Александр Евдокимов

Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России

ДЕЛО ПЕРВОЕ

Андрей Боголюбский: усобицы и кровная месть

Андрей Боголюбский родился у Юрия Владимировича Долгорукого, будущего великого князя Киевского, от половецкой княжны. В 1149 году, после вокняжения отца в Киеве, Андрей получил в управление важный политический центр — город Вышгород. Через два года Юрий Долгорукий потерял киевский престол, что отразилось и на судьбе его сына. Андрей был отправлен на княжение в Рязань, но вскоре был изгнан из города половецкими отрядами во главе с бывшим рязанским князем Ростиславом Ярославичем. В 1155 году после повторного занятия Юрием Долгоруким киевского престола его сын вернулся в Вышгород, но в тот же год вопреки воле отца переселился в Северо-Восточную Русь, в город Владимир.

В 1157 году, после смерти отца, Андрей Юрьевич стал князем Владимирским, Ростовским и Суздальским. Центр его владений, город Владимир, получил еще один круг оборонительных укреплений, прерывавшийся только мощными Золотыми воротами. В детинце появились белокаменные соборы — Успенский и Дмитриевский. Недалеко от Владимира, по примеру других городов Киевской Руси, Андрей Юрьевич устроил княжескую резиденцию Боголюбово.

Согласно преданию, из Вышгорода князь взял в дорогу чудотворную икону Божией Матери, написанную, как считали, евангелистом Лукой. За семь верст до Владимира лошади княжеского обоза остановились и, несмотря на все усилия, не двигались вперед. Князь стал молиться, и ему было даровано видение Пресвятой Богородицы, наказавшей ему перенести икону во Владимир, а на месте явления Богородицы основать храм и монастырь в ее честь. Князь выполнил наказ, после чего и получил прозвание Боголюбский — «Боголюбивый». А вокруг монастыря выросло целое поселение — его-то и назвали Боголюбово.

Во время владимирского княжения Андрей Боголюбский развернул активную военную деятельность. На западе его неизбежно манила древняя столица русских земель, Киев, обладание которым означало высший политический статус для любого князя. На севере его интересы столкнулись с противоборством Новгородского княжества, стремившегося остановить экспансию суздальцев в богатые заволоцкие земли. На восток же владимирский князь ходил походами в Волжскую Булгарию, стремясь не лаской, так силой склонить булгар к заключению выгодного для него мира. И только южное, степное, направление сохраняло видимое спокойствие, не будучи затронуто крупными военными конфликтами.

За успешной кампанией 1169 года, когда Андрею Боголюбскому удалось взять Киев и посадить на киевский престол своего брата Глеба, последовала серия неудач. Сначала новгородский отряд в 1169 году разгромил суздальские полки в Заволочье. На следующий год, пытаясь взять реванш, Андрей с войском верных ему удельных князей подступил к стенам Новгорода, но четырехдневная осада и штурм городских укреплений не привели к успеху. Напротив, в ожесточенной схватке новгородцы оказались более удачливы и в конечном итоге нанесли чужакам поражение. По следам этого события сложилась легенда о спасении осажденного города иконой Знамения Пресвятой Богородицы. Предание гласит, что защитники Новгорода водрузили икону на крепостную стену, и в час яростной атаки суздальцев она развернулась ликом к погибающему городу и тыльной стороной к врагам. Молитва Богородицы и пролитые ею слезы стали знаком Божьего благоволения к защитникам и всевышней кары для нападавших. На суздальцев опустилась тьма, и, не видя вокруг ничего, они стали избивать друг друга. Так Божьей волей победа пришла в руки новгородцев.

Киевское княжение было традиционным яблоком раздора между разными ветвями княжеского рода, на этот раз — между Юрьевичами и Ростиславичами. Первые, возглавляемые Андреем Боголюбским, стремились распространить свою власть на исконные земли предков. Ростиславичи же, осев в Смоленске, Вышгороде, Овруче и Белгороде, отстаивали право на киевский престол. После смерти ставленника Андрея Боголюбского, князя Глеба Юрьевича, Киев переходил из рук в руки. Конфликт перерос в военный поход, организованный Юрьевичами с привлечением союзнических сил из других княжеств.

В начале осени 1173 года многочисленное войско союзников подошло к Вышгороду, за стенами которого скрылся Мстислав Ростиславич с полками. Началась долгая осада. Спустя 9 недель стояния под вышгородской крепостью Юрьевичи прознали, что на подмогу осажденным идут немалые волынские и галицкие войска во главе с князем Ярославом Изяславичем. Под действием этих новостей отряды Юрьевичей беспорядочно отступили от города, а после удачной вылазки вышгородских полков и вовсе обратились в бегство.

Военные неудачи еще сильнее отражались на напряженных отношениях Андрея Боголюбского с верхушкой знати — боярами. Походы требовали больших расходов и отвлекали значительные людские ресурсы, которые тяжелым бременем ложились на плечи бояр. Признаки растущего недовольства активной внешней политикой князя можно усмотреть, в частности, в бойкоте боярами похода на Волжскую Булгарию. Тогда, зимой 1171–1172 года, войска Мстислава, сына Андрея Боголюбского, а также сыновей рязанского и муромского князей тщетно ждали у слияния Оки и Волги боярских отрядов. Бояре посчитали зимнее время неподходящим для похода на булгар. Не дождавшись подкрепления, княжичи вторглись в булгарские владения, но вскоре, предвидя встречу с более многочисленным булгарским войском, были вынуждены отступить. В конечном итоге обострившиеся противоречия, по всей видимости, стали одной из веских причин покушения на княжескую жизнь.

Убийство Андрея Боголюбского произошло в ночь с 28 на 29 июня 1174 года. Рассказ об этом подробно приведен в «Повести об убиении Андрея Боголюбского», полный текст которой содержится в Ипатьевской летописи и датирован 1175 годом. Учитывая непродолжительный срок, отделяющий написание «Повести» от изложенных в ней событий, этот источник можно считать вполне достоверным. Обстоятельства гибели князя в «Повести» описаны так (текст представлен в переводе В. В. Колесова на современный язык):

«Итак, состоялся в пятницу на обедне коварный совет злодеев преступных. И был у князя Яким, слуга, которому он доверял. Узнав от кого-то, что брата его велел князь казнить, возбудился он по дьявольскому наущению и примчался с криками к друзьям своим, злым сообщникам, как когда-то Иуда к евреям, стремясь угодить отцу своему, Сатане, и стал говорить: «Сегодня его казнил, а завтра — нас, так промыслим о князе этом!» И задумали убийство в ночь, как Иуда на Господа. Лишь настала ночь, прибежав и схвативши оружие, пошли на князя, как дикие звери […]. Главарем же убийц был Петр, зять Кучки, Анбал, яс родом, ключник, да Яким, да Кучковичи — всего числом двадцать зловредных убийц, вошедших в греховный сговор в тот день у Петра, у Кучкова зятя, когда настала субботняя ночь на память святых апостолов Петра и Павла.»

Упомянутые Кучковичи составляли влиятельный боярский род, близких свойственников князя Андрея Боголюбского. Согласно легенде, отец Андрея, Юрий Долгорукий, будучи в землях, принадлежавших Кучковичам (ныне находятся в пределах Москвы), повелел убить одного из них (по преданию, жертвой стал сам боярин Кучка) и забрал земли себе. Боярских детей не тронули, а дочь Кучки Улиту в знак княжеской милости Долгорукий выдал замуж за своего сына Андрея. Поздние народные сказания называли кровную месть Кучковичей за убитого родственника причиной убийства князя. Однако достоверных сведений о реваншистских настроениях Кучковичей летописи не содержат. В то же время в «Повести» упоминается о казни Андреем Боголюбским брата Якима, что послужило поводом для убийства, и это уже вполне соответствует туманным летописным сообщениям о боярско-княжеской распре. Такое противоборство вполне могло перерасти в вооруженное противостояние. Далее «Повесть» подробно рассказывает о нападении на князя:

«Когда, схватив оружие, как звери свирепые, приблизились они к спальне, где блаженный князь Андрей возлежал, позвал один, став у дверей: «Господин мой! Господин мой…» И князь отозвался: «Кто здесь?» — тот же сказал: «Прокопий…», но в сомненье князь произнес: «О, малый, ты не Прокопий!» Те же, подскочив к дверям и поняв, что здесь князь, начали бить в двери и силой выломали их. Блаженный же вскочил, хотел схватить меч, но не было тут меча, ибо в тот день взял его Анбал-ключник, а был его меч мечом святого Бориса. И ворвались двое убийц, и набросились на него, и князь швырнул одного под себя, а другие, решив, что повержен князь, впотьмах поразили своего; но после, разглядев князя, схватились с ним, ибо он был силен. И рубили его мечами и саблями, и раны копьем ему нанесли […]. Бесчестные же эти, решив, что убили его окончательно, взяв раненого своего, понесли его вон и дрожа ушли. Князь же, внезапно выйдя за ними, начал рыгать и стонать от внутренней боли, пробираясь к крыльцу. Те же, услышав голос, воротились снова к нему. И пока они были там, сказал один: «Стоя там, я видел в окно князя, как шел он с крыльца вниз». И воскликнули все: «Ищите его!» — и бросились все взглянуть, нет ли князя там, где, убив его, бросили. И сказали: «Теперь мы погибли! Скорее ищите его!» И так, запалив свечи, отыскали его по кровавому следу. […] И тут проклятые подскочили и прикончили его. Петр же отсек ему правую руку. А князь, на небо взглянув, сказал: «Господи, в руки тебе предаю душу мою» — и умер. Убит был с субботы в ночь, на рассвете, под утро уже воскресенья — день памяти двенадцати апостолов.»

От княжеского дворца в Боголюбове, места убиения Андрея Боголюбского, до наших дней сохранились только лестничная башня и надвратный переход. Считается, что именно в башне под лестницей злоумышленники настигли истекающего кровью князя. Так известия «Повести» стали осязаемы и предстали перед нами в виде каменных свидетелей страшного убийства.

Помимо предполагаемого места гибели князя, достоверность летописного рассказа подкрепляют и другие источники. Так, свидетельство «Повести» о характере ранений князя подтверждается исследованиями его костных останков. Мощи Андрея Боголюбского в течение долгого времени находились в Успенском соборе города Владимира. В 1919 году рака с мощами была вскрыта, мощи — кратко описаны. С 1930 года они стали главным экспонатом антирелигиозного отдела Владимирского исторического музея. В 1934 году мощи были доставлены в Государственный рентгенологический институт в Ленинграде. В ходе исследования, проведенного профессором Д. Г. Рохлиным, была подтверждена подлинность останков. В частности, согласно опубликованному заключению, костные останки несли на себе следы «старых заживших ранений и большого числа свежих ранений без реактивных изменений». При этом «[с]вежие ранения были нанесены неодинаковым оружием с целью не ранить, а во что бы то ни стало убить человека».

На основании данных о повреждениях костей Д. Г. Рохлину удалось составить приблизительную картину произошедшего:

«Только один из ударов был нанесен противником, стоящим лицом к нападаемому, правильнее, несколько сбоку и спереди. Это был сравнительно легкий удар рубящим оружием (саблей или мечом) по левой ключице. Все остальные ранения были нанесены сбоку и сзади или уже по лежачему. Сбоку и сзади опытным бойцом был нанесен удар мечом по левому плечу, вызвавший значительное кровотечение и сделавший Боголюбского длительно небоеспособным, но это не удовлетворило нападавших. Были нанесены новые удары неодинаковым оружием: удар сзади по затылку рубящим оружием (мечом или боевым топором), тяжелое ранение, нанесенное сбоку колющим оружием (копьем) в лобную кость. Последнее ранение само по себе могло бы повлечь в дальнейшем смерть».

В целом, характер ранений подтверждал летописный рассказ об убиении Андрея Боголюбского. Единственное противоречие между описанием летописца и криминологической картиной убийства Д. Г. Рохлин увидел в изображении ранения правой руки князя: «Петр же отсек ему правую руку». В ходе исследования скелета на правой конечности не были обнаружены характерные ранения, тогда как кости левой руки были рассечены в нескольких местах. Это позволило Рохлину сделать вывод о неточности, допущенной летописцами при описании этого события: «Нужно считать, что летописцы по ошибке, или же желая сгустить краски и усилить эффект, отмечают, что Петр Кучков, главарь заговорщиков, отсек Андрею Боголюбскому правую, а не левую руку».

В 2007 году новое медико-криминалистическое исследование останков Андрея Боголюбского провел профессор В. Н. Звягин. Он уточнил некоторые обстоятельства, при которых могли быть нанесены ранения:

«Локализация и взаиморасположение повреждений, обнаруженных на скелете Андрея Боголюбского, свидетельствуют о том, что князь получил большую часть травм в процессе борьбы и самообороны. При этом князь стоял левым боком к нападавшим, выдвинув вперед согнутую в локте левую руку в качестве щита для защиты головы и туловища. Повреждения лучевой и локтевой костей, в частности, были причинены при пронации и супинации [вращательные движения. — Прим. автора] предплечья. Вне всякого сомнения, он активно перемещался, уходя от ударов либо ослабляя их последствия. Будучи неоднократно раненым и истекая кровью, Боголюбский продолжал оказывать сопротивление.

Исходя из особенностей костных повреждений, Звягин выдвинул предположение, что в действительности убийц могло быть двое: «Первый — это, скорее всего, «Петр, Кучков зять» — был вооружен рубяще-режущим орудием типа сабли. Атаковал князя спереди и несколько слева. Затем сместился левее и кзади. Удары саблей наносил под острым углом к поверхности тела князя с протягиваем […] Удары наносил с дальней дистанции концом клинка. Судя по однотипности и силе ударов, он профессионально владел оружием и тактикой ближнего боя».

Описание второго убийцы Звягин также составил по характеру ранений: «Второй нападающий, а это, возможно, Яким Кучкович, вооруженный массивным клинковым оружием типа меча, примкнул к Петру позднее. Его сильные рубящие удары в предплечье (с разрубом лучевой кости) и среднюю часть левого плеча парализовали защиту Боголюбского, после чего левая рука князя бессильно повисла вдоль тела. С этого момента голова и тело князя были не защищены.»

Однако профессор далее сделал оговорку, что повреждения могли быть нанесены несколькими однотипными саблями и мечами, а значит, и потенциальных убийц могло быть больше.

Так выглядела картина происшествия по версии экспертов-криминалистов, изучивших скелет Андрея Боголюбского и сопоставивших полученные результаты с летописным изложением гибели владимирского князя.

В 2015 году исторической науке стал доступен еще один источник, свидетельствующий о тех же событиях. Речь идет о граффити — надписи на стене Спасо-Преображенского собора в Переславле-Залесском, обнаруженной на южной апсиде храма с внешней стороны во время реставрационных работ. Общая рамка с помещенным сверху крестом обрамляла два столбца текста.

В правом столбце говорилось следующее: «Месяца июня 29 убиен бысть князь Андрей своими паробкы [слугами. — Прим. автора], овому вечная память, а сим [заговорщикам. — Прим. автора] — вечная мука». Дальше текст не читался. Однако даже из того, что удалось прочесть, становилось понятно, что на момент появления граффити заговорщики уже были казнены («а сим — вечная мука»). Новгородская летопись подтвердила судьбу участников заговора: Всеволод Большое Гнездо «Кучковичи поймал, и в коробы саждая в озере истопил».

«Месяца июня 29 убиен бысть князь Андрей своими паробкы [слугами. — Прим. автора], овому вечная память, а сим [заговорщикам. — Прим. автора] — вечная мука».

В левом столбце приводился список приблизительно из двадцати имен. Среди них исследователи нашли известные по «Повести» имена Петра Кучкова зятя, Анбала и Якима (Кучковича). Перечисление имен завершалось словами: «Си суть убийцы великого князя Андрея, да будут прокляты». Тем самым обнаруженная надпись свидетельствовала о церковном проклятии, которому были преданы убийцы князя. Размещение граффити с внешней стороны храмовой апсиды показывало публичность возложенной на преступников анафемы, поскольку позволяло любому желающему ознакомиться с именами злоумышленников и присоединиться к наложенному на них проклятию.

Итак, совпадающие во многих деталях результаты криминологических исследований, свидетельства «Повести» и обнаруженного в Переславле-Залесском граффити позволили довольно четко установить обстоятельства гибели Андрея Боголюбского, круг лиц, участвовавших в убийстве князя, а также определить примененную к заговорщикам меру наказания — смертную казнь. Остается проверить, насколько это наказание соответствовало бытовавшей тогда правовой традиции.

В интересующий нас период времени источниками права выступали: правовые обычаи, княжеские установления (Русская Правда, уставы), нормы канонического права (византийские «Закон судный людем», номоканоны, Эклога и Прохирон) и международные договоры.

С древнейших времен наиболее важным правовым обычаем в сфере уголовного права выступало правило кровной мести — право на наказание виновного лица, осуществляемое самим потерпевшим или его родственником. Проявление этого правила можно увидеть в русско-византийском договоре 911 г.: «Если кто убьет — русский христианина или христианин русского, — да умрет на месте убийства». То же самое мы видим и в договоре 945 г.: «Если убьет наш подданный русского или русский нашего подданного, то да задержат убийцу родственники убитого, и да убьют его».

Краткая редакция Русской Правды в ст. 1 подтвердила применение этого обычая: «Убьеть муж(ь) мужа, то мьстить брату брата, или сынови отца, любо отцю сына, или братучаду, любо сестрину сынови…». Но обычай кровной мести был ограничен введением системы вир (штрафов) в случае невозможности мщения: «…аще не будеть кто мьстя, то 40 гривен за голову; аще будеть русин, любо гридин, любо купчина, любо ябетник, любо мечник, аще изъгои будеть, любо словенин, то 40 гривен положити за нь».

В дальнейшем сыновья Ярослава Мудрого отменили кровную месть, о чем свидетельствует ст. 2 Пространной редакции Русской Правды: «По Ярославе же паки совкупишеся сынове его: Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их: Коснячько, Перенег, Никифор, и отложиша убиение за голову, но кунами ся выкупати; а ино все, яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша». Пространная редакция Русской Правды даже за тяжкие преступления (убийство, разбой) установила наказание в виде уплаты виры. Размер виры зависел, в частности, от социального статуса потерпевшего. К примеру, вира за убийство холопа была значительно ниже виры за то же преступление в отношении тиуна. Но как обстояло дело в случае убийства князя?

Казалось бы, за убийство князя также стоило ожидать назначения виры. Тем не менее, подобная норма в Русской Правде просто отсутствовала. Русская Правда вообще не содержала никаких положений о преступлениях против власти и государства. Представляется логичным, что при отсутствии специального княжеского установления применению подлежал более древний обычай кровной мести. И действительно, можно найти немало летописных свидетельств о кровной мести среди русских князей. Так, Владимир Святославич мстил Ярополку за смерть брата Олега. Ярослав после смерти братьев Бориса и Глеба выступил с войском против другого своего брата Святополка. Ослепленный князь Василько Ростиславич мстил за свое увечье князьям Святополку и Давыду.

По всей видимости, казнь убийц Андрея Боголюбского также была в русле правового обычая. Правом кровной мести обладали родственники погибшего князя, в том числе его младший брат Всеволод Большое Гнездо. Он и воспользовался этим правом, казнив заговорщиков. Такой исход вполне соответствовал действовавшим в то время правовым уложениям.

Примечательно, что в обратной ситуации, если бы агрессором выступил князь, потерпевшей стороне причитался бы только штраф, а кровная месть оставалась бы под запретом. К примеру, в случае уже упомянутого убийства Юрием Долгоруким боярина Кучки родственники последнего вправе были рассчитывать исключительно на уплату виры в размере 80 гривен.

ДЕЛО ВТОРОЕ

Степан Разин: бунт и самозванство в расколотой Руси

Восстание под предводительством донского казака Степана Тимофеевича Разина неспроста называют в литературе крестьянской войной. Среди повстанцев можно было встретить в основном представителей низших слоев населения: крестьян, посадских, служивых людей, казаков. К ним присоединились коренные народы Поволжья: татары, чуваши, марийцы, мордва. Поддержка самых многочисленных слоев населения обеспечила значительный рост числа сторонников восстания и придала бунту совершенно иной статус: теперь восставшие могли провозглашать лозунги и ставить цели от имени большей части населения охваченных войной территорий. Начавшись как заурядный казачий поход, мятеж Разина превратился в масштабное движение против произвола властей и несправедливости в обществе.

Массовое волнение стало ответом на окончательное закрепление крепостного права в Соборном уложении 1649 года. Главный свод законов страны формально подтвердил уже существовавший запрет на переход крестьян от одного помещика к другому. Кроме того, Уложение отменило «урочные лета», в течение которых землевладельцы могли требовать возврата беглых крестьян, — теперь помещики не были ограничены во времени при поиске и поимке беглецов. По отношению к своим крестьянам помещики наделялись полицейскими, судебными и фискальными полномочиями. Они осуществляли над крепостными меры полицейского надзора, вершили суд, собирали и передавали в казну крестьянские подати. Проводимая политика закрепощения ухудшила положение крестьянства и усилила их отток на окраинные «казацкие» рубежи.

В 1650-х годах напряжение в обществе нагнетала и церковная реформа патриарха Никона, приведшая в конце концов к расколу христианской общины страны и гонениям на приверженцев старой веры. Масла в огонь подлила неудачная денежная реформа, в результате которой из-за неконтролируемого выпуска медных монет деньги обесценились, товарно-денежный обмен сократился, нехватка продовольствия привела к голоду и по стране прокатились «бунташные» волны, достигшие пика в 1662 году во время событий Медного бунта в Москве.

Церковная и денежная реформы проходили на фоне затяжной русско-польской войны 1654–1667 годов, отнявшей у страны множество человеческих и материальных ресурсов. Среди казачества также росло недовольство, вызванное попытками властей полностью подчинить казаков царской воле и подогреваемое изнутри сообщества постепенным обнищанием широких слоев бедного казачества. В этом котле, плотно наполненном множеством гремучих ингредиентов, и вызрел взрывоопасный итог под названием «крестьянская война».

Предвестником набегов разинских отрядов стал поход донских казаков на Москву под предводительством атамана Василия Уса в 1666 году. Первоначально с небольшим отрядом обедневших казаков Василий Ус отправился на север, чтобы просить государя принять их на службу и платить жалованье. Остановившись у Воронежа, казаки отправили в Москву делегацию с прошением. Челобитная их, впрочем, была отклонена по той причине, что русско-польская война подходила к концу и новые войска более не требовались. Отряд двинулся дальше и дошел до Тулы. В него постепенно вливались местные мужики, поодиночке и группами, и вскоре численность отряда достигла нескольких тысяч.

Направленная в Москву очередная казацкая делегация вернулась ни с чем, как и первая. Тем временем властям удалось подтянуть к Туле значительные силы под предводительством царского воеводы князя Ю. Н. Барятинского. Ус и его сподвижники не стали искушать судьбу, разделились на три отряда и вернулись обратно на донские просторы. Спустя несколько лет основные силы примкнули к отрядам Разина, а Василий Ус стал одним из ближайших его сподвижников.

Разин к тому времени уже был видным казачьим атаманом, под чьим началом казаки и калмыки совершили поход на крымских татар. Военная активность и удача снискали ему славу успешного и щедрого предводителя. На фоне растущих налогов, обнищания населения и разразившегося голода на казачий Дон стремился нескончаемый поток людей, которые силой оружия хотели обрести достаток за счет своих бывших хозяев — бояр и помещиков. Рано или поздно такое скопление недовольных должно было привести к вылазкам с Дона ради грабежа состоятельных господ.

В 1667 году, в преддверии похода на Москву, отряд в несколько сотен казаков под командованием Разина вышел с Дона и почти на два года блокировал Волгу, одну из главных транспортных артерий Русского государства. Они преследовали разбойничьи цели — разжиться «зипунами» (то есть добычей) от проплывавших по Волге торговых караванов. Поход «за зипунами» продолжился рейдом вдоль берегов Каспийского моря и нападением на иранские города Баку, Дербент и Решт.

К этому периоду относится знаменитая легенда об утоплении Разиным захваченной в плен персидской княжны. Легенда приобрела широкую известность в конце XIX века благодаря песне на слова Д. Н. Садовникова «Из-за острова на стрежень…»:

«Гневно кровью налилися

Атамановы глаза,

Брови черные нависли,

Собирается гроза.

«Эх, кормилица родная,

Волга, матушка-река!

Не видала ты подарков

Oт донского казака!

Чтобы не было зазорно

Перед вольными людьми,

Перед вольною рекою, —

На, кормилица, возьми!»

Мощным взмахом поднимает

Полоненную княжну

И, не глядя, прочь кидает

В набежавшую волну….»

В 1669 году разинцы вернулись на Дон с огромной добычей и стали готовиться к большому походу на московских воевод и бояр. Уже в мае следующего года казаки подступили к Царицыну и взяли его в осаду. Воспользовавшись бунтом сочувствующих им горожан, казаки ворвались в город и нейтрализовали оборонявшийся гарнизон стрельцов. Следующей жертвой восставших стала Астрахань. Падению города поспособствовала опробованная уже тактика: мятежно настроенная часть горожан в ответственный момент подняла в городе бунт и облегчила казакам его захват.

По возвращении в Царицын на казачьем кругу было принято решение идти наконец на Москву, дабы «освободить страну и царя от влияния ненавистных бояр».

Восставшие без боя взяли Саратов и Самару и подошли к Симбирску. На пути к Москве в ряды разинского войска вступало немало крестьян и посадских людей. Стремясь еще сильнее пополнить свое войско, Разин распространял по пути следования «прелестные грамоты» — письма, призывающие переходить на сторону восставших. Вот одна из них:

«Пишет вам Степан Тимофеевичь всей черни. Хто хочет Богу да государю послужити, да и великому войску, да и Степану Тимофеевичу, и я выслал казаков, и вам заодно бы изменников вывадить и мирских кравапивцов вывадить. И мои казаки како промысь станут чинить, и вам бы итить к ним в совет, и кабальныя и апалныя шли бы в полк к моим казакам.»

Подобные грамоты адресовались и местному коренному населению — татарам, чувашам, мордве. Это позволило привлечь в отряды множество местных жителей и серьезно увеличить численность бунтовщиков. Разинское движение привело к тому, что в различных областях Поволжья вспыхнули восстания. Крестьяне и посадские люди грабили и жгли имущество господ, ликвидировали институты центральной власти и устанавливали свои порядки. Борьба против боярства стала народным ответом на закрепощение и всеобщее обеднение населения.

Для придания легитимности вооруженной борьбе предводители восстания применили метод, активно использовавшийся в период Смуты. Во время похода на Москву Разин объявил о том, что в его рядах находится чудом спасшийся наследник престола — Алексей, сын царя Алексея Михайловича. Царевич Алексей умер в возрасте неполных 16 лет за полгода до начала восстания, в январе 1670 года. Однако его воскрешение в рядах мятежников и использование имени царевича в лозунгах и призывах позволило оправдать ведение войны благими целями: исправить несправедливость и восстановить царевича Алексея в правах престолонаследия. Образ царевича, лишенного права наследовать престол, служил мощным стимулом и яркой идеей, привлекавшей на сторону бунтовщиков дополнительные народные силы.

К октябрю 1670 года под контролем восставших находилась огромная территория, простиравшаяся вдоль Волги от Астрахани до Симбирска. Вооруженные казачьи отряды овладели Саранском, Пензой, Козьмодемьянском, осадили Тамбовский кремль. На борьбу с бунтовщиками были брошены стрелецкие полки.

После ряда неудач 22 октября (1 ноября) царские войска под предводительством князя Ю. А. Долгорукого к северу от Арзамаса наголову разбили разинские отряды. Обозначился перелом в крестьянской войне, и уже к декабрю правительственные войска отвоевали захваченные казаками города.

Сам Разин после ранения при штурме Симбирского кремля был вынужден укрыться на Дону. Он не оставил мысль о новом походе и, едва оправившись от раны, снова начал собирать верные ему войска. Однако зажиточные казаки видели в Разине не только соперника во внутриказачьих делах, но и угрозу ужесточения московской политики на территории казачьего Дона.

13 апреля 1671 года сформированный «домовитыми» казаками отряд под началом атамана Корнея Яковлева разбил соратников Разина, сжег его ставку — Кагальницкий городок, а на следующий день захватил в плен самого предводителя и его брата Фрола. Пленников отправили в Москву на покаяние и суд государя.

2 (12) июня Разиных доставили в Москву, и за короткое время — всего за 4 дня — было проведено следствие. Власти спешили, боясь новых волнений в связи с прибытием вожака восстания в столицу. Разина подвергли допросу под пытками. Задавали в том числе десять вопросов, которые были отобраны лично царем Алексеем Михайловичем.

Один из царских вопросов касался известного эпизода, случившегося с Разиным еще до основных событий крестьянской войны: «О князь Иване Прозоровском и о дьяках: за што побил и какая шюба?» В 1669 году при возвращении разинцев из Каспийского похода они столкнулись с сопротивлением астраханского воеводы Прозоровского. Воевода не хотел пропускать казацкий отряд мимо Астрахани на Дон и требовал поделиться добычей, награбленной казаками в персидских владениях. Разину ничего не оставалось делать, как откупиться дорогим подарком и отдать Прозоровскому богатую восточную шубу. Через год, когда войска Разина захватили Астрахань, воевода, его сын и брат были жестоко казнены разинцами — то ли в отместку за препоны годичной давности, то ли за отчаянное сопротивление при взятии города. Позднее эпизод с вымогательством шубы был мастерски обыгран А. С. Пушкиным в песнях о Стеньке Разине:

«Стал воевода

Требовать шубы.

Шуба дорогая:

Полы-то новы,

Одна боброва,

Другая соболья.

Ему Стенька Разин

Не отдает шубы.

«Отдай, Стенька Разин,

Отдай с плеча шубу!

Отдашь, так спасибо;

Не отдашь — повешу

Что во чистом поле,

На зеленом дубе

Да в собачьей шубе».

Стал Стенька Разин

Думати думу:

«Добро, воевода.

Возьми себе шубу.

Возьми себе шубу,

Да не было б шуму».»

В нескольких других вопросах царь затронул фигуру Никона, бывшего патриарха, инициировавшего изменение обрядов и литургических текстов в соответствии с новыми правилами. Царя интересовала связь Разина и опального Никона, и особенно — возможная поддержка Никоном крестьянского восстания.

Признаки потенциальной вовлеченности Никона в крестьянское движение лежали на поверхности. Во время основных событий крестьянской войны Разин и его окружение пустили слух о присоединении свергнутого патриарха к восставшим. Самозванец, выдававший себя за Никона, сопровождал Разина в походе наряду с «чудом оставшимся в живых наследником престола», лже-Алексеем, и представлялся восставшим символом правомерности их выступления против боярства и клики церковников.

Царские вопросы имели целью определить степень участия бывшего патриарха в восстании и выяснить причины обращения Разина к образу опального священника. «За что Никона хвалил, а нынешнева [патриарха Иоасафа. — Прим. автора] бесчестил?» — звучал один из царских вопросов. «За что вселенских [патриархов. — Прим. автора] хотел побить, что они по правде извергли Никона?» — этот вопрос царя отсылал к событиям Большого Московского собора 1666–1667 годов. Тогда в Москву приехали Александрийский патриарх Паисий и Антиохийский патриарх Макарий III для решения вопроса о низвержении Никона с патриаршего престола. По всей видимости, Разин угрожал патриархам за их участие в отстранении Никона от церковных дел.

Следующие вопросы звучали уже более конкретно: «И старец Сергий от Никона по зиме нынешней прешедшей приезжал ли?» Во время допросов Разин подтвердил прибытие под Симбирск, в расположение восставших, некоего старца с наказом идти вверх по Волге навстречу Никону. Однако правдивость этих слов вызывает сомнения. Никон не обладал ни властными, ни человеческими ресурсами, чтобы выступить из северного Ферапонтова монастыря на подмогу мятежным отрядам Разина. В свою очередь уже после подавления восстания Никон поведал о визите к нему в далекую северную обитель трех казаков, которые звали его завладеть казной и оружием Кириллова монастыря и отправиться походом на Волгу. Этому сообщению также нельзя полностью доверять — Никон мог выдумать этот эпизод ради того, чтобы показать свою непричастность к мятежу и тем самым повысить лояльность власти к себе.

Другие царские вопросы касались судьбы пленных после возвращения казаков из Каспийского похода, рассылки «прелестных грамот» в корельской земле, кабардинского князя Капсулата и его неготовности присоединяться к восставшим, семейной жизни Степана Разина.

6 (16) июня 1671 года на Красной площади Степану и Фролу Разиным зачитали приговор. В обвинительном документе перечислялись все основные злодеяния Разина, начиная с похода «за зипунами» и заканчивая неудачным штурмом симбирской крепости. В хронологическом порядке были приведены преступления, совершенные Разиным и его отрядами в Царицыне, Астрахани, Саратове, Самаре, под Симбирском. Приговор пестрел перечислением убийств и издевательств над воеводами Семеном Беклемишевым, Иваном Прозоровским, Иваном Хвостовым, Тимофеем Тургеневым, Иваном Сергиевским и многими другими воеводами, стрелецкими головами и иными военными чинами.

Масштабная рассылка «прелестных писем» в приговоре была отмечена несколько раз. При этом указывалось на их распространение не только среди жителей районов, охваченных восстанием, но и среди служилых людей царских войск: «Да ты ж вор и богоотступник, и единомышленники твои писали воровские многие письма в полки боярина и воеводы князя Юрья Алексеевича Долгоруково с товарыщи к ратным людем, хотя привесть на прелесть и на измену многих людей».

В приговоре нашел отражение и эпизод о поддержке восстания «оставшимся в живых царевичем Алексеем Алексеевичем»:

«И послал в розные городы и места по черте свою братью воров с воровскими прелестными письмами, и писал в воровских письмах, бутто сын великого государя нашего благоверный государь наш царевич и великий князь Алексей Алексеевич […] ныне жив и бутто по указу великого государя ты, вор, идешь с низу Волгою с Казани и под Москву для того, чтоб побить на Москве и в городех бояр и думных и всяких приказных людей, и дворян и детей боярских, и стрельцов и салдат, и всякого чину служилых и торговых людей, и людей боярских, бутто за измену.»

История участия в рядах восставших свергнутого патриарха Никона также получила закрепление в приговоре как одно из злодеяний: «Да ты ж, вор, вмещал всяким людем на прелесть, бутто с тобою Никон манах, и тем прельщал всяких людей. А Никон манах по указу великого государя по суду святейших вселенских патриарх и всего Освященного престола послан на Белоозеро в Ферапонтов монастырь, и ныне в том монастыре».

Наиболее страшным по тем временам преступлением, вмененным Степану Разину и его брату Фролу, стало вероотступничество и наведение хулы на Церковь:

«И в той своей дьявольской надежде вы, воры и крестопреступники Стенька и Фролко, со единомышленники своими похотели святую церковь обругать, не ведая милости великого бога и заступления пречистыя богородицы, християнские надежды, и московских чюдотворцов, и дивного в чюдесех преподобного отца Сергия, Радонежского чюдотворца, к царствующему граду Москве и ко всему Московскому государству, в такую мерзость пришли, что о имени великого бога, в троице славимого, и пречистыя богородицы, християнские заступницы и надежды, и слышать не хотели, уповая на дьявольскую лесть.»

Такой набор злодеяний в рамках свода законов государства — Соборного уложения 1649 года — карался смертной казнью. Приговор завершался логичным для того времени выводом о виновности братьев Разиных и назначении высшей меры наказания: «И за такие ваши злые и мерские пред господем богом дела и к великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичю за измену и ко всему Московскому государству за разоренье по указу великого государя бояре приговорили казнить злою смертью — четвертовать».

После оглашения приговора наказание было приведено в исполнение. При виде казни Степана его брат Фрол не выдержал и прокричал «слово и дело государево». Это означало, что ему были известны обстоятельства государственной важности, о которых он готов доложить. По бытовавшим тогда правилам его должны были доставить в сыскное ведомство и тщательно допросить. Такая уловка позволила Фролу на несколько лет отсрочить наказание. После казни останки Степана Разина были насажены на колья и выставлены на Болотной площади «до исчезнутия» (впрочем, еще в 1676 году их можно было увидеть).

Восстание было жестоко подавлено. Последним городом, находившимся в руках мятежников, стала Астрахань. Город пал после продолжительной осады только к декабрю 1671 года, спустя полгода после смерти предводителя восстания.

В память о Степане Разине в народном творчестве сохранился цикл песен, в которых отражены удалые походы атамана и горечь от его пленения. Одну из них, вошедшую в число народных, по преданию написал сам Разин углем на стене темницы:

«Схороните меня, братцы, между трех дорог:

Меж московской, астраханской, славной киевской;

В головах моих поставьте животворный крест,

В ногах мне положите саблю вострую.

Кто пройдет или проедет — остановится,

Моему ли животворному кресту помолится,

Моей сабли, моей вострой испужается:

Что лежит тут вор удалый добрый молодец,

Стенька Разин, Тимофеев по прозванию!»

ДЕЛО ТРЕТЬЕ

Царевич Алексей: смерть вместо престола

В 1718 году в истории Российского государства произошло необычное событие. В отношении наследника престола царевича Алексея Петровича было инициировано расследование. Сыскное ведомство имело целью выяснить факт и степень участия царевича в антигосударственной деятельности. Следствию предшествовал отказ Алексея Петровича от прав на престол, а к окончанию следствия подозреваемый скончался. Это отчасти спровоцировало кризис власти после смерти Петра I, не оставившего других наследников. Но обо всем по порядку.

Царевич Алексей был нелюбимым сыном великого отца. Причин этой нелюбви было несколько, и они ничем не отличались от причин семейных неурядиц простых смертных. Во-первых, Алексей был рожден в браке царя с Евдокией Лопухиной, отношения с которой у Петра I не сложились. Во-вторых, ввиду активной манеры управления, требовавшей постоянной вовлеченности царя в дела государства, Алексей воспитывался вдалеке от отца: сначала с матерью под присмотром своей бабки Натальи Кирилловны, а после водворения Евдокии в монастырь в 1698 году — под опекой тетки Натальи Алексеевны.

В-третьих, Петра I не устраивали управленческие задатки царевича. Об этом свидетельствует, в частности, следующий эпизод. В ходе Северной войны во время шведского наступления вглубь страны проводилась масштабная операция по приведению укреплений Москвы в состояние большей боеготовности. Башни и стены Кремля и Китай-города, рвы и другие оборонительные сооружения требовали восстановления и ремонта. Царь доверил Алексею контролировать это направление, и результат не устроил Петра I. А узнав, что во время работ Алексей уезжал в монастырь навестить мать, царь пришел в ярость.

Но последней причиной, в результате которой связь между царем и наследником престола окончательно оборвалась, стало появление на свет 29 октября (9 ноября) 1715 года у Петра I и его второй жены Екатерины Алексеевны (впоследствии императрица Екатерина I) мальчика, Петра Петровича. С рождением второго сына Петр I более не рассматривал царевича Алексея в качестве своего преемника.

11 (22) октября 1715 года, незадолго до рождения царевича Петра, царь написал Алексею так называемый «тестамент» (завещание, напутствие), в котором указал сыну на его «непотребности» к управлению государственными делами: незаинтересованность в воинском деле, телесная слабость, лень, упрямство. В заключение Петр I подчеркнул цель своего напутствия:

«… все я с горестию размышляя и видя, что ничем тебя клонить не могу к добру, за благо изобрел сей последний тестамент, тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишся. Ежели же ни, то известен будь, что я весма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын, и что я сие только в устрастку пишу, воистинно (богу изволшу) исполню, ибо я за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребнаго пожалеть, лучше будь чужой добрый, неже свой непотребной.»

Алексей испросил позволения уйти в монастырь. Отец в свою очередь дал наследнику полгода срока, чтобы тот подумал и сообщил о своем окончательном выборе. Вскоре после этого разговора, в начале 1716 года, Петр I отправился в почти двухлетнюю поездку по Западной Европе.

Конфликт с отцом тяготил и пугал царевича. Воспользовавшись отъездом царя, Алексей под предлогом поездки к отцу в Копенгаген покинул страну и отправился в Вену к свояку — императору Священной Римской империи Карлу VI. Узнав о бегстве сына, Петр I отдал приказ найти и вернуть его. Царевич был обнаружен сначала в замке в Тироле, а после того, как спешно покинул Тироль и снова скрылся — в неаполитанском замке.

Получив приказ возвратить царевича в Россию, в Неаполь отправились опытные послы П.А Толстой и А. И. Румянцев. С ними же Петр I отправил царевичу грозное письмо со следующими словами:

«Буде же побоишся меня, то я тебя обнадеживаю и обещаюсь Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лутчую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаеш и возвратишся. Буде же сего не учиниш, то яко отец данною мне от Бога властию проклинаю тебя вечно, а яко Государь твой, за изменника объявлю и не оставлю всех способов тебе яко изменнику и ругателю отцову учинить, в чем Бог мне поможет в моей истине.»

Царевич получил это письмо из рук Толстого и Румянцева, но оно не смогло побудить Алексея вернуться: опека императора Карла VI позволяла ему противостоять воле отца. Лишь дипломатические уловки Толстого и Румянцева помогли расшатать уверенность царевича в надежности укрытия. В частности, Толстой прибег к помощи местного чиновника, который якобы по секрету рассказал Алексею о планах выдать его в Россию и о том, что решение это было якобы принято на самом высоком уровне — лично императором. Сопровождавшая Алексея в побеге бывшая крепостная Ефросинья Федорова, поддавшись на уговоры послов, тоже стала склонять царевича вернуться в родные края. Алексей успел отправить шведскому королю Карлу XII послание с просьбой приютить его, но, так и не дождавшись ответа, после долгих колебаний дал согласие на возвращение в Россию.

3 (14) февраля 1718 года, практически сразу по прибытии в Москву, царевич встретился с отцом. Петр I поставил Алексея перед фактом — царевич лишался наследства и права на престол. Новым наследником назначался младший сын императора, двухлетний Петр. От Алексея требовали подписать отречение от прав на престолонаследование, присягнуть на верность новому наследнику и полностью отказаться от попыток взойти на престол после смерти батюшки. Алексей письменно дал «клятвенное обещание» «воле родительской во всем повиноваться и того наследства никогда ни в какое время не искать и не желать и не принимать ни под каким предлогом». В этом же документе царевич признал брата своего Петра истинным наследником престола и скрепил это целованием креста в Успенском соборе Кремля.

В тот же день в присутствии духовных и светских иерархов манифест о лишении царевича прав на российский престол и его «клятвенное обещание» были публично зачитаны. Такая открытость церемонии должна была зафиксировать факт добровольного отказа царевича Алексея от прав на престол и подтвердить правомерность назначения царевича Петра новым наследником престола. Однако этим дело не закончилось. Царя интересовали противники его царствования, надеявшиеся на царевича и способствовавшие его бегству за рубеж. Начались допросы и розыск советчиков Алексея.

Под прямое подозрение попали приближенные к царевичу люди: начальник петербургского адмиралтейства А. В. Кикин, духовник Я. И. Игнатьев, камердинер Иван Афанасьев, мать царевича — инокиня Евдокия Лопухина и многие другие. На допросах, проходивших в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге, Алексей назвал всех, кто был вовлечен в его побег. При этом свою роль Алексей определял как зависимую и подневольную. Розыск в суздальском монастыре, куда была заточена Евдокия, показал, что многие насельники монастыря сочувствовали бывшей царице. В их числе оказались любовник Евдокии Степан Глебов, игуменья монастыря Марфа, ключарь Федор Пустынный, несколько монахинь. Более того, поддержку Евдокии выражал епископ Ростовский и Ярославский Досифей. Все они были казнены как участники заговора против царя. Евдокия Лопухина была предана наказанию кнутом и сослана на север, в староладожский монастырь.

После завершения допросов и казней основных преступников Алексей надеялся на дальнейшую спокойную жизнь вдалеке от государственных волнений и перипетий. Об этом он писал своей любовнице Ефросинье Федоровой еще в письме от 3 (14) февраля 1718 года, в день своего отречения: «Слава Богу, что нас от наследия отлучили, понеже останемся в покое с тобою, дай Боже, благополучно пожить с тобою в деревне, понеже мы с тобою ничего не желали, только б жить в Рожествене. Сама ты знаешь, что мне ничего не хочется, только с тобою до смерти дожить». Ефросинья сопровождала его за границу, ее уговоры стали одной из причин возвращения царевича. Однако Алексея доставили в Россию быстрее, Ефросинья же была беременна, и для нее обратная поездка растянулась до апреля 1718 года. По ее возвращении судьба Алексея была предрешена.

На допросах Ефросинья дала показания, изобличающие царевича в намерении воспользоваться войсками зарубежных монархов и низвергнуть отца с российского престола. От Ефросиньи следователи получили письма, написанные царевичем в адрес сенаторов и архиереев во время пребывания за границей. В них он указывал на свое вынужденное временное отлучение от отечества и призывал не верить слухам о своей гибели. Об этих письмах царевич ранее на допросах не упоминал. Ефросинья вспомнила и о других тайных письмах, которые царевич писал одному из архиереев (к кому именно, она не помнила), а также о многочисленных жалобах на отца своего императору Священной Римской империи.

С ее показаний следователями было записано:

«Сказывал си он же Царевич о возмущении, что будто в Мекленбургии в войске бунт, и то будто он слышал из курантных ведомостей, а по том ей же сказывал, уже де бунт в городах близко Москвы, и то из писем прямых, а от кого не сказал, и радовался тому, и говаривал, вот же Бог делает свое. А про побеге де Царевичев ведали, что он же си сказывал, четверо, в том числе, и Царевна Марья Алексеевна [еще Кикин, Афанасьев и Дубровский. — Прим. автора], а сказал де си так, что я де хочу скрытца. Он же говаривал: я де старых всех переведу, а изберу де себе новых по своей воле. Он же де когда слыхал о каких видениях, или читал в курантах, что в Петербурхе тихо и спокойно, тогда говаривал, что то не даром, может быть, либо отец мой умрет, или бо бунт будет.»

На очной ставке Ефросинья повторила свои показания, а царевич поначалу «запирался» (возражал), но затем во многом сознался. Обнаруженные факты стали предметом судебного рассмотрения. 13 (24) июня 1718 года царь объявил духовенству и светским чинам о передаче дела царевича на их суд. Отказ самостоятельно вынести решение Петр I объяснил желанием избежать ошибки и разрешить дело максимально объективно. В своем обращении царь сравнил ситуацию личного рассмотрения преступного деяния своего сына с предвзятостью врача при лечении собственной болезни.

В состав Верховного суда вошли светские чины — министры, сенаторы, военные и гражданские сановники, всего 127 человек, и этот суд потребовал от подсудимого дать ответы на дополнительные вопросы о его преступном замысле. Получив эти дополнительные ответы и пояснения царевича, министры и сенаторы повелели сделать выписки из Божественного Писания обоих Заветов, а также из Соборного уложения 1649 года и военного артикула, касающиеся определения наказания, «чего оные преступления достойны».

В Соборном уложении таким образом был отмечен двойной состав преступления. Первый:

«Будет кто каким умышлением начнет мыслить на государское здоровье злое дело, и про то его злое умышление кто известит, и по тому извету про то его злое умышление сыщется допряма, что он на царское величество злое дело мыслил, и делать хотел, и такова по сыску казнить смертию» (статья 1 главы 2). Второй: «Также будет кто при державе царского величества, хотя Московским государством завладеть и государем быть и для того своего злого умышления начнет рать собирать, или кто царского величества с недруги начнет дружиться, и советными грамотами ссылаться, и помочь им всячески чинить, чтобы тем государевым недругом, по его ссылке, Московским государством завладеть, или какое дурно учинить, и про то на него кто известит, и по тому извету сыщется про тое его измену допряма, и такова изменника по тому же казнити смертию» (статья 2 главы 2).»

В свою очередь, исполняя царское указание, духовенство составило письменное заключение — «Рассуждение духовного чина», и 21 июня (2 июля) 1718 года Толстой в присутствии сенаторов его огласил. В «Рассуждении» церковные чины указали на отсутствие полномочий решать такого рода дела: «Смотря на тяжкую вину сыновню, подобною Авесолому [библейский персонаж, сын царя Давида. — Прим. автора] на отца своего восставшему, еще же к тому смотря на лицо обиженное, которое есть Отец и Государь, полномочную власть над сыном имущий, не дерзаем сицеваго дела рассуждением своим определительным касаться, ибо сие дело весьма есть гражданского суда, а не духовного…»

Тем не менее, «повеление монаршеское исполняючи», духовные чины привели выдержки из Ветхого и Нового Заветов и недвусмысленно повторили притчу о царе Давиде и его сыне Авессаломе. Согласно Священному Писанию, Давид строго приказал своим воинам сохранить жизнь восставшему против него сыну, но те в пылу битвы убили Авессалома, пронзив его стрелами. «И отец убо пощадети хотяше, но само правосудие Божие не пощадело есть» — недвусмысленно заключили духовные лица в «Рассуждении».

24 июня (5 июля) 1718 года, приняв во внимание мнение духовенства, министры и сенаторы, военные и гражданские чины «единогласно и без всякого прекословия согласились и приговорили, что он, царевич Алексей, за вышеобъявленные все вины свои и преступления главные, против Государя и отца своего, яко сын и подданный Его Величества, достоин смерти…».

Согласно официальной версии событий, 26 июня (7 июля) 1718 года царевич, выслушав приговор, пришел в ужас и, испросив прощения государя за содеянное, скончался от удара. Известно, однако, что на допросах до и после вынесения приговора царевича подвергали пыткам, чтобы выяснить у него имена всех прямых и косвенных соучастников измены. Обострившаяся болезнь на фоне истязаний вполне могла привести к трагическому исходу.

Новый наследник, Петр Петрович, внезапно умрет менее чем через год после смерти царевича Алексея, не достигнув четырехлетнего возраста. Единственный сын Алексея Петр Алексеевич в 1727 году станет российским императором, но спустя три года заболеет и скончается, не дожив до пятнадцати лет. Так прервется правящий род Романовых по мужской линии. В стране обострится борьба за власть между различными заинтересованными группами, и в полную мощь развернется эпоха дворцовых переворотов.

ДЕЛО ЧЕТВЕРТОЕ

Емельян Пугачев: восставшая степь

Восстание яицких казаков под предводительством Емельяна Ивановича Пугачева часто сравнивают с народным движением во главе со Степаном Разиным. Эти события отстоят друг от друга почти на век, но тем не менее действительно имеют много общего. В обоих случаях казацкий бунт начался на окраине страны и стремительно перерос в широкомасштабную крестьянскую войну.

Аналогично разинскому восстанию, пугачевский бунт расширялся за счет привлечения в ряды бунтовщиков представителей низших слоев общества — крестьян и мещан, а также местного этнического населения (татар, башкир, калмыков, чувашей). Похожи были подходы к агитационной работе и многое другое. Следуя в некотором роде традиции и повторяя опыт Разина, Пугачев попытался легализовать вооруженное выступление, причислив к рядам восставших убиенного императора Петра III. Отличие от разинского варианта заключалось в том, что Пугачев сам себя назвал царем и законным обладателем российского престола. Сравнение можно продолжать бесконечно. Однако, несмотря на все совпадения, пугачевское восстание оказалось явлением, по-новому представившим проблему взаимоотношений власти и народа.

В правление императрицы Екатерины II, на первый взгляд успешное и блистательное, в стране разразился глубокий кризис управления. Монаршее внимание концентрировалось прежде всего на вопросах столичной жизни, внешней политики и военного дела в ущерб развитию провинциальных территорий. Провинции верховная власть рассматривала исключительно как источник пополнения бюджета, рекрутов и сырья для военной промышленности, неумолимо набирающей обороты. Неудивительно, что такой подход привел к катастрофе, которая по своим характеристикам оказалась близка к гражданской войне. Восставшие казаки, крестьяне и городские жители фактически вступили в открытую борьбу с бюрократическим аппаратом государства, опиравшимся на дворянское сословие и армейскую элиту.

Прологом масштабного восстания послужило неповиновение яицкого казачества при выполнении государственных военных приказов. В 1769–1771 годах казаки отказались отправить свои отряды в действующую армию, а также отказались преследовать бежавших за пределы империи калмыков. Казаки посчитали эти приказы очередной попыткой столичных властей ограничить самоуправление казачьих областей и проявлением намерений имперского армейского командования включить казачье войско в структуру военного управления.

Жесткий приговор в отношении казачьих предводителей привел в 1772 году к вооруженному восстанию. Яицкий городок на время мятежа стал центром казачьего сопротивления. Однако вскоре восстание было подавлено прибывшими правительственными войсками во главе с генерал-майором Ф. Ю. Фрейманом. Остатки разбитого казачьего войска растворились среди степных хуторов и крепостиц, спустя год став опорой для нового казачьего бунта.

Все началось с появлением в яицких степях в августе 1773 года чудом спасшегося императора Петра III. Под личиной императора скрывался донской казак Емельян Пугачев. Год назад он уже прибывал в Яицкий городок и звал местных казаков на Кубань. Теперь же он скрывался от поисковых отрядов, будучи схваченным и бежавшим из казанской тюрьмы.

17 (28) сентября 1773 года, собрав в окрестностях Яицкого городка костяк своих последователей, Пугачев издал первый именной императорский указ:

«Во имянном моем указе изображено яицкому воиску как вы други мои прежным царям служили до капли своей до крови дяды и оцы вашы так и вы послужити за свое отечество мне великому государю амператору Петру Федаравичу когда вы устоити за свое отечество и ни истечет ваша слава казачья от ныне и до веку и у детей вашых будити мною великим государям жалованы казаки и калмыки и татары и каторые мне государю императорскому величеству Петру Фе(до)равичу винныя были и я государь Петр Федаравич во всех винах прощаю и жаловаю я вас рякою с вершын и до усья и землею и травами и денижным жалованьям и свинцом и порахам и хлебными ж правиянтам я велики государь амператор жалую вас Петр Федаравич.»

Этот первый указ был обращен не только к казакам, но и к местному населению окрестных территорий. Каждая этническая группа видела в лице выжившего императора шанс на послабление налоговых, рекрутских и прочих государственных повинностей. Рассчитывая получить землю и самоуправление, в войска Пугачева вливались новые казачьи, татарские, калмыкские, башкирские отряды. Неизменным источником пополнения мятежного войска были крестьяне, приписанные к железоделательным заводам Урала. С ростом промышленного производства их положение стало чудовищным: заводской труд по тяжести и интенсивности был близок к каторжному, при этом заработок не позволял работающему прокормить себя и семью. Когда волна мятежа достигла Волги и захлестнула губернии центральной России, помимо заводских крестьян восстание поддержали крестьяне помещичьи. Однако в начале восстания мятежникам приходилось формировать отряды только из казаков и представителей местных народов.

Первой целью восставших стала фактическая столица предуральской степи — Оренбург. 5 (16) октября 1773 года войско Пугачева подошло к хорошо укрепленному городу. Последовала серия штурмов, оставшихся безрезультатными, и город был взят в долгую осаду. С наступлением холодов пугачевцы обосновались неподалеку, в Бердской слободе, которая и стала управленческим центром восстания. Туда стекались новые силы, подвозилось оружие и захваченная в пограничных крепостицах артиллерия. Оттуда, из фактической ставки, Пугачев рассылал свои манифесты, в которых даровал свободу помещичьим и заводским крестьянам, жаловал земли, освобождал от государственных податей.

Тем временем в столице изрядно обеспокоились начавшимися волнениями и отправили для подавления восстания генерал-майора В. А. Кара. Собрав корпус из двух тысяч солдат и полутора тысяч ополченцев, Кар выдвинулся из Казани к Оренбургу. 7 (18) ноября 1773 года авангард правительственного войска был встречен казачьими отрядами и в трехдневном бою потерпел поражение. Опасаясь полного разгрома, Кар принял решение отступить и вернуться в Казань.

Это был первый большой успех мятежников. Под впечатлением от победы над регулярными военными частями отряды восставших к началу 1774 года овладели Самарой и Ставрополем, осадили Уфу и Яицкий городок, а на севере подошли к Екатеринбургу.

Неудачный поход генерал-майора Кара убедил власти в серьезности проблемы. Екатерина II назначила новым военачальником генерал-аншефа А. И. Бибикова, который более основательно, нежели его предшественник, подошел к комплектованию и подготовке воинских частей. В результате войска Бибикова освободили Самару и нанесли мятежникам ряд чувствительных поражений. Генеральное сражение между правительственными силами и пугачевцами состоялось 22 марта (2 апреля) 1774 года на территории Татищевой крепости. Восставшие сконцентрировали в крепости от 7 до 9 тысяч солдат и порядка 30 пушек, в то время как генералы П. Д. Мансуров, П. М. Голицын и Ф. Ю. Фрейман подтянули к крепости около шести с половиной тысяч гвардейцев и 25 пушек. В ходе ожесточенного боя войска Пугачева потерпели крупное поражение. Сам предводитель восставших под прикрытием отряда казаков вырвался из крепости и укрылся в Бердской слободе.

Казалось, что правительственной армии остается только развить успех и дни мятежа сочтены. Но командующий войсками А. И. Бибиков внезапно умер, а новый назначенец, генерал-поручик Ф. Ф. Щербатов, не сумел организовать активные действия против бунтовщиков. Случайное затишье в военной кампании работало на восставших, позволяя им собраться с силами и выдвинуться к северу, на уральские заводы, в поисках новобранцев и запасов провизии.

С апреля по июнь 1774 года Пугачев захватывает один завод за другим, привлекая на свою сторону заводских крестьян и обзаводясь артиллерией. Впрочем, крестьяне, хотя и выступали основным источником пополнения мятежных отрядов, но зачастую были плохо вооружены и не имели представления о военной выучке. Практически крестьяне-новобранцы были абсолютно непригодны для противостояния регулярным войскам.

Гораздо более организованную и обученную структуру представляли собой башкирские конные подразделения. После присоединения к восставшим отряда национального башкирского героя Салавата Юлаева доля башкир возросла до двух третей от числа боеспособной части пугачевского войска. С таким пополнением военные задачи, разумеется, стали решаться проще.

В июне 1774 года Пугачев двинулся на запад в сторону Казани. По пути он взял несколько крепостей и заводов, обеспечив значительный приток в отряды местного удмуртского и татарского населения, а также приписанных заводских крестьян. В деревнях и селах, куда входили войска восставших, их встречали хлебом и солью, снабжали провиантом и фуражом. Численность пугачевцев достигла 20 тысяч человек, не считая множества мелких стихийных групп повстанцев, промышлявших в районах, охваченных восстанием. Периодические стычки правительственных войск с народными отрядами препятствовали должному преследованию Пугачева, обеспечив ему и его соратникам фору в несколько дней.

Быстро продвигаясь на запад, пугачевская армия оказалась у стен Казани неожиданно для горожан и городских властей. В городе нарастала паника. Опасаясь разграбления, состоятельные люди стали прятать свое имущество, началась эвакуация городского населения.

12 (23) июля 1774 года пугачевцы предприняли отчаянный штурм казанского посада и в течение дня заняли весь город. Единственным исключением стала территория Кремля, где укрылись основные силы защитников города. Это был кульминационный момент в истории пугачевщины: никогда более на протяжении всей крестьянской войны в руках восставших не находился столь крупный и стратегически важный центр. Но эйфория от успеха длилась менее суток.

В тот же день подоспевшие к городу войска генерала Михельсона вступили в бой с мятежниками и одержали победу. На следующий день положение восставших только усугубилось. Фактически они оказались в клещах между отрядом Михельсона и кремлевским гарнизоном, атаковавшим их в спину. 15 (26) июля состоялся решающий бой казанской кампании, в результате которого многократно уступающее в численности, но превосходящее по военной выучке правительственное войско разгромило бунтовщиков. Армия восставших была рассеяна, Пугачеву в числе немногих руководителей восстания удалось спастись.

Это поражение существенно уменьшило боеспособную часть армии, но не смогло подавить волну мятежа. С распространением бунта на поволжские территории и губернии, расположенные к западу от Волги, восстание по праву получило прозвание всенародного. В каждом городе, селе или деревне пугачевские отряды встречали широкую поддержку крестьян, выражавшуюся прежде всего в уничтожении местной помещичьей власти и наведении своих порядков. При приближении бунтовщиков крестьяне, как и на Урале, громили усадьбы, вступали в военные отряды, помогали продовольствием и фуражом.

Горючей смесью на угли крестьянских ожиданий пролились рассылаемые по округам пугачевские призывы к вооруженной борьбе с дворянством и чиновничеством. 28 июля (8 августа) 1774 года в Саранске и спустя три дня под Пензой был зачитан указ о вольности для крестьян, ставший кульминационной точкой крестьянской войны:

«Жалуем сим имянным указом с монаршим и отеческим нашим милосердием всех, находившихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственной нашей короне; и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностию и свободою и вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и протчих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями, и соляными озёрами без покупки и без оброку; и свобождаем всех от прежде чинимых от злодеев дворян и градцких мздоимцов-судей крестьяном и всему народу налагаемых податей и отягощениев. И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни, для которой мы вкусили и претерпели от прописанных злодеев-дворян странствие и немалыя бедствии.»

Указ даровал крестьянам вольность от помещиков, что означало зачисление их в сословие казаков. Крестьяне получали пашенную землю и вспомогательные угодья (лесные участки, сенокосы, рыбные ловли, соляные озера), освобождались от различных повинностей (оброка, рекрутских наборов, подушных податей). Вполне ожидаемо, что этот жест Пугачева привлек на его сторону великое множество помещичьих крестьян. Пожар восстания охватил до миллиона представителей низших слоев населения. В руках мятежников оказались города Саранск и Пенза, не говоря о десятках более мелких городков и населенных пунктов. Пламя мятежа заполыхало вплотную к границам Московской губернии.

Угроза захвата восставшими Москвы вынудила Екатерину II поступиться принципами и принять решительные меры. Вместо не проявившего себя генерал-поручика Щербатова во главе правительственного войска императрица поставила генерал-аншефа П. И. Панина. Несколько лет до этого назначения Панин пребывал в немилости у царицы, поскольку, по словам Екатерины II, был «первым вралем и себе персональным оскорбителем». Но опасное положение дел и уговоры приближенных заставили ее вернуть опального генерала и вверить ему подавление разгулявшегося восстания.

Ко времени назначения нового командующего в июле 1774 года российское правительство форсировало заключение мирного договора с Турцией. Русско-турецкая война 1768–1774 годов завершилась. 10 (21) июля представители России и Османской империи подписали Кючук-Кайнарджийский договор, и это позволило отозвать с фронта два десятка кавалерийских и пехотных полков, чтобы бросить их на борьбу с мятежниками. Месяцем позже с фронта на внутренний театр военных действий был переведен наиболее успешный полководец, генерал-поручик А. В. Суворов. Так столичные власти выставили против бунтовщиков действительно крупную регулярную армию под предводительством лучших военачальников.

Между тем по непонятной причине отряды Пугачева повернули от Пензы на юг. По всей видимости, казачьи атаманы, предчувствуя поражение, намеревались укрыться от надвигающейся опасности в южных пограничных степях. В августе 1774 года пугачевские войска вышли на Волгу и захватили Саратов. В нескольких днях перехода за отрядами восставших следовал корпус Михельсона. Близость правительственных войск вынудила Пугачева покинуть Саратов и отправиться вниз по Волге, овладевая по пути новыми городами и практически сразу их оставляя. Подойдя к Царицыну, мятежники блокировали город, но, не имея времени для длительной осады, отступили на юг в направлении Черного Яра. Войско Михельсона шло по пятам, пока не настигло отряды бунтовщиков у Солениковой ватаги.

25 августа (5 сентября) 1774 года состоялось последнее крупное сражение крестьянской войны. Практически в самом начале боя регулярные войска сумели отбить у мятежников всю артиллерию. Исход же боя решила атака конницы, которая сабельным ударом разделила отряды восставших, и полное поражение пугачевцев стало лишь делом времени.

Пугачеву с двумя сотнями казаков удалось бежать с поля боя на восток за Волгу. Через несколько дней он был схвачен своими же приближенными и передан властям в обмен на обещания о помиловании казаков — участников пленения Пугачева. Прибывший в Яицкий городок Суворов провел допрос самозванца и под конвоем отправил его в Симбирск, а затем, уже без участия Суворова, Пугачева перевезли в Москву.

Теперь жизнь главного злодея страны находилась в руках властей, против которых он все это время боролся, а, следовательно, его судьба во многом была решена. Оставалось провести показательные следствие, суд и казнь. Гораздо больших усилий требовало усмирение продолжавшихся народных волнений: правительственные войска боролись с последними очагами восстания оружием и виселицами вплоть до середины 1775 года.

Следственное дело Пугачева началось еще в Яицком городке, где первые допросы плененного зачинщика восстания вел чиновник секретной комиссии капитан-поручик С. И. Маврин. Он хорошо знал обстоятельства бунта, поскольку с весны 1774 года проводил следственные действия в отношении попавших в плен участников восстания. В августе того же года Маврин вел следствие по делу о Яицком восстании казаков 1772 года, предшествовавшем пугачевскому. 15 (26) сентября 1774 года Пугачев был опрошен без протокола, а на следующий день показания подследственного уже записывались в протокол. Этот допрос проходил без применения пыток, и полученные в ходе него сведения считаются наиболее достоверными. Пугачев изложил свою биографию, поведал об основных событиях восстания. Розыскные мероприятия продолжились в Симбирске, но уже другим составом следователей.

1 (12) октября 1774 года по прибытии в Симбирск Пугачев предстал перед командующим карательными войсками Паниным и генерал-майором Потемкиным. Последнего Екатерина II еще в июне 1774 года назначила главой Оренбургской и Казанской секретных комиссий, в обязанности которых входило расследование причин и событий мятежа. При проведении допросов Потемкин применял пытки, что, по мнению следствия, должно было способствовать получению правдивых показаний. В ходе допросов «с пристрастием» Пугачев дал вымышленные показания об участии старообрядцев в подготовке восстания и принятии Пугачевым имени императора Петра III. Императрицу крайне волновали причины восстания, в связи с чем влияние раскольников расценивалось как одна из вероятных причин мятежа. Также Екатерина II усматривала возможную вовлеченность в развитие пугачевского бунта иностранных послов и части российского дворянства и упорно искала этому подтверждение.

Менее чем через месяц Пугачева доставили в Москву для производства генерального следствия. Дознание велось Московским отделением Тайной экспедиции Сената в составе Потемкина, генерал-аншефа М. Н. Волконского и обер-секретаря Тайной экспедиции С. И. Шешковского. В ходе большого допроса, продолжавшегося в течение 10 дней, Пугачев рассказал об основных событиях своей жизни, в том числе об участии в Семилетней войне, Турецкой кампании, скитаниях по донским и поволжским степям, разжигании крестьянской войны и ее основных событиях вплоть до момента его задержания.

В рамках следствия не подтвердились догадки ни о вмешательстве извне, ни о дворянском влиянии на мятежников. Данные Пугачевым в Симбирске и Москве показания об активной роли раскольников при подготовке восстания в ходе очных ставок были опровергнуты. Пугачев признался в оговоре старообрядцев: «На помянутых людей ложно показывал, будучи в страхе, а в Синбирске — боясь наказания, ибо, как стали ево стегать, то и не знал кого б ему оговаривать. А как показанных людей имянами он знал, то на них и показывал. А потом и здесь он, в Москве, то свое показание, знав, что оно ложное, не отменил, боясь уже показать разноречие». Отбросив эти версии, следователи остановились на наиболее очевидной причине мятежа — непокорности и своенравии яицкого казачества.

Следствие завершилось, настало время суда над Пугачевым и его основными сподвижниками. Манифестом от 19 (30) декабря 1774 года Екатерина II установила список судей, в который вошли некоторые сенаторы, члены Синода и главы коллегий:

«Помянутое следствие злодейских дел, касающихся до сего бунта, от самого начала производили, по повелению нашему, генерал-аншеф князь Михайло Волконский и генерал-майор Павел Потемкин в царствующем граде Москве, которое окончав, ныне в наш Сенат отсылаем, повелевая ему купно с синодскими членами, в Москве находящимися, призвав первых трех классов персон с президентами всех коллегий, выслушать оное от помянутых присутствующих в Тайной экспедиции, яко производителей сего следствия, и учинить в силу государственных законов определение и решительную сентенцию по всем ими содеянным преступлениям противу империи, к безопасности личныя человеческого рода и имущества.»

Императрица негласно контролировала суд над Пугачевым и его соратниками. Ее доверенным лицом в судейском составе был генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский — человек, глубоко преданный государыне и готовый исполнить ее любую волю. Перед отъездом Вяземского в Москву императрица подробно проинструктировала его на предмет возможных действий в ходе рассмотрения дела, и с момента прибытия в столицу Вяземский держал Екатерину II в курсе всех событий, возникавших в рамках осуществления правосудия.

В письме к Волконскому, также состоявшему в судебной коллегии, императрица дала последний наказ быть милосердным к подсудимым: «Пожалуй, помогайте всем внушить умеренность как в числе, так и в казни преступников. Противное человеколюбию моему прискорбно будет. Недолжно быть лихим для того, что с варварами дело имеем». Такой подход должен был в глазах общественности и зарубежного мира выгодно подчеркнуть ее великодушие и снисходительность к судьбам государственных преступников.

30 декабря 1774 года (10 января 1775 года) в Кремлевском дворце состоялось первое судебное заседание по делу Пугачева. Судьям были зачитаны выдержки из материалов дела, содержащих описание преступных деяний подсудимых. Затем из состава судей были делегированы представители в две комиссии. Одна из них вечером того же дня провела опрос подсудимых в тюремных помещениях, а вторая приступила к подготовке приговора — сентенции. На следующий день коллегия судей заслушала доклад комиссии, проводившей накануне вечером опрос подсудимых. Докладная записка подтвердила, что никто из подсудимых не оспаривал данные в ходе следствия показания и дополнительно ничего не желал сообщить.

После приобщения докладной записки к материалам дела перед судом предстал главный злодей. Пугачева ввели в зал и поставили на колени. Ему задавались вопросы, чтобы публично закрепить собранные о нем сведения:

«Ты ли Зимовейской станицы беглой донской казак Емелька Пугачёв? Ты ли по побеге с Дону, шатаясь по разным местам, был на Яике и сначала подговаривал яицких казаков к побегу на Кубань, потом называл себя покойным государем Петром Фёдоровичем? Ты ли содержался в Казани в остроге? Ты ли, ушед с Казани, принял публично имя покойного государя Петра Третьего, собрал шайку подобных злодеев, с оною осаждал Оренбург, выжег Казань и делал разные государственные разорения, сражался с верными ея императорского величества войсками и, наконец, артелью твоей связан и отдан правосудию ея величества, так как в допросе твоём обо всём обстоятельно от тебя показано? Имеешь ли чистосердечное раскаяние во всех содеянных тобою преступлениях?»

На все вопросы судьи услышали утвердительные ответы, а при ответе на последний вопрос Пугачев ожидаемо для всех раскаялся в совершенных преступлениях.

Оживленную дискуссию среди судей вызвало распределение подсудимых по «сортам» в зависимости от тяжести их вины. Первоначально такой жестокий способ наказания, как четвертование, планировалось применить только к Пугачеву. Однако некоторые из судей посчитали наказание путем отсечения головы слишком легким для одного из пугачевских сподвижников, яицкого казака А. П. Перфильева. Назначение же четвертования Перфильеву открыло вопрос об изменении наказания самому Пугачеву, как «в высшей степени повинному» в совершенных преступлениях. Стремясь выделить Пугачева из массы других преступников, судьи предлагали для него еще более страшную казнь — колесование. Компромисс все-таки удалось найти: судьи сошлись на том, чтобы не менять Пугачеву меру наказания, но после четвертования останки надлежало положить на колесах и сжечь.

К 3 (14) января 1775 года комиссия из сенаторов Д. В. Волкова и И. И. Козлова, а также руководителя следствия, Потемкина, подготовила решительную сентенцию (приговор). Пугачев и его сподвижники признавались виновными в совершении многочисленных преступлений, в том числе, среди прочего, намерении завладеть государством, государем быть, в участии словом или делом в бунте, сожжении города, села, деревни или церкви. При назначении наказания суд показательно сделал попытку учесть наказ императрицы о соблюдении норм гуманности: приговор был вынесен, «сообразуяся беспримерному ее императорского величества милосердию, зная ее сострадательное и человеколюбивое сердце, и наконец рассуждая, что закон и долг требуют правосудия, а не мщения, нигде по христианскому закону несовместного».

Тем не менее, приговор оказался весьма суров:

«за все учиненные злодеяния, бунтовщику и самозванцу Емельке Пугачеву, в силу прописанных божеских и гражданских законов, учинить смертную казнь, а именно: четвертовать, голову взоткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь.»

Другим обвиняемым были назначены различные по тяжести наказания сообразно степени их вины: от четвертования, отсечения головы и повешения до телесных наказаний, ссылки на каторгу и лишения чинов. Группа казаков, схвативших Пугачева и передавших его властям, «в силу высочайшего ее императорского величества милостивого манифеста» была помилована и от наказания освобождена.

После проверки приговора императрицей на последнем заседании 9 (20) января 1775 года приговор был подписан присутствовавшими судьями за исключением представителей Синода. Духовные лица, в целом поддержавшие приговор и назначение «жесточайшей казни», ходатайствовали освободить их от подписания сентенции. Они указывали на несовместимость подписания смертного приговора с их духовным статусом. Их просьбы были услышаны, текст приговора был дополнен пояснительной записью, и от подписания приговора они были освобождены.

На последнем заседании суда также были определены особенности исполнения приговора и правила оповещения населения о вынесенных наказаниях. В частности, приговор надлежало исполнить на следующий день, 10 (21) января, «пополуночи в 11 часов» в Москве на Болотной площади («болоте»). Генерал-губернатор и обер-полицмейстер Москвы получили указания обеспечить порядок и безопасность в месте совершения казней. Сенату предписывалось определить места для отправки заключенных в ссылку и известить об этом местные власти. При обнародовании приговор должен был сопровождаться «Описанием, собранным поныне из ведомостей разных городов, сколько самозванцем и бунтовщиком Емелькою Пугачёвым и его злодейскими сообщниками осквернено и разграблено Божиих храмов, а также побито дворянства, духовенства, мещанства и прочих званий людей, с показанием, кто именно и в которых местах».

Утро казни выдалось морозным. Но это не отпугнуло людей, желавших увидеть последние минуты жизни самого опасного злодея и изменника, «какого на сей день только видела русская земля». Вокруг эшафота на Болотной площади собралось множество зрителей. Будущий литератор и министр юстиции И. И. Дмитриев так вспоминал этот день: «Позади фронта все пространство Болота, или лучше сказать, низкой лощины, все кровли домов и лавок, на высотах с обеих сторон ее усеяны были людьми обоего пола и различного состояния. Любопытные зрители даже вспрыгивали на козлы и запятки карет и колясок. Вдруг все восколебалось и с шумом заговорило: «Везут! Везут!»

Пугачева доставили на площадь на «позорной колеснице» — санях, на которых был устроен выкрашенный черным помост со столбом. Прикованный к столбу Пугачев сидел на скамье, установленной на помосте, и держал в руках две свечи. Остальные преступники шли следом за повозкой. Как только Пугачева и Перфильева возвели на эшафот, судебный секретарь начал размеренно читать сентенцию, подчеркнуто останавливаясь на описании каждого злодеяния. По воспоминаниям очевидца казни, известного мемуариста А. Т. Болотова, внешний вид Пугачева и его поведение ничем не выдавали в нем преступную натуру: «Он стоял в длинном нагольном овчинном тулупе почти в онемении и сам вне себя и только что крестился и молился. Вид и образ его показался мне совсем не соответствующим таким деяниям, какие производил сей изверг. Он походил не столько на зверообразного какого-нибудь лютого разбойника, как на какого-либо маркитантишка [торговец или повар. — Прим. автора] или харчевника плюгавого».

Из записок Дмитриева известно о последних мгновениях жизни Пугачева: «По прочтении манифеста духовник сказал им [Пугачеву и Перфильеву. — Прим. автора] несколько слов, благословил их и пошел с эшафота. Читавший манифест последовал за ним. Тогда Пугачев сделал с крестным знамением несколько земных поклонов, обратясь к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом: «Прости, народ православный; отпусти мне, в чем я согрубил пред тобою; прости, народ православный!» — При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп; стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья».

Четвертование предполагало последовательное отрубание рук и ног приговоренного, и в последнюю очередь — головы. Такая казнь считалась одной из самых мучительных. Но в этот раз случилось непредвиденное. Болотов запечатлел этот эпизод в своих мемуарах:

«…вместо того, чтоб, в силу сентенции, наперед его четвертовать и отрубить ему руки и ноги, палач вдруг отрубил ему прежде всего голову, и Богу уже известно, каким образом это сделалось: не то палач был к тому от злодеев подкуплен, чтоб он не дал ему долго мучиться, не то произошло от действительной ошибки и смятения палача, никогда еще в жизнь свою смертной казни не производившего; но, как бы то ни было, но мы услышали только, что стоявший там подле самого его какой-то чиновник вдруг на палача с сердцем закричал: «Ах, сукин сын! Что ты это сделал?» И потом: «Ну, скорее — руки и ноги».»

Казнь закончилась быстро. Голова Пугачева показалась на столбе посреди эшафота, а руки, ноги и тело были брошены на закрепленное на том же столбе колесо. Казака Перфильева, приговоренного к четвертованию, ждала та же участь и опять же в нарушение очередности ему сперва отрубили голову. Вокруг эшафота вершилось правосудие над пугачевскими сподвижниками: качались на виселицах трупы, свистели кнуты и плети, разрывались ноздри, выжигались клейма на щеках и лбу. Останки Пугачева вместе с эшафотом и санями, на которых его доставили к месту казни, были сожжены.

Почему же палач облегчил мучения главных злодеев? Допустил ли палач ошибку, или такова была воля государыни? Вариант с ошибкой выглядит надуманным по той причине, что, допустив оплошность при казни Пугачева, палач повторил ее при четвертовании Перфильева. Совершение одной и той же ошибки дважды говорит о преднамеренности случившегося. Этот вывод находит подтверждение в переписке Екатерины II: в письме графине Бьелке, отправленном в феврале 1775 года, императрица рассказывает о своем снисхождении и приказе не подвергать приговоренных чрезмерным мукам:

«Сказать вам правду, вы верно отгадали относительно промаха палача при казни Пугачёва. Я думаю, что генерал-прокурор и обер-полицмейстер помогли случиться этому промаху, потому что, когда первый уезжал из Петербурга для производства суда, я сказала ему шутя: «Никогда больше не попадайтесь мне на глаза, если вы допустите малейшее мнение, что заставили кого бы то ни было претерпеть мучение», и я вижу, что он принял это к сведению.»

Начавшись в казацких степях, история великого преступника завершилась в первопрестольной Москве. Суровая действительность провинции проникла в столичную жизнь в виде показательной казни на Болотной площади. Крестьянская война легла черным пятном на великолепное царствование Екатерины II. Неудивительно, что императрица стремилась выкорчевать из народной памяти любые свидетельства тех событий. Реку Яик переименовали в Урал, Яицкий городок стал Уральском. Не обошли стороной и родину Пугачева — донскую станицу Зимовейскую: ее стали называть по имени начальника следствия над восставшими — Потемкинской. Дом, в котором родился Пугачев, было приказано сжечь, а имя предводителя восстания — предать анафеме.

Тем не менее, ради того, чтобы не допустить повторения подобных ситуаций, правительство было вынуждено провести ряд реформ. Губернская реформа сформировала более дробное деление страны на губернии, а губернии, в свою очередь, на уезды, что позволило усилить управление на местах. Полицейская реформа создала логичную и стройную систему полицейских органов — это упростило поддержание правопорядка. Такие меры позволили на долгое время предотвратить массовые выступления низов, погашая их в зародыше и не давая выплеснуться на более или менее видимые горизонты.

Первым серьезным исследователем пугачевского восстания стал поэт Пушкин. Он посетил основные места, по которым прокатилось казацко-крестьянское восстание, встречался с постаревшими очевидцами событий. На основе собранного материала он написал повесть «Капитанская дочка» и научный труд «История Пугачева». В концовке «Истории Пугачева» он отметил значение пугачевского бунта для населения этих мест: «…имя страшного бунтовщика гремит еще в краях, где он свирепствовал. Народ живо еще помнит кровавую пору, которую — так выразительно — прозвал он пугачевщиною».

Слово «пугачевщина» в обиходе приобрело негативный оттенок, связанный с представлениями о злости, невежестве и жестокости мятежников. Но насколько пугачевцы вели себя по-варварски, настолько же и даже в большей степени власти отвечали им при подавлении восстания. Такова природа всех междоусобиц: ни одна из противоборствующих сторон в итоге не остается действительно правой — все в той или иной мере виновны.

ДЕЛО ПЯТОЕ

Павел I: Мальта, интриги и цареубийство

На протяжении XVIII века ввиду отсутствия исчерпывающих правил престолонаследования переход власти часто сопровождался вмешательством гвардии и придворных. Этот период в литературе называют эпохой дворцовых переворотов. Его рамки зачастую очерчивают от смерти Петра I и до восхождения на престол Екатерины II. Иногда, впрочем, к этой эпохе причисляют и события, приведшие к убийству Павла I и интронизации Александра I.

Павел I вступил на престол в 1796 году после смерти своей матери, Екатерины II Великой. Его правление носило неоднозначный характер. Указы нового императора отличались противоречивостью и не пользовались популярностью.

Так, практически сразу после вступления на престол Павел предпринял попытку очистить офицерский состав от неслужащих, но формально числящихся офицерами дворян. В 1797 году был назначен смотр, на который предписывалось явиться всем офицерам. По понятным причинам на этот смотр не явились малолетние дворянские дети, которых записывали на военную службу буквально при рождении для получения к совершеннолетию офицерских званий. Но и помимо них многие государственные служащие значились в гвардейских полках чисто номинально и на смотр также не пришли. В тот же день уклонившиеся от смотра дворяне были отправлены в отставку с военных должностей.

Следующий указ запретил неслужившим дворянам занимать какие бы то ни было выборные должности. В 1800 году многие из неслуживших дворян императорским решением были отправлены на военную службу. Уже эти меры оказались весьма непопулярны в среде дворянства, но далее к ним добавились решения по упразднению губернских дворянских собраний и введению для дворян налога на содержание губернской администрации. В течение недолгого царствования Павла I настроения этого сословия, традиционно опорного для государственного управления, ухудшались. Лишенное ряда привилегий дворянство ощущало себя рабочим элементом, насильно встраиваемым в военизируемую систему государства.

Наиболее заметные изменения произошли именно в военной жизни страны. В армию пришли прусские порядки. Во-первых, сменилась форма: теперь она шилась по типу прусского обмундирования и включала в себя длиннополый мундир, чулки, лаковые башмаки и напудренные парики с буклями и косицей. Во-вторых, практиковалась изнурительная муштра и шагистика, назначением которой было привнесение в войска дисциплины и механической слаженности. В-третьих, ужесточились наказания за любые отступления от воинских уставов: к рядовым сплошь и рядом применялись телесные наказания, для офицеров предусматривались жесткие меры вплоть до ареста, увольнения в отставку и ссылки в отдаленные гарнизоны.

Такое положение дел не прибавило уважения к императору в рядах солдат и, что более важно, среди офицерства. Показательным примером отношения армейских чинов к Павлу I стало образование в Смоленске и его окрестностях так называемого Канальского цеха — тайной организации офицеров расквартированных здесь полков. Исключенные со службы офицеры называли себя «канальями», что и дало название Смоленскому кружку. Поначалу он составился из офицеров, уволенных либо отстраненных от службы, но быстро разросся, так, что в его состав по большей части входили уже действующие офицерские чины.

На протяжении двух лет существования цеха его участники тайно распространяли в округе сведения о перегибах политики Павла I в армии и государственном управлении. В 1798 году тайное общество было раскрыто, его рядовые участники уволены со службы и осуждены на вечное поселение, а руководители заключены в крепость. Однако становилось понятно, что появление таких кружков в армии — лишь следствие непопулярных военных решений Павла I и отражение общего недовольства политикой императора.

Следующим немаловажным фактором, дискредитировавшим царя, стали сложные отношения в императорской семье. Обстоятельства сложились таким образом, что императрица Мария Федоровна фактически пребывала в опале. После тяжелых родов и появления в 1798 году последнего ребенка, сына Михаила, врачи отсоветовали царственной чете интимную близость. Для Павла I это стало предлогом прервать семейную жизнь с императрицей. Он обзавелся фаворитками, среди которых выделялась Анна Петровна Лопухина (в замужестве Гагарина). Император появлялся с нею на балах, отдыхал у нее в свободное от государственных дел время. Ходили слухи о возможном скором расторжении брачного союза по инициативе Павла I.

Такое поведение породило разлад между императором и его сыновьями. Заметнее всего это проявилось в отношениях с наследником престола, Александром: не будучи изначально доверительными, на фоне упомянутых событий они окончательно пересекли грань подозрительности. Возникла угроза лишения Александра прав на престол. И без того напряженную атмосферу в высших кругах подогревали слухи о предстоящем рождении двух незаконных детей императора. Рожденные вне брака, прав наследования они не имели, но страх перед возможной передачей престола кому-либо из них по воле императора висел в воздухе. Подобная перспектива не устраивала в первую очередь членов императорской семьи, а также тех из окружения императора, кто связывал свое будущее с правлением старшего сына Павла I. Многие считали либерального, внушаемого и самолюбивого Александра более удобным правителем по сравнению с непредсказуемым и жестким Павлом.

К концу 1800 года внешняя политика Российского государства кардинальным образом изменилась. Первоначально по восшествии на престол Павел I на европейской арене продолжал политику своей матери и курс на продолжение борьбы с революционной Францией. Однако военные неудачи и непоследовательные действия бывших союзников заставили изменить планы. В сентябре 1799 года в Швейцарии, во второй битве при Цюрихе, французскими войсками был разгромлен 27-тысячный русский корпус под командованием А. М. Римского-Корсакова. Это стало крупнейшим поражением русских войск за весь XVIII век. Проигрышную кампанию не спасли даже великолепные действия Суворова в северной Италии и знаменитый переход через Альпы. Неудачу потерпела и совместная русско-английская экспедиция в Голландию в августе — ноябре 1799 года.

Последней каплей стал захват английским флотом острова Мальта в сентябре 1800 года. Будучи великим магистром Мальтийского ордена и рассчитывая устроить здесь базу для русского военного флота, Павел I воспринял захват острова как личное оскорбление. Союз с Австрией и Англией был разорван. В декабре 1800 года Россия, Пруссия, Швеция и Дания сформировали новую коалицию и заключили союзный договор, целью которого была борьба с влиянием Англии. Кроме того, Павел I предпринял попытки сближения с наполеоновской Францией. В частности, он потребовал от французского короля в изгнании Людовика XVIII, прежде нашедшего убежище в России, покинуть страну и лишил его денежного содержания. А накануне 1801 года Павел I отправил корпус донских казаков на завоевание английских владений в Индии. Такой поворот не устраивал Англию: следовало вернуть Россию в сферу ее контроля.

Так наметился круг лиц, заинтересованных в полном, следовательно — физическом устранении действующего императора. Заговор возглавили Петр Пален и Никита Панин. Первый ко времени цареубийства состоял военным губернатором столицы и слыл близким сподвижником Павла I. Тем не менее, чувствуя шаткость своей позиции, он все же решился на убийство императора. Второй был дипломатом, противником сближения с Францией, активно готовил цесаревича Александра к принятию власти, но на момент покушения был отстранен от всех дел, и его старания были реализованы другими заговорщиками. В литературе отмечается, что готовящийся заговор, вероятно, отчасти финансировало английское правительство.

До Павла I о заговоре доходили туманные донесения. По некоторым сведениям, за несколько дней до убийства он спросил Палена: «Говорят, что против меня имеется заговор и ты один из заговорщиков?» Пален, впрочем, нашелся, что ответить, и император на время успокоился. В эти дни Павел I вел себя очень мнительно: повелел заколотить дверь в покои императрицы, поскольку ждал опасности с ее стороны; заставил всех членов императорской семьи присягнуть себе на верность; по словам Палена, предоставил ему письменное повеление арестовать императрицу и наследника в случае такой необходимости. Ставшее легендой воспоминание об отражении императора в кривом зеркале то ли со свернутой шеей, то ли с искривленным ртом также добавляет красок в описание испуганного и безысходного состояния Павла I накануне трагедии.

Вечером 11 (23) марта 1801 года заговорщики по пригласительным билетам собрались у Палена на ужин. Было их человек 40–60, в основном офицеры, пили много шампанского. Платон Зубов, бывший фаворит Екатерины II и активный участник заговора, сообщил о причинах собрания: добиться ареста императора и отречения его от престола. После ужина офицеры разделились на две группы во главе с Паленом и Зубовым и отправились в императорскую резиденцию — Михайловский замок. Группа Палена вошла во дворец через главный южный вход, группа Зубова — через западный. К полуночи заговорщики достигли императорских комнат, устранили часового и комнатную прислугу и проникли в спальные покои. На первый взгляд там не было никого; и все же после тщательного обыска из угла в спальне извлекли перепуганного Павла.

Тем не менее попытки принудить императора подписать акт об отречении от престола не возымели успеха. Разговор перешел на повышенные тона, перерос в перепалку. По свидетельствам, записанным впоследствии со слов самих заговорщиков, первый удар императору в голову нанес золотой табакеркой Николай Зубов, старший брат Платона Зубова, потом на Павла накинулись уже вместе, стали избивать и задушили попавшим под руку шарфом.

В ту же ночь наследник престола Александр узнал о смерти отца. Согласно общепринятому мнению, Александр был осведомлен о заговоре, молча поддерживал его, но был против его кровавой развязки.

Утром 12 (24) марта 1801 года был издан манифест о кончине императора Павла I и о вступлении на престол императора Александра I. Причиной смерти императора Павла назвали апоплексический удар (инсульт). В этом же манифесте Александр I принял на себя обязательство следовать «премудрым намерениям» своей бабки Екатерины Великой, а также кратко изложил цель своего правления: «достигнем вознести Россию на верх славы и доставить ненарушимое блаженство всем верным подданным Нашим».

После вступления на престол Александра I как внешняя, так и внутренняя политика претерпели неизбежные изменения. Намечавшийся союз с Францией так и не был осуществлен. Отношения с Англией и Австрией, напротив, Александр поспешил восстановить; в частности, 5 (17) июня 1801 года была подписана русско-английская конвенция, которая урегулировала существовавший межгосударственный конфликт и позволила заново наладить дипломатические связи между двумя странами. Александр I вернул на службу несколько тысяч военных и гражданских чинов, уволенных его отцом, объявил амнистию тем, кто скрывался от прежнего режима за границей, возобновил действие ранее упраздненных привилегий дворян и т. д.

Несмотря на то, что Александр I оправдал надежды, возлагавшиеся на него высшими сословными кругами, их представители, участвовавшие в заговоре против Павла I, так и не дождались близости к новому императору. Александр I тяготился присутствием убийц своего отца и старался их от себя отстранить. Подобную же позицию заняла и вся остальная императорская семья, в особенности вдовствующая императрица-мать Мария Федоровна.

Во многом благодаря стараниям императрицы Пален был уволен в отставку с отбытием в свое курляндское поместье. Панина сперва отправили в трехлетний отпуск, а затем запретили проживать в обеих столицах, что вынудило его поселиться в родительском имении в Смоленской губернии и провести остаток жизни там. Платон Зубов первое время оставался при власти и даже стал членом Непременного (Государственного) совета, но к концу 1801 года за ним установили тайное наблюдение, что в совокупности с холодным отношением к нему императора и царственной семьи вынудило его покинуть страну. Дальнейшая его жизнь не отмечена каким-либо значимым участием в государственном или военном управлении. Его брат Николай также был отставлен от дел, вызвав немилость императора, и доживал последние дни в своем московском имении. По сути, подобная участь ждала каждого, кто в заговоре сыграл сколь-нибудь заметную роль.

Убийство Павла I завершило XVIII век в российской истории — век не только славных достижений русской армии и флота, но и дворцовых переворотов. Наступала эпоха мятущегося либерализма, скатывающегося к самодержавию, и всевластию чиновничества.

ДЕЛО ШЕСТОЕ

Восстание декабристов: дерзость или убеждения

Военное выступление на Сенатской площади стало выражением крайнего недовольства политической безыдейностью царского правления. В отличие от стихийных бунтов Степана Разина и Емельяна Пугачева, декабристское восстание явилось результатом организованной работы идейно выверенной системы тайных дворянских обществ. Движущей силой заговора стала образованная и материально обеспеченная часть населения — дворяне.

Несмотря на кажущиеся привилегии и достаток, служилое дворянство сформировало четкие взгляды на переустройство страны, так или иначе соответствовавшие общеевропейским гуманистическим тенденциям. Русские дворяне существовали в одном культурном пространстве с дворянами европейских государств, воспринимали их взгляды, взращенные в эпоху Просвещения, и вольно или невольно перекладывали на российскую действительность. Несоответствие идеалов и реального положения дел неизбежно порождало недовольство и внутреннее стремление изменить ситуацию.

Заграничный поход российской армии 1813–1814 годов против наполеоновской Франции только усилил ощущение несообразности внутрироссийской жизни. Пройдя всю Европу и вернувшись на родину, русские офицеры принесли с собой новое понимание государственного устройства — без крепостного права и самодержавия. Первые офицерские сообщества, «артели», появились в Санкт-Петербурге уже в тех же 1813–1814 годах, а в результате слияния нескольких таких артелей в 1816 году возникло первое политическое общество — Союз спасения. В его состав входили Александр Муравьев, Сергей Трубецкой, Иван Якушкин, Павел Пестель и другие.

Внутренние противоречия привели к самороспуску Союза осенью 1817 года. И уже в начале 1818 года было создано новое общество — Союз благоденствия. Более многочисленный, новый Союз имел свои отделения — управы — в нескольких городах и гвардейских полках столицы. За стремлением очистить ряды общества от случайных людей и уменьшить внимание полицейских органов к обществу последовал роспуск Союза благоденствия в начале 1821 года. Это позволило изменить и перестроить саму структуру деятельности заговорщиков, что в свою очередь привело к созданию двух новых тайных обществ — Южного на Украине и Северного в Санкт-Петербурге. Целью этих новых обществ стало свержение самодержавной власти императора.

Северное и Южное общества имели свои программные документы: «Конституция», разработанная Н. М. Муравьевым у Северного общества, и «Русская Правда», подготовленная П. И. Пестелем, у Южного. Эти документы являлись по сути конституционными проектами, то есть содержали основы построения нового российского государства после ликвидации самодержавия. Авторы российских «конституций» черпали вдохновение в текстах Конституций Соединенных Штатов и Франции. Из них они заимствовали основные принципы устройства государственной жизни: принципы равенства, разделения властей, народного представительства.

Помимо практики зарубежных государств, декабристы опирались на живые примеры действия конституционных правил на территории Российской империи. В первую очередь речь идет, конечно, о даровании в 1815 году императором Александром I Конституции Царству Польскому, территория которого только что была присоединена к Российской империи в ходе наполеоновских войн. А в Великом княжестве Финляндском, с 1809 года также входившем в состав империи, задолго до этого уже существовал законодательный представительный орган — сейм.

Коренные земли Российской империи не были наделены даже слабыми республиканскими чертами, несмотря на то, что конституционные идеи витали в умах императора и правящей элиты задолго до создания программных документов декабристских обществ. Мысли о введении в России конституции зародились у Александра I еще при вступлении на престол и с переменным успехом развивались на протяжении большей части его царствования. После окончания Наполеоновских войн, установления широкой финляндской автономии и дарования Конституции Царству Польскому Александр I отдал распоряжение министру юстиции Н. Н. Новосильцеву подготовить проект уставной грамоты, в которой предусматривались бы основные конституционные начала российского государства.

Будучи одним из создателей Конституции Царства Польского, Новосильцев использовал этот опыт в работе над общероссийским конституционным проектом. Государственная уставная грамота содержала реформаторские для своего времени предложения: практическая реализация принципа разделения властей, создание парламента — Государственной думы (или Государственного сейма), придание империи федеративной структуры (разделение ее на наместничества, в которых бы действовали местные сеймы), провозглашение основных гражданских и политических прав и свобод. Однако подъем национального освободительного движения в европейских странах в 1820-м и 1821-м годах испугал Александра I и заставил его забыть о введении первой российской конституции. Тем не менее, идеи Государственной уставной грамоты Российской империи члены Северного и Южного обществ использовали при составлении своих конституционных проектов.

Наиболее близкой к замыслу Н. Н. Новосильцева можно назвать «Конституцию» Муравьева. Этот документ предусматривал преобразование российской абсолютной монархии в конституционную, при которой полномочия императора существенно ограничивались бы другими властными учреждениями. Предусматривалось построение системы государственных органов на основе принципа разделения властей. Во главе исполнительной власти должен был стоять император, законодательную власть осуществлял бы выборный законодательный орган — Народное Вече, судебную власть предполагалось передать системе судов. Страна должна была стать федерацией, разделенной на несколько держав — округов, в каждой из которых создавались бы местные законодательные и исполнительные органы власти. Конституционный проект Муравьева отменял крепостное состояние крестьян и оставлял за ними небольшие земельные наделы. Населению империи предоставлялись гарантии равенства всех перед законом, свободы слова, мыслей, печати, судебные гарантии рассмотрения дела присяжными и т. п. В целом Муравьев не отрицал сохранение значения монарха в новом государстве, но впоследствии признавал, что в случае несогласия императора с «Конституцией» допускал его изгнание и введение в стране республиканской формы правления.

В сравнении с муравьевским проектом «Русская Правда» Пестеля выглядела более радикально. Пестель изначально отказался от идеи сохранить императора в качестве сколько-нибудь значимой государственной фигуры. В «Русской Правде» Россия представала республикой с унитарным государственным устройством. Республиканская власть разделялась на законодательную, отправляемую Народным Вече, исполнительную во главе с Державной Думой и контрольную («блюстительную») власть, поручаемую Верховному собору. Унитарное устройство подчеркивало единый и неделимый характер власти в стране, разграниченной на административные единицы исключительно для удобства управления. Крепостное право подлежало немедленному уничтожению. Но земля передавалась свободным крестьянам постепенно: «У нынешних помещиков земля откупается оброком или работою летнею. Наперед заводится сие в казенных имениях и волостях, а потом уже в частных».

Аналогично проекту «Конституции» Муравьева «Русская Правда» содержала основные права, свободы и гарантии, предоставляемые населению империи. Но в ключевых вопросах программные документы Северного и Южного обществ противоречили друг другу. Оставался вопрос: какой именно документ должен лечь в основу нового государства после военного переворота. Позиции двух обществ так и не удалось сблизить, и во многом этому помешал внезапно предоставившийся случай начать вооруженное восстание.

Такая возможность появилась у заговорщиков после смерти Александра I 19 ноября (1 декабря) 1825 года. В течение почти целого месяца до 14 (26) декабря императорский трон пустовал. Столь долгое время страна находилась в неопределенности из-за неразберихи с кандидатурой наследника престола.

Дело в том, что существовавший на тот момент порядок наследования престола утвердил Павел I в день своей коронации 5 (16) апреля 1797 года. Акт о престолонаследии установил правило наследования по прямой мужской линии: первым наследует престол старший сын, затем его старший сын, и все его мужское потомство. После пресечения линии старшего сына престол переходит второму сыну императора, и так далее. Александр I, уже будучи императором, манифестом от 20 марта (1 апреля) 1820 года добавил требование заключения брака с «лицом, принадлежащим к какому-либо царственному или владетельному дому». Дети, родившиеся в браке с лицом, не имеющим «соответствованного достоинства», прав на престол не имеют. Появление этого правила было продиктовано намерением брата императора, второго сына Павла I, Константина, сочетаться морганатическим браком с графиней Грудзинской. Самого Константина, однако, права наследовать престол это не лишало.

Отсутствие у Александра I сыновей позволяло Константину претендовать на престол как второму по старшинству брату в императорской фамилии. Но в силу личной нерасположенности к управлению государством, отягощенной невозможностью передать престол по наследству, Константин совершил то, чего до него никто не делал — добровольно отказался от права на престол.

14 (26) января 1822 года Константин написал Александру I письмо с просьбой освободить его от бремени наследования императорской власти и передать это право и бремя тому, кому оно принадлежит после него. Александр I принял отречение брата и 16 (28) августа 1823 года издал по этому поводу манифест, сохранявшийся в тайне вплоть до смерти царя в 1825 году. О нем не знал даже новоназначенный наследник — третий сын Павла I Николай.

Сразу после кончины Александра I императором был провозглашен Константин. Однако после выяснения всех обстоятельств Николай все-таки объявил о принятии императорской власти. 12 (24) декабря 1825 года манифест Александра I был официально обнародован, став приложением к манифесту Николая I о принятии сана. Тайна вокруг отречения Константина во многом создала неопределенное положение с кандидатурой нового царя и, несомненно, раздула пламя зарождавшегося мятежа.

Прежде всего заговорщики решили помешать войскам принести присягу Николаю, назначенную на 14 (26) декабря 1825 года. Утром того дня офицеры вывели на Сенатскую площадь столицы часть гвардейских полков общей численностью до 3000 человек. После нескольких стычек с правительственными войсками против декабристов применили артиллерию и вынудили их отступить на невский лед. Завершающие залпы окончательно уничтожили последние силы восставших. К наступлению темноты с бунтом было покончено.

Спустя две недели после столичных событий, 29 декабря 1825 года (10 января 1826 года), подняли мятеж офицеры Южного общества. Последовав примеру соратников, они вывели в поле солдат Черниговского полка. 3 (15) января 1826 года черниговцы столкнулись с правительственными войсками в лоб. Как и в Санкт-Петербурге, восставших смяли артиллерийскими залпами. Так, едва начавшись, оборвалось последнее выступление участников Северного и Южного обществ.

Для расследования дела декабристов 17 (29) декабря 1825 года по указу Николая I был учрежден тайный комитет (с мая 1826 года — комиссия) «для изыскания соучастников злоумышленного общества». Николай I лично вел допросы и составлял характеристики подследственных. В частности, он оставил следующее описание:

«Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве.»

Предводители восстания на следствии не скрывали своих взглядов, приведших их к мятежу, так или иначе рассказывали о своих действиях, но старались умалчивать о тех, кого следователи еще не заподозрили. Так, Сергей Муравьев-Апостол на допросе говорил, «что готов дать истинный ответ на все то, что до него касается, но что до других лиц относится, того он никогда не обнаружит».

В итоге следственная комиссия представила императору доклад «об открытых в России тайных обществах, уличённых в злоумышлении, о начале оных, о ходе, изменениях, планах, мало-помалу распространившихся, равно и о степени участия в сих планах и предприятиях и вообще о поступках и дознанных намерениях каждого из членов».

1 (13) июня 1826 года начался следующий этап: Николай I учредил Верховный уголовный суд и принял общий порядок судопроизводства. В состав суда входили представители Государственного совета, Правительствующего Сената и Синода, а также ряд высших военных и гражданских должностных лиц. В работе суда активное участие принимал М. М. Сперанский, будущий руководитель работы по подготовке полного собрания законов Российской империи. Сперанский же стал автором порядка («обряда») судопроизводства в Верховном уголовном суде, а также других решающих документов по делу декабристов.

7 (19) июня 1826 года на заседании Верховного уголовного суда было принято решение не вызывать подсудимых на допрос заново, а провести проверку («ревизию») записанных показаний участников восстания специальной ревизионной комиссией. Подсудимым задали лишь три вопроса: 1) его ли рукой подписаны показания; 2) добровольно ли они подписаны и 3) были ли даны очные ставки? Ревизионная комиссия отсекала попытки некоторых подсудимых изменить показания, и 9 (21) июня 1826 года в донесении суду отчиталась, что

«ни один из подсудимых не только отрицания от сделанных ими под прежними показаниями подписей или какого-либо возражения на самые показания не сделал, но каждый подтвердил оные со всею готовностью и без малейшего колебания.»

10 (22) июня 1826 года Верховный уголовный суд закончил рассмотрение донесения Ревизионной комиссии и сформировал следующую комиссию — Разрядную, задачей которой стало определение степеней вины подсудимых и обстоятельств, смягчающих и отягчающих ответственность. По итогам работы Разрядной комиссии Сперанский, входивший и в ее состав, подготовил донесение со списками подсудимых, осужденных к разным видам наказания. Согласно этим спискам, подсудимые разделялись на одиннадцать разрядов по степени вины и важности привходящих обстоятельств. Пятеро руководителей восстания — Павел Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин, Кондратий Рылеев и Петр Каховский — помещены были вне разрядов.

Каждому разряду соответствовал определенный вид наказания, при этом степень тяжести наказания уменьшалась с возрастанием порядкового номера разряда. Так, внеразрядникам назначалась смертная казнь четвертованием. Осужденным первого разряда — смертная казнь отсечением головы, второго разряда — политическая смерть, т. е. положение головы на плаху и ссылка навечно на каторжные работы, и т. д.

Заседания суда проходили без участия подсудимых. С 28 июня (10 июля) по 4 (16) июля 1826 года судьи заслушивали доклады об обстоятельствах участия каждого декабриста в восстании и голосовали за включение его в тот или иной разряд и назначение конкретного наказания. Суд пришел к выводу о несомненной виновности подсудимых в умышлении на цареубийство, участии в бунте и воинском мятеже. В итоге из 121 человека, получивших наказание, 36 были приговорены к смертной казни, 19 — к пожизненной каторге, 38 — к срочной каторжной работе и пожизненной ссылке, 18 — к пожизненной ссылке в Сибирь, 10 — к разжалованию в солдаты.

Подготовленное Сперанским донесение Разрядной комиссии легло в основу документа, завершившего судебное рассмотрение дела — Всеподданнейшего доклада Верховного уголовного суда, который был подготовлен и представлен императору по результатам судебных процедур. В качестве приложения доклад содержал подробную, по каждому осужденному зафиксированную «Роспись государственным преступникам, приговором Верховного уголовного суда осуждаемых к разным казням и наказаниям».

10 (22) июля 1826 года Николай I смягчил наказание части осужденных. В частности, смертную казнь отсечением головы по его повелению заменили вечной ссылкой на каторжные работы. Были несколько снижены наказания и другим осужденным. Принятие решения о смягчении наказания пятерым руководителям восстания, приговоренным к четвертованию, император оставил Верховному уголовного суду. На следующий день 11 (23) июля 1826 года, следуя примеру монаршего милосердия, судьи постановили «вместо мучительной смертной казни четвертованием, Павлу Пестелю, Кондратию Рылееву, Сергею Муравьеву-Апостолу, Михайле Бестужеву-Рюмину и Петру Каховскому, приговором суда определенной, сих преступников за их тяжкие злодеяния повесить».

Ночью 12 (24) июля 1826 года в комендантском доме Петропавловской крепости осужденным объявили приговор. А уже ранним утром 13 (25) июля в отношении пятерых, приговоренных к повешению, наказание привели в исполнение. В донесении Николаю I об исполнении смертной казни петербургский генерал-губернатор П. В. Голенищев-Кутузов докладывал:

«Экзекуция кончилась с должной тишиною и порядком как со стороны бывших в строю войск, так и со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неумению устраивать виселицы при первом разе трое и именно: Рылеев, Каховский и Муравьев сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем вашему величеству всеподданнейше доношу.»

Дела участников восстания Черниговского полка рассматривал отдельный военный суд в Могилеве. Четверо были приговорены к смертной казни, замененную на лишение чинов и дворянства и вечную ссылку в Сибирь на каторжные работы. Остальные схваченные мятежники были лишены чинов и подвергнуты телесным наказаниям, большинство было переведено на Кавказ рядовыми солдатами.

Так завершился судебный процесс над декабристами. Многим из них предстоял долгий путь в Сибирь и каторжные работы, некоторых ждало воссоединение с женами и невестами, и лишь единицы дожили до амнистии в 1856 году по случаю вступления на престол преемника и сына Николая I — Александра II.

События декабря 1825 года оставили глубокий след в отечественной культуре и политической мысли. В российской словесности появился феномен «декабристской литературы» — произведения самих декабристов, других участников революционного движения первой четверти XIX века, а также поэтов и писателей, разделявших их взгляды или сочувствующих им. Многие декабристы оставили после себя воспоминания о событиях восстания и годах, проведенных в сибирской ссылке. Среди литераторов с ярко выраженной декабристской тематикой можно вспомнить К. Ф. Рылеева, В. К. Кюхельбекера, А. А. Бестужева-Марлинского, А. С. Пушкина. Достаточно вспомнить пушкинские стихи «Во глубине сибирских руд…» — и станет ясен лейтмотив декабристской литературы: терпение, труд, содружество и надежда.

С восстанием декабристов на российской политической сцене появилось новое явление: дворцовый переворот, направленный на изменение государственного строя. Если ранее дворцовые заговоры имели цель сместить правителя и поставить на его место царя, удобного для верхушки дворянского сословия, то теперь переворот не ограничивался заменой монарха. Заговорщики впервые поставили цель создать новое государство с существенным ограничением или полным отстранением императора от власти. Достижению этой цели служили дарование населению гражданских и политических прав и свобод, а также обновление системы государственных органов на принципах народного представительства и разделения властей. В дальнейшем эти идеи легли в основу различных реформаторских и революционных движений. В этом смысле декабристы выступили в роли моста, соединившего практику дворцовых переворотов XVIII века с идеями изменения политического строя, характерными для реформаторов и революционеров XIX и начала XX веков.

ДЕЛО СЕДЬМОЕ

Каракозов: начало охоты на Александра II

Покушение Д. В. Каракозова на императора Александра II стало переломным моментом в отношениях верховной власти и подданных. До этого события царь мог в любое время без охраны выйти из Зимнего дворца, пройтись по Летнему саду или отправиться куда-то в экипаже. После покушения Александр II уже был скован пусть и примитивными, но обязательными требованиями охраны и относительно свободно посещал публичные места скорее по инерции, нежели с интересом, и в той мере, в какой это диктовалось безопасностью обстановки. Можно сказать, что покушение Каракозова в своем роде открыло «охоту на царя» — серию нападений, завершившихся в 1881 году взрывами на набережной Екатерининского канала (ныне канала Грибоедова) и скорой смертью раненого императора в покоях Зимнего дворца.

Первое десятилетие царствования Александра II было отмечено рядом ключевых государственных реформ и важных событий. В 1856 году закончилась неудачная Крымская война, по результатам которой Россия потеряла Черноморский флот и часть сфер влияния, но получила мир и опору для дальнейшего развития. В 1857 году император упразднил влачившие жалкое существование военные поселения, которые, как стало ясно к тому времени, не оправдали идею совмещения военной службы с выполнением сельскохозяйственных работ. В 1861 году в результате отмены крепостного права огромное количество крестьян получило личную свободу, что позволило создать базовые предпосылки для построения экономики на рыночных принципах. В 1864 году стартовала земская реформа — кардинальное изменение системы местного самоуправления путем формирования на местах выборных, «бессословных» земств. В том же году страна получила новую судебную систему, построенную на принципах гласности, беспристрастности и состязательности. Эти преобразования стали называть «великими», что подчеркивало их огромное историческое значение для государства российского.

Великие реформы способствовали бурному развитию отдельных сфер общественной жизни. Но сохранение самодержавия в неизменном виде и неравномерное распределение ресурсов среди населения, в первую очередь — непродуманное перераспределение земли, порождали противоречия и нестроения.

В условиях полуреформированной страны среди небогатых дворян витали социалистические идеи равенства и социальной справедливости. Благодатной почвой для культивирования этих знаний стала студенческая среда. Учащаяся молодежь собиралась в тайные кружки с целью развития и пропаганды своих идей, создавала коммуны как прообраз организации будущего общества, вела подготовку государственного переворота.

Наиболее многочисленной из подобных групп была организация «Земля и воля», члены которой стремились создать предпосылки для крестьянской революции. В орбите «Земли и воли» находились кружки, объединенные убеждением в необходимости радикального переустройства государственной власти и жизни. Таков был, в частности, кружок Николая Ишутина, студента, приехавшего в Москву и сразу включившегося в революционное движение.

Вдохновляясь идеями Н. Г. Чернышевского, запечатленными в его романе «Что делать?», он организовал небольшую коммуну с кассой взаимопомощи, бесплатные библиотеку и школу. По примеру главной героини романа ишутинцы открыли переплетную и швейную мастерские, в которых полученная прибыль на справедливой основе распределялась бы среди работников. Они подражали Рахметову своим аскетизмом, дисциплинированностью и идейностью. Ишутин постепенно становился главным «рахметовым» в революционной студенческой среде и такого же подражания идеалу требовал от других.

Созданная под его началом «Организация» — объединение нескольких молодежных кружков — сочетала пропаганду с заговорщической деятельностью. К тому времени, когда революционная агитация охватила бы значительную часть населения, его представители должны были обратиться к царю и правительству с требованием о переустройстве страны на принципах социалистического государства. В случае отказа радикально настроенные участники допускали возбуждение революционного мятежа и совершение цареубийства. «Цель оправдывает средства», — любил повторять Ишутин. После роспуска «Земли и воли» в 1864 году «Организация» продолжила свою деятельность самостоятельно, увеличила численность, объединив кружки в Москве, кружок И. А. Худякова в Санкт-Петербурге и ряд подобных групп в других городах страны.

Идеи заговора получили достаточно ощутимую поддержку среди участников общества. Некоторые из активных кружковцев всерьез полагались на террористическую тактику, способную, по их мнению, привести к государственному перевороту. Для целей ведения террористической деятельности в рядах «Организации» выделилась группа «Ад». Главными качествами заговорщика Ишутин называл конспирацию и преданность делу:

«Член «Ада» должен был в случае необходимости жертвовать жизнью своею не задумавшись. Жертвовать жизнию других, тормозящих дело и мешающих своим влиянием. В случае убийства кого-либо член «Ада» должен иметь при себе прокламации, объясняющие причину убийства; член «Ада» при этом имеет с собою шарик гремучей ртути, держа в зубах во время убийства, после должен стиснуть этот шарик зубами, а от давления гремучая ртуть производит взрыв, и посему смерть, и притом обезображивает лицо так, что потом нельзя будет узнать лицо убийцы. Это бы делалось на предмет безопасности для других членов.»

Оставшись сиротой в двухлетнем возрасте, Ишутин воспитывался в семье родственников Каракозовых. Неудивительно, что его двоюродный брат, Дмитрий Каракозов, оказался в итоге в сфере ишутинского влияния, впечатленный новыми идеями, захватившими Ишутина. Каракозов вступил в ишутинский кружок в 1865 году, и его целиком поглотил единственный пункт программы — цареубийство. Другие участники общества его рвение не поддерживали, рассматривая устранение царя в качестве крайнего варианта развития революционного движения. По их мнению, первостепенной задачей была пропаганда социалистических идей среди крестьян и зарождавшегося рабочего класса. В этом смысле ишутинцы стали предвестниками «хождения в народ», получившего широкое распространение в 1870-х годах.

Любопытно, что накануне каракозовского выстрела (или, по некоторым источникам, в сам день покушения) основная часть «Организации» провела собрание в Москве, на котором ее участники решили разъехаться по провинциям в целях агитации. На собрании они определили основные места для поселения и области пропаганды. Но выстрел Каракозова в императора не позволил им открыть дорогу народническому движению в России.

Лишенный поддержки других участников общества, Каракозов по собственной инициативе отправился из Москвы в Санкт-Петербург, чтобы самолично реализовать свои планы по физическому устранению императора. Первое время в Петербурге Каракозов блуждал по кабакам и распространял среди рабочих прокламации, в которых призывал к революции и установлению социалистического режима. Ишутинцы пытались образумить его и заставить вернуться в Москву, и на короткое время это им даже удалось. Тем не менее, спустя несколько дней Каракозов снова явился в столицу. Сначала он переночевал у знакомых, а затем устроился в Знаменскую гостиницу, вскоре купил на рынке пистолет, уже в магазине докупил пули, вернулся в гостиницу и зарядил оружие.

На второй день после описанных приготовлений Каракозов совершил покушение.

Описываемые события произошли 4 (16) апреля 1866 года. Завершив прогулку по Летнему саду и подойдя к ожидавшей его коляске, Александр II начал надевать шинель. Вокруг коляски образовалась толпа из прохожих, жаждавших увидеть царя. Внезапно раздался выстрел. Некто из толпы толкнул локоть стрелявшего и пуля прошла мимо цели. Преступник бросился бежать вдоль Невы по направлению к Прачечному мосту, но был остановлен двумя унтер-офицерами. При задержании он представился крестьянином Алексеем Петровым. При нем, помимо пистолета, были обнаружены фунт пороха и пять пуль, три сильнодействующих яда (синильная кислота, стрихнин и морфий), две прокламации «Друзьям рабочим», письмо некоему Николаю Андреевичу (впоследствии оказавшемуся Ишутиным) и маленький лоскуток бумаги с отдельными словами, написанными карандашом.

Личность преступника установили только после обыска в Знаменской гостинице. В номере, где проживал арестованный, обнаружили мелкие лоскутки исписанной бумаги, которые оказались клочьями уничтоженного письма. Из этих обрывков следователи составили адрес: «В Москву: на Большой Бронной, дом Полякова, № 25. Его высокоблагородию Николаю Андреевичу Ишутину». Доставленный в Санкт-Петербург, Ишутин сообщил следствию настоящее имя преступника — своего двоюродного брата Каракозова.

Спасителем царя, помешавшим Каракозову выстрелить прицельно, стал крестьянин Осип Иванович Комиссаров, промышлявший в столице шитьем головных уборов. О случившемся он рассказывал так:

«Сам не знаю что, но сердце мое как-то особенно забилось, когда я увидел этого человека, который поспешно пробивался сквозь толпу; я невольно следил за ним, но потом, однако, забыл его, когда подошел государь. Вдруг вижу, что он вынул и целит пистолет: мигом представилось мне, что, коли брошусь на него или толкну его руку в сторону, он убьет кого-либо другого или меня, и я невольно и с силой толкнул его руку кверху; затем ничего не помню, меня как самого отуманило.»

Сначала по городу, а потом по всей империи разнеслась новость о спасении царя простым мужиком. Комиссарова сравнивали с Иваном Сусаниным, спасшим молодого царя Михаила Романова от польско-литовского отряда. В театрах страны ставили оперу Глинки «Жизнь за царя», намекая на идентичность подвигов Ивана Сусанина и Осипа Комиссарова. Историю делал еще ярче тот факт, что оба героя происходили из одной местности Костромской губернии: их родные деревни отстояли друг от друга всего на 12 верст. Вечером в день покушения Осип Комиссаров был представлен императору на приеме в Зимнем дворце. Царь его благодарно обнимал, одарил Владимирским крестом IV степени и ввел в потомственное дворянство с фамилией Комиссаров-Костромской.

Следствие велось стремительно. Уже на следующий день после покушения состоялось первое заседание следственной комиссии, председателем которой был назначен граф М. Н. Муравьев. В связи с нахождением ишутинского кружка преимущественно в Москве, по приказу Муравьева в бывшей столице была создана временная комиссия «для обнаружения обществ, кружков и лиц, имеющих связи с пропагандистами». И, разумеется, следственная работа проводилась не только в столицах, но и в ряде губернских городов. В рамках розыскной деятельности проходили обыски, аресты, допросы участников «Организации», их родственников, знакомых и других лиц, которые могли быть хоть как-то связаны с ними. Счет привлеченных к делу подозреваемых и свидетелей шел на сотни.

О способах работы комиссий красноречиво говорят произнесенные на суде слова подсудимого Лапкина: «Мне угрожали, что я сам себе затягиваю петлю на шею; обо мне хотели записать в журнал, что я упорствую в сознании, и говорили, что этим прибавится мне 5 лет ссылки; говорили, что они меня отправят к Михаилу Николаевичу Муравьеву, а между нами был слух, что Михаил Николаевич подвергает пытке Каракозова, — об этом я говорил комиссии, мне отвечали: «Может быть, Михаил Николаевич и подвергал Каракозова пытке, не знаем». Для меня это было положительным ответом».

В июне 1866 года, не дожидаясь окончания следствия, власти начали подготовку к судебному рассмотрению дела. На начальном этапе предстояло ответить на вопрос: можно ли проводить судебные слушания, опираясь на недавно принятый Устав уголовного судопроизводства 1864 года, что означало проведение состязательного процесса с участием формально равноправных сторон обвинения и защиты. Однако исключительность случая покушения на священную персону императора и производство следственных действий по старым правилам побуждали следовать прежнему порядку. Министр юстиции Д. Н. Замятнин, руководитель и активный сторонник судебной реформы, настаивал на применении новых правил. Его поддерживал вице-председатель Государственного Совета князь П. П. Гагарин. В итоге Александр II склонился к их мнению, начертав резолюцию: «Исполнить по мнению кн. Гагарина и министра юстиции, но с тем, чтобы председательство в Верховном Уголовном Суде было возложено на вице-председателя Государственного Совета». Тогда в Государственном совете председательствовал брат императора великий князь Константин Николаевич, и в силу родственных связей с жертвой преступления его кандидатуру на роль судьи император посчитал правильным не рассматривать.

28 июня (10 июля) 1866 года для судебного разбирательства по делу Каракозова, Ишутина и других учрежден был Верховный уголовный суд. Согласно императорской резолюции, председателем суда стал князь Гагарин, остальную судебную коллегию составили судьи, специально назначенные для рассмотрения этого дела. Обвинение в ходе судебных слушаний поддерживал министр юстиции Замятнин. На скамье подсудимых оказались, помимо Каракозова и Ишутина, другие активные участники ишутинской «Организации»: А. А. Кобылин, И. А. Худяков, Н. П. Странден, Д. А. Юрасов и другие — всего 36 человек.

Судебные заседания проводились в закрытом режиме в комендантском доме на территории Петропавловской крепости. Помещения комендантского дома уже в третий раз принимали громкое судебное следствие: ранее там же слушались дела декабристов (1826 год) и петрашевцев (1849 год). Подсудимым предоставили возможность пригласить защитника по собственному выбору. Ишутин выбрал защитником присяжного поверенного [адвоката. — Прим. автора] Д. В. Стасова, Загибалов — А. А. Добролюбова. Остальным, не выразившим своих предпочтений, защитника назначил суд. Каракозов получил в защитники А. П. Острякова.

От начала судебной реформы прошло всего два года, и состязательность всем была еще в новинку. Еще необычнее по меркам времени выглядел судебный процесс, в котором по новым правилам слушалось преступление против священной особы государя. До реформы такие преступления были бы рассмотрены кулуарно без какой-либо надежды для подсудимых донести до судей свое мнение. Необычность «каракозовского процесса» наглядно иллюстрирует, в частности, вопрос члена судейской коллегии П. Г. Ольденбургского к защитнику Ишутина Стасову: «И охота вам защищать таких негодяев?» На это знаменитый адвокат ответил делом, проведя процесс на весьма высоком профессиональном уровне.

Поначалу планировалось в первоочередном порядке провести судебные слушания в отношении 11 подсудимых, наиболее вовлеченных в планы цареубийства. Такова была просьба императора. Александр II желал завершить дело Каракозова как можно скорее, поскольку ожидал приезда в столицу невесты наследника и не хотел омрачать празднества обвинительными приговорами и казнями. Затем ввиду перекрестного участия в качестве свидетелей одних подсудимых в делах против других суд принял решение «соединить обвинительные акты о всех этих лицах в одно дело, дав ему один общий ход». При этом в первоочередном порядке должны быть рассмотрены дела против Каракозова и Кобылина.

Последний находился на скамье подсудимых по подозрению в пособничестве. Обучаясь медицинскому делу, Кобылин имел доступ к различным ядам, которые он мог как по своей воле передать Каракозову, так и проявить небрежность, позволив этим ядам попасть в его руки, так, что в конечном итоге они были обнаружены при Каракозове в момент задержания. Показания этих двоих во многом противоречили друг другу, и при совместном рассмотрении дела судебная комиссия рассчитывала эти противоречия устранить.

Каракозов обвинялся в покушении на жизнь императора и принадлежности к тайному обществу «Ад», имевшему целью цареубийство. В судебном заседании был зачитан текст обнаруженной у него при задержании прокламации «Друзьям рабочим», в которой Каракозов объяснял мотивы своих действий:

«Грустно, тяжко мне стало, что […] погибает мой любимый народ, и вот я решил уничтожить царя-злодея и самому умереть за свой любезный народ. Удастся мне мой замысел — я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу — русскому мужику. А не удастся, так всё же я верую, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Мне не удалось — им удастся. Для них смерть моя будет примером и вдохновит их…»

В показаниях суду Каракозов обращал особое внимание на состояние невменяемости, в котором он пребывал при совершении преступления. По его словам, умственное помрачение было вызвано тяжелой болезнью (сифилисом), которую могли подтвердить ряд свидетелей. Председатель суда не нашел уместным вызывать предлагаемых свидетелей, по его просьбе было зачитано заключение из истории болезни Каракозова. По медицинским данным подсудимый находился в нервном, раздражительном состоянии, что, однако, не свидетельствовало само по себе о потере рассудка. При таких обстоятельствах вызов на допрос очевидцев течения болезни суд посчитал излишним.

В ходе досудебного следствия многим казалось, что Каракозов оговаривал Кобылина — так сильно отличались показания обоих подозреваемых. Помимо утверждения о передаче Кобылиным яда, Каракозов заявил, что он говорил Кобылину о действительной цели своего приезда в Петербург. Осведомленность о намерении Каракозова убить царя безапелляционно поместила бы Кобылина в ряды соучастников преступления. Кобылин все отрицал. На очной ставке они не смогли прийти к единому взгляду на спорные события. Подобная картина повторилась и на суде. В ходе эмоционального диалога между подсудимыми Кобылин несколько раз произнес: «Он бредит». Между тем, в глазах судей Каракозов выглядел подозрительно: он менял детали показаний, данных во время следствия, но не мог убедительно объяснить причину их изменения. Чаша весов постепенно склонялась в сторону Кобылина и указывала на большую достоверность его слов, нежели показаний Каракозова.

31 августа (12 сентября) 1866 года дела Каракозова и Кобылина были окончательно разрешены. В этот день министр юстиции Замятнин выступил с обвинительной речью против Каракозова. Обстоятельно рассудив о виновности подсудимого, Замятнин завершил свое выступление словами:

«… имею честь предложить Верховному Уголовному Суду именующегося дворянином Дмитрия Владимировича Каракозова за покушение на жизнь священной особы государя императора приговорить к лишению всех прав состояния и к смертной казни». В ответной речи адвокат Остряков, наоборот, просил верховных судей проявить милосердие и не назначать смертную казнь, ссылаясь на помрачение ума подзащитного и влияние на него со стороны окружения: «Так или иначе, т. е. совершено ли преступление во временном припадке умоисступления, или, быть может, преступление это есть результат чуждого влияния, я осмеливаюсь помышлять, что сколь бы по закону подсудимый Каракозов ни был повинен смерти, но жизнь ему может быть сохранена без нарушения высшего закона правосудия.»

Выслушав судебные речи обеих сторон процесса и задав пару уточняющих вопросов Каракозову, суд принял резолюцию «лишить всех прав состояния и казнить смертию через повешение». В тот же день Кобылин был освобожден от суда по причине недоказанности предъявленных ему обвинений. На следующий день Каракозов и Кобылин выслушали подготовленные в полном объеме приговоры. Каракозов направил на имя императора прошение, «как христианин у христианина и как человек у человека», о смягчении наказания. Александр II наложил на прошение резолюцию: «Лично я в душе давно простил ему, но, как представитель верховной власти, я не считаю себя вправе прощать подобного преступника». 3 (15) сентября 1866 года на Смоленском поле в Санкт-Петербурге приговор Каракозову был приведен в исполнение.

Заседания по рассмотрению дел других подсудимых продолжились. 24 сентября (6 октября) 1866 года по итогам слушаний суд вынес приговор, согласно которому Ишутину присуждалась смертная казнь, остальные подсудимые получили различные наказания от учреждения особого надзора полиции до высылки на каторжные работы. Единственным несогласным с мнением большинства судей относительно приговора Ишутину оказался председатель суда князь Гагарин. В особом мнении он приравнял степень вины Ишутина к роли других подсудимых в преступлении и выразил свою точку зрения о справедливости назначения ссылки на каторжные работы в рудниках нежели смертной казни.

После объявления приговора многие подсудимые обратились к Александру II с прошением о смягчении наказания. Ишутин также искал благоволения царя и просил сохранить ему жизнь. В разговоре с Гагариным император сетовал на слишком мягкий приговор: «Вы постановили такой приговор, что не оставили место моему милосердию». Тем не менее, император многим ослабил суровость наказания. Вопрос же о судьбе Ишутина оставался открытым вплоть до дня исполнения приговора.

4 (16) октября 1866 года его в числе одиннадцати осужденных привезли на Смоленское поле, где месяцем ранее был повешен Каракозов. Во всеуслышание снова зачитали приговор. На Ишутина надели саван и завели под виселицу, остальных поставили к позорным столбам. И в момент, когда оставалось только накинуть петлю на шею приговоренного, к министру юстиции, контролировавшему проведение казни, прискакал фельдъегерь и вручил запечатанный конверт с высочайшим повелением о даровании Ишутину жизни. Спектакль с помилованием был разыгран по всем правилам театрального искусства.

Покушение Каракозова на императора значительно повлияло на взаимоотношения власти и народа. С этого выстрела началась серия покушений на Александра II, закончившаяся его гибелью. Теперь никто из высоких чиновников не мог чувствовать себя в безопасности: к любому могли прийти в кабинет или подкараулить на улице. Страна вступила в период постоянного роста напряженности и революционной борьбы.

ДЕЛО ВОСЬМОЕ

Вера Засулич: суд равного над равным

Судебный процесс над Верой Засулич, покушавшейся на жизнь петербургского градоначальника Федора Трепова, стал настоящим триумфом суда присяжных. Коллегия из 12 присяжных заседателей впервые ярко проявила свою независимость, поставив жирную точку в деле, вошедшем в историю отечественного правоведения. Неожиданность вердикта присяжных была настолько велика, что вызвала смятение в рядах обвинителей и безудержную эйфорию среди сторонников подсудимой. Процесс над Засулич явился замечательным примером беспристрастности и состязательности, к которому, как к эталонному образцу, стремились многие служители правосудия, насколько им позволяли внешние обстоятельства и собственное чувство совести.

Появившись в ходе великой судебной реформы 1864 года, суд присяжных стал ее центральным звеном. В нем, как в линзе, отчетливо проявились основные черты пореформенного суда: гласность, открытость, состязательность. Без этих элементов суд присяжных был бы не более чем спектаклем, заранее срежиссированным действом.

Позаимствованный за рубежом и пересаженный на российскую почву, институт присяжных заседателей не только прижился, но и начал играть действительно серьезную роль в отправлении правосудия. К ведению суда присяжных отнесли львиную долю преступлений — порядка четырех сотен статей Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, что составило пятую часть от всех «карательных статей». Передача судебных дел на рассмотрение обычных людей потребовало перестройки самих коренных принципов судопроизводства.

Прежде всего, изменился подход к расследованию преступлений. До судебной реформы бытовал розыскной, или инквизиционный, процесс, имевший целью сбор и исследование доказательств причастности обвиняемого к совершению преступления, при этом суд являлся лишь одним из звеньев в единой цепочке следственных действий. После реформирования судебное следствие приобрело состязательный характер, в ходе которого собранные следователями доказательства подвергались критике и независимой оценке. Если в эпоху инквизиционного процесса судебное слушание являлось формальностью и логическим продолжением следствия, то пореформенный суд становился ареной для столкновения аргументов обвинения и защиты. Ранее судья выступал в роли проверяющего, следившего за полнотой и достаточностью собранных доказательств, в новом же суде он принял на себя функции арбитра, который оценивал представленные сторонами сведения и выслушивал их интерпретации.

Изменился порядок проведения судебных слушаний. Молчаливость дореформенного суда сменилась судом гласным. Если прежде судья изучал обстоятельства дела по письменным материалам, которые подготовили для него следователи, то теперь каждый довод должен быть озвучен, каждый представленный документ необходимо было зачитать, допрошенные во время следствия свидетели должны были быть повторно заслушаны. Участники процесса обрели голос. Присяжные заседатели на слух воспринимали позиции сторон и оценивали их убедительность. Неозвученное доказательство не могло быть положено в основу приговора. Это стало важным шагом еще и в свете провозглашенной открытости суда: двери судебных заседаний распахнулись для всех желающих, ограничившись лишь вместимостью судебных залов. Любой заинтересованный мог посетить судебное заседание и услышать процесс во всей его полноте и противоречивости.

Изменился круг обязанностей участников судебных слушаний. Можно сказать, что присяжные заседатели примерили судейские мантии. Теперь функции арбитра разделились между коллегией заседателей и председательствующим судьей. На первых возлагалась задача решить, имело ли место преступление и виновен ли в этом подсудимый. Судье же надлежало провести судебные слушания независимо от влияния участников процесса, предоставив им равные возможности и исключив смещение баланса в ту или иную сторону. Ключевой фигурой процесса стала коллегия присяжных заседателей, к ним обращались представители обвинения и защиты в своих судебных речах, на них были обращены взоры публики в надежде увидеть на их лицах благосклонность или презрение к подсудимому. Они находились в эпицентре бури, когда их забрасывали фактами, версиями, рассуждениями и оценками, чтобы наконец получить искомое решение. Все крутилось вокруг них.

Новое устроение процесса возвысило сторону защиты и действительно противопоставило ее традиционному обвинительному укладу судопроизводства. Адвокаты, или, как было принято их называть, присяжные поверенные, получили возможность собирать и представлять доказательства в оправдание своих подопечных. Они становились полноценной активной стороной процесса, способной поспорить с выводами следствия и убедить судью и присяжных заседателей в невиновности подсудимого.

По другую сторону барьера оформилась фигура государственного обвинителя. Функции обвинения в судебном процессе поддерживал прокурор, кандидатуру которого подбирали исходя из сложности и общественной значимости дела. Неудивительно, что возросшее значение защитника и обвинителя способствовало появлению как в адвокатских кругах, так и среди прокурорских служащих целой когорты блестящих представителей. Даже спустя время вызывают восхищение судебные речи В. Д. Спасовича, Ф. Н. Плевако, П. А. Александрова, С. А. Андреевского, В. И. Жуковского. Последних троих судьба прямо или косвенно связала с делом Засулич: адвокат Александров участвовал в деле в качестве защитника, а прокуроры Андреевский и Жуковский предупредительно отказались поддерживать обвинение.

Возвращаясь к суду присяжных, стоит отметить важную деталь — он формировался по всесословному принципу, означавшему несение «присяжной повинности» представителями всех сословий общества. В одной коллегии присяжных заседателей могли находиться представители мещан, крестьян, купечества и дворянского сословия. С одной стороны, такой разношерстный состав приводил к усреднению взглядов на подсудимого и вменяемое ему преступление. Рассмотрение дела становилось более объективным, а его исход — более справедливым. С другой стороны, коллегия присяжных несла на себе отпечаток преобладавших в обществе настроений, которые могли придавать судебному процессу некоторые особенности. К примеру, на волне недовольства государственной бюрократией и должностными злоупотреблениями суды присяжных в России имели склонность выносить решения в пользу подсудимых, чьи действия были вызваны провоцирующим поведением чиновников. В 1867 году первым подобным процессом стало дело мелкого чиновника Протопопова, ударившего самодура-начальника. Присяжные признали его находившимся «в помрачении ума» и оправдали.

Выносимые вердикты показали пугающую силу реформированного суда, что, в конечном итоге, убедило власти отказаться от подобных экспериментов и исключить из компетенции суда присяжных рассмотрение резонансных преступлений, главным образом направленных против государственной службы и существовавшего политического строя. Рассмотрением политических дел занималось Особое присутствие Правительствующего сената, состоявшее из проверенных и преданных власти сенаторов. Этим обеспечивалась скорость и, что важно, контролируемость принятия судебных решений. Несмотря на то, что политические процессы неизменно находили в обществе живой отклик, как правило, их результатом ожидаемо становилось вынесение обвинительного приговора. Чиновники не могли допустить принижения самодержавной власти даже со стороны законного и справедливого суда.

К моменту рассмотрения дела Засулич уже отгремели судебные процессы над группой рабочих и интеллигенции, объединившихся в тайное общество с целью пропаганды революционных идей в рабочей среде («Процесс пятидесяти») и участниками «хождения в народ», состоявших в разрозненных революционных кружках, но волею обвинителей собранных на одной скамье подсудимых («Процесс ста девяноста трех»). В ходе рассмотрения этих дел в Особом присутствии Сената у обвинителей уже возникали сложности с недостатком доказательств против некоторых подсудимых, что привело к их оправданию. В условиях контролируемого судебного процесса оправдательный приговор расценивался как бедствие для полицейской системы империи, но в этих делах оправдание выступало необходимой жертвой в угоду видимой справедливости суда и исправления абсурдной ситуации.

Все нити управления судебными и прокурорскими учреждениями стягивались к министру юстиции графу К. И. Палену. На посту главы ведомства он сменил князя С. Н. Урусова, короткое пребывание которого в должности министра юстиции наметило тенденцию к ограничению достижений его предшественника Замятнина, организатора и активного сторонника великой судебной реформы. Князь Урусов выступил своего рода проводником между «замятнинским» временем масштабных судебных преобразований и «паленским» периодом их постепенного сворачивания. Отношение Палена к главному пореформенному достижению — суду присяжных — ярко иллюстрировали строчки его современника, поэта и писателя А. К. Толстого:

«Мы дрожим средь наших спален,

Мы дрожим среди молелен,

Оттого что так граф Пален

Ко присяжным параллелен!

Всяк боится быть застрелен,

Иль зарезан, иль подпален,

Оттого что параллелен

Ко присяжным так граф Пален.»

Министр юстиции создал вокруг себя надежную систему контроля за ведением судебных дел. Он инициировал назначение лучших прокуроров на слушания наиболее резонансных дел. При личном или опосредованном общении с председательствующим судебного заседания, членами Особого присутствия Сената и иными участниками процесса он обсуждал желаемые варианты исхода судебного спора. В ряде случаев Пален допускал откровенный подлог доказательств и передергивание фактов. Это, однако, не мешало ему приближать к себе достойных людей, выступающих за неукоснительное соблюдение принципов и подходов, заложенных во времена судебных преобразований. Стремясь услышать голос «судебной совести», Пален перевел в столицу на тот момент товарища прокурора Харьковского окружного суда, а в будущем знаменитого судебного деятеля и сенатора А. Ф. Кони. На глазах последнего разворачивались события, предваряющие покушение Засулич на петербургского градоначальника Трепова. Впоследствии Кони удивительным образом сыграл важнейшую роль в этом громком деле.

Истинная история события началась задолго до собственно покушения. 13 (25) июля 1877 года при посещении дома предварительного заключения Трепов приказал высечь розгами арестанта, не снявшего в его присутствии шапки. Жертву звали Архип Емельянов, но на тот момент он скрывал свое настоящее имя под псевдонимом А. С. Боголюбов.

Участники подпольных кружков часто брали себе вымышленные имена для конспирации. Будучи студентом, Емельянов-Боголюбов влился в ряды второго состава революционной организации «Земля и воля» и активно участвовал в ее деятельности. За полгода до случая в арестантском доме Боголюбова задержали на массовой политической демонстрации рабочих, студентов и интеллигенции на Казанской площади столицы. По итогам судебных процедур он получил 15 лет каторжных работ. Перед отправкой на каторгу Боголюбов содержался в доме предварительного заключения, где в тот злосчастный день во время прогулки в арестантском дворе попался на глаза петербургскому градоначальнику. Приказ Трепова и последовавшее наказание вызвали возмущение заключенных, ставших невольными свидетелями свершившегося беззакония.

В своих воспоминаниях Кони приводил подробное описание этого инцидента, запустившего механизм преступления:

«Оказалось, что Трепов, приехав часов в десять утра по какому-то поводу в дом предварительного заключения, встретил на дворе гуляющими Боголюбова и арестанта Кадьяна. Они поклонились градоначальнику; Боголюбов объяснялся с ним; но когда, обходя двор вторично, они снова поравнялись с ним, Боголюбов не снял шапки. Чем-то взбешенный еще до этого, Трепов подскочил к нему и с криком: «Шапку долой!» — сбил ее у него с головы. Боголюбов оторопел, но арестанты, почти все политические, смотревшие на Трепова из окон, влезая для этого на клозеты, подняли крик, стали протестовать. Тогда рассвирепевший Трепов приказал высечь Боголюбова и уехал из дома предварительного заключения. Сечение было произведено не тотчас, а по прошествии трех часов, причем о приготовлениях к нему было оглашено по всему дому. Когда оно свершилось под руководством полицмейстера Дворжицкого, то нервное возбуждение арестантов, и преимущественно женщин, дошло до крайнего предела. Они впадали в истерику, в столбняк, бросались в бессознательном состоянии на окна и т. д.»

Телесные наказания были в большинстве своем отменены в 1863 году. В исключительных случаях их позволялось применять к каторжанам только во время следования по этапу и по месту отбывания наказания. Сечение розгами арестанта, еще находившегося в доме предварительного заключения, закон не допускал, и потому слухи о бессудной расправе вызвали широкое возмущение в российском обществе. На волне всеобщего негодования 24 января (5 февраля) 1878 года на прием к Трепову пришла женщина и дважды выстрелила в него из револьвера. Причиненные ранения, впрочем, не стали смертельными, и спустя некоторое время петербургский градоначальник вернулся к исполнению своих обязанностей.

Нападавшую задержали на месте. Ею оказалась Вера Засулич, участница революционных кружков, неоднократно проходившая подозреваемой в делах о революционной пропаганде, создании тайного общества и подготовке мятежа. С учетом такого революционного прошлого покушение Засулич на жизнь представителя власти как ответ на его должностной поступок, несомненно, имело политический подтекст и было направлено против государственного порядка. Дело должно было попасть на рассмотрение Особого присутствия Сената. В таком случае судьбу подсудимой уже можно было считать предрешенной. Но по стечению обстоятельств дело было передано в обычный Петербургский окружной суд для слушания с участием коллегии присяжных заседателей. Это давало надежду на некоторое смягчение приговора.

Следствие и предстоящий суд находились под неусыпным контролем министра юстиции графа Палена. Он изначально не хотел видеть в деле Засулич политических мотивов, чтобы не придавать большого значения ее действиям в глазах публики и окружении императора. Судебное слушание и обвинительный вердикт присяжных заседателей должны были отобразить народное порицание преступному поведению подсудимой. Но постепенно уверенность Палена в намечаемом исходе дела стала угасать.

Первым признаком приближающейся катастрофы послужил отказ видных прокурорских служащих поддерживать обвинение. Товарищи прокурора Андреевский и Жуковский один за другим выразили неготовность «громить Засулич». Жуковский обосновал свой отказ политическим характером преступления: его участие поставило бы в сложное положение его брата, проживавшего за границей в Женеве. Андреевский же задал вопрос о возможности ссылаться в процессе на неправомерные действия Трепова и, получив отрицательный ответ, резюмировал: «В таком случае я вынужден отказаться от обвинения Засулич, так как не могу громить ее и умалчивать о действиях Трепова. Слово осуждения, сказанное противозаконному действию Трепова с прокурорской трибуны, облегчит задачу обвинения Засулич и придаст ему то свойство беспристрастия, которое составляет его настоящую силу…» В итоге на непопулярную роль обвинителя был назначен невзрачный товарищ прокурора К. И. Кессель, которого еще до начала процесса пугала незавидная участь пасть под натиском более талантливого и ловкого защитника.

На сторону защиты был определен присяжный поверенный Александров. Он всего за пару лет до дела Засулич перешел в адвокатуру с прокурорского поприща, но уже успел поучаствовать защитником в «процессе ста девяноста трех» и ряде других судебных разбирательств. За столь короткое время он зарекомендовал себя сильным судебным представителем, владеющим незаурядным ораторским мастерством. Позднее публицист и издатель Б. Б. Глинский так охарактеризовал его судебные качества: «Александров являлся блестящим оратором, сумевшим соединить совершенство формы с глубиною содержания, гармонически соединить все внутренние приёмы ораторского искусства и представить стройное здание защиты, которое в своей композиции надолго будет служить образцом грядущим поколениям адвокатуры». Такой защитник в любые времена мог стать головной болью для обвинения.

Но самый большой удар постиг Палена, когда он не получил гарантий осуждения Засулич от председательствующего суда, коим был утвержден его бывший подчиненный по министерству юстиции, а ныне глава Петербургского окружного суда Кони. На министерской службе Кони и Пален нередко придерживались противоположных взглядов, что провоцировало неприятие позиции собеседника и споры на почве взаимного непонимания. Со временем атмосфера только накалялась. Кульминацией стал их разговор в тот злосчастный день, когда случились события в доме предварительного заключения. В ходе обмена колкостями Пален высказал свое отношение к поступку Трепова и раскрыл свою причастность к нему: «…нахожу, что он [Трепов. — Прим. автора] поступил очень хорошо; он был у меня, советовался, и я ему разрешил высечь Боголюбова […] надо этих мошенников так!» На слова Кони о беспорядках, происходивших в арестантском доме, Пален с раздражением ответил:

«Надо послать пожарную трубу и обливать этих девок холодной водой, а если беспорядки будут продолжаться, то по всей этой дряни надо стрелять! Надо положить конец всему этому […] я не могу этого более терпеть, они мне надоели, эти мошенники!»

После этой перепалки отношения Кони и Палена стали предельно нетерпимыми, рабочие контакты свелись к кратким докладам и передаче документов. Узел взаимных претензий окончательно затянулся, когда Пален фактически отказал Кони в логичном для него назначении на освободившуюся должность директора департамента. Тем временем Кони ожидал возможности перейти на желаемое им судебное поприще, и, наконец, в декабре 1877 года он был назначен председателем Петербургского окружного суда. По воле случая выстрел Засулич произошел в тот же день, когда Кони принимал дела на своей новой должности. Чуть более чем через два месяца после вступления в должность ему уже предстояло рассматривать это дело в открытом заседании, став одним из вершителей судебной истории страны.

Получив назначение председательствующим на процесс Засулич, Кони испытал немалое давление со стороны министра юстиции. Пален хотел получить заверения в том, что новоиспеченный судья, пользуясь своим положением, повлияет на присяжных заседателей. Кони решительно отверг всякое воздействие, сравнив роль судьи с ношением святых даров: «Председатель — судья, а не сторона, и, ведя уголовный процесс, он держит в руках чашу со святыми дарами. Он не смеет наклонять ее ни в ту, ни в другую сторону — иначе дары будут пролиты…» Поняв безнадежность своего предложения и предвидя высокую вероятность оправдательного приговора, Пален высказал последнюю просьбу: «Дайте мне кассационный повод на случай оправдания?» Пален надеялся, что Кони умышленно нарушит процедуру ведения дела, что станет основанием для отмены приговора в кассационном порядке. «Я председательствую всего третий раз в жизни, ошибки возможны и, вероятно, будут, но делать их сознательно я не стану, считая это совершенно несогласным с достоинством судьи, и принимаю такое предложение ваше просто за шутку…» — на этом Кони завершил неприятный разговор.

31 марта (12 апреля) 1878 года в 11 часов в Петербургском окружном суде открылось судебное заседание по обвинению В. И. Засулич в покушении на «убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом». Наряду с председателем А. Ф. Кони дело рассматривали судьи В. А. Сербинович и О. Г. Дена. Коллегия присяжных заседателей включала девятерых чиновников и по одному представителю от дворянства, купечества и свободных профессий (художник). Обвинение поддерживал товарищ прокурора Кессель, на стороне защиты выступал присяжный поверенный Александров. Помимо основных действующих лиц, в зале судебных заседаний находилась также многочисленная публика: журналисты, лица, порицавшие или сочувствовавшие Засулич, и просто любопытные зрители.

В ходе допроса подсудимая призналась в нападении на петербургского градоначальника: «Я признаю, что стреляла в генерала Трепова, причем, могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично». По ее словам, мотивы поступка лежали в плоскости «боголюбовской истории»:

«О происшествии 13 июля и о мотивах его я слышала в Петербурге от разных лиц, с которыми встречалась. Рассказывали о том, как в камеры врывались солдаты, как сажали в карцер; потом я слышала, что Боголюбову было дано не 25 ударов, а наказывали, пока не окоченел. Я по собственному опыту знаю, до какого страшного нервного напряжения доводит долгое одиночное заключение…». Беспощадность наказания невинного человека вынудила ее принять ответные меры: «Мне казалось, что такое дело не может, не должно пройти бесследно. Я ждала, не отзовется ли оно хоть чем-нибудь, но все молчало, и в печати не появлялось больше ни слова […] Тогда, не видя никаких других средств к этому делу, я решилась, хотя ценою собственной гибели, доказать, что нельзя быть уверенным в безнаказанности, так ругаясь над человеческой личностью.»

Прояснение мотивов преступления позволило рассматривать поведение Засулич в свете права на необходимую оборону. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных не вменяло в вину «употребление силы и каких бы то ни было мер для отражения нападения, равно и нанесение притом нападающему ран, увечья и самой смерти», совершенные в ходе необходимой личной обороны (статья 101). При этом, употребление мер необходимой обороны дозволялось «не только для собственной своей защиты, но и для защиты других, находящихся в таком же положении» (статья 103).

Нормативное содержание права необходимой обороны, однако, не распространялось на действия государственных служащих в связи с исполнением их служебных обязанностей. В ходе судебных слушаний стороне защиты предстояло доказать, что действия Засулич представляли собой акт необходимой обороны против самочинного приказа о сечении розгами неповинного арестанта. С этой целью, по инициативе адвоката в судебное заседание были вызваны очевидцы событий в доме предварительного заключения. Они могли подробно рассказать об исполнении незаконного приказа и, тем самым, усилить позицию о невиновности подсудимой.

Стороне обвинения, наоборот, требовалось акцентировать внимание присяжных заседателей на выстрелах Засулич и обосновать преступность ее поведения независимо от событий полугодовой давности, произошедших в доме предварительного заключения. Стоит отдать должное товарищу прокурора Кесселю, в ходе процесса он последовательно придерживался этой стратегии. «Я обвиняю подсудимую Засулич в том, что она имела заранее обдуманное намерение лишить жизни градоначальника Трепова и что 24 января, придя с этой целью к нему на квартиру, выстрелила в него из револьвера» — так в судебной речи Кессель обозначил главную линию рассуждений и потом уже нанизывал на нее различные факты. В обоснование преступного умысла подсудимой он приводил, казалось, убийственные доводы: Засулич использовала один из самых сильных револьверов, приобрела его заблаговременно, стреляла в упор, могла находиться под впечатлением от боголюбовского дела, но «каждый общественный деятель, кто бы он ни был, имеет право на суд законный, а не на суд Засулич». Перечисленные аргументы отличались прямотой и непреложностью — верный способ сохраниться в памяти присяжных заседателей.

На фоне логически выверенной речи обвинителя выступление адвоката Александрова выглядело эмоциональным экспромтом. С первых же слов он захватил внимание участников судебного заседания и многочисленных слушателей. Александров ожидаемо начал речь с выяснения мотивов поведения Засулич, имевших исток в событиях расправы над арестантом Боголюбовым. Здесь он привел замечательный рассказ о русской розге, все еще не искорененной в головах власть предержащих:

«Вера Ивановна Засулич принадлежит к молодому поколению. Она стала себя помнить тогда уже, когда наступили новые порядки, когда розги отошли в область преданий. Но мы, люди предшествовавшего поколения, мы еще помним то полное господство розг, которое существовало до 17 апреля 1863 г. Розга царила везде: в школе, на мирском сходе, она была непременной принадлежностью на конюшне помещика, потом в казармах, в полицейском управлении […] В книгах наших уголовных, гражданских и военных законов розга испещряла все страницы. Она составляла какой-то легкий мелодический перезвон в общем громогласном гуле плети, кнута и шпицрутенов. Но наступил великий день, который чтит вся Россия, — 17 апреля 1863 г., — и розга перешла в область истории. Розга, правда, не совсем, но все другие телесные наказания миновали совершенно. Розга не была совершенно уничтожена, но крайне ограничена. В то время было много опасений за полное уничтожение розги, опасений, которых не разделяло правительство, но которые волновали некоторых представителей интеллигенции. Им казалось вдруг как-то неудобным и опасным оставить без розг Россию, которая так долго вела свою историю рядом с розгой, — Россию, которая, по их глубокому убеждению, сложилась в обширную державу и достигла своего величия едва ли не благодаря розгам. Как, казалось, вдруг остаться без этого цемента, связующего общественные устои? Как будто в утешение этих мыслителей розга осталась в очень ограниченных размерах и утратила свою публичность. […] Когда в исторической жизни народа нарождается какое-либо преобразование, которое способно поднять дух народа, возвысить его человеческое достоинство, тогда подобное преобразование прививается и приносит свои плоды. Таким образом, и отмена телесного наказания оказала громадное влияние на поднятие в русском народе чувства человеческого достоинства.»

В эпоху, когда общество уже полтора десятка лет не знало телесных наказаний, каждый случай сечения розгами становился известен публике и широко обсуждался в печати. Узнав о вопиющем случае порки из газет, Засулич попала под впечатление от прочитанного, как всякий ее современник в подобной ситуации. Но еще более поразило ее отсутствие реакции высших властей на позорный приказ градоначальника. Прибыв в сентябре 1877 года в Петербург, Засулич узнала ужасные подробности наказания, совершенного на глазах возмущенных арестантов как бы в насмешку над их чувствами и человеческим достоинством. Александров нарисовал пугающую картину экзекуции, наполнив ее языческим сюжетом жертвоприношения и красками животной беспощадности:

«Восставала эта бледная, испуганная фигура Боголюбова, не ведающая, что он сделал, что с ним хотят творить; восставал в мыслях болезненный его образ. Вот он, приведенный на место экзекуции и пораженный известием о том позоре, который ему готовится; вот он, полный негодования и думающий, что эта сила негодования даст ему силы Самсона, чтоб устоять в борьбе с массой ликторов, исполнителей наказания; вот он, падающий под массою пудов человеческих тел, насевших ему на плечи, распростертый на полу, позорно обнаженный несколькими парами рук, как железом, прикованный, лишенный всякой возможности сопротивляться, и над всей этой картиной мерный свист березовых прутьев, да также мерное счисление ударов благородным распорядителем экзекуции. Все замерло в тревожном ожидании стона; этот стон раздался, — то не был стон физической боли — не на нее рассчитывали; то был мучительный стон удушенного, униженного, поруганного, раздавленного человека. Священнодействие совершилось, позорная жертва была принесена!..»

Равнодушное молчание и бездействие властей создали у Засулич потребность нарушить тишину и в полной мере обратить внимание общества и государства на недопустимое потворство сумасбродной силе и произволу. Вопреки мнению обвинителя, выстрелы Засулич вовсе не преследовали намерение причинить градоначальнику увечье или смерть. Они должны были стать открытым протестом против самоуправства и безнаказанности. По версии защиты, судебные слушания имели намного большее значение, нежели определение дальнейшей судьбы подсудимой. Процесс должен был дать общественную оценку действиям Трепова, который с легкой руки адвоката предстал в глазах слушателей главным виновников случившихся событий.

Заключительные слова Александров резонно адресовал коллегии из 12 человек как представителям общества, карающего истинного злодея и милующего невинного:

«Господа присяжные заседатели! Не в первый раз на этой скамье преступлений и тяжелых душевных страданий является перед судом общественной совести женщина по обвинению в кровавом преступлении. Были здесь женщины, смертью мстившие своим соблазнителям; были женщины, обагрявшие руки в крови изменивших им любимых людей или своих более счастливых соперниц. Эти женщины выходили отсюда оправданными. То был суд правый, отклик суда божественного, который взирает не на внешнюю только сторону деяний, но и на внутренний их смысл, на действительную преступность человека. Те женщины, совершая кровавую расправу, боролись и мстили за себя. В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, — женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею, во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой жизни. Если этот мотив проступка окажется менее тяжелым на весах общественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественной безопасности нужно призвать кару законную, тогда — да совершится ваше карающее правосудие! Не задумывайтесь! Не много страданий может прибавить ваш приговор для этой надломленной, разбитой жизни. Без упрека, без горькой жалобы, без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что, может быть, ее страдания, ее жертва предотвратила возможность повторения случая, вызвавшего ее поступок. Как бы мрачно ни смотреть на этот поступок, в самых мотивах его нельзя не видеть честного и благородного порыва. Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остается только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления, порождающие подобных преступников.»

Судебные прения завершились. Перед тем как присяжные заседатели покинули зал для обсуждения и вынесения приговора, председатель Кони сказал им напутственное слово. Он напомнил вопросы, поставленные перед присяжными заседателями, рассказал о подходах, которым целесообразно было следовать при оценке доказательств, подчеркнул основные моменты, чтобы они не ускользнули от внимания присяжных. Сидя в кресле председателя суда, Кони видел в поступках Трепова и Засулич живое воплощение идей, высказанных им на заре своего профессионального пути в работе «О праве необходимой обороны» (изд. 1866 года). Обстоятельства дела Засулич удивительным образом отобразили ключевые выводы его труда, и, возможно, Кони рассчитывал на их смелое применение.

Каждое написанное тогда слово, как кирпичик, ложилось в систему фактов по рассматриваемому им теперь делу. В той давней научной работе Кони коснулся вопроса о виновности нападающего лица: «Некоторые писатели […] требуют, чтобы противозаконное действие, совершаемое в состоянии необходимой обороны, считалось только извинительным. Но это неверно. Сила морального принуждения здесь часто так велика, что отнимает у воли всякую свободу, а у действия характер вменяемости. Ответственность лежит на лице нападавшего, который и есть главный виновник всего случившегося». Таким образом, вся ответственность за покушение на Трепова должна была быть возложена на него самого: именно его незаконный поступок привел к ответным действиям со стороны подсудимой.

Далее Кони на страницах своего труда высказывался о присущей каждому человеку обязанности сопротивляться нападению, даже если агрессия исходит со стороны властей: «Всякий гражданин, имеющий обязанность исполнять закон, имеет и право не допускать противозаконных действий. В этом смысле необходимая оборона составляет не только право, но и священную обязанность всякого гражданина. Непользованием таким своим правом гражданин будет допускать совершаться несправедливостям со стороны общественных лиц». По мнению Кони, действия общественных властей следовало считать незаконными, когда власти действовали «вне границ своей компетентности» или нарушали естественные, принадлежащие человеку в силу рождения, права и свободы. Эти выводы можно было перенести и на почву рассматриваемого дела. В условиях отмены телесных наказаний приказ Трепова о сечении розгами был незаконен — именно это позволило Засулич применить ответные меры в отношении агрессора. Возможно, такие мысли возникали у Кони в процессе рассмотрения дела.

В заключительных словах напутствия присяжным заседателям Кони подвел черту под сказанным: «Указания, которые я вам делал теперь, есть не что иное, как советы, могущие облегчить вам разбор данных дела и приведение их в систему. Они для вас нисколько не обязательны. Вы можете их забыть, вы можете их принять во внимание. Вы произнесете решительное и окончательное слово по этому важному, без сомнения, делу. Вы произнесете это слово по убеждению вашему; глубокому, основанному на всем, что вы видели и слышали, и ничем не стесняемому, кроме голоса вашей совести». Присяжные удалились в отдельную комнату для принятия решения. В зале судебного заседания повис немой вопрос: обвинят или оправдают? Второй исход виделся куда менее вероятным.

В перерыве Кони просчитывал возможные варианты развития событий, но все же склонялся к одному из них как наиболее правильному и разумному: «Обращаясь мыслью к приговору, который обсуждался в эти минуты за закрытыми дверями комнаты присяжных, я боялся надеяться, но желал, чтобы разум присяжных возобладал над чувством и подсказал им решение, в котором признание вины Засулич соединялось бы со всеми смягчениями и относительно действия, и относительно состава преступления, признание ее вины в нанесении тяжелой раны — «со снисхождением», то такое признание не шло бы вразрез с фактами дела и с требованиями общественного порядка, давало бы суду возможность применить к виновной наказание сравнительно не тяжкое». Но судьба распорядилась иначе.

Момент оглашения приговора и последовавшая за ним реакция нашли отражение в воспоминаниях Кони:

««Звонок, звонок присяжных!» — сказал судебный пристав, просовывая голову в дверь кабинета… Они вышли, теснясь, с бледными лицами, не глядя на подсудимую… Все притаили дыхание… Старшина дрожащею рукою подал мне лист… Против первого вопроса стояло крупным почерком: «Нет, не виновна!..» Целый вихрь мыслей о последствиях, о впечатлении, о значении этих трех слов пронесся в моей голове, когда я подписывал их… Передавая лист старшине, я взглянул на Засулич… То же серое, «несуразное» лицо, ни бледнее, ни краснее обыкновенного, те же поднятые кверху, немного расширенные глаза… «Нет!» — провозгласил старшина, и краска мгновенно покрыла ее щеки, но глаза так и не опустились, упорно уставившись в потолок… «не вин…», но далее он не мог продолжать… Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших голос старшины, ни того движения, которое, как электрический толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: «Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!» — все слилось в один треск и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали… […] В первую минуту судебные приставы бросились было к публике, вопросительно глядя на меня. Я остановил их знаком и, сказав судьям: «Будем сидеть», — не стал даже звонить. Все было бы бесполезно, а всякая активная попытка водворить порядок могла бы иметь трагический исход. Все было возбуждено… Все отдавалось какому-то бессознательному чувству радости… и поток этой радости легко мог обратиться в поток ярости при первой серьезной попытке удержать его полицейской плотиной. Мы сидели среди общего смятения, неподвижно и молча, как римские сенаторы при нашествии на Рим галлов.»

Засулич позволили взять свои пожитки в доме предварительного заключения и в тот же вечер освободили.

Трудно вообразить, какие противоречивые настроения сотрясали общество после оглашения приговора. Одни находились в эйфории от результата слушаний и возводили вердикт присяжных в ранг народного протеста против бессудных действий властей. В других вселился страх перед фактом, что убийство или покушение и на них могут найти оправдание и убийца останется безнаказанным. О деле Засулич говорили на каждом шагу, и каждый непременно имел свое мнение. В газетах публиковались как восторженные отзывы, так и разгромные статьи, высказывавшиеся о пагубности суда присяжных, предвзятости председателя Кони и угрозе распространения революционных идей.

На фоне несбывшихся ожиданий высоких государственных деятелей последовали суровые организационные меры. Министр юстиции граф Пален был отправлен в отставку «за небрежное ведение дела В. Засулич». Из-за подозрений в чрезмерном потворстве защите и подталкивании присяжных к вынесению оправдательного приговора административное давление испытал на себе Кони. Он долго сопротивлялся предложениям и намекам на отставку, пока в 1881 году ему не пришлось все же перевестись на компромиссный пост председателя департамента по гражданским делам Петербургской судебной палаты.

Не заставили себя ждать и поправки в законодательство, резко сузившие круг преступлений с участием присяжных заседателей. Из компетенции суда присяжных были изъяты дела о неповиновении властям, убийстве или покушении на убийство чиновников, совершении против них насильственных действий, оскорблении, проявлении к ним явного неуважения. После принятия поправок присяжные уже не могли рассматривать преступления против должностных лиц. Дела, которые имели хотя бы намек на политический характер, передавались на следующий уровень судебной иерархии — в судебные палаты. Эти меры позволили передать сколько-нибудь важные для репутации власти дела в ведение контролируемого судебного состава.

Что же до дела Засулич, то обвинение не могло смириться с оправдательным приговором. 24 апреля (6 мая) 1878 года товарищ прокурора Кессель подал протест в Уголовный кассационный департамент Правительствующего сената. По мнению обвинения, в ходе рассмотрения дела суд отступил от процедуры, что в конечном итоге привело к вынесению незаконного вердикта. В частности, Кессель посчитал нарушением допрос свидетелей-очевидцев расправы над Боголюбовым: их показания не имели к делу прямого отношения и могли «запутать в интересах обвиняемого судебное следствие». Сенат ухватился за коллизию правил о вызове свидетелей в судебное заседание, согласился с доводом обвинения и отменил оправдательный приговор. К тому времени Засулич уже скрывалась за границей, поэтому стремительный разворот в судебном деле не привел к ее последующему аресту.

Строго говоря, еще до оглашения вердикта участники процесса в большей степени склонялись к виновности подсудимой. В то же время мера ответственности могла быть смягчена исходя из личностных характеристик подсудимой и того влияния, которое оказали на Засулич события «боголюбовской истории». Несмотря на предопределенный на первый взгляд результат, дело из заурядного и рядового превратилось в исключительный феномен отечественного правосудия. Оно стало воплощением базовых принципов справедливого судопроизводства и недостижимым идеалом для многих поколений судей и адвокатов. Во многом это стало возможным благодаря участию в деле коллегии присяжных заседателей — посторонних лиц, которые в финале процесса могли стать карателями или заступниками.

Присяжные вдохнули в судебную рутину новый смысл. Коллегия из 12 человек судила не по букве формального закона, а исходя из жизненного опыта и веления совести. В этом случае особое значение приобретал социальный контекст и его влияние на подсудимого и его поведение. Скрытые мотивы, идеалы и пристрастия, условия проживания, материальная обеспеченность, отношения с жертвой и многие другие факторы — вот на что стали обращать внимание присяжные заседатели. Погруженность в жизнь человека и личное сопереживание могли, казалось, оправдать любое недопустимое поведение, даже такое, как покушение на убийство.

Следствие и суд «равного над равным» отличаются большей готовностью понять подсудимого, и в этом смысле во многом к нему благосклонны. В этом вся суть суда присяжных. Значение этого института для общества в свое время подчеркнул все тот же Кони, слова которого спустя десятилетия не утратили актуальности: «Суд жизненный, имеющий облагораживающее влияние на народную нравственность, служащий проводником народного правосознания, должен не отойти в область преданий, а укорениться в нашей жизни».

ДЕЛО ДЕВЯТОЕ

Александр II: финал цепочки покушений

Гибель императора Александра II стала итогом целой серии покушений, которую трудно назвать иначе, нежели охотой на царя. На жизнь императора покушались семь раз.

Первое покушение произошло в 1866 году близ Летнего сада в Санкт-Петербурге. Тогда в царя неудачно выстрелил народоволец Каракозов, его схватили на месте и спустя несколько месяцев приговорили к смертной казни. Во второй раз на жизнь Александра II покушались во Франции в 1867 году, когда он в сопровождении французского императора Наполеона III следовал с военного смотра. Пистолет в руках польского активиста А. И. Березовского разорвался от сильного заряда, и пуля пролетела мимо. Мотивом своих действий преступник назвал желание отомстить за подавление польского восстания в 1863 году. Березовского осудили и отправили в пожизненную ссылку в тихоокеанские островные владения Франции — на Новую Каледонию.

Следующие нападения на императора так или иначе совершали представители революционной организации «Земля и воля» и выделившегося из нее общества «Народная воля». После ареста руководителей первого состава «Земли и воли» и ее самороспуска в 1864 году общество возродилось далеко не сразу. Новая «Земля и воля» появилась в 1876 году под лозунгами передачи земли крестьянам и введения общинного самоуправления. Землевольцы действовали не только методами пропаганды своих идей в народе, но и посредством революционного террора по отношению к правительственным служащим и государю в частности.

2 (14) апреля 1879 года активист террористического направления «Земли и воли» А. К. Соловьев совершил нападение на императора, по обыкновению прогуливавшегося близ Зимнего дворца. Царь увидел стремительно приближавшегося Соловьева, уклонился и попытался убежать от преступника. В ходе непродолжительной погони Соловьеву удалось выстрелить четыре раза, но ни одна из пуль не попала в императора. Пятый выстрел он сделал в накрывавшую его толпу. 25 мая (6 июня) 1879 года Верховный уголовный суд признал его виновным в покушении на жизнь императора и приговорил к смертной казни через повешение. Через три дня приговор был приведен в исполнение.

Между тем на почве поиска истинной цели общества среди его участников наметились разногласия. Часть членов организации во главе с Г. В. Плехановым выступала за мирное просвещение народа и осторожное склонение людей к революционным идеям. Другая часть (А. И. Желябов, А. Д. Михайлов, Н. А. Морозов, В. Н. Фигнер, С. Л. Перовская и другие) настаивала на активизации террористических атак против отдельных правительственных чиновников и самодержавия в целом. В июне 1879 года на съезде членов организации в Воронеже Плеханов говорил об опасности террора и, оставшись непонятым радикально настроенными товарищами, покинул съезд. «Земля и воля» раскололась на две организации: крестьянско-пропагандистский «Черный передел» и террористическую «Народную волю». От имени последней совершались оставшиеся покушения на Александра II.

Четвертая попытка цареубийства произошла 19 ноября (1 декабря) 1879 года на Рогожско-Симоновой заставе вблизи Москвы. Здесь группа народовольцев во главе с Софьей Перовской сделала подкоп под железнодорожные пути и заложила мину. В тот день ожидали прибытия царского поезда: государь возвращался с отдыха в Крыму.

Народовольцы уже дважды были готовы совершить теракт на пути следования поезда. Сначала под Одессой Михаил Фроленко заложил на рельсы бомбу, но царский состав проследовал другой дорогой. Народовольцы предугадывали возможное изменение маршрута, поэтому объезд был тоже заминирован. На объездной дороге неподалеку от Александровска Желябов купил участок земли, примыкавший к железной дороге, прорыл подкоп и поместил под пути «адскую машину». В момент, когда царский поезд миновал этот участок, Желябов сомкнул провода, но взрыва не последовало: мина была неисправна.

Приготовления на Рогожско-Симоновой заставе стали последней попыткой взорвать императорский состав. Народовольцы знали, что первым двигался состав с императорской свитой и багажом, а за ним уже следовал поезд с государем. Но в Харькове один из локомотивов свитского состава вышел из строя, и вперед пустили царский поезд. Народовольцы не знали об этом и пропустили первый поезд. Взрыв раздался, когда мимо заговорщиков проходил второй, свитский состав. Узнав о своем случайном спасении, Александр II произнес слова, в которых звучали непонимание и страх: «Что они имеют против меня, эти несчастные? Почему они преследуют меня, словно дикого зверя?»

Неудачи только сильнее разжигали азарт и самоуверенность народовольцев. Как на охоте каждый промах придает надежду на попадание уже следующим выстрелом, так и здесь очередное спасение царя вселяло в его преследователей уверенность в том, что следующий раз будет последним. По мысли заговорщиков, новое покушение должно было достичь желаемого результата. Они чувствовали, что подобрались к своей жертве максимально близко: оставалось лишь нажать спусковой крючок и попасть в цель.

На этот раз охотники забрались прямо в логово своей жертвы. Уже с сентября 1879 года в Зимнем дворце работал плотником тайный агент «Народной воли» С. Н. Халтурин. За время службы ему понемногу удалось пронести во дворец около двух пудов взрывчатки. Мешки со взрывчатой смесью он прятал среди мешков со строительными материалами в подвальном винном погребе, где в это время велись ремонтные работы. Над погребом находилась караульная, которая использовалась для нужд солдат из дворцового отряда, а еще выше размещалась царская столовая. Ожидалось, что именно в столовой будет находиться государь вечером 5 (17) февраля 1880 года, во время праздничного ужина по случаю приезда в столицу принца Гессенского. В это время народовольцы руками Халтурина планировали привести в действие бомбу. Но поезд с высоким гостем опоздал на полчаса, и время торжественного ужина также сместилось.

Взрыв прогремел в тот момент, когда император в другой части дворца встречал прибывшего принца. Силой взрыва обрушило перекрытия между подвалом и первым этажом, помещение караульной с находившимися в ней солдатами обвалилось вниз. Дальнейшее распространение ударной волны взрывного импульса сдержали потолочные своды между первым и вторым этажами. В столовой на мгновение выгнулся пол, сверху на накрытый стол рухнули люстра и куски отвалившейся штукатурки. Во всем дворце вылетели оконные стекла. Треснула стена, примыкавшая к очагу взрыва. Принц Гессенский, будучи свидетелем теракта, так вспоминал о случившемся: «Пол поднялся, словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха или динамита». Погибло с десяток солдат и офицеров, находившихся в то время в караульной, множество получило ранения. Император остался цел. Судьба снова оказалась к нему благосклонной.

Халтурину удалось бежать в Москву, затем на юг в Одессу, где при нападении на прокурора Киевского военно-окружного суда В. С. Стрельникова он был задержан, спустя несколько дней предан военно-полевому суду и повешен.

Несмотря на череду неудач, в конце концов заговорщики все же достигли желаемого. 1 (13) марта 1881 года с интервалом в несколько минут случились шестое и седьмое покушения. Шестая попытка цареубийства обернулась очередным чудесным спасением, и казалось, что по воле высших сил государь неуязвим, но почти тотчас же брошенная под ноги бомба неумолимо обозначила рубеж между чудом и реальностью. Охота завершилась.

Народовольцы в течение нескольких месяцев отслеживали маршруты передвижения царя по столице. Вскоре они выяснили, что император регулярно посещает развод караулов в Михайловском манеже. Практически всегда царский экипаж следовал по Невскому проспекту и поворачивал на Малую Садовую улицу. Здесь заговорщики решили устроить первую засаду. На случай непредвиденных событий запасным местом атаки должен был стать поворот на Екатерининский канал, где на обратном пути в Зимний дворец царский экипаж снижал скорость.

В декабре 1880 года народовольцы приобрели сырную лавку, располагавшуюся в подвальном помещении дома № 8 на Малой Садовой. Отсюда они сделали подкоп и заложили под мостовую мину. На случай, если бы император в выбранный день поехал другим маршрутом, подготовили несколько ручных бомб и выставили пост на Екатерининском канале. Заговорщиков несколько раз могли раскрыть, но каждый раз что-то мешало полиции сделать последний шаг. Удача явным образом находилась на стороне заговорщиков.

Первый звоночек прозвенел, когда в начале 1881 года в руки полиции попали члены исполнительного комитета «Народной воли» А. Д. Михайлов, А. И. Баранников, Н. А. Морозов и другие. Но выйти на заговорщиков служителям правопорядка в этот раз не удалось. Вторым шансом предотвратить покушение стал арест Желябова, руководителя планировавшейся атаки, 27 февраля (11 марта) 1881 года — всего за два дня до теракта. На деле же этот арест лишь вынудил народовольцев форсировать планы. На следующий день вызывавшую подозрение лавку на Малой Садовой осмотрел лично начальник технической службы городской полиции генерал-майор К. И. Мровинский. В помещении лавки имелись отчетливые следы земляных работ — сырость, грязные следы, деревянная обшивка, скрывавшая земляной ход — однако полиция не придала им значения, удовольствовавшись проведением поверхностного осмотра.

Тем временем Александр II стоял на пороге принятия ключевого решения — начальной попытки вовлечения населения в управление страной. Речь идет о «всеподданнейшем докладе», который 28 января (9 февраля) 1881 года министром внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов представил на рассмотрение императора. Доклад предлагал создание подготовительных комиссий с участием представителей от земства и ряда крупных городов, которые решали бы вопросы продолжения крестьянской реформы 1861 года, податей, паспортного учета и даже преобразования губернского управления. Подготовленные комиссиями законопроекты планировалось передавать на рассмотрение в отдельную общую комиссию, и только после одобрения общей комиссией законопроект должен был поступить в Государственный совет для окончательной доработки.

«Лорис-Меликов отмечал в докладе, что «[т]акое учреждение может дать правильный исход заметному стремлению общественных сил к служению престолу и отечеству, неминуемо внесет в народную жизнь оживляющее начало и предоставит правительству возможность пользоваться опытностью местных деятелей, ближе стоящих к народной жизни, нежели чиновники центральных управлений».»

В феврале того же года доклад получил предварительное одобрение Особого совещания.

Александр II лично поддержал нововведения. По свидетельству председателя Комитета министров П. А. Валуева 1 (13) марта император распорядился вынести проект реформы на обсуждение Совета министров:

«Утром Государь прислал за мной, чтобы передать проект объявления, составленный в министерстве внутренних дел, с поручением сказать о нем мое мнение и, если я не буду иметь возражений, созвать Совет Министров на среду 4-го числа. Я давно, очень давно не видел Государя в таком добром духе и даже на вид таким здоровым и добрым. В 3-м часу я был у гр. Лорис-Меликова (чтобы его предупредить, что я возвратил проект Государю без замечаний), когда раздались роковые взрывы».

В воскресенье 1 (13) марта, после полудня, Александр II по обыкновению выехал из Зимнего дворца и отправился в Михайловский манеж. Его карету сопровождал немногочисленный казачий конвой, в санях за императором следовали городской полицмейстер полковник А. И. Дворжицкий, начальник охранной стражи Отдельного корпуса жандармов капитан Кох и командир лейб-гвардии Терского казачьего эскадрона ротмистр Кулебякин. На Малой Садовой улице царя поджидали заговорщики, готовые применить ручные взрывные устройства. Н. И. Рысаков должен был стать у Екатерининского сквера, И. П. Емельянов караулил царский экипаж неподалеку, на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы, Т. М. Михайлов и И. Я. Гриневицкий ждали своего шанса вблизи Манежной площади. Народоволец М. Ф. Фроленко находился в сырной лавке, чтобы по команде сомкнуть контакты и привести мину в действие.

«Один из метальщиков, Рысаков, позже так описывал время ожидания: «При встрече с Михаилом [Емельяновым. — Прим. автора] я узнал, что Государь наверное будет в манеже, а стало быть, будет проезжать по Екатерининскому каналу. Вследствие понятной ажитации мы больше ни о чем не толковали. Я, недолго еще посидев, ушел. Михаил, как я уже говорил, имел тоже что-то в руках, не помню во что завернутое, а так как вещь в его руках по форме вполне походила на мой снаряд, то я и заключил, что такой же снаряд он получил раньше или позже меня, — я его ожидал в кондитерской минут около двадцати».»

Но в этот раз императорский кортеж проследовал другим путем, через Инженерную улицу. После развода караула Александр II со свитой отправился обратно, опять же избегая проезда по заминированной Малой Садовой улице. Царский кортеж проехал по Итальянской улице и, следуя желанию императора навестить кузину, повернул к Михайловскому дворцу. План террористов в очередной раз оказался на грани провала.

Нужно было срочно переходить к запасному варианту. Организатор нападения, Софья Перовская, подала условный знак метальщикам бомб переместиться на набережную Екатерининского канала. После посещения Михайловского дворца император должен был проехать именно здесь. Рысаков впоследствии так вспоминал о передислокации на Екатерининский канал: «…Идя по Михайловской улице … мы встретили блондинку [Перовскую. — Прим. автора], которая при виде нас сморкалась в белый платок, что было знаком, что следует идти на Екатерининский канал. Выйдя из кондитерской, я походил по улицам, стараясь быть к двум часам на канале, как сказал еще прежде Захар [Желябов. — Прим. автора] в свидание мое с ним и Михаилом [Емельяновым. — Прим. автора]. Около двух часов я был на углу Невского и канала, а до этого времени ходил или по Невскому, или по смежным улицам, чтобы понапрасну не обращать на себя внимание полиции, находящейся по каналу».

Тем временем император покинул Михайловский дворец. Приблизительно в 14 часов 15 минут в створе Екатерининского канала царская карета повернула направо и двинулась в сторону Театрального моста. На другой стороне канала находилась Софья Перовская, на глазах которой и произошли все основные события происшествия.

Первым на пути государя в районе примыкания Михайловского сада к набережной канала оказался Рысаков. Как только царская карета приблизилась, он выхватил снаряд и с силой метнул его под копыта запряженных в карету лошадей. Позже в показаниях Рысаков так описывал этот момент: «Идя по направлению от Конюшенного моста к Невскому по панели канала, я встретил Государя между мостом и той улицей, из которой он выехал… Я, после минутного колебания, бросил снаряд, …но промахнулся и был отброшен к решетке. Бросая снаряд, я стоял на панели аршина на 4 от экипажа Государя Императора. Направлял его под лошадей в том предположении, что его разорвет под самой каретой и что лошади могут растоптать снаряд».

Прозвучал хлопок страшной силы. Взрывная волна веером разошлась по близлежащим улицам и переулкам. Рысаков попытался скрыться с места преступления, но споткнулся и был задержан. Сопровождавший императора полковник Дворжицкий выскочил из саней и бросился к месту взрыва. Царская карета от мощного удара лишилась задней стенки, внешняя обшивка была ободрана и висела лохмотьями. Дворжицкий нашел Александра II невредимым и, открыв дверцу, помог ему выбраться из кареты. Потрясенный император прошел мимо раненых казаков и случайных прохожих и приблизился к схваченному террористу. Узнав от присутствовавших, что перед ним стоял действительный виновник происшествия, и вопреки уговорам покинуть место покушения, император пожелал вернуться к карете и осмотреть следы взрыва.

Описание следующих роковых секунд остались в показаниях младшего медицинского фельдшера лейб-гвардии Павловского полка В. Горохова: «Тут мне, как во сне, как бы в тумане, показалось, будто спешит сойти с тротуара на мостовую навстречу Государю какой-то молодой человек, небольшого роста, и как будто я видел у него меховой воротник на пальто; затем, что если не от молодого человека, то, во всяком случае, от решетки канала что-то промелькнуло к самой ступне левой ноги Государя, — все это произошло в одно мгновение, после которого раздался оглушительный взрыв. Как только раздался треск, Государь, окружавшие его офицеры, казаки, молодой человек, который мне показался, и народ поблизости — все сразу упали, точно что всех сразу подкосило. За выстрелом на высоте выше человеческого роста образовался большой шар беловатого дыма, который, кружась, стал расходиться и распластываться книзу…»

Как только дым рассеялся, окружающим предстало ужасное зрелище, запечатленное впоследствии в обвинительном акте:

«Прислонившись спиною к решетке канала, упершись руками в панель, без шинели и без фуражки, полусидел на ней возлюбленный монарх, окровавленный и трудно дышавший. Обнажившиеся ноги венценосного страдальца были раздроблены, кровь сильно струилась с них, тело висело кусками, лицо было в крови. Тут же лежала шинель государя, от которой остались лишь окровавленные и обожженные клочья.»

Теряющего сознание императора понесли к саням полковника Дворжицкого. На предложение внести его в ближайший дом для оказания первой неотложной помощи царь слабеющим голосом произнес: «Несите меня во дворец… там… умереть…» Это были последние слова умирающего. Во дворце истекающего кровью императора уложили в постель, в 15 часов 35 минут жизнь царя оборвалась.

Основной задачей следствия на начальном этапе стало выяснение личности нападавших. При задержании первый бомбометатель, Рысаков, представился вятским мещанином Глазовым: народовольцы часто использовали поддельные документы, чтобы запутать полицию и замести следы. Второй нападавший, чье покушение собственно и привело к смерти императора, сам тяжело пострадал в момент взрыва. Брошенная им бомба сдетонировала, когда он находился в непосредственной близости от своей жертвы. Его в бессознательном состоянии доставили в придворный госпиталь, где он на некоторое время пришел в себя, но к разочарованию следователей на вопрос о своем имени и звании ответил: «Не знаю». Спустя восемь часов после рокового взрыва убийца скончался, унеся с собой важную для следствия информацию о себе и сообщниках.

Таким образом, на первых порах в руках следователей находился арестованный за два дня до убийства Желябов и пойманный на месте преступления Рысаков. Вокруг этих двух фигур постепенно накапливалась информация о других подозреваемых. Так, еще до атаки на императора следователи установили квартиру по улице 1-ой роты Измайловского полка, где проживал Желябов. В день нападения при обыске квартиры были найдены принадлежности для проведения химических опытов и несколько жестяных банок с остатками динамита.

Кроме того, следователи установили, что вместе с Желябовым в квартире проживала некая Лидия Войнова. После задержания Желябова она не появлялась в квартире. Имя оказалось вымышленным, за ним скрывалась Софья Перовская, организатор покушения. 10 (22) марта ее задержали на Невском проспекте, поначалу по подозрению в соучастии в подрыве свитского поезда 19 ноября (1 декабря) 1879 года, а вскоре была установлена ее причастность к цареубийству.

3 (15) марта по наводке Рысакова следователи нагрянули на конспиративную квартиру в доме номер 5 по Тележной улице. Желая произвести эффект внезапности, полиция явилась на адрес ночью. После стука в дверь с требованием впустить их в квартиру для проведения обыска следователи услышали несколько выстрелов. Затем неизвестная женщина открыла дверь, и в первой же комнате они увидели окровавленного мужчину, который, по-видимому, сам нанес себе несколько ранений из револьвера. От полученных ран он вскоре скончался. В ходе последующей проверки он оказался дворянином Николаем Алексеевичем Саблиным, народовольцем и владельцем этой квартиры. Полиция арестовала открывшую им дверь женщину, ее звали Геся Гельфман, она проживала совместно с Саблиным и также состояла в рядах «Народной воли».

Самым примечательным в квартире, впрочем, оказалось другое: явные следы приготовления к покушению на императора. Как видно из обвинительного акта по уголовному делу, помимо инструментов для изготовления химических смесей, в квартире находились

«две метательные мины, взрывающиеся при бросании от удара, в жестянках, заключающих в себе, как подробно объяснено в заключении и чертежах генерал-майора Федорова, взрывчатый аппарат, который представляет систему сообщающихся друг с другом снарядов: а) с серной кислотой, б) со смесью бертолетовой соли, сахара и сернистой сурьмы, в) с гремучей ртутью и г) из пироксилина, пропитанного нитроглицерином. Передавая друг другу посредством стопина воспламенение, вследствие удара или сотрясения, снаряды эти доводят его наконец до смеси гремучего студня с камфарой, действующего при взрыве в шесть раз сильнее пороха; часть означенного аппарата устроена вдвойне таким образом, чтобы взрыв последовал при падении метательной мины в каком бы то ни было направлении.»

Помимо сырья и приспособлений для создания взрывательных снарядов, следователи изъяли два плана Санкт-Петербурга. На первом типографском плане карандашом было обведено здание Зимнего дворца, тонкие карандашные линии следовали от здания Михайловского манежа вдоль Инженерной улицы, по зданиям Михайловского дворца и Екатерининскому каналу. На втором рукописном плане была схематично изображена местность между Невским проспектом, Екатерининским каналом, Инженерной и Малой Садовой улицами — четырехугольник, в пределах которого произошли основные события 1 (13) марта. Знаками на плане были отмечены участки на Екатерининском канале, Манежной площади и Малой Садовой улице. Следователи поняли, что перед ними находились доказательства тщательно спланированной операции, а квартира выступала местом производства метательных бомб, сбора террористов и выдачи им инструкций.

На этом перипетии с квартирой на Тележной улице не закончились. Утром 3 (15) марта по завершении ночного обыска в дом явился неизвестный молодой мужчина. На вопрос дворника он назвал несуществующий в доме номер квартиры. Его пригласили в квартиру номер 5, где его задержали оставшиеся после обыска полицейские чины. При попытке провести личный досмотр неизвестный выхватил револьвер и сделал несколько выстрелов, ранив двух человек. После того как молодого человека обезоружили и связали, его доставили в управление столичного градоначальника для выяснения личности и производства следственных действий. Он оказался крестьянином Смоленской губернии Тимофеем Михайловым. В его личных вещах обнаружили экземпляр высочайшего Манифеста от 1 (13) марта 1881 года о восшествии на престол императора Александра III. На обороте Манифеста следователи прочитали начертанные от руки адреса трех мест в Санкт-Петербурге, среди которых значилась кондитерская Исакова на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы с обозначением времени 4 часов. Вполне предсказуемо, что полиция нагрянула в кондитерскую и раскрыла следующее звено в преступной цепочке.

Кондитерская Исакова располагалась в доме графа Менгдена на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы. По словам дворников в том же доме в подвальном помещении находилась странная лавка. Она вызывала подозрение тем, что торговля велась для вида и не привлекала много покупателей. Содержатели лавки, семейная чета Кобозевых, внезапно скрылась сразу после известных событий, связанных с убийством императора. В лавке после этого была обнаружена земля и инструменты для выполнения земляных работ. 4 (16) марта полиция произвела осмотр торгового помещения и в смежной с лавкой жилой комнатке обнаружила подкоп, доведенный до проезжей части Малой Садовой улицы.

Допрос свидетелей показал, что сырная лавка появилась здесь после того, как в декабре 1880 года супруги Кобозевы наняли это помещение и спустя месяц открыли торговлю. Внешний вид супругов и их манера поведения выдавали в них людей более высокого социального положения, чем предполагала мелкая лавка. Да и сама торговля велась спустя рукава и создавала только видимость некоего процесса. Вскоре выяснилось, что настоящий Евдоким Андреевич Кобозев проживал в Воронеже и торговцы пользовались поддельными документами. В лавке были замечены таинственные посетители, прятавшие лица в высокие воротники. Впоследствии в ходе следственного эксперимента дворники опознали в одном из посетителей Желябова. А по предъявлении Тимофея Михайлова околоточный надзиратель и извозчик узнали в нем незнакомца, который 27 февраля (11 марта) вышел из лавки, взял извозчика и доехал на нем до улицы 1-ой роты Измайловского полка, где находилась квартира Желябова. Перед следователями постепенно вырисовывалась полная картина преступного замысла и взаимосвязей между заговорщиками.

Оставалось только выяснить, откуда народовольцы получали снаряды. Производством взрывчатого вещества занималась специальная динамитная мастерская, которая за время существования сменила немало адресов. Последним местом ее размещения была квартира в доме на углу Невского проспекта и 1-й улицы Песков (ныне 1-я Советская улица).

Мастерской руководил Н. И. Кибальчич, прозванный среди народовольцев «Техником». Он досконально изучил известные в то время публикации о производстве динамита и взрывных устройств на русском и иностранных языках. Будучи талантливым инженером, Кибальчич вносил многие усовершенствования в конструкцию метательных мин. Для нападения на императора он специально разработал разрывной снаряд, приводившийся в действие от удара или сильного встряхивания. Жестяной корпус с установленными в нем взрывателями, капсюлем и гильзой-детонатором заполнялся «гремучим студнем» — желеобразным коллоидным раствором пироксилина, нитроглицерина и камфары. От резкого движения взрыватели передавали импульс в капсюль и гильзу-детонатор, и бомба приводилась в действие.

Испытания снаряда прошли 28 февраля (12 марта), за день до покушения. На пустыре за Невой напротив Смольного института по сигналу «Техника» Михайлов бросил испытательный образец. Бомба успешно взорвалась, после чего в мастерской были изготовлены четыре метательных снаряда аналогичной конструкции для использования при готовившемся покушении. Утром 1 (13) марта Перовская и Кибальчич доставили бомбы на конспиративную квартиру на Тележной улице и раздали метателям.

После рокового взрыва в ходе начавшегося следствия Рысаков в своих показаниях называл «Техника» создателем разрывных снарядов. 17 (29) марта Кибальчича выследили в библиотеке на Невском проспекте и арестовали. Находясь в заключении, он продолжал инженерную работу. В частности, в тюрьме он создал проект реактивного воздухоплавательного прибора, что в эпоху паровых двигателей было смелым инженерным решением и шагом в будущее.

Так следователи определили шестерку подозреваемых в организации и совершении убийства императора: Николай Рысаков, Андрей Желябов, Софья Перовская, Геся Гельфман, Тимофей Михайлов, Николай Кибальчич. Интересно, что непосредственного убийцу, бросившего бомбу под ноги государя, умершего в тот же день, так и не удалось опознать. В материалах дела он фигурировал как «Котик», «Михаил Иванович» и «Ельников». Последняя фамилия стала известна следователям из подложного паспорта, по которому он проживал в столице. Имя убийцы раскрылось уже после суда по «делу первого марта». Им оказался Игнатий Якимович (Иоахимович) Гриневицкий, уроженец Минской губернии, польского происхождения. На момент покушения ему было 25 лет. Существуют свидетельства, что ввиду невозможности установления личности голову Гриневицкого будто бы заспиртовали и поместили в стеклянную банку для будущего опознания. Однако голова до наших дней не сохранилась, и эта история все больше кажется похожей на легенду.

Следствие по «делу первомартовцев» завершилось составлением обвинительного акта и было передано на рассмотрение Особого присутствия Правительствующего Сената, в ведении которого к тому времени находилось рассмотрение государственных преступлений. Судебное разбирательство было назначено на 26 марта (7 апреля). Дата оказалась под вопросом, когда 17 (29) марта полиция задержала Кибальчича. Однако допрос нового подозреваемого и иные необходимые формальности были выполнены быстро, что позволило следователям уже 21 марта (2 апреля) подготовить дополнительный обвинительный акт. К тому же, сам Кибальчич отказался от положенного семидневного срока на ознакомление с делом, вызов свидетелей и подготовку защиты и ходатайствовал о рассмотрении его дела совместно с делом остальных подсудимых.

Накануне дня суда Желябов подал заявление о своем несогласии с компетенцией Особого присутствия Сената. В заявлении он указал, что действия подсудимых «направлены исключительно против правительства», что «правительство, как сторона пострадавшая, должно быть признано заинтересованной в этом деле стороной и не может быть судьей в своем собственном деле». Подчеркивая неподсудность дела Особому присутствию, Желябов признавал единственной судьей в этом деле «весь русский народ чрез непосредственное голосование» или «в лице своих законных представителей в Учредительном собрании». Однако, признавая неосуществимость такой формы суда, он требовал рассмотрения дела судом присяжных, будучи «в глубокой уверенности, что суд общественной совести не только вынесет нам оправдательный приговор, как Вере Засулич, но и выразит нам признательность отечества за деятельность особенно полезную».

К слову сказать, такое требование не соответствовало действовавшему тогда законодательству. В компетенцию суда присяжных изначально не входили дела о государственных преступлениях, в том числе преступлениях против Особы Государя Императора. Поэтому заявление Желябова осталось без внимания.

Судебный процесс начался 26 марта (7 апреля) в 11 часов утра под председательством первоприсутствующего Особого присутствия Сената Э. Я. Фукса. Обвинение в процессе поддерживал исполняющий обязанности прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты Н. В. Муравьев. Все шестеро «первомартовцев» обвинялись во вступлении в тайное общество, которое, как указано в обвинительном акте, имело цель «ниспровергнуть, посредством насильственного переворота, существующий в Империи государственный и общественный строй, причем преступная деятельность этого сообщества проявилась в ряде посягательств на жизнь Священной Особы Его Императорского Величества, убийстве и покушении на убийство должностных лиц и вооруженных сопротивлений властям». Они же обвинялись в «злом умысле и преступных действиях против жизни императора», наказание за которые предусматривалось статьями 241, 242, 243 и 249 Уложения о наказаниях в виде смертной казни.

Кроме того, Желябов был обвинен в организации покушения на царя 18 (30) ноября 1879 года, когда он на пути следования царского состава близ города Александровск заложил под железнодорожное полотно мину и не сумел осуществить покушение только из-за неисправности бомбы. Кибальчич также обвинялся в приготовлении покушения под Александровском и на Одесской железной дороге: он доставил Желябову необходимую для совершения взрыва спираль Румкорфа (индукционную катушку) и хранил в своей квартире материалы и отдельные части для производства бомб. Перовская дополнительно обвинялась в подготовке нападения, случившегося день спустя после событий под Александровском, когда заложенная в подкоп мина взорвалась под свитским поездом царского состава. Михайлов также обвинялся в оказании вооруженного сопротивления при задержании.

Защиту представляли видные присяжные поверенные (адвокаты) того времени: Е. И. Кедрин (Перовская), В. Н. Герард (Кибальчич), К. Ф. Хартулари (Михайлов), А. М. Унковский (Рысаков) и А. А. Герке (Гельфман). Желябов от адвоката отказался. Тактика защиты сводилась к тому, чтобы акцентировать внимание суда на смерти непосредственного убийцы императора и тем самым освободить своих подзащитных от подозрений в цареубийстве. Дополнительным аргументом в защиту Рысакова называлось его несовершеннолетие (на момент преступления ему было 19 лет, в то время как совершеннолетие считалось при достижении 21 года). Также особым подходом отличалась судебная защита Михайлова и Гельфман. Вывод об их вовлеченности в террористическую деятельность «Народной воли» основывался на показаниях Рысакова и косвенных свидетельствах, что могло породить у суда сомнения в достаточности собранных против них доказательств.

Все подсудимые, за исключением Рысакова, подтвердили свое участие в социал-революционной партии «Народная воля». Рысаков же это отрицал, указывая на свою приверженность скорее партии «Черный передел», которая, как и «Народная воля», образовалась после распада «Земли и воли», но, в отличие от народовольцев, не имела ярко выраженной террористической направленности. Так он пытался оградить себя от негативных последствий решения о причастности его к противозаконной деятельности «Народной воли». При этом, рассчитывая на смягчение наказания, Рысаков в ходе судебного процесса подтвердил данные им на следствии показания, в которых он изобличал других подсудимых в прямом или косвенном участии в событиях 1 марта 1881 года.

Судебные выступления Кибальчича и в особенности Желябова отличались от показаний других подсудимых. В лице суда они получили трибуну для провозглашения революционной программы партии и придания ей еще большей огласки. Кибальчич говорил о своем намерении следовать давним идеалам партии, стать ближе к простому народу, нести городскому и крестьянскому населению социалистические идеи и культурные идеалы. Желябов в судебных речах был более конкретен. Несмотря на требования первоприсутствующего говорить исключительно о личном отношении к партии, он рассказал о партийной структуре, «основанной на подчинении младших кружков старшим, сходящимся в центральный», об обстоятельствах принятия исполнительным комитетом партии решения ликвидировать царя, о деталях покушения на железной дороге под Александровском.

Далее слово предоставили государственному обвинителю Муравьеву. Его выступление, длившееся почти пять часов, отличалось натужной страстностью и чрезмерной напыщенностью. Речь прокурора содержала множество метафорических оборотов и ассоциаций: «из кровавого тумана, застилающего печальную святыню Екатерининского канала, выступают перед нами мрачные облики цареубийц», «медленно и печально опустился до половины флагшток, означающей высочайшее присутствие, императорский флаг на Зимнем дворце и русские люди поняли, что все кончилось», «когда люди плачут — Желябовы смеются» и другие. Виртуозно подбирая обстоятельства дела одно к другому, как элементы мозаики, Муравьев с позиций обвинения собрал общую картину происшедшего и привел описание роли каждого подсудимого в совершенном злодеянии. Так, Желябова он охарактеризовал как «типический конспиратор», а Рысакова назвал «слабохарактерным исполнителем». При этом, подчеркивая зависимость последнего от влияния более опытного революционера, он сравнил Желябова и Рысакова с учителем и учеником.

Перовскую Муравьев изобразил циничной и хладнокровной женщиной, действия которой недоступны здравому пониманию. Комментируя мягкую, тихую, обстоятельную речь Кибальчича, Муравьев заключил: «Мягко стелет, да жестко спать». Михайлов в выступлении прокурора предстал «грубым, неразвитым, малограмотным, едва умеющим подписать фамилию простым рабочим», который из революционного учения постиг только то, что «хорошо, если завод Вакферсона будет принадлежать ему в качестве пайщика или дольщика». Говоря о Гельфман, прокурор использовал выразительное слово из записки с описанием личностных характеристик подсудимой — ««неинтеллигентная» хозяйка конспиративной квартиры, которая, будучи таковой, исполняет «неинтеллигентные обязанности»».

В заключение своего долгого выступления Муравьев призвал суд вынести «безусловно обвинительный приговор» с назначением высшей меры наказания — смертной казни. По мысли прокурора, такое наказание позволит пресечь крамолу и вернет России спокойствие и мир. «С корнем вырвет русский народ адские плевелы русской земли и тесно, дружно сомкнувшись несчетными рядами благомыслящих граждан, бодро последует за своею несокрушимою, единою священной надеждой, за своим ныне вступившим на царство августейшим вождем», — высокопарно закончил Муравьев.

Затем первоприсутствующий предложил высказаться защитникам подсудимых. Адвокат Рысакова совместил в защитной речи все обстоятельства, которые бы могли смягчить вину подсудимого: то, что Рысаков «едва вышел из отроческого возраста, имеет за собой хорошее прошлое, известен своею хорошею нравственностью и был вовлечен в это преступление примером и убеждениями других лиц». Адвокаты Михайлова и Гельфман в своих выступлениях обращали внимание судей на преобладание косвенных доказательств виновности их подзащитных. По их мнению, такая доказательственная база не может служить основой для назначения сурового наказания. Защитник Кибальчича отметил, что прокурор в выступлении выдвинул один общий тезис: «…у всех обвиняемых одинаковая программа действий, одинаковые задачи, одинаковые мысли, одинаковые эмблемы, которые доказывают принадлежность их к социально-революционной партии…», однако прокурор ничего не мог сказать подобного о его подзащитном. По версии адвоката, фигура Кибальчича выбивалась из общего ряда обвиняемых по той причине, что он играл в цареубийстве опосредованную роль. Адвокат Перовской сделал акцент на событии, которое напрямую повлияло на неизбежную вовлеченность подсудимой в преступную деятельность. Летом 1878 года она сбежала из-под ареста по пути в ссылку и перешла на нелегальное положение. Постоянный страх быть пойманной невольно толкал ее в преступную среду.

Желябов отказался от защитника и поэтому выступал самостоятельно. В защитной речи он, насколько ему позволяли процессуальные правила и контроль первоприсутствующего, постарался оппонировать доводам прокурора, вспоминая историю революционного движения и уходя в пространные размышления о партийных целях и средствах борьбы. Князь Н. Н. Голицын и жандармский генерал Н. И. Шебеко так вспоминали поведение Желябова на следствии и суде:

«То был страшный Желябов, великий организатор новых покушений в местностях и условиях самых разнообразных и неслыханных. Он обладал удивительной силой деятельности и не принадлежал к числу дрожащих и молчащих. Невозможно допустить, чтобы хоть тень раскаяния коснулась его сердца в промежутке между организацией преступления и часом его искупления; на следствии и суде он выказал наибольшее присутствие духа и спокойное, рассудительное хладнокровие; он входил в малейшие детали и вступал в спор с судьями и прокурором…»

В последнем слове подсудимые отчасти повторили главные аргументы своих защитников, отчасти высказали важные для каждого из них мысли. Кибальчич напомнил о разработанном им проекте воздухоплавательного аппарата, эскиз которого он передал своему адвокату. Перовская выступила против обвинений подсудимых в безнравственности, жестокости и пренебрежении к общественному мнению: «…тот, кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходится действовать, не бросит в нас ни обвинения в безнравственности, ни обвинения в жестокости». Желябов выразил разочарование ходом процесса: «Я имею сказать только одно: на дознании я был очень краток, зная, что показания, данные на дознании, служат лишь целям прокуратуры, а теперь я сожалею о том, что говорил здесь на суде. Больше ничего…»

29 марта (10 апреля) 1881 года утром в 6 часов 20 минут первоприсутствующий объявил резолютивную часть приговора, в соответствии с которой подсудимые лишались всех прав состояния и приговаривались к смертной казни через повешение. На следующий день в 16 часов подсудимым был зачитан приговор в полном объеме. Особое присутствие Сената усмотрело в действиях подсудимых участие в преступном сообществе с целью лишения жизни государя, а также определило, в чем конкретно выражалась вина каждого из соучастников.

В приговоре судьи явным образом прояснили вопрос о применении смертной казни к несовершеннолетнему Рысакову. Как отмечено в приговоре, высшая мера наказания равным образом применяется к несовершеннолетним

«…по точной силе 139 ст. Уложения, на основании которой несовершеннолетние, от 14 до 21 года, за учинение преступлений, влекущих за собой лишение всех прав состояния, подвергаются тем же наказаниям, как и совершеннолетние, с сокращением лишь срока каторжных работ, если они подлежат таковым». Тем самым, Рысаков подлежал смертной казни наравне с совершеннолетними обвиняемыми.»

Подсудимым давались одни сутки для обжалования приговора. Ни один из них этим правом не воспользовался. Просьбы Рысакова и Михайлова о помиловании Особое присутствие отклонило ввиду их участия в преступлении, стоящем «выше величайших злодеяний на земле». На основании заявления Геси Гельфман о ее беременности, которое подтвердилось в ходе освидетельствования, Особое присутствие постановило исполнение приговора в ее отношении отложить до истечения сорока дней после родов.

3 (15) апреля 1881 года к 9 часам утра пятеро осужденных (за исключением Гельфман) на двух позорных колесницах были доставлены на плац Семеновского полка. У каждого на груди висела табличка с надписью «цареубийца». Преступников возвели на эшафот и им во всеуслышание зачитали приговор. После целования креста на каждого осужденного надели белый саван с башлыком. Поочередно подводя их к виселице, палач каждому накидывал на голову петлю и выдергивал из-под ног скамью. В 9 часов 30 минут казнь окончилась.

После рождения ребенка смертный приговор в отношении Гельфман был заменен пожизненными каторжными работами. Роды протекали с осложнениями, последствия которых в тюремных условиях не лечились. 1 (13) февраля 1882 года Гельфман скончалась в тюрьме от воспаления брюшины.

Дело первомартовцев завершилось. Их процесс стал точкой отсчета в царствовании Александра III и во многом предопределил основную тенденцию его правления. Показательна фраза нового императора, которую он начертал на полях газетного извлечения по случаю проведения суда над первомартовцами: «Я желал бы, чтобы наши господа юристы поняли наконец всю нелепость подобных судов для такого ужасного и неслыханного преступления». Эти слова как нельзя лучше описывают начавшуюся эпоху контрреформ.

В первую очередь Александр III отклонил проект реформ, разработанный Лорис-Меликовым и, казалось бы, уже одобренный Александром II. Идея вовлечения в законотворческий процесс широкого круга земских и городских представителей на долгие годы оказалась похороненной.

Во-вторых, в судопроизводстве еще более отчетливо стало проявляться административное давление на институты гласности и состязательности. Политические дела стали рассматриваться в закрытых судебных заседаниях, что неизбежно снижало общественный контроль за разбирательством по такой категории дел. Изменениям подвергся суд присяжных: из его компетенции были исключены категории дел, по которым присяжные заседатели систематически выносили оправдательные приговоры; возросли требования к кандидатам в присяжные заседатели путем введения ценза грамотности и ужесточения имущественного ценза; подверглось сокращению количество присяжных заседателей в коллегии; уменьшилось число присяжных, которых стороны могли отвести. Все эти изменения способствовали большему контролю за составом присяжных заседателей и принимаемыми ими решениями.

В-третьих, 14 (26) августа 1881 года было принято Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия. Оно предусматривало введение режимов усиленной или чрезвычайной охраны в местностях, где отмечались нарушения общественного порядка и безопасности. Право вводить положение усиленной охраны принадлежало министру внутренних дел и генерал-губернаторам. Положение чрезвычайной охраны могло быть установлено только Комитетом министров Российской империи. Введение особых режимов предоставляло властям на этих территориях необычайно широкие полномочия в управлении и судопроизводстве.

Министр внутренних дел, генерал-губернаторы, губернаторы и градоначальники получили и другие новые права. В частности, это было право устанавливать обязательные требования к общественному порядку и налагать взыскания за их нарушение как в виде ограничения свободы до трех месяцев, так и в виде штрафа до установленного размера во внесудебном порядке. Они могли передавать уголовные дела на рассмотрение военных судов, если такая передача, по их мнению, служила «ограждению общественного порядка и спокойствия». Могли также инициировать административную высылку отдельных личностей в отдаленные районы страны на срок от одного года до пяти лет.

На практике режим усиленной охраны действовал в основных густонаселенных регионах (Санкт-Петербург и Москва с губерниями, Киевская губерния и т. д.) вплоть до начала Первой мировой войны, когда вся страна была переведена на военное положение и положение чрезвычайной охраны. Единожды введенный специальный охранный режим впоследствии уже не отменялся. Это полностью развязало руки властям в управлении страной, позволяло контролировать общественную и политическую активность населения, но в то же время законсервировало систему государственной власти и неоправданно откладывало на неопределенный срок решение важных проблем в жизни страны. Дальнейшая российская история показала порочность такого подхода.

ДЕЛО ДЕСЯТОЕ

Столыпин: умереть за царя

1 (14) сентября 1911 года в киевском городском театре во время второго антракта спектакля «Сказка о царе Салтане» неизвестный дважды выстрелил в председателя Совета министров Российской империи Петра Столыпина. Одна из пуль легко ранила его в руку, но вторая, пробившая печень, оказалась впоследствии смертельной. Раненый Столыпин грузно опустился в кресло и, повернувшись к императорской ложе, произнес: «Счастлив умереть за царя». 5 (18) сентября 1911 года он скончался.

Это было не первое покушение на Столыпина. Еще в бытность Саратовским губернатором он несколько раз становился мишенью, не претерпев, однако, какого бы то ни было вреда. Позже ему чудом удалось избежать смерти при взрыве бомбы на даче председателя Совета министров на Аптекарском острове в Санкт-Петербурге. В тот день 12 (25) августа 1906 года Столыпин принимал посетителей, среди которых к нему явились трое террористов, переодетых жандармами. Их одежда показалась охране странной, и в момент разоблачения они бросили свои портфели с «адскими машинами». От взрыва частично обрушились фасад и верхний этаж дачного дома. Погибли нескольких десятков находившихся поблизости человек, однако Столыпин остался невредим. С этого момента покушения на него предпринимались все чаще. Можно сказать, что он стал желанной мишенью для радикально настроенных группировок.

Такая нацеленность террористов на второго человека в государстве объяснялась жесткой внутренней политикой Столыпина. Он принял пост министра внутренних дел в разгар первой русской революции. В стране бушевал террор, периодически вспыхивали общественные беспорядки, чиновники от городовых до министров становились жертвами вооруженных нападений. До Столыпина один за другим были застрелены министры внутренних дел Д. С. Сипягин и В. К. Плеве. После убийства Плеве должность министра внутренних дел занимали несколько человек, каждый — весьма непродолжительное время. Эта чехарда в равной мере стала следствием неспокойной обстановки в стране и неспособности руководителей ведомства взять ситуацию в свои руки. С приходом Столыпина подходы к ведению внутренних дел в стране претерпели существенные изменения.

Будучи сторонником решительных мер, Столыпин употребил весь доступный ему арсенал методов подавления несогласных с проводимой им государственной политикой. В первую очередь, он способствовал роспуску первых двух созывов Государственной Думы — законосовещательного органа, созданного под давлением мятежных слоев населения. Она состояла из представителей различных сословий и потому во многом находилась в революционном пылу. Совместная работа правительства и депутатов сразу не задалась. Члены Государственной Думы использовали предоставленную им трибуну для выдвижения своих требований и решения задач, интересующих их лично. Выступления Столыпина на думских собраниях прерывались выкриками об отставке. Проработав 72 дня, манифестом императора Николая II Государственная Дума была распущена. По тем же причинам повторила судьбу предшественницы вторая Государственная Дума.

К тому времени влияние Столыпина на императора очень заметно выросло. Вскоре он занял пост председателя Совета министров с сохранением должности министра внутренних дел. В его руках сосредоточились огромные полномочия. После роспуска второй Государственной Думы он выступил инициатором изменения избирательного закона. Это позволило в третьем составе Думы увеличить число представителей обеспеченных граждан и сформировать проправительственное большинство. Натиск на главное достижение революционных событий 1905–1907 годов оказался успешным. Далее Столыпину уже ничто не мешало проводить курс по ограничению политических выступлений в стране.

Одним из его первых шагов на посту председателя Совета министров стало решение вопроса об ускорении судопроизводства в период военного положения или положения чрезвычайной охраны. 19 августа (1 сентября) 1906 года, когда первая Дума была уже разогнана, а вторая еще не избрана, Столыпину удалось провести «Положение Совета министров о военно-полевых судах». Созданная система временных судов позволяла в районах, охваченных революционными волнениями, в течение двух-трех дней рассмотреть любое преступление и быстро исполнить приговор. Сам инициатор законопроекта подчеркивал его значимость исключительностью исторической ситуации, в которой находилась тогда страна: «Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества».

Стоит отметить, что такое законотворчество в «междумный» период дозволялось Основными законами Российской империи (статья 87), и его результаты приобретали статус временного закона. Новый состав Государственной Думы в течение двух месяцев от начала работы должен был подтвердить действие закона, либо он утрачивал силу. Сначала выборы Думы нового созыва затягивались, а потом власти остереглись вносить закон на рассмотрение депутатов. В итоге Положение о военно-полевых судах действовало в течение 8 месяцев, пока не утратило силу за истечением срока подтверждения. Их функции затем перешли к системе военных судов.

Несмотря на непродолжительный срок существования, военно-полевые суды оставили противоречивый след в истории. Они позволили правительству быстро решить вопрос с общественными беспорядками. В то же время их деятельность основывалась на безжалостном пренебрежении основными началами законности и правосудия. На рассмотрение таких судов поступали главным образом преступления против общественного порядка и государственной безопасности («политические преступления»): неповиновение властям, причинение вреда жизни или здоровью представителя власти, участие в бунте и т. п.

Положение о военно-полевых судах предусматривало рассмотрение уголовных дел коллегией в составе председателя и четырех членов суда. Состав коллегии определялся начальником гарнизона по приказу генерал-губернатора или высшего военного начальника. Предварительное следствие не осуществлялось, обвинительный акт не составлялся. Дело рассматривалось на основании материалов, представленных полицейскими органами. Заседания суда проходили в закрытом режиме без предоставления подсудимому защитника и заслушивания свидетелей защиты. Приговор принимался в течение двух суток и еще в течение суток приводился в исполнение.

За период своего существования военно-полевые суды вынесли 1102 смертных приговора, что почти в два раза больше, чем все суды России за предшествующие 80 лет (с 1825 по 1905 года было вынесено 625 смертных приговоров по политическим преступлениям). За период же с 1906 по 1911 годы военно-полевые и военные суды совместно вынесли 5735 смертных приговоров, порядка 66 тысяч человек приговорили к каторжным работам. В радикально настроенных кругах широко распространилось устойчивое выражение «столыпинский галстук». Оно означало веревку с петлей для виселицы, поскольку смертные приговоры приводились в исполнение преимущественно через повешение. Эти слова подчеркивали бескомпромиссную жесткость методов председателя имперского правительства.

На других преобразованиях Столыпина так или иначе лежал отпечаток первой русской революции. Даже в программной реформе крестьянского землевладения звучал мотив снизить радикальные настроения среди сельских жителей. Так, разрушение общины и выделение домохозяевам части общинных земель стимулировало их проявлять большую заботу и радение за своим хутором или отрубом и снижало интерес к участию в антиправительственных выступлениях. Взятый государством курс на переселение части крестьянства на пахотные земли Сибири также способствовал некоторой разрядке социального напряжения в центральных регионах страны. Предпринимаемые правительством меры лишали опоры радикально настроенные политические группы. Критика при этом раздавалась как с левого, так и правого краев политической системы. Социалисты оказались недовольны ускользающей возможностью разжечь огонь революции. Монархисты, в свою очередь, высказывали претензии к ограничению прав высшего сословия на управление и собственность в угоду низшим слоям населения.

Столыпин оказался между молотом и наковальней. Его фигура стала объектом вооруженного преследования. В целях предотвращения нападений ему пришлось принимать срочные меры. Благодаря жесткому контролю за подрывной деятельностью, попытки «боевых дружин» и «летучих отрядов» устранить председателя Совета министров во многом предотвращались задолго до активных действий с их стороны. Исключение составило покушение в Киеве. Оно отличалось от предыдущих нападений тем, что его готовил одиночка. Это позволило скрыть подготовительную работу и остаться в глазах органов безопасности незамеченным.

В конце августа 1911 года император Николай II с семьей прибыл в Киев по случаю открытия памятника Александру II в рамках мероприятий, посвященных 50-летнему юбилею крестьянской реформы 1861 года. Его сопровождали служащие императорского двора и члены российского правительства во главе со Столыпиным. 30 августа (12 сентября) 1911 года был открыт памятник деду Николая II, со следующего дня недалеко от Киева планировались военные маневры. В роковой день 1 (14) сентября вечером после маневров и военного смотра Николай II со свитой отправился в городской оперный театр.

В период нахождения Николая II в Киеве активизировалось охранное отделение Министерства внутренних дел Российской империи. Перед охранкой стояла задача по выявлению и нейтрализации политических преступников. Общее руководство охранкой в то время осуществлял товарищ (заместитель) министра внутренних дел, руководитель департамента полиции генерал-лейтенант П. Г. Курлов. Обязанности вице-директора департамента полиции исполнял М. Н. Веригин. Охраной безопасности царственной фамилии занималась императорская дворцовая полиция под руководством А. И. Спиридовича. Во главе киевской охранки стоял подполковник Н. Н. Кулябко. Как оказалось, все они тем или иным образом были задействованы в истории покушения на Столыпина.

Для ведения политического сыска охранка имела разветвленную агентурную сеть. По информации от доверенных агентов в Киеве должен был произойти террористический акт. С целью его предотвращения царя и его окружение повсюду сопровождали сотрудники и тайные агенты охранного отделения. Городской театр не стал исключением. Начальник киевской охранки Кулябко распространил более 30 билетов на спектакль среди своих сотрудников в надежде на месте изобличить и обезвредить преступника. Однако его просчет в организации безопасности высоких гостей оказался решающим.

Во время второго антракта Столыпин общался с министром двора бароном В. Б. Фредериксом, прислонившись к рампе, отделявшей партер от оркестровой ямы. В этот момент к нему подошел неизвестный молодой человек. Вынув из правого кармана браунинг, он произвел два выстрела в Столыпина и быстро направился к выходу. У дверей в коридор его настигли и обезоружили. В личности преступника Кулябко опознал своего самого надежного и проверенного агентурного работника 24-летнего Дмитрия Григорьевича (Мордко Гершковича) Богрова.

Работая под агентурным псевдонимом Аленский, Богров действительно несколько лет передавал охранке ценные сведения о планах и замыслах подпольных анархистских и эсеровских групп. Поначалу он увлекался различными анархистскими учениями и даже стал членом киевской группы анархистов-коммунистов, но вскоре изменил свою позицию. Богров добровольно предложил свои услуги осведомителя Киевскому отделению охранки, и по его наводке было арестовано несколько анархистов и эсеров. Агентурная работа приносила ему неплохой заработок, он числился на хорошем счету у руководства Киевского охранного отделения.

В 1910 году Богров устроился помощником присяжного поверенного в Санкт-Петербурге и прекратил всякие связи с охранным отделением. На следующий год 26 августа (8 сентября) 1911 года Богров появился в Киевском отделении охранки и рассказал историю о готовящемся покушении на членов правительства Российской империи. По всей видимости, история была им выдумана, так как каких-либо свидетельств ее достоверности не существует. Согласно его версии событий, к нему на дачу под Кременчугом прибыл некий Николай Яковлевич, с которым он познакомился в Санкт-Петербурге и которого в докладе называл серьезным революционером. В тот короткий приезд Николай Яковлевич пытался узнать условия проведения торжеств во время посещения Киева царем и правительственной делегацией в августе 1911 года.

По словам Богрова, в конце августа, ближе к торжествам по случаю приезда царя и высоких чиновников, Николай Яковлевич прибыл в Киев и потребовал от Богрова собрать точные приметы председателя Совета министров Столыпина и министра народного просвещения Кассо. Богров приходил в отделение еще 31 августа (13 сентября) и в день покушения на Столыпина 1 (14) сентября 1911 года. Он заявил о том, что Николай Яковлевич поселился в его квартире и имел при себе два браунинга. Его спутница, некая Нина Александровна, разместилась в другой квартире, пряча от чужих глаз имевшуюся при ней бомбу. Посетив по билету от Кулябко сад Купеческого собрания, Богров, однако, с его слов, не сумел собрать точных примет Столыпина и Кассо и получил от Николая Яковлевича поручение сделать это во время спектакля в городском театре.

Рассказанная история была похожа на правду — по крайней мере, ранее сведения Богрова отличались достоверностью и точностью. Начальник Киевского отделения охранки поверил ему, выставил наблюдение за домом Богрова и передал ему билет в театр, дабы не вызвать у гостей Богрова подозрительности. Вечером того же дня Богров пришел в театр и по просьбе Кулябко проверить, находится ли еще Николай Яковлевич в квартире, на непродолжительное время отлучался со спектакля. Во втором антракте Кулябко снова настоял на возвращении Богрова на квартиру, чтобы тот контролировал Николая Яковлевича и дал знать, когда его гость соберется выходить. После этого разговора Богров отправился на выход. Однако через несколько минут прозвучали выстрелы, и вбежавший в зрительный зал Кулябко узнал в задержанном своего недавнего собеседника.

Первый допрос Богрова произошел непосредственно в день покушения, и на этом допросе он признал вымышленность «Николая Яковлевича» и «Нины Александровны». На следующий день, на втором допросе, Богров признал себя виновным в покушении на жизнь Столыпина, подчеркнув отсутствие политических мотивов в совершенном преступлении:

«Я не признаю себя виновным в том, что состоял участником преступного сообщества, именующего себя группой анархистов и имеющего целью своей деятельности насильственное ниспровержение установленного Основными законами образа правления, но признаю себя виновным в том, что, задумав заранее лишить жизни председателя Совета министров Столыпина, произвел в него 1-го сентября сего года два выстрела из револьвера браунинга и причинил ему опасные для жизни поранения, — каковое преступление, однако, совершено мною без предварительного уговора с другими лицами и не в качестве участника какой-либо революционной организации.»

7 (20) сентября 1911 года был подготовлен обвинительный акт по делу Богрова, который вобрал в себя все собранные к тому времени доказательства виновности обвиняемого: показания Богрова, Кулябко, Веригина, Спиридовича и других свидетелей, мнение врачей-экспертов, протоколы осмотров места происшествия, тела убитого и вещественных доказательств. В нем содержались некоторые подробности преступления, в частности, сведения о попадании пули в орден Св. Владимира: «Бывший на статс-секретаре Столыпине орденский знак Св. Владимира 3 степ[ени] оказался также поврежденным, именно: средняя круглая часть орденского знака выбита и отсутствует, от нее остался только искривленный и частью отломанный золотой ободок; в верхней части ордена эмаль сбита и также отсутствует».

Дело было передано на рассмотрение не общегражданского, а военного суда. Причиной этого послужило то, что в связи с посещением императором Киева в прилегающих губерниях было введено исключительное положение в соответствии с требованиями Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия 1881 года. В этом случае по распоряжению генерал-губернаторов дело может быть передано на рассмотрение военного суда, «когда они признают это необходимым в видах ограждения общественнаго порядка и спокойствия, для суждения их по законам военнаго времени» (ст. 17 Положения). Поэтому дело Богрова принял к рассмотрению Киевский военно-окружной суд.

При допросе в судебном заседании Богров неожиданно существенно изменил и дополнил свои показания, данные им на досудебной стадии. Первоначально на следствии мотивами покушения Богров называл то, что Столыпин в его глазах был «главным виновником реакции» и «его деятельность для блага народа очень вредна». На суде же причиной покушения Богров назвал безвыходное положение, в которое его поставили разоблаченные им анархисты. Он подробно рассказал историю о шантаже, который он испытал со стороны анархистской группы, и понуждении к совершению убийства высокопоставленного чиновника. Протокол судебного допроса отразил эти показания:

«…около 15 августа явился ко мне один анархист, заявил мне, что меня окончательно признали провокатором и грозил об этом напечатать и объявить во всеобщее сведение. Это меня страшно обескуражило, так как у меня много друзей, мнением коих я дорожил. Мне представили такие улики, которых я не мог опровергнуть, а затем предложили, если я хочу избежать опубликования моих поступков, совершить террористический акт. Сначала мне предложили убить Кулябку, потом Государя и, наконец, Столыпина, указав конечный срок для выполнения этого акта — 5 сентября.»

Далее, по словам Богрова, он долго сомневался и до последнего не мог выбрать свою жертву: «Шел я в театр без определенного плана, и возможно, что из театра я также ушел бы ни с чем, но слова Кулябки «уходите и больше не оставайтесь в театре» поставили предо мной вопрос — неужели опять ни с чем? И я решился. Остановил свой выбор на Столыпине. Так как он был центром общего внимания».

По всей видимости, Богров старался заострить взгляд суда на безвыходности ситуации, в которую он попал, а также подчеркнуть тот факт, что обстоятельства вынудили его пойти на преступление. Это могло снять с него часть вины, если бы суд посчитал показания Богрова заслуживающими внимания, но суд словам подсудимого значения не придал.

9 (22) сентября 1911 года приговором Киевского военно-окружного суда Богров был признан «виновным в участии в сообществе, составившемся для насильственного посягательства на изменение в России установленного законами образа правления, и в предумышленном убийстве председателя Совета министров статс-секретаря Столыпина по поводу исполнения им своих служебных обязанностей». Приговор предусматривал наказание в виде лишения Богрова всех прав состояния и применении к нему смертной казни через повешение. 25 сентября (8 октября) 1911 года приговор был приведен в исполнение.

Однако со смертью Богрова следствие не прекратилось, а перешло в стадию выяснения причин, лиц и обстоятельств, благодаря которым убийство Столыпина стало возможным. Еще 7 (20) сентября 1911 года высочайшим повелением было предписано «произвести широкое и всестороннее расследование действий Киевского охранного отделения в этом деле». Производство расследования было поручено сенатору М. И. Трусевичу.

Одновременно с вынесением приговора Киевский военно-окружной суд принял особое постановление о необходимости сообщить компетентным властям о серьезных упущениях в работе Киевского охранного отделения во главе с Кулябко. В его показаниях суд «усмотрел следующее: 1) получив от агента охранного отделения Богрова сведения о предполагаемом покушении на жизнь председателя Совета министров статс-секретаря Столыпина, он, полковник Кулябко, не принял никаких мер к расследованию правдивости этого сообщения и не распорядился задержать лицо, указанное Богровым, прибывшее в г. Киев для совершения этого преступления; 2) допуская Богрова в Купеческий сад и в городской театр во время нахождения там Государя Императора, не учредил за Богровым никакого наблюдения, а также не принял мер к обыску Богрова при входе в указанные места».

Расследование сенатора Трусевича завершилось 18 февраля (3 марта) 1912 года принятием всеподданейшего доклада. В нем были отражены многочисленные факты бездействия и превышения полномочий со стороны высших должностных лиц охранного отделения: товарища министра внутренних дел Курлова, главы императорской дворцовой полиции Спиридовича, вице-директора департамента полиции Веригина и начальника киевской охранки Кулябки. В частности,

«Генерал Курлов, статский советник Веригин, полковник Спиридович и подполковник Кулябко, в нарушение возложенных на них обязанностей по обеспечению безопасности во время киевских торжеств, а равно вопреки установленному порядку и существующим распоряжениям по департаменту полиции, допустили на происходивший 1 сентября 1911 г. в Киевском городском театре в Высочайшем присутствии парадный спектакль помощника присяжного поверенного Мордку Богрова, заведомо для них политически неблагонадежного, что создало непосредственную опасность для Священной особы Вашего Императорского Величества и для августейшей Вашей семьи, а также повлекло за собою лишение названным Богровым жизни председателя Совета министров, министра внутренних дел, статс-секретаря Столыпина.»

Изучив представленный доклад, Государственный совет империи назначил в отношении Курлова, Спиридовича, Веригина и Кулябко предварительное следствие, вести которое было поручено сенатору уголовно-кассационного департамента Сената Н. З. Шульгину. В декабре 1912 года после окончания следствия комиссия Шульгина представила в Государственный совет доклад о предании упомянутых чиновников суду. Государственный совет согласился с выводами комиссии. Однако 4 (17) января 1913 года Николай II своей резолюцией фактически прекратил дальнейшее производство по делу: «Отставного подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и ст.[атском] сов.[етнике] Веригине, а также о полк.[овнике] Спиридовиче — прекратить без всяких для них последствий. 4 января 1913 г. Царское Село».

В разговоре с новым председателем Совета министров В. Н. Коковцовым, запечатленном в воспоминаниях последнего, император объяснил причины своего решения так: «Отложите остальное до после завтрака; погода такая скверная, что никуда нельзя выйти, а у Меня на душе есть большой камень, который Мне хочется снять теперь же. Я знаю, что Я Вам причиню неприятность, но я хочу, чтобы Вы Меня поняли, не осудили, а главное — не думали, что Я легко не соглашаюсь с Вами. Я не могу поступить иначе. Я хочу ознаменовать исцеление Моего Сына каким-нибудь добрым делом и решил прекратить дело по обвинению генерала Курлова, Кулябки, Веригина и Спиридовича».

На этом производство по делу было прекращено. Наиболее важным решением по делу так и осталось назначение смертной казни непосредственному исполнителю преступления Богрову. Привлечение к ответственности чиновников охранного отделения не возымело успеха, административных последствий в виде отставок также не последовало. Только глава Киевского охранного отделения Кулябко был отстранен от должности и судим по обвинению в растрате вверенных ему денежных средств — но этот процесс проходил за рамками дела об убийстве Столыпина и не касался вопросов бездействия и превышения должностных полномочий чиновниками охранного отделения.

ДЕЛО ОДИННАДЦАТОЕ

Распутин: мистификация и английский след

Трудно вспомнить фигуру в отечественной истории, которая бы так шокировала, пугала и удивляла, как фигура Григория Распутина. Вся его натура являлась олицетворением каких-то нечеловеческих способностей. То он маг, то целитель, то любовник императрицы, то главная причина всех бедствий в стране. И это далеко не полный перечень ролей, часть из которых он действительно великолепно играл, часть же была ему лишь приписана. Неудивительно, что его противоречивая жизнь закончилась столь же парадоксально и странно.

Появившись на свет в крестьянской семье Тобольской губернии, Распутин много странствовал по святым местам. Он посетил священную гору Афон, Иерусалим, Троице-Сергиеву лавру, Валаам, Оптину пустынь. По стране поползли слухи об удивительном старце, чудотворце и подвижнике Григории. После прибытия в Петербург Распутин, имея на руках рекомендации, встретился с ректором Духовной академии Сергием (Страгородским), много позже ставшим Патриархом Московским и всея Руси. Сергий поразился подвижнической жизни «старца» и ввел его в церковный круг столицы.

В Петербурге Распутин познакомился с неофициальным духовником царской семьи, инспектором Духовной академии архимандритом Феофаном. Последний во многом способствовал росту известности «божьего человека». Именно благодаря Феофану о Распутине узнали в ближнем окружении императора.

Первыми из большой императорской семьи «старцем» заинтересовались жены представителей дома Романовых и смежных с ними родов, черногорские принцессы Милица и Анастасия (Стана) Петрович-Негош. Они рассказали о Распутине императрице Александре Федоровне, которая, будучи набожным и глубоко религиозным человеком, также проявила к нему интерес. Встреча с императором состоялась осенью 1905 года. 1 ноября Николай II оставил в дневнике следующую запись: «В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой. Познакомились с человеком Божиим — Григорием из Тобольской губ.[ернии]».

Слухи о его целительских способностях обрели практическое подтверждение. Распутин оказывал (и довольно небезуспешно) поддержку наследнику престола цесаревичу Алексею в борьбе с неизлечимой по тем временам болезнью — гемофилией. Это вызвало особое расположение к нему августейшей четы и в особенности императрицы Александры Федоровны. Она радушно приняла «старца» в свою семью и относилась к нему как к родственнику, а в дальнейшем и как к наставнику. В письме мужу в июне 1915 года она писала: «Слушайся нашего Друга: верь ему, сердцу дороги интересы России и твои. Бог недаром его послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова — они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы».

Со временем Распутин начал попытки оказывать влияние на принятие отдельных политических решений, в большей степени через императрицу. Известно в частности, что отодвинутый от значимых государственных постов С. Ю. Витте искал протекции Распутина и просил «старца» поговорить с императором о его возвращении во власть. А по воспоминаниям фрейлины Анны Вырубовой настойчивые призывы Распутина предотвратили втягивание страны в войну на Балканах:

«Вспоминаю только один случай, когда действительно Григорий Ефимович оказал влияние на внешнюю политику. Это было в 1912 году, когда Великий Князь Николай Николаевич и его супруга старались склонить Государя принять участие в Балканской войне. Распутин, чуть ли не на коленях перед Государем, умолял его этого не делать, говоря, что враги России только и ждут того, чтобы Россия ввязалась в эту войну, и что Россию постигнет неминуемое несчастье.»

Однако стоит признать, что влияние Распутина на события в стране отнюдь не было определяющим. В управлении государством Николай II все же больше доверял объективным обстоятельствам и опыту своих сановников, нежели советам жены и духовного наставника. Тем не менее со стороны казалось, что участие Распутина в государственных делах безмерно. В народе упорно ходили слухи о любовных связях Распутина и императрицы. Его открыто очерняли с трибуны в Государственной Думы и кулуарно обсуждали в дворянских кругах. Члены императорского дома призывали царя и царицу отгородиться от его общества. Но Императорская чета была непреклонна. Распутин обеспечивал императрице спокойствие и надежду, что совершенно устраивало Николая II. Однажды на очередную просьбу Столыпина отстраниться от сомнительной фигуры «старца» царь ответил: «Я с вами согласен, Пётр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы».

В атмосфере всеобщего недовольства зрел заговор против царского духовника. Но первое покушение он перенес раньше, чем эти замыслы пришли к какому-то итогу. 29 июня (12 июля) 1914 года в родном селе Покровском Тобольской губернии его ударила ножом в живот мещанка Х. К. Гусева, прибывшая с преступными намерениями из Царицына. В рапорте прокурора Омской судебной палаты министру юстиции обстоятельства нападения были изложены так: «… узнав, что Распутин вернулся в село Покровское, она взяла кинжал и стала ожидать выхода Распутина на улицу, когда же он вышел, она пошла к нему навстречу и ударила его кинжалом в живот, а когда он бросился бежать, погналась за ним, чтобы нанести ему смертельный удар, но в это время сама получила от Распутина удар палкою по голове». За развратное поведение она сочла Распутина лжепророком и, «ревнуя о правде Христовой, решила убить его, подобно тому, как Св. Илья Пророк ножом убил 400 лжепророков». Гусеву сочли находившейся под влиянием аффекта и поместили в специальную психиатрическую лечебницу.

Более полутора месяцев Распутин оправлялся от раны в тюменской больнице, куда его перевезли после покушения. Мужицкое здоровье и удачливость позволили Распутину выжить. Печатные издания, как в России, так и в мире, неустанно следили за здоровьем царского духовного наставника. Уже на следующий день после покушения «Петербургский курьер» опубликовал первые предположения о том, кто мог стоять за этим преступлением: «Выяснилось, что неизвестная прибыла из Царицына и, как передают, подкуплена, причем называют имя бывшего монаха Илиодора». Эта догадка во многом отражала мнение самого Распутина. Он тоже увидел в нападении Гусевой происки своего злейшего врага Илиодора (в миру Сергея Труфанова). Во-первых, Гусева прибыла из Царицына, где обосновался Илиодор и было велико его влияние на паству. Во-вторых, она была истовой последовательницей илиодоровских взглядов на распутную жизнь жертвы нападения.

Отношения этих двоих, впрочем, не всегда носили враждебный характер. Первое время иеромонах Илиодор пользовался расположением Распутина, который помогал ему приобрести связи с высокими покровителями; в частности, именно так он получил поддержку влиятельного епископа Саратовского и Царицынского Гермогена. Крепко встав на ноги, Илиодор начал критиковать Распутина за его непристойный образ жизни. 16 (29) декабря 1911 года Гермоген, Илиодор, писатель И. А. Родионов, юродивый Митя и другие лица, находившиеся в то время в квартире Гермогена, под угрозой расправы потребовали от Распутина покаяться в грехах и оставить царскую семью. Испуганный, Распутин сначала спорил, а потом повинился и в подтверждение своих намерений целовал крест.

С этого памятного разговора началась непримиримая вражда противников и сторонников Распутина. Гермоген и Илиодор активно давали интервью газетам, в которых обвиняли «блудливого старца» в разврате и отступлении от веры. Однако силы оказались неравны. При содействии Распутина Гермогена перевели служить в отдаленный монастырь, а Илиодора отправили в ссылку и лишили монашеского сана. После покушения, опасаясь уголовного преследования, Илиодор предпочел скрыться за границей, где спустя несколько лет опубликовал разоблачительные воспоминания «Святой черт (Записки о Распутине)». В записках переплелись откровенный вымысел и реальные факты, выставлявшие героя книги в неприглядном свете. Так Илиодор заочно отомстил своему врагу за поражение и последовавшие гонения.

Прошло два с половиной года после первого покушения, и следующая попытка убийства закончилась трагически. К этому времени Россия находилась в тяжелом положении. Первая мировая война жадно высасывала из страны все соки, армия несла большие потери, в тылу стремительно росло недовольство действиями властей. Общественное мнение связывало все эти беды с личностью Распутина и его участием в государственной политике. Министерская чехарда и неудачи в Первой мировой войне прежде всего объяснялись вмешательством «царского друга». А отъезд императора из столицы в Ставку, как гласила молва, позволил Распутину беспрепятственно использовать доверие императрицы и прибрать к рукам основные ниточки управления страной.

За некоторое время до трагической развязки поползли слухи о поддержке Распутиным идей сближения с Германией и подписания сепаратного мира, что встревожило посольства стран-союзниц. Поэтому неудивительно, что среди убийц «старца» оказались представители наиболее обеспокоенных групп населения: гвардейский поручик, монархист, дворянин, великий князь и предположительно сотрудник английской разведки.

Все ярче и отчетливее звучали слова осуждения в адрес императорской семьи, продолжавшей упорно держать при себе опостылевшего народу «старца». Разгромные речи публично произносились даже с трибуны Государственной Думы. 19 ноября (2 декабря) 1916 года депутат и лидер крайне правых В. М. Пуришкевич произнес страстную речь, наполненную обвинениями правительства и призывами убрать «распутинцев» — главную угрозу российскому государству: «Надо, чтобы впредь недостаточно было рекомендации Распутина для назначения гнуснейших лиц на самые высокие посты. Распутин в настоящее время опаснее, чем некогда был Лжедмитрий… Господа министры! Если вы истинные патриоты, ступайте туда, в царскую Ставку, бросьтесь к ногам Царя и просите избавить Россию от Распутина и распутинцев, больших и малых». Все депутаты рукоплескали. Речь подействовала на каждого, кто ее услышал, и, как оказалось потом, имела важные последствия.

Пуришкевич и ранее отличался эксцентричным поведением, за что его неоднократно удаляли из зала заседаний. Убежденный монархист и черносотенец, Пуришкевич энергично и пламенно выступал против всякого давления на императорскую власть как со стороны министерского окружения, пропитанного трусостью и подхалимством, так и со стороны «жены-немки и подосланного к ней прислужника Распутина». На второй день после той памятной речи Пуришкевич принимал у себя молодого князя Ф. Ф. Юсупова. Об этой встрече он оставил подробную дневниковую запись:

«Сегодня, ровно в 9 ч.[асов] утра, ко мне приехал князь Юсупов. Это молодой человек лет тридцати в форме пажа, выполняющий, очевидно, военный ценз на звание офицера. Мне он очень понравился и внешностью, в которой сквозит непередаваемое изящество и порода, и, главным образом, духовной выдержкой. Это, очевидно, человек большой воли и характера, качества, мало присущие русским людям, в особенности аристократической среды. Он просидел у меня более двух часов. «Ваша речь не принесет тех результатов, которые вы ожидаете», — заявил он мне сразу. «Государь не любит, когда давят на его волю, и значение Распутина, надо думать, не только не уменьшится, но, наоборот, окрепнет, благодаря его безраздельному влиянию на Александру Федоровну, управляющую фактически сейчас государством, ибо Государь занят в ставке военными операциями». «Что же делать?» — заметил я. Он загадочно улыбнулся и, пристально посмотрев мне в глаза немигающим взглядом, процедил сквозь зубы: «Устранить Распутина». Я засмеялся.»

С этого разговора началась подготовка покушения на Распутина. Феликс Юсупов имел личные претензии к «старцу»: он считал, что тот приложил свою руку к снятию его отца с должности главноначальствующего над Москвой. В голове молодого князя уже сложились основные наброски этой операции: нужно было под любым предлогом заманить жертву в княжеский дом и убить в кругу заговорщиков. Юсупов уже втерся в доверие к старику, которому такое знакомство льстило и пробуждало интерес. Он же подобрал надежных исполнителей этой авантюры. Среди них оказались поручик С. М. Сухотин, доктор С. С. Лазоверт и великий князь Дмитрий Павлович. Последнего Юсупов привлек к делу с тем расчетом, чтобы в случае раскрытия заговора участие великого князя гарантировало им разбирательство не ординарным судом, а лично императором, который мог в большей степени проявить милость к преступникам.

Заговор знати и чиновников реализовался в Петрограде в ночь на 17 (30) декабря 1916 года. Накануне Юсупов на автомобиле привез Распутина к себе во дворец на Мойке. Юсупов обещал познакомить его со своей женой Ириной, с которой «старец» давно хотел встретиться. Кровавые события проходили в полуподвальных апартаментах и связанных с ними винтовой лестницей верхних жилых помещениях. В подвале на столе в бокалах стояло отравленное вино и лежали пирожные с подсыпанным в них цианистым калием. Наверху была создана видимость гуляния большой компании — играла музыка, слышались голоса. Юсупов объяснил это тем, что в верхних помещениях его жена принимала гостей, которые скоро должны уйти. В действительности там укрывались заговорщики: Пуришкевич, Сухотин и великий князь. Доктор Лазоверт был переодет водителем и приехал на Мойку вместе с жертвой и хозяином дворца. По прибытии Юсупов и Распутин проследовали в нижние покои.

Поначалу заговорщики планировали отравить Распутина. Однако съеденные пирожные не дали ожидаемого эффекта, и отравленное вино также не привело к желаемому результату. «Я стоял возле него и следил за каждым его движением, ожидая, что он вот-вот рухнет… Но он пил, чмокал, смаковал вино, как настоящий знаток. Ничто не изменилось в его лице» — так впоследствии вспоминал происходившее Юсупов. Поняв, что яд оказался бесполезен, заговорщики перешли к более решительным действиям. Юсупов поднялся наверх и, получив из рук великого князя револьвер, спустился в подвал и выстрелил в Распутина. Тот упал.

Пока заговорщики готовились вывезти тело, Распутин ожил. В воспоминаниях Юсупова описан этот момент: «Неистовым резким движением Распутин вскочил на ноги; изо рта его шла пена. Он был ужасен. Комната огласилась диким ревом, и я увидел, как мелькнули в воздухе сведенные судорогой пальцы… Вот они, точно раскаленное железо, впились в мое плечо и старались схватить меня за горло. Глаза его скосились и совсем вылезли из орбит». Распутин вырвался на улицу и устремился к воротам. Пуришкевич погнался за ним, сделав вслед несколько выстрелов; впоследствии он так описал свои действия в дневнике:

«Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательно прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногою в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами.»

Труп заговорщики вывезли на автомобиле к Малой Невке и сбросили в прорубь.

Главные действующие лица убийства были раскрыты сразу. На звуки стрельбы к дому Юсупова прибыл городовой. Его подозвал Пуришкевич и в пылу совершаемого напутствовал ему: «Выстрелы, которые ты слыхал, убили этого самого Распутина, и, если ты любишь твою Родину и твоего царя, ты должен молчать…» Городовой согласился, но под условием: «Хорошее дело совершили. Я буду молчать; а вот коли к присяге поведут, тут делать нечего — скажу все, что знаю».

Дело сразу приобрело государственное значение. Пуришкевич, пользуясь депутатской неприкосновенностью, на следующее утро уехал на румынский фронт. За Феликса Юсупова и великого князя Дмитрия Павловича просили царя члены императорской семьи. На разговор с государем был делегирован великий князь Александр Михайлович. Выслушав его защитную речь, Николай II произнес: «Ты очень хорошо говоришь, но ведь ты согласишься с тем, что никто — будь он Великий Князь или же простой мужик — не имеет права убивать». Однако император обещал быть милостивым при выборе наказания и действительно оказал снисхождение. Князь Юсупов был сослан в свое имение под Курском, а великий князь Дмитрий Павлович отправлен на спокойный Персидский фронт.

Убийство Распутина воодушевило войска, да и в целом население страны восприняло эту новость с энтузиазмом. Пуришкевича встречали на фронте как героя, на некоторое время он стал народным любимцем. Всеобщее ликование, впрочем, продолжалось недолго, последующие события Февральской революции полностью поглотили этот исторический эпизод.

Расследование было проведено частично, что объясняется высоким рангом вовлеченных в преступление заговорщиков. После обнаружения тела в результате осмотра были выявлены следы ранений, которые не полностью соотносились с воспоминаниями Юсупова и Пуришкевича. Судебный медик Д. Косоротов так изложил результаты вскрытия: «По моему мнению, Григорий Распутин был убит выстрелом из револьвера. Одна пуля была извлечена; другие же выстрелы сделаны на близком расстоянии, и пули прошли навылет, так что нельзя дать заключения о том, сколько человек стреляло. […] Три пули в жертву были выпущены из оружия разного калибра. […]Первая попала в левую часть груди и прошла через желудок и печень. Вторая вошла сзади в правую часть спины и попала в почку. […] Третья пуля пробила лоб и вошла в мозг». Все три ранения были смертельными. После поражения печени раненый мог прожить не более 20 минут, тем удивительнее, что, по словам убийц, Распутин нашел в себе силы подняться и выбежать во двор.

Английский след в убийстве Распутина стал более явным в 1990-х годах после рассекречивания британских архивных материалов. Согласно этим данным, Великобритания опасалась того, что влияние Распутина на императора приведет к заключению сепаратного мира с Германией и краху англо-французско-русского военного союза. В целях координации действий по устранению Распутина английская разведка направила в Россию своего сотрудника Освальда Райнера. Он был хорошо знаком с главным действующим лицом заговора, князем Юсуповым, со времен их учебы в Оксфорде. По данным английской стороны, полученным в результате изучения посмертных фотографий Распутина, характер пулевого ранения в голову соответствует последствиям выстрела из британского револьвера Webley. Это опосредованно подтверждает версию прямого участия Райнера в убийстве.

Судьбы убийц Распутина закончились по-разному. Пуришкевич умер в 1920 году в Новороссийске от сыпного тифа при отступлении остатков белой армии. Великий князь Дмитрий Павлович эмигрировал за рубеж, жил в США, Франции и Швейцарии, вел активную общественную деятельность, направленную на восстановление монархии в России. Князь Юсупов также не избежал эмиграции, прихватив с собой фамильные драгоценности и два полотна Рембрандта. На вырученные от продажи драгоценностей и картин деньги Юсупов и его жена Ирина приобрели дом в Париже, а затем, когда их финансовое состояние пошатнулось сильнее, переехали в небольшую квартиру.

История с Распутиным существенно помогла Юсуповым финансово. В 1932 году на экраны вышел голливудский фильм «Распутин и императрица», повествующий о последних годах жизни Распутина при царской семье и его гибели. В фильме прототипом княгини Наташи стала супруга Юсупова Ирина. Согласно сюжету княгиня Наташа была изнасилована Распутиным и стала его любовницей. Это обстоятельство привело к тому, что Ирина Юсупова подала иск в лондонский суд о клевете и прекращении распространения порочащих сведений.

Дело было выиграно, «Метро-Голден-Майер» — кинокомпания, выпустившая фильм в прокат, — публично принесла извинения. Ирина получила компенсацию морального вреда в размере 25 тысяч английских фунтов. Также кинокомпания дополнительно выплатила Юсуповым 75 тысяч фунтов за разрешение продолжить показ фильма. Претензии Юсуповых по прокату картины в США стороны урегулировали в досудебном порядке. Результатом этих споров стало правило включения в титры фильмов оговорки о снятии ответственности — «Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны».

Юсупову и самому довелось оказаться перед судом на скамье ответчика. В 1927 году князь опубликовал свои воспоминания «Конец Распутина», в которых детально рассказал о подготовке покушения и убийстве «старца». В книге Феликс фактически признал себя виновным в совершении преступления. Через некоторое время он и проживавший также во Франции великий князь Дмитрий Павлович получили иск от дочери Распутина Матрены Григорьевны. Она требовала с убийц компенсации морального вреда на немаленькую сумму — 800 тысяч долларов США (25 миллионов франков). Судебный процесс привлек внимание газетчиков, интересы сторон представляли известные адвокаты, но дело закончилось ничем. Парижский суд отклонил иск по причине неподсудности французским судам политического убийства, совершенного в России. Дочери Распутина ничего не оставалось, как отомстить Юсупову иначе: она назвала свою собаку Феликсом и неблаговидным образом отозвалась о князе в своих мемуарах.

ДЕЛО ДВЕНАДЦАТОЕ

Николай II и его семья: царственные страстотерпцы

После отречения Николая II от престола за себя и своего сына Алексея в Пскове 2 (15) марта 1917 года и возвращения теперь уже бывшего монарха в Царское Село к семье начался период затворничества августейшего семейства. Николай с супругой и детьми находился под арестом в царскосельском Александровском дворце. Они не имели права покидать территорию бывшей царской усадьбы. К ним приставили солдат, которые не столько ограничивали передвижение арестантов, сколько охраняли их от нападения извне. Как раз в это время на многотысячных митингах и шествиях в Петрограде толпа требовала совершения суда над царем и его казни.

Домашний арест Николая с семейством в Царском Селе продолжался до августа 1917 года. В июле в столице прошли массовые антиправительственные выступления, по результатам которых Временному правительству стало ясно, что бывшего царя, как одну из основных мишеней общественного мнения, необходимо увезти подальше. Выбор пал на далекий Тобольск, куда царская чета с детьми, прислугой и охраной прибыла 6 (19) августа. Николай так писал в своем дневнике о первых месяцах пребывания в Тобольске: «Нам здесь хорошо — очень тихо».

Новость об октябрьском перевороте добралась до тобольских затворников лишь спустя пару недель после революционных событий. В дневнике Николай оставляет следующую запись: «17 ноября. Такая же неприятная погода с пронизывающим ветром. Тошно читать описания в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и в Москве! Гораздо хуже и позорнее событий Смутного времени».

В первое время после прихода большевиков к власти о царском семействе никто не вспоминал. Молодому советскому государству требовалось решать более насущные вопросы, поэтому царская проблема отошла на второй план. Однако к весне 1918 года стали ходить разговоры о возможном бегстве бывшего царя за границу, что могло осложнить как положение большевиков в стране, так и позиции Советской России на внешнеполитической арене. В связи с этим ряд региональных советов обратились к председателю Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) Я. М. Свердлову с предложением перевезти Николая из Тобольска. Следуя этим сообщениям, Свердлов отправил в Тобольск проверенного революционера К. А. Мячина (Яковлева) с заданием доставить Николая в Екатеринбург. В тяжелой обстановке военного времени Яковлев поручение выполнил: 30 апреля 1918 года Николай с супругой и дочерью Марией прибыл в Екатеринбург. Спустя полтора месяца к Николаю присоединились остальные члены семьи. Местом последнего пристанища царского семейства стал Дом особого назначения — дом инженера-строителя Н. Н. Ипатьева, реквизированный у последнего для размещения в нем Романовых.

В отношении дальнейшей судьбы Николая между столичными советскими руководителями (Центром) и Уральским областным Советом рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (Уралоблсоветом) завязалась оживленная телеграфная переписка. Основными действующими лицами выступали Свердлов — со стороны Центра, со стороны Уралоблсовета — председатель исполкома Уралоблсовета А. Г. Белобородов и член исполкома Уралоблсовета Ф. И. Голощекин. Центр настаивал на сохранении жизни Николая вплоть до проведения над ним публичного суда. Уралоблсовет высказывался за скорейшую казнь бывшего царя.

В июне 1918 года до Москвы дошли слухи о самовольном убийстве Николая в Екатеринбурге. Для проверки этих сведений на Урал был отправлен командующий североуральскими красноармейскими частями Р. И. Берзин. После посещения дома Ипатьева Берзин телеграфировал в Центр, что Николай и его семья живы и здоровы. В начале июля для консультаций с Центром в Москву отправился Голощекин; его встреча с руководством партии и государства не повлияла на официальную позицию столичной власти и не склонила Центр к необходимости устранения бывшего царя.

Тем временем военная обстановка на Урале кардинальным образом изменилась. В мае 1918 года взбунтовался переправлявшийся по Транссибирской железной дороге во Владивосток чехословацкий корпус. Это придало сильный импульс антибольшевистскому движению на всем пути следования чехословаков от Пензы до Владивостока. В мае в руках легионеров и только что сформированных белогвардейских частей оказались Пенза и Челябинск, в июне — Самара, в июле — Сызрань и Иркутск. Следующим предполагался Екатеринбург, к которому устремилась уральская группа чехословацких войск под командованием полковника С. Н. Войцеховского.

В Доме особого назначения ситуация также не была спокойной. Николая начали подозревать в подготовке побега. Для того чтобы проверить эту догадку, уральские большевики инициировали тайную переписку с бывшим царем, выступив от лица лояльного монархическому режиму русского офицерства. В дневнике Николай оставил следующую запись о получении им тайных писем: «На днях мы получили два письма, одно за другим, [в которых] нам сообщали, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми!» Несколько ночей насельники дома Ипатьева «бодрствовали одетыми» в ожидании их похищения отправителями писем. Хоть Николай в ответном письме и подчеркивал невозможность побега, но сам факт ответа на провокацию утвердил Уралоблсовет в мысли о возможности освобождения царской семьи сторонними силами.

Вероятная перспектива потери контроля над арестантами в совокупности с угрозой оставления Екатеринбурга советскими войсками требовали принятия решения о судьбе Николая и его семьи. 16 июля 1918 года датирована телеграмма, отправленная из Екатеринбурга в Москву через Петроград, в которой выражалось решительное намерение уральских большевиков поставить точку в деле Николая: «Из Петрограда. Смольного. В Москву, Кремль, Свердлову, копия Ленину. Из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: сообщите [в] Москву, что условленного с Филипповым суда по военным обстоятельствам не терпит отлагательства. Ждать не можем. Если ваши мнения противоположны, сейчас же, вне всякой очереди сообщить. Голощёкин, Сафаров. Снеситесь по этому поводу сами с Екатеринбургом. Зиновьев. Пометка: Принято 16.7.1918 г. в 21 час 22 минуты из Петрограда Смольного 14 22 8». Ответной телеграммы в архивах не осталось, поэтому нельзя точно установить, была ли получена санкция Центра на ускоренный суд, или же устранение Николая произошло сугубо по инициативе Уралоблсовета.

Тем не менее, в тот же день Президиум Уралоблсовета принял расстрельный приговор: «Ввиду того, что чехо-словацкие банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), Президиум областного комитета во исполнение воли народа постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях».

Расстрелом руководил комендант Дома особого назначения Я. М. Юровский. Он сформировал расстрельную команду и определил порядок действий при совершении казни. Остается загадкой, кто принял решение о ликвидации всей царской семьи. По всей видимости, это решение появилось в момент непосредственной подготовки казни, равно как и включение в число жертв царской прислуги. Итоговый список обреченных состоял из самого Николая, его супруги Александры Федоровны, их дочерей Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии, сына Алексея, лейб-медика Е. С. Боткина, лакея А. Е. Труппа, горничной А. С. Демидовой и повара И. М. Харитонова — всего 11 человек.

В половине второго ночи с 16 на 17 июля 1918 года царскую семью разбудили и препроводили в подвал дома под предлогом опасности оставаться на верхнем этаже из-за накаляющейся обстановки в городе. Исполнители казни действовали по намеченному сценарию. Арестантов построили вдоль стены якобы для фотографирования. Как им объяснили, фотографии требовались для предоставления в газеты, чтобы подтвердить иностранным родственникам семьи Романовых их полное здравие. Затем в помещение вошла расстрельная команда, Юровский зачитал вердикт, и по его команде началась беспорядочная стрельба. Не все приговоренные погибли от выстрелов, раненых добивали штыками и ударами прикладов.

Сокрытие останков происходило в спешке. Похоронная команда до самого конца не знала о способе и месте уничтожения трупов. Тела повезли в грузовике по направлению к заброшенной шахте Верх-Исетского завода. Конечной точкой маршрута стал район Ганиной ямы — искусственного заводского пруда в окрестностях деревни Коптяки. С убитых сняли одежду, выпороли из нее спрятанные драгоценности, а саму одежду сожгли. Попытка захоронения останков в заброшенной шахте завершилась провалом: вода в шахте полностью не скрывала трупы, а попытки обрушить стены шахты гранатами не увенчались успехом. Юровский отправился в город для определения нового места захоронения. По его возращении трупы были извлечены из шахты и снова сложены на грузовике. С собой Юровский привез канистры с топливом и сосуды с серной кислотой.

По мере поисков подходящего места стало понятно, что нужно хоронить недалеко от дороги, так как сил у похоронной бригады уже не оставалось. Начали было рыть могилу поблизости, но заметили постороннего, который мог стать свидетелем захоронения. Это вынудило бросить почти готовую яму и отправиться на новые поиски. Уже к ночи 18 июля, когда грузовик завяз в грязи, было решено остановиться и хоронить где получается — в Поросенковом логу. Пока копали новую яму, неподалеку развели костер и сожгли тела Алексея и Марии. В могилу сбросили оставшиеся тела, облили кислотой, закидали грунтом, сверху бросили шпалы и утрамбовали, прогнав по шпалам грузовик.

В ближайшие день-два после трагических событий в доме Ипатьева Уралоблсовет сообщил о них в Москву. 18 июля Президиум ВЦИК под председательством Свердлова признал решение Уралоблсовета о расстреле Николая Романова правильным. На следующий день это постановление ВЦИК было опубликовано в газете «Известия». Совнарком принял это решение к сведению.

Расстрел царской семьи стал центральным эпизодом в серии убийств представителей свергнутой династии. В ночь на 13 июня 1918 года в Перми был застрелен великий князь Михаил Александрович, в пользу которого больше года тому назад Николай отрекся от престола. Тогда отказ Михаила от вступления на престол окончательно завершил правление династии Романовых в стране. В ночь на 18 июля того же года спустя сутки после расправы с Николаем и его семейством в нескольких километрах от уральского городка Алапаевска были сброшены в шахту члены дома Романовых, среди которых были князья императорской крови братья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи. В январе 1919 года в Петрограде расстреляли великих князей Павла Александровича, Дмитрия Константиновича, Николая Михайловича и Георгия Михайловича. Оставшиеся в живых представители дома Романовых разными путями эмигрировали за рубеж.

25 июля 1918 года, через неделю после расстрела семьи Николая Романова, Екатеринбург оказался в руках белогвардейцев и отрядов чехословацкого корпуса. Руководство Белого движения приняло меры по расследованию смерти бывшего царя и его семьи. На первом этапе делом занимался следователь по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда А. П. Наметкин. В августе 1918 года дело передали члену Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергееву. В январе 1919 года куратором следствия был назначен главнокомандующий Западным фронтом генерал-лейтенант М. К. Дитерихс. 6 февраля 1919 года распоряжением Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака следствие было поручено вести следователю по особо важным делам Омского окружного суда Н. А. Соколову. Именно с именем Соколова связано выяснение многих обстоятельств расстрела и их подробное документирование.

Приняв материалы дела, собранные первыми следователями, Соколов начал дополнительные следственные действия, скрупулезно фиксируя их результаты. В период до 10 июля 1919 года он опросил более сотни свидетелей, собрал множество вещественных доказательств, провел несколько экспертиз. В частности, по показаниям бывшего офицера императорской армии А. А. Шереметевского в районе заброшенного рудника недалеко от деревни Коптяки были найдены предметы, принадлежавшие представителям царской семьи:

«Признаться, я ни на одну минуту не доверял слухам об убийстве Государя, и никто положительно этому не верил. В городе все были убеждены, что Августейшая Семья вывезена. Когда я приехал в Коптяки со станции Исеть, мне кто-то сказал, что сейчас из Коптяков ушли на город красные. Я кинулся с казаками их догонять. Но эти сведения оказались ложными. Я опять вернулся в Коптяки. В это время ко мне пришел крестьянин Михаил Алферов и, показывая мне сверток с вещами, сказал: «А мы были на шахтах. Вот, посмотри-ка, что мы там нашли». Я, как поглядел на эти вещи, так и ахнул. Я увидел среди этих вещей Кульмский обгорелый крест, и именно сразу же припомнился мне случай, памятный в моей жизни. Я учился во 2-й Петергофской школе прапорщиков. 1-го октября 1916 года к нам в школу приезжал Государь Император. С Ним тогда приезжала Великая Княжна Татьяна Николаевна. Я помню прекрасно, что на Ней был тогда совершенно такой же крест, какой был в руках Алферова. Я хорошо в то время разглядел этот крест на Татьяне Николаевне. Он был приколот у Нее на левой стороне Ее груди и бросался в глаза своим блеском.»

По показаниям того же Шереметевского при откачке воды из шахты в августе 1918 года со дна извлекли предметы очевидного происхождения: «Человеческий палец и отдельно два кусочка человеческой кожи, жемчужную серьгу с маленьким бриллиантиком, искусственную золотую челюсть, застежку от галстука и саперную лопатку, малого образца, так называемую «носимую», а также несколько осколков французской гранаты». При промывке земли из старых кострищ были обнаружены части украшений, осколок топаза, застежки, обгорелые пуговицы, фестоны, гвоздики, кнопки, петли, крючки и разные пряжки — все это указывало на сожжение одежды убитых с остатками зашитых в одежду украшений.

Следуя показаниям свидетелей, Соколов тщательно изучил территорию рудника с заброшенной шахтой — первого неудачного места захоронения останков — и близлежащие дороги и окрестности. В ходе обследования он обнаружил следы кострищ с остатками одежды убитых, оставленную яму, патроны и даже добрался до Поросенкова лога с мостиком из шпал, под которым и покоились останки царской семьи. Останков он так и не обнаружил, но оставил подробное описание и фотографии основных мест их вероятного сокрытия.

По итогам осмотра местности Соколов пришел к выводу, что доставка трупов по лесной дороге до рудника была возможна даже на автомобиле, описанный рудник с открытой шахтой являлся наиболее удаленным от железной дороги и сокрытым лесом, но в то же время к нему удобно подходили проездные дорожки. Вывод о вероятности нахождения царских останков был неутешителен: «Определить возможное местонахождение трупов Августейшей Семьи при наружном осмотре данной местности или частей сих трупов, буде самые трупы расчленялись и уничтожались, не представляется возможным. Таких мест в данной местности слишком много и для правильного разрешения этой задачи необходимо планомерное производство работ по раскрытию старых шурфов, шахт и других мест, внушающих некоторые в сем отношении подозрения».

15 июля 1919 года Екатеринбург снова был занят красноармейцами, но Соколов продолжал следствие при отступлении в Сибири и на Дальнем Востоке, а также будучи в эмиграции в Харбине и Париже. Он пополнял материалы дела протоколами допросов лиц, в той или иной степени вовлеченных в события расстрела царской семьи. Соколов занимался расследованием вплоть до своей смерти в 1924 году. Результаты своей деятельности он описал в книге «Убийство царской семьи».

Тем временем место сокрытия останков помнили только непосредственные участники расстрела и захоронения тел убитых. В 1928 году один из них, А. И. Парамонов, показывал его В. В. Маяковскому, который хотел увидеть, где «народ поставил точку на монархии». В стихотворении «Император» поэт оставил описание этого похода:

«Шесть пудов

(для веса ровного!),

будто правит

кедров полком он,

снег хрустит

под Парамоновым,

председателем

исполкома.

Распахнулся весь,

роют

снег

пимы.

— Будто было здесь?!

Нет, не здесь.

Мимо! —

Здесь кедр

топором перетроган,

зарубки

под корень коры,

у корня,

под кедром,

дорога,

а в ней —

император зарыт.»

Со временем место захоронения останков царской семьи было забыто. Поэтому, когда в конце 1970-х годов энтузиасты, киносценарист Г. Т. Рябов и краевед и геолог А. Н. Авдонин предприняли попытку поиска могилы, они столкнулись с отсутствием точной информации. Благодаря добрым отношениям с министром внутренних дел СССР Н. А. Щелоковым Рябов получил доступ к некоторым закрытым документам о гибели царской семьи. В течение нескольких лет Рябов, Авдонин и их помощники искали место захоронения, пока летом 1979 года на старой Коптяковской дороге в месте, известном как Поросенков лог, они не наткнулись на человеческие останки, которые с высокой долей вероятности принадлежали представителям семьи Николая Романова.

Учитывая атмосферу неприятия любых новостей о Доме Романовых, Рябов и Авдонин вели поиски тайно. Результаты своих изысканий они также не разглашали вплоть до рубежа 1980–1990-х годов, когда Авдонин сделал заявление о том, что ему известно место сокрытия останков царской семьи. В 1991 году в указанном им месте были обнаружены скелеты девяти человек, которые эксперты смогли отождествить с членами царской семьи и их свиты (за исключением Алексея и Марии Романовых). 19 августа 1993 года в связи с обнаружением останков по указанию Генерального прокурора Российской Федерации было возбуждено уголовное дело. Ведение дела поручили следователю по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета при Прокуратуре Российской Федерации В. Н. Соловьеву.

В ходе следствия были проведены многочисленные экспертизы: баллистическая, трасологическая, микроостеологическая, судебно-стоматологическая, медико-антропологическая, молекулярно-генетическая. В результате проведенных экспертиз подтвердилось предположение о принадлежности останков членам семьи Николая Романова и их прислуги. В частности, на скелетах были найдены повреждения от выстрелов, применения острых и тупых предметов. Характер огнестрельных повреждений указывал на использование оружия средней мощности (такого, как пистолеты и револьверы). Обнаруженные следы применения огнестрельного и холодного оружия не противоречили историко-архивным материалам и косвенно подтверждали тождественность останков и лиц, расстрелянных в доме Ипатьева.

Уверенный вывод о принадлежности останков был сделан на основании генетических исследований путем сравнения ДНК, полученного из найденных останков, с ДНК живущих ныне представителей Дома Романовых. Как отмечалось в постановлении о прекращении уголовного дела, «[в]ероятностный анализ и оценка статистической значимости полученных экспериментальных данных показали с достоверностью не менее 99 %, что пять конкретных скелетов из девяти исследуемых являются останками членов семьи Романовых — отца, матери и трех их дочерей».

В рамках уголовного дела были проверены даже экзотические версии случившегося. Так, была исследована версия «ритуального убийства», которую высказывали некоторые авторы в своих книгах и публикациях. К примеру, Дитерихс в книге «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале» озвучил мнение об отрубании голов жертвам в ритуальных целях и отправке их в Кремль. Дитерихс связал этот ритуал с еврейской национальностью многих членов советского столичного руководства, Уралоблсовета и охранной команды Ипатьевского дома. Проведенные экспертизы, однако, не подтвердили «ритуальную версию» убийства. Следователь Соловьев в постановлении о прекращении уголовного дела по этому поводу подчеркнул: «При первичных и дополнительных судебно-медицинских и медико-антропологических исследованиях всех костных останков на черепах и шейных позвонках скелетов следов действия острых орудий (режущих, пилящих, рубящих), которые бы могли свидетельствовать об отчленении головы, не обнаружено».

Предметом следующего спора стала уверенность отдельных лиц в непринадлежности найденных останков царской семье. Главным проводником этой точки зрения была Русская православная церковь. Все началось в 1998 году, когда патриарх Алексий не прибыл на похороны останков бывшего царя и его семьи в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга. Церковь ссылалась на непрозрачность проведенных исследований, что породило сомнения в достоверности полученных результатов. После канонизации царской семьи в чине страстотерпцев в 2000 году Церковь придерживалась версии о полном сожжении останков святой семьи в урочище Ганина яма. Здесь постепенно вырос монастырь святых Царственных страстотерпцев, который стал одним из основных объектов почитания убиенных. В то время как Поросенков лог, действительное место упокоения царских останков на протяжении более 70 лет, святым местом не является. Такое упрямство церковных иерархов обусловлено прежде всего сложным выбором между очевидными фактами и обидой за игнорирование Церкви при расследовании обстоятельств гибели царской семьи.

Завершая перечисление альтернативных вариантов случившегося, стоит упомянуть популярную одно время версию о чудесном спасении жены и детей Николая Романова. Основанием для такого вывода послужила публикация в газете «Известия» от 19 июля 1918 года. В ней сообщалось о расстреле бывшего царя, указывалось на причины такого решения, а в отношении остальной семьи статья содержала оговорку: «Жена и сын Николая Романова отправлены в надёжное место». Однако вопреки этому утверждению многочисленные свидетельства участников и очевидцев расстрела подтверждали гибель всех членов царской семьи и ее близкого окружения. Эта версия получила второе дыхание после обнаружения места захоронения в Поросенковом логу. Вскрытая могила содержала останки девяти человек из одиннадцати. Останки Алексея и Марии в общем захоронении отсутствовали. Казалось, что брат и сестра могли выжить, но этот исторический пробел был восполнен в 2007 году, когда недалеко от основного захоронения была обнаружена засыпанная яма с фрагментированными останками царевича и великой княжны.

В 1998 году уголовное дело было прекращено «в связи со смертью лиц, совершивших преступления». После же нахождения останков Алексея и Марии уголовное дело было возобновлено для проведения дополнительных экспертиз. Спустя столетие дело фактически завершено, хотя время от времени появляются новые сведения, которые требуют той или иной проверки. Существенным образом картину исторических событий они не меняют, но тем не менее привносят в нее дополнительные детали. Интересно, что спустя столько лет события расстрела царской семьи, захоронения и последующего обнаружения царских останков так и не стали темой, по которой в обществе сложился консенсус. Этот вопрос продолжает будоражить умы и побуждает людей спорить, доказывать, верить, соглашаться и снова спорить.

ДЕЛО ТРИНАДЦАТОЕ

Фанни Каплан: кто стрелял в Ленина?

30 августа 1918 года произошло самое известное покушение на руководителя Советской России, председателя Совета народных комиссаров РСФСР В. И. Ленина. В тот день вечером после митинга рабочих московского завода Михельсона некто трижды выстрелил в вождя мирового пролетариата. Одна из пуль попала ему в шею, другая повредила руку, третья пуля ранила находившуюся рядом с Лениным женщину. Ранение в шею выглядело серьезным и могло оказаться смертельным. Через несколько минут недалеко от места преступления на трамвайной остановке была арестована предполагаемая убийца — революционерка со стажем Фейга Хаимовна Ройтблат, известная под псевдонимом Фанни Каплан.

Она происходила из семьи учителя еврейской начальной школы с Волыни. Уже в 1905 году, во время Первой русской революции, в возрасте 15 лет Каплан придерживалась анархистских взглядов. В 1906 году она участвовала в подготовке покушения на киевского генерал-губернатора В. А. Сухомлинова. В результате неосторожного обращения с взрывным устройством произошел незапланированный взрыв в номере гостиницы, в котором находились заговорщики. Каплан получила легкое ранение в голову и была контужена, что не позволило ей скрыться от полиции. В январе 1907 года суд приговорил ее к смертной казни, но в связи с несовершеннолетием обвиняемой наказание было заменено на отбытие пожизненной каторги в забайкальских тюрьмах. Во время пребывания в сибирском заключении она познакомилась с М. А. Спиридоновой, видной революционеркой, и благодаря ей попала под влияние эсеровских идей.

После революции февраля 1917 года Каплан была амнистирована и среди многих политкаторжан отправлена на излечение в Евпаторию. За долгие каторжные годы Каплан практически полностью утратила зрение. Глаза реагировали на свет, что давало надежду на восстановление здоровья. Благодаря операции, проведенной харьковским хирургом Л. Л. Гиршманом, зрение частично вернулось, и наметилась тенденция к улучшению. Весной 1918 года Каплан прибыла из Крыма в Москву и стала налаживать связи с эсеровским подпольем.

Стоит сказать, что после Октябрьской революции партия эсеров встала в жесткую конфронтацию с захватившими власть большевиками. Последние выдавили эсеров из советов и иных органов управления. Эсеры же в ответ организовали вооруженную борьбу против большевистского правительства. Для совершения террористических атак на видных большевиков в структуре эсеровской партии был выделен центральный боевой отряд. Его возглавил активный участник эсеровского террористического движения Г. И. Семенов. Первой жертвой боевого отряда стал комиссар печати, пропаганды и агитации Володарский. 20 июня 1918 года он был убит выстрелом из пистолета, находившегося в руках боевика Никиты Сергеева. Следующей целью террористов стал председатель Совнаркома Ленин.

Каплан готовила это покушение одна, она даже демонстративно вышла из партии, чтобы не привлекать внимание к эсеровским соратникам. Браунинг ей мог передать Семенов, но в остальном Каплан рассчитывала только на себя. Она знала о расписании Ленина и о том, в какое время и куда он обязательно приедет. В тот злополучный день распорядок дел Ленина не изменился даже после получения из северной столицы новости об убийстве председателя Петроградской чрезвычайной комиссии М. С. Урицкого.

Утром 30 августа 1918 года в здании городского Наркомата внутренних дел на Дворцовой площади Урицкий был убит студентом Политехнического института Л. И. Каннегисером. Информацию об этом в Москве не учли: несмотря на уговоры, Ленин отправился на митинг рабочих, запланированный на вечер того же дня на заводе Михельсона.

Впоследствии личный водитель Ленина С. К. Гиль так вспоминал эту поездку: «Владимир Ильич был спокоен, ровен, как всегда, только иногда озабоченно щурил глаза и морщил лоб. И неудивительно! Этот день был у него особенно занят. Утром — прием в Совете Народных Комиссаров, затем — совещание, за ним — только что состоявшийся митинг, после него — другой митинг, куда мы мчались, а через два часа в кабинете Ильича должно было начаться под его председательством заседание Совета Народных Комиссаров. Когда мы въехали во двор, митинг на заводе Михельсона еще не начался. Все ждали Ленина. В обширном гранатном цехе собралось несколько тысяч человек. Как-то получилось, что никто нас не встречал: ни члены завкома, ни кто-либо другой. Владимир Ильич вышел из автомобиля и быстро направился в цех. Я развернул машину и поставил ее к выезду со двора, шагах в десяти от входа в цех».

Через несколько минут к водителю подошла женщина и поинтересовалась, приехал ли это Ленин. Следуя негласному правилу не разглашать имена и маршруты его пассажиров, Гиль ответил уклончиво: «А я почем знаю? Какой-то оратор — мало ли их ездит, всех не узнаешь». Спустя час по окончании митинга Ленин вышел из заводского цеха в сопровождении рабочих и направился к ожидавшему его автомобилю. В этот момент прозвучало три выстрела. Гиль так описывал тот роковой момент:

«Направляясь к машине, Владимир Ильич оживленно разговаривал с рабочими. Они засыпали его вопросами, он приветливо и обстоятельно отвечал и, в свою очередь, задавал какие-то вопросы. Очень медленно подвигался он к автомобилю. В двух-трех шагах от машины Владимир Ильич остановился. Дверка была открыта кем-то из толпы.

Владимир Ильич разговаривал с двумя женщинами. Речь шла о провозе продуктов. Я хорошо расслышал его слова:

— Совершенно верно, есть много неправильных действий заградительных отрядов, но это все, безусловно, устранится.

Разговор этот длился две-три минуты. По бокам Владимира Ильича стояли еще две женщины, немного выдвинувшись вперед. Когда Владимир Ильич хотел сделать последние шаги к подножке машины, вдруг раздался выстрел.

Я в это время смотрел на Владимира Ильича. Моментально повернул я голову по направлению выстрела и увидел женщину — ту самую, которая час назад расспрашивала меня о Ленине. Она стояла с левой стороны машины, у переднего крыла, и целилась в грудь Владимира Ильича.

Раздался еще один выстрел. Я мгновенно застопорил мотор, выхватил из-за пояса наган и бросился к стрелявшей. Рука ее была вытянута, чтобы произвести следующий выстрел. Я направил дуло моего нагана ей в голову. Она заметила это, рука ее дрогнула, и в ту же секунду раздался третий выстрел. Третья пуля, как потом выяснилось, попала в плечо одной из стоявших там женщин.

Еще миг, и я бы выстрелил, но злодейка, стрелявшая в Ленина, кинула свой браунинг мне под ноги, быстро повернулась и бросилась в толпу по направлению к выходу. Кругом было много народу, и я не решился стрелять ей вдогонку: можно было убить кого-нибудь из рабочих.»

В суматохе схватить убегавшую женщину сразу не удалось. Толпа вылилась за пределы территории завода на Большую Серпуховскую улицу. По отдельным свидетельствам, за женщиной бежали дети и своими криками не позволили ей раствориться в толпе. Вскоре неподалеку на трамвайной остановке предполагаемую убийцу задержали. Помощник военного комиссара 5-й Московской Советской пехотной дивизии С. Н. Батулин так вспоминал момент задержания Каплан:

«… около дерева я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила моё внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем Вам это нужно?» Тогда я, обыскав её карманы и взяв её портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. В дороге я её спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на товарища Ленина: «Зачем вы стреляли в товарища Ленина?» — на что она ответила: «А зачем Вам это нужно знать?» — что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на Ленина».

После выяснения личности Каплан доставили во Всероссийскую чрезвычайную комиссию (ВЧК), где в ходе допросов она призналась в покушении. В первом протоколе допроса от 30 августа 1918 года, от подписи в котором Каплан отказалась, зафиксировано:

«Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному убеждению. Сколько раз я выстрелила — не помню. Из какого револьвера я стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить подробности. Я не была знакома с теми женщинами, которые говорили с Лениным. Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. […] Стреляла в Ленина я потому, что считала его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм. В чем это подрывание веры в социализм заключалось, объяснить не хочу. Я считаю себя социалисткой, сейчас ни к какой партии себя не отношу.»

Лишь в пятом протоколе допроса от 31 августа под признательными показаниями появилась подпись Каплан: «Стреляла в Ленина я. Решилась на этот шаг еще в феврале. Эта мысль у меня назрела в Симферополе, и с тех пор я начала подготавливаться к этому шагу». Для возглавлявшего Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) Свердлова признательных показаний было достаточно для скорого назначения высшей меры наказания — смертной казни. Однако другие участники расследования настаивали на продолжении следственных действий, в частности, на проведении следственного эксперимента.

Эксперимент, инсценировавший ход событий преступления был проведен 2 сентября на месте покушения на территории завода Михельсона. В эксперименте были задействованы участники следственной группы: российско-эстонский революционер В. Э. Кингисепп и чекист, руководитель расстрела царской семьи Я. М. Юровский, который чуть больше месяца назад прибыл в Москву после событий в Ипатьевском доме Екатеринбурга. В инсценировке покушения Юровский вел фотодокументирование следственных действий, а Кингисепп изображал Фанни Каплан и делал описание сцен, получившихся на фотографиях. К следственному эксперименту также был привлечен непосредственный свидетель покушения — Гиль, водитель Ленина. В ходе эксперимента следователи проверили взаимное расположение основных действующих лиц покушения — Каплан, Ленина, женщины, с которой Ленин вел разговор, и водителя, — места обнаружения гильз, условия видимости и другие обстоятельства преступления.

Участь Каплан была очевидна. Несмотря на незаконченность следствия, ее расстреляли 3 сентября на территории Кремля. Свидетельство о последних днях жизни террористки оставил непосредственный исполнитель приказа — комендант Кремля П. Д. Мальков. Выполняя поручение, он привез Каплан из ВЧК в Кремль и поместил ее в подвальной комнате Большого дворца. Через два дня из ВЧК поступил расстрельный приказ, который решено было исполнить в тупике двора автобоевого отряда. Останки Каплан должны были быть уничтожены без следа. Во двор выгнали несколько автомобилей и, чтобы заглушить звуки выстрелов, запустили двигатели. Когда во двор завели Каплан, на звук моторов из квартиры над помещениями автобоевого отряда спустился советский поэт Демьян Бедный. На его глазах приказ привели в исполнение:

«Я поднял пистолет… Было 4 часа дня 3 сентября 1918 года. Возмездие свершилось. Приговор был исполнен. Исполнил его я, член партии большевиков, матрос Балтийского флота, комендант Московского Кремля Павел Дмитриевич Мальков, — собственноручно. И если бы история повторилась, если бы вновь перед дулом моего пистолета оказалась тварь, поднявшая руку на Ильича, моя рука не дрогнула бы, спуская крючок, как не дрогнула она тогда».

Останки поместили в металлическую бочку, облили бензином и сожгли у стен Кремля. Кремация как способ уничтожения останков может напомнить о том, как обошлись с телами членов семьи Николая II после расстрела. Такое сходство косвенно подтверждает влияние Юровского и его опыта уничтожения останков при определении судьбы тела Фанни Каплан. На следующий день в газете «Известия» было опубликовано короткое сообщение: «Вчера по постановлению ВЧК расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)».

Покушение Каплан на Ленина стало поворотным моментом в истории советской России. Уже в день покушения поздно вечером ВЦИК выпустил воззвание «Всем Советам рабочих, крестьянских, красноармейским депутатам, всем армиям, всем, всем, всем», в котором призвал сплотиться перед лицом врагов революции:

«Призываем всех товарищей к полнейшему спокойствию, к усилению своей работы по борьбе с контрреволюционными элементами. На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов революции. Товарищи! Помните, что охрана ваших вождей в ваших собственных руках. Теснее смыкайте свои ряды, и господству буржуазии вы нанесете решительный, смертельный удар». Уже в этом сообщении звучит призыв к массовому террору в ответ на действия контрреволюционеров.

5 сентября 1918 года идею агрессии и насилия в отношении противников революции легализовало постановление Совета народных комиссаров РСФСР «Красный террор». В постановлении провозглашалась политика партийной мобилизации, изоляции и расстрела врагов революции:

«Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад Председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности о деятельности этой Комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; что для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей; что необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры.»

Политика красного террора выражалась в жестоком подавлении контрреволюционных выступлений и мятежей, уничтожении любых попыток сопротивления и саботажа, помещении врагов революции в трудовые лагеря, взятии в заложники представителей буржуазии и их расстрел в случае проведения антибольшевистских акций и других формах массового насилия. Эти меры не являлись особенностью большевистской политической программы. Подобные действия не менее активно практиковались в войсках и тылу как белого движения, так и иностранных интервентов.

Помимо провозглашения политики массового террора, история Фанни Каплан имела и сугубо криминологическое продолжение. Учитывая, что следствие по делу о покушении так и не было окончено, в последующее время стали появляться различные версии случившегося, как имеющие под собой фактологическую основу, так и откровенно фантастические. Здесь стоит остановиться только на тех случаях, которые обогащают или обоснованно опровергают отдельные детали преступления.

Так, скорее домыслом является предположение о соучастии в преступлении председателя ВЦИК Свердлова в качестве главного заказчика. Быстрая публикация якобы заранее подготовленного воззвания ВЦИК, амбиции Свердлова и его стремление к власти являются все-таки косвенными свидетельствами и не могут подтвердить прямую заинтересованность Свердлова в произошедшем.

В числе гипотез, достойных обсуждения, можно отметить мнение о возможной непричастности Каплан к покушению на Ленина. В ее подтверждение обычно приводят аргумент о плохом зрении Каплан и недостаточно хорошей видимости в вечернее время, когда произошли роковые события. Доводы о слабом зрении Каплан опровергаются свидетельствами о перенесенной ею операции на глазах осенью 1917 года, а также о последующей ее работе на крымских курсах по подготовке работников в земства, где ей приходилось иметь дело с документами. Работа с бумагами лишний раз подтверждает улучшение зрения после проведенной операции. Более того, при обыске среди ее личных вещей отсутствовали очки, которые, казалось бы, должны были стать повседневной вещью при возможных проблемах со зрением. Вечернее время также не может поставить под сомнение причастность Каплан к покушению. Покушение, по-видимому, произошло в промежутке с 19.30 по 20.00 часов. С учетом состоявшегося в мае перехода на летнее время в эти часы сумерки еще не наступили, видимость была хорошей.

Следующей деталью, создавшей некоторые сложности при расследовании преступления, стало использованное оружие — браунинг. Оружие не сразу было обнаружено, только 2 сентября, спустя сутки после опубликования в «Известиях» объявления о поисках пистолета, один из рабочих принес его следователям. В семизарядном браунинге оставалось четыре патрона. Картина сложилась: из семи возможных патронов три были расстреляны, в магазине осталось еще четыре. Однако на месте покушения следователи ранее подобрали четыре гильзы, что говорило не о трех выстрелах, а о четырех. Такое вполне могло случиться, так как во время нападения на Ленина громко работал двигатель служебного автомобиля, поскольку Гиль его завел и приготовился к поездке, увидев возвращающегося с митинга Ленина. При работе двигатель издавал резкие звуки, поэтому не причинивший никому вреда четвертый выстрел мог быть попросту не услышан.

Но если выстрелов было четыре, как в семизарядном браунинге могло остаться четыре нерасстрелянных патрона? Эта проблема также была решена. Достаточно знать, что конструкция пистолета позволяла загнать патрон в ствол и дополнить освободившееся место в магазине еще одним патроном. Так браунинг мог вмещать восемь готовых к использованию патронов. Каплан давно знала об этой особенности: при ее задержании после случайного взрыва в киевской гостинице при подготовке к покушению на генерал-губернатора в 1906 году у Каплан обнаружили именно браунинг, заряженный восемью патронами.

История с двумя попавшими в Ленина пулями развивалась неожиданным образом. Согласно медицинскому обследованию, результаты которого были зафиксированы в день покушения в официальном бюллетене № 1 от 30 августа 1918 года в 11 часов вечера, «Констатировано 2 слепых огнестрельных поранения; одна пуля, войдя над левой лопаткой, проникла в грудную полость, повредила верхнюю долю легкого, вызвав кровоизлияние в плевру, и застряла в правой стороне шеи, выше правой ключицы; другая пуля проникла в левое плечо, раздробила кость и застряла под кожей левой плечевой области, имеются налицо явления внутреннего кровоизлияния. Пульс 104. Больной в полном сознании. К лечению привлечены лучшие специалисты-хирурги».

В апреле 1922 года в ходе операции, проведенной в московской Боткинской больнице, одна пуля была извлечена. В описании операции содержится упоминание внешнего вида извлеченной пули: «…пуля, извлеченная из раны, оказалась размером от среднего браунинга (из медзаключения). Пуля крестообразно надрезана через всю толщу оболочки по протяжению всего корпуса… Пуля приложена к делу. Предъявляется сторонам для осмотра. После операции Ленин пожелал ехать домой, однако же врачи уговорили его потерпеть до завтра и определили на второй этаж, в палату № 44».

Крестообразный надрез на свинцовой пуле породил версию о предварительном нанесении на нее некоего яда. В эсеровской террористической практике известны рекомендации использовать яды и заразные бактерии для отравления пуль. Высказывались мнения об использовании при покушении на Ленина яда кураре, приготовляемого из коры южноамериканского растения Strychnos toxifera. Однако наличие надрезов не свидетельствует о том, что их нанесли намеренно: такие царапины вполне могли появиться при прохождении пули в стволе пистолета. Но даже если предположить использование отравленных пуль, после воздействия на них при выстреле высоких температур нанесенный яд мог потерять свои опасные свойства и не причинить вреда.

Новые обстоятельства покушения открылись после издания в феврале 1922 года брошюры «Военная и боевая работа Партии социалистов-революционеров в 1917–18 гг.». Ее автором стал бывший глава центрального боевого отряда партии эсеров Семенов. К тому времени он перебрался в стан большевиков и был привлечен к деятельности разведывательного управления РККА. В брошюре Семенов разоблачал своих бывших соратников по партии эсеров и подробно рассказывал о работе партийной террористической группы в 1918 году. Согласно его информации, после успешного покушения на Володарского внимание группы было сосредоточено на слежке за лидерами большевиков — Лениным и Троцким. Последний находился в постоянных разъездах между фронтом и столицей, поэтому главной целью группы Семенова стал председатель Совнаркома. Террористы хорошо изучили регулярные маршруты его передвижения и только выбирали удачный момент. Организацию нападения на Ленина Семенов возложил на Л. В. Коноплеву, а непосредственным исполнителем покушения стала Каплан.

Вечерами пятницы руководители Советского государства по традиции выезжали на митинги рабочих. Террористам это было известно, поэтому 30 августа 1918 года они распределили основные силы между крупными заводскими митингами столицы. На наиболее вероятное место прибытия Ленина — завод Михельсона — отправили Каплан и проверенного боевика, рабочего В. А. Новикова. По словам Семенова, последнему удалось по окончании митинга создать благоприятные условия для выстрела: «Новиков нарочно споткнулся и застрял в выходной двери, задерживая несколько выходящую публику. На минуту между выходной дверью и автомобилем, к которому направился Ленин, образовалось пустое пространство».

Участие Новикова в покушении косвенно подтвердил и водитель Ленина Гиль, вспомнив неизвестного мужчину, бежавшего к уже лежащему вождю: «В эту секунду поднимаю голову и вижу, что из мастерской бежит к нам какой-то мужчина в матросской фуражке. Левой рукой он неистово размахивал, а правую держал в кармане. Бежал он стремглав, прямо на Владимира Ильича. Его фигура и весь его вид показались мне крайне подозрительными, и я закрыл собой Владимира Ильича, особенно его голову, почти лег на него». Неизвестный за несколько шагов до Ленина и защищавшего его Гиля резко повернул в сторону и скрылся за заводскими воротами. С незнакомцем связывали также боевика Протопопова, которого наряду с Каплан и несколькими другими задержанными арестовали в тот же день (по всей видимости, не на месте преступления). На следующий день Протопопова по неизвестным причинам расстреляли без предъявления обвинения.

Присутствие в момент совершения преступления других эсеров-боевиков породило мнение о том, что в Ленина стреляла не Каплан, а те же Новиков, Протопопов или Коноплева. При этом подчеркивалось, что последняя лучше подходила на роль стрелка, нежели Каплан. Опытная и расчетливая, Коноплева вполне могла сделать несколько выстрелов из обступившей Ленина толпы и скрыться от преследователей. Косвенно такой вариант опять-таки подтвердил Гиль в показаниях, данных им сразу после покушения. В отличие от более поздних свидетельств, выверенных, приглаженных и в точности совпадающих с официальной позицией, в первоначальных показаниях Гиль говорил о «протянувшейся из-за нескольких человек женской руке с браунингом». Гиль стрелявшую не видел, а потому на эту роль вполне могла подойти и Коноплева.

Публикация воспоминаний Семенова вызвала расследование террористической деятельности эсеров. В отношении названных Семеновым партийцев производились аресты и допросы — они становились фигурантами развернувшегося расследования. С 8 июня по 7 августа 1922 года в Колонном зале Дома Союзов проходил процесс над правыми эсерами. Судебное разбирательство вел Верховный революционный трибунал РСФСР. В рамках этого нового процесса дело Каплан значилось в качестве важного свидетельства террористической деятельности эсеров. Среди подсудимых находились зачинатель процесса Семенов и его боевая соратница Коноплева. По итогам разбирательства трибунал приговорил их к расстрелу, но, приняв во внимание раскаяние в совершенных преступлениях, освободил от наказания. Вероятно, на решении сказалась активная работа бывших эсеров в партийных, гражданских и военных советских структурах.

В постсоветское время к расследованию этого громкого преступления вернулись снова. В 1992 году на очередной волне реабилитаций Генеральная прокуратура возобновила проверку причастности Каплан к покушению. В ходе проверки следователи провели разного рода экспертизы, в рамках которых исследовали извлеченные пули, найденный спустя несколько дней после роковых событий браунинг, простреленные пальто и пиджак Ленина, документальные и фотографические материалы дела. В результате проведенных исследований подтвердилось, что калибр пуль соответствовал калибру пистолета, выстрелов было четыре, и все они были произведены из имеющегося браунинга. При таких условиях стрельбу мог вести только один человек. Заслуживающих доверия свидетельств о причастности непосредственно к покушению других лиц, кроме Каплан, следствие не обнаружило.

Так завершилось одно из самых известных дел о покушении на высокого государственного деятеля. Дело, в котором, несмотря на более чем вековую давность, могут открыться новые обстоятельства, подтверждающие или опровергающие официальную точку зрения на эти события.

ДЕЛО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Сергей Киров: убийство, с которого начался террор

«Не уберегли товарища Кирова» — согласно отдельным воспоминаниям, эти слова произнес И. В. Сталин, дав пощечину руководителю ленинградского управления НКВД прямо на перроне, по прибытии в Ленинград для участия в траурных мероприятиях и следствии по делу об убийстве Кирова. Что же вызвало такую реакцию Сталина?

Сергей Миронович Костриков (таково его настоящее имя) был старым партийным функционером. С 1904 года он состоял в рядах Российской социал-демократической рабочей партии — РСДРП, а затем Российской коммунистической партии (большевиков) — РКП(б) — и Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) — ВКП(б). Позднее он взял псевдоним Киров, под которым и стал известен в партийных кругах.

Киров активно участвовал в партийной деятельности. До Октябрьской революции он занимался подпольной работой, после октября 1917 года участвовал делегатом во Всероссийских съездах Советов, руководил астраханским временным революционным комитетом, во время Гражданской войны входил в состав Реввоенсовета XI армии на Кавказе, стал членом Кавказского бюро Центрального комитета партии. Далее его партийная карьера развивалась стремительно: кандидат, а затем член ЦК партии, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б), член Политбюро ЦК и Президиума ВЦИК СССР.

Внимание Кирова было сосредоточено на партийной деятельности в Ленинграде — ключевом центре рабочего движения в стране. Киров выступал на собраниях заводских коллективов города, организовывал агитационную работу и вел борьбу с внутрипартийной оппозицией. Он исправно выполнял директивы центрального партийного руководства, был на хорошем счету у московских властей и сумел заслужить их доверие и поддержку.

Можно сказать, что Киров был ближайшим товарищем Сталина. Они гостевали друг у друга: Сталин — когда приезжал в Ленинград, Киров — когда бывал в Москве. Он был, пожалуй, единственным соратником, кого Сталин допускал в круг домашних. Возможно, еще и поэтому убийство Кирова стало поворотным моментом в советской внутренней политике 1930-х годов. С этого события в отечественной истории принято отсчитывать начало чисток в партии, НКВД, армии и среди слоев населения, так или иначе подпадавших под определение «антисоветских».

В роковой для себя день 1 декабря 1934 года Киров готовился к выступлению на партийном собрании и заехал по делам в Смольный (Ленинградский обком партии). Сопровождавший его охранник М. В. Борисов немного отстал и, когда на третьем этаже Киров свернул в коридор по направлению к своему кабинету, потерял его из виду. В этот момент раздались последовательно два выстрела. Выбежавшие на звуки выстрелов увидели мертвого Кирова и лежащего рядом без сознания убийцу.

Убийцей оказался тридцатилетний Леонид Николаев, член партии большевиков. По всей видимости, после фатального выстрела в Кирова вторым выстрелом он пытался покончить с собой, но промахнулся.

Узнав о случившемся, Сталин лично отправился в Ленинград в составе группы советских руководителей и оперативных работников НКВД, чтобы отдать первые распоряжения и лично принять участие в похоронах и начавшемся следствии.

В течение первых часов после того, как Николаев пришел в сознание, он вел себя крайне возбужденно. По словам Ф. Т. Фомина, одного из руководящих работников Ленинградского НКВД и очевидца событий, «убийца долгое время после приведения в сознание кричал, забалтывался и только к утру стал говорить и кричать: «Мой выстрел раздался на весь мир» […] На неоднократные вопросы […] «Кто побудил тебя, Николаев, произвести этот выстрел?», он впадал в истерику и начинал кричать, но ответа никакого не давал».

На первых допросах Николаев решительно отрицал участие в совершенном преступлении других лиц:

«Категорически утверждаю, что никаких участников в совершении мною покушения на тов. Кирова у меня не было. Все это я подготовил один, и в мои намерения никогда я никого не посвящал… Причина одна — оторванность от партии, от которой меня оттолкнули […] Цель — стать политическим сигналом перед партией, что на протяжении последних 8–10 лет на моем пути жизни и работы накопился багаж несправедливого отношения к живому человеку. Эта историческая миссия мною выполнена. Я должен показать всей партии, до чего довели Николаева…»

Следствие приняло обиду и ревность раздраженного одиночки в качестве основного мотива преступления. Николаев выглядел довольно асоциальным, обиженным на власть человеком. Он часто менял работу в структуре партии, был из нее исключен и после бесконечных жалоб восстановлен со строгим выговором. Некоторое время он служил в Смольном и Институте истории партии. На момент совершения преступления Николаев был безработным, что, естественно, также усиливало его раздраженное отношение к окружающим.

Он отказался от места на заводе в надежде получить номенклатурную должность. По этой причине он направлял жалобы в различные партийные инстанции, в том числе Кирову. За несколько дней до убийства Николаев отправил Кирову письмо, в котором подвел итог своим мытарствам: «Мои дни сочтены, никто не идёт мне навстречу. Вы простите мне за всё. К смерти своей я ещё напишу Вам много — завещание». Стилистика письма говорила о состоянии глубокого нервного кризиса, которое спустя неделю могло привести к нападению на главного, как он полагал, виновника его бед. (Убийство по мотиву личной обиды и по настоящее время остается главной криминальной версией случившегося.)

Однако партийное руководство версия совершения преступления экзальтированным одиночкой не устраивала. Оно видело в убийстве заговор против Советского государства. На следующий день после выстрелов в Смольном ЦК ВКП(б) выпустил сообщение о гибели Кирова «от предательской руки врага рабочего класса», и это во многом определило общую направленность следствия. Во время допросов следователи настойчиво спрашивали Николаева о соучастниках. 2 декабря Сталин допрашивал его лично. Содержание их разговора Николаев поведал находившемуся с ним в камере сотруднику НКВД: «Сталин обещал мне жизнь, какая чепуха, кто поверит диктатору. Он обещает мне жизнь, если я выдам соучастников. Нет у меня соучастников». Вскоре Николаев свои показания изменил.

Интересна методика выявления возможных пособников. Первые фамилии оперативники получили не в ходе допросов, а во время пребывания Николаева в камере. Оперативные работники якобы услышали, что Николаев, находясь во сне, произнес имена Котолынова и Шатского. Заместитель народного комиссара внутренних дел СССР Я. С. Агранов рапортовал Сталину: «… агентурным путем, со слов Николаева Леонида, выяснено, что его лучшими друзьями были — троцкист Каталынов Иван Иванович и Шатский Николай Николаевич, от которых он многому научился». В 1920-х годах последних обвинили в принадлежности к троцкистско-зиновьевской антисоветской группе и исключили из партии. В глазах следователей сомнительное прошлое и невольное упоминание Николаевым их фамилий свидетельствовали о продолжении ими контрреволюционной деятельности.

На допросе 4 декабря Николаев сообщил, что знал Котолынова, Шатского и Бардина по отдельности, а не в составе группы, говорил, что они участия в преступлении не принимали. На следующий день Николаев еще подтверждал показания, данные им днем ранее: «Я не привлек Котолынова, т. к. хотел быть по своим убеждениям единственным исполнителем террористического акта над Кировым». Однако уже на следующем допросе, в тот же день, Николаев озвучил намерение создать группу в случае неудачи одиночного покушения: «… если бы по тем или иным причинам совершение убийства Кирова у меня затянулось, то я приступил бы к созданию группы для его осуществления и привлек бы в нее в первую очередь Бардина, Котолынова и Шатского». Давление на подозреваемого усилилось. 6 декабря во время одного из семи допросов Николаев впервые назвал Котолынова и Шатского соучастниками его преступления.

По мере дачи показаний поведение Николаева становилось все более странным. 7 декабря он объявил голодовку и пытался покончить с собой. Он решительно отказывался идти на допросы. Конвойные доставляли его к следователям принудительно в смирительной рубашке. На допросе Николаев предпринял вторую попытку самоубийства, постаравшись выпрыгнуть из окна четвертого этажа. На фоне этих изменений Николаев стал называть имена других соучастников.

В ходе допросов следствие выявило бывших партийных оппозиционеров Соколова, Румянцева, Юскина, Ханика, Толмазова и других, которые, по версии следствия, выражали антисоветские взгляды и вели активную подрывную работу. Во многом условно следствие объединило их в «контрреволюционную террористическую подпольную группу», стоявшую на позициях троцкистско-зиновьевского блока. По представлению следователей, в группе действовали Ленинградский и Московский центры, задачей которых стояло устранение ключевых партийных фигур: Кирова в Ленинграде и Сталина в Москве. Так по итогам напряженной работы следствие расчертило роли подозреваемых.

Для лучшего понимания ситуации уместно вспомнить историю внутрипартийной борьбы в 1920-х годах. Еще в последний год жизни Ленина в партии наметилось противостояние Троцкого и триумвирата управленцев — И. В. Сталина, Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева. В руках последних находились основные рычаги управления партией и страной. Выступая против такой концентрации власти, в декабре 1923 года Троцкий опубликовал в газете «Правда» несколько статей под общим названием «Новый курс». В них он обосновывал необходимость решать партийные и государственные дела на коллективной основе, высказывался о замене «оказенившейся и обюрократившейся части партаппарата свежими силами». Обновленческая риторика Троцкого вызвала резкое неприятие его противников-сопартийцев, поддерживавших идею о единстве партии и ограничении демократических методов в решении партийных вопросов. На собраниях и съездах партии сторонники Троцкого подверглись острой критике и потерпели поражение.

Вскоре противоречия возникли и внутри правящего триумвирата. Каменев и Зиновьев выразили недовольство подходом к реформации сельского хозяйства и идеей Сталина о построении социализма в отдельной взятой стране. Высказывали они и претензии к порядку руководства партией и страной. Их сторонники открыто порицали процесс бюрократизации партийного аппарата. На почве возникших разногласий последователи Каменева и Зиновьева сблизились с троцкистами и составили объединенную внутрипартийную оппозицию.

Тем не менее на пленумах ЦК партии в июле и октябре 1926 года правящая группировка одержала победу. Троцкий, Зиновьев и Каменев были исключены из ЦК Политбюро. В 1927 году в составе ЦК уже не осталось ни одного сторонника оппозиции, а Троцкий, Зиновьев и Каменев были показательно исключены из партийных рядов: в декабре 1927 года на съезде партии их взгляды были признаны несовместимыми с членством в ВКП(б).

Это решение стало отправной точкой для исключения из партии многих тысяч оппозиционеров. После покаяния членство в ВКП(б) Зиновьева, Каменева и некоторых иных бывших приверженцев оппозиции было восстановлено. Троцкого же принудительно отправили сначала в Алма-Ату, а затем и вовсе выслали за пределы Советского Союза.

К декабрю 1934 года в партийных рядах все еще оставалось немало бывших оппозиционеров, продолжавших высказываться против политического курса партийного руководства. Было очевидно, что они могут в любой момент возобновить противостояние, бросив вызов центральной власти. Руководству партии и страны был нужен только повод, чтобы устранить политических конкурентов. Такой повод у них появился после нападения на Кирова. Обнаружение связей убийцы с приверженцами оппозиционных взглядов позволило целенаправленно развивать версию о происках троцкистско-зиновьевской группы. Тем временем в прессе выстрелы в Смольном практически сразу подавались как провокация, направленная на свержение партийной верхушки.

Судя по протоколам допросов, следствие активно проверяло версию о связях Николаева и его соучастников с консульскими ведомствами иностранных государств. Николаев показал, что несколько раз встречался в Ленинграде с консулом Латвийской Республики Биссенексом. По его словам, в ходе этих встреч он предлагал консулу письменные материалы с описанием положения дел в Советском Союзе, рассчитывая на их публикацию в иностранной печати, просил связать его с Троцким и получил от консула 5000 рублей на контрреволюционную деятельность. С аналогичными намерениями Николаев якобы обращался в Германское и Английское консульства, но по разным причинам его попытки не привели к желаемому результату.

Супруга Николаева, Матильда Драуле, вспомнила на допросе, что Николаев одно время искал старый латвийский паспорт ее умершего отца П. П. Драуле. Паспорт ему был нужен якобы для создания у консула впечатления о своих латвийских корнях. Эти сведения стали достаточным основанием, чтобы потребовать у Риги выслать Биссенекса из пределов СССР в течение 48 часов. Латвийская сторона это требование выполнила, но назвала показания Николаева голословными. Биссенекс был осужден и расстрелян за причастность к убийству Кирова в 1941 году, после того, как Латвия вошла в состав Советского Союза.

Имя супруги Николаева появилось в еще одной версии случившегося. Высказывалось мнение, что мотивы преступления выглядят как банальный «любовный треугольник». Приверженцы этой точки зрения ссылались на известную в народе популярность Кирова у женщин и его взаимную к ним расположенность. Драуле работала в ленинградском обкоме партии и вполне могла приглянуться своему начальнику; в свою очередь, эта связь могла вызвать у Николаева ревность и стать причиной преступления. На самом же деле какое-либо документальное подтверждение этой версии отсутствовало. К тому же она не вписывалась в официальную картину и потому всерьез никогда не рассматривалась. Версия о работе троцкистско-зиновьевской группы в политическом плане выглядела намного более перспективной. Неудивительно, что именно она быстро стала доминировать и легла в основу обвинения.

Ради ускорения рассмотрения дела 1 декабря 1934 года, непосредственно в день убийства, Президиум ЦИК СССР путем опроса принял протокольное постановление об изменении уголовно-процессуальных кодексов союзных республик в части порядка ведения дел о подготовке или совершении террористических актов. Возможно, что на деле это постановление было принято «задним числом», чтобы распространить его действие на расследование убийства первого секретаря Ленинградского обкома.

Постановление содержало пять «убийственных» пунктов: «1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней. 2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде. 3. Дела слушать без участия сторон. 4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать. 5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора». Власти откровенно спешили с наказанием лиц, вовлеченных в убийство Кирова.

28 и 29 декабря 1934 года в Ленинграде военная коллегия Верховного суда СССР под председательством В. В. Ульриха рассмотрела в закрытом судебном заседании дело Николаева и еще 13 подсудимых, обвиняемых в подготовке и совершении террористических актов, направленных против представителей советской власти (ст. 58–8 и 58–11 УК РСФСР). По версии обвинения все подсудимые относились к «Ленинградскому центру» контрреволюционной зиновьевской организации. В обвинительном заключении, подготовленном Прокуратурой СССР, содержалось краткое описание преступных целей подсудимых: «Предварительным следствием установлено, что основной задачей подпольной антисоветской террористической группы являлось стремление дезорганизовать руководство Советского правительства путем террористических актов, направленных против главных руководителей Советской власти, и добиться таким путем изменения нынешней политики в духе так называемой зиновьевско-троцкистской платформы. Потеряв всякую надежду на поддержку масс, представлял собой замкнутую и политически обреченную антисоветскую группу, ее участники, ввиду безнадежности осуществления своих целей, встали на путь прямого террора». По словам подсудимого Ханика, основной целью преступной группы являлась ликвидация высшего советского руководства: Сталина, Молотова, Кагановича и Кирова.

Во время судебного допроса Николаев подтвердил показания, данные им в ходе предварительного следствия, и признал свою вину в участии в антисоветской организации и совершении террористического акта. Большинство подсудимых также подтвердили причастность к контрреволюционной зиновьевской группе, но отрицали вовлеченность в террористическую деятельность. Роль же тех, кто все-таки признался в подготовке террористического акта, на поверку оказалась опосредованной. К примеру, подсудимый Юскин объяснил свою вину тем, что проявил бездействие, услышав слова Николаева о намерении устранить Кирова: «Я не принял мер, когда услышал фразу Николаева, стало быть, я участник преступления».

Категорическое несогласие с обвинением об участии в преступлении высказал подсудимый Котолынов. В последнем слове он призвал суд подробно разобраться в обстоятельствах дела и принять справедливое решение: «Я, товарищи, заявляю с полной ответственностью, что все, что у меня было, все жало [язвительное чувство. — Прим. автора], которое было приобретено, я его выпустил, но в организации убийства т. Кирова, в организации террористической группы я не виноват, я не виноват абсолютно. Сами понимаете — нет смысла мне скрывать это, потому что я прекрасно понимаю, что, если мне суд не поверит, если мне партия не поверит, если пролетарское государство не поверит, я знаю, чем кончится. И несмотря на это, мне либо врать, что была такая группа, что я разговаривал с Николаевым, или сказать правду. Этого у меня не было. Я любую кару могу принять на себя, доказать партии и пролетарскому государству, но ни о какой пощаде я не молю, и я требую сурового наказания, но в этом убийстве я не участвовал, и в этом заключается моя трагедия». По показаниям остальных подсудимых Котолынов непосредственно руководил подготовкой к убийству Кирова.

29 декабря 1934 года суд вынес обвинительный приговор всем подсудимым без исключения и назначил им высшую меру наказания — расстрел. Приговор был приведен в исполнение незамедлительно, спустя всего час после его оглашения.

На судебном процессе неоднократно звучали фамилии Зиновьева и Каменева как идейных вдохновителей и организаторов контрреволюционной работы в партии. Следствие определило их в состав «Московского центра» зиновьевской организации и туда же причислило многих представителей партийной оппозиции второй половины 1920-х годов: Г. Е. Евдокимова, И. П. Бакаева и других.

Суд над членами «Московского центра» состоялся 15 и 16 января 1935 года. В судебном заседании Зиновьев в очередной раз покаялся в надежде максимально смягчить наказание:

«На скамье подсудимых сидит нас много, больше 15 человек, с различными биографиями. Среди нас много таких, которые в рабочем движении участвовали немалое количество лет. Многое они делали по доверию ко мне, и я за это, конечно, должен себя казнить… Свою задачу в этой стадии я вижу в том, чтобы до конца чистосердечно и искренне перед судом рабочего класса раскаяться в том, что я понимаю как ошибку и преступление, и рассказать это так, чтобы это кончилось раз и навсегда с данной группой…»

Военная коллегия Верховного Суда СССР признала всех подсудимых виновными в подпольной антисоветской деятельности и некоторых также в связях с представителями «Ленинградского центра». Суд возложил на них моральную и политическую ответственность за убийство Кирова и назначил им длительные тюремные сроки.

В следующем году основные фигуранты «Московского центра» стали участниками нового процесса по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Их обвинили в выполнении директивы Троцкого об организации террористического центра. Им припомнили участие в убийстве Кирова и подготовке террористических групп для ликвидации Сталина, Ворошилова, Кагановича и других высоких партийных функционеров. Суть нового разбирательства емко выразили заключительные слова обвинительной речи прокурора А. Я. Вышинского: «Взбесившихся собак я требую расстрелять — всех до одного!» Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила подсудимых к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор был приведен в исполнение уже на следующий день.

Этот процесс послужил началом целой серии судебных дел, в ходе которых власть изобличала и наказывала неугодных ей членов партии и государственных служащих. Таким образом, из партийных и политических рядов вычищали оппозицию, нарушавшую стройность и управляемость властной вертикали.

Помимо повышения партийной дисциплины, советское руководство взялось за массовую проверку работы силовых ведомств. Убийство Кирова давало к этому удобный повод. Практически сразу после трагедии подозрения в причастности к ней стали падать на сотрудников правоохранительной системы. В деле появились странные обстоятельства, которые косвенно указывали на возможную вовлеченность в преступление работников НКВД. В частности, казалось загадкой, как Николаев проник в тщательно охраняемый Смольный с оружием — якобы это могло свидетельствовать о заведомом содействии ему охранной службы. В действительности же проход в Смольный не был особенно сложным для члена партии и бывшего служащего Смольного, а для ношения оружия достаточно было иметь разрешение.

Выяснилось, что за полтора месяца до убийства Николаева задержали сотрудники оперативной группы ленинградского НКВД по негласной охране Кирова, но после непродолжительной проверки отпустили. 15 октября 1934 года во время пешего следования Кирова в компании своего заместителя М. С. Чудова из Смольного к дому на улице Красных Зорь (ныне Каменностровский проспект), где проживал Киров, охрана заметила подозрительного человека. Как следует из протокола допроса оперативного комиссара, производившего задержание, «неизвестный гражданин не только наблюдал за тов. Кировым, но и оглядывался кругом, как бы выискивая, кто, кроме него, наблюдает за тов. Кировым». Неизвестный шел за Кировым и его спутником в течение 35–40 минут на расстоянии 15–20 шагов, а при переходе на другую сторону улицы держался вровень с ними. После ареста он был доставлен в отделение для проверки документов, далее личность задержанного была установлена, им оказался бывший работник Смольного Николаев.

В ходе допроса начальник отделения ленинградского НКВД М. И. Котомин рассказал о действиях, которые он предпринял в рамках проверки личности задержанного: «Я лично проверил все находящиеся при нем документы, партийный билет, старое удостоверение о работе в Смольном, удостоверение (действительное) о том, что он, Николаев, является инструктором Института истории партии. При нем также был портфель, рваный, в нем книги и разные старые бумаги и газеты. […] Я не помню, было ли при Николаеве оружие, кажется, среди его документов было разрешение на право хранения оружия. […] Я поручил одному из своих сотрудников, кому именно — не помню, проверить в адресном бюро по телефону, действительно ли задержанный проживает по указанному им адресу. Этот сотрудник мне доложил, что это подтвердилось справкой в адресном бюро. После этого я оставил задержанного в кабинете с сотрудником (каким — не помню), а сам пошел со всеми документами задержанного в кабинет нач-ка Оперода тов. Губина и доложил ему все обстоятельства задержания и проверки Николаева. Тов. Губин выслушал меня, просмотрел документы и велел задержанного освободить, что мною и было выполнено». На вопрос, как Николаев объяснил причины следования за Кировым, Котомин передал его ответ, что он хотел обратиться к Кирову «по личному вопросу о работе». Вся проверка в общей сложности заняла не более часа.

Еще одним обстоятельством, бросившим тень на ленинградский НКВД, стала небрежность Борисова, охранника Кирова в тот злосчастный день. Борисов в коридоре Смольного отстал от подопечного на два десятка шагов, и из-за этого, когда Киров повернул за угол, не видел нападения и не мог его предотвратить. Такая невнимательность могла объясняться пожеланиями Кирова к охране НКВД держаться поодаль, дабы не стеснять его своим присутствием. Но внезапная смерть Борисова на следующий день после убийства Кирова поставила следователей в тупик.

Описание этого происшествия привел в своих показаниях очевидец событий — постовой милиционер И. В. Крутиков:

«Сегодня, 2-го декабря, приблизительно в 10 час. утра по ул. Воинова по направлению от пр. Володарского к дворцу Урицкого шла грузовая машина, полуторатонка. Рядом с шофером сидел военный, а на правом и левом борту сидели два гражданина, одетые в штатском. Машина шла с нормальной скоростью. Регулировщик пропустил ее через пр. Чернышевского, и после того, как она этот проспект пересекла, пройдя примерно 10 метров, машина свернула налево к трамвайному пути, пройдя так примерно 10 метров, она повернула направо по направлению к тротуару, въехала на тротуар, идя по косой линии, и когда машина должна была удариться в стенку дома, она оказалась параллельно стене дома и прошла вдоль стены около 5 метров, оставив царапины на стене. В этот момент гр-н, сидевший на правом борту, ударился правым виском о стенку дома и сразу же потерял сознание. Сидевший на левом борту, остался невредим. Когда машина остановилась, из нее невредимыми вышли шофер и военный.»

Выяснилось, что в этот день по приказу начальника 3-го отделения оперативного отдела ГУГБ НКВД по Ленинградской области П. А. Хвиюзова сотрудники Д. З. Малий и Н. И. Виноградов должны были доставить Борисова в Смольный. Ввиду отсутствия легкового автомобиля им пришлось взять грузовую машину. Борисов и конвоир Виноградов расположились на бортах машины, оперуполномоченный Малий сел в кабину рядом с водителем. Как показала экспертиза, грузовик имел дефект рулевого механизма, из-за которого водитель мог потерять управление. Машина сделала зигзаг и прошла по касательной вдоль фасада одного из домов. Сидевший на правом борту Борисов ударился головой о водосточную трубу, от чего скончался на месте. Такая картина сложилась по результатам первичных допросов и проведенных экспертиз.

Следователей, однако, насторожила гибель Борисова, который днем ранее сопровождал Кирова в Смольном и не смог уберечь его от нападения. Общий контекст наталкивал на мысль о том, что автомобильная авария была спланирована, чтобы устранить главного свидетеля убийства Кирова. На допросах все участники происшествия придерживались версии о несчастном случае, но следователи заметили некоторые различия в деталях. Так, водитель говорил о спущенной покрышке как причине резкого поворота машины, в то время как его пассажир Малий указывал на неисправность рулевого механизма. Со слов последнего в момент аварии он якобы слышал, как водитель выкрикнул «рулевое управление». Далее водитель показал, что Малий хотел выскочить из машины, когда она стала неуправляемой и двигалась в стену, но водитель удержал его в кабине за шинель. Малий же указывал на то, что он пытался выпрыгнуть из машины уже после столкновения с фасадом дома.

Следователи напрямую высказывали оперуполномоченному мнение о предумышленной организации аварии: «Машина разбилась при очень странных обстоятельствах. Ни Вы, ни шофер не можете дать четкого ответа, почему именно произошла катастрофа. До этого времени машина была в исправности и объяснять катастрофу тем, что машина была не в порядке, в этом будет очень мало вероятного. Вы везли серьезного преступника, которого Вам доверили, его нужно было сохранить. Вместо того, чтобы сесть вместе с ним, Вы оставили его в кузове. Вы не можете дать четкого объяснения причин катастрофы. Следствие считает, что катастрофа произошла злонамеренно и Вы к этому имеете прямое отношение». Несмотря на давление, ни Малий, ни водитель Кузин не сознались в преступлении.

Для следователей причастность обоих к гибели главного участника убийства Кирова лежала на поверхности. Ниточки этого происшествия тянулись к первому начальнику ленинградского НКВД Ф. Д. Медведю — именно по его требованию Хвиюзов приказал доставить Борисова в Смольный. Ввиду отсутствия явных доказательств (или, возможно, благодаря содействию высшего руководства НКВД) подозреваемые Малий, Кузин и Виноградов были в этот раз освобождены из-под ареста.

Через два с половиной года начался новый виток разбирательств. На допросе 16 июня 1937 года Кузин коренным образом изменил показания, объяснив дачу ложных сведений угрозами со стороны Малия, обещавшего повесить всю вину на водителя. 2 июля на очной ставке Кузин повторил новую версию случившегося:

«Авария автомашины, шофером которой я являлся, произошла только потому, что во время движения автомашины сидевший со мной рядом Малий при пересечении трамвайных путей, идущих на улицу Воинова с Потемкинской улицы, выхватил у меня рулевое управление и резко повернул автомашину вправо, пытаясь одновременно на ходу выброситься из автомашины. Вследствие вмешательства в управление автомашины со стороны Малия я временно потерял рулевое управление, что и привело к аварии автомашины. […] Потеряв рулевое управление после того, когда Малий выхватил у меня рулевое управление, машина пошла вправо на панель к дому. Видя это, я бросил Малия и обеими руками повернул машину влево. Машина зацепила открытой дверкой кабины о стенку дома, в результате чего в дверке было разбито стекло. Когда еще машина не остановилась, двигаясь на некотором расстоянии параллельно по стенке дома, сидевший со мной Малий выбросился из автомашины и немедленно бросился в кузов автомашины, где находился Виноградов и Борисов. Через несколько секунд, когда я еще находился в кабине автомашины, я слышал в кузове машины глухой удар, после чего находившийся в кузове машины Виноградов выбросился из машины и куда-то скрылся».

Малий вину не признал, но следствие к тому времени уже активно разрабатывало обвинительное направление. Сразу после убийства Кирова многие руководители ленинградского НКВД были осуждены за халатное исполнение служебных обязанностей, выразившихся в непринятии необходимых мер по охране товарища Кирова и недостаточности принятых. В январе 1935 года на скамье подсудимых оказались начальник ленинградского управления НКВД Ф. Д. Медведь, первый заместитель начальника ленинградского управления НКВД И. В. Запорожец, второй заместитель начальника ленинградского управления НКВД Ф. Т. Фомин, начальник 1-го отделения Оперативного отдела УГБ ленинградского управления НКВД М. И. Котомин и другие. Они получили различные сроки заключения в концлагере и лишились высоких государственных должностей.

Уже в 1937 году работникам НКВД снова припомнили освобождение потенциального убийцы. Подобная халатность при выполнении служебных обязанностей стала основанием для возбуждения новых уголовных дел, и на этот раз наказание было гораздо более строгим. Многих приговорили к расстрелу, и эти приговоры приводились в исполнение незамедлительно.

Сотрудники НКВД стали частью политики повального уголовного преследования, развернувшейся после убийства Кирова. Волна расстрелов ожидаемо докатилась до столицы, в результате чего в расстрельные списки попали ранее неприкасаемые народный комиссар внутренних дел Г. Г. Ягода, его заместитель Я. С. Агранов, а также бывшие сторонники генеральной линии партии, утратившие доверие руководства: Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и другие. В числе обвиняемых оказались многие рядовые члены партии, на которых так или иначе пало подозрение об участии в контрреволюционной деятельности. С каждым новым делом масштаб уголовного преследования увеличивался.

Репрессивная политика властей распространилась на другие группы населения: армию, органы государственной безопасности, бывших кулаков, членов антисоветских партий, семьи расстрелянных и приговоренных к другим мерам наказания. В результате пересмотра уголовных дел после смерти Сталина, начиная с 1953 года, многие из них были реабилитированы, но зачастую — посмертно. Так, в частности, произошло с 13 подсудимыми, чьи дела рассматривались в одном судебном процессе с делом Николаева. Сам Николаев как непосредственный убийца Кирова реабилитирован не был.

Дело об убийстве Кирова доследовалось еще несколько раз. После XX съезда Коммунистической партии Советского Союза (1956 год) Н. С. Хрущев создал особую комиссию под руководством председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Н. М. Шверника. Одной из целей комиссии были поиски фактов причастности к этому преступлению высшего руководства партии, в частности, непосредственно Сталина. Комиссия провела большую работу, но ее результаты так и не были опубликованы. Впоследствии, будучи уже на пенсии, Хрущев упомянул в воспоминаниях работу комиссии Шверника и высказался о главенствующей роли Сталина в убийстве его соратника:

«Комиссия при расследовании обстоятельств убийства Кирова просмотрела горы материалов и беседовала со многими людьми. При этом выявились новые факты. В то время в партии занимал видное место секретарь Северо-Кавказского краевого партийного комитета Шеболдаев. […] Как стало теперь известно, этот-то Шеболдаев, старый большевик с дореволюционным стажем, во время работы XVII съезда партии пришел к товарищу Кирову и сказал ему: «Мироныч (так называли Кирова близкие люди), старики поговаривают о том, чтобы возвратиться к завещанию Ленина и реализовать его, то есть передвинуть Сталина, как рекомендовал Ленин, на какой-нибудь другой пост, а на его место выдвинуть человека, который более терпимо относился бы к окружающим. Народ поговаривает, что хорошо бы выдвинуть тебя на пост Генерального секретаря Центрального Комитета партии». Содержание этого разговора дошло до комиссии Шверника, о чем она и доложила Президиуму ЦК. Что ответил на это Киров, я не знаю. Но стало известно, что Киров пошел к Сталину и рассказал об этом разговоре с Шеболдаевым. Сталин якобы ответил Кирову: «Спасибо, я тебе этого не забуду!» Вот заявление, характерное для Сталина: в этом «спасибо» нельзя понять, благодарит ли он Кирова за сообщение или же угрожает ему. Этот эпизод приоткрывает занавес над причиной, почему была организована затем мясорубка.»

В 1979 году бывший министр иностранных дел СССР В. М. Молотов заявил, что комиссия не обнаружила причастности Сталина к убийству Кирова, и именно поэтому Хрущев отказался публиковать результаты ее работы.

В 1990 году состоялась новая проверка обстоятельств дела. Следственная группа в составе представителей Прокуратуры, Главной военной прокуратуры и Следственного отдела КГБ СССР изучила доступные материалы и отработала «многочисленные версии убийства Кирова, в том числе о возможной причастности И. В. Сталина и органов НКВД к совершению данного террористического акта». По результатам расследования прокурорско-следственная группа составила заключение об отсутствии данных, подтверждающих причастность Сталина и органов НКВД к организации убийства Кирова. Комиссия установила, что «никакого заговора с целью убийства С. М. Кирова не существовало и это преступление было совершено одним Николаевым».

По настоящее время отдельные аспекты этого преступления вызывают дискуссии. Расследование дела с самого начала несло на себе политический отпечаток. Отбор доказательств производился предвзято, целому ряду сведений не придавали должного значения. По этой причине, по всей видимости, многие детали навсегда будут скрыты завесой тайны, а общая картина происшествия останется размытой, давая повод для новых обсуждений.

ДЕЛО ПЯТНАДЦАТОЕ

Маршал Тухачевский: военные элиты и заговоры

В конце 1934 года в Ленинграде произошло убийство первого секретаря Ленинградского обкома партии Кирова. Смерть одного из партийных руководителей послужила поводом для начала проверок и арестов сначала среди членов партии, а затем и среди других потенциально неблагонадежных элементов общества. Задержаниям подверглись многие представители НКВД, бывшие дворяне и члены их семей, бывшие офицеры императорской и белой армии, священнослужители.

Следующим ключевым событием, с которого можно отсчитывать чистку командного состава РККА, стал процесс над маршалом Советского Союза Михаилом Николаевичем Тухачевским и рядом других высокопоставленных офицеров Красной армии. Этот виток репрессий получил название «Дела антисоветской троцкистской военной организации», или «Дела военных».

Тухачевский известен как кадровый офицер с большим опытом. В годы Первой мировой войны он на фронте был ранен и захвачен в плен. Четыре попытки побега закончились неудачно, бежать из плена ему удалось только с пятого раза. В обход Германии и ее союзников в октябре 1917 года Тухачевский вернулся в Россию. Уже тогда он отличался смелостью, расчетом и выдержкой. В следующем году он вступил добровольцем в Красную армию.

Командуя армией на Восточном и Южном фронтах, Тухачевский достиг серьезных успехов. Его соединения вынудили отступить армию Колчака, что фактически означало ее планомерное преследование и постепенное уничтожение. В 1920 году Тухачевского назначили командующим Кавказским фронтом. В ходе активных действий Красной армии было сломлено сопротивление белогвардейских войск под командованием Деникина. Ключевые города — Ростов, Екатеринодар и Новороссийск — оказались в руках красноармейцев. Находясь под впечатлением от удачных действий Тухачевского, партийное руководство перебросило его на Западный фронт. Здесь его ожидало крупное поражение, которое спустя много лет вменили ему в вину.

В 1918 году в Восточной Европе на осколках Российской, Германской и Австро-Венгерской империй образовался ряд независимых государств. Самой влиятельной среди них оказалась Польша во главе с Юзефом Пилсудским. Вспоминая о временах Речи Посполитой, польское руководство заявило претензии на часть территорий Белоруссии, Украины и Литвы. На протяжении последних месяцев 1918 года и всего 1919 года польская армия предпринимала попытки вернуть эти территории под власть Польши и даже заняла опорные пункты для дальнейшего наступления на восток — города Вильно и Минск.

В начале мая 1920 года в результате наступления польская армия взяла Киев, но удерживать его полякам удавалось недолго. Уже через месяц, пока войска Западного фронта под командованием Тухачевского отвлекали внимание польских сил от главного удара Красной армии, Юго-Западный фронт во главе с А. И. Егоровым при активных действиях 1-й Конной армии С. М. Буденного освободил Киев и на этом участке фронта получил стратегическое преимущество. К началу августа войска Западного фронта вышли к границе с Польшей. Перед советским руководством возникл вопрос: остановиться или продолжить движение на Варшаву. Взвесив военные и политические риски и преимущества, выбрали второй вариант. Ленин верил, что военная угроза подтолкнет польский пролетариат к революции.

Наступление на Варшаву означало неизбежное растягивание фронта, ослабление флангов и нарушение подвоза продовольствия и боеприпасов. Главком вооруженных сил С. С. Каменев впоследствии вспоминал:

«Самая операция овладения Варшавой с севера крайне отрывала наши главные силы от ивангородского направления, куда отходили значительные силы белополяков, и затем чрезмерно растягивала наш фронт. Силы же наши, не имея возможности получить пополнения, так как железные дороги, оставленные нам белополяками, были совершенно разрушены, с каждым днём таяли. Таким образом, к моменту развязки мы шли, с каждым днём уменьшаясь в числе, в боевых припасах и растягивая свой фронт».

Тем временем, воспользовавшись слабостью Мозырской фланговой группы, польское командование нарастило на этом направлении численность войск и подготовило все условия для контрудара. 16 августа 1920 года польские войска атаковали красноармейские части, численно им уступавшие на этом участке фронта, прорвали оборону и создали угрозу окружения армий Западного фронта в районе Варшавы. Еще 11 августа главком Каменев распорядился перебросить с Юго-Западного фронта под Варшаву 1-ю Конную армию. Но командующий Юго-Западным фронтом Егоров и член Реввоенсовета фронта Сталин имели о тактике этой войны другое мнение. Приказ Каменева был исполнен с существенной задержкой: 1-я Конная армия двинулась к Варшаве только 21 августа, когда основные силы Тухачевского были уже разгромлены.

Поражение под Варшавой было ошеломляющим. Около 25 тысяч красноармейцев погибли, более 60 тысяч попали в плен, не говоря уже о захваченных орудиях, лошадях, автомобилях и амуниции. Сами поляки назвали этот успех «Чудом на Висле», подчеркнув его решающее значение в противостоянии с советской республикой.

После победы в Варшавском сражении польские войска развили успех, вышли на Неман, а 12 октября 1920 года снова овладели Минском. В тот же день представители Польши, РСФСР и УССР достигли условий перемирия. Мирный договор, завершивший советско-польскую войну, стороны подписали 18 марта 1921 года в Риге. Согласно Рижскому договору, Польше передавались обширные территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Советское правительство обязывалось выплатить Польше огромные репарации.

В ходе поисков ответственного за поражение между Троцким и Сталиным вспыхнула перепалка. Троцкий впоследствии вспоминал:

«К решающему моменту операционная линия Юго-Западного фронта разошлась с операционной линией главного Западного фронта под прямым углом. В то время как фронт Тухачевского приближался к Варшаве, Юго-Западный фронт, в состав которого входил Сталин, двигался на Лемберг. Сталин вел свою собственную войну. Он хотел во что бы то ни стало войти в Львов в то время, как Смилга и Тухачевский войдут в Варшаву. Когда предстоящий контрудар под Варшавой окончательно выяснился, главное командование приказало Егорову, командующему Юго-Западным фронтом, круто переменить направление, чтобы ударить во фланг польских войск под Варшавой и поддержать Тухачевского с фланга. Но Юго-Западное командование, поощряемое Сталиным, продолжало двигаться на запад: разве не более важно самим завладеть Львовом, чем «другим» взять Варшаву? В течение трех или четырех дней ставка не могла добиться исполнения приказа. Только в результате повторных приказов и угроз Юго-Западное командование переменило направление. Но несколько дней запоздания сыграли роковую роль.»

Спустя годы поражение в советско-польской кампании поставят в вину Тухачевскому, и это не будет мнением исключительно суда. К примеру, в интервью К. М. Симонову герой Великой Отечественной войны, маршал Советского Союза И. С. Конев рассказывал о том, какую, по его мнению, роль сыграл Тухачевский в Варшавской операции: «К его [Тухачевского. — Прим. автора] недостаткам принадлежал известный налёт авантюризма, который проявился ещё в польской кампании, в сражении под Варшавой. И. С. Конев говорил, что он подробнейшим образом изучал эту кампанию, и, каковы бы ни были ошибки Егорова, Сталина на Юго-Западном фронте, целиком сваливать на них вину за неудачу под Варшавой — Тухачевского не было оснований. Само его движение с оголёнными флангами, с растянувшимися коммуникациями и всё его поведение в этот период не производят солидного, положительного впечатления».

Поражение под Варшавой не будет прямо названо основанием предъявленных Тухачевскому обвинений. Но во время чисток в армейской верхушке многие участники советско-польской войны окажутся на скамье обвиняемых. Помимо Тухачевского, фигурантами «Дела военных» станут военачальники И. Э. Якир, И. П. Уборевич, А. И. Корк, В. К. Путна, В. М. Примаков, принимавшие непосредственное участие в боевых действиях на фронтах советско-польской кампании. А. И. Егоров погибнет в одной из следующих чисток в командующем составе армии.

В военной биографии Тухачевского есть еще одна темная страница. В 1921 году по стране прокатилась череда вооруженных мятежей. Особенно сильные волнения случились в Тамбовской губернии, страдавшей от недостатка хлеба. В мае Тухачевского назначили командующим войсками Тамбовского округа с целью подавления крестьянского восстания. Командование распорядилось в ходе операции применять химическое оружие, брать и, в случае невыполнения требований, расстреливать заложников. Войска действительно захватывали в заложники родню повстанцев, чтобы понудить последних к сдаче. Для содержания заложников в губернии была создана сеть концентрационных лагерей. Однако применения химического оружия, в результате которого погибли бы люди, не отмечают ни официальные документы, ни частные воспоминания. Вероятно, во многом это связано с тем, что в распоряжении тамбовского командования не было химической роты, способной проводить газобаллонные атаки. Волею судеб в подавлении тамбовского восстания по линии ВЧК участвовал В. В. Ульрих — будущий председатель Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР, созванного для рассмотрения дела Тухачевского.

По окончании гражданской войны Тухачевский занимал в армейской структуре советского государства различные высокие должности, проявил себя в качестве отменного теоретика военного дела. В частности, он отмечал важную роль танковых войск и авиации в исходе будущей войны. В докладе наркому по военным и морским делам К. Е. Ворошилову от 11 января 1930 года Тухачевский указывал, как, по его мнению, должны быть расставлены приоритеты в развитии Рабоче-крестьянской Красной армии: «В итоге реконструктивных мероприятий РККА должна значительно повысить свою массовость с более широким применением территориально-милиционных формирований, значительно повысить свою техническую насыщенность, создать новые пропорциональные отношения авиации и танков и путем моторизации и реконструкции военных сообщений решительно увеличить свою подвижность».

В том же докладе Тухачевский привел основные показатели, которых, с его точки зрения, должна была достичь обновленная РККА: «260 дивизий стр[елковых] и кав[алерийских], 50 дивизий АРГК плюс артиллерия большой мощности и минометы, 225 батальонов ПРГК, 40 тыс. самолетов в строю, 50 тыс. танков в строю». Напротив этих фантастических цифр Сталин оставил помету: «Поехал…» В конце доклада также рукою Сталина оставлена запись: «Видимо, лавры т. Ларина не дают спать т. Тухачевскому. Жаль…» (Ю. Ларин был известен в качестве автора невероятных идей и проектов). Действительно, проверка возможностей советской промышленности выйти на предложенные Тухачевским ориентиры показала, что потребовалось бы в несколько раз увеличить производство военной техники в ущерб развитию гражданской промышленности.

Между тем Тухачевский был назначен начальником вооружений РККА, а затем заместителем наркома обороны. В его обязанности, среди прочего, входили вопросы выстраивания стратегии развития вооруженных сил, военно-технического оснащения армии, контроля за выполнением планов вооружения армии. В 1935 году ему наряду с Буденным, Егоровым, Блюхером и Ворошиловым было присвоено звание маршала Советского Союза.

Непосредственной причиной репрессий в отношении советских военачальников послужили разногласия между двумя группами влияния в наркомате обороны; одну из этих групп возглавлял нарком обороны Ворошилов, другую — Тухачевский. Разногласия касались подходов к реформированию армии и подготовки к будущей войне. Ситуацию ярко иллюстрируют слова Жукова в его интервью Симонову:

«Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний нарком, в этой роли был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьёзно… А практически значительная часть работы в наркомате лежала в то время на Тухачевском, действительно являвшимся военным специалистом. У них бывали стычки с Ворошиловым и вообще существовали неприязненные отношения. Ворошилов очень не любил Тухачевского… Во время разработки Устава помню такой эпизод… Тухачевский, как председатель комиссии по Уставу, докладывал Ворошилову как наркому. Я присутствовал при этом. И Ворошилов по какому-то из пунктов… стал высказывать недовольство и предлагать что-то не шедшее к делу. Тухачевский, выслушав его, сказал своим обычным спокойным голосом:

— Товарищ нарком, комиссия не может принять ваших поправок.

— Почему? — спросил Ворошилов.

— Потому что ваши поправки являются некомпетентными, товарищ нарком.»

Разногласия зашли настолько далеко, что сторонники Тухачевского поставили перед Сталиным вопрос о смещении Ворошилова с должности наркома обороны. В споре двух маршалов Сталин встал на сторону Ворошилова как человека, чьи подходы наиболее соответствовали взглядам самого Сталина. Развязка не заставила себя долго ждать.

Первым звонком стал арест комкоров Примакова и Путны в августе 1936 года. Их практически в самом начале следствия причислили к некоей военно-троцкистской организации, но до поры имен соучастников они не называли. В апреле 1937 года Политбюро ЦК партии получило сообщение наркома внутренних дел Ежова о готовящемся террористическом акте в отношении советской делегации, направлявшейся в Англию по случаю коронации короля Георга VI. Под этим предлогом участие Тухачевского в делегации было отменено. 10 мая 1937 года Тухачевского понизили в должности до командующего войсками Приволжского военного округа, а уже 22 мая арестовали. В мае же под арест попали остальные участники «группы Тухачевского»: И. Э. Якир, И. П. Уборевич, А. И. Корк, Р. П. Эйдеман, Б. М. Фельдман. Не дожидаясь ареста, совершил самоубийство первый заместитель наркома обороны Я. Б. Гамарник.

Формальным поводом для ареста Тухачевского и военачальников из его окружения послужили сведения об их участии в заговоре с целью отстранения от власти действующих советских руководителей и установления военной диктатуры. Но наибольшим позором стали для Тухачевского выдвинутые против него обвинения в шпионаже в пользу Германии. Поначалу Тухачевский запирался, но после трех очных ставок согласился дать признательные показания.

26 мая Тухачевский написал следователю заявление с условиями чистосердечного признания: «Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путна и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора. Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно из вины других лиц заговора».

В тот же день, 26 мая, Тухачевский впервые признал вину: «[П]ризнаю наличие антисоветского заговора и то, что я был во главе его». В ходе короткого предварительного следствия все подозреваемые дали признательные показания. На допросе 1 июня Тухачевский подробно рассказал, как формировался заговор и кто в нем участвовал. Идейным вдохновителем заговорщиков, согласно этим показаниям, оказался ненавистный советским лидерам Троцкий, находившийся в то время в эмиграции. По долгу службы Тухачевский неоднократно присутствовал на немецких военных маневрах. В ходе очередного визита в Германию посланник Троцкого передал Тухачевскому просьбу «взять на себя задачу по собиранию троцкистских кадров в армии». Посланник также дал понять, что «Троцкий надеется на приход к власти Гитлера, а также на то, что Гитлер поддержит его, Троцкого, в борьбе с Советской властью».

Тухачевский перечислил вредительские действия, которые были предприняты его группой для снижения обороноспособности страны. В этом списке им были названы дезорганизация допризывной подготовки, организация диверсионных групп, срыв строительства железных, шоссейных и грунтовых дорог военного назначения, дезорганизация противовоздушной обороны ключевых городов, халатная приемка военной продукции, подготовка диверсионных взрывов наиболее крупных артиллерийских складов и т. п. Маршал также признался в передаче иностранным разведкам сведений о составе, вооружении и передвижениях советских войск. Он подробным образом нарисовал план поражения СССР в предстоящей войне с польско-германскими армиями и сообщил о вредительских действиях вовлеченных в заговор офицеров, которые должны были этому способствовать.

9 июня на основе признательных показаний было подготовлено обвинительное заключение. В перечень вменяемых преступлений вошла прежде всего организация военно-троцкистского заговора, направленного на «свержение советского правительства и захват власти». Подрывная деятельность заговорщиков, также упомянутая в списке обвинений, была направлена на «подготовку предательского разгрома наших армий и поражение СССР» в предстоящей войне с капиталистическими интервентами. Военачальники обвинялись в том, что они «вошли в преступную антигосударственную связь с военными кругами Германии, систематически передавали германскому генеральному штабу сведения, касающиеся организации, вооружения и снабжения Красной армии, составляющие важнейшую государственную тайну, и другие сведения шпионского характера». В вину Тухачевскому ставили разработку плана поражения Красной армии и согласование его с представителем германского генерального штаба. Каждого из перечисленных обвинений было достаточно для высшей меры наказания — расстрела.

10 июня на чрезвычайном Пленуме Верховного Суда СССР было принято решение о рассмотрении «Дела военных» Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР в составе маршалов В. К. Блюхера и С. М. Буденного, командармов Я. И. Алксниса, И. П. Белова, Б. М. Шапошникова, Н. Д. Каширина и П. Е. Дыбенко и комдива Е. В. Горячева под председательством армвоенюриста В. В. Ульриха. Военные были призваны судить себе подобных: судебное присутствие полностью составили армейские офицеры и бывшие товарищи обвиняемых!

11 июня 1937 года состоялось однодневное рассмотрение дела. Процесс проходил в закрытом порядке без вызова свидетелей, в отсутствие защитников и без права обжалования приговора. Как вели себя на суде обвиняемые, можно представить из письма Буденного на имя наркома обороны Ворошилова:

«В своем выступлении на заседании суда Якир остановился на сущности заговора, перед которым стояли задачи реставрации капитализма в нашей стране на основе фашистской диктатуры… К концу Якир заявил, что в нем сочетались два Якира. Один, дескать, советский, а другой — враг народа, шпион, предатель, диверсант, террорист — все, что хотите…

Тухачевский пытался популяризировать перед присутствующей аудиторией на суде как бы свои деловые соображения в том отношении, что он все предвидел, пытался доказывать правительству, что создавшееся положение влечет страну к поражению и что его якобы никто не слушал… Тухачевский заявил, что его, конечно, могут считать и шпионом, но что он фактически никаких сведений германской разведке не давал кроме разговоров на словах, хотя тут же признает, что это тоже шпионаж…

Уборевич в своем выступлении держался той же схемы выступления, что и Якир. Ничего нового не добавил, но пытался отрицать свое участие в заговоре до 1934 года и что до 1934 г. он-де, Уборевич, работал честно…

Корк показал, что он, будучи командующим войсками Московского военного округа, проводил при помощи Енукидзе, Ягоды, Горбачева, Векличева, Аронштама, Германовича, Егорова и Именинникова подбор командного и начальствующего состава с тем, чтобы московский гарнизон, помимо заговора в Кремле, был бы способен совершить вооруженный переворот. Для этой цели Тухачевский, Гамарник, Уборевич, Якир и он, Корк, подбирали специальные кадры…

Эйдеман на суде ничего не мог сказать, а просто поднялся и сказал, что он, Эйдеман, ничего больше, кроме того, что он показал на предварительном следствии, показать не может и признает себя виновным…

Путна — этот патентованный шпик, убежденный троцкист современного типа троцкизма, действующего под знаменем фашизма, показал, что, состоя в этой организации, он всегда держался принципов честно работать на заговорщиков и в то же самое время сам якобы не верил в правильность своих действий…

Примаков держался на суде с точки зрения мужества, пожалуй, лучше всех. Но в своем выступлении ничего кроме того, что он показал на предварительном следствии, не добавил…

Фельдман показал, что по заданию Тухачевского и Гамарника он подбирал сторонников организации на соответствующие должности. Причем, когда он однажды доложил Тухачевскому о результатах своей работы, Тухачевский был очень недоволен ею, так как Фельдман еще не завербовал никого из более [или] менее известных фигур. И поэтому, когда Фельдман лично завербовал Аппогу, Ольшанского, Вольпе и других, то этим Тухачевский остался доволен.»

По последнему слову Тухачевского понятно, что он не верил в благоприятный исход: «Преступление настолько тяжело, что говорить о пощаде трудно, но я прошу Суд верить мне, что я полностью открылся, что тайн у меня нет перед Советской властью, нет перед партией, и если мне суждено умереть, я умру с чувством глубокой любви к нашей стране, к нашей партии, к наркому Ворошилову и великому Сталину».

Уже поздним вечером 11 июня приговором Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР маршал и его сообщники были признаны виновными и приговорены к высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией имущества и лишением воинских званий. Как видно из текста резолютивной части приговора, обвинение в шпионаже (ст. 58–6 УК РСФСР) — наиболее постыдное для офицеров обвинение — не попало в окончательный перечень деяний, послуживших основанием для осуждения. Приговор был приведен в исполнение сразу после оглашения в подвале здания суда.

Дело Тухачевского раскрутило маховик репрессий в армии. По различным данным в ходе чистки армейских рядов было арестовано более 11 000 офицеров Красной армии разного уровня. Только среди высшего командования подверглись репрессиям порядка 65 % состава. Из пяти маршалов погибло трое: кроме Тухачевского, были расстреляны Блюхер и Егоров.

Аресты в армии стали одним из направлений внутренней политики, направленной на создание дисциплинированной и абсолютно послушной системы управления в различных сферах жизни страны — от партии и армии до культуры и сельского хозяйства. Методами кнута и меча создавалась монолитная система советского общества в преддверии надвигающейся большой войны.

Реабилитация последовала уже при Н. С. Хрущеве. В заключении Главной военной прокуратуры от 11 января 1957 года говорилось:

«Приговор по данному делу был вынесен только на основании показаний, данных осужденными на предварительном следствии и суде и не подтвержденных никакими другими объективными данными. Проведенной в 1956 году Главной военной прокуратурой дополнительной проверкой установлено, что дело… было сфальсифицировано, а показания, которые давали Тухачевский, Якир, Уборевич и другие на предварительном следствии и суде, были получены от них преступными методами… Проверкой по материалам Центрального Государственного особого архива МВД СССР каких-либо компрометирующих данных о Тухачевском, Якире и других не обнаружено… 31 января 1957 года на основании прокурорского заключения Военная коллегия Верховного Суда СССР отменила приговор в отношении расстрелянных военачальников.»

Созданная ЦК КПСС специальная комиссия по расследованию всех обстоятельств преследования Тухачевского и других осужденных представила в 1964 году справку, в которой подтвердила выводы Главной военной прокуратуры и Верховного Суда СССР: «Изучение уголовного дела показало, что никаких законных оснований к аресту Тухачевского, Якира, Уборевича и других военных деятелей не было. Органы НКВД арестовали их в нарушение Конституции СССР, вопреки требованиям уголовных и уголовно-процессуальных законов, без санкции прокурора или постановления суда, по прямому произволу Сталина и Ежова. В деле нет объективных доказательств, подтверждающих совершение кем-либо из обвиняемых государственных преступлений. Обвинения в этих преступлениях являются ложными и базируются лишь на противоречивых «признательных» показаниях арестованных, навязанных им работниками НКВД преступными методами проведения следствия по делу».

Дело Тухачевского от начала и вплоть до реабилитации его участников имело политический подтекст, который мешал объективно его рассмотреть. Как в ходе уголовного преследования, так и при реабилитации осужденных сильное влияние оказывал фактор политической необходимости: в 1937 году требовалось осудить военачальников, а спустя 20 лет — реабилитировать. Наслоение различных неправовых интересов в деле так и не позволило достоверно исследовать действия обвиняемых. По настоящее время отсутствие исчерпывающих свидетельств мешает объективно оценить поведение Тухачевского и его окружения. Вполне возможно, что истинные цели, мотивы и действия советских военачальников никогда не будут выяснены до конца.

ДЕЛО ШЕСТНАДЦАТОЕ

Генерал Павлов: ужас первых недель войны

Самое начало Великой Отечественной войны. Советская армия на Западном фронте встретила первый сокрушительный удар противника. Менее чем за неделю немецко-фашистские войска проникли вглубь советской территории и взяли Минск. На фоне трагических событий разыгралась личная драма командующего Западным фронтом, генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова. Его отозвали с фронта, сняли со всех должностей и подвергли уголовному преследованию. Ему вменялись трусость и преступное бездействие — обвинение, для военного предельно унизительное.

Павлов сделал головокружительную армейскую карьеру, начав рядовым-добровольцем во время Первой мировой войны и дослужившись до генерала. Служба в императорской армии, немецкий плен, участие в Гражданской войне в составе Красной армии, командование полком в конфликте вокруг КВЖД, участие в Гражданской войне в Испании, операциях на Халхин-Голе, Советско-финской войне, разработка принципов применения танковых соединений и руководство Автобронетанковым управлением Красной армии — вот основные вехи на ратном пути генерала Павлова. Вершиной его военной карьеры стало получение высшей награды СССР — звезды Героя Советского Союза.

Большая часть карьеры Павлова была связана с танковыми войсками. Он знал о военных машинах буквально все, умел ими управлять, разрабатывал тактику танкового боя, настаивал на производстве более мощных и маневренных машин. В какой-то степени Павлов оказался причастен к появлению легендарного советского танка Т-34. Хрущев в своих воспоминаниях делился впечатлениями об испытаниях новой машины под управлением Павлова:

«В 1940 году я приехал в Харьков посмотреть на испытания танка Т-34. Этот танк испытывал сам командующий бронетанковыми войсками Красной армии Павлов. Это человек прославленный, герой испанской войны. Там он выделился как боевой танкист, бесстрашный человек, умеющий владеть танком. В результате этого Сталин назначил его командующим бронетанковыми войсками. Я любовался, как он на этом танке буквально летал по болотам и пескам…»

В июне 1940 года, вступив в должность командующего Белорусским особым военным округом (после переименования — Западный особый военный округ), Павлов с головой погрузился в вопросы бытового устройства, снабжения и передислокации вверенных ему частей. Дело в том, что после присоединения Западных Белоруссии и Украины в результате сентябрьского похода Красной армии в 1939 году, граница Советского Союза сдвинулась на запад. Это потребовало ускоренного обустройства новой приграничной зоны, перемещения военных частей и их размещения на новой территории. Решением этих вопросов по большей части и занимался Павлов на должности командующего округом.

В Белорусском округе проходили учения, но, по большому счету, они сводились к отработке вариантов нападения советских войск на вражеские укрепления. Оборонительным действиям почти не уделялось внимания. Маршал Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления» описал командно-штабную игру на картах с редкой для того времени легендой — Павлов должен был отразить нападение условных немецких войск во главе с Жуковым. Решения Павлова были непоследовательными, действия невразумительными, и Жукову он проиграл.

В книге Жуков вспоминал об этом так: «Игра изобиловала драматическими моментами для восточной стороны. Они оказались во многом схожими с теми, которые возникли после 22 июня 1941 года, когда на Советский Союз напала фашистская Германия…» Да, как ни удивительно, история из штабной игры повторилась спустя полгода в реальной боевой ситуации, только противником был не товарищ по советскому генералитету, а немецкая армия.

В субботу 21 июня 1941 года, за сутки до вторжения, Павлов и начальник штаба подведомственного ему округа В. Е. Климовских докладывали руководству о подозрительных передвижениях на границе, приближении к границе немецких колонн и демонтаж в ряде мест на границе проволочных заграждений. Аналогичные данные поступали из других военных округов. С наступлением вечера начальник Генерального штаба Жуков получил из Киевского особого военного округа важные сведения, переданные перебежчиком. Немецкий ефрейтор сообщил, что на рассвете германские войска перейдут границу и развяжут войну. Жуков немедленно доложил об этом в Кремль и вместе с наркомом обороны Тимошенко убедил Сталина в необходимости приведения войск в боевую готовность.

Ближе к полуночи была подготовлена директива Генерального штаба № 1, которая предписывала войскам округов «в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе» и «все части привести в боевую готовность». Особо подчеркивалось требование «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». Директива была направлена в военные округа и последовательно спущена в армии, корпуса и дивизии. Процесс передачи директивы до непосредственных исполнителей занял несколько часов, а это означало, что время на ее исполнение предательски исчезало.

Вечером того же дня Павлов отправился в Дом офицеров в Минске на спектакль «Свадьба в Малиновке». В час ночи 22 июня ему позвонил нарком обороны Тимошенко и еще раз призвал не поддаваться на провокации: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте. Штаб соберите на всякий случай сегодня утром, может, что-нибудь и случится неприятное, но, смотрите, ни на какую провокацию не идите. Если будут отдельные провокации, позвоните».

После разговора с Тимошенко около двух часов ночи Павлов обзвонил командармов и собрал информацию о положении дел на границе и во вверенных им армиях: «От командующего 10-й армией — «все спокойно»; от 4-й армии — «всюду и все спокойно, войска выполняют поставленную вами задачу». На мой вопрос, выходит ли 22-я танковая дивизия из Бреста [для занятия оборонительных позиций вокруг города. — Прим. автора], получил ответ: «Да, выходит, как и другие части». Командующий 3-й армией ответил мне, что у него ничего нового не произошло».

В 3.30 снова позвонил Тимошенко и спросил, есть ли новости. Павлов сообщил, что связь с армиями налажена, соответствующие указания даны, и обещал наркому доложить обстановку после повторных переговоров с командармами. Меньше чем через час немецкие самолеты пересекли границу, вражеская артиллерия открыла огонь по позициям советских войск — началась война.

В первые часы войны приказов о конкретных действиях из Москвы не поступало. Только в 7.15 утра верховное командование передало директиву № 2 об уничтожении вражеских сил в районах, где они нарушили советскую границу. Но в эти часы управленческого вакуума на Западном фронте Павлов отдал приказ, который в полной мере показал смятение и разобщенность военного руководства в начале войны.

В 5.25 утра Павлов приказал: «Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю поднять войска и действовать по-боевому». Приказ не говорил, нужно ли держать оборону или переходить в наступление — расплывчатая фраза «действовать по-боевому» могла означать и то, и другое, и нечто третье. Приказ, по сути, только позволял войскам применить оружие, не дожидаясь постановки конкретных боевых задач. Возможно, настолько расплывчат он был потому, что у самого Павлова не было на такой случай никаких директив от советского армейского руководства.

Тем временем немецкие войска, двигаясь двумя клиньями к северу и югу от Белостока, окружили передовые соединения Западного фронта. В Белостокском «котле» оказались 3-я и 10-я советские армии. Войска, которым удалось отойти, попали в схожее положение восточнее Белостока, где образовалось несколько «котлов» поменьше. В районе Гродно советские корпуса предприняли попытку контрудара и вынудили противника на этом участке перейти к обороне. Начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал Ф. Гальдер в своем дневнике записал слова немецкого генерала Отта о событиях под Гродно: «Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это недопустимо». Однако локальное сопротивление Красной армии на Западном фронте не изменило общей картины развития событий.

К 25 июня первые немецкие части вышли на подступы к Минску. В течение следующих двух дней к столице Белоруссии прорвались три танковые дивизии и несколько моторизованных корпусов. Несмотря на приказ наркома обороны Тимошенко город не сдавать, 28 июня Минск пал, советские части, оборонявшие город, отошли на восток. Две танковые группировки соединились в районе Минска, образовав Минский «котел». В окружение попали остатки 3-й и 10-й армий, а также отдельные части 4-й и 13-й армий. 29 июня уже в глубоком тылу немецких войск были подавлены последние очаги героического сопротивления в Брестской крепости.

Пока в западном приграничье разворачивалась трагедия стремительного поражения, в Москве искали виновных в ней. 30 июня командующего фронтом Павлова отстранили от должности и вызвали в Москву. Павлов имел разговор с наркомом иностранных дел Молотовым и начальником Генерального штаба Красной армии Жуковым. Аудиенции у Сталина генерал не удостоился — тучи над ним сгущались. С понижением в должности до заместителя командующего Павлов отправился обратно на Западный фронт. Однако 4 июля на пути в штаб фронта, в селе Довск Гомельской области, его машину остановили, и генерала отправили в Москву. По всей видимости, решение о его аресте у высшего руководства страны созрело окончательно.

Павлова обвинили в антисоветском военном заговоре, предательстве интересов Родины, нарушении присяги и нанесению ущерба боевой мощи Красной армии. Согласно вменявшейся генералу статье 58–1б УК РСФСР, измена Родине, совершенная военнослужащим, каралась высшей мерой наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества. Также Павлову вменяли преступление, подпадающее под статью 58–11 УК РСФСР — организационную деятельность, направленную к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений; эта статья предусматривала то же самое наказание, что и предыдущая. Наряду с генералом Павловым по делу проходили другие военачальники Западного фронта: начальник штаба Западного фронта В. Е. Климовских, начальник связи штаба того же фронта А. Т. Григорьев и командующий 4-й армией А. А. Коробков.

Развивая тему заговора, следователи связывали Павлова с врагами народа командармом 1-го ранга И. П. Уборевичем и генералом К. А. Мерецковым. В 1937 году Уборевич проходил по делу Тухачевского, ставшему началом чистки в армии. Ему, как и другим, входившим в предполагаемый близкий круг заговорщиков, было предъявлено обвинение в измене Родине и заговоре, завершившееся расстрелом. Мерецков несколько лет работал вместе с Уборевичем, высоко оценивал его вклад в воспитание советских командиров разного ранга и уже поэтому не мог не попасть под подозрение.

Как и Павлов, Мерецков был обвинен в контрреволюционной деятельности. В ходе следствия Мерецков показал, что в 1936 году, будучи в командировке в Испании, способствовал карьерному росту Павлова: «…Уборевич меня информировал о том, что им подготовлена к отправке в Испанию танковая бригада и принято решение командование бригадой поручить Павлову. Уборевич при этом дал Павлову самую лестную характеристику…» Так устанавливалась связь между расстрелянным за предательство Уборевичем и его учениками — Мерецковым и Павловым.

По счастливому случаю Мерецкову удалось избежать смертного приговора. После того, как он в августе 1941 года написал покаянное письмо Сталину, его освободили и направили на фронт. Павлову такая участь не была суждена.

На первых допросах Павлов объяснял военный провал объективными причинами — численным и техническим превосходством противника и неожиданностью удара:

«На Брестском направлении против 6-й и 42-й дивизий обрушилось сразу 3 механизированных корпуса, что создало превосходство противника, как численностью, так и качеством техники. Командующий 4-й армией Коробков, потеряв управление и, по-видимому, растерявшись, не смог в достаточной мере закрыть основного направления своими силами, хотя бы путем подтягивания на это направление 49-й дивизии. На 6-ю и 42-ю дивизии на этом же Брестском направлении противником была брошена огромная масса бомбардировочной авиации. По докладу Коробкова [командующий 4-й армией. — Прим. автора], эта авиация со всей тщательностью обрабатывала расположение нашей пехоты, а пикирующие бомбардировщики противника выводили из строя орудие за орудием. Господство авиации противника в воздухе было полное, тем паче что наша истребительная авиация уже в первый день одновременным ударом противника ровно в 4 часа утра по всем аэродромам была в значительном количестве выбита, не поднявшись в воздух. Всего за этот день выбито до 300 самолетов всех систем, в том числе и учебных. Все это случилось потому, что было темно и наша авиация не смогла подняться в воздух.»

Однако уже на следующем допросе Павлов признал свою вину в бездеятельности и халатности, допущенных в последние дни перед началом войны:

«…мною был дан приказ о выводе частей из Бреста в лагеря еще в начале июня текущего года, и было приказано к 15 июня все войска эвакуировать из Бреста. Я этого приказа не проверил, а командующий 4-й армией Коробков не выполнил его, и в результате 22-я танковая дивизия, 6-я и 42-я стрелковые дивизии были застигнуты огнем противника при выходе из города, понесли большие потери и более, по сути дела, как соединения не существовали.

В отношении строительства УРов [укрепленных районов. — Прим. автора] я допустил со своей стороны также преступное бездействие… В результате моей бездеятельности УРы к бою готовы не были…

Я допустил беспечность с выдвижением войск к границе. Вместо того чтобы, учитывая обстановку за рубежом, уже в конце мая месяца вывести все свои части на исходное положение и тем самым дать возможность принять правильные боевые порядки, я ожидал директив Генштаба, пропустил время, в результате чего затянул сосредоточение войск, так что война застала большую половину сил на марше в свои исходные районы…

В отношении складов. Я допустил схематическое утверждение складов, приближенных к границе на 50–60 км. В результате этого склады были в первые же два дня подожжены авиацией противника или наши войска вынуждены были, отходя, рвать их сами.

В отношении авиации. Я целиком доверил на слово рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а на аэродромах по отдельным самолетам, не проверил правильность доклада командующего ВВС Копца и его заместителя Таюрского, допустил преступную ошибку, что авиацию разместили на полевых аэродромах ближе к границе, на аэродромах, предназначенных для занятий на случай нашего наступления, но никак не обороны. В результате таких действий в первый же день войны авиация понесла огромные потери, не успев подняться в воздух из-за краткости расстояния от госграницы до аэродрома…

Таким образом, я признаю себя виновным в том, что благодаря своей бездеятельности я совершил преступления, которые привели к поражению Западного фронта и большим потерям в людях и материальной части, а также и к прорыву фронта, чем поставил под угрозу дальнейшее развертывание войны.»

Участие в антисоветском заговоре с целью военного предательства Павлов также поначалу не подтверждал: «Ни от кого задания открыть Западный фронт я не получал…» Но в дальнейшем и в этом Павлов был вынужден сознаться: «Действительно основной причиной поражения на Западном фронте является моя предательская работа как участника заговорщической организации».

Подготовленное 21 июля 1941 года обвинительное заключение делало акцент на преступном бездействии подсудимых. Обвинения в заговоре и антисоветской деятельности, хотя и упоминались, отошли на второй план и не были положены в основу уголовного дела. Командующий фронтом Павлов и начальник штаба Климовских обвинялись в том, что, «являясь участниками антисоветского военного заговора, предали интересы Родины, нарушили присягу и нанесли ущерб боевой мощи Красной Армии, то есть в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58–1б, 58–11 УК РСФСР». Из обвинительного заключения также следовало, что начальник связи Григорьев «не организовал работу связи фронта, в результате чего было нарушено управление войсками и взаимодействие частей», а командарм Коробков «преступно бездействовал, в результате чего вверенные ему силы понесли большие потери и были дезорганизованы», т. е. они совершили преступление, предусмотренное статьей 193–17б УК РСФСР.

22 июля 1941 года в ходе рассмотрения дела в Военной коллегии Верховного Суда СССР действия Павлова и его соратников были переквалифицированы еще более радикально. Теперь в обвинительном заключении значились «халатное отношение к службе» (статья 193–17б УК РСФСР) и «действия по сдаче вверенных военных сил и оставлению неприятелю средств ведения войны вопреки военным правилам» (статья 193–20б УК РСФСР). Дело слушалось ночью в закрытом формате, без участия свидетелей и защитников, без права обжалования судебного решения. На заседании председательствовал глава Военной коллегии армвоенюрист В. В. Ульрих — тот же, что председательствовал на судебном процессе по делу Тухачевского.

Во время судебного допроса Павлов сознался в бездеятельности при командовании Западным округом: «Я признаю себя виновным в том, что не успел проверить выполнение командующим 4-й армией Коробковым моего приказа об эвакуации войск из Бреста. Еще в начале июня месяца я отдал приказ о выводе частей из Бреста в лагеря. Коробков же моего приказа не выполнил, в результате чего три дивизии при выходе из города были разгромлены противником. Я признаю себя виновным в том, что директиву Генерального штаба РККА я понял по-своему и не ввел ее в действие заранее, то есть до наступления противника. Я знал, что противник вот-вот выступит, но из Москвы меня уверили, что все в порядке, и мне было приказано быть спокойным и не паниковать. Фамилию, кто мне это говорил, назвать не могу [нарком обороны С. К. Тимошенко. — Прим. автора]».

Интересно, что подсудимый Коробков в судебном заседании отрицал показания, данные против него Павловым: «Показания Павлова я категорически отрицаю. Как может он утверждать это, если он в течение 10 дней не был у меня на командном пункте. У меня была связь со всеми частями, за исключением 46-й стрелковой дивизии, которая подчинялась мехкорпусу. На предварительном следствии меня обвиняли в трусости. Это неверно. Я день и ночь был на своем посту. Все время был на фронте и лично руководил частями. Наоборот, меня все время обвиняло 3-е Управление в том, что штаб армии был очень близок к фронту».

В последнем слове Павлов отказался от своих показаний о ведении контрреволюционной деятельности, высказал мнение о причинах поражения в первые дни войны и постарался примирить свои слова с показаниями командарма Коробкова:

«Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от 7 июля 1941 г., и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника. Количество пехотных дивизий не обеспечит победы над врагом. Надо немедленно организовывать новые противотанковые дивизии с новой материальной частью, которые и обеспечат победу.

Коробков удара трех механизированных дивизий противника выдержать не мог, так как ему было нечем бороться с ними.

Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал.

В отношении укрепленных районов. Я организовал все зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедленно.

Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне.»

Членам суда понадобилось около трех часов, чтобы рассмотреть дело и вынести решение. Военная коллегия Верховного Суда СССР признала подсудимых виновными во вменяемых им преступлениях и назначила наказание в виде смертной казни с конфискацией имущества и лишением воинского звания. Приговор был приведен в исполнение немедленно.

Сталин, вступивший в должность наркома обороны, по горячим следам издал приказ № 0250 от 28 июля 1941 года, в котором подвел итог судебного разбирательства: «Таким образом, Павлов Д. Г., Климовских В Е., Григорьев А. Т. и Коробков А. А. нарушили военную присягу, обесчестили высокое звание воина Красной Армии, забыли свой долг перед Родиной, своей трусостью и паникёрством, преступным бездействием, развалом управления войсками, сдачей оружия и складов противнику, допущением самовольного оставления боевых позиций частями нанесли серьёзный ущерб войскам Западного фронта».

Приказ преследовал в первую очередь воспитательные цели и в целом сам по себе говорил о показательном характере проведенного расследования: «Предупреждаю, что и впредь все нарушающие военную присягу, забывающие долг перед Родиной, порочащие высокое звание воина Красной Армии, все трусы и паникёры, самовольно оставляющие боевые позиции и сдающие оружие противнику без боя, будут беспощадно караться по всем строгостям законов военного времени, невзирая на лица. Приказ объявить всему начсоставу от командира полка и выше».

В 1957 году, в «эпоху реабилитации», военная коллегия Верховного Суда СССР отменила приговор. Дело было прекращено за отсутствием состава преступления, Павлов и его соратники восстановлены в званиях и наградах. Так завершилось дело, показавшее атмосферу первых месяцев войны — горестных, безумных и отчаянных.

ДЕЛО СЕМНАДЦАТОЕ

Олег Пеньковский: Британия, Штаты и Карибский кризис

Фамилия Олега Владимировича Пеньковского надолго стала нарицательной в значении «шпион и предатель». Будучи сотрудником Главного разведывательного управления (ГРУ), он одновременно работал на американскую и британскую разведки. По некоторым данным, его деятельность повредила прежде всего обороноспособности его родной страны. В то же время на Западе его считают человеком, предотвратившим переход Карибского кризиса в фазу «горячей» войны. Стоит рассмотреть внимательнее, что же привело к рождению «двойной правды» о героическом агенте и ужасном шпионе.

Пеньковский застал окончание Великой Отечественной войны. Он служил сначала адъютантом командующего артиллерией 1-го Украинского фронта генерала С. С. Варенцова, а затем командиром гвардейского артиллерийского полка того же фронта. Во время службы между начальником и подчиненным сложились дружеские, доверительные отношения, которые в середине 1950-х годов помогли Пеньковскому устроиться на работу в Военную академию имени Ф. Э. Дзержинского. Через несколько лет шпионское дело Пеньковского серьезно подорвет репутацию Варенцова, и, хотя генерал оказывал поддержку Пеньковскому задолго до вербовки последнего иностранными спецслужбами, Варенцова снимут с постов, понизят в звании (с главного маршала артиллерии до генерал-майора) и лишат звания Героя Советского Союза.

К середине 1950-х годов Пеньковский был уже сотрудником Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. В 1955 году его впервые направили в зарубежную командировку в Турцию, где в течение нескольких месяцев он вел разведывательную работу в должности помощника военного атташе при советском посольстве. Служба в Турции закончилась провалом. По одной из версий, он начал слишком активно предлагать иностранным дипломатам советские военные секреты, чем вызвал смятение и подозрения.

На короткое время его уволили со службы в ГРУ, но в 1957 году взяли обратно в обход решения начальника ГРУ И. А. Серова. В одной из последующих зарубежных командировок Пеньковский познакомился с женой и дочерью Серова, навязался к ним на прогулку и по прибытии в Москву явился в гости с подарками. Впоследствии это «знакомство» сослужило начальнику ГРУ плохую службу.

Агентурную работу Пеньковский вел под прикрытием Государственного Комитета Совета Министров СССР по координации научно-исследовательских работ. Его устроили в Управление внешних сношений Комитета, которое занималось научно-техническим сотрудничеством с другими государствами и международными организациями. Целью его деятельности в Комитете стала разработка и вербовка иностранных агентов, а также сбор иностранных технологических секретов для их использования в советской военной промышленности. На одной из встреч с иностранными бизнесменами, организованной Комитетом, Пеньковский познакомился с Гревиллом Винном, ставшим впоследствии основным получателем собранных Пеньковским секретных данных.

Вербовка советского агента западными спецслужбами произошла во время его первой командировки в Лондон в апреле 1961 года. Гревилл Винн свел его с представителями английской и американской разведок. В ходе первой встречи в лондонском отеле «Маунт Ройял» его познакомили с условиями агентурной работы. Во время следующих встреч в той же гостинице ему передали фотокамеру для изготовления микропленок и объяснили правила фотографирования и передачи собранной информации. Связующим звеном для передачи агентурных данных определили Винна, периодически бывавшего в Советском Союзе под видом организатора или участника международных выставок.

Ценные сведения о советских спецслужбах Пеньковский начал давать на первой же встрече. Ему представили несколько тысяч фотографий, на которых он опознал несколько сотен сотрудников КГБ и ГРУ. Пеньковский сам выступил с инициативой стать информатором иностранных разведок. Типичные для вербовки случаи подкупа и устрашения компроматом к нему не применялись. Ему обещали гражданство, высокую должность в разведке США или Великобритании, защиту от возмездия со стороны советских спецслужб.

Во время второй поездки в Лондон в июле — августе 1961 года Пеньковский, будучи уже двойным агентом, передал микропленки с отснятыми секретными данными и познакомился с запасным посредником, которому следовало передавать материалы в отсутствие Винна в Москве. Им стала Дженет Чизхолм, жена британского дипломата в СССР, и агента британской разведки Ролангера Чизхолма. Пеньковского ознакомили с принципами работы на радиоустройстве для передачи агентурных данных.

Среди английских и американских агентов, работавших с Пеньковским, постепенно наметился раскол. Одни, несмотря на одержимость Пеньковского обещанными роскошью, титулами и званиями, считали его сведения ценными и достоверными. Другие полагали, что Пеньковский не просто врет и вводит их в заблуждение, но является опасным агентом КГБ, внедренным в западные спецслужбы с целью их дезинформации. Призывы второй группы проверить советского агента на детекторе лжи не встретили поддержки — Пеньковский испытывал неизменное недоверие к подобной технике, что ставило под угрозу дальнейшую конспиративную работу.

Вскоре, однако, представился случай проверить надежность сведений Пеньковского. В августе 1961 года при попустительстве властей западных стран советские военные блокировали Западный Берлин, возведя на линии раздела города укрепления из бетонных блоков и колючей проволоки. Иностранные спецслужбы пребывали в полном неведении относительно планов и действий советской стороны. Вскоре оказалось, что Пеньковский в своих донесениях предупреждал о таком развитии событий, но ввиду недостаточно оперативной связи эти сведения поступили уже после того, как Берлинскую стену начали сооружать. Так западные агенты убедились, что получаемым от советского коллеги данным можно доверять.

Третья командировка, в ходе которой Пеньковский передал секретные материалы, состоялась в сентябре того же года. Будучи отправлен в Париж, он провел несколько встреч с представителями американской и британской разведок и получил указания о подборе новых тайников для бесконтактной передачи агентурных данных. Кроме того, ему сообщили, какие именно материалы от него ждут и каким следует отдавать предпочтение.

Информация, которой от него ждали, касалась технических характеристик новинок отечественного вооружения, мест их размещения и т. д. Будучи сотрудником ГРУ и работником Комитета по координации научно-исследовательских работ, Пеньковский имел доступ в библиотеки научно-технической литературы для служебного пользования и мог добывать данные из источников, к которым имел непосредственный доступ. На Запад передавались публикации ведомственного журнала «Военная мысль», имевшего гриф «Для служебного пользования». Материалы из спецбиблиотек ГРУ и ракетно-артиллерийского управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР он приносил домой и копировал с помощью фотокамеры.

Как пленки, так и другие документы передавались в Москве при коротких встречах с посредниками, в командировках за рубеж и через серию тайников, один из которых был устроен в надгробии Сергея Есенина на Ваганьковском кладбище. В частности, передача секретных материалов через супругу британского посольского служащего Дженет Чизхолм происходила по следующему сценарию. Женщина прогуливалась с детьми в определенном месте Москвы. Проходя мимо, Пеньковский заинтересовывался младенцем в коляске и дарил ему коробку из-под конфет, в которой находились отснятые микропленки. Этим способом Пеньковский передавал секретные данные несколько раз.

Вовлечение Дженет Чизхолм несло в себе определенный риск разоблачения: с семейством Чизхолм поддерживал знакомство сотрудник британской разведки Джордж Блейк, работавший на советские спецслужбы. Он мог узнать о существовании двойного агента в ГРУ и способствовать его разоблачению. Но раскрыли Пеньковского более прозаичным образом.

Служащие британского посольства и члены их семей находились под круглосуточным наблюдением. Несколько встреч Пеньковского с английскими подданными, пусть даже кратковременных, насторожил оперативников. За ним установили слежку. Наблюдение за квартирой Пеньковского велось из чердачного помещения дома, расположенного на другом берегу Москвы-реки. Также на балконе квартиры этажом выше сотрудники КГБ установили видеокамеру, снимавшую окно в квартире подозреваемого. Для управления видеокамерой от дома, из которого вели наблюдение, по дну Москвы-реки проложили специальный кабель.

После того, как контакты Пеньковского с Дженет Чизхолм подтвердились, выезд за границу был для него закрыт. Однако это не мешало ему делиться собранной информацией с иностранными агентами, приезжавшими в Москву. Он неоднократно встречался с иностранцами в гостиничных номерах и посещал посольства Великобритании и США. В июне 1962 года по прибытии в Москву британского связного Гревилла Винна Пеньковский передал ему сведения, собранные к тому времени.

В ходе оперативных действий его периодические контакты с иностранными посредниками, разумеется, вскрылись. Камера на балконе запечатлела, как Пеньковский на подоконнике производил микросъемку секретных материалов. При тайном обыске в квартире Пеньковского оперативники обнаружили шпионскую аппаратуру, подготовленные к передаче материалы, замаскированные под пачку сигарет, и другие атрибуты сбора секретных сведений. В течение нескольких месяцев за ним наблюдали, подозревая работу разветвленной агентурной сети. Когда же стало окончательно ясно, что он работал один, решение о задержании преступника не заставило себя долго ждать.

Шпиона взяли после того, как отменили запланированную командировку в США в связи с недомоганием подозреваемого, умело подстроенным оперативниками, и последующей госпитализацией. Арестовали Пеньковского 22 октября 1962 года. На первых же допросах он начал давать признательные показания. Он заверил следователей в раскаянии и желании искупить свою вину работой на советскую разведку. Позднее в Будапеште был задержан и его главный посредник — Винн.

В ходе следствия Пеньковский рассказал о системе опознавательных знаков, позволяющих сообщить иностранным агентам о закладке тайника. Следователи провели эксперимент, призванный подтвердить правдивость показаний. Во время эксперимента следователи заложили в тайник спичечную коробку, в которую поместили изъятое при аресте шпионское донесение. После этого следователи поставили черную черту на определенном столбе по Кутузовскому проспекту и позвонили по двум телефонам. В первом случае абонент назвал фамилию «Дэвисон», во втором «Монтгомери». И система сработала! Через полчаса возле столба появился помощник военно-воздушного атташе США Дэвисон и осмотрел метку. А спустя 6 часов неизвестный мужчина забрал из тайника находившуюся там спичечную коробку. Когда его задержали, им оказался сотрудник посольства США Джэкоб. Показания Пеньковского полностью подтвердились.

Арестованный сообщил и о других условных знаках, используемых при контактах с представителями западных спецслужб. Так, для вызова иностранных разведчиков к тайнику Пеньковский должен был в понедельник в условленное время дважды в течение минуты позвонить по определенному номеру телефона и после третьего гудка повесить трубку. В случае невозможности заложить тайник следовало поставить на столбе черный крест, позвонить по номерам телефона и трижды сильно подуть в трубку. В случае выезда за границу Пеньковский должен был опустить в почтовый ящик открытку с видом на ВДНХ, адресованную в Лондон на имя мисс Р. Хаук, с текстом: «Очень интересно провожу время и наслаждаюсь. Здесь так много интересного, что трудно даже решить, с чего начать! Скоро увидимся. Джон». А если бы Пеньковский сменил место работы, открытка с видом на Котельническую набережную уже на имя миссис Н. Никсон должна была содержать следующий текст: «Прекрасно провожу время и даже обнаружил, что мне нравится водка. Москва на самом деле выглядит так, и Вам следовало бы увидеть размеры улиц. Все новости расскажу по приезде. С любовью. Дик».

Мотивы, побудившие его работать на иностранные разведки, Пеньковский объяснял так: «Я являлся носителем многих недостатков: был завистлив, себялюбив, тщеславен, имел карьеристские тенденции, любил ухаживать за женщинами, имел женщин, с которыми сожительствовал, ходил по ресторанам — словом, любил легкую жизнь. Все эти пороки подточили меня, и я сорвался… стал негодным человеком и предателем».

После совершения всех следственных проверок Пеньковского обвинили в совершении преступления, предусмотренного п. «а» ст. 64 УК РСФСР «Измена Родине», состав преступления предусматривал смертную казнь. Гревилл Винн обвинялся по ст. 65 УК РСФСР «Шпионаж» — разница определялась гражданством преступника. Советские граждане, работавшие на иностранные разведки, подвергались наказанию за измену Родине, иностранные граждане и лица без гражданства — за шпионаж.

В период с 7 по 11 мая 1963 года дело Пеньковского и Винна рассматривалось Военной коллегией Верховного Суда СССР. Как отмечают исследователи, открытые судебные заседания напоминали театральную постановку с отточенными диалогами, безупречной дикцией подсудимого и подробной видеосъемкой процесса. В судебном заседании Пеньковский подтвердил свои показания и полностью признал вину. В ходе судебного допроса государственный обвинитель поинтересовался у подсудимого финансовой заинтересованностью того в агентурной работе, на что получил обескураживающий ответ, который только подчеркнул одержимость Пеньковского шпионской деятельностью:

«Мне предлагались деньги в рублях. Я говорил, что мне сейчас деньги не нужны, у меня есть достаточно своих накоплений в семье и я никакой нужды в деньгах, а также в валюте в настоящее время не испытываю. Деньги мне предлагались несколько раз, но я не брал ни копейки. И для меня явилось неожиданностью, когда мне прислали 3 тысячи рублей в коробке от набора спичек. Из них я купил на сумму 500–600 рублей различные подарки — серебряные чернильницы и т. д. — каждому из разведчиков, часть из этой суммы я потратил на пребывание Гревилла Винна, а 2 тысячи рублей завернул и возвратил Гревиллу Винну для передачи разведчикам.»

В обвинительной речи главный военный прокурор А. Г. Горный прежде всего оценил общее количество переданных западным спецслужбам материалов: «Для характеристики масштабов преступной деятельности Пеньковского достаточно сказать, что он передал 106 экспонированных фотопленок по 50 кадров каждая, то есть более 5 тысяч фотоснимков с различными данными, представляющими интерес для империалистических разведок». Прокурор также отметил противоречивую натуру Пеньковского, подтолкнувшую его к измене: «Он здесь распинался в своей любви к Родине, рассыпался в чувствах благодарности за ее дары, которые его опьяняли. Но все эти слова на мрачном фоне его предательства — сплошное лицемерие и ханжество. Нельзя совместить несовместимое: любовь и вероломство!»

Приняв во внимание «степень участия подсудимого Гревилла Винна в совершенных тяжких преступлениях против Советского Союза», обвинение запросило для иностранного связного наказание в виде 10 лет лишения свободы. В отношении же судьбы Пеньковского прокурор задал риторический вопрос, на который тут же нашелся ответ: «… Где найти меру тяжести и подлости совершенных им деяний? Конечно, защита будет искать смягчающие его вину обстоятельства, будет ссылаться на его участие в войне, на его признание и раскаяние, но я не смогу с ней согласиться. Есть такие преступления, которые уже нельзя ничем искупить. Я не вижу в этом вопросе никакой альтернативы, никакого выбора. Предателю и шпиону, продавшему свое Отечество, нет места на земле, и я требую приговорить Пеньковского к смертной казни». После этих слов в зале суда раздались бурные, продолжительные аплодисменты.

Адвокат Пеньковского К. Н. Апраксин действительно акцентировал внимание суда на полном признании подсудимым его вины, чистосердечном раскаянии и деятельной помощи следствию. Боевые заслуги подсудимого, ранения, награды, лояльность политике партии и советского правительства, положительные служебные характеристики, многочисленные поощрения, иждивенчество двоих детей и матери — вот неполный список того, на что указывал адвокат, добиваясь смягчения наказания. Последние слова в судебной речи защитника указывали на главную цель его работы — не допустить назначения смертной казни: «Товарищи судьи! В жизни человека бывают ошибки и падения. Они бывают разные, но искреннее раскаяние в совершенном, желание искупить вину, безупречное прошлое и много хорошего, сделанного Пеньковским ранее, при всей глубине его падения дают основание просить о снисхождении. Я прошу вас сохранить Пеньковскому жизнь».

11 мая 1963 года был оглашен приговор. Пеньковский был признан виновным в измене Родине. Суд не принял во внимание ни одно из многочисленных смягчающих обстоятельств и назначил максимально возможное наказание — расстрел. Приговор кассационному обжалованию и опротестованию не подлежал. Ходатайство Пеньковского о помиловании было отклонено, и приговор был приведен в исполнение 16 мая в расстрельной комнате Бутырской тюрьмы. Винн получил восемь лет лишения свободы, однако спустя год его обменяли на разоблаченного советского разведчика.

До сих пор до конца неизвестен объем и характер переданных Пеньковским секретных сведений, и потому неясны последствия шпионажа. Определенно, ущерб был нанесен значительный. Известно, в частности, что в 1961 году США начали размещение своих ракет средней дальности в Турции. Ответный шаг СССР по установке советских ракет на Кубе привел к вспышке напряженности, известной как Карибский кризис. По неподтвержденным данным, переданные Пеньковским сведения о технических характеристиках ракет и планах их размещения на Кубе позволили американской разведке вовремя принять ответные меры и начать урегулирование.

22 октября 1962 года, в тот самый день, когда Пеньковский был арестован, президент США Дж. Кеннеди обратился к нации и рассказал о советских ракетах на Кубе. За два дня до этого американцы блокировали Остров Свободы, чтобы воспрепятствовать поставкам советского оружия. Кеннеди написал письмо Хрущеву, в котором назвал эти меры необходимыми для обеспечения безопасности в Западном полушарии. Начались напряженные переговоры между лидерами двух сверхдержав. Согласно достигнутым договоренностям, Советский Союз демонтировал ракеты на Кубе, а США убрали свои ракеты с территории Турции. Вполне вероятно, что при более позднем обнаружении американцами ракет на Кубе ситуация могла выйти из-под контроля.

Раскрытие шпионажа Пеньковского внесло изменения в расстановку политических сил в стране. Глава ГРУ Серов на волне этого разоблачения был отправлен в отставку. Роль сыграла не только служебная подчиненность, но и личные контакты жены и дочери Серова с Пеньковским во время лондонской командировки и после нее в Москве. А в результате смещения Серова Хрущев потерял «своего человека» на ключевом посту, что в конечном итоге приблизило его отстранение от власти в 1964 году.

ДЕЛО ВОСЕМНАДЦАТОЕ

Теракт в метро: устрашение ради независимости

В первой декаде января 1977 года в Москве и по всей стране заканчивались школьные каникулы, шли последние новогодние елки. До Олимпийских игр оставалось еще 3 года, но их приближение уже ясно ощущалось. В такой расслабленной обстановке в субботу 8 января 1977 года в Москве менее чем за час прогремело три взрыва.

Первый взрыв сотряс электропоезд метро на перегоне между станциями Измайловская и Первомайская в 17.33. Через полчаса, в 18.05, в совершенно другом районе Москвы — в магазине на ул. Дзержинского (сейчас ул. Большая Лубянка) — под прилавком прогремел второй взрыв. Еще спустя 5 минут, в 18.10, раздался третий взрыв — в урне на ул. 25 Октября (сейчас ул. Никольская).

Жертвами этих взрывов стали 44 человека, 7 из которых погибли. Больше всего смертей принес взрыв в метро, несмотря на то что бомба взорвалась на наземном перегоне между станциями и ударная волна рассеялась в открытом пространстве, не причинив сокрушительного вреда. Если бы взрыв прогремел во время движения электропоезда в туннеле, жертв было бы неизмеримо больше. Последствия второго и третьего взрывов хоть и выглядели ужасающими, но оказались куда более щадящими. Взрыв в магазине обернулся всего лишь несколькими ранеными, а разрушительные последствия третьего взрыва предотвратила монолитная конструкция урны. Среди пострадавших были и дети. От взрыва погиб десятиклассник Коля Абузяров, приехавший в столицу на каникулы.

Уже тогда случившееся стали называть терактом. Было понятно, что взрывы имеют много общего и, по всей видимости, совершены одними и теми же людьми. Следствие по объединенному делу обозначили кодовым названием «Взрывники». Ведение розыскной работы поручили сотрудникам КГБ. Из них сформировали оперативно-следственную группу во главе с В. Н. Удиловым. Впоследствии Удилов оставил подробное описание поиска преступников в книге «Записки контрразведчика. (Взгляд изнутри)».

Начался всесоюзный розыск виновных. Органы КГБ СССР получили команду в обязательном порядке проверять каждого задержанного на причастность к московским взрывам. Теперь любой, кто покажется подозрительным, мог быть задержан для выяснения личности и причин сомнительного поведения. Так в ходе массовых проверок были почти случайно раскрыты многие преступления, которые тем не менее не имели никакой связи с трагическими событиями в столице.

Опрос свидетелей не дал значимых результатов. Никто не вспомнил преступников, заложивших взрывные снаряды или выдавших себя подозрительным поведением. Поэтому основная надежда возлагалась на исследование вещественных доказательств. На месте взрывов тщательно собирались остатки бомб и осколки их оболочек. В пострадавшем вагоне метро сняли обшивку в поисках застрявших в ней частей взрывного устройства. При взрыве на ул. 25 Октября остатки бомбы вылетели из чугунной урны вверх и упали в снег на крыше соседнего дома; следователям пришлось аккуратно собрать снег в коробки, растопить его и таким образом получить нужные вещдоки.

Первой зацепкой стала емкость, которую преступники наполнили убойной начинкой. Обнаруженные осколки показали, что для размещения бомбы использовалась чугунная утятница с крышкой, которую прикрепили к корпусу стальными шпильками. Поиск завода-изготовителя занял два месяца, пока мастер Харьковского завода ленто-транспортного оборудования не узнал в остатках посудины свою продукцию. Именно такие утятницы были выпущены ограниченной партией и продавались в основном как подарочные на Украине, юге Советской России и в Закавказье. Среди конкретных городов фигурировали тот же Харьков, Ростов-на-Дону и Ереван.

Далее следователи выяснили, что скреплявшие корпус и крышку утятницы стальные шпильки произведены на Контакторном заводе в Ивановской области. В списке направлений, куда поступала продукция этого завода, оказалось 12 городов. Следователи провели аналогичное выяснение для других частей и материалов, из которых состояли взрывные устройства (болты, гайки, провода и т. п.) и сравнили повторяемость городов-потребителей. Чаще других снова повторялись Харьков, Ростов-на-Дону и Ереван.

Среди осколков были обнаружены металлические детали, которые преступники добавили в механизм для увеличения поражающей силы взрыва. Химический анализ осколков показал природную примесь мышьяка. Исходя из особенностей вещества, экспертам вскоре удалось установить рудник, где добывалась руда для этих деталей: Камыш-Бурунское месторождение в Крыму, недалеко от Керчи. Поставки металла с этого рудника ограничивались Украиной, Закавказьем и Литвой. Эти данные позволили сузить круг поиска до юга Украины, России и Закавказских республик, среди которых наиболее часто повторялась Армения.

Все эти сведения позволили отклонить первую версию случившегося, предполагавшую причастность мстительных москвичей, высланных «за сто первый километр» за совершенные проступки. Сложно представить, что теракты готовились в Подмосковье с применением материалов, закупленных в Закавказье, Украине или Литве.

Далее следователи предположили, что взрывы могли стать проявлением сепаратистских настроений, неизменно существовавших на окраинах Советского Союза. В некоторых украинских областях теплилось националистическое движение, в Литве действовали литовские экстремисты, в Армении пустили корни националистическая организация «Дашнакцутюн» и подпольная Национальная объединенная партия Армении. По версии следствия, преступные мотивы нужно было искать именно в растущем недовольстве союзных республик политической ситуацией в стране.

Несколько раз розыск преступников направлялся по ложному пути. Например, это случилось, когда в Тамбове в доме лесника Лобова при открытии почтовой посылки прогремел мощный взрыв, от которого погибла его семья. При обыске у главного подозреваемого, сторожа лесоводческого хозяйства Платова, был обнаружен часовой механизм, похожий на тот, который использовался в бомбах при взрывах в Москве. Вскоре местная милиция получила от него чистосердечное признание не только в убийстве семьи лесника, но и в совершении московских терактов. Прибывшие в Тамбов следователи КГБ допросили Платова по обстоятельствам взрывов. Подозреваемый сбивался, давал невнятные ответы, в целом показал полную неосведомленность в деталях происшествия. Стало очевидно, что тамбовская милиция «уговорила» Платова взять на себя вину за московские теракты. Покушение на лесника Лобова он действительно совершил по мотивам мести за издевательское отношение, но к взрывам в столице оказался непричастен.

Важной предпосылкой к раскрытию дела «Взрывников» стало установление места производства сумки, в которую была помещена бомба при взрыве в московском метро. По найденным на месте взрыва остаткам материала составили изображение предполагаемой сумки и распространили его среди сотрудников КГБ по всей стране. Помог случай. Дежуривший в аэропорту Ташкента сотрудник КГБ увидел у пассажирки похожую сумку. Выменяв ее на другую, он обнаружил на ярлыке место ее производства — Кожгалантерейная фабрика города Еревана. Следственные линии наконец скрестились в одной точке.

В то время как следственная группа вылетела в Армению, преступники поездом отправились в Москву для подготовки новых взрывов. Они снова объявились в столице к октябрю 1977 года. На этот раз масштабный теракт должен был совпасть с празднованием 60-летнего юбилея Октябрьской революции. Для обеспечения безопасности во время проведения праздничных торжеств Москву наводнили сотрудники правоохранительных органов. Повсюду можно было увидеть патрули, проверки документов, милицейские посты. Чувствуя пристальное внимание на каждом шагу, преступники побоялись распределить бомбы по нескольким объектам, поэтому решили взорвать их все в одном, но многолюдном месте — на Курском вокзале.

План был предельно простой: запустить часовой механизм, оставить сумку с адской машиной в переполненном зале ожидания и сесть в отъезжающий поезд Москва — Ереван. Через несколько минут после отправления поезда взрыв ужасной силы должен был сотрясти стены вокзала и убить множество людей.

Поначалу все шло по сценарию. Преступники устроились в зале ожидания Курского вокзала. Один из них положил в сумку с бомбой свою шапку и спортивную куртку, намереваясь их взять при посадке на поезд. Тем временем для них стал полной неожиданностью наряд милиции, проверяющий документы у посетителей вокзала. Преступники заметили наряд, когда он находился всего за несколько человек от них.

Проверка документов, естественно, внесла коррективы в план. Выставленного на часовом механизме времени могло не хватить, чтобы скрыться с места происшествия и удалиться на достаточное расстояние. Поэтому один из них протянул руку в сумку и включил тумблер взрывного механизма с подачей электрического тока на лампочку. После чего преступники якобы в поисках туалета спешно покинули зал. Они рассчитывали на то, что милиция или любой другой посетитель вокзала, увидев в бесхозной сумке горящую лампочку, передвинет тумблер в противоположную сторону, чтобы ее выключить. Это должно было привести бомбу в действие, но в цепочку событий опять вмешался счастливый случай.

Дело в том, что соседями преступников в зале ожидания оказались две многодетные дагестанские семьи. При них было невероятно большое количество багажа, среди которого оставленная террористами сумка попросту затерялась. Наряд милиции в гуще снующих детей и груде вещей не заметил опасный объект и прошел мимо. Взрослых также до поры до времени не интересовала стоящая рядом с ними сумка. Только утром следующего дня они обратили на нее внимание.

Заглянув внутрь, они увидели непонятные металлические детали, провода, горящую лампочку. После двух или трех часов замешательства и раздумий, они все-таки рассказали о подозрительной сумке вокзальной милиции. Дежурный милиционер, не задумываясь, переключил тумблер в противоположную сторону, но взрыва не последовало. Как оказалось, батарея взрывного устройства за ночь практически полностью разрядилась, и ее заряда не хватило для подрыва бомбы. На этот раз удача была на стороне правоохранительных органов.

Осмотр сумки показал, что помимо трех взрывных устройств в ней находилась спортивная куртка и шапка, к которой прилипли несколько черных волос. Вывод напрашивался сам собой: если злоумышленники оставили куртку и шапку в сумке с бомбами, значит, у них не было другого багажа. Также можно было ожидать увидеть на одном из преступников синее трико, которые составляли комплект оставленной спортивной куртке. В Москве в это время было холодно, около двух градусов ниже ноля, и террорист мог надеть трико вместо кальсон. Итак, следовало искать пассажира поезда Москва — Ереван с черными волосами, без багажа, без шапки и куртки, но в синих трико, надетых в качестве белья.

Приметы выслали оперативникам, дежурившим на станциях по ходу следования московского поезда в Армению. И поиски увенчались успехом! Во время проверки документов на пограничной станции между Грузией и Арменией оперативник заметил пассажира, который делал вид, что спит, а на деле внимательно наблюдал за действиями проверяющих. У него были черные слегка курчавые волосы, на нем не было шапки и куртки, у него не было багажа, а из-под брюк выглядывали штрипки синих трико. В поездке его сопровождал товарищ, и ни у одного, ни у другого не оказалось при себе документов. Подозрительный мужчина назвался Акопом Степаняном, а его напарник — Завеном Багдасаряном. Их задержали и по приезде в Ереван доставили в управление КГБ Армянской республики.

На первом же допросе Степанян дал следователям серьезное основание считать его причастным к терактам в Москве. На вопрос: «Куда же ты свою сумку дел?» — он ответил, что это не его сумка. По его словам, к нему на вокзале подошел какой-то русский мужчина и попросил на время ее покараулить. Получается, Степанян знал, о какой сумке шла речь, и постарался сразу заявить о своей непричастности. Следователи запросили из Москвы одну из бомб, не взорвавшихся на Курском вокзале, сумку и найденные в ней шапку и спортивную куртку. Прибывшие вещдоки помогли провести следственные эксперименты и изобличить преступников.

Наиболее показательным и неожиданным для Степаняна оказался допрос второго подозреваемого, Багдасаряна. Сотрудники КГБ сообщили ему, что его напарника отправили в милицию, где он страдает в камере от холода. По словам сотрудников, он попросил принести его теплые вещи, но следователи не знали, какие вещи ему принадлежат. Указав на подоконник с собранной там одеждой, они попросили Багдасаряна отыскать шапку и куртку своего товарища. Тот уверенно взял с подоконника вещи Степаняна, но через мгновение, опомнившись, отказался от своего выбора. Тем не менее следователям удалось сделать нужные фотографии и подтвердить осведомленность Багдасаряна о том, кому принадлежали вещи, найденные в сумке с бомбами на Курском вокзале.

Полную ясность в вопрос о причастности задержанных к теракту в Москве внесли показания матери Степаняна. Ее спросили о месте нахождения сына. Она рассказала, что около десяти дней назад ее сын сообщил ей о намерении отправиться в Цахкадзор покататься на лыжах. С ее слов, он взял с собой сумку, положил в нее немного продуктов и спортивный костюм. С тех пор она его не видела. На вопрос, сможет ли она узнать ту самую сумку, она указала на нее среди прочих представленных на опознание. Именно эту сумку нашли напичканной бомбами на Курском вокзале и прислали в Ереван для следственной работы. Следователи окончательно уверились, что перед ними находились настоящие преступники.

Активная работа союзных органов КГБ встретила внезапное сопротивление местных властей в лице первого секретаря ЦК Компартии Армении К. С. Демирчяна. Он в категоричной форме потребовал прекратить произвол и беззаконие, которые учинили московские следователи. Демирчян грозился дойти до высшего руководства КПСС, если следственные мероприятия не будут безотлагательно остановлены, а задержанные — отпущены на свободу. Из Москвы начали поступать тревожные звонки. Перед следователями замаячила перспектива свертывания работы по делу и освобождения подозреваемых в связи с истечением трехдневного срока первоначального задержания. Только неопровержимые доказательства виновности задержанных могли изменить позицию местных властей.

Решающие доказательства следователи рассчитывали получить в ходе обысков, и результат оказался действительно впечатляющим. В квартире Степаняна были обнаружены полные аналоги бомб, найденных на Курском вокзале. Совпадали детали взрывных устройств: провода, корпуса, шпильки, шрапнель и т. п. При должной сноровке из них можно было бы собрать еще несколько точно таких же адских машин. Эта находка позволила продлить арест подозреваемых: найденные вещдоки взяли на встречу с первым секретарем, упаковав их в два портфеля. Третий портфель содержал детали бомбы с Курского вокзала. Увидев смертоносные снаряды, Демирчян перестал препятствовать следствию, хотя об уголовном деле в республике все также предпочитали молчать. Политика неразглашения должна была разорвать любую связь между советской Арменией и ужасными терактами.

Кроме бомб и их деталей, в квартире Степаняна следователи обнаружили важное свидетельство того, что преступления координировал третий человек. Идейным вдохновителем преступлений оказался Степан Затикян, один из основателей и активный участник подпольной Национальной объединенной партии (НОП) Армении. В найденных записках Степанян обращался к нему как к руководителю и организатору терактов.

НОП стремилась добиться независимости Армении, вела энергичную пропагандистскую работу, в частности, выпускала свою газету «Парос» («Маяк»). Ко времени описанных событий партия уже отказалась от революционной борьбы и в качестве основного способа достижения цели рассматривала проведение народного референдума. Но, как оказалось, Затикян перешагнул через партийную линию и счел вполне допустимой организацию взрывов для устрашения советского общества и обретения Арменией независимости.

Обыск в квартире Затикяна позволил подтвердить его руководящую роль в преступной группе. Главной находкой — помимо деталей бомб — оказалась схема взрывного устройства, которое использовалось в московских терактах. Экспертиза показала, что схема выполнена рукой Затикяна. В ходе опроса свидетелей следователи получили дополнительные данные о попытках Затикяна вовлечь в преступную деятельность новых участников, а также изготовлении и испытании взрывных устройств в Армении. Отдельные свидетели подтвердили пребывание Степаняна и Багдасаряна в Москве в день взрывов. Так был окончательно очерчен круг обвиняемых. На рассмотрение суда наконец поступило уголовное дело по обвинению Затикяна, Степаняна и Багдасаряна в совершении террористических актов.

Судебные заседания проходили в Верховном Суде СССР с 16 по 20 января 1979 года. Дело слушалось в закрытом режиме, в зал судебных заседаний были допущены только операторы для ведения видеосъемки. На видеозаписи сохранились выступления обвиняемых. Их речи и поведение на суде были проникнуты националистическими мотивами. Организатор терактов Затикян в судебном заседании говорил о непризнании власти, предавшей его суду:

«Я уже неоднократно заявлял, что я отказываюсь от вашего судилища и ни в каких защитниках не нуждаюсь. Я сам есть обвинитель, а не подсудимый. Вы не властны меня судить, поскольку жидороссийская империя — не есть правовое государство! Это надо твёрдо помнить.»

24 января 1979 года приговором Верховного Суда СССР обвиняемые были признаны виновными в совершении терактов и приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. 30 января Президиум Верховного Совета СССР отклонил прошение о помиловании. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Стоит сказать, что дата, место и другие детали слушания дела не были доведены до широкой публики. Дело рассматривалось кулуарно. По итогам в «Известиях» вышла лишь краткая заметка о результатах слушания, в которой упоминалось только имя Затикяна. В Армении ни ход следствия, ни судебный процесс не освещали никак. Начальник 5-го управления КГБ СССР генерал армии Ф. Д. Бобков вспоминал: «Армянское руководство сделало все, чтобы скрыть от населения республики это кровавое преступление. По указанию Первого секретаря ЦК компартии Армении Демирчяна ни одна газета, выходившая на армянском языке, не опубликовала сообщения о террористическом акте».

Такая секретность породила сомнения в правомерности вынесенного приговора. В правозащитных кругах развернулась дискуссия о важности гласного суда как обязательной предпосылки принятия справедливого решения. В день расстрела осужденных академик Андрей Сахаров направил Брежневу письмо с призывом приостановить исполнение смертного приговора по этому делу и потребовать от следственных и судебных органов нового расследования. Далее 1 февраля 1979 года Московская группа «Хельсинки» обнародовала документ, в котором подчеркнула, что «отсутствие гласности и вся обстановка секретности дают основание сомневаться в обоснованности обвинения, в объективности и беспристрастности суда».

В редакционной статье журнала «Поиски» за февраль 1979 года приведены основные претензии к организации судопроизводства по делу о взрывах в Москве:

«Слухи — главный источник «информации» в наших условиях отсутствия объективной информации. Это касается всех сторон нашей действительности, но особенно страшно это, когда речь идет о человеческой жизни. Отсутствие законности плюс отсутствие гласности создают ту густую атмосферу лжи, неопределенности, зловещей туманности, которая окутывает человеческие умы и души. Если в метро совершен заранее обдуманный взрыв, повлекший за собой гибель и искалечение детей и взрослых, то это — подлое преступление, за которое надо судить всенародно и открыто. Если же кого-то судят и казнят втихую, не приводя доказательств, то это само по себе вызывает недоверие и сомнение. А было ли преступление? Если было, то кто его совершил? Каковы его мотивы? Кто в нем заинтересован? Соблюдено ли правосудие? Или оно нарушено уже самой тайной, окутывающей процесс?…»

Спустя много лет, в 2004 году, бывший следователь КГБ и участник оперативной группы по делу «Взрывников» А. Ф. Яровой в интервью на вопрос о возможной фальсификации дела заявил: «Я могу только сказать, что мы честно делали свое дело, и сегодня я могу спокойно смотреть в глаза своим детям и внукам».

ДЕЛО ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Матиас Руст: полет через советскую границу

28 мая 1987 года, в День пограничных войск СССР, без трех дней 19-летний немецкий пилот Матиас Руст на легкомоторном самолете «Сессна» пересек границу Советского Союза, преодолел более тысячи километров над территорией Советского государства и приземлился в центре Москвы. Что двигало молодым человеком, как этот полет стал возможным и к чему это привело? Ответы на некоторые из этих вопросов не даны однозначно до сих пор.

За две недели до памятной даты, 13 мая, Матиас Руст вылетел из аэропорта Итерзен (Uetersen) близ Гамбурга в направлении Исландии. Сделав непродолжительные остановки сначала на Шетландских, а потом на Фарерских островах, 15 мая Руст приземлился в Исландии в аэропорту Кеблавик (Keflavík). Полугодом ранее, 11–12 октября 1986 года, Исландия принимала саммит СССР — США о сокращении вооружений, закончившийся безрезультатно. М. Горбачев и Р. Рейган не достигли никаких договоренностей, которые можно было бы зафиксировать на бумаге. Руст посетил место, где проходила встреча двух глав государств. Впоследствии он вспоминал: «…[Я] почувствовал, что вошёл в контакт с духом этого места. Меня заполнили эмоции и разочарование от провала саммита, от того, что я не смог здесь оказаться прошлой осенью. Это мотивировало меня продолжить».

Спустя неделю, 22 мая, Руст направился в норвежский Берген, а через три дня — в Хельсинки. По-видимому, он до самой точки невозврата колебался: продолжать ему путь к цели или повернуть обратно. Позднее он объяснял мотивы своего поступка желанием отвратить мир от нового витка напряженности: «Размышляя сегодня над этим поступком, я ощущаю свободу. Тогда в душе бродили другие чувства. Саммит Рейгана и Горбачева в Рейкьявике провалился, с одной и с другой стороны опасались нового похолодания. Я подумал о символическом жесте. Полет как идеальный мост. Чтобы сказать лидерам обоих блоков, что народ с обеих сторон железного занавеса всего лишь хочет жить в мире. Вы помните песню Стинга «Russians»? Ее дух был именно таким: русские тоже любят своих детей, пел он. Я в это верил».

28 мая в 13.21 (по московскому времени) Руст вылетел из аэропорта Хельсинки и взял заявленный курс на Стокгольм. Но через 20 минут, когда «Сессна» вышла из зоны сопровождения аэропорта, Руст изменил направление, пролетел вдоль береговой линии до точки, находящейся на воздушной трассе Хельсинки — Москва и взял курс на советскую столицу.

Примерно в 14.00 «Сессна» пропала с радаров финских радиолокационных станций. Самолет Руста не отвечал: все средства связи на борту Руст предварительно отключил. Исчезновение самолета и обнаружение масляного пятна на поверхности моря встревожили финские пограничные службы. Водолазы раз за разом погружались на глубину в поисках остатков пропавшего самолета, но их попытки закономерно оказались бесплодными.

Тем временем, двигаясь на низкой высоте по курсу, совпадающему с оживленной трассой Хельсинки — Москва, Руст пересек государственную границу СССР в районе города Кохтла-Ярве (современная Эстония). На советские радары самолет-нарушитель попал в 14.10 и далее «цель 8255» сопровождали вплоть до Пскова. Его видели в том числе летчики МиГов, поднятых в воздух для следования за целью. Встреча с советскими истребителями стала самым волнующим эпизодом полета. Впоследствии Руст всегда говорил о ней с содроганием:

««МиГ» догнал меня, пролетел очень близко, сначала был сзади, потом оказался сбоку. Скорость у него была больше, чем у меня. Я заметил взгляд пилота под шлемом. Он недолго меня преследовал, потом ускорился и исчез в никуда. Несколько минут мне казались вечностью. Меня вновь охватило смешанное чувство. Облегчение, потому что в меня не стреляли, и сомнение, и тревога, ведь теперь я точно знал: им известно, что я лечу над их территорией.»

Постоянное сопровождение низко летящего самолета скоростными истребителями было невозможно. Сделав несколько пролетов и не получив команды о дальнейших действиях, МиГи возвращались на аэродромы.

В районе Пскова в это время проходили учения авиации, и по ошибке самолету Руста было присвоено обозначение «свой» как участнику учебных полетов. Покинув зону учений, «Сессна», тем не менее, не была идентифицирована в качестве нарушителя. Ее — опять же по ошибке — посчитали участником поисково-спасательной операции, проводящейся по факту случившегося накануне крушения самолета ВВС близ Торжка. Только при вхождении самолета в зону контроля Московского округа ПВО в нем опознали постороннего. Однако ни командующий шестой армией ПВО, ни Центральный командный пункт ПВО, ни Генеральный штаб ПВО не посчитали его «чужим», приняв за простого нарушителя режима полетов, то есть «своего». Советские легкомоторные самолеты, поднявшиеся в воздух без своевременной заявки на полет, не были большой редкостью и не воспринимались как цели особой важности. В это время ухудшилась погода, пошел дождь, «Сессна» нырнула в подоблачное пространство и пропала с радаров.

В 18.30 самолет вошел в воздушное пространство Москвы. Поначалу Руст планировал приземлиться в Кремле, но кремлевская Ивановская площадь оказалась для этого слишком мала. Для посадки подходила Красная площадь, но на ней в тот момент находилось много людей. Немец в дальнейшем так вспоминал о своем намерении приземлиться на главную площадь страны: «Чтобы совершить посадку на «Сессна», мне хватило бы 200 метров, я предпринял три попытки и трижды набирал высоту вновь: внизу собралась толпа любопытных, происходящее было похоже на фильм Феллини. Я боялся кого-нибудь поранить или задавить».

Осознав невозможность посадки на Красной площади, Руст сделал последний разворот над гостиницей «Россия» и стал готовиться к приземлению на Большой Москворецкий мост. Он начал снижаться над ул. Большая Ордынка, крылья самолета едва не касались крыш. Постовой ГАИ, заметив приближение самолета, предупредительно включил по обеим сторонам моста красный сигнал светофора. Самолет идеально попал в пространство между натянутыми по обеим сторонам моста линиями троллейбусной сети. «Сессна» благополучно приземлилась и по инерции докатилась по Васильевскому Спуску до храма Василия Блаженного и Спасской башни Кремля. На часах было 18.55.

Впоследствии Руст так говорил о первых минутах после приземления:

«Тут я заглушил мотор и долго сидел в кабине, целых четверть часа. Я спрашивал себя, не стоит ли вновь взлететь и вернуться назад. Слишком поздно, Матиас, ответил я сам себе. Горючего не хватит. Я решился, открыл кабину и спустился. Меня сразу же окружила толпа.»

Руст выбрался из кабины в ярко-красном комбинезоне, и его окружила толпа, полагавшая, что снимают кино. Через некоторое время на место приземления прибыл наряд милиции, у Руста спросили визу и, получив отрицательный ответ, забрали нарушителя границы в отделение.

За дело взялись следователи КГБ. На допросах они пытались найти связь между полетом Руста и западными спецслужбами. Порой следователи прямо требовали от немецкого пилота признаться в получении денег за эту провокацию. Сотрудники КГБ недоумевали, как нарушитель в большом городе в точности вышел на Красную площадь. На это они получили прямой и бесхитростный ответ, который никак не вязался с подозрением в шпионаже: «Да очень просто. Купил в Хельсинки в магазине карту. Определил по ней направление полета: строго на Москву, включил радар и полетел. Маршрут сверял по церквям в селах и городах. А когда подлетел к Москве, сразу увидел Красную площадь. Взял и сел. Боялся только людей зацепить. Но все обошлось».

После допроса Руста перевезли в Лефортовскую тюрьму, где он провел значительную часть периода от начала следствия до суда и время после вынесения приговора. Несмотря на достаточно комфортные условия пребывания, Руст пребывал в подавленном состоянии. Он боялся, что на волю ему уже не выйти. На нервной почве за несколько недель он похудел на 10 кг. Для поддержания общения к нему в двухместную камеру подселили пойманного на фарцовке в гостинице «Астория» учителя английского языка Александра. Тот пересказывал ему на английском языке заметки из газеты «Правда», внося в тюремную жизнь хоть какое-то разнообразие. В камере Руст пытался учить русский язык, но дальше фраз «Я хочу домой», «Я лечу домой», «самолет» и «извините» дело не пошло.

Начальник тюрьмы А. М. Петренко проявил необычайное внимание к немецкому насельнику его учреждения. Помимо создания для него достаточно удобных условий, Петренко часто навещал Руста и много с ним разговаривал. Будучи фронтовиком, встретившим Победу в Берлине, Петренко охотно делился воспоминаниями о войне и живо интересовался современными событиями, так или иначе связанными с Германией.

Внимательное отношение к подсудимому выходило и за тюремные стены. Во время перерывов в судебных заседаниях из тюрьмы доставляли довольно вкусные и разнообразные обеды. Позже Руст вспоминал, что за обедом начальник тюрьмы рассказывал ему об истории Лефортово, о друге и сподвижнике Петра I Франце Лефорте. По просьбе Руста Петренко даже отложил выход на пенсию до того момента, пока судьба немецкого пилота не будет полностью решена.

Непосредственно суд над Рустом проходил три дня, со 2 по 4 сентября 1987 года. Юношу обвиняли в нарушении государственной границы, несоблюдении воздушного законодательства и хулиганстве, создавшем угрозу жизни и здоровью людей при посадке в центре города. На суде, говоря о мотивах своего полета, Руст повторил показания, данные на следствии: совершенные им действия он назвал призывом к миру.

Матиас Руст был приговорен к 4-м годам лишения свободы и еще более года продолжал находиться в Лефортово. Однако в некий день к нему в камеру пришли охранники, принесли штатскую одежду и приказали собираться. В комнате свиданий, куда его привели, Русту зачитали указ об амнистии, подписанный Председателем Президиума Верховного Совета СССР А. А. Громыко. Руст позднее признавался: «Я почувствовал, что оживаю. Господин Нет подписал мое освобождение!» [Так на Западе называли Громыко за неуступчивость, которую он проявлял на посту министра иностранных дел СССР. — Прим. автора]

После амнистии Руст вернулся в ФРГ, где практически сразу стал мишенью обвинений в безрассудстве. Обвинений, предполагающих судебное разбирательство, ему не предъявляли, но подвергли множеству проверок, по итогам которых лишили его лицензии пилота.

Для советской армии полет Руста стал катализатором перемен, прежде всего в руководящем составе. Своих постов лишились министр обороны Сергей Соколов и командующий ПВО Александр Колдунов. В первые две недели после случившегося в отставку были отправлены в общей сложности более 30 генералов и офицеров более низкого ранга. Среди участников событий распространилось мнение, что Горбачев воспользовался ситуацией, чтобы заменить неугодные ему военные кадры, поскольку волна отставок затронула в первую очередь руководящий состав Министерства обороны. Теория подкреплялась и тем, что на пост министра обороны был назначен лояльный Горбачеву Дмитрий Язов.

Но главный вопрос заключается в самой возможности этого полета. Почему он вообще был осуществлен, почему не был пресечен задолго до приближения «Сессны» к Москве? Если отбросить неподтвержденные теории об участии в подготовке этой акции иностранных спецслужб и об их связи с высшим руководством советского государства, что якобы сделало полет возможным, в сухом остатке окажется целый набор удачно совпавших факторов.

Прежде всего к таким факторам следует отнести выбранную Рустом в качестве прикрытия оживленную трассу Хельсинки — Москва. Продолжают этот список бездействие поднятых на перехват МиГов, учения, проходившие по маршруту следования Руста, ошибочное присвоение метки «свой» и отнесение «Сессны» к нарушителям режима полетов, и, наконец, невозможность активных военных действий в небе над Москвой. Такое совпадение может выглядеть невероятным, но в ситуации с Рустом случилось именно оно, что и позволило полету состояться.

Следует сказать, что за 4 года до полета Руста в советском небе произошла катастрофа, напрямую повлиявшая на ход рассматриваемых событий. 1 сентября 1983 года неподалеку от Сахалина советскими ВВС по ошибке был сбит южнокорейский «Боинг‑747» с 23 членами экипажа и 246 пассажирами на борту. Пилоты «Боинга» неправильно настроили автопилот и не проверили координаты движения, в результате чего самолет отклонился от курса, пересек воздушную границу Советского Союза и пролетел над территориями Камчатки и Сахалина. Исходя из данных радиолокационного наблюдения, советские военные приняли его за американский самолет-разведчик, который некоторое время до пересечения границы сопровождал южнокорейский лайнер. При визуальном контакте летчик поднятого на перехват истребителя Су‑15 также не опознал в нарушителе гражданское судно.

Международно-правовым итогом события с «Боингом» стало принятие 10 мая 1984 года на Ассамблее международной организации гражданской авиации протокола, касающегося изменения чикагской Конвенции о международной гражданской авиации. Внесенные изменения уточнили, что «каждое государство должно воздерживаться от того, чтобы прибегать к применению оружия против гражданских воздушных судов в полете, и что в случае перехвата не должна ставиться под угрозу жизнь находящихся на борту лиц и безопасность воздушного судна». Также после этих событий в советских ВВС был отдан приказ ни в коем случае не сбивать гражданские самолеты. Осторожное отношение к неопознанным самолетам, совпавшее с другими факторами, также объясняет беспрепятственный полет Руста.

Дальнейшая судьба молодого человека складывалась не так гладко, как грезилось ему в московской тюрьме. В 1994 году он еще раз приезжал в Москву, пытаясь встретиться с Горбачевым, но не преуспел. Дважды его обвиняли в преступлениях, самым тяжелым из которых было нападение с ножом на девушку, отказавшую ему в романтических отношениях. Увлекся йогой и индуизмом, женился на индианке, дочери торговца чаем из Бомбея. Профессионально занимался игрой в покер. В каком-то смысле можно сказать, что Руст жил так, как ему нравится, не ограничивая себя.

Возможно, причины столь беспорядочной жизни также кроются в том самом полете в советскую столицу. Совершив поступок настолько же яркий, насколько и безумный, Руст достиг заветной цели — показать единство мира и бессмысленность противостояния, пусть его намерения и утонули в политических дрязгах и отголосках бурных событий того времени. Быть может, выполнив то, что он считал миссией всей своей жизни, Руст начал относиться ко всему слишком просто, и его стало кидать из одной крайности в другую.

Тем не менее на вопрос, не совершил ли он ошибку, отправившись в знаменитый воздушный вояж, Руст неизменно отвечал: «Это было легкомысленное приключение? Возможно, но я настаиваю: иногда и юношеская безрассудность является частью мира. Полет, отмеченный страхами, переживаниями о том, что совершил ошибку, что слишком поздно возвращаться назад? Да. И все же я поступил правильно, осуществив свою мечту».

ДЕЛО ДВАДЦАТОЕ

Овечкины: самая дерзкая попытка бегства из СССР

В 1999 году на киноэкраны страны вышел фильм «Мама», основанный на реальных событиях десятилетней (на момент премьеры) давности. Центральную роль матери большого семейства сыграла прославленная актриса Нонна Мордюкова. Фильм рассказывал о музыкальном ансамбле «Веселая семейка», в состав которого входили только родные братья. Желая лучшей участи своим детям, мать приняла решение захватить самолет и совершить побег за границу, и только по счастливой случайности при штурме самолета никто из братьев не пострадал. В финале мать встречается с уже повзрослевшими сыновьями спустя 15 лет после захвата самолета.

Следует отметить, что сюжет кинокартины в некоторых деталях резко отличается от событий, произошедших на самом деле. Действительность была к героям истории намного суровее, чем ее киновоплощение.

Во второй половине 1980-х годов слава многодетной семьи Овечкиных из Иркутска гремела на весь Союз. Овечкины казались образцом проявления самых достойных качеств советского человека: трудолюбия, сплоченности, верности друг другу и родине. Главой большой семьи была мать Нинель Сергеевна. Отец семейства умер в 1984 году от побоев, нанесенных старшими сыновьями, как показало следствие, в результате самообороны. В семье было 11 детей — 7 сыновей и 4 дочерей: Василий (26 лет на 1988 год), Дмитрий (24 года), Олег (21 год), Александр (19 лет), Игорь (17 лет), Михаил (13 лет), Сергей (9 лет), Людмила (32 года), Ольга (28 лет), Татьяна (14 лет) и Ульяна (10 лет). Как многодетная семья, Овечкины получили частный дом на окраине города, где содержали домашнее хозяйство и в целом вели уединенный образ жизни.

Старшие сыновья проявляли интерес к музыке и учились в Иркутском областном музыкальном училище на отделении духовых инструментов, младшие братья собирались пойти по их стопам. При поддержке руководителя отделения Владимира Романенко образовался вокально-инструментальный ансамбль «Семь Симеонов». Название коллектив заимствовал из одноименной сказки, начало которой в чем-то похоже на историю семьи: «Жил-был старик со старухой. Пришел час: мужик помер. Осталось у него семь сыновей-близнецов, что по прозванию семь Симеонов». Братья участвовали в музыкальных конкурсах, выступали в разных городах и приобрели всесоюзную популярность.

Особенную известность ансамбль получил после участия в тбилисском фестивале «Джаз‑85» и телевизионной передаче «Шире круг». Овечкиных приняли в музыкальное училище имени Гнесиных, но бесконечные репетиции и гастроли вынудили их бросить учебу. О них писали газеты, говорили на телевидении, сняли документальный фильм. Они переехали в две смежные трехкомнатные квартиры. Нельзя было даже представить, что братья способны взяться за оружие, захватить самолет и попытаться бежать из страны.

Осенью 1987 года ансамбль побывал на гастролях в Японии. Братья, никогда не видевшие ничего подобного, оказались под невероятным впечатлением от западного образа жизни. Яркие ухоженные города, набитые товарами магазины, уличные огни — все это казалось таким близким и доступным. Ими интересовались, к ним подходили и предлагали остаться, поступали даже конкретные предложения о продолжении музыкальной карьеры. Им обещали выгодную сделку с одной звукозаписывающей компанией, но Овечкины не пожелали расстаться с матерью и сестрами, оставшимися в советской стране. Мысль о побеге за границу тем не менее глубоко засела в их головах. Впоследствии Игорь Овечкин попытался переложить вину за побег на своего преподавателя Романенко, но после возражений последнего от своих слов отказался.

По возвращении на родину братья посвятили в свои планы мать, которая их поддержала. Только старшая сестра Людмила не знала о намерении семьи покинуть страну — на тот момент она уже жила отдельно от остальных.

Побег за рубеж готовили тщательно. Планировалось захватить самолет и направить его в ближайшую западную страну. Для этого братья приобрели два ружья, патроны и материалы для самодельных взрывных устройств; Дмитрий сделал из ружей обрезы и изготовил несколько бомб. Оружие придумали поместить в заранее подготовленный отсек в футляре для контрабаса, поскольку футляр не помещался в рамке металлодетектора и мог быть спокойно пронесен в салон самолета.

«Час икс» настал 8 марта 1988 года. В этот день Нинель Сергеевна и 10 ее детей сели на рейс Иркутск — Курган — Ленинград. Многодетную мать поздравили с Международным женским днем. Как и предполагалось, контрабас не прошел в досмотровое устройство, а ручная проверка была проведена без должной тщательности. Оружие осталось незамеченным. В салоне братья показали бортпроводницам свою сценическую фотографию и окончательно расположили их к себе.

После дозаправки в Кургане, когда самолет пролетал в районе Вологды, братья, угрожая оружием, потребовали от всех оставаться на своих местах. Проникнуть в кабину пилотов не позволила бронированная дверь, но экипажу передали записку: «Следовать в Англию — Лондон. Не снижаться. Иначе самолет взорвем. Вы находитесь под нашим контролем». Только бортинженеру Иннокентию Ступакову, вышедшему в салон, удалось убедить Овечкиных согласиться на приземление на аэродроме в Финляндии для дозаправки: топлива оставалось всего на полтора часа лёта.

Посадка, однако, вопреки ожиданиям преступников состоялась на военном аэродроме Вещево в Ленинградской области, недалеко от советско-финской границы. Увидев через иллюминатор советских военнослужащих, братья поняли обман. В порыве гнева Дмитрий Овечкин застрелил бортпроводницу Тамару Жаркую — первую жертву захвата.

Самолету, однако, уже не суждено было взлететь: имитация дозаправки скрывала подготовку к штурму. Для этого на аэродром вызвали специальное подразделение патрульно-постовой службы милиции, но и для сотрудников этого подразделения такая операция была в новинку: участие в антитеррористической деятельности с ними никогда не отрабатывалось. Отсутствие необходимого опыта объясняет неудачные действия при штурме захваченного самолета.

Группа проникла в самолет через кабину пилотов. В завязавшейся перестрелке сотрудники милиции ранили четверых пассажиров, сидевших в первых рядах. Несколько сотрудников милиции также получили ранения, что не позволило им продвинуться в салон самолета. Но в этот момент решающее значение оказало поведение матери. Понимая бессмысленность сопротивления и крах всего плана, Овечкина собрала вокруг себя старших сыновей, чтобы взорвать бомбу и погибнуть. Но от взрыва погиб только Александр. Осколки ушли вверх и в сторону, не причинив остальным вреда.

Пассажиры через аварийный люк стали выпрыгивать на полотно аэродрома, где сотрудники милиции укладывали их лицом вниз. Как впоследствии объясняли, они предполагали, что среди пассажиров могут скрываться преступники. Тем временем Овечкина приказала старшему сыну Василию застрелить ее и братьев. Василий исполнил приказ — Дмитрий и Олег сами подставили головы под дуло обреза, — после чего застрелился сам. Игорь спрятался в туалете, и это спасло ему жизнь. Сестры и младшие братья также выжили. Из одиннадцати находившихся в самолете Овечкиных погибло пятеро.

На суде к реальным срокам заключения были приговорены лишь совершеннолетняя Ольга и 17-летний Игорь. Почти всех остальных детей забрала на воспитание старшая сестра Людмила, ничего не знавшая ни о планах захвата самолета, ни о бегстве. Судьбы большинства Овечкиных не сложились: пьянство и неустроенность личной жизни многих из них привели к ранней смерти. Только Михаилу, Сергею и Татьяне удалось наладить жизнь.

Попытка побега, совершенная семьей Овечкиных, не была единственной в истории СССР. В разное время на такой шаг решались как отчаянные одиночки, так и целые группы беглецов. Их ловили, сбивали, возвращали обратно, и только некоторым удавалось достичь цели — сбежать и устроиться за рубежом. Способы покинуть СССР не отличались разнообразием. Чаще всего это были незаконный переход границы (пешком), угон самолета, бегство с советского морского судна и оставление советской делегации или команды во время международных мероприятий или спортивных игр. Удачные побеги почти всегда становились событием для иностранной прессы, тогда как в Советском Союзе об этом, как правило, хранили молчание.

Воздушный способ выбирали довольно многие перебежчики. Первым успешным случаем захвата и угона самолета стал инцидент с участием отца и сына Бразинскасов 15 октября 1970 года на борту Ан‑24, летевшего из Батуми в Сухуми. Через несколько минут после взлета Бразинскасы подозвали бортпроводницу Надежду Курченко и передали ей конверт с запиской — приказом лететь в Турцию и прекратить радиосвязь. Они встали с мест и, угрожая обрезом, пистолетом и гранатой, потребовали от пассажиров сидеть на местах. Бортпроводница бросилась к пилотам, пытаясь предупредить их о захватчиках. Старший Бразинскас дважды выстрелил в нее в упор. От полученных ранений Курченко скончалась на месте. Террористы ворвались в кабину пилотов и ранили командира судна, бортмеханика и штурмана. Следуя их приказу, самолет взял курс на турецкий город Трабзон.

После приземления Бразинскасы объявили себя политическими беженцами и попросили убежища. Однако турецкие власти хоть и отказались выдавать преступников советской стороне, но провели судебный процесс сами и приговорили отца к 8 годам, а сына — к 2 годам тюремного заключения. В 1974 году оба они были амнистированы. После неудачной попытки получить статус политических беженцев в американском посольстве в Анкаре Бразинскасы вылетели в Венесуэлу, откуда отправились в Канаду, но во время технической посадки в Нью-Йорке незаконно остались в США.

Спустя некоторое время они все-таки получили разрешение на проживание. Старшему Бразинскасу адаптация к новым условиям давалась трудно: он так и не выучил английский язык, его характер вконец испортился. В 2002 году в пылу семейной ссоры Бразинскас-отец был убит сыном, с которым когда-то совершил «дело всей своей жизни».

В 1973 году, после случая с Бразинскасами и под впечатлением от участившихся случаев захватов самолетов, в советское уголовное право добавили новую статью и новый состав преступления. Статья 213.2 УК РСФСР «Угон воздушного судна» предусматривала ответственность за угон судна или его захват с целью угона, в том числе повлекшее гибель людей или причинение тяжких телесных повреждений, а также если они совершены организованной группой. Преступление предполагало серьезное наказание, вплоть до смертной казни.

Появление такого специфического состава указывало на высокую общественную опасность преступления, в результате которого под угрозу ставилась жизнь большого количества людей — пилотов, пассажиров, граждан, проживавших на пути следования захваченного самолета. Но даже с введением новой статьи попытки угонов не прекратились, а только продолжили тенденцию к росту. Настолько велико было стремление отдельных граждан покинуть страну.

Особняком стояли угоны самолетов, предпринятые советскими военными летчиками. По долгу службы они имели доступ к военной технике, что в итоге и определяло способ бегства. Наиболее известным случаем угона военного самолета можно назвать побег военных летчиков П. А. Пирогова и А. П. Барсова. За их плечами была Великая Отечественная война, которую они прошли в частях воздушной разведки. Неудовлетворенность положением дел в послевоенное время толкнула их на отчаянный шаг. 9 октября 1948 года они на бомбардировщике Ту‑2 под видом учебного полета отклонились от заданного курса, пересекли границу Советского Союза и приземлились в зоне оккупации американских войск неподалеку от австрийского Линца. Возвращаться в Советский Союз они наотрез отказались.

Дальнейшая судьба пилотов сложилась по-разному. Через 4 месяца после побега оба они получили вид на жительство в США. Пирогов быстро освоился и устроился на работу сначала специалистом в области анализа данных аэрофотосъемки, а затем — преподавателем гуманитарных дисциплин в Джорджтаунском университете. В 1950 году Пирогов написал автобиографическую книгу «Почему я сбежал», впоследствии переизданную многотысячными тиражами. Настроение же Барсова со временем ухудшалось, он много пил и не мог перестать думать о родных местах. Примерно через год после переезда в США Барсов получил предложение вернуться обратно. Ему обещали амнистию, и он согласился. В Линце, куда он и Пирогов приземлились на угнанном бомбардировщике, его передали представителям советской власти. Спустя несколько месяцев допроса его расстреляли, хотя официально власти его смерть не подтверждали.

Кроме самолета, для побега за рубеж использовали морские суда. Наиболее известную и в то же время опасную попытку побега с судна предпринял советский океанограф Станислав Курилов. По долгу службы ему следовало выезжать в морские экспедиции. Но каждый раз ему отказывали в выезде, и со временем он стал вынашивать идею побега.

Идея обрела реальность после того, как ему на глаза попалось объявление о туристическом круизе на морском лайнере «Советский Союз». В декабре 1974 года лайнер вышел из Владивостока и взял курс на экватор. Ночью 13 декабря Курилов прыгнул с кормы, по чистой случайности не попав под гребные винты, и плыл почти трое суток до ближайшей земли, пока не выбрался на филиппинский берег. Его депортировали в Канаду, где он вскоре получил гражданство и продолжил заниматься своей профессией — исследованиями океана. В середине 1980-х годов Курилов перебрался в Израиль. Свои воспоминания о главном в его жизни событии он оставил в книге «Один в океане. История побега».

Спустя четыре года поступок Курилова повторила восемнадцатилетняя одесситка Лилиана Гасинская, известная также как «девушка в красном бикини». Для воплощения своей мечты она целенаправленно окончила училище по специальности «официант» с перспективой работать на морских круизных судах. Устроившись по специальности на туристический теплоход «Леонид Собинов», девушка отправилась в круиз к берегам Австралии. 14 января 1979 года Гасинская в красном купальнике пробралась наружу через иллюминатор теплохода, стоявшего на рейде в порту Сиднея. Менее чем через час беглянка достигла берега, и вскоре ее окружили репортеры местной газеты. Так «девушка в красном бикини» попала на обложки журналов и сразу стала знаменитостью. Но самый ошеломительный побег принадлежал все-таки не ей. И дело не в том, при каких обстоятельствах был совершен побег, а в личности беглеца.

Речь идет о Светлане Аллилуевой, единственной дочери Сталина. В конце 1966 года ей позволили выехать в Индию, чтобы привезти на родину прах близкого друга и фактического мужа, индийца Браджеша Сингха. Ее пребывание, изначально рассчитанное на 7 дней, продлевалось несколько раз. Обратный билет в Москву был куплен на 6 марта 1967 года. Аллилуева делала вид, что готовится к отъезду: собирала чемоданы, покупала подарки. Но у нее уже были договоренности с американскими посольскими служащими о побеге.

Накануне вылета в Москву Аллилуева совершала традиционную прогулку вокруг советского и американского посольств, расположенных рядом. Чуть в отдалении ее сопровождал сотрудник советской разведки на машине. К его удивлению, Аллилуева толкнула всегда закрытую калитку в ограде и вошла на территорию американского посольства.

Побег дочери Сталина вызвал бурное обсуждение в мире. Сенсационная новость облетела континенты почти мгновенно. Газеты и журналы перепечатывали сообщение о самом побеге и первые интервью с беглянкой. В советском руководстве, наоборот, царило смятение и непонимание, как такое событие могло случиться, начались проверки, председатель КГБ В. Е. Семичастный лишился своего поста. Между тем Аллилуева обосновалась в США, вышла замуж за американского архитектора Питерса, взяла его фамилию, став Ланой Питерс, и занялась литературной деятельностью. Ее мемуары о жизни в Советском Союзе, отце и его окружении принесли ей изрядный доход. В 1984 году она попыталась вернуться обратно, но, пробыв на родине неполные два года, снова уехала на Запад. Любимая дочь предпочла навсегда покинуть страну, во многом созданную ее отцом.

К моменту распада СССР количество побегов из страны увеличилось. Дозированная свобода в «перестроечное» время только возбуждала желание выехать и остаться жить за границей. Буквально «на финишной ленточке» СССР произошел еще один случай, взорвавший мировые СМИ увлекательным непредсказуемым сюжетом.

В 1987–1989 годах хоккейные болельщики восхищались игрой молодого нападающего ЦСКА Александра Могильного. За эти три года он трижды выиграл чемпионат СССР и по разу — Олимпийские игры и Чемпионат мира. Им заинтересовались заокеанские клубы НХЛ, скаутская служба «Баффало Сейбрз» наладила с игроком контакт. Могильному достаточно было сделать один звонок, чтобы его забрали из любой точки мира за пределами СССР.

Удобный случай представился весной 1989 года, во время Чемпионата мира в Швеции. Могильный дал знать представителям «Баффало Сейбрз» о своей готовности бежать в США. Те незамедлительно прибыли в Стокгольм. Обыграв 1 мая в финале хозяев турнира, сборную Швеции, советские игроки получили один свободный день перед вылетом в Москву. Могильный воспользовался моментом и покинул расположение сборной команды. Когда в команде забили тревогу, было поздно. После подготовки документов игрока вывезли в Нью-Йорк.

На родине побег хоккеиста восприняли как предательство. Ситуация осложнялась тем, что игроки ЦСКА находились на военной службе и оставление команды считалось дезертирством. По факту побега начались проверки и допросы, но результатов они не принесли: беглец никому не рассказывал о своих планах.

Можно сказать, что Могильный «прорубил окно» в НХЛ. С отменой ограничений российские хоккеисты хлынут за океан бурным потоком и создадут русскую диаспору в сильнейшей хоккейной лиге мира.

Запрет на выезд из Советского Союза отменили 20 мая 1991 года. Тогда Верховный Совет СССР принял закон о порядке выезда и въезда граждан СССР, провозгласивший право каждого выезжать и въезжать в страну. Процедура выезда получила четкий регламент. Если раньше оформление зарубежной поездки могло затягиваться на годы и положительный результат был далеко не очевиден, то теперь бесконечные проволочки исключались. Время рассмотрения вопроса о выдаче заграничного паспорта ограничивалось жесткими рамками, для отказа в его выдаче требовались особые основания.

С принятием нового закона заграница стала по-настоящему доступна для советского человека. «Железный занавес» пал, и теперь уже зарубежным странам приходилось усиливать контроль эмиграции с постсоветского пространства. Семья Овечкиных не дождалась открытия границ всего три года.

Список литературы

1. Андрей Боголюбский

Повесть об убиении Андрея Боголюбского. Библиотека литературы Древней Руси / РАН. ИРЛИ; Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. — СПб.: Наука, 1997. — Т. 4: XII век

Гиппиус А. А., Михеев С. М. Надпись об убийстве Андрея Боголюбского из Спасо-Преображенского собора в Переславле-Залесском // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2017. № 3(69)

Рохлин Д. Г. Болезни древних людей. М. — Л.: «Наука», 1965

Звягин В. Н. Медико-криминалистическое исследование останков Андрея Боголюбского // Проблемы экспертизы в медицине. 2011;1–2(41–42):24–35

2. Степан Разин

Буганов В. И. Разин и разинцы. М., 1995

Казаков Г. М., Майер И. Иностранные известия о казни Степана Разина. Новые документы из стокгольмского архива // Slověne. 2017. № 2

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сборник документов. Т. 3. М., 1962

3. Царевич Алексей

Костомаров Н. И. Царевич Алексей Петрович. Самодержавный отрок. М., 1989

Непотребный сын. Дело царевича Алексея Петровича. СПб., 1996

Погодин М. П. Суд над царевичем Алексеем Петровичем // Русское богатство. 1860. № 1

Эйдельман Н. Розыскное дело // Наука и жизнь. 1971. № 9–10

4. Емельян Пугачев

Восстание Емельяна Пугачева: Сб. документов / Подгот. к печати проф. М. Мартыновым. — Л.: ОГИЗ. Соцэкгиз. Ленингр. отд-ние, 1935

Допросы Емельяну Пугачеву и письмо о нем государыни императрицы Екатерины II к графу П. И. Панину. — Москва: Унив. тип., 1858

Болотов А. Т. Жизнь и приключения Андрея Болотова. В 3 томах / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2013

5. Павел I

Время Павла и его смерть: записки современников и участников события 11 марта 1801 года: [в 2-х ч.]. — Москва: издание «Русской были», 1908. — 2 т.

Убийство императора Павла: рассказы современников / редакция П. Е. Щеголева. — Ростов-на-Дону: Донская речь, 1907

6. Восстание декабристов

14 декабря 1825 года: Воспоминания очевидцев. — СПб., 1999

Процесc декабристов: донесение, следствие, приговор, письмо Рылеева из крепости, указы. — Москва: издание И. А. Малинина, 1905

Мемуары декабристов: (записки, письма, показания, проекты конституций, извлечения из следственного дела, с вводной статьей) / М. В. Довнар-Запольский. — Киев: издание книжного магазина С. И. Иванов и К°, 1906

7. Каракозов

Покушение Каракозова: стенографический отчет по делу Д. Каракозова, И. Худякова, Н. Ишутина и др. / Центрархив; подгот. М. М. Клевенский, К. Г. Котельников. — М., Л.: Изд-во Центрархива РСФСР: Гос. изд-во, 1928–1930. — (Политические процессы 60–80-х гг.)

8. Вера Засулич

Процесс Веры Засулич: (Суд и после суда): [Сборник]. — Санкт-Петербург: Современник, [1906]

Кони А. Ф. Воспоминания о деле Веры Засулич — [Москва]; [Ленинград]: Academia, 1933

9. Александр II

Баландин Р. К. Охота на императора. Вече, 2010

Дело 1-го марта 1881 г.; Процесс Желябова, Перовской и др.: (правительственный отчет): к 25-летию 1881–1906 гг. / со статьей и примечаниями Льва Дейча; Книгоиздательство «Свободный труд». — С.‑Петербург: Типография В. Я. Мильштейна, 1906

Убийство императора Александра II. Подлинное судебное дело. Белый город, 2014

10. Столыпин

Тайна убийства Столыпина. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2003

11. Распутин

Убийство Распутина (из дневника В. Пуришкевича). — Москва: Мосполиграф 20-я тип. «Красный пролетарий», 1923

Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина (воспоминания, 1927) // Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. — М. — 1997. — Т. 4

Юсупов Ф. Ф. Князь Феликс Юсупов, Мемуары, в двух книгах. — М.: Захаров, 1998

12. Николай II

Соколов Н. А. Предварительное следствие 1919–1922 гг.: [Сб. материалов] / Сост. Л. А. Лыкова. — М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 1998

Соколов Н. А. Убийство царской семьи. — Берлин: Слово, 1925

Постановление старшего прокурора-криминалиста Главного следственного управления Генеральной прокуратуры Российской Федерации старшего советника юстиции Соловьева В. Н. от 17.07.1998 г. о прекращении уголовного дела «О выяснении обстоятельств гибели членов Российского императорского дома и лиц из их окружения в период 1918–1919 годов»

Буранов Ю. А., Хрусталёв В. М. Гибель императорского дома. — М.: Прогресс, 1992

13. Фанни Каплан

Мальков П. Д. Записки коменданта Кремля. — М.: Молодая гвардия, 1968

Дело Фани Каплан, или Кто стрелял в Ленина? Сост.: Виноградов В. К., Литвин А. Л., Перемышленникова Н. М., Христофоров В. С.; Науч. ред: Литвин А. Л. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: X-History, 2003

14. Сергей Киров

Справка работников Прокуратуры СССР и Следственного отдела КГБ СССР по поводу записки А. Н. Яковлева «Некоторые соображения по итогам изучения обстоятельств убийства С. М. Кирова» от 14.06.1990 г.

Роговин В. З. Сталинский неонэп. — М., 1995

Росляков М. В. Убийство Кирова: Политические и уголовные преступления в 1930-х гг.: Свидетельства очевидца. — Л., 1991

15. Маршал Тухачевский

Прудникова Е., Колпакиди А. Двойной заговор. Тайны сталинских репрессий. — М.: ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2006

Соколов Б. В. «Михаил Тухачевский: жизнь и смерть Красного маршала» — Смоленск: «Русич», 1999

Смирнов Г. В. «Дело военных» 1937 года. За что расстреляли Тухачевского. — М.: Алгоритм, 2017

Стенограмма судебного заседания Специального Судебного Присутствия Верховного Суда СССР по делу Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П, Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путны В. К. 11 июня 1937 г. // РГАСПИ Ф. 17, Оп. 171, Д.392 Л.1–172

Справка комиссии президиума ЦК КПСС «О проверке обвинений, предъявленных в 1937 году судебными и партийными органами тт. Тухачевскому, Якиру, Уборевичу и другим военным деятелям, в измене родины, терроре и военном заговоре» (1964 г.)

16. Генерал Павлов

Генерал армии Д. Г. Павлов: Материалы к биографии / Ред. — сост.: Смирнов С. И., Ерофеев В. И. — Н. Новгород: «Интелсервис», 2001

Приказ наркома обороны СССР от 28.07.1941 г. № 0250 с объявлением приговора Верховного Суда СССР по делу генерала армии Д. Г. Павлова, генерал-майоров В. Е. Климовских, А. Т. Григорьева и А. А. Коробкова

17. Пеньковский

Судебный процесс по уголовному делу агента английской и американской разведок гражданина СССР Пеньковского О. В. И шпиона-связника подданного Великобритании Винна Г. М. 7–11 мая 1963 года. — М.: Политиздат, 1963

Иванян Э. А. Энциклопедия российско-американских отношений. XVIII — XX века. — М.: Международные отношения, 2001

Шектер Дж., Дерябин П. Шпион, который спас мир. Том 1–2. — (Секретные миссии). — М.: Международные отношения, 1993

18. Теракт в метро

Удилов В. Н. Записки контрразведчика. (Взгляд изнутри). — М.: Ягуар. 1994

«Мы собирали и плавили снег» // Интервью бывшего следователя КГБ А. Ф. Ярового «Независимой газете» 09.02.2004 г.

19. Матиас Руст

«Матиас Руст: Как я преодолел железный занавес и приземлился на Красной площади» // Интервью М. Руста газете La Reppublica (Италия), опубликовано в газете «Комсомольская правда» 10.05.2007 г.

Перваков В. Д. Полет Матиаса Руста в Москву. Мифы и реальность. — М.: Академиздатцентр РАН, 2013

20. Овечкины

Губарев О. И. Воздушный террор: хроника преступлений. — М., Вече, 2006

Кожемякин В. Волки в облике Овечкиных // «Аргументы и Факты» № 10 от 05.03.2008

Content

Александр Евдокимов
Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России

ДЕЛО ПЕРВОЕ Андрей Боголюбский: усобицы и кровная месть

ДЕЛО ВТОРОЕ Степан Разин: бунт и самозванство в расколотой Руси

ДЕЛО ТРЕТЬЕ Царевич Алексей: смерть вместо престола

ДЕЛО ЧЕТВЕРТОЕ Емельян Пугачев: восставшая степь

ДЕЛО ПЯТОЕ Павел I: Мальта, интриги и цареубийство

ДЕЛО ШЕСТОЕ Восстание декабристов: дерзость или убеждения

ДЕЛО СЕДЬМОЕ Каракозов: начало охоты на Александра II

ДЕЛО ВОСЬМОЕ Вера Засулич: суд равного над равным

ДЕЛО ДЕВЯТОЕ Александр II: финал цепочки покушений

ДЕЛО ДЕСЯТОЕ Столыпин: умереть за царя

ДЕЛО ОДИННАДЦАТОЕ Распутин: мистификация и английский след

ДЕЛО ДВЕНАДЦАТОЕ Николай II и его семья: царственные страстотерпцы

ДЕЛО ТРИНАДЦАТОЕ Фанни Каплан: кто стрелял в Ленина?

ДЕЛО ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ Сергей Киров: убийство, с которого начался террор

ДЕЛО ПЯТНАДЦАТОЕ Маршал Тухачевский: военные элиты и заговоры

ДЕЛО ШЕСТНАДЦАТОЕ Генерал Павлов: ужас первых недель войны

ДЕЛО СЕМНАДЦАТОЕ Олег Пеньковский: Британия, Штаты и Карибский кризис

ДЕЛО ВОСЕМНАДЦАТОЕ Теракт в метро: устрашение ради независимости

ДЕЛО ДЕВЯТНАДЦАТОЕ Матиас Руст: полет через советскую границу

ДЕЛО ДВАДЦАТОЕ Овечкины: самая дерзкая попытка бегства из СССР

Список литературы