен. Решительность хороша лишь на поле боя, остальное требует изрядной доли воображения, терпения и лицемерия. Качеств, в которых Двинов недостатка совершенно не испытывал. Но главным талантом опытного царедворца по праву можно считать умение находить людям правильное применение.

Едва из Таганрога поспела траурная весть о кончине Его Императорского Величества Александра Павловича, Милорадович немедленно был отправлен во дворец. Кхм… с деликатным поручением-с. Даром убеждения сей молодцеватый вояка, может, и не обладал, зато имел в распоряжении не менее красноречивое средство. Шестьдесят тысяч штыков – это вам не баран начихал! Даже удивительно, что Николай колебался, прежде чем дать присягу августейшему родственнику.

Браво храброму Милорадовичу! Виват хитроумному Двинову!

Словом, вышло как нельзя лучше. Теперь не придется разворачивать сомнительную авантюру с еще одними друзьями, претенциозно именующими себя «Союзом спасения». По мнению высокопоставленного чиновника, тайное общество горячих голов уместней было бы назвать «Союзниками Двинова в кампании по спасению Государства Российского».

Собственная идея – дикий, по-русски неудержимый, плохо организованный бунт, да еще и без надлежащего контроля со стороны – Семену Николаевичу никогда не нравилась. Мероприятие, способное привести на трон требуемого кандидата, сулило ненужную кровь. Конечно, ему было не привыкать. Но либеральный нрав сенатора внутренне сопротивлялся претворению в жизнь прожектов столь экстравагантного толку.

Слава Богу, впереди мирное восшествие на престол личности, чья душевная организация практически полностью совпадает с интересами и умонастроениями самого Семена Николаевича. Скоро государь вернется из Варшавы, и можно будет протащить в сенате пару-тройку нужных бумаг, а к весне и вовсе заделаться вторым человеком в империи. Наконец в отчизне появится не призрачная, а самая настоящая свобода!

Глупо полагать, что не сыщется недовольных. Но это пускай! С ними все одно ничего не сделаешь, да и мало ли на Руси обиженных царскими помыслами и обделенных венценосной милостью? Так всегда было, и так всегда будет. Главное, убедить царя, что ему лично ничего не грозит. Ведь, положа руку на сердце, следовало признать, Константин Павлович при всех его достоинствах, первостатейным из которых является дружеское расположение к роду Двиновых, имел существенный изъян – суеверный страх смерти. Боязнь кончить жизнь по примеру отца.

Сухая длань политического деятеля вновь потянулась за кексом. Кружка наполнилась остывшим напитком.

Нужно без промедления прекратить расшатывающие государство процессы. Успокоить императора, поручиться за благополучный исход коронации.

Ничего, найдется управа и на патриотических мальчишек, доверие заговорщиков далось тайному советнику легко. Вхожий в круг мятежных офицеров поэт присутствовал на ужине. Следует снова его пригласить, извиниться за безобразную сцену и побеседовать с глазу на глаз. Сей умный и подвижный умом господин быстро поймет, куда дует ветер, и распустит воинственных приятелей по домам. А после уж Двинов за ними приглядит. Кого нужно, приблизит и обласкает, остальных отправит за тридевять земель. К чертовой матери!..

Но вернемся к крысе!

Неужели богомерзкую тварь подложили сторонники Николая, не имеющие иной возможности насолить всемогущему вельможе? Странный способ гражданского протеста. Да и навряд ли у его высочества в Петербурге найдутся сторонники. Сомнительная популярность третьего сына покойного императора в военно-чиновничьей среде стала притчей во языцех. Даже шельмоватый Бенкендорф – извечный критик и оппонент Семена Николаевича – среди первых присягнул Константину. А кроме него у Двинова нет и не может быть серьезных противников. Ни одна живая душа не посмеет выкинуть этакий кунштюк! Слишком опасно…

В свете давно не секрет, кто именно станет фактическим соправителем России в новом царствовании и какой курс возьмет правительствующий сенат. Не потому ли Александр еще в 1823 году озаботился тайным манифестом, предрекая трон закостенелому государственнику и ретрограду Николаю? Затея, конечно, лестная (уважают!), но все одно пустая. Дудки, Ваше Императорское Величество, не на того напали!

Похоже, политические интриги здесь ни при чем. А что тогда?

Быть может, чудовищный подклад – дело рук завистников?

Семену Николаевичу посчастливилось занимать выгодную должность и с точки зрения «кормлений». Тут грех жаловаться. Двинову, за глаза называемому князем Хованским, изрядно завидовали. Мимо сенатора не проходил ни один мало-мальски важный строительный прожект или ремонтный подряд, что всякий раз сулило барашка в бумажке (оттого и «князь Хованский»). Поначалу его превосходительство опирался на высокопоставленных друзей, но со временем пути-дорожки разошлись. Семен Николаевич продвинулся наверх – угодил в близкие соратники Великого князя, а бывшие товарищи в сенаторских креслах не усидели, сползли на чиновничьи стулья. Пожиже и похлипче. Весьма по сему поводу огорчались и, вне всяких сомнений, держали на Двинова сердце. Впрочем, сами виноваты! Кто мешал обогатиться, когда была возможность? И вообще, можно ли порицать человека за следование стародавним русским обычаям. Помог людям, прими благодарность… Воистину говорят: «Где кисель, там и сел!»

Сенатор хлопнул себя по лбу. А может, крысолов – поэт-заговорщик Рылеев? Кондратий Федорович имеет все основания точить на тайного советника зуб. А как же иначе? Ведь Двинов отбил у литератора пассию.

Что за прелестное создание! Не имя, а песня: Ирина Витальевна Шляпникова. Миниатюрная, тоненькая. Столь наивная и простая, совсем еще девчонка. Невыразимо обаятельная! Она связалась с слащавым пиитом из-за денег. Тяжело, когда ни копейки за душой. Девушка принадлежала к дворянской семье. Приличной, но обедневшей. Младшая дочь, бесприданница и все такое. Из глубинки. Она совсем не избалована и бескорыстна. Обожает деревенскую пастораль, собачек, птичек. Нужда занесла бедняжку в столицу. На протяжении последних двух лет юной барышне пришлось несладко. Угораздило оказаться в содержанках женатого господина… Зато теперь дело пошло на лад, и она под присмотром законного супруга. Семен Николаевич души не чаял в молодой жене. Безусловно, без нее он бы умер! Умер!..

Но порой его превосходительству становилось тоскливо. Увы, не все в этом доме понимали, что он и Ирина созданы друг для друга. Например, любимая дочь – Лариса Семеновна Вишневецкая (в девичестве, разумеется, Двинова). После смерти матери девочка стала какой-то отчужденной. Вероятнее всего, она никогда не признает другую женщину подле отца. Лара не пыталась его понять. Так вышло, что обе они (и супруга, и дочь) почти ровесницы. И если умница Ирина изо всех сил старается найти с падчерицей общий язык, то надменная Лариска действует совершенно противоположным образом. Женщины столь же невыносимы, сколь и прекрасны!..

Слава Всевышнему, у несносной дочурки есть кому помотать нервы. Третьего месяца обвенчалась с бравым лейтенантом Гвардейского экипажа Петром Еремеевичем Вишневецким. Петруша – человек пустой и заносчивый. Лентяй, мот, нарцисс и Бог знает еще кто!.. Однако же при капитале. Притом весьма и весьма внушительном-с. Так что совет, как говорится, да любовь!

Сенатор не раз раздумывал, куда бы пристроить набившего оскомину повесу, а заодно сплавить ехидну дочь. Ничего, любить родственников можно и на расстоянии. Так даже лучше.

Семен Николаевич где-то слыхал, будто покойный государь император повелел отправить в дальний поход один из самоновейших фрегатов. Куда-нибудь в Новый свет. С научно-исследовательской миссией. Старому интригану пришла в голову превосходная идея. Если подумать, в команду ведь потребуется толковый военно-морской лейтенант, может, даже два или три. Так отчего бы не из Гвардейского экипажа? Не все ж им нести легкую и необременительную службу в придворных караулах и резиденциях августейших особ да ухлестывать за молоденькими служанками! Надо бы подергать за ниточки и приписать на борт дражайшего Петра Еремеевича (будь он трижды неладен!). Облобызать на дорожку милого зятя и au revoir et pardonne[1]. Семь футов под килем!

«Эх, все-таки жаль, что ужин пропал, – подумал чиновник. – Впрочем, пустое! Не следует перед сном напираться тестом. Перекусил – и будет. Чай, с голоду не помру».

Прожевав последний кусок шоколадного кекса, сенатор вытер губы салфеткой и одернул накрахмаленный воротничок сорочки. Странно, отчего так тяжко дышать? Ведь он по-прежнему стоит подле отворенной фортки! Вон и подоконник запорошило снегом.

Сердце вдруг заколотилось, словно заяц при виде волка. Что, черт возьми, происходит?! Семен Николаевич бросил на опустевшую тарелку испуганный взгляд. Неужели перепутал посуду? Нет, полный порядок. Вензель Его Императорского Величества на месте, никуда не делся.

И все-таки ему нехорошо! Опять тошнота?

Двинов мельком взглянул на пальцы. Что за синюшный цвет! Не на шутку перепуганный чиновник попытался закричать, но не смог. Горло точно сковали железные щипцы.

Пошатнувшись, бедняга с грохотом повалился на дощатый пол. Перед глазами оказался узорчатый край ковра.

Через какое-то время в кабинет постучали. Из-под дверной щели поползли лучики от свечного светильника. Раздался голос Ларисы. Кажется, она кого-то звала, в голосе явственно различалась тревога. Девушка понимала, что стряслось нечто из ряда вон выходящее. Страшное…

– Что стряслось? – раздался голос Вишневецкого.

Сенатор приподнялся на локте и исторг нечленораздельный хрип, пробуя вымолвить хоть слово. Тщетно.

– Не знаю. Думаю, отцу плохо. Похоже, у него случился удар. Что за дурацкая привычка запирать дверь изнутри!

По коридору забегали. Хлопали створки соседних комнат. Кто-то попытался открыть замок, но тот и не думал поддаваться. Вскоре общий гам заглушил деловитый тенорок Петра Еремеевича:

– Бесполезно! Заперто на засов. Станем ломать. Отойдите, Бога ради! Дайте место…

Некто незримый навалился на треклятую дверь. Наконец она захрустела, и в помещение с оглушительным шумом влетел раскрасневшийся лейтенант. Из-за его плеча выглядывали дамы: Ирина и Лариса. Обе в ночных чепцах. Лица выражали крайнюю степень беспокойства. Пламя свечи, по-прежнему сжимаемой в ладонях дочери, выхватывало из темноты силуэт на полу. На обитых дорогой парчой стенах играли тени. Присутствующие, точно завороженные, глядели на бьющегося в конвульсиях Двинова.

Где пирог, там и лег…

Андреев день, вторник, утро

Старшего следователя Министерства внутренних дел Российской империи Поликарпова еще до рассвета вызвали на службу. Товарищ министра (тоже не выспавшийся и изрядно помятый) напутствовал: «Не кто-нибудь, важнейший сенатор преставился, сверху спрашивать станут. Вы, Антон Никодимович, все текущие производства покамест в сторонку отложите и, не теряя ни минуты, поезжайте на Невский. Ничего-с, дело гастролеров никуда от вас не убежит. Ох, что теперь начнется! Экая кутерьма пойдет…»

Поликарпов давно к такому привык. Он был у начальства, что называется, на хорошем счету. Какое дело ему ни поручи, что на него ни навесь, всегда исполнит.

Антон Никодимович задержался у зеркала, тщетно пытаясь прикрыть челкой лысину, досадливо крякнул, нахлобучил цилиндр, запахнул на груди теплую шубу и выкатился на заснеженное крыльцо. Хорошо, пролетка уже подкатила. Здание министерства располагалось в самом центре столицы – можно сказать, в двух шагах от места трагедии: проследуй по набережной, затем дважды сверни направо – и путь завершен. Но не идти же солидному (тридцатилетнему!) чиновнику полиции к дому тайного советника пешком. Да еще и в этакий мороз!..

Тому шесть лет, как Министерство полиции высочайшим указом присоединили к тогда еще не вполне понятному ведомству внутренних дел. Согласно разумению статс-секретаря Сперанского, главной заботой сей бюрократической машины должно было стать попечение о производительных ресурсах отечества. Изначально функциями охранительной полиции там и близко не пахло. Но все изменилось в ноябре 1819 года. В том числе адрес учреждения, благодаря чему Поликарпову – перешедшему по наследству от одной конторы к другой – более не приходилось таскаться на службу за тридевять земель. А главное – пачкать дорогие замшевые гамаши въедливой окраинной грязью!

Ходили слухи, дескать, император Александр намеревался учредить новую административно-полицейскую единицу и наделить ее самыми неограниченными полномочиями. В такое легко верилось, учитывая, что нрав божьего помазанника с возрастом крутенько переменился. Впрочем, при новом царствовании сей прожект вряд ли получит августейшее одобрение. Константин Павлович – известный либерал и вольнодумец.

Главные перемены нынче ожидаются не по линии закручивания, а по линии, с позволения сказать, раскручивания. Скоро, очень скоро кривоватый социальный фундамент многострадального азиатского государства станет по-европейски прямым и основательным. Что по контрасту с прожитыми временами весьма и весьма отрадно-с.

Антон Никодимович, хоть крыльцо и было тщательно выметено и очищено ото льда, а на сиденье поданной коляски его ожидал человек, приступил к неторопливому спуску. Тихонечко, чтоб в случае надобности успеть схватиться за перила и не растянуться на лесенках. Следователь был полноват, не отличался саженным ростом и не производил впечатления сколько-нибудь серьезного господина, однако поглядывал грозно. Спустя минуту полицейский чиновник взобрался в служебный тарантас. Поздоровался с кучером за руку, сказал, куда ему. Угодил в дружеские объятия томящегося пассажира – врача Марка Вениаминовича Захарова. Поликарпов поморщился (он не одобрял панибратских отношений), но ничего не попишешь, выдавил улыбку.

Вволю наобнимавшись, Захаров отодвинулся к самой дверце и принялся разглядывать приятеля, обогревая дыханием озябшие руки.

– Ну, – проворковал он, – здравствуйте, ваше благородие. Отчего сегодня без буклей?

Сказал и зашелся в хохоте. Сколько Поликарпов (действительно, совсем недавно отказавшийся от ношения старомодного парика) его помнил, Марк в любую минуту, даже самую неподходящую, пытался шутить. Захаров был частым гостем на полицейском подворье и не раз оказывал следствию неоценимые услуги, завоевав славу этакого консультанта по смертоубийственным членовредительствам. Сам товарищ министра его знал и ценил. При оказии всегда приглашал, просил совета. Захаров, хоть и пользовал знатнейших людей в Петербурге, подобными просьбами не пренебрегал и тем очень гордился. Профессиональное чутье у него и впрямь было завидным – он редко, можно сказать, почти никогда не ошибался. Следует ли говорить, что два столь незаурядных господина – сыщик и доктор – крепко сдружились. Хотя порой и цапались, точно кошка с собакой.

– Какими судьбами, Марк Вениаминович? – спросил Поликарпов, усаживаясь поудобней и стряхивая с тульи налипшие снежинки.

– С недавнего времени ваш покорный слуга нанят Двиновым в качестве семейного лекаря. Вчера я имел неудовольствие присутствовать на ужине, ставшем для сенатора последним. К ночи, как было условлено, снова заехал к Семен Николаичу с процедурами. А там… Хозяин умер не вполне очевидным образом. Есть подозрение, не убийство ли. Впрочем, мне думается, что все гораздо проще: asphyxia[2].

– Вы же знаете, mon ami[3], я не понимаю этих ваших мудреных терминов, – пожал плечами коротышка. – У меня юридическое образование. Запамятовали-с?

Захаров беззаботно улыбнулся:

– Механическое удушье вследствие попадания в дыхательные пути пищи или иного инородного тела.

– Осспади, отчего попросту не сказать: подавился! Так что? Считаете, что его превосходительство банально поперхнулись? Надо полагать, не во время ужина, иначе вам не пришлось бы возвращаться посреди ночи да еще тащить с собой клистирную трубку.

– Точно так-с. Двинов хоть и был господином весьма преклонного возраста, но, если бы он умер прямо у меня на глазах, я бы, скорей всего, это заметил. По меньшей мере, старик перестал бы болтать о политике.

Дальнейшие расспросы о врачебно-экспертных заключениях Поликарпов решил отложить на потом. Ему не особенно нравилось специфическое чувство юмора слуг медицины.

Несносный лекаришка выглядел чрезвычайно довольным. Маслился, точно кот на сметану. Антон Никодимович приложил немало усилий, дабы сохранить самообладание и возобновить беседу в деловом ключе:

– Я готов поспорить на тему естественной кончины Двинова. Почти не сомневаюсь в ошибочности ваших выводов, однако, полагаю, вместе мы сможем во всем разобраться. Для начала, милостивый государь, опишите в двух-трех словах обитателей дома, а главное, участников вечерней трапезы.

– Поликарпов, прежде всего, вам следует знать. У сенатора была… эмм… дама сердца – Евдокия – кухарка. Говорят, она продержалась в этой роли много лет. Впрочем, при жизни прежней супруги Семен Николаич не позволял себе каких бы то ни было интрижек. А после знакомства с нынешней временная утешительница получила отставку.

– Рассчитана?

– Вернулась к своим непосредственным обязанностям – готовке.

– Eh bien[4], мой друг. Продолжайте.

– Итак, кто там дальше… Михаил Зыков, дворецкий. Как я понял, он очень давно служит в доме Двиновых. Есть еще пара служанок, но это обычные сельские девушки, их имен я, слава Богу, не запомнил. Также в доме живет дочь покойного – Лариса Семеновна Вишневецкая. Ее муж Петр – состоятельный шалопай, кузен некой видной фигуры варшавского сейма. Из себя ровным счетом ничего не представляет, так… мелкий офицерик, приписанный к лейб-гвардейскому экипажу. Пустельга. И, разумеется, Ирина Витальевна – новоявленная вдова. Молодая, красивая, а теперь еще и сказочно богатая. Вот и все домашние, Поликарпов. Однако за ужином присутствовали и гости.

– Кто же они-с?

– Господин Рылеев, знаменитый литератор, старинный приятель сенатора Двинова. А также лицо, не нуждающееся в представлении…

– Помилуйте, кто может быть известней Кондратия Федоровича? Военный министр?

– Берите выше, старина! Сам генерал-губернатор!..

Чиновник подивился столь блестящему окружению новопреставленного. Один экземпляр краше другого! Любопытно, кто из сей достопочтенной публики может быть убийцей? Отчего-то вспомнилась детская считалочка: «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты будешь такой?»

– Они все еще там, в доме? – уточнил следователь нарочито суховатым тоном, дабы не демонстрировать товарищу, какое впечатление произвело на него сказанное.

– Поэт да, а его высокопревосходительство вчера уехали-с, – насупился Захаров, раздосадованный деланным равнодушием друга. – Аккурат после инцидента с крысой…

– Excusez-moi, vous avez dit avec le rat?[5]

***

– Что ты тут расселся, Зыков? – спросил Марк Вениаминович понурого дворецкого, едва они с Поликарповым оказались в кабинете тайного советника. – Где хозяин-то?

– Там-с, – слуга указал подбородком (получилось, что пышными бакенбардами) на какую-то дверцу. – Перенесли из кабинета на софу-с. Пущай барин в спаленке полежат, так оно приличней будет-с. Все одно батюшка велит тело в домовину поместить. Не станет же он покойника на полу отпевать. Ну, идем, что ли, милостивые государи.

…На мягкой перине лицом кверху лежал мертвец. Голова его была прихвачена повязкой, чтобы не размыкалась челюсть. Он был очень бледным, того синюшного оттенка, которым могут похвастаться только и исключительно покойники, да и то не всякие. Кожа будто заиндевелое тесто, на груди сомкнуты фиолетовые пальцы. Сенатор был неблагостен, на щеке ссадина от падения, не до конца закрытые глаза взирали на вошедших с потусторонним блеском.

– Это неправильно, – заметил Поликарпов.

– Прошу прощения, ваше благородие?.. – немедленно отозвался камердинер. – Что именно вы изволите считать неправильным-с?

– Перемещать тело усопшего до того, как оно осмотрено полицией. Когда-нибудь я добьюсь, чтобы сей аспект прописали в служебной инструкции.

Слуга виновато покосился на доктора, тот сделал успокаивающий жест, мол, не беспокойтесь, нет причин для тревоги.

Не обращая внимания на присутствующих, следователь приблизился к изголовью кровати.

– Так-с, что у нас здесь? – с любопытством пробормотал он, бестрепетно скидывая повязку с чела покойника и раскрывая его бледные губы. – Чистая ротовая полость. Угу. Что горло? Вот и оно, родимое. Превосходно-с. Марк Вениаминович посветите мне, пожалуйста, свечой. Благодарю вас. Ага, все в полном порядке. Что это у вас там, господин Зыков, на тумбочке? Не тарелка ли?

Дворецкий, в ужасе наблюдавший за странными манипуляциями Антона Никодимовича, ответил не сразу. Судорожно сглотнув, он медленно, точно во сне, повернул голову в указанном направлении и тихонько произнес:

– Точно так-с!

Поликарпов удовлетворенно кивнул. Бегло осмотрел комнату. Более ничего примечательного в посмертном обиталище сенатора Двинова не сыскалось. Если не считать выбитой двери смежного помещения.

Полицейский чиновник постелил на полу носовой платок, встал на колени подле тела, задумчиво спросил, обращаясь к Захарову:

– У подавившегося человека ногти не синеют, верно? И во рту обыкновенно остаются следы пищи.

– Пока рано что-то определенно утверждать, – загорячился светоч столичной медицины. – Мне кажется, что я смогу сказать точнее после вскрытия. Да и не всегда удушье происходит при поглощении чего-то рассыпчатого, имеющего обыкновение крошиться. В таких случаях отсутствие фрагментов в полости рта и гортани вполне объяснимо.

Как всякий компетентный специалист, достигший на своем поприще немалых высот, Марк Вениаминович не выносил критики дилетантов. В особенности когда их суждения походили на правду.

Мягко улыбнувшись, Поликарпов поднялся. Шагнул к пустой тарелке, скользнул ладонью по фарфоровой поверхности и растер пальцами шоколадные крошки. Захаров окончательно взбеленился:

– Ладно, старина! Ваша взяла! Кажется, Семен Николаич и впрямь не подавился. Но меня можно понять, семь дней в неделю без отдохновения! Кручусь точно белка в колесе…

– Конечно-конечно, – пожал плечами сыщик. – И на старуху бывает проруха. Добро, хоть посуду не убрали. Иначе мы долго бы еще блуждали впотьмах, упорствуя в заблуждении…

В тоне его явно различалось профессиональное осуждение.

Маленький детектив отвернулся от собеседника, который немедленно скорчил за его спиной гримасу, и продолжил:

– Пройдемте в соседнюю комнату, господа. Что мы видим? Ставни распахнуты настежь…

– Здесь невысоко! Вероятно, злоумышленник скрылся через окно, – предположил Марк Вениаминович, высовываясь наружу. – Полагаю, он воспользовался суматохой и выпрыгнул в сугроб, пока ломали дверь.

Поликарпов выразительно закатил глаза:

– Всякий поступивший подобным образом оставил бы на снегу изрядные рытвины, а их, как вы можете наблюдать, нет.

– Действительно… – пробормотал Захаров. – Однако постойте-ка, вы-то в окно не выглядывали, дружище! Как догадались, что под ним нет следов?

– По количеству посуды. На тумбочке всего одна тарелка и кофейная кружка. Обычно отравитель, если уж находится рядом с жертвой, тоже что-то ест. Для отвода глаз. Кстати, в редких случаях – то же самое, что и отравляемый.

Вдруг за спинами собравшихся раздался незнакомый голос:

– Отравляемый, отравитель?! Как это понимать?..

Коротышка обернулся. Его кругловатое лицо было сосредоточенным, на нем читалось неприкрытое раздражение:

– Кто пустил сюда посторонних?

На пороге кабинета стояли двое: высокий долговязый брюнет в вицмундире Гвардейского экипажа и статский господин в песочной визитке. В руках вошедших были гвозди и молоток.

– Посторонних! Кто тут еще посторонний! Что здесь, черт подери, происходит?

Захаров расплылся в широкой улыбке:

– Доброе утро, джентльмены! Петр Еремеевич, голуба, не шумите так. Перед вами старший следователь от полицейского ведомства. Прибыли расследовать обстоятельства смерти вашего достопочтенного тестя. Антон Никодимович, сие господин Вишневецкий. Кондратий Федорыча вам, полагаю, представлять не нужно.

Мужчины обменялись неприязненными взглядами, затем церемонно раскланялись.

– Господа, вы должны подробно изложить этому человеку, что здесь вчера приключилось, – продолжил лекарь. – С кого начнем?

Поликарпов покачал лысеющей головой:

– Позже-с. Еще будет время. Сейчас мне нужно переговорить с прислугой. Лучше всего сделать это на кухне. Сперва нужно выяснить, чем именно перекусывал сенатор перед смертью. А вы, милостивые государи, кажется, явились чинить выбитую дверь? Не смеем вам докучать! Пойдемте, Захаров…

Дворецкий, сумевший вернуть себе чопорный вид, услужливо пояснил:

– Его превосходительство изволили кушать шоколадный кекс и пить кофий с ликером.

– Где пирог, там и лег… – пробормотал Петр Вишневецкий.

Сыщик вскинул бровь.

– Простите?

– Ох, извините, Антон Никодимович (я правильно запомнил ваше имя?), покойный батюшка любил цитировать поговорку: «Где кисель, там и сел». Однако забывал, что у оной наличествует продолжение: «Где пирог, там и лег…» А теперь, выходит, что пирог-то его и сгубил. Иронично!..

– Oui, Dieu a le sens de l'humour[6]…

Царские цацки

Андреев день, вторник, за час до полудня

– Всего допрежде, – произнес Поликарпов, – я желал бы перемолвиться парой слов с прислугой. Лучше всего начать с mademoiselle Evdokia[7]. Она может сообщить нечто важное.

– Разумеется, – отозвался дворецкий Зыков и направился вниз по лестнице, – следуйте за мной, господа.

Высокопоставленный толстячок застыл перед крутыми ступенями, точно перед решительной битвой.

– Если вас не затруднит, мой друг, пригласите служанку сюда, на второй этаж. Мы могли бы расположиться в одной из свободных комнат.

Вскоре камердинер появился в сопровождении дамы в кружевном переднике. Антон Никодимович галантно приподнялся.

– Премного благодарен, Зыков. Думаю, вы можете вернуться к обязанностям. Позже мы возьмем у вас показания.

– Слушаюсь, ваше благородие, – поклонился слуга и, помешкав мгновение, вышел в коридор.

– Странно. Будто намеревался что-то сказать, а потом передумал, – заметил доктор, провожая удалившегося пристальным взглядом.

Сыщик пожал плечами и предложил даме кресло.

– Здесь слегка темновато, – промурлыкал он бархатным голоском. – Присаживайтесь, mon chéri[8]. А господин Захаров устроится напротив – превосходно-с! – полицейский обратился к другу: – Пожалуйста, застегните медицинский чемодан и уберите его со стола. Не загораживайте барышню. Eh bien, merci[9]. Вам достаточно комфортно, моя дорогая?

– Спасибо, барин, – улыбнулась девушка.

Она сидела и порхала глазками с одного на другого, не успевая за потоком быстрых слов.

– Нуте-с, приступим, – потер ладони полицейский. – Думаю, вы знаете, что случилось прошлой ночью? Семен Николаевич отошел к Господу.

Девушка всхлипнула. Было видно, что сообщенное для нее давно не новость. О том свидетельствовали покрасневшие очи.

– Стало быть, барин все-таки не убереглись, – пролепетала она.

– Что вы имеете в виду, мадемуазель?

Служанка замялась.

– Уж не хотите ли вы сказать, – поднял брови Поликарпов, – что сенатору угрожала опасность?

– Что?! Нет!.. Вовсе нет! – она испуганно вскочила на ноги.

Следователь повелительным жестом указал ей на место. Барышня села и вновь шмыгнула носом.

Захаров извлек из нагрудного кармана платок, протянул даме. Антон Никодимович не шелохнулся. В эту минуту перед ним находилась не женщина, а собеседница. Просто допрашиваемое лицо. Сантименты не должны мешать делу.

Наконец она заговорила:

– Их превосходительство были нездоровы-с. Прежний дохтур велели барину соблюдать режим питания… эту… как ее? Дит… Деи…

– Диету, – не то спросил, не то подсказал следователь и недовольно покосился на Марка Вениаминовича.

– Я не был об этом осведомлен, друг мой! – запротестовал тот.

– Ну да, ну да, – вздохнул Поликарпов и ободряюще улыбнулся служанке. – Продолжайте, моя дорогая!

– Для Семен Николаича готовили особые блюда.

– Вот как! И что подавали вчера на ужин?

– Суп, – девушка поежилась от воспоминания, затем взяла себя в руки и выпалила скороговоркой: – рябчиков, стерлядку, вареных раков, яйца пашот. На десерт были шоколадные кексы с а-ра-хи-сом. А для барина – с греческим орехом.

– С грецким-с, – машинально поправил франтоватый коротышка и собрал лоб в гармошку. – Арахис, арахис… Не его ли плоды именуют китайскими орешками?

Захаров встрепенулся:

– Думаете о том же, о чем и я, старина?

– Зависит от направления ваших мыслей. Впрочем, полагаю, в данном случае они и впрямь сходятся. Как у дураков, не так ли? Поздравляю, кажется, у нас хитрая непереносимость отдельных видов снеди!

– Не знаю насчет вас, Поликарпов, у меня все в порядке. Впрочем, и правда, похоже на то… Вскрытие, как говорится, покажет, но общая симптоматика позволяет рассуждать об этом уже сейчас. Помните, я рассказывал о бенедиктинском монахе, который в 1699 году зафиксировал и описал тяжелые реакции на укус пчелы, а также на съеденные яйца и рыбу?

Сыщик азартно хлопнул по колену:

– Из баварского монастыря? А как же! Первостатейная историйка. Вы правы, перечень яств со схожим действием нельзя назвать исчерпывающим.

– Хотя-а-а-а, – протянул лекарь, – не следует исключать и вульгарный яд.

– Ни в коем случае, – согласился Антон Никодимович и добавил: – однако совершенно очевидно, что Двинову противопоказан… то есть был противопоказан арахис. Ведь могло, согласитесь, сие, на первый взгляд, невинное ядрышко спровоцировать смерть!

– То, что еда для одних – яд для других!

– Кто автор сих строк? Лукреций?

Марк Вениаминович кивнул, и на его лице появилось задумчивое выражение:

– Знаете, голуба, все это звучит так правдоподобно…

– Что не хочется верить? – усмехнулся Поликарпов.

– Вот именно! Неужели мы имеем дело с тривиальным несчастным случаем? Что если сенатор перепутал угощение и пал жертвой собственной невнимательности! Оно и не мудрено, когда из супницы вылавливают дохлятину. Старик занервничал и допустил ошибку. Роковую!..

– Невозможно, – вставила барышня, о которой все забыли. – Барин кушали токмо из своей красивой миски. Ну, с царскими цацками, понимаете?

– Царскими цацками, сударыня? – удивился доктор.

– Вы говорите о вензеле Его Императорского Величества? – приподнял черную бровь полицейский. – Мы видели такой на тарелке в кабинете Двинова.

Девушка утвердительно затрясла головкой.

– Разумно-с, – похвалил сыщик и разом скис.

– А вы… уверены, мадемуазель? – спросил врач.

– Полностью! Никогда на моей памяти Семен Николаич не допускали промашек. Что вы! Ножкой топали, если вдруг не та посуда… Страшное дело! О прошлый год…

– Значит, случайности нет, – перебил Захаров. – Все-таки мы имеем дело с намеренным отравлением.

К удивлению чиновников полиции служанка вновь возразила:

– Воля ваша, господа, но уморить хозяина никто не мог! Он ужасненько боялся врагов и тайных подсылов, поэтому Авдотья пробовала кажное блюдо. Будь в кексах отрава, кухарка давно бы преставилась. Вот вам крест!

– Авдотья?!

– Кухарка?!

Барышня озадаченно уставилась на допрашивающих. Первым нашелся опрятный толстячок:

– Мне бы хотелось знать, милая, кто вы такая и почему Зыков выдал вас за мадемуазель Евдокию?

– Меня зовут Маша. Я – горничная. Что значит выдал?..

Чиновники переглянулись.

Захаров сказал довольно:

– Он ко мне челом, а я уж знаю, о чем… Говорил же, дворецкий чего-то темнит. Как чувствовал!

– Он у нас хитрый, – согласилась барышня. – Харя ехидная. И прыткий больно. Чистый лис…

Поликарпов удрученно молчал, потому что, когда увидел девушку, внутренне поразился несовпадению. Кружевной передник – не самый привычный наряд для поварихи. Впрочем, в жизни и не то бывает! Его, к примеру, все, кто имел удовольствие общаться исключительно эпистолярным манером, отчего-то воображали стройным, атлетическим господином, добрым и благородным, с тонкими чертами лица, голубоглазым, кудрявым. А при встрече лицезрели грузного щеголя, с тонкими усиками, прилизанной куафюрой, галантного, едкого, тонкого ценителя вин и дам. Он был совершенно не похож на чиновника Министерства внутренних дел. Ведь настоящий полицейский, согласно всеобщему представлению: вислоусый, высокий и здоровенный, охранитель покоя и порядка, блюститель закона, верный сын отечества. При взгляде на такого, даже без форменного мундира, против воли ищешь саблю на ременной перевязи, а когда узнаешь, что перед тобой и впрямь городовой, снова высматриваешь, где, черт возьми, эта сабля.

Словом, тут не угадаешь. Вот и вышла промашка…

Антон Никодимович впился пухлыми пальцами в подлокотник кресла и подался вперед.

– Мария, пожалуйста, кликните нам господина Зыкова. Это очень срочно!

Служанка выпорхнула за дверь.

– Послушайте, Захаров, у меня очень нехорошее предчувствие.

– Да. Надо полагать, кухарка замешана, – заключил лекарь, откинувшись на мягкую спинку.

Поликарпов наградил его осуждающим взглядом.

– Не будем делать поспешных выводов, mon ami[10], – укорил он приятеля. – Хотя я не могу вообразить, как при сложившихся обстоятельствах дело могло обойтись без ее участия.

Раздались шаги.

– Это, должно быть, Зыков, – прислушался Марк Вениаминович.

Догадка оказалась верной лишь наполовину. В обществе камердинера в светлицу вошла (нет, правильнее сказать – ворвалась!) Лариса Семеновна Вишневецкая. Чопорный слуга прикрыл за хозяйкой палисандровую створку.

Дочь покойного сенатора явилась в столь взбудораженном состоянии, что долго не могла начать говорить. Наконец она набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

– Кто здесь старший? Вы?!

Ее яростный взор впился в блюстителя порядка. Поликарпов приподнялся, не расплескав ни капли достоинства.

– В чем дело, мадам?

– Еще спрашиваете?! Я – новая владелица особняка. Как смели вы, крапивное семя, закатиться ко мне в дом и начать расследование, предварительно не заручившись дозволением? Вы, Марк Вениаминович, тоже, между прочим, хороши… Могли хотя бы зайти и поздороваться!..

– Прежде всего, умоляю, сядьте!

Вишневецкая полыхнула очами, и, не найдя весомых контраргументов, рухнула в кресло. Аккурат напротив коротышки.

– Так что вы можете сказать по этому поводу?

– Я бы сказал, дорогая Лариса Семеновна, что вы совершенно правы, – спокойно произнес сыщик. – Нам нет прощения.

Странно, но ответ совершенно удовлетворил разгоряченную даму.

– То-то, господа! Я просто выхожу из себя, когда сталкиваюсь с неуважением…

– И в мыслях не было, мадам.

Следом прозвучали неловкие извинения доктора Захарова. Казалось ситуация благополучно разрешилась, но тут несносный толстячок добавил:

– А теперь, если не возражаете, сударыня, я попросил бы вас удалиться. Мешаете-с. Дел по горло! Пожалуйста, не отлучайтесь из дома, позже нам потребуется вас допросить.

– Д-допросить! Меня-а-а!..

– Именно! Когда закончится истерика. Что касается вас, Зыков, потрудитесь объяснить, чего ради вы пригласили мадемуазель Марию, в то время как я выразил желание, притом довольно недвусмысленное, сперва побеседовать с кухаркой Евдокией? И думайте живей: возможно, на кону человеческая жизнь…

Услыхав это, фурия-хозяйка замерла с открытым ртом. Любопытство – лучшее снадобье от обид!..

Дворецкий ответил с невозмутимостью египетского сфинкса:

– Прошу прошения, сударь. Однако вы изволили употребить выражение «лучше всего начать», тем самым предоставив мне право выбора. Вдобавок…

– Ну, это черт знает что… – покачал головой Захаров.

– Вдобавок, – продолжил Зыков как ни в чем не бывало, – Евдокию нигде не могут найти.

– Как это возможно?! – удивился доктор. – Дом, конечно, велик, но…

– В обязанности кухарки входит ежедневный поход за провиантом. Должно быть, еще не вернулась…

Поликарпов опрокинул стул.

– Скорей, – сказал он. – Нужно спешить. Ос-спади, я так и думал…

Захаров схватил увенчанный красным крестом чемодан и ринулся догонять товарища. Вишневецкая ошеломленно покосилась на слугу.

– Что здесь происходит, Миша?!

Дворецкий не смог внятно ответить на заданный вопрос, и Лариса Семеновна с недоумением удалилась.

– Стойте, Поликарпов! Чего мы несемся как на пожар?

– Наддайте шагу, друг мой. Женщине грозит опасность!

– Какая еще опасность? Из-за чего?

Сыщик остановился посреди белоколонного вестибюля и, держась за бок, пропыхтел:

– Смертельная! Из-за царских цацок…

Гастролеры

Андреев день, вторник, полдень

Щекотливость положения кухарка уразумела не сразу. Еще вчера затея представлялась идеальной. Не план, а пряник, персик-сахарок… Чудо как хорош! Раз – и все зайцы, что называется, насмерть. Как говорит братец: «Барыш в кармане, душа на аркане». И главное – без малейших подозрений, никакого риска. Почти.

Узнав о смерти сенатора, Евдокия честно прислушалась к ощущениям. Ручьем хлынули слезы. Одно дело желать смерти изменнику, мечтать об этом, и совсем другое – глядеть на бездыханное тело.

Мерехлюндии – дрянной помощник в трудных начинаниях. Всякое дело следует завершать. Тем паче такое!..

Хорошо, есть максима: у меня все лучше всех! Тоже, между прочим, брат научил. Добрая фраза, правильная. Произнесешь такую вслух (или про себя, неважно!) – беды вмиг отступают.

Едва успокоилась, – новая докука. По фамилии Поликарпов. Что за нелегкая его принесла?!

Угрызения совести подвинулись, уступая место страху разоблачения. Кто бы мог подумать, что полиция явится так быстро. Напомаженный толстяк обязательно сунет нос на кухню.

Но иного пути нет. Взялся за гуж…

Авдотья набросила меховое манто, узелок с барскими драгоценностями перекочевал из тайника за пазуху, каблучки пересчитали ступеньки заснеженного крыльца, солнце ударило в глаза, столица распахнула объятья. Все, теперь главное – не оглядываться.

«У меня все лучше всех!»

Шаг, другой, третий. Вот и соседняя улица.

Тройка, будто в сказке – сплошь из белых рысаков, пронеслась мимо, двенадцать подкованных копыт глухо простучали по утрамбованному снегу. Приземистые резные сани исчезли за углом, оставив глубокую колею.

Пусть себе едет. Извозчик ни к чему. Тут недалеко, ног, небось, не сотрешь. Да и денег жалко. Хотя от этого можно и нужно потихоньку отвыкать…

Евдокия сторонилась людных мест, стараясь держатся в тени домов, липла к желтоватым, искрящимся от инея стенам. Нижние окна глядели на проспект сквозь ледяные узоры, таращились, словно залепленные бельмами очи. Девушке не хотелось привлекать к себе внимание. Правда, никто на трусливую зайчиху особенно и не заглядывался. Дама как дама. Ей, понятно, так не казалось. На воре, как известно, шапка горит!..

Декабрьский ветер прошелся по щекам будто свеклой. Но мерзло только лицо. Манто хозяйки не шло в сравнение со старенькой бекешей. Ласково и отрадно! Телу и особенно душе. Больше проклятой разлучнице в бесценном меху не красоваться. Ирина получила, наконец, по заслугам.

И все-таки понятно, отчего так случилось… Красота здесь совершенно ни при чем. Нет, Ирина, конечно, молода и очаровательна, но разве сама она дурнушка? Вздор, вздор и еще раз вздор! Просто… когда долго живешь с мужчиной, перестаешь его хвалить. Восторгаться. Сильная половина человечества падка именно на восхищение. Ни на домашний уют, ни на стол и даже ни на мягкую постель, а именно на преклонение. Вот истинный залог обольщения! Почеши нарциссу за ушком, поохай-поахай его свершениям, и все – бастион пал. Ступай развешивать новые шторы, выбирать мебеля и переставлять сервиз.

Ирина Двинова знала сию, прямо скажем, нехитрую науку на ять. Едва объявившись в Петербурге, захомутала Рылеева (с его привычкой к самолюбованию это было не так уж и трудно), затем отдышалась, поглядела по сторонам и… переключилась на более выгодную партию. От содержанки поэта до законной супруги вдовца-сенатора – путь недлинный.

О метаморфозе из кухарки в сенаторши Евдокия не думала. Все одно ничего путного бы не вышло! Довольно того, что все эти годы они с Семеном были вместе, делили кров и ложе. Конечно, она много что освоила, но истинной леди так и не стала. Если в битве за речь и манеры худо-бедно одержана победа, то образ мысли оставался прежним, провинциально-крестьянским.

Вообразить этакую спутницу в свете решительно невозможно! Двинов раз было представил ее гостям, хорошо, обошлось без массовой ретирады. Евдокия вечер напролет втолковывала дамам, сколько куда помещать укропа, как правильно резать лук и довольно ли двух яиц на завтрак. Накрахмаленные белоручки слушали, вытаращив зенки и раскрыв рты.

Не стать курице жар-птицей, сколько золота не цепляй! Теперь побрякушки наличествовали, грели сквозь парчовый сверток разбитое сердце.

Осталось всего ничего: маленький спектакль (а выражаясь по-господски: инсценировка) – и дело, почитай, в шляпе…

«У меня все лучше всех!»

Девушка воровато обернулась, под башмачками хрустнул свежий наст переулка. Безымянного и глухого.

Ни души. Кажется, рано пришла. Ништо. Сейчас пожалуют, родимые.

Минута, другая. Никого. Сколько прикажете мариноваться?! Тяжело иметь дело с кретинами!..

Заскрипел снег. Из-за угла пролегла длинная тень, следом нарисовалась мешковатая фигура.

Авдотья замахала:

– Я здесь!

Человек повернулся, протер глаза – после залитого яркими лучами проспекта закоулок казался непроглядным. Ладонь поднялась в приветственном жесте, губы растянулись в улыбке.

– Почему один? Где остальные?.. Погоди-ка! Ты?! Аааииии….

Крик перешел в визг.

Тускло сверкнула сталь. Некто в бесформенном пальто в два прыжка сократил расстояние, лицо девушки залепила черная перчатка.

Горло щелкнуло, точно перезрелый кабачок, нос противно забулькал, сугроб бросился навстречу.

***

– А я говорю, сунуть мертвяка в полынью и дело с концом! – потрясал нечесаной бородищей тонкий, словно палка, детина.

В бездонной утробе плюгавенького собеседника урчало, оттуда доносились тошнотворные звуки, но он упрямо вливал дешевый сбитень, пока последняя капля не шлепнулась на язык, а по бритому подбородку не заструились остатки напитка.

– Сколь можно баять, Варавва? К покойничку завсегда надобно приматывать груз. Уж будьте любезны!

– То летом! А зимой речка сама приберет. Под лед утащит…

– Под лед, под лед… – передразнил лысый, новая баклага застыла подле толстых губ. – А ну как вынырнет жмурик из проруби? Пойдут бабы стирать, а там – извольте знакомиться. Хе-хе-с!

Беседа оборванцев заглохла с появлением трактирного. О заплеванный стол брякнули глиняные кружки.

Чернобородый глотнул пенного, в беззубом рту захлюпало, из горла послышалось радостное мычание. Мол, сейчас допью и выдам дельную мысль.

– И плевать! Зато шухера меньше, чик и готово!.. Кто ведает, куда течение занесет? Пока рядятся да репы чешут, след простынет.

Плюгавый закатил глаза под лоб.

– Что, иван[11], рожи корчишь? Хошь нынче спробуем? Обчистим баклана и макнем в Неву! Увидишь, по-моему выйдет.

– Я те макну! Кого деловые Вараввой кличут? Того, кто не облопывается! Кого с бутором не определяют, кровянку не шьют… Тебя сколь разов легаши отпускали в сильном подозрении? Два, три? Не счесть! А кто пособляет? Советы дает? То-то!

Брови худого сползли к переносице.

– Я – честный тырщик! Не рванина!

– Велю, сявкой будешь, – прошипел бандит, точно пробитый самовар. – Супротив честного ивана ты тля, понял?

Физиономия разбушевавшегося коротышки стала масляной, как блин. Примирительно подмигнул, сказал вкрадчиво:

– Ништо. Охолонь, Вараввушка. Выпей еще пива. Условились же, в столице по музыке не ходим. Не промышляем, стало быть. Сидим тихонько у Забияки на малине. Был разговор?

– Ну был. Да ведь…

– Что еще? – спросил иван.

– Какой это карантин, если мы выпотрошим Забиякину сестру? – ответил косматый вопросом на вопрос.

Толстомордый махнул рукой.

– Здесь дело иное. Мы ж не взаправду! Пошумим и будет…

– А какая разница? Люди-то все одно на нас подумают. Гастролеры трупаков не оставляют!..

«Устами младенца глаголет истина, – напомнил себе маститый вор. – Варавва – взрослый мужик, но по части опыта, словно дитя. И вот, пожалуйста, брякнул в самую точку!»

План Евдокии – родственницы человека, укрывавшего банду гастролеров, подкупал надежностью и простотой исполнения. Разгневанная на барина кухарка сулила невиданный куш, всего и нужно – изобразить грабеж. Оставить в глухом переулке следы драки, бросить краденую вещицу. Не обнаружив тела, власти припишут акцию знаменитой шайке и не станут искать повариху. Воровство – собственно, самое трудное – ложилось на ее хрупкие плечики.

Проще пареной репки! Брат и сестра выиграют свободу передвижения и отправятся домой, в далекую Тобольскую губернию, а обеспечившие инобытие бандиты получат часть добычи и спокойно перекочуют в следующий город. Без лишнего труда и проблем…

Да верно ли это?!

Глуповатый космач, черт побери, прав!.. Их так на так будут искать. Притом не менее, а может, даже более основательно. Подлипалы уверятся, что имеют дело с мокрухой. Вопрос: не проще ли и впрямь порезать сообщников, бросить в ледяные воды и оставить себе все деньги?

– Слышь, иван, а может, из попутчиков котлету сварганить, хрусты забрать? Ишь лагодники! Им гулять за чужой счет, а нам что? Миноги кушать? Э, нет, слуга покорный!..

Мужчины выпили, глядя друг на друга, затем круглолицый процедил:

– Твоя правда, Варавва. Девку ладно, а как Архипа кончать будем? Мы с тобой – народец хлипкий, от щелчка склеимся. Не зря его на скотобойне Забиякой нарекли. Это, я слыхал, с польского языка значит убивец. Бычков, коров молотом промеж ушей крестит, оттого и забойщик. Забияка, по-пански…

– Сам знаешь, браток. У меня на такой случай перышко имеется. Раз – и в дамки!..

– Все! Хорош базарить. Забияка пожаловал. Наливай…

Кружки они с Вараввой поставили разом, лица одновременно повернулись в сторону вошедшего.

Огромный парень шел в их сторону в развалку, как медведь. По румянцу на облепленных юношеским пухом щеках угадывалось волнение.

– Пора! – пробасил он с легким трепетом вместо приветствия. – Отсель за третьим домом. В подворотне. Скорее, а?

Деловые молча поднялись со скамьи, качнулись в сторону выхода. Прежде чем покинуть кабак, толстогубый кинул на стойку двугривенный, смачный шлепок по заду стряпухи разнесся над головами притихших завсегдатаев.

***

Судя по рытвинам на снегу, убийца скрылся в том же направлении, откуда пришел. Иван облегченно вздохнул – кто-то сделал за них половину работы и не взял ни шубей, ни побрякушек. Бусы искрились на распластанной шее, тягаясь в блеске со свежей порошей.

Темя кухарки покоилось на коленях Забияки, огромные пальцы теребили безжизненные локоны. Когда троица появилась в закутке, барышня еще дышала. Узнала брата, просипела:

– У меня все… лучше всех…

Архип не проронил ни слова. Румянца на щеках как не бывало, глаза поблескивали непривычной сталью.

Воры переглянулись. Чернобородый потянул из рукава нож, толстяк едва уловимо качнул головой. Не сейчас.

Иван опустился на корточки рядом с жертвой.

– Лови!..

Мешочек с цацками описал в морозном воздухе дугу, серебро звякнуло в ладони Вараввы. Деловой покосился на убитого горем забойщика. Те же неторопливые движения, тот же отсутствующий взгляд. Ладно, спробуем еще.

Стянуть дорогое манто с покойницы оказалось куда сложней, пришлось выдернуть тело из лапищ сообщника. Тот не возражал. Казалось, земное его более не интересовало.

– Пошли что ли, Забияка, – неуверенно прогудел предводитель банды. – Бери сеструху и айда за нами, нельзя оставлять ее здесь.

Удивительно, но бугай послушно исполнил указание. Гастролеры вновь обменялись взглядами. Похоже, трудностей не возникнет.

Двинулись в обход главных улиц, стараясь держаться в тени зданий. Благо, река за углом.

Прорубь чернела декабрьской водой. Толстяк указал Архипу на лед.

– Клади ее здесь. Мы с Вараввой сами все провернем. Знаю, тяжело. Но это ничего, браток. Ты потерпи, отпустит. Сейчас управимся и на малину, отлежишься, войдешь в спокойствие…

Лохматый вор сочувственно покивал, костлявая ладонь скрылась в широком рукаве.

Забияка исполнил повеление и тупо уставился на артельщиков.

– Прощаться будешь? – спросил иван.

– Нет.

– Как знаешь…

Злодеи склонились над убитой привязать к ноге камень. Архип коротко глянул поверх голов, никого. Скользнул в заплечный мешок, мышцы взбугрились под весом молота.

Хрясь, хрясь.

Пенные волны бесстрастно сомкнулись над двумя телами: пухлым и сухопарым. Евдокия осталась лежать подле ледяной купели. Рука не поднялась.

Из ближайшего трактира накатывали запахи жареной телятины. Архип Забияка понимал, дорога в Тобольск будет долгой. Молодому и здоровому детине понадобится много сил. Хорошо, деньжата имеются!..

«У меня все лучше всех!»

Настоящая Россия

Филарета Милостивого, среда, утро

Ресницы Поликарпова дрогнули, веки отворились, и наполненный тоской взгляд уткнулся в каменный свод. Слух терзала капающая с потолка вода. Кап-кап-кап… Истинная пытка!

Чиновник с кряхтением приподнялся на ложе. Воспоминания нахлынули одновременно с ароматами. Настолько мерзкими, что о их происхождении не стоило и гадать!..

Испытывать гостеприимство тюремного острога довелось со вчерашнего вечера. С того самого момента, когда они с Захаровым обнаружили беглянку. Труп кухонной девки лежал подле чёрного зева прожорливой речной утробы, ледяная вода плескалась в каком-то вершке от бледного чела.

Господи, сколько теперь предстоит ночных кошмаров?

Записка о возмутительных действиях городской стражи сегодня же ляжет на стол его высокопревосходительства! Ну или завтра… Во всяком случае, не позднее минуты, когда недоразумение разрешат и открытие решётчатой двери сопроводит торжествующий скрип. Нет, горн, возвещающий приближение свободы!

Каков навык рядовых блюстителей правопорядка, коль скоро эти болваны не в состоянии отличить злоумышленников от добропорядочных граждан?! Стоило им с Марком Вениаминовичем припасть на колени подле жертвы, как трель десятка свистков пронеслась над Невой, словно пушечная канонада. Поди объясни разгорячённому служаке, что перед ним не «окаянный смертоубивец», а должностное лицо Министерства внутренних дел.

Толстые пальцы заученным движением устремились к полам сюртука, из горла вырвался клокочущий вздох, давеча, при аресте, отлетели все пуговицы. Между прочим, с изображением двуглавого орла!.. Галстук из алого мака превратился в раскисшую хризантему, отложной воротничок болтался на затекшей и покусанной клопами шее.

О попытках согреться, накрывшись верхней одеждой поверх казённого одеяла, не следует и вспоминать.

«Вот она – настоящая Россия, – удручённо подумал Антон Никодимович. – Душа отчизны кроется не в блеске великосветских раутов и не в пышном сиянии эполет. Нет, она совсем в другом месте. Где нужда и ежедневная борьба за место под солнцем. Например, здесь».

Тучный сыщик вновь откинулся на соломенную подушку, так, пожалуй, удобней предаваться хандре. Мысль резвой белкой скакала по древу нечаянной (откровенно говоря, не очень-то и ловкой!) аналогии.

В самом верху, где на восьми ветрах колышется пушистая крона, сидит начальство, чуть ниже – многочисленные ветви: медицинские службы, полицейские держиморды, интенданты разных мастей; и всё это зиждется на огромном стволе, чуть не полностью состоящем из мужичья. С лёгкими зазубринами инакомыслия – деловыми и бунташными элементами.

Боже, что за вздор! Нечего зазря тратить мощнейший ресурс империи – разум Антона Поликарпова! Лучше заняться делом, благо есть над чем подумать…

Осенив себя крестным знамением, старший следователь рывком (вышло не с первого раза) сел, ноги опустились на пол, подошвы коснулись мягкого. В угол с разгневанным писком устремилась хвостатая тень, испуганный вскрик арестанта эхом отразился от стен.

Мясистая ладонь вцепилась в хлебную корку, сей шедевр пекарного мастерства решительно непригоден в пищу. Секунда, и на матрас лег скомканный шарик.

Итак, факт номер один.

Его превосходительство Двинов (упокой, Господи, душу раба твоего Симеона!) преставился не без помощи доброжелателей. Кончина наступила вследствие отравления или в результате реакции организма на пищу. Сие подстроено нарочно!

Пальцы заработали вслед за разогнанным мозгом, второй шарик присоединился к первому.

Факт номер два.

Боясь яда и зная о фокусах собственного пищеварения, сенатор трапезничал из одной и той же посудины – тарелки с вензелем государя императора. Роковое блюдо не могло быть подменено во время ужина, только на кухне. А поскольку в обязанность Евдокии входила дегустация барской снеди, дело не обошлось без её участия. Руководствовалась ли она собственными интересами или была обманута, Бог весть!..

Вереницу крошек дополнил третий, самый крупный, мякиш.

Факт номер три.

Вовлечение кухарки подтверждают трагические события, разыгравшиеся на следующий день после убийства вельможи. Отдавая себе отчёт, что следствие рано или поздно докопается до обстоятельств смерти Двинова, сообщник устранил Евдокию как опасного свидетеля.

Процесс дедукции прервался самым желанным на свете звуком – лязгом ключа в замочной скважине. Коротышка смахнул мучной городок, тело больно ударилось о нары, рассохшиеся доски заскрипели в унисон брани, несвойственной особам 9-го класса.

На пороге возник часовой, с нахохленного мундира тянулись ленточки талой воды.

– Скажите, вахмистр, – сморщился Поликарпов, – неужели нельзя было дождаться окончания снегопада-с?

– Идёмте, господин титулярный советник. Вас ждет товарищ министра.

– Eh bien, merci[12].

«Любопытно, – вздохнул сыщик, – чего мне будет стоить убедить шефа в необходимости продолжить расследование?»

***

– Как хотите, ваше высокопревосходительство, но я не стану закрывать дело, – первое, что произнёс сыщик, выслушав извинения начальства, в коих, к слову сказать, не было и нужды.

Несмотря на улыбку, приводившую в движение острые, точно сабли, усы, товарищ министра выглядел измотанным. Политическая обстановка лишала сна, что в преклонном возрасте чрезвычайно вредно. Междуцарствие (кем-то ловко изобретённый термин!) грозило крахом. Дни напролёт чиновник гадал, чем и когда закончится эта катавасия. В светлое время суток пил кофий, ночами – коньяк, всякое утро начиналось с огуречного рассола.

– И правильно, голуба! – кивнул он. – Нужно разобраться, умер ли сенатор Двинов в результате злого рока, а воровство, содеянное кухаркой, есть независимое злодеяние. Или же Семён Николаич пал жертвой ревнивой гарпии. Впрочем, провидение в лице шайки гастролёров расквиталось с заблудшей овечкой куда суровей, чем закон. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь!..

Поликарпов, успевший привести себя в порядок, опустился в мягкое кресло, привычно закинул ногу на ногу. Лаковый штиблет покачивался в такт настенным часам, об идеально выглаженные стрелки можно было порезаться.

– Готов ручаться, – покачал головой сыщик, отметив впалые глазницы и заросшее щетиной лицо начальника, – гастролёры здесь совершенно ни при чём.

Кофейник завис в посверкивающей запонкой руке, седые брови вскинулись домиком.

– То есть как это?!

– Поименованная вами артель не оставляет за собой трупов. Не брезгует кровопролитием, а прячет результат… промысла.

Товарищ министра наполнил кружку чёрным, как смоль, напитком, подал гостю, блюдце с колотым сахаром протарахтело по столешнице.

– Угощайтесь, государь мой. Так вы говорите, сии изверги не бросают тела жертв?

– Именно! А в данном случае покойница обнаружилась на самом краю полыньи. Несли топить, да передумали? И в столице ранее не шалили… Нет, ваше высокопревосходительство, не их рук дело. Вдобавок у девушки перерезана сонная артерия!..

Поликарпов сделал многозначительную паузу.

Шеф непонимающие нахмурился.

– Так что с того-с?

– На льду почти не было крови. Следовательно, бедняжку убили в другом месте. Надо полагать, ближе к дому сенатора.

С физиономии заместителя начальника императорской полиции разом слетела кислая мина, слеповатые глаза азартно полыхнули.

– Считаете, дамочку убрал сообщник?

– Да, – просто ответил следователь. – Скорее всего, тело кухарки послужило добычей уличной шантрапы.

Шеф захрустел незамысловатым лакомством, буркнул:

– А в речку не скинули, испугавшись приближения стражников. Свистели, черти, точно оглашенные.

Ответом послужил согласный кивок.

Помолчали, думая каждый о своём. Из кучки рабочих бумаг под руку хозяину кабинета перекочевал мелко исписанный лист. Пылинка слетела с рукава Антона Никодимовича, сбитая точным щелчком.

Сыщик поднялся, под грузными шагами скрипнул дубовый паркет, на спинку кресла опустились толстые пальцы.

– О чём задумались, господин следователь? – оторвался от чтения старик.

– Через минуту я смогу дать ответ, связано ли ограбление с гибелью Двинова. Однако прежде спрошу вас сам.

От удивления руководитель всероссийского сыска нацепил пенсне, вопросительно дёрнул голым подбородком (царь Александр не поощрял ношение бород).

– Упоминаются ли в медицинском заключении следы яда?

– Кхм… Пока вы с доктором Захаровым… эм… отсутствовали…

Губы Поликарпова раздвинулись в иронической улыбке. Шеф продолжил с большей уверенностью:

– Помощник Марка Вениаминовича произвёл анатомическое вскрытие, и, если верить рапорту, смерть государственного мужа наступила в результате неприятия системой пищеварения продукта, именуемого арахисом. Нет, батюшка вы мой, никакой отравы…

– Замечательно, – удовлетворенно заметил сыщик. – Мы можем с точностью утверждать, что хищение ценностей из дома Семёна Николаевича не является мотивом убийства.

Товарищ министра навис над столом.

– Откуда такая уверенность? Извольте пояснить!..

– Всё просто, – пожал плечами Поликарпов, довольный разыгрываемой сценой. – Несчастный случай исключается по ряду обстоятельств: тарелка с вензелем, ежедневная дегустация подаваемых блюд…

– Верю-верю, продолжайте!

– Стало быть, случившееся – намеренное причинение смерти. Признайте, яд и проще, и надёжней. Убийца прибег к сложному механизму. Настолько редкому, что не остаётся сомнений, мы имеем дело с высокообразованным человеком. Наверняка вращается в самом козырном обществе. А значит…

– Бабьи побрякушки и драное манто ему необольстительны, – подытожил начальник, разрубив воздух ребром ладони. – Верно-с?

– В целом да, однако из ваших слов можно заключить, будто женщин следует вычеркнуть из списка подозреваемых.

– А это не так?

– Ни в коем случае. Просто драгоценности и меха здесь не играют роли.

Усы-сабли дрогнули в довольной ухмылке.

– Пре-вос-ход-но! Значит, негодяй – кто-то из домочадцев или гостей покойного сенатора. Немедленно возвращайтесь туда и посадите его на крючок!..

Поликарпов с достоинством поклонился, окрик раздался, когда до двери оставалось рукой подать.

– Вот ещё что. Обязательно допросите Милорадовича! И не забудьте отметить сие в протоколе.

Сыщик мягко, точно отъевшийся кот, развернулся на каблуках, взметнул холёную бровь. Товарищ министра сухонько рассмеялся, указательный перст скрючился в призывно-заговорщическом жесте.

Приблизившись к рабочему столу, Антон Никодимович взглянул на протягиваемый документ. Безликий канцелярский почерк складывался в чудовищное послание:

«Моё намерение неподвижно и освящено покойным моим благодетелем и государем. Твоего предложения прибыть скорее в Петербург я не могу принять и предваряю тебя, что удалюсь ещё дальше, если всё не устроится в согласность воле покойного нашего государя».

Подпись отсутствовала, но она и не требовалась. Строчки могли принадлежать только…

– Константин Павлович отрёкся?!

– Точно так-с, голуба. Как видите, мне состряпали точный списочек. Отсель простирается настоящая Россия! Генерал-губернатор более не в зените. Потому и настаиваю на его допросе.

Капля холодного пота скользнула по спине, трясущаяся рука выудила из нагрудного кармана платок, лоб пошёл испариной. Не от перспективы конфликта с нынешним владыкой столицы: в конце концов, он всего лишь подозреваемый. Дух захватывали грядущие перемены…

– После занесите бумаги в приёмную, оставлю визу. Так сказать, не в службу, а в дружбу!..

Пустой капкан

Филарета Милостивого, среда, вечер

После заката метель стихла, фонари выхватывали из темноты голубоватые сугробы, парковые скамьи нахлобучили пушистые шапки, легкий ветерок просеивал с ветвей ледяную муку. По занесенным тропкам фланировала чистая публика, бородатые извозчики – единственные представители народа в этой части Петербурга. Куда ни ткни – всюду дома превосходительств и сиятельств, таблички на чугунных оградах бахвалились именами купцов и государственных деятелей.

Держась освещенного пространства, по дорожке брели двое: коренастый господин при изящных усиках и лаковой трости и длинный, точно кавалергардская пика, обладатель клетчатого макинтоша с пелериной. Второй неутомимо месил снег, торя стежку для первого.

– Отличный вечерок, не так ли, Захаров? – промурлыкал толстяк, напоминающий шерстяной клубок, пальто обтягивало грузное тело, пуговицы трещали при каждом шаге, норовили отлететь. – Хорошо, не стали брать ваньку, легкий променад способствует работе мозга. Нам предстоят великие дела!

– Безусловно, – вздохнул сухопарый и с укоризной поглядел на товарища. – Поликарпов, вам не приходило в голову обновить гардероб?

– Что за вздор, mon ami?![13] Этот мне сшили на заказ всего год назад! Между прочим, труд великолепного еврейского портного… Благо, он не слышит! Вам стоит поучиться деликатности.

Спутник коротышки проявил деликатность глубокомысленным молчанием, глаза закатились под лоб.

– Можно сказать, пришли, – буркнул он, рука, покрасневшая от мороза, ткнула в имение сенатора. – Вы так ничего и не объяснили. Поде́литесь соображениями? Или мне вновь корчить из себя болвана?

– Вам следует носить рукавицы, старина, – поежился сыщик. – Что касается дела, мы обладаем равным количеством информации. Право, зачем Господь дал человеку разум? Не отвечайте, вопрос риторический. И сотрите кислую мину, сейчас я все разжую.

– Очень на это надеюсь.

– В сущности, картина преступления известна. Двинов убит кем-то из ближайшего окружения. Кухарка, выступившая в качестве сообщницы, последовала за хозяином, отстав на полдня. Нужно выяснить, кто это сделал, только и всего… Пара допросов, глядишь, ниточка и потянется.

Захаров не удержался:

– И правда! Камень с души…

– Видите, ничего сложного, – в очах следователя полыхнул лукавый огонек.

– Надо полагать, убийца – лицо, которое подбрасывало тайному советнику крыс, – невесело усмехнулся Марк Вениаминович.

– Та, в супе, была не единственной?!

– Разве я об этом не упоминал?

Поликарпов замер точно вкопанный, по лицу побежала тень, губы зашлепали в беззвучном диалоге с самим собой. Наконец он произнес:

– Конечно! Вы правы, mon ami![14] Как всегда, брякнули глупость и попали точно в цель…

– Рад стараться, Антон Никодимович. Но… зачем негодяю так поступать?

– Для устрашения жертвы и причинения ей морального вреда.

В голосе доктора прозвучал мягкий упрек:

– Вечно вы, юристы, шпарите сухими терминами. Речь идет о страданиях души!..

– Подобные сентенции не приличны слуге медицины! Вот и крыльцо. Будьте любезны, друг мой, дерните колокольчик. Становится зябко.

Пальцы цвета вареных раков обхватили заиндевелый шнурок, из глубины помещения донесся звон, резная створка хрустнула свежей наледью.

– Зыков! – обрадовался служитель Фемиды, цепкий взгляд шарил по удивленной физиономии камердинера. – Вы-то мне и нужны! Скажите, пожалуйста, когда объявилась первая тварь?

Брови слуги поползли вверх.

– Excusez-moi, monsieur?[15]

– Крыса…

– Ах да! Пожалуйста, заходите. Жуткий сквозняк.

Запорошенные цилиндры переместились на тумбу, под ними тотчас растеклись лужицы, дворецкий принял у гостей верхнюю одежду.

– Уютная гостиная, – одобрил Антон Никодимович. – Так что насчет грызунов, милостивый государь?

– Вы все знаете?

– Надеюсь, что да, – полицейский наградил приятеля испепеляющим взглядом.

Зыков собрал лоб в гармошку.

– Дайте-ка подумать. Впервые это случилось… в самом начале осеннего мясоеда.

– Экая точность! А вы молодцом-с…

– Сие нетрудно, – поклонился управляющий. – Именно в этот день господин изволили венчаться.

Чиновник Министерства внутренних дел подозрительно сощурился, замшевая перчатка взлетела над головой, предвосхищая реплику Захарова.

– Вы хотите сказать: первый хвостатый супостат возник на пороге одновременно с Ириной Витальевной?

– Получается так, милостивый государь.

Сыщик и врач переглянулись.

– Дома ли хозяйка? Нам желательно с ней повидаться.

– Разумеется, господа! Следуйте за мной.

Взор Поликарпова устремился вслед за жестом слуги, наверх уводила драпированная парчой лесенка, невообразимо длинная и крутая.

– Если вас не затруднит, батюшка, пригласите мадам сюда.

***

Молодая вдова не заставила себя ждать. Легкое кремовое платье шуршало дорогим барежем, гладко зачесанные волосы и по-детски оттопыренные уши придавали лицу выражение наивности и чистоты.

Доктор приветствовал ее галантным поклоном, губы Поликарпова замерли в двух вершках от затянутой в перчатку руки.

– Господа, не прикажете водочки? На улице лютый мороз!

Приотстав от хозяйки на шаг, черной тенью скользил дворецкий, серебряный поднос едва уловимо подрагивал при ходьбе. Кристально чистая слеза катилась по круглому боку графина, изысканные стопки жались к нему, точно цыплята к курице.

– Non, merci[16].

– Пожалуй, – обрадовался Захаров, голова запрокинулась назад, из горла вырвалось довольное кряканье. – Хороша, чертовка. Можно еще?..

– Разумеется, – улыбнулась Ирина. – Зыков, оставьте угощение и ступайте. Уверена, беседа не предназначена для чужих ушей.

Антон Никодимович вежливо склонил голову, благодаря девушку за гостеприимство и выражая одобрение деликатности.

– Итак, – произнес он, едва слуга удалился за дверь, – вы родом из…

– Семейства Татищевых. Мой батюшка – столбовой дворянин. Правда, имение наше захудалое, душ всего с десяток.

Полицейский удовлетворенно смежил веки, будто ждал именно такой ответ.

– Вы не смотри́те, господа, что манеры дурны. Человек может покинуть деревню, однако на моей памяти ни разу не случалось наоборот.

– Что вы, сударыня. И в мыслях не было. Так когда это произошло? Исход из сельской пасторали?

– Вы слишком вежливы, сударь, чтобы напрямую спросить, давно ли завязались отношения с Кондратием Федоровичем, не так ли?

Мужчины озадаченного поглядели друг на друга.

– Два года тому назад. Я знала, поэт не свободен…

– Женат-с.

– Какая, в сущности, разница? – пожала плечами дама, очевидно, не имевшая привычки смущаться. – Главное, мы были счастливы.

Захаров озадаченно выпятил подбородок, очередной фужер мелькнул в тонких пальцах. Спиртное притупило контроль над мимикой, оттаяли руки, кожа приобрела нормальный оттенок. Зато нос сделался похожим на сливу. Почесав его кончиком ногтя, доктор заметил:

– В таком случае… отчего…

– Расстались? – усмехнулась Ирина Витальевна. – Помилуйте, ведь никаких перспектив-с. Господин Рылеев небогат, обременен иждивением. Выпал случай, познакомилась с сенатором Двиновым, грех не воспользоваться. Только не думайте, пожалуйста, будто действия продиктованы меркантильностью. Я любила мужа!..

Усы чиновника Министерства внутренних дел задумчиво встопорщились. Слуга медицины гнул свою линию, оттянув воротник, спросил:

– Но ведь денежный интерес нельзя списывать со счетов?

– Разумеется, нет! Как видите, я с вами честна. Совершенно. Чем плохо? Надежное плечо, деньги, семья. Этого желают все женщины, без исключения. Большинство лукавит, играет на публику. Я – нет!

– Это видно, мадам, и вызывает неподдельное уважение, – заверил Антон Никодимович, взгляд, полный хвальбы, метнулся в сторону товарища.

Понятливый Захаров расцвел, ко рту взметнулась новая порция казенной. Глоток – за пазухой будто чиркнули серником. Хорошо!

– Теперь вы получите часть наследства и, вероятнее всего, надолго забудете слово нужда, – заявил он чуть развязано.

– До конца жизни! – серьезно ответила вдова. – Еще останется на вспомоществование. Как считаете, милостивые государи, не будет слишком кощунственным дать Рылееву тыщенку-другую ассигнациями? Кондратий Федорович не оставляет меня в горе. Истинный джентльмен, правда, немного забубенный. Увлекся каким-то прожектом! Нет, лучше подождать. Будет обидно, коль средства утекут словно вода сквозь пальцы.

«Железная дамочка, – подумал Поликарпов. – Такая, верно, съест и не подавится»

– А вы… до сих пор, – начал было спущенный с поводка лекарь, недвусмысленное покашливание заставило его умолкнуть.

– Благодарю за уделенное время, мадам, – поспешил откланяться сыщик, увлекая приятеля за собой.

***

Шаги разносили гулкое эхо, лестница извивалась точно змея, по стенам плясали огоньки, рождаемые масляным светильником. Столетняя кладка таинственно посверкивала инеем.

– Зачем вы упросили дворецкого сопроводить нас в подвал? – тер лицо Марк Вениаминович, каждое слово окутывалась паром. – Не понимаю!

Поликарпов не удостоил его взглядом, буркнул через плечо:

– Уж не за новой порцией водки, друг мой! Будьте покойны-с.

– Ладно вам, старина… Выкладывайте!

Сыщик вздохнул.

– Хочу проверить, можно ли здесь разжиться грызунами. Где-то же она их брала?

– Она? – доктор на секунду замешкался, подошва нервно шаркнула, по ступеням покатилось мелкое крошево. – Полагаете, Ирина – и есть душегуб?

На сей раз полицейский счел возможным обернуться, палец-сарделька коснулся губ. Мгновение, и чиновник торопливо засеменил вниз, пятно света исчезало вслед за удаляющимся слугой.

– Судите сами, mon ami[17]. Во-первых, госпожа Двинова имеет сравнительно невысокое происхождение и решительный нрав. Много лет провела в деревне. Изловить крысу для нее – раз плюнуть. Так?

Захаров шевельнул плечом.

– Допустим. Литератора с сенатором она как-то поймала…

– Во-вторых, нашествие сей погани совпадает с моментом ее появления в доме,

– А это уже факт, – согласился на глазах трезвеющий лекарь.

– В-третьих, наличествует мотив. Вдове отписано целое состояние. И, что самое отрадное, больше не надобно терпеть престарелого муженька. Толку от него, как от французского недуга, благо, легче избавиться!.. После можно вновь соединиться с душкой поэтом. Согласны?

– Пожалуй. Хотя-а-а-а… вторая часть утверждения скорее домысел, голуба.

Коротышка засопел, признавая собственную неправоту. Черт, да когда закончится эта лестница?!

– В-четвертых, задайте себе вопрос: чьи драгоценности и манто достались кухарке? Было ли это кражей? Или…

– Наградой за исполненную службу!.. – догадался судебно-медицинский эксперт.

– Верно.

Снизу послышался раскатистый оклик Зыкова:

– Никак пришли, ваши благородия! Он самый и есть… Погреб!

Аккуратно, чтобы не испачкать новую обувь, Поликарпов шагнул внутрь земляного грота, взгляд пытливо обежал видимое пространство. Из узкого лаза вывалился Марк Вениаминович, плечи декорировались снежной бахромой, из легких вырвался свист:

– Ого! Внушительная кладовушка! Горазды же вы шуметь, старина. Зычно, под стать фамилии…

Камердинер, любивший, когда его называли по имени, поежился от сырости. Но виду не подал. Фрак, столь удобный на светских раутах, и не думал греть надменного владельца, обрамленные бакенбардами щеки посинели, напоминая баклажаны в густой листве. Хорошо, гости озаботились перед спуском дернуть с крючков верхнюю одежду.

– Скажите, любезный, – проворковал Антон Никодимович, – не водятся ли в местных палестинах пушистые мерзавки?

– Чего?

– Крысы…

– А! Да этакого зверья здесь навалом!

Поликарпов торжествующе уставился на доктора, пухленькие ножки незаметно вернулись на уступ.

Дворецкий самодовольно прищурился, рука обвела полки с запасами провианта, точно сабля боевого генерала.

– Третьего дня поубивал заразу!

– Простите?..

– Свел на корню! Камердинер соседнего имения присоветовал добрую отраву. Все… больше ни одной усатой сволочи. Капкан, доложу я вам, перед ними совершенно беспомощен. Сколь ни заглядывал, пуст.

Захаров с опаской глянул вниз.

– Надеюсь, он не поджидает нас во мраке? Этот ваш дружок со стальными зубами!..

– Тут сложность, – смутился управляющий. – Нигде не могу его отыскать… Как сквозь землю провалился!

Царскосельский крысолов

Пророка Аввакума, четверг, полдень

Антон Никодимович вздохнул и сунул в рот еще один блин. Хлоп. Лакомство исчезло, точно сухое полено в камине. Перед лицом замерли украшенные блестяшками – не кольцами-перстнями, а жиром – пальцы. Вторая рука стискивала кружку пива. Дешевого, сваренного на продажу станционным смотрителем.

Невзирая на плотный завтрак, сыщик заявил, что он, черт подери, голоден! Обзавестись на дорожку приличной снедью было негде. Благо, коротышке того и не требовалось.

Покачивающийся на соседнем пуфе Захаров таращился на гурмана с нескрываемой укоризной. Обедать в карете – все равно что справлять нужду в театральной ложе.

– Голуба, – начал он мягко, – пять минут как отъехали от Царского Села, а вы изволили слопать целую гору!..

Шторка дернулась, отворяя заледенелое стекло, детектив без энтузиазма уставился в белую пустошь за окном. Пробормотал:

– Угощайтесь…

От вымученной ухмылки скисло бы всякое, даже самое свежее, молоко.

Доктор покачал головой, опыт неумолимо подсказывал, что хандрящий Поликарпов не интересуется решительно ничем. В этаком состоянии его – убежденного консерватора и ретрограда – не трогают даже реформы и перемены. За исключением, разве что, перемены блюд.

Как называть запой, если в процессе верховодит не спиртное, а съестное? Зажор?..

Минувшим вечером дворецкий пояснил, в деле замешаны не обычные помойные крысы, а домашние: с красными глазками-угольками и снежной шубкой. Кроме последней, в супе, та не могла похвастаться родословной. Едва ноги пересчитали ступеньки подвала, и морозный воздух подрумянил лицо, сыщик метнулся в харчевню.

С недавнего времени в свете прижилась мода на вычурных питомцев. Чистокровными грызунами баловали детишек, узкие мордочки то и дело выглядывали из муфт экзальтированных барышень. Каждый ведал, справить бестию можно только и исключительно у Ивана Кронеберга. Зоолога, блиставшего лекциями в Императорском Санкт-Петербургском университете, а чаще – в Александровском лицее.

Новость едва не стоила доктору увечья. Пресерьезного. Забитая микстурами и пилюлями голова разминулась с поликарповской тростью всего на пядь. Чувство самосохранения и скорость реакции – неоценимые дары! Марк Вениаминович скороговоркой выпалил, дескать, знать ничего не знал, тем и спасся. Это, во-первых.

Во-вторых, известие означало несостоятельность теории об убийце из деревни, способном голыми руками хватать чудищ. Нет, в погребе их не искали. Ни в доме сенатора, ни в каком другом.

Кто из окружения новопреставленного покупал лощеных зверьков? Терзал нервную систему бедного старика?!

Ответ ждал в августейшей резиденции. Туда-то расследователи и выдвинулись с утра пораньше.

В первую дорогу Антон Никодимович ерзал на сиденье. Что если клиентом зоолога окажется бездомный парнишка – деловитый муравей столичных окраин? Беспокойство спровадило в прожорливое горнило десяток припасенных бубликов. Последние крошки шлепнулись на бочкообразный живот, глубокий вдох, и на выручку пришла успокоительная мысль: наличие посредников логическую цепочку не обрывает, а удлиняет!

Выслеживание малолетнего порученца не требует титанических усилий… Главное, чтобы Кронеберг смог с уверенностью назвать постоянного скупщика, кем бы тот ни оказался. Хуже, если богомерзких тварей всякий раз приобретали иные посыльные.

Свезло!..

Едва выслушав визитеров, ученый притянул к ушам персики-щечки и заявил, мол, страстным ценителем его подопечных является женщина. Улыбнулся и сыщик, правда, ненадолго. Последовавшие объяснения, словно тряпкой с ученической доски, стерли с лица детектива самодовольное выражение, мимика запестрила прежними, угнездившимися еще в тарантасе, эмоциями. Разочарованием и досадой…

В описании безошибочно угадывалась Лариса Семеновна Вишневецкая. Любимая дочь сенатора…

Называется, скатались в лицей за подтверждением версии!..

Благоухание пива и блинов скрасило обратный путь, Захаров старался не отрывать взгляда от заснеженного пейзажа. Мина друга производила удручающее впечатление – лучше уж смотреть в окно, на худой конец, разглядывать убранство кареты.

– Зачем она истязала отца? – произнес он устало. – Что за египетские казни! Для чего вообще идти на убийство? Из наследственных видов? Бред! У Ларисы полно средств, муж и вовсе богач…

Поликарпов ответил с набитым ртом:

– Кысы пояыли в оме эсте с Ииной.

– Какие еще кисы, дружище? Вы окончательно спятили?!

Пена, точно яичница на сковороде, пузырилась на тонких усиках, кружка опустела.

– Увы, но разум Поликарпова крепок, словно Измаил. А порой так хочется сойти с ума… Я говорю о крысах, mon ami![18] О тех, что возникли на пороге одновременно с Ириной Витальевной. Наследство здесь ни при чем.

– Уж не хотите ли вы сказать, что мотивом служит месть батюшке за… новую мачеху?

Сыщик печально уставился в осиротевшую баклажку.

– Верно-с. Одно из двух возможных объяснений.

– А второе? – доктор подался вперед, стараясь расслышать мямлящего собеседника.

– Выясним. Когда поговорим с госпожой Вишневецкой.

***

Гостиную заливали солнечные лучи, цоканье настенного хронометра звонко разносилось в тишине. Расследователи – сыщик и доктор – угрюмо молчали, ожидая чету Вишневецких. Предстоял нелегкий разговор.

Петр Еремеевич явился один.

Долговязый мужчина, как и прежде, щеголял вицмундиром Гвардейского экипажа, красноватые глаза свидетельствовали о недостатке сна, уголок рта саркастически искривлен. Тот еще фрукт!

– Итак, господа! – начал он подозрительно. – Чем могу служить?

– Как вы догадываетесь, месье, в свете трагических событий мы обязаны задать несколько вопросов вам и вашей супруге, – ответил Поликарпов.

– Разве мадам не придет? – уточнил Марк Вениаминович осторожно.

– Лорочке нездоровится, – насупился Вишневецкий. – Боюсь, и я не смогу быть полезным. В ночь, когда все случилось, раздался душераздирающий крик. Помню, вскочил, точно ужаленный, бросился в покои тестя. Искорежил дверь, а там… Ничего не попишешь. Судьба!..

– Злой рок навис над домом Двиновых. Не иначе-c! Почтенный сенатор, затем кухарка… Кстати, вы знаете, как именно ее убили?

– Нет, – глаза Петра Еремеевича округлились. – Почему бы вам не заглянуть в протокол осмотра. Или как называется сия бумажка?

– Там написано «усекновение гортани и обеих сонных артерий до чрезвычайности острым предметом», – буркнул Поликарпов, живот вторил ему голодным урчанием.

Взор сыщика прилип к лицу собеседника, впился, точно бульдожьи челюсти. Малопривлекательная подробность не заставила того взметнуться, забегать глазками, вскрикнуть. Словом, не произвела ни малейшего впечатления.

Полицейский вздохнул:

«Если Лариса Семеновна повинна в смерти отца, замешан ли в преступлении муж?»

Судя по реакции – нет. Поликарпов вздохнул еще обреченнее, прикрыл ладонью брюхо, в надежде скрыть от посторонних разыгравшийся аппетит.

– Еh bien[19], – промурлыкал он, – к вам более вопросов не наличествует-c. Соблаговолите пригласить Ларису Семеновну.

Вишневецкий пружинисто поднялся, зубы обнажились в жалком подобии улыбки.

– Полагаю, нет смысла ее тревожить. Вряд ли Лора скажет больше, чем ваш покорный слуга. Ей мало что известно, господа!..

В измученных голодом и поездкой очах Антона Никодимовича вспыхнул огонек.

– Вне всяких сомнений, mon ami![20] Однако, порядок есть порядок. Формальность, понимаете?

Бакенбарды мужчины воинственно нахохлились, рот округлился, готовясь исторгнуть порцию яда. Так шипит гадюка перед броском. Звук распахиваемых створок потушил спор, не дав ему разгореться, в дверном проеме застыла женская фигурка.

– Вы желали видеть меня, господа?

Галантности сыщика позавидовал бы учитель бальных танцев, поклону ответствовал реверанс, и дама заняла освободившийся стул. Петр Еремеевич с пыхтением уковылял в сторону окна, ладонь нервно смахнула пылинку, тощий зад опустился на подоконник.

– Как сказал мой друг, – вступил в разговор Захаров. – Это чистой воды формальность, мадам. Мы пытались объяснить вашему супругу…

Поликарпов остановил его жестом, усики чуть дрогнули.

– Скажите, зачем вы подбрасывали батюшке крыс?

Услыхав вопрос, гвардейский офицер, начавший было изучать городские виды, повернулся, вспорхнул, стискивая кулаки, что в сжатом состоянии выглядели не особенно угрожающе – ни дать ни взять ранетки на тонких веточках. Впалые щеки расцвели маковыми полями.

– Что вы, черт подери, несете! – взвизгнул он так, что Антон Никодимович всерьез испугался за оконное стекло. Цело ли?

– Спокойно, Петя! – голос барышни подействовал на буяна не хуже ведра холодной воды.

Она слегка прищурилась, с любопытством разглядывая детектива. Очаровательные бездонные глаза шарили по лицу Антона Никодимовича, взор отмечал детали, заметные только и исключительно представительницам слабого пола.

– Крысы предназначались не отцу, а ей…

– Вы имеете в виду Ирину Витальевну, мадам?

– А кого же еще?!

Челюсти Захарова и Вишневецкого отвисли, словно по команде, гостиная вновь наполнилась безмолвием. Часовой механизм сгладил неловкую паузу звонким, веселым клацаньем.

***

– Дяденька, подайте Христа ради! – чумазый постреленок симпатично переминался с ноги на ногу, озябшие ладони комкали шапку.

– Ну уж нет! – отрезал Захаров, палец назидательно качнулся перед алым носом. – Вот что я скажу, малец…

Внушение оборвалось на первой же фразе, как струна клавесина в начале сонаты. С юных уст слетела непечатная фраза, и мальчишка задал стрекоча. Ближайшая подворотня извергла стайку малолеток, словно прохудившийся мешок зерно. Топот десятков ног, приятели устремились вслед за смельчаком. Декабрьский ветер подхватил малопонятный, неразборчивый гвалт. Попрошайки всегда работают в команде: один клянчит, другие – стерегут поблизости.

Крошечные сгустки льда задрожали на усах Поликарпова.

– Amende![21] – сказал он. – Когда-нибудь вы станете превосходным отцом!

– Ладно вам, старина!..

– Нет, серьезно, вы молодец! Слегка поработать над менторским тоном и…

– Идите к черту…

– Вот-с! Сия фраза устроила бы ребятишек куда больше, нежели отеческие нотации. Привычно, знакомо, ожидаемо.

Доктор смешливо крякнул.

Мужчины взобрались на мост, перед взором раскинулась Нева – белоснежная лента в черных пятнышках рыбацких лунок и прорубей. Набережная щерилась частоколом корабельных мачт, заиндевелые борта трещали от лютого, нестерпимого холода.

– Получается, Лариса Семеновна не убийца, – выдохнул Захаров с сожалением.

Скула коротышки дернулась, что от пощечины, желудок издал красноречивое бульканье.

– Хотя-а-а-а, – продолжил врач невозмутимо, – сказанное – не есть факт! Можно ли доверять подозреваемому?

– Бросьте, mon ami![22] – сморщился Антон Никодимович. – Мистификация исключена. Слишком легко проверить! Нет, крыс подбрасывали Ирине… Оно и по времени сходится, и объясняется ловчее, нежели садистские мотивы злоумышленника. Глупое женское соперничество! Похоже, мы снова в начале пути… Единственная зацепка – презент в супнице. Случай кардинально иной, думаю, здесь – и только здесь! – приложил руку наш дорогой убийца. Помните, Зыков жаловался на исчезновение капкана? Скорей всего, преступник и одолжился механизмом.

– Но… для чего ему это все?

– Хороший вопрос. Требует осмысления!..

– Эх! Зря возмечтал о мягкой перине, – вздохнул лекарь. – Сколько можно гоняться за химерами? Который день без сна и покоя. Даже у грызунов есть смена!

Поликарпов брезгливо кивнул. Раз, другой и… застыл. Из груди с шумом улетучился воздух, очи блеснули не хуже голландского червонца.

– Друг мой! – взвизгнул он. – Поистине, устами младенца!..

– Извините?!

– Не обижайтесь, старина! – улыбнулся сыщик добродушно. – Конечно, вы не похожи на ребенка! Аллегория подразумевает только ваш разум… Незамутненный, бесподобно восхитительный!

Карты, деньги, два осла

Пророка Аввакума, четверг, вечер

На столе красовался жареный гусь, пламя свечи гарцевало по золотистой корке. В кухне безраздельно царствовал аромат чеснока и пряностей. Соседний поднос тоже наполнен снедью, только иной: пироги, карпы, икра. Новая кухарка лезла из кожи вон, ангажирование персонала – обязанность дворецкого – прошло без сучка без задоринки. С физиономии Зыкова не сползала довольная ухмылка, пускай – хороший повод для гордости.

– À la perfection![23] Чисто, опрятно, пахуче-с. Надеюсь, ваши старания оценивают по достоинству! – похвалил Антон Никодимович на ходу, взгляд обшаривал помещение.

– Признаться, не вполне-с, – щеки камердинера слегка заалели. – Во всяком разе, наличествуют семьи в коих… Нет, люди! Я хочу сказать, более щедрые господа…

Захаров хмыкнул, смущение колосса заставило брови вскарабкаться на лоб.

– Так вас переманивают! Поздравляю. Кто милостивец?

Слуга переступил с ноги на ногу.

– Генерал-адъютант Киселев…

– Ого! – доктор присвистнул. – Монументальная фигура. Колеблетесь?

– Раздумываю!.. Впрочем, коль скоро вы не поторопитесь и нас застанут, ротации не избежать! Умоляю, не мешкайте-с!..

Жалобно звякнул фарфор. Сыщик, не принимавший участия в беседе, отпрянул от буфета. Триумфально щелкнули каблуки, в обеих руках сияли расписные тарелки. Губы, смахивающие на баварские сосиски, уползли в стороны, мышцы лица отказывались их контролировать. Так цветет ребенок при виде малинового джема.

– Не тревожьтесь, mon ami![24] – чуть не пропел он. – Дело сделано. Пожалуйста, извольте удалиться за дверь. Будьте рядом, можете понадобиться. Захаров, полно спать! Глядите, что я нашел…

Лекарь приблизился к другу, глаза застыли в вершке от посудин. Близорукость держит в тонусе мышцы спины: согнись за день полсотни раз – вот и гимнастика!

– Блюдо с августейшим вензелем?

– Верно. Целых два! Понимаете?!

Ответом явился покаянный вздох.

– Пропишите себе фосфор, способствует работе мозга! Сами же подсказали способ убийства. Удивлен вашей недогадливостью…

– А я вашим невниманием к печеной дичи! – огрызнулся Марк Вениаминович. – Жевали целый день кряду, а теперь… будто подменили!..

– Золотые слова! – взревел полицейский, фарфоровые изделия поменялись местами: из правой ладони в левую, и наоборот. – Вот что случилось с тарелкой сенатора. Кухарка Евдокия ни при чем.

Дернулась створка, в темной щели мелькнуло лицо Зыкова – встревоженное, умное. Щелк! Следователи вновь оказались наедине.

– Хотите сказать, – лоб медика пошел гармошкой, – барышню зарезали случайно? Грабители?

– Вздор! Вздор! И еще раз – вздор! Смерть кухарки на совести нашего убийцы. Целиком и полностью-с!..

– Но тогда… К чему лишняя жертва?

– Пока не знаю, – палец коснулся жиденькой шевелюры, лайковая перчатка скрипнула о кожу затылка. – Напрямую девчонка не замешана, в противном случае избавилась бы от второй миски. Вам угодно спросить, что могло произойти? К примеру… не вовремя посетила кухню, узрела лишнее. Хм… Во всяком случае, иных объяснений у меня нет.

Марк Вениаминович подался вперед, сбавил тон:

– Дальнейшие шаги, старина?

Взор Поликарпова скользнул по изгибам вензеля. Голубые линии свивались в заглавную литеру «А».

– Зыков! – позвал он громко. – Можно вас на минуточку?

Секунда, и в центре комнаты вырос дворецкий. Черно-белые фрак и манишка делали его похожим на пингвина.

– Откуда у сенатора эта вещь?

– Тарелка-с?

– Тарелка-с.

На лбу камердинера пролегла глубокая складка. Следователь промурлыкал:

– Али не ведаете?

– Грех вам, господин полицейский, – набычился Зыков. – Этаких образчиков в столице более не наличествует-с. Высочайше инкрустированная посуда – дар его высокопревосходительству от генерал-губернатора.

– Милорадовича! – ахнул лекарь. – Вы это наверное[25] знаете?

– Вот те крест!

Чиновники многозначительно переглянулись. Захаров выпятил нижнюю губу.

– Едемте, Поликарпов? – в голосе звучала неуверенность.

– Да-с.

– Сперва в часть? За арестной командой?

На голову сыщика опустился цилиндр, мокрые от снега поля вызвали гримасу отвращения.

– Обойдемся! Роль правителя столицы до конца не ясна. Бросаться пустыми обвинениями, тем паче являться в сопровождении конвоя… невозможно!

«Выходит, допрос состоится – полыхнуло в сознании Антона Никодимовича. – Пускай! Главное, не в угоду товарищу министра, а в целях следствия. Только и исключительно!»

***

– Представляете, – гремел Милорадович, – Его Высочество, только прибывший из Варшавы, беспокоится, что станет с Россией при второй присяге в отмену прежней! А братец их, Николай, зыркнул, точно былинный василиск, и отвечает, дескать, едва ли есть повод тревожиться, коль изначальная произведена в спокойствии и покорности. Каково!..

Тощенький полковник слушал с великим почтением и, кажется, ужасом; слова шефа вбивали голову в плечи подчиненного, точно молот.

Сыщиков встретил дворецкий, объяснение о чрезмерной занятости его сиятельства не удовлетворило бесцеремонного толстяка. Пришлось сопроводить гостей в малую залу: лопать баранки, дожидаться оказии.

– Стало быть, Константин Павлович и впрямь отрекся… – вздохнул Захаров, кофе с ликером ожег горло.

Поликарпов напитка не касался. Руки обвивали чашку сытой анакондой, от густой жижи вилась полупрозрачная спираль.

– Теперь кончено, – сокрушался граф, золотые аксельбанты пораженчески сникли. – Эх, Костя-Костя! Душу ведь отдал! Па-па-па… Все полетело в тартарары!..

Полковник удалился. Захаров отметил, что круглый лоб офицера искрился потом, рука безотчетно выудила платок. Настал их с Поликарповым черед.

Распоряжение подавать на стол не отличалось энтузиазмом, сановник бухнулся в кресло, мощный кулак подпер щеку. Бессодержательный взор обвел лица посетителей.

– Извините, господа. Навряд ли смогу уделить вам достаточно времени, коль визит не обусловлен событиями во дворце. Чем обязан?

Сыщик открыл было рот, но реплика хозяина оказалась проворней.

– И, пожалуйста, говорите коротко, по существу. Полно забот. Так что вас привело?

– Блюдо с вензелем, – ответил полицейский торопливо.

– Каким еще вензелем?

– Точь-в-точь как у вас на кружечке-с.

Генерал-губернатор скосил глаза на раскрашенную безделушку, продолговатое лицо еще больше вытянулось.

– Августейший сервиз? – ноготь щелкнул о гладкую поверхность, по трапезной комнате поплыл звон: высокий, торжественный. – Презент государя на именины!..

Голос фарфора, точно корабельная рында, подал сигнал к новому угощению. Отдернулась парчовая занавеска, и слуга, как две капли воды похожий на Зыкова, чинно проследовал вдоль стола. Шаг, другой, третий, десятый. Все сильнее пахло маринадом, в центр белоснежной скатерти опустилась селедочница. Хрусталь немедленно заискрился под канделябром.

– Послушайте, у меня идея! – пробасил губернатор, батистовая салфетка упала на стол. – Я отлучусь, все одно аппетит ни к черту! А вы покамест отужинаете, после вернемся к беседе. Еще лучше завтра-послезавтра!

– Благодарю, ваше сиятельство, – Антон Никодимович уместил ладонь на животе, пальцы скользнули в карман жилетки. – Мы сыты! Боюсь, дело не терпит отлагательств.

Доктор с шумом прочистил горло, наполненный удивлением и протестом звук остался без внимания. Укоризненный взгляд напрасно буравил приятеля.

– Будь по-вашему… – проворчал граф с раздражением.

– Что входило в подарочный комплект? – усики сыщика азартно нахохлились.

– Две чашки и столько же тарелок.

– Более ничего-с?

– На память не жалуюсь! Имейте в виду, часть сервиза я отдал тайному советнику Двинову.

Позвоночник детектива вытянулся струной, грудь пошла колесом. Марк Вениаминович едва не застонал. Хрусть. Кулак сжался под столом, так что заскрипели костяшки.

– Что скажете об этой тарелочке? – полюбопытствовал следователь, посудина замаячила перед лицом Милорадовича. – Сенаторово добро?

Граф отпрянул, очи съехались к переносице, что, вкупе с орлиным носом, напомнило облик хищной птицы.

– Безусловно! Прихватили в доме Семен Николаича?

– Существует только два прибора?

– Господи, сказал же! К чему переспрашивать?!

– В таком случае, откуда в буфете новопреставленного сей экземпляр?

О столешницу брякнула вторая тарелка. Вскрик хозяина прозвучал совершенно по-птичьи. Не помпезно, как подобает крылатым охотникам, а суетливо, точно потревоженный бекас на сыром лугу.

– Удивлены? – сверкнул глазами детектив. – Подумайте, я вас не тороплю. Вопрос не простой.

Тишина длилась целую минуту, дважды или трижды под Захаровым скрипнул обитый кожей стул.

– Вот те на! – уголок генеральского рта подался в сторону. – Он меня допрашивает! Умора! Ладно, отвечу, и убирайтесь вон. Сия мисочка принадлежит господину Рылееву…

– Кондратий Федоровичу? – всплеснул руками чиновник Министерства внутренних дел.

– Ему самому. Вон и щербинка над царевой литерой. Едва приметная-с. Год тому спустил пустяковину в штосс. Объегорил меня хваленый стихоплет. Право, некогда, господа!..

Камердинер, явившийся подать хрен с горчицей, едва не свалился под ноги улепетывающим визитерам, благо, деликатесу опасность не угрожала – вышколенный слуга нипочем не уронит поднос. Портреты на стенах проводили смутьянов взглядами, по коридорам особняка разнесся стук каблуков, весело проскрипели лесенки, наконец, ветер хлопнул парадной, и следователи оказались на улице.

– Куда теперь? – бросил доктор, рука стиснула ворот, не позволяя метели гулять за пазухой. – Сразу к нему?

– Non, mon ami![26] Ловите пролетку, следует как можно быстрее достичь конторы. В этот раз без подкрепления не обойтись!

– Понимаю. Чувствами субъекта нижнего ранга можно и пренебречь. К бесу цирлихи-манирлихи! Убежден, ошибки нет. Генерал-губернатор не опустится до лжи…

– Не будьте кретином! Теперь истина на поверхности. Едва мы пришли к выводу о преднамеренном убийстве, литератор явился в кабинет Двинова. Чинить створку, помните? В первый день расследования. Сие погубило кухарку. Коль скоро все решили, что Семен Николаевич подавился, не пришлось бы заметать следы. Оцените импровизацию! Потому и требуется арестная команда, наш убийца – мастер…

***

Запястья немилосердно саднили, плечи готовились выпрыгнуть из суставов. Рылеева удерживала парочка увальней, одинаковые бобрики на головах внушали мысль о скудности фантазии полицейского цирюльника. Следователь и доктор хмурились; первый из сочувствия, второй – от напряжения.

– Что вы себе дозволяете?! Это произвол! – шлепал пересохшими губами поэт. – Хотя бы закройте дверь, холодно, черт возьми!..

– Боюсь, вы не оставили нам иного выхода! Слишком опасны-с, – ответил Поликарпов извиняющимся тоном, затем добавил: – И впрямь, господа, притворите воротца. Не хватало еще простудить арестанта.

Один из громил протопал через фойе, лязгнул засов, и шторы, парусившие на сквозняке, тотчас обмякли.

Захаров уставился на лестницу, ступеньки выгибались коромыслом, исчезая за перилами второго этажа.

– Наверху есть кто-нибудь? – спросил он встревожено.

– Я один. Жена и дочь отправились к родным. В чем… Дьявол! Кажется, дуболомы порвали рукав!.. В чем конкретно меня обвиняют?

– Подозревают. В убийстве сенатора Двинова, – ответил Антон Никодимович.

Рылеев сморщился, точно проглотил лимон, язык прилип к небу.

– Бред! Никого и пальцем не трогал!

– Может, и так, – делано согласился полицейский. – Однако факты, что называется, на лицо!.. С моей стороны глупо рассчитывать на мгновенное признание. Ничего-с, неделька-другая, заговорите…

– Сколько-сколько?! Вы же погубите нас, упрямый осел!

Поликарпов раздул щеки.

– Кого это «нас»? О чем вы?

– Не станем паясничать! Если ко мне накопились вопросы, спрашивайте… Только, пожалуйста, быстрее.

– Глядите, Захаров, и этот спешит. Наберитесь терпения, месье! Отвертеться все одно не выйдет.

– Хорошо-хорошо… Какие там доказательства? Вы говорили о фактах…

– Тарелка с императорским вензелем. Браво! Весьма ловкий ход-с.

Кондратий Федорович разом сник, боевой дух испарился, словно вода на боках тульского самовара. Внутреннее содержание пришло в соответствие с внешней оболочкой: перед сыщиками горбился усталый, опозоренный человек.

– Откуда вам это известно? – в голосе писателя не осталось вызова, одна тоска.

– Поликарпову все и всегда становится ведомо, мой друг. Рано или поздно-с! – констатировал сыщик приосанившись. – Скажите, вы пошли на это ради Ирины?

Кудрявая шевелюра едва заметно качнулась.

– Именно! Хотел, чтобы она ни в чем не нуждалась. Обрела свободу от мужа. Понимаете?

– Вполне, mon ami![27] Благодарю за откровенность.

– Уступил чертову посудину за полцены! Впрочем, плевать! Аккурат хватило на брильянтовое колье… Любоваться блеском камней на тонкой, соблазнительной шейке – истинное счастье! Только, молю, не ставьте в известность супругу!..

Лоб Захарова разгладился, взгляд скользнул по растерянному лицу Антона Никодимовича.

– Что вы несете? – изрек Поликарпов свистящим шепотом.

– Ступайте к черту! Я обменял на деньги предмет с вензелем царя Александра. Ради юбки!.. Но, клянусь, никого не убивал… Соображайте живей! Говорю же, нет времени. Ах, как некстати…

Детектив застонал, словно от зубной хвори.

– Тот проиграл в карты, этот продал… Мы с вами, подлинно, ослы, Захаров!

Лекарь схватил хлопающего ресницами поэта за ворот ночной рубашки, нитки треснули под натиском железных перстов.

– Кому? Умоляю, ответьте! – рокотал он. – Кому вы заложили императорское блюдце?

– Пустите его, старина! Ответ известен. Вспомните, кто вошел в покои Двинова с молотком и гвоздями. Кто, исключая любимца муз, слышал наш разговор?

На златом крыльце сидели

Пророка Аввакума, четверг, ночь

Кровать с узорчатым балдахином едва уловимо скрипнула, вес хозяина не досаждал ей. Вишневецкий закинул руки за голову, ноги свесились с края перины. Физиономия молодого человека лучилась от счастья, подвижная, точно костер в зимнем лесу.

После ужина Петр Еремеевич всегда шел к себе, жена – в каминную, где дожидался томик Дефо.

– А может, не бросать Лариску? – проворковал он смешливо. – Конечно, не femme fatale[28], но капиталы папаши добавят обворожительности любой курице… Дело сделано, отчего бы не полакомиться?

Мужчина рывком сел, тонкие пальцы взъерошили шевелюру.

«Нет, – явилась не лишенная печали дума, – когда-нибудь средства кончатся, и нужно будет вновь работать. Следует избавиться от ноши!»

Усилие воли дало привычную сосредоточенность, мажорные настроения канули в лету. Чрезмерная радость от хорошо проделанной работы – непозволительная роскошь. Не хватало еще утратить бдительность! Фрикасе из ягненка под пивным соусом – достаточное вознаграждение за труды. Во всяком случае, на данном этапе. Следует завершить начатое, а после, когда улягутся круги на воде, деньги сами хлынут в карман!

Так-с! Что происходит?

Слуха коснулись непривычные звуки. Никак ступени поют? Само по себе явление обыденное – кто только не бродит в сенаторском дворце, но эти шаги не принадлежат ни одному из домочадцев.

Все-таки размяк! Не почувствовал тревоги. Он чертыхнулся…

Ладонь скользнула под подушку, рукоять заряженного пистолета откликнулась знакомым холодком. Как раз вовремя! Удар, другой… Дверь с хрустом сошла с петель.

Бабах!..

Ковер распахнул объятия господину с бобриком на голове. Сквозь завесу порохового дыма возникла вторая фигура, как две капли воды смахивающая на первую. Бесполезное оружие шлепнулось рядом с покойником, скрытые ножны под гвардейским кителем опустели, мелькнуло тонкое лезвие.

Спальня наполнилась шумом борьбы. Натужное сопение перешло в рык, тот – в ругань, наконец свист вырвался из рассеченного горла. Ни дать ни взять кантата смерти…

Ледяной взгляд Вишневецкого уперся в белого от ужаса толстяка, с отдышкой прислонившегося к перильцам. Вот кого нужно благодарить в провале! Кончить сыщика или бежать? Нет, внизу могут быть еще полицейские. Пора делать ноги. Румяный блин еще покатается в масле, жаль.

Отворять ставни некогда. Благо, не успел скинуть мундир гвардейского экипажа – будет не так холодно! Плечо врезалось в стекло, осколки фейерверком брызнули по сторонам. Будь на тротуаре прохожие, акробатический кульбит завершился бы аплодисментами. Сугроб принял тощую фигуру, как океан рыбешку. Липкая холодная масса ухнула за воротник, глаза и рот немедленно залепились. Срочно продрать их!

Осталось совсем чуть-чуть. Свобода близка.

Треск снега, послышалось чье-то дыхание. Пальцы заработали с удвоенной скоростью, возвращая зрение и ориентацию.

Поздно!..

Затылок Петра Еремеевича взорвался болью, сознание улетучилось, словно пробка из бутылки шампанского.

Над бесчувственным склонилась долговязая тень.

– Дышит…

– Молодцом, Захаров! – крикнул Антон Никодимович из разбитого окна. – Спускаюсь к вам…

Поликарповская трость расщепилась, доктор уставился на остатки лакированной палки так, словно, большего внимания не заслуживало ничего на свете. Руки ощутимо подрагивали – не то от мороза, не то от страха.

Уличные фонари расплывались неясной мозаикой: желтыми квадратами, оранжевыми искорками. В голове снова и снова проигрывался глухой хлопок – звук пистолетного выстрела.

Слава Богу, друг жив!..

***

Затворника Печерского, суббота, утро

На казенном сукне белел испещренный чернилами листок. Сквозняк забавлялся уголком документа, по кабинету товарища министра гулял робкий шелест.

Раздался стук, и почти сразу открылась дверь.

В проеме застыл Поликарпов, внимание тут же переключилось на визитера. Хлоп – бумагу накрыл потрепанный бювар, и шуршание стихло.

– Входите, дружище! – буркнул генерал, собранные в щепоть пальцы коснулись переносицы. – Читал ваш рапорт. Стало быть, намылились в Тобольскую губернию?

– Этак можно говорить только о собственном волеизъявлении, – усмехнулся полицейский с горечью. – Впрочем, след гастролеров тянется именно туда. Если угодно колоть орехи микроскопом, отчего бы не скататься?

– Присаживайтесь.

Кресло оцарапало паркет. Мужчины безмолвно рассматривали друг друга.

«Он порядком сдал, – думал каждый, не ведая, что и сам является объектом изучения. – Осунулся, постарел лет на десять, хотя в действительности миновало чуть более месяца!»

Антон Никодимович слишком давно знал начальника, взгляд отмечал поникшие плечи, изборожденное морщинами лицо. Смена власти – тяжкое испытание для государственного деятеля!.. На штофных обоях зияла дыра, портрет нового императора ещё не принесли.

– Отчего у вас красные глаза, Поликарпов? Тоже не спали?

– Хорошо спал, благодарю. Много пил.

– Кто ныне без греха? – товарищ министра азартно потер ладони, бодрости движений мог позавидовать всякий лицеист.

Заскрежетала дверца сейфа, и на свет Божий выпорхнула бутылка коньяку. Перед тучным детективом материализовался наполненный бокал.

– Как видите, несгораемый шкап таит в себе истинные сокровища! Выпейте, отпустит…

Горло словно прочистили наждаком. Вскоре последовала вторая порция, за ней третья. Чиновники ослабили крахмальные воротнички.

– Довольно-с… этакие времена. Запросто можно спиться. Поглядите: суббота, а здание министерства напоминает пчелиный улей.

Антон Никодимович кивнул. Персты с трудом отыскали карман, вопросительно качнулась английская трубка, дескать – не возражаете?

– Курите, голубчик, курите! Итак, к делу. У кухарки Евдокии имелся брат, в его жилище видели подозрительных незнакомцев. Об этом свидетельствуют показания дворника, бляха за нумером… Впрочем, неважно. Кхе-кхе-с! Что за дрянь вы смолите? Так, о чем это я? Сей родственничек пропал, хотя недавно устроился на скотопригонный двор и бойню. Между прочим, самоновейшая мануфактура – греза любого крестьянина. Жалование, дрова, свечи и крыша над головой. Все псу под хвост!..

– Именно! Бегство из теплого местечка объясняется только и исключительно участием в злодействе. Полагаю, он укрывал банду. Кража вещей из дома сенатора – результат хитроумного плана, скорей всего, разработанного Евдокией. Мероприятие завершилось известным нам образом. Ниточка тянется в Тобольск – малую родину поварихи и ее умалишенного братца.

– Информация точная-с?

– Если верить дворецкому Зыкову и другим слугам. Вдобавок, мы с Марком Вениаминовичем прокатились по ближайшим почтовым станциям. Один из смотрителей назвал приметы скотобойца.

Руководитель имперского сыска пожевал губы, блеклые очи с тоской остановились на фужерах, пустых, как речи в сенате. Вздох предвосхитил новый вопрос.

– Смерть кухарки не связана с делом гастролеров? Уверены?

– Целиком и полностью. Евдокию зарезал Вишневецкий. Девушка стала пешкой в коварной игре.

– Да-да! Вы докладывали. А, впрочем, расскажите-ка еще раз… Факты не желают выстраиваться в цепочку.

– Можно коньяку? – спросил коротышка, в висках беспрерывно стучало, точно голова располагалась в центре лубяной игрушки, промеж дубинок мужика и медведя.

– Пожалуйста, угощайтесь.

Лицо детектива сморщилось, кадык дернулся вниз и вверх.

– Сначала мы с Марком Вениаминовичем решили, что Двинов подавился, но осмотр продемонстрировал неверность суждения. Оставалось два варианта: яд или сложная реакция организма на некоторые виды снеди. Дворня единодушно подтвердила: барин имел сложности с пищеварением. Для него готовили отдельно.

– Семена Николаевича погубил арахис, – вспомнил начальник. – Анатомирование констатировало – в пище не было отравы. Мы обсуждали сие в прошлый раз.

– Верно. Казалось, что может быть проще? Сенатор по ошибке слопал чужое блюдо, а после взял, да и помер. Но такого случиться не могло! Двинов неизменно трапезничал из одной и той же тарелки, инкрустированной царским вензелем. Он знал о грозящей опасности и принял меры. Значит, роковое угощение оказалось в руках жертвы не случайно.

Генерал заерзал на мягком сиденье.

– И тут пропадает кухарка, – сказал он задумчиво.

– Это внушило мысль о ее причастности! Затем отыскалось тело. Ясно, думаю, убийца заткнул свидетелю рот, и найти его помогут разве что… крысы!

– Совпадение изрядно потрепало вам нервы, не так ли? – рука товарища министра сграбастала бутылку. – Пожалуйста, рассказывайте дальше-с.

Поликарпов вздохнул.

– Оказалось, грызунов подбрасывала Лариса Семеновна – дочь сенатора. А жертвой травли выступила молодая жена… Зря мы считали, будто преступник использует зверушек в целях морального устрашения. Сердцем завладело отчаяние! В распоряжении Поликарпова оставалась единственная зацепка – крыса в супе. Обычная: подвальная и… дохлая. Вероятно, умерщвленная посредством зыковского капкана. Здесь чувствовалась тайна!..

– Какая? Что дала зацепка? – старик подался вперед.

– Догадку! Злодей использовал чужой трюк. Для чего? Нужен был отвлекающий маневр. Время, чтобы подменить еду на блюде Двинова. А можно ли успеть за столь короткий срок? Неприметное жонглирование кексами под силу разве что опытному иллюзионисту. К решению, как всегда, подтолкнула нечаянная фраза Захарова. Он сетовал на тяжесть будней, и шутка о хвостатом сменщике пролила свет на загадку!

Генерал беспомощно развел руками.

– Не поспеваю за вами!

– О-за-ре-ни-е! Ваш покорный слуга, наконец, смекнул – тарелка с августейшим вензелем имела близнеца. Легче подменить наполненную миску, чем перекладывать сами яства! Рейд на кухню исключил дальнейшие сомнения. Оставалась самая малость… найти хозяина.

– Дальнейшие события не требуют напоминаний, старина, – начальник плеснул темно-коричневую жидкость по бокалам. – Молодцом-с! Жаль только, беседа с арестованным мало что дала. Я трижды перечитывал стенограмму – пустое! Ну, будем…

К носу взлетел рукав парадного мундира (ныне требовался высший лоск, ожидалось приглашение во дворец), утерев слезу, товарищ министра обошел стол. Громыхнула палисандровая створка, щелкнул ключ.

– Лишние уши нам ни к чему, верно? Неужели Вишневецкий убил сенатора из политических соображений? Как думаете?

– Сие возможно. Вряд ли из-за денег. Духовная Семена Николаевича зятя не упоминает. Конечно, тот мог об этом и не знать или надеяться на средства жены…

Хозяин кабинета выудил протокол допроса из текущих бумаг, на длинном, как у сайгака, носу блеснуло пенсне.

– Так-с, – прочитал он вслух, – Что вещает нам сей мерзавец? Ага… Не скажу и слова! А вы ему: и отлично, безмолвие отправит вас прямиком на виселицу. Он – зря вы так думаете, мне помогут. Вы – кто?! В иной раз, может быть, но только не сейчас! Знаете, что за кутерьма приключилась на Сенатской? То-то! Ныне дворянину в темнице стократ опасней, нежели последнему карманнику с Лиговки. Стоит черкнуть пару строк об устранении Двинова заговорщиками, и – конец… Известно ли вам, что Кондратий Федорович упомянул покойника на допросе? По меньшей мере, дважды. Самым лестным образом, недвусмысленным-с.

Поликарпов задумчиво глядел в окно, голос руководителя набирал обороты.

– Хм, продолжим отсюда… Вишневецкий – Плевать! Главное сделано… Теперь Россия в надежных руках. История с бунтом доказала это… Николай не похож на братца. У Константина заячье сердце, коль не хуже… Старый лис Двинов прекрасно знал, без него высочество на трон не сядет, употребил все доступные инструменты. Дудки! Что до меня – вешайте, коль охота пристала!..

Вельможа осекся, трясущаяся рука дернула с глаз стеклышки.

– Скотина! Размышляет об отечестве, гляньте-ка на него! Каторжник… Чего молчите, Антон Никодимович?

– Возможно, негодяй рассчитал, что Константин Павлович не вступит на престол, лишившись поддержки Двинова. В таком разе, ставка делалась на боязнь Его высочества…

– Какую еще боязнь? – удивился товарищ министра.

– Окончить жизнь по примеру венценосного родителя. Похоже, фобию до поры удавалось обуздывать именно Семену Николаевичу. А уж о том, что покойный издавна состоял при брате императора, знали все! Эх, ваше высокопревосходительство, думаю, брак с Ларисой Двиновой – прикрытие-с. Заблаговременно спланированный ход. Троянский конь!

Старик вскочил, седые брови хищно изогнулись.

– Вздор! Петр Еремеевич, по-вашему, настолько дальновиден? Ерунда… Слишком хитро! А, впрочем, может быть, но совершенно по иному поводу. Финансовому-с. Брак по расчету – короткая дорожка к капиталам! Не согласны? А бравурные речи для протокола… Был на моей памяти случай: приказчик уходил топором немецкого купца, взял мошну, а после в допросной избе кричал, дескать, спас Россию от иноземного лазутчика! Патриотическая лапша на уши, дабы скрыть низменные мотивы. И потом, Вишневецкий что – гений политических интриг?

– Нет, исполнитель чужой и зловещей воли. Ловок, но не умен. Толковый школяр, за которым стоит учитель!..

– И что получается? – не сдавался начальник. – Этому вашему педагогу не желателен Константин?!

– Скорее, нужен именно Николай… Его стремление к твердому порядку, железная воля. Не знаю. Вот уж, действительно – на златом крыльце сидели…

– Извините, но этакое бланманже в голове не укладывается. Да что вы там бормочите?

– Ничего. Пустое-с.

В тишине отчетливо различалось пыхтение спорщиков, наконец генерал спросил:

– Что скисли, дружище? Приуныли от собственных небылиц? Бросьте… экий клубок размотали-с. Выхлопочу для вас наградную саблю, ей-Богу!.. А мотив выеденного яйца не стоит. Что зря гадать?

– Напрасно вы так думаете, – усмехнулся Антон Никодимович, толстые пальцы выбили на столе замысловатую дробь. – Когда-нибудь мотив станет обязательным атрибутом состава преступления! Вот увидите…

– Бог мой, да какая разница! Главное – злыдень сознался. И словом, и делом. Кстати, о деле… Гастролеры находятся под контролем министра, а стало быть, и самого государя императора! Бандиты изрядно нашумели в Москве, Рязани, Нижнем Новгороде, Варшаве… тут следует поставить жирную точку! Кто, если не вы? Пожалуйста, не относитесь к вояжу в губернию, точно к ссылке.

– Дельный совет, – сказал Поликарпов, и на губах заиграла ироничная улыбка. – Обязательно им воспользуюсь. А теперь, коль все сказано, я имею честь удалиться…

***

Колокольчик-балаболка заходился в радостных переливах: динь-динь-динь! Из приемной в кабинет влетел адъютант, пушистый ковер не смягчил громыхание до блеска начищенных сапог. Грудь колесом, подбородок в небо… Сторожевой пес, да и только!

– Слушаю, ваше высокопревосходительство! – гаркнул офицер, глаза чуть не вываливались из орбит.

Сердешный! Помощникам и секретарям завсегда приходится иметь пышный облик, казаться величиной.

– Бумага о назначении Антона Никодимовича исправником Курганского уезда готова? – спросил товарищ министра.

– Точно так-с!

– Несите, подпишу.

Нос, рыхлый, в красноватых прожилках, выдал неприличную руладу, старик нахмурился.

«Так для всех будет лучше, дружище Поликарпов, – подумал он устало. – И для вас, и для меня. Уж точно, безопаснее!»

Подчиненный не спешил уходить.

– У вас еще что-нибудь?

– Смею напомнить, через двадцать минут прибудет экипаж. Государь желает обсудить затею Александра Христофоровича Бенкендорфа. Утром я положил список на стол.

– Хорошо-хорошо! Благодарю вас. Где же она, а вот… аккурат под бюваром.

Пенсне зависло перед очами, мутные строчки словно по волшебству обернулись каллиграфическим почерком адъютанта. Документ, сулящий автору небывалый взлет при новом царствовании, начинался так: «Января 18-го дня 1826 года. г. Санкт-Петербург. Собственноручная записка генерал-адъютанта Бенкендорфа об учреждении высшей полиции под начальством особого министра и инспектора корпуса жандармов…»

Эпилог

Затворника Печерского, суббота, вечер

Закат почти отгорел. Край неба стал розовым, воздух дрожал и расплывался в столбах печного дыма. Ботинки Поликарпова шаркали о мостовую, детектив одиноко брел по заснеженной площади. Правая рука качалась в непривычном бездействии, ужасно не хватало трости.

Кто бы мог подумать, совсем недавно здесь, на Сенатской, умирали, нет – погибали люди! Хорошие, достойные. Причем с обеих сторон…

Боже!..

Взгляд сыщика жадно обшаривал городской пейзаж, искривленные линии Невы крепко врезались в душу. Антон Никодимович прощался со столицей.

Он ехал работать и не знал, сможет ли когда-нибудь вернуться домой, предстанет ли перед глазами родимый берег.

Но совершенно не сомневался: арестованный Вишневецкий – зять покойного – никакой не прохвост, а самый настоящий убийца! Сколько бы товарищ министра не убеждал в обратном…

Марк Вениаминович обещал к вечеру точную картину смерти полицейских агентов, но и так ясно – работа мастера. Не любителя, не ремесленника…

Альфонс, каковым задержанного выставляет начальство, может втереться в доверие к барышне. Жениться, лукавить, пить соки и даже отравить тестя – это сколько угодно! Однако устроить импровизацию с кухаркой, выставив ее соучастницей и козлом отпущения, ликвидировать бывалых волкодавов может только и исключительно профессионал. Наемный убийца, специалист экстра-класса.

Антон Никодимович не стал приводить соответствующие доводы генералу. К чему? Ужас исходит от старика за версту, а то и за две… Бедняга выгораживает того, кто нанял и приставил к сенатору Вишневецкого! Страшится человека, знающего претендентов на трон. Обоих братьев – мягкого, либерального Константина и решительного Николая. Их сильные и слабые черты. Связи, зависимости и… привязанности!..

Кто устранил Двинова? Кто обеспечил царствование правильного, угодного наследника?

Пожалуй, ответ на поверхности. Сколько в империи фигур, личностей, способных на такое? Немного, очень немного! Бенкедорф, Милорадович, Двинов. Можно выудить из памяти еще несколько имен, список оных едва ли перевалит за десятку…

Скоро все прояснится! Если товарищ министра найдет способ удержать Поликарпова в отдалении от Санкт-Петербурга, стало быть, версия правдива. Есть и другая возможность, но о ней лучше не думать, а заодно избегать темных подворотен.

Да, он не политик, и ему совершенно все равно, чей профиль выбит на монетах. Кара постигнет за разум, простую способность к дедукции и анализу.

Антон Никодимович купил у лоточника бублик, с губ покатились свежие крошки. Под ногами то и дело шуршали мелкие чугунные шарики – картечь! До сих пор не вымели…

«Отчего есть люди, готовые пролить чужую кровь?! Господи, храни Россию от этаких благодетелей!»

Примечания

1

Прощай и прости (фр.)

2

Удушье (англ.)

3

Мой друг (фр.)

4

Ну, хорошо (фр.)

5

Простите, вы сказали с крысой? (фр.)

6

Да, у Бога есть чувство юмора… (фр.)

7

Мадемуазель Евдокия (фр.)

8

Моя дорогая (фр.)

9

Что ж, спасибо (фр.)

10

Мой друг (фр.)

11

Здесь и далее имеется в виду воровской ранг (прим. автора)

12

Хорошо, спасибо (фр.)

13

Мой друг (фр.)

14

Мой друг (фр.)

15

Простите, месье? (фр.)

16

Нет, спасибо (фр.)

17

Мой друг (фр.)

18

Мой друг (фр.)

19

Хорошо (фр.)

20

Мой друг (фр.)

21

Отлично! (фр.)

22

Мой друг (фр.)

23

Совершенство! (фр.)

24

Мой друг (фр.)

25

В значении «точно» (прим. автора)

26

Нет, друг мой! (фр.)

27

Мой друг (фр.)

28

Роковая женщина (фр.)

Content

Павел Девяшин
На златом крыльце сидели

Где кисель, там и сел…

Где пирог, там и лег…

Царские цацки

Гастролеры

Настоящая Россия

Пустой капкан

Царскосельский крысолов

Карты, деньги, два осла

На златом крыльце сидели

Эпилог

Примечания