Джузеппе Туччи

Святые и разбойники неизведанного Тибета. Дневник экспедиции в Западный Тибет. 1935

Джузеппе Туччи

1894–1984

Перевод с итальянского, вступительная статья и комментарии А.А. Малыгина

На первой странице обложки – фотография горы Кайлас из книги Snelling J. The Sacred Mountain. London, 1990;

на авантитуле – фотография из книги Gnoli R. Ricordo di Giuseppe Tucci. Roma, 1985.

© А. А. Малыгин, перевод на русский язык, комментарии, вступительная статья, 2003

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Джузеппе Туччи

Имя Туччи известно в России лишь узкому кругу ориенталистов. Ни один труд неутомимого исследователя Гималаев и Тибета до сих пор не был переведен на русский язык [1]. Между тем, Джузеппе Туччи является одним из величайших ученых-востоковедов, оставившим колоссальный научный вклад во многих отраслях этой достаточно молодой ветви познания в системе европейской науки.

Джузеппе Туччи родился 5 июня 1894 г. в Мачерате, небольшом городке центральной Италии. Необычайно рано проявив интерес к восточным языкам, уже в 13 лет он начал изучать санскрит и иврит, а немного позже и персидский язык. Едва достигнув семнадцати лет, молодой ученый в 1911 г. публикует свое первое исследование, посвященное мачератским надписям на латинском языке [2]. В скором времени, однако, первоначальный интерес к Древней Греции и Риму замещается живым устремлением к Востоку. Ученый вспоминает: «Постепенно я вошел в лабиринт ориентализма, захватывающего и необычайно ясного для меня, поскольку, всё более осваиваясь среди рукописных творений и прозрений Азии, я начинал нащупывать новые ответы на сомнения, которые меня охватывали… Философская тонкость Индии и Китая, логические построения некоторых систем… привлекали меня, как манифестации мира, казавшегося на первый взгляд весьма далеким от нашего, но открывавшегося чрезвычайно близким в своей духовной и человеческой ипостаси, как только были познаны символы, посредством которых он выражался» [3].

Изучение санскрита и китайского языка в Университете Рима было прервано Первой мировой войной. Джузеппе Туччи провел на фронте три года и демобилизовался в чине лейтенанта в 1919 г. Однако и на фронте молодой ученый был погружен в древнеиндийские тексты, о чем свидетельствует один из ближайших учеников востоковеда, Раньеро Ньоли, вспоминая «зачитанные и полные пометок страницы» Раджатарангини Калханы в издании Стейна, над которой Туччи работал даже в окопах [4].

Окончив университет в 1919 г. и став специалистом по санскриту, китайскому и древнеперсидскому языкам, ученый публикует свои первые востоковедные монографии – «Историю древней китайской философии», «Этапы истории индийского материализма» (работа над которой была начата еще до войны) и «Апологию даосизма» [5].

В 1925 г. Туччи отправляется в Индию, где в течение пяти лет преподает итальянский и китайский языки в университетах Шанти-никетана и Калькутты. Свободно владевший многими восточными языками, человек кипучей и неуемной энергии, Туччи завязывает контакты в самых различных слоях индийского общества. Он знакомится с лучшими представителями интеллигенции: Махатмой Ганди, М. Икбалом, Р. Тагором, Дж. Неру… «Жить сегодня на Востоке всего лишь как обычный ученый, погружаясь только в древние тексты или ограничиваясь исключительно филологическими исследованиями, – писал Джузеппе Туччи в 1931 г., по возвращении в Италию, – означало бы подвергнуться риску ложной оценки развития и основных черт мышления и психологии народов, которые хотя и весьма отличны от нас, имеют за своими плечами историю и культуру высочайшего уровня. Жить на Востоке должно означать, скорее, вступление в контакт со всеми формами жизни, со всеми многообразными способами мышления, со всеми традиционными верованиями – одним словом, быть в состоянии понять без предубеждения те многоликие, а временами и внешне противоречивые проявления восточной цивилизации, слишком часто преувеличенно приукрашенные, в других случаях несправедливо презираемые, почти всегда неправильно понятые» [6].

Глубокий интерес, проявляемый к религиям и философским системам Востока, особенно в их эзотерической, обычно закрытой для европейцев форме, приподнимает перед востоковедом завесу, скрывающую тайные практики тантристских ритуалов Бенгалии, позволяет изучать наглухо закрытые для посторонних храмы, открывает тщательно хранимые библиотеки, содержащие бесценные санскритские рукописи на пальмовых листьях. Путевые дневники и регулярно публиковавшиеся в итальянских периодических изданиях статьи Туччи поражают особой, чрезвычайно редко устанавливавшейся в прошлом между европейцем и азиатом, атмосферой взаимного искреннего доверия, которой была пронизана вся его многолетняя деятельность на Востоке. Вспоминая о своих поездках по Ассаму, ученый писал: «В Гаухати… я решил посетить знаменитый храм Камакья, известный особыми тантрическими ритуалами. Бесполезными оказались рекомендации, полученные от некоторых индийских друзей, и даже когда они решили лично проводить меня туда, врата храма не открылись передо мной. Я совершил еще одну попытку, в одиночку, и, начав разговор на санскрите о религиозных и философских проблемах с панда – хранителями храма, после трех часов самого настоящего экзамена был не только введен в Святая Святых, но и получил возможность осмотреть многочисленные манускрипты, которые ревниво сохраняются в храме как священнослужителями, так и мирянами. То же самое повторилось и в Непале. Как раз именно этой симпатии со стороны местной интеллигенции я и обязан столь большому объему привезенного мною научного материала» [там же, р. 587–588].

В самом деле, несмотря на подлинную ауру святости, окружавшую древние рукописи и книги на Востоке, в связи с чем обладатели манускриптов крайне неохотно расставались с ними даже за большие деньги, ученый всегда возвращался из своих путешествий с настоящими библиотеками. Достаточно отметить, что уже из первой непальской экспедиции 1929 г. (Непал был тогда закрыт для иностранцев) он привез 91 рукопись!

В Индии окончательно определяется главный исследовательский интерес ученого к буддизму. Начиная с 1925 г. появляется цикл его трудов по буддийской философии, среди которых важно отметить монографии «Буддизм», «Буддийские тексты по логике до Дигнаги из китайских источников», «О некоторых аспектах доктрин Майтрейянатхи и Асанги» [7].

Всё более углубленное изучение буддизма направляет внимание востоковеда к труднодоступной и закрытой для европейцев «Стране Снегов» – Тибету. Именно там, после разрушения тюрками в XII в. буддийских монастырей Викрамашилы, Одантапури и Наланды, изгнанное из Индии учение нашло свое прибежище от преследований фанатичных мусульман, благодаря подвижнической деятельности индийских пандитов. Именно в тибетских монастырях хранятся, как священные реликвии, навсегда утраченные в Индии санскритские рукописи.

В 1928 г. Туччи переводит с китайского и тибетского языков обратно на санскрит некоторые из важнейших древних трактатов по буддийской логике, оригиналы которых были утрачены [8]. В том же году он организует свою первую экспедицию в Тибет, полем деятельности которой стал район Ладакха. За ней в 1929 г. последовала вторая – в закрытый тогда для иностранцев Непал. Всего в период с 1928 по 1956 гг. Туччи совершил 14 больших и малых экспедиций в различные области Тибета и Непала. Ученый вынашивал планы и более обширного путешествия в Центральную Азию, так в 1929 г. он писал великому русскому буддологу Ф.И. Щербатскому: «Если бы не мое здоровье, то я вернулся бы в Италию “сухопутным путем”: через Симлу – Сатледж, Ладакх, Нубру, Кашгар и далее – туда, где у меня была бы возможность встретиться с вами. Однако я не уверен, что сейчас в состоянии проделать столь трудное путешествие» [9]. Этим планам исследователя так и не суждено было осуществиться.

В 1930 г. ученый возвращается в Италию, где ему было присвоено звание академика Национальной Академии деи Линчеи, и занимает кафедру китайского языка и литературы Восточного института Неаполя.

Одной из основных заслуг Туччи, принесших ему непререкаемую славу крупнейшего исследователя Страны Снегов, явилось тщательное, детальное описание памятников материальной культуры и искусства древнего и современного Тибета, в подавляющем большинстве своем теперь утраченных, фотографическое запечатление которых, осуществленное во время экспедиций, остается зачастую единственным сохранившимся документальным свидетельством о них. Не менее значительным был вклад, внесенный ученым в географическое исследование этого труднодоступного региона, в особенности в изучение его весьма запутанной топонимики и этнографии. По сей день историко-географические исследования ориенталиста служат путеводной нитью для организации археологических и искусствоведческих экспедиций в Тибет [10]. Именно Туччи стоит у истоков страноведческого исследования Тибета, одним из первых представив в своих многочисленных публикациях целостную картину экономической, политической, культурной и религиозной жизни Тибетского нагорья. Сам ученый дал такую характеристику одной из своих экспедиций, которая применима и ко всем остальным его путешествиям: «Мои исследования этого года, как и предыдущих лет, преследовали преимущественно археологические и исторические цели. Фотодокументация и собранный научный материал таковы, что позволяют провести полное и исчерпывающее исследование политической и религиозной истории, а также истории искусства не только пересеченных областей, но и в целом большей части Тибета. В изучение индийской цивилизации, которая была постоянной вдохновительницей тибетской культуры, большой вклад внесут сотни санскритских рукописей, открытых в древних библиотеках монастырей. Наблюдения, проведенные в ходе экспедиции, над обычаями и традициями местных жителей, состоянием дорог края, путевыми маршрутами, исправление ошибок на географических картах, опубликованных Индийской Топографической службой, обогатят наши географические познания о Центральном Тибете» [11].

Часть научных результатов довоенных экспедиций в Тибет отражена в фундаментальном труде «Индо-Тибетика», семь томов которого были изданы Национальной Академией деи Линчеи в период с 1932 по 1941 гг. [12]. Однако публикация остальных материалов, в частности, результатов экспедиции 1935 года в регион Кайласа, не состоялась из-за вступления Италии во Вторую мировую войну [13].

В самый разгар экспедиционной деятельности, в 1932 г., Джузеппе Туччи становится ординарным профессором Римского университета, где занимает кафедру религии и философии Индии и Дальнего Востока. Имея критическое отношение к университетской системе своего времени, которую он считал «плохо слаженным нагромождением традиций XIX века» [4, р. 21], Туччи вынашивает и реализует совместно с Джованни Джентиле [14] идею создания гибкого, более адаптированного к научно-исследовательской деятельности института, призванного объединять и координировать многообразную и разностороннюю деятельность итальянских организаций на Среднем и Дальнем Востоке по всем научно-культурным аспектам – археологическому, филологическому, искусствоведческому, историческому и т. д. В 1933 г. в Риме был организован Институт по Среднему и Дальнему Востоку (ИсМЕО) [15], президентом которого до своей смерти в 1944 г. являлся Джованни Джентиле, а с 1947 по 1978 гг. – Джузеппе Туччи. Этот крупнейший в Италии институт востоковедных исследований становится с 50-х годов одним из наиболее известных международных центров по изучению Азии. Его библиотека обладает богатейшим собранием восточных рукописей, ядро которого составляет переданная Институту в 1959 г. огромная личная коллекция Джузеппе Туччи (более 20000 томов). Там же хранится и ценнейший архив документов и фотографий всех азиатских экспедиций ученого.

Продолжительная пауза, наступившая в кипучей деятельности исследователя по причине войны, ни в коей мере не прервала творческую активность ученого. В 1948 г. он отправляется из Сиккима в свою последнюю экспедицию в Тибет, в ходе которой достигает Лхасы. Слава Туччи в Тибете была столь велика, что несмотря на практически полный запрет на въезд иностранцев в Тибет, в результате которого трем его итальянским спутникам было отказано в посещении Лхасы, он получил персональное разрешение тибетского правительства. В официальном ответе на запрос ученого о получении виз для участников экспедиции было сказано: «Вам разрешен въезд в Тибет на три месяца, так как Вы являетесь буддистом» [16]. Действительно, итальянский востоковед пользовался редким для европейца уважением в Стране Снегов. Так, например, он получил в дар лично от Далай-ламы XIV двадцатишеститомное каноническое собрание свода древнеиндийских тантр «Rbying ma’i rgyud», оригиналы которых были утрачены в Индии, и сохранились лишь в переводах на тибетский язык. «Этот свод чрезвычайно редок. В Лхасе существует всего лишь два экземпляра, в Потале, – пишет ученый. – Я должен также добавить, что книги не дарят иностранцам; каждая книга представляет собой глагол самого Будды, она священна, как его слово, и поэтому ее место на алтарях… именно в качестве изображения, осененного навеки присутствием Господа. Еще никогда не случалось того, чтобы книги религиозного содержания были подарены в столь значительной и торжественной обстановке одному из иностранцев. Это явилось для меня словно посвящением со стороны высших духовных властей Тибета, признанием трудов, осуществленных мной в течение десятилетий, персональная благодарность исследователю буддизма, восемь раз перевалившего в благоговении Гималаи» [там же, p. 97].

После почти двухмесячного пребывания в Лхасе и ее окрестностях Туччи нанял три тибетские лодки, сделанные из шкур яков, и спустился с этой мини-флотилией по реке Гьичу до Брахмапутры. Далее он проплыл вниз по Брахмапутре до Самъе, откуда предпринял наземное путешествие в долину реки Ярлунг, где определил местонахождение и описал гробницы древних тибетских царей. Результаты этих выдающихся исследований включены в научную монографию [17], вышедшую в 1950 г. одновременно с литературно-философской обработкой дневника экспедиции «В Лхасу и далее». Это путешествие стало последней европейской экспедицией в Тибет, а Туччи (наряду с Х. Ричардсоном, покинувшим Лхасу в 1950 г.) – одним из последних европейских тибетологов, побывавших в Лхасе до присоединения Тибета к Китаю.

В течение одного 1949 года выходит пять крупных монографий, важнейшей из которых безусловно является самое знаменитое произведение востоковеда – «Тибетские рукописные свитки», роскошно изданный двухтомник с отдельным томом таблиц-иллюстраций [18]. Это произведение синтезировало в себе огромный иконографический, исторический, литературный и философский материал, скрепленный впервые осуществленными переводами многих исторических и религиозных тибетских текстов. «"Тибетские рукописные свитки", – пишет итальянский тибетолог Рамон Пратс, – являются самой настоящей энциклопедией древней тибетской культуры и искусства. Этот труд представляет собой фундаментальный этап в развитии тибетологии и без сомнения является наиболее важной книгой, посвященной Тибету, вплоть до сего дня» [19].

Среди других работ, увидевших свет в 1949 г., особое место занимает перевод на итальянский язык знаменитой «Тибетской книги мертвых» [20] – первый перевод на европейский язык, осуществленный западным ученым самостоятельно (английский вариант перевода, вышедший в 1927 г в Лондоне под редакцией УЙ. Эванс-Венца, был сделан сиккимским ламой Кази Дава-Самдупом). В том же 1949 г. увидел свет выдающийся труд Туччи – «Теория и практика Мандалы» [21].

В 1950 г. в Риме при решающем участии Туччи под эгидой ИсМЕО начинает издаваться Восточная Римская Серия [22], в рамках которой публикуются важнейшие, преимущественно философские, тексты на восточных языках, а также исследования по истории, искусству и литературе Востока. В том же году под непосредственным руководством Туччи начинает выходить востоковедный журнал «Восток и Запад» (East and West). И наконец, всё в том же 1950 г. увидели свет первые тома задуманной ученым серии «Новый Рамузио» (Nuovo Ramusio), названной так в честь знаменитого венецианского географа эпохи Возрождения [23]. Среди впервые опубликованных в этой серии текстов итальянских путешественников по Востоку особо следует отметить семь томов фундаментальной монографии, посвященной итальянским капуцинам и иезуитам – иссследователям Тибета начала XVIII в. [24].

Нельзя не упомянуть и еще один из издательских проектов Джузеппе Туччи – энциклопедию «Цивилизации Востока» на итальянском языке [25], в которой были представлены философия, история, литература, искусство и наука Азии. Авторами разделов выступили крупнейшие авторитеты мировой востоковедной мысли.

Закрытие Тибета не остановило исследовательскую работу ученого в Гималайском регионе. Начиная с 1952 г., его деятельность перемещается в Непал. Полем действия первой послевоенной непальской экспедиции стала долина реки Кали Гандаки, а затем лежащий на северном склоне Главного Гималайского хребта регион Мустанга – область, по языку и культуре принадлежащая тибетской цивилизации, в то время совершенно неизученная. Результаты экспедиции получили свою литературную обработку в книге «Среди джунглей и пагод» [26]. Следующая экспедиция в Непал, состоявшаяся в 1954 г., проходила в бассейне верхнего течения реки Карнали, в долинах к северу и западу от селения Джумла. Она внесла значительный вклад в изучение истории Непала и привела к открытию столицы древнего царства Кхаса, управлявшегося тибетской династией Малла [27]. Полученные результаты были изложены в монографии «Предварительный отчет о двух научных экспедициях в Непал» [28].

С 1956 г. ученый полностью меняет направление своих исследований, начиная археологические изыскания в долине реки Сват, протекающей в Предгималаях на севере Пакистана [29]. Еще в 30-е годы Туччи высказал гипотезу о тождестве региона Свата с древней Уддианой – родиной знаменитого индийского апостола буддизма в Тибете Падмасамбхавы (VIII в. н. э.). Через Сват проходили легионы Александра Македонского, этот край был сердцем древней Гандхары, и, наконец, в средние века он стал местом паломничества тибетских буддистов. Останки бесчисленных ступ и монастырей рассеяны по всему региону, и именно из этих мест происходит значительная часть предметов гандхарского искусства. Раскопки были начаты в районе населенных пунктов Мингора и Буткара, являвшихся соответственно древней столицей края и основным центром паломничества буддистов. Продолжавшиеся в течение шести лет, они привели к открытию гигантской ступы, окруженной рядом меньших ступ. Были найдены тысячи скульптур. Затем археологические изыскания проводились в Удеграме – древней Оре, захваченной, согласно Арриану, Александром Македонским. Раскопки в области Свата ведутся по сей день.

В 1962 г. ученый организует раскопки в иранской провинции Систан, в результате которых в Шахр-е Сухта было открыто древнее городище IV тыс. до н. э. Затем последовали археологические изыскания в Афганистане.

Наряду с археологической деятельностью ученый продолжал свои исследования в области философии и религии Востока. В 1957 г. вышла в свет его «История индийской философии» [30], с 1956 по 1971 гг. – «Малые буддийские тексты» в трех частях, представляющие собой собрание различных буддийских философских трактатов, среди которых произведения Нагарджуны и Камалашилы, привезенные востоковедом из тибетских странствий [31]. «Тибет в течение многих лет был самой большой любовью моей жизни и остается ею до сих пор, – писал Туччи в 1963 г., уже после полного закрытия Тибета для европейских исследователей. – Любовь эта не ослабевает, становясь всё более сильной по мере того, как ее становится всё сложнее удовлетворить… 18000 км, пройденных пешком в одной из наиболее притягательных стран мира, где человек, побежденный беспредельным пространством и безмолвием, повсюду воображает и предполагает присутствие невидимых божественных сил» [3, p. 18]. Любимому Тибету посвящены книги: «Тибет – Страна Снегов» [32], монография «Тибет», вышедшая в серии «Мировая археология» [33], и «Религии Тибета» [34]. В 1971 г. был издан текст тибетской исторической хроники XVI в. «Красные анналы» с переводом отдельных частей на английский язык [35].

Последним из значительных научных произведений ученого стала монография «О Свате. Дарды и связанные с ними проблемы» [36], посвященная древней индоарийской народности – дардам, живущим в верховьях Инда и говорящим на одном из архаичных индоевропейских языков.

Прикованный к постели после автомобильной аварии в Афганистане, ученый продолжал работать и сохранял ясность сознания до самой смерти, наступившей 5 апреля 1984 г. В траурном объявлении из всех академических титулов и многочисленных международных премий, полученных Туччи, была упомянута, по его воле, лишь индийская премия имени Дж. Неру «За развитие взаимопонимания между народами».

В истории науки Джузеппе Туччи остался прежде всего исследователем буддизма и тибетологом. «Его вклад в тибетологические исследования, – отмечает Рамон Пратс, – является путеводной вехой, которая знаменует собой начало тибетологии как полностью сформировавшейся академической дисциплины» [19, p. 307].

Вся жизнь итальянского востоковеда была посвящена идее единения Евразии, которую он понимал как многогранное и взаимообо-гащающее сотрудничество Востока и Запада на ниве подлинной культуры. На склоне лет, в 1977 г., ученый писал: «Европа и ее историки допустили грандиозную ошибку, разделив Азию и Европу как отдельные континеты, в то время как в действительности необходимо говорить о едином континете Евразии, столь едином в своих частях, что нет сколько-нибудь существенного явления в одной из них, которое не имело бы последствия в другой… На его землях, по таинственной привилегии или же удивительной игре случая, человек возвел наиболее возвышенную архитектонику мысли, воплотил наиболее благородные фантазии искусства, соткал сложную ткань науки, то есть создал сокровища, являющиеся сегодня достоянием всего человечества…» [4, p. 9].

Титаническая деятельность Джузеппе Туччи, продолжавшаяся около 70 лет, не может не вызывать восхищения и изумления. Многогранность затронутых им проблем и исследованных областей науки, неутомимая первопроходческая деятельность в одном из наиболее труднодоступных и суровых регионов планеты, разнообразие методов исследований, уникальное знание многих восточных языков, редчайшие качества общественного деятеля и преподавателя, создавшего собственную школу востоковедных исследований в Италии, – все это заставляет вспомнить легендарные фигуры итальянского Возрождения.

А.А. Малыгин

Примечания

1. В 1996 г. появился перевод двух небольших глав из фундаментального труда Дж. Туччи «Тибетские рукописные свитки», сделанный Е. Огневой и вошедший в издание: Гумилев Л.Н. Древний Тибет. М., 1996.

2. Inscriptiones in agro Maceratensi nuper repertae neque iam vulgatae // Mitteilungen des k. deutschen archaologischen Instituts, Romische Abteilung, XXVI, 284–287.

3. Tucci G. La via dello Swat. Roma: Newton Compton, 1978. P. 17–18.

4. Gnoli R. Ricordo di Giuseppe Tucci. Roma, 1985. P. 12.

5. Storia della filosofia cinese antica. Bologna, 1922; Linee di una storia del materialismo indiano. Roma, Reale Accademia Nazionale dei Lincei, 1923; Apologia del Taoismo. Roma, 1924.

6. Tucci G. La spedizione scientifica Tucci nell’India. Illustrazione Italiana. Ottobre, 1931. P. 586.

7. Tucci G.: Il Buddhismo. Foligno, 1926; Pre-Dinnaga Buddhist texts on logic from Chinese sources (Gaekwad Oriental Series, 49). Baroda: Oriental Institute, 1929; On some aspects of the docrines of Maitreya[natha] and Asanga. (Calcutta University Readership Lectures). Calcutta: Calcutta University, 1930.

8. Были переведены, например, такие трактаты, как «Tarkasastra» и «Upayahrdaya». См.: Gnoli R. L’India nell’opera di Giuseppe Tucci // Giuseppe Tucci. Nel centenario della nascita. Conferenze IsMEO. Roma, 1995. P. 25.

9. Туччи Д. Письмо Ф.И. Щербатскому б.д. – ПФА РАН. Ф. 725, оп. 3, д. 222, л. 8об. Письмо на английском языке без даты; однако, принимая во внимание обсуждаемые в нем публикации, можно предположить, что год его написания – 1929.

10. Среди важнейших историко-географических исследований ориенталиста выделяются такие работы как «Морские и сухопутные странствия буддийского садху в XVI веке» (The sea and land travels of a Buddhist Sadhu in the sixteenth century // Indian Historical Quarterly, VII, 1931. P. 683702) и «Путешествия тибетских паломников в долину Свата» (Travels of Tibetan pilgrims in the Swat valley. Calcutta: The Greater India Society, 1940). Относительно современных экспедиций, предпринятых по следам путешествий Д.Туччи, см.: D. Klimburg-Salter. The 1989 expedition to the Western Himalayas and a retrospective view of the 1933 Tucci expedition. East and West. IsMEO. Vol. 40. № 1–4 (December, 1990). P. 145–171.

11. Nel Tibet centrale: relazione preliminare della spedizione 1939 // Tucci G. Opera Minora. Vol. II. Roma, 1971. P. 367.

12. Tucci G. Indo-Tibetica. Reale Accademia d’Italia, I–IV; 7 voll. Roma, 1932–1941.

13. Было осуществлено лишь издание путевого дневника экспедиции «Святые и разбойники неизведанного Тибета» (Santi e briganti nel Tibet ignoto. Milano: Hoepli, 1937), публикуемого нами ниже.

14. Джованни Джентиле (1875–1944), итальянский философ и общественный деятель.

15. L’Istituto per il Medio ed Estremo Oriente, сокращенно IsMEO (ИсМЕО), с 1996 г. 1’Istituto Italiano per 1’Africa e 1’Oriente.

16. Tucci G. A Lhasa e oltre. Roma, 1950. P. 17

17. Tucci G. The tombs of the Tibetan kings. (Serie Orientale Roma, I). Roma: IsMEO, 1950.

18. Tucci G. Tibetan Painted Scrolls. 2 voll. e un portafoglio. Roma, 1949 (Reprint. Kyoto, 1981).

19. Prats Ramon N. Giuseppe Tucci ed il Tibet // Le Marche e l’Oriente. Roma, 1995. P. 311–312

20. Tucci G. Il libro tibetano dei morti. Milano, 1949.

21. Tucci G. Teoria e pratica del Mandala. Roma, 1949.

22. Serie Orientale Roma. В настоящее время серия насчитывает более 80 томов.

23. Рамузио Джованни Баттиста (1485–1557), итальянский географ, историк и государственный деятель, перу которого принадлежит трехтомный труд «Плавания и путешествия».

24. Petech L. I missionari Italiani nel Tibet e nel Nepal. Parte I–VII. Nuovo Ramusio. 1950-54.

25. Le Civilta dell’Oriente. I–IV Roma, 1956–1962.

26. Tucci G. Tra giungle e pagode. Roma, 1953.

27. См.: Tucci G. Nepal. Alla scoperta dei Malla. Bari, 1960.

28. Tucci G. Preliminary report on two scientific expeditions in Nepal (Serie Orientale Roma. X, 1). Roma: IsMEO, 1956.

29. Река Сват является левым притоком реки Кабул, в свою очередь, являющейся правым притоком Инда.

30. Tucci G. Storia della filosofia indiana. Bari, 1957.

31. Tucci G. Minor Buddhist Texts. Parts I–III. (Serie Orientale Roma, IX, 1–2; XLIII). Roma: IsMEO, 1956; 1958; 1971.

32. Tucci G. Tibet, paese delle nevi. Novara, 1967; англ. и фр. переводы вышли в том же году.

33. Tucci G. Tibet. Geneve, 1970 (на ит., англ., фр. и нем. языках).

34. Tucci G. Die Religionen Tibets // Tucci G., Heissig W Die Religionen Tibets und der Mongolei. Stuttgart, 1970; 1973 – фр. изд.; 1976 – ит. изд.; 1980 – англ. изд.

35. Tucci G. Deb t’er dmar po gsar ma. Tibetan chronicles by bSod nams grags pa. Vol. I. (Serie Orientale Roma, XXIV). Roma: IsMEO, 1971.

36. Tucci G. On Swat. The Dards and connected problems // East and West. Vol. XXVII. P. 9–85, 94-103.

Предисловие

Я завершил предисловие к дневнику экспедиции 1933 года[1] пожеланием иметь возможность когда-нибудь вернуться в Западный Тибет, разведать области, еще ждущие своего изучения, и пересечь по новым маршрутам края, без сомнения, находящиеся в числе самых интересных во всей Азии.

Действительно, хотя в 1933 году я и смог основательно изучить Толинг[2] и Цапаранг, тем не менее понимал, что вся область Гуге [1] полна исчезающих останков своего славного прошлого: храмы, часовни, гробницы, частью уже совершенно разрушенные, частью обреченные на ту же участь, тянутся пустынной массой вдоль заброшенных троп – безмолвные следы навсегда исчезнувших славы и могущества. Прежде чем разрушительное действие времени и отречение людей сотрут память о культуре, приговоренной к смерти, я полагал своим долгом ученого вернуться в эти труднодостижимые провинции, спасти от забвения, запечатлев на фотодокументах, самые значительные памятники и отправиться в район Манасаровара и Кайласа, то есть в одну из самых священных земель на всем Востоке. Когда бы это произошло, я мог бы сказать, что пятым, окончательным путешествием я завершил изучение этих окраинных провинций ламаизма, которые, гранича с Индией, служили проводником в культурном обмене между землей Будды и Страной Снегов и которые с 1928 года я исходил вдоль и поперек.

Зимой 1934–1935 гг. я занялся следующей экспедицией – дипломатической, финансовой подготовкой и материально-техническим обеспечением.[3] За получением паспорта я обратился прямо к правительству Индии, которое, как всегда, было щедро на помощь и советы, и в начале весны пришло разрешение перевалить через гималайские цепи и пройти по тропам Западного Тибета. Выражаю правительству Индии свою благодарность за полученную мною поддержку. О превратностях и результатах путешествия в одну из самых негостеприимных и суровых азиатских стран подробно рассказано в этой книге, являющейся скромным дневником, в котором о каждом месте, где мы побывали, упоминаются лишь самые значительные вещи и который может служить путеводителем тем счастливым путешественникам, кому повезет пройти теми же тропами и дополнить мои исследования.

Западный Тибет и окрестности Кайласа и Манасаровара пока мало изучены даже с географической точки зрения: разного рода трудности препятствовали и препятствуют до сих пор изучению этих провинций, с незапамятных времен священных в традициях двух народов.

Свен Гедин в своем монументальном труде[4] показал, как медленно прогрессировали географические знания о стране, которая еще двадцать-тридцать лет тому назад была для большинства землей загадок. Ученый в своих знаменитых работах описал речные системы, горные цепи и метеорологические условия, но ни он, ни другие не занимались творениями рук человеческих, в то время как они одни только и привлекали мое внимание; помимо созерцания неутешительного запустения настоящего, я вызвал к жизни на этот раз следы былого и задумал вырвать их из забвения и заброшенности, вверяя памяти фотографии и научного исследования.

Мои единичные предшественники сделали едва ли больше чем просто обозначили названия мест, которые они посетили. Я же относительно каждого населенного пункта, каждого гомпа – как называют тибетцы монастыри – и каждой руины указал то, что еще могло представлять интерес с точки зрения религиозной, исторической и художественной.

Надеюсь, что вскоре за дневником последуют и научные труды [3]. Таким образом научные работники получат сведения о некоторых памятниках, затерянных в гималайских долинах, куда были перенесены, во всем великолепии их света и цвета, художественные традиции южной Индии. Никто, насколько мне известно, до сего дня не говорил о Мангнанге, который по своим фрескам XI века вполне может быть сравним с храмами Аджанты или Эллоры.

Мои исследования были тщательными и кропотливыми, но я не претендую на то, что мною сказано последнее слово о такой обширной, труднодоступной и такой богатой памятниками прошлого области. Вероятно, тот, у кого было бы в распоряжении больше времени, извлек бы на свет новые сокровища в краях, которые вот-вот поглотит пустыня.

Над грудами обломков, в стороне от изменчивого течения дел человеческих бдит в чистейшем сверкании своих ледников Кайлас – вечный символ Бога. Если духовные ценности не будут попраны также и на Востоке, безлюдье священной горы будет и дальше принимать в свою бесконечную тишь аскетов и садху, паломников и верующих, жаждущих очиститься и вновь слиться со Всеединым.

Хотел бы добавить, что эти мои путевые заметки являются не только исследованием прошлого, открытием исчезнувших цивилизаций, реконструкцией дел давно минувших дней, но также, а может быть, прежде всего документами культур, находящихся в процессе изменения и, возможно, угасания. Когда Тибет, по своему свободному выбору или в силу назревающих вокруг исторических перемен, будет вынужден жить в новых экономических и социальных условиях, когда его монастыри станут менее посещаемы, современные пути сообщения приблизят друг к другу не только отдельные провинции страны, но и Крышу Мира, и соседние ей страны, для тибетской культуры возникнет опасность видоизмениться, стать другой, затуманиться в некоторых своих формах, забыть о своем эзотеризме. Упраздните монашеские организации, откройте школы и больницы, замените созерцательную жизнь активной, вырвите тибетца из его уединения, и вы увидите, как мало-помалу этот духовный мир даст трещину; это, конечно, случится не за несколько лет, а на протяжении нескольких поколений. Религия тибетцев выживет, нет сомнения, но над интенсивностью чувства и воображения возобладает теоретическое книжное знание, всё более слабым или менее вдохновляющим будет голос учителя, ламы, и всё более ощутимыми толчки от превратностей общественной жизни. Потому во время моих путешествий, кроме того что я обращал внимание на документы прошлого, я хотел, насколько мне это удавалось, лично пережить опыт этих людей.

Остановки в монастырях, порой затягивающиеся не на один день, переходы бок о бок с паломниками и странствующими монахами обогатили человеческим опытом эти путешествия – это был прямой и вдохновляющий контакт с людьми, живущими в другом измерении. Один нобелевский лауреат несколько дней назад написал, что человек на семьдесят пять процентов – это разум; духовные или мистические устремления получили двадцать пять процентов. Полагаю, мы не должны слишком гордиться тем, что принадлежим к роду homo sapiens; sapiens это не то же самое, что мудрый; я намекаю на науку и на разум, который есть компьютер и, как все компьютеры, безличен, холоден, бесчувствен, – человек, напротив, это прежде всего волнующееся море иррационального, откуда возникают неожиданные фантазии и образы, где он вновь обретает себя самого и обнимает бесконечное, не только обнимает, но овладевает им в состояниях экзальтации и сублимации, возводящих нас к медитации, блаженству или мучениям, которые приводят к постижению Пустоты-Полноты, заключающей покой. В конце концов, и в науке прогнозы, открытия редко рождаются из расчета и рационального рассуждения; наука сама развивается и идет вперед благодаря неожиданным вспышкам интуиции, а когда интуиция нарушает кристальную ясность науки, весь академический мир, традиция кричат о ереси. Нет, я вовсе не держусь за свою рациональную часть, которая может все доказать: самым безупречным силлогизмом доказывается как бытие, так и небытие Бога. Но всё равно остается тайна, и не как предел, а как обладание, как солнце нашего божественного одиночества. Во время экспедиции 1935 года я захотел сам принять участие в утонченных богослужениях, потрясающих всё наше существо, рождающих робкую изумленную надежду, и получил посвящение от настоятеля монастыря школы сакья. Так родилось двойственное название этой книги: интерес ученого не дает отрешиться от науки, тем не менее я пытался путешествовать не только по земле, но и среди волнующих несметных сокровищ, таящихся в глубине нас.

Однако об этом блаженстве нельзя вести речь: это сокровища, которые хранятся в глубине души, и чем больше говоришь о них, тем больше они тускнеют.

Алмора

24 мая – 6 июня

Лето, всегда знойное в этих землях, необычайно жестоко: газеты приводят на первых полосах устрашающую хронику пожаров, облучений и прочих бедствий, причиненных жарой с ее непременным кортежем болезней и эпидемий. Великая Матерь, почитаемая всеми индусами от края и до края Индостана, торжествует в своей самой ужасной ипостаси. Будучи неразрывным синтезом жизни и смерти, чередующихся, словно шаги ее космического танца, в ритме которого из ничего воздвигаются и в ничто рассыпаются миры, она угрожает самим устрашающим присутствием имени своего: не Дурга, но Кали. Земля иссыхает, всё костенеет, как будто от дыхания смерти; похожий на скелеты скот безнадежно ищет чахлую траву среди высохшего кустарника.

Поезд кажется раскаленной клеткой. Безумно несемся по волнам зноя, сдержать которые не могут ни вентиляторы, включенные на полную мощность, ни ночь без малейшего дуновения ветра. В Катхгодаме, у подножия гряды холмов, которыми заканчиваются Предгималаи, конечная станция. Мы погрузили наши ящики на большой грузовик и через 6 часов, по дороге, которая то идет над обрывом, то спускается на дно долин, прибыли в Алмору.

Алмора находится на высоте около 1600 метров над уровнем моря, однако с равнины поднимается раскаленный воздух: с 11 утра до 4 пополудни духота невыносима и дышится с трудом – всё погружается в болезненную сонливость. Тем не менее, это место целебное: сюда посылают больных туберкулезом. Базары полны обычными дешевыми безделушками японского и немецкого производства. Люди ленивы, медлительны, грязны, но хорошие земледельцы. Окружающие холмы напоминают гигантские ступени, нарезанные естественным образом на параллельные террасы. Сама природа помогает работе человека: на существование хватает, что еще нужно. Климат убивает любую другую активность. Однако из местных племен набирают солдат, которые, по словам офицеров, отлично проявляют себя. Они служат в специальных полках, именуемых по общему названию края Кумаонскими. Этническое сродство и смешение сближает их с гуркхами, на которых они очень походят, к тому же Непал близок, и суверенитет над Алморой он потерял лишь после войны 1815 года [4].

Люди, встречающиеся на базаре, почти все местные: не хватает разноголосицы наречий и разнообразия типов, которые делают столь живописными базары других приграничных округов, таких как Симла, Султанпур и Дарджилинг. Тибет близок, всего в 13–14 переходах отсюда, однако не видно ни единого тибетца. Тибетцы не переносят столь жаркий климат и ежедневные подъемы и спуски по дорогам, палимым солнцем с безжалостной яростью.

Дни наполнены работой. К нам уже присоединился глава каравана Келиль, сопровождавший нас в экспедиции 1933 года, и через несколько дней должны прибыть еще слуги из Кашмира: повар и носильщик. В Гарбьянге, то есть уже у самой границы с Тибетом, купим коней и яков. Сейчас вьючные животные не нужны: в некоторых местах дорога пролегает над пропастью, так что с трудом осмеливаются пройти даже люди. Мы отправимся с большой группой носильщиков, которые будут сопровождать нас до Гарбьянга. Далее я хочу иметь караван полностью в своем распоряжении, а не нанятый поденно, как это было в предыдущих экспедициях. Имея собственный транспорт, мы будем более свободны в передвижениях. Нанимать караван – значит зависеть от прихотей и часто, в крае, где невозможно найти снабжение, от вымогательств местного населения, что заставляет придерживаться в той или иной степени фиксированного маршрута.

В ожидании думаем о распределении багажа, его размещении в ящиках и подготовке груза для наших носильщиков. В течение 6 месяцев, то есть на протяжении пути не менее чем в 1800 километров, мы будем находиться в стране, где сможем найти для караванщиков лишь ячменную муку, минеральную соль и баранину; сами же мы должны будем довольствоваться запасами, привезенными из Италии.

Алмора расположена к востоку от округа Кумаон, на покрытых лесом склонах той части Гималаев, которую с незапамятных времен набожные индусы считают одним из самых священных мест на земле. Кедарнатх, Бадринатх, Ганготри, далее, через границу, – озеро Манасаровар, голубое, как бирюза, и еще далее – Кайлас, устремляющий в небеса девственный блеск своих ледников, – веками притягивают к себе толпы молящихся пилигримов. Суровость климата, трудности пути, оползни, лавины и сели уменьшают их ряды, но волна верующих поднимается. Смерть во время паломничества – как вход на небо и завершение того мучительного путешествия, которым является жизнь. Индиец, еще остающийся верным традициям своей расы, не желает завоевывать собственное существование в той титанической борьбе, которой охвачены мы: истина для него не в науке, но в личном опыте. Он не склонен устремляться ко внешнему, но, скорее, сойти в глубину своего духа, чтобы найти там блаженство и почувствовать себя единым со Всем. Природа, являющаяся для нас реальностью, которую необходимо подчинить нашей власти, для него словно пустой мираж.

Здесь, на склонах Гималаев, среди лесов и вод, у священных рек, нетронутых ледников, находятся скиты отшельников, в которых достойно сохраняются тысячелетние духовные традиции Индии: учитель и немногие ученики, стремящиеся овладеть на собственном опыте высшим знанием древней мудрости. Жизнь для них – сосредоточение и размышление. Жизненный водоворот, волнующий нас, людей Запада, и ведущий нас яростно в ужасающее ничто, не оставляя времени на размышления о смысле собственной жизни, неведом этим отшельникам. Таинственная связь соединяет учителя с учениками: даже в наше время не редкость, когда молодые люди во цвете лет, охваченные мистической тоской, оставляют учебу и семью, отказываются от жизненных надежд и соблазнов, отправляясь в леса и скиты в поисках гуру, как они называют учителя, с которым их связывает сокровенная карма. Найдя гуру, они познают в его учении освобождающее откровение и исчезают затем в пустыне и одиночестве, устремляясь к завоеванию всё более высоких духовных планов. Индиец не склонен к миссионерству: садху не проповедуют, они углубляют и совершенствуют собственную духовную природу. Знание и благодать не являются товаром для первого встречного: каждый должен почувствовать по ним тоску и жажду и в одиночку, повинуясь мощному внутреннему импульсу, начать трудное восхождение. И если его устремление оказывается сильным, а не просто чередой порывов, угасающих при первых же препятствиях, тогда гуру может вмешаться.

Рамакришна великолепно сказал об этом: «Когда пылает огонь, бабочки слетаются неизвестно откуда, падают в него и умирают. Огонь не зазывает бабочек к такой участи. Точно так же и учение совершенного человека. Он не зазывает других, но тысячи людей приходят к нему неизвестно откуда, по собственной воле, жаждущие внимать его учению».

Таким образом, здесь множество ашрамов: как раз рядом с Алморой я посетил ашрам последователей Рамакришны. Вдохновляясь примером Вивекананды и посвятив себя земледелию, врачеванию и просвещению народа, они приобрели, особенно в некоторых провинциях, как например в Бенгалии, заметное влияние в обществе. Здесь они медитируют. В Майявати, к северу от Алморы, на гималайских склонах процветает другой ашрам той же школы; в нем подвизаются многие европейцы, полностью отрекшиеся от западного образа жизни. В 15 милях от Алморы находится ашрам, принадлежащий школе Чайтаньи – Святого Франциска Индии. Учитель – женщина. Среди уединившихся там аскетов – двое англичан, один из которых был протестантским миссионером, другой – банкиром.

Когда мы отдыхали на веранде бунгало, прибыл паломник с Запада, не ищущий забвения после жизненного кораблекрушения, но один из тех, кто глубоко прочувствовал очарование Азии: не как влечение интеллекта, но как мощное устремление к реализации внутреннего опыта. Это хорошо известный писатель, который популяризировал в Европе некоторые из самых выдающихся книг тибетской мистики. После своего пребывания в одном из известных ашрамов Южной Индии он двигается через Алмору в другие ашрамы в постоянных поисках нового духовного опыта. Живет по-индийски: не ест мяса, сам готовит себе пищу – молоко и рис. Нет никакого сомнения, что перед нами искреннее устремление, которое заслуживает нашего полного уважения. Такое спокойствие духа не завоёвывается в одно мгновение, ему должны предшествовать мучительные жертвы, борения и внутренние, скрытые от чужих глаз, но от этого не менее тяжелые муки, почти молитвенное приуготовление к той внутренней благодати, которая позволяет нам смотреть прямо в глаза самой великой из мистерий – мистерии смерти.

И в то же время, в современной Индии, среди молодых поколений, увлеченных западной культурой, а также определенным течением западной политической мысли, которое в европейской цивилизации представляет собой элемент наименее жизненный и, я бы сказал, наименее благородный, многие смеются над духовностью собственной нации; они хотели бы навсегда вынести приговор религиозным традициям, еще живущим в народе, не зная, однако, чем заменить их. Об этом я думал во время разговора с четой индусов, с ног до головы напичканных большевистскими идеями, приехавших сюда навестить одного из родственников, заключенного по политическим мотивам в тюрьму Алморы.

Все мы сидели на веранде бунгало. С одной стороны – мой друг американец, приехавший в паломничество по Азии, с трепетом приближающийся к ее тысячелетней мудрости и стремящийся в нее погрузиться, почти растворяясь в ней в мистическом упоении; с другой – молодой индиец, мало знакомый с западным образом жизни и практически совсем не знакомый с духовным содержанием традиций своей родины, отрицающий духовные накопления собственной расы. Да чем была бы вся эта немыслимая толпа людей, кишащая среди одного из самых неблагоприятных климатов планеты, где жить чаще всего означает страдать, если бы она не подогревалась внутренней духовностью, которая всегда была ее силой и защитой!

Наше отправление назначено на 6 июня – было непросто определиться с датой. Люди, идущие со мной, хотят быть уверены в том, что долгое, рискованное и полное неизвестностей путешествие начнется в благоприятный день. Четверг не очень благоприятен, однако люди совсем перепугались, когда в одном из календарей прочли, что четверг, 6 июня, падает на третий день новой луны. «Самая несчастливая дата! – говорили мне. – Невозможно выбрать такую!» Я должен был доказать им с помощью других, более точных календарей, что мы оставляем Алмору в пятый, а не в третий день новой луны, и таким образом рассеял их страхи: сейчас люди довольны и спокойны, сосредоточившись на подготовке неминуемого отправления. Но если бы мне не удалось убедить их, я охотно поменял бы дату. В таких экспедициях успех почти всегда зависит от внутреннего состояния людей – отправиться полностью спокойными и уверенными в благих предзнаменованиях означает уже владеть хорошим запасом психической энергии и взаимного доверия, которые являются лучшим залогом успеха.

Гарбьянг

21-24 июня

Путь, которым мы следовали, чтобы подойти к вратам Западного Тибета и к его наиболее священным местам, – наиболее короткий, нет сомнения. Я бы не сказал, однако, что наименее трудный, по крайней мере, в этот сезон, – мы в разгаре индийского лета, еще не смягченного муссонами.

Быстрые и длинные переходы невозможны. Это было бы безумием – не выдержали бы носильщики. Мы наняли сорок одного носильщика, которые несут на своих плечах, попеременно, весь наш груз – 35 килограммов каждый. Груз закреплен на спине и уравновешен ремнем на лбу – носильщики смещают центр тяжести на шею. Полуголые, молчаливые, мокрые от пота, смирившиеся, они шагают часами; худые, изнуренные, истощенные, идут они вперед с покорностью осужденных. В чем же причина этих мук, как не в дурных деяниях, совершенных в предыдущих жизнях в течение цепи существований, простирающейся в вечности? Страдания есть неизбежное искупление греха.

В 5 утра мы уже в пути; к тому же, отдыхать невозможно – так светло и так оглушительны заросли: только начинает светать, как мириады птиц и насекомых сливают воедино свой щебет, пение и стрекот. Ничто не наполнено такой насыщенной жизнью и так не назойливо, как джунгли. Самое позднее в 11 необходимо делать привал, зной не позволяет двигаться дальше. Бхаричина, Каннеричина, Ганаи, Беринаг, Тхал – всё те же мучительные переходы. Но человек создан для страдания и забвения.

По мере того как мы продвигались, в нас нарастало ощущение изолированности; пояс зарослей, джунглей и знойных долин, как нам казалось, отрезал нас от остального мира. Словно Великая китайская стена воздвиглась чудесным образом за нами.

Возвращение к миру – впереди, на севере, через перевалы, плоскогорья и заснеженные вершины, где воздух прозрачен и небо чисто.

В Дидихате – первая гроза. Воздух сделался еще более тяжел, и всё застыло угрожающе неподвижно, как будто природа сосредоточилась, прежде чем прийти в дикое неистовство. Затем буря начала свирепствовать с яростью катаклизма. Индия всегда далека от соразмерности и равновесия – это страна крайностей, беспорядочное нагромождение джунглей. Но как только пронесся вихрь, и туман, скрадывавший всё время небо, исчез, в разрывах облаков перед нами впервые предстали Гималаи. Слева от нас Нандадеви (около 7800 метров) блистает на солнце своими пирамидальными пиками, сияющими, словно Острова Блаженных, плывущие по небу. Так начинаются первые беспорядочные налеты муссона, который поднимается с равнины и обрушивается на цепь Гималаев, разбиваясь об их гигантские вершины.

В Балвакоте и Дхарчуле зной достиг своего апогея. Ни деревца. Самые тяжелые часы мы провели полунагими у берегов потока под тенью моста. Распрыскиваем у палаток и кроватей немного лизоформа, чтобы оградиться от змей и скорпионов. Я в полной мере оценил слова, сказанные Шеррингом[5] о своем товарище и знаменитом исследователе Гималаев Лонгстаффе [5], который, пересекая эти места, часто был на грани потери сознания от жары.

В Кхела уже дышится легче – 2500 метров высоты. Почти на границе Тибета видим растущими вместе банан и грецкий орех. Горы становятся всё выше, а долины всё уже. Калиганга с безумной яростью и громовым рокотом несется в глубоком и узком ущелье. Справа от нас, на выстрел пращи, на другом берегу реки зеленеют буйные и неизведанные джунгли Непала.

Население медленно меняется: в Дхарчуле начинают встречаться бхотия – смешанные племена приграничья с монголоидными чертами лица. Религия не буддийская и не индуистская: преобладают анимистические культы той и другой. В сходстве верований бхотия с религией бонпо, которая в Тибете предшествовала буддизму и родилась именно в Западном Тибете, можно быть практически уверенным. Вишну и Шива постепенно замещаются другими богами: духами Габла и духами Чапла, почитаемыми как божества, живущие в деревьях.

Начиная с Сусу, рядом с каждой деревней зеленеет небольшая священная роща. С дерева, в котором обитает божество, ниспадают ленты тканей. Наверху, где ствол начинает ветвиться, сплетение бараньих рогов и кровавый след, спускающийся к земле, свидетельствуют о жертвоприношениях, периодически совершаемых в честь божества. Жертва должна быть принесена именно на дереве. Еще выше бронзовый колокольчик, в который звонят во время отправления ритуала. Никаких изображений. Пережитки древнейших культов, истоки которых теряются во тьме веков.

В Сусу мы должны были поставить палатки прямо на солнце – наше присутствие осквернило бы священное место. Возможно, духи не любят людей другой расы. В этом же селении мне впервые предоставилась возможность говорить по-тибетски. У племени бхотия свой собственный диалект, однако местные торговцы часто посещают Тибет, и, как во всех зонах приграничья, они двуязычны. Всё в том же Сусу мы впервые вынуждены были одеть меховую одежду: сильный снегопад сошел на близлежащие вершины, и температура быстро понизилась. Мы уже близко от гималайских гигантов: зной первых дней не более чем воспоминание.

Женщины занимаются самыми тяжелыми полевыми работами; мужчины пашут, прядут и болтают. Все одеты в куртки грубой шерсти. Женщины носят большие массивные серебряные или коралловые ожерелья и длинные серебряные броши-подвески, которые прикалывают к груди. Поведения же весьма свободного. Своим обликом и формами часто привлекательны, однако быстро стареют: в 30 лет уже расплываются и покрываются морщинами.

Дорога – ежедневные подъемы и спуски. Паломнический путь, упражнения в покаянии и умерщвлении плоти. Все мирские мысли исчезают. Жизнь среди столь величественной природы словно уносит ощущение собственной личности: наше «я» сливается со всем окружающим. Кажется, что ты находишься во власти ужасающих сил, могущих уничтожить тебя в любой момент. Шива, без сомнения, бог гор – здесь слышится поступь его танца. Неистовая Калиганга пробивает себе путь сквозь отвесные скалы. Дорога извивается над безднами и под нависающими утесами, часто оборачиваясь гигантскими ступенями, которые измученные люди завоевывают уступ за уступом.

Женщина из народности бхотия

В Мальпе разбиваем лагерь на небольшой площадке, спрятавшейся среди изрезанных и горбатых отвесных утесов, вся – скалы и скатившиеся сверху камни. Тусклый вечерний свет луны расписывает стены нашего колодца странными тенями. Становится ясно, почему наши спутники населяют горы неведомым и пугающим сонмом духов и демонов.

В Будхи жизнь начинается вновь; на громоздящихся одно над другим в виде параллельных террас полях сверкает золото ячменя. Поля готовы к жатве, чтобы быть засеянными вновь и принести второй урожай до наступления осенних холодов. Патхвари, или наместник Гарбьянга, вышел нам навстречу с двумя празднично убранными мулами; на седлах – великолепные китайские ковры. Наместник подносит нам бутыль шьераба, ячменного пива, достоинства которого мы весьма оценили еще в предыдущей экспедиции. Герси дистиллирует напиток с помощью своего перегонного аппарата, извлекая из него особый вид водки, непревзойденный тонизирующий напиток, помогающий при переходе перевалов и восхождениях, которые сменяют друг друга нескончаемой чередой. Именно поэтому мои запасы крепких напитков столь невелики; необходимо как можно чаще использовать местные продукты.

21-го прибыли в Гарбьянг, после пятнадцатидневного перехода, пройдя 200 километров. Холодно. Нам попадаются первые снежники и тибетские шатры; десятки тысяч овец преграждают дорогу.

Со стороны непальского берега Калиганги Намчунг устремляет в небо свои пики и ледяные гребни, превосходящие 7000 метров; поодаль, сквозь грозовые облака, виднеется цепь Биас Рикхи. Жители селения – бхотия и тибетские торговцы – столпились вдоль дорог, встречая и приветствуя нас. Из ветвей, цветов и лент красной ткани приготовлена арка, под которой по традиции должны пройти уважаемые гости. Нам навстречу идет Нандарам, самый богатый и влиятельный торговец по обоим склонам этой части Гималаев: базары Таклакота и Дарчина – в его руках. На нем внушительный белый тюрбан, большая шерстяная куртка – что-то среднее между горцем и разбойником; однако он умен и энергичен. Любой ценой хочет заполучить нас в свой дом, самый красивый дом в селении, с дверьми и окнами, покрытыми искусной резьбой. На наше счастье, он угощает нас европейским, а не тибетским чаем. Мускатный виноград, чанг, миндаль и многие другие яства разложены на приготовленном в нашу честь столе. Мы с Герси сидим на европейских стульях; хозяин, по-восточному сложив ноги, расположился на разложенных китайских коврах. Высота стульев соответствует достоинству гостей.

Джузеппе Туччи вместе с Нандарамом (в центре)

Начинаем беседу. Так как я не знаю родного диалекта Нанда-рама, мы пользуемся то тибетским, то хинди, – двумя языками, которыми мой собеседник владеет в совершенстве. Время от времени он вставляет в разговор кое-какие английские слова, но столь изувеченные, что мне не всегда удается их понять. В любом случае, в этих местах нет никого, кто знал бы регион Манасаровара и Кайласа лучше Нандарама. Он сопровождал почти всех знаменитых исследователей Гималаев: Ландора [6], Свена Гедина, Ратледжа [7], которые наделили его самыми высокими похвалами в аттестатах, демонстрируемых мне с величайшим благоговением. Необходимо любой ценой убедить его сопровождать меня и выступить нашим проводником: человек с его опытом бесценен для того, кто хочет пересечь страну, которая, как говорят, небезопасна. Он польщен моим предложением и, отклоняя благородным жестом любой намек на вознаграждение, безусловно соглашается возглавить руководство и организацию каравана до Девадзонга.

Гарбьянг – бедное селение, в котором есть школа и почтовое отделение, последнее по этой дороге, однако оно является важным торговым центром: здесь проходят караваны, которые из округа Алморы идут на ярмарки в Таклакот, Джанима и Гарток.

Вся эта торговля находится в руках сельской общины из верхней части долины Калиганги, известной под названием Патти Биас. Данная монополия, если и дает большую прибыль, однако обходится недешево, так как, чтобы заполучить от Тибета право торговли на тибетских ярмарках, деревни, во главе с Гарбьянгом, должны платить вместе с двумя другими селами, находящимися на непальской территории, почти 12 000 рупий в год деревом, мукой, деньгами, сахаром, углем и корзинами; индийские же деревни должны кроме того выплачивать около 700 рупий английскому правительству Поскольку, помимо всего этого, по мере приближения к Тибету дорога часто пролегает по непальской территории, упомянутые индийские деревни должны вносить плату местным властям. Раньше непальской таможне выплачивалась некая общая сумма; сейчас же в силе нечто вроде дорожного сбора, довольно существенного, учитывая высокую покупательную способность денег в Индии, особенно в удаленных провинциях. За каждую лошадь вносится 8 анн, за провоз 40 кг сахара – 8 анн, за овцу – 1 анна[6].

Караваны, кроме вышеупомянутых товаров, ввозят из Индии ткани, преимущественно итальянского производства, изделия из алюминия и рис; вывозят же из Тибета минеральную соль, буру и, в особенности, шерсть, купленную по низким ценам на рынках Западного Тибета, которая продается затем с весомой прибылью на индийских базарах.

Небезынтересно отметить, как различные деревенские общины этого высокогорного уголка Индии разделили, по молчаливому соглашению, использование тибетских рынков: Гарбьянг и Биас сообща приобрели право на торговлю в Таклакоте, на правом берегу Мапчи; непальцы также спускаются в Таклакот, но разбивают лагерь на левом берегу той же реки; люди из округа Джохар могут делать остановку в Таклакоте, но не имеют права торговать – их рынок в Джанима. Наконец, торговцы из Нити отправляются в Толинг, Набру, но чаще всего – в Гарток.

К нам заходят индийские паломники – среди них есть один садху, который пересек Гималаи уже бог знает сколько раз и в совершенстве владеет санскритом, – они также на пути к Манасаровару и Кайласу. Есть среди паломников и пожилые, и молодые люди. Не любопытство, движущее путешественниками, привело их на путь, полный опасности; тысячи мелочей, которые мы наблюдаем и отмечаем, не существуют для них. Мы не уставая любуемся восхитительной чередой вершин и обледенелых пиков, останавливаемся в изумлении перед ущельем или водопадом. Они же смотрят лишь внутрь, в себя самих – вера ведет их. Таким образом семидесятилетние старики, привыкшие к жизни среди знойных равнин Индии, мгновенно превращаются в горцев и скалолазов, покоряя перевалы в жажде совершить на высотах полный риска обход вокруг Кайласа. Для тела не существует невозможного – восхождение ко священной горе, по индийской традиции, лишь вопрос внутренней чистоты. Тот, чей дух здрав и чист, может взойти на самую вершину. Все рассказывают о садху, которые на недоступных высотах живут в блаженном созерцании Шивы. Легенды и действительность сливаются; мир материи полностью растворяется в мире духа. Садху повествует мне, на своем свободно льющемся санскрите, о собственных видениях и экстазах с тем же убеждением и с той же обстоятельностью, с которыми мы излагаем какую-либо математическую теорему.

В несколько минут мы осмотрели всю деревню: самое большее 30 или 40 домов, одинаково грязных. Некоторые, самые старые из них, восхищают отличной работой по дереву. Преобладают растительные мотивы, имеющие большое сходство с уже найденными мною в верхнем Кунаваре во время экспедиции 1933 года и в районе Саранга в 1931 году Большое разнообразие изображений: от пальм до цветов лотоса, от «corrimi dietro»[7] до меандров, нанесенных с таким богатством и изобилием, что практически не остается свободного места. Расположенные, как правило, симметрично, эти мотивы словно воспроизводят по прихоти рисунка буйство джунглей. Однако в деревянной резьбе Гарбьянга встречаются довольно часто и грубые человеческие фигуры, примитивные и схематичные, иногда нагие, иногда в одеждах, – возможно, изображения божеств, которых не просто идентифицировать и которые в глазах современных жителей селения потеряли какой-либо религиозный смысл, приобретя чисто орнаментальное значение. Украшенные резьбой окна свидетельствуют о влиянии непальского искусства.

Местные жители называют себя индуистами, не являясь ими на самом деле. Сохраняются всё те же анимистические культы, с которыми мы сталкиваемся, с тех пор как находимся на территории бхотия. Тибетский буддизм также не укоренился здесь. В центре деревни на полукруглой площадке стоят столбовидные камни, вертикально врытые в землю, высотою свыше двух метров, представляющие собой новые следы мегалитической религии, останки которой я не раз находил в сердце Гималаев; эти камни близко напоминают монументы Грабла в селении Поо в верхнем Кунаваре. Однако в то время как в Поо традиция сохраняется в песнях, которые я записал [8], здесь, под всё более сильным влиянием индуизма, кажется исчезнувшим любое напоминание о древних верованиях.

Вблизи нашего лагеря почва угрожает сорваться в долину Калиганги, предвещая оползень. Однако вместо заграждения построено три небольших храма, в которых обитает местное божество по имени Лланга. Без сомнения, она озаботится о собственной безопасности и не захочет угодить в реку, так что народ спокойно отдыхает. Храмы представляют собой низкие хижины сухой кладки, с широкой крышей, крытой каменными плитами; сверху и вокруг кучи бараньих рогов и волнующиеся на ветру многоцветные ленты. Внутри храма – бесформенные камни. Эти местные божества уже предвозвещают са-бдагов (sa bdag) Тибета: все они гении места, со своим особым именем и сферой влияния. Деревни, леса, мосты и вершины гор населены ими. Незадолго до прибытия в Гарбьянг, сразу после Будхи, мы встретили еще одного из них, по имени Конр. У него нет храма – его местожительство в лесу, однако ему отведено небольшое особое место для жертвоприношений. Ни следа алтаря, но лишь опора, с которой свешивается колокольчик, – в него звонят местные жители при проведении церемонии, а также прохожие: молитва без слов невидимому духу.

Лагерь в Сангчуме

27 июня

25-го июня мы вышли из Гарбьянга, имея порядочный караван мулов и носильщиков; дорога петляет через подвесные мосты то по индийской, то по непальской стороне реки, становящейся всё более бурной.

Первый лагерь мы разбили у Калапани, которую индо-тибетская традиция считает истоком Калиганги: скромный ручеек кристальной воды, выбивающийся из-под гигантского валуна. Однако река берет начало выше к северу, в широкой котловине, на склонах Липулекха. Как бы то ни было, религиозная традиция не принимает во внимание соображения географии и считает Калапани благоприятным местом для стоянки: везде вокруг располагаются на отдых караваны и белеют палатки.

Следующим коротким переходом прибываем в Сангчум. Мы уже почти у склонов перевала Липулекх, среди гигантских гор. Вокруг нас снег и вечные льды. Ближе к закату в прорывах грозового неба появились, к нашему восхищению, скалы и адамантовые вершины во всем их блеске. Три страны смыкаются здесь необъятными каменными сводами своих девственных горных гребней: Индия, Непал и Тибет. Холод пронзителен.

Группа паломников, которая сопровождает нас начиная с Аскота, выросла; каждый день кто-то присоединяется к ней. Разбивают лагерь всегда недалеко от нас; при подобном безлюдье большее число людей дает ощущение большей безопасности.

Многие странники в первый раз видят Гималаи. Величие и ужас от беспредельного нагромождения утесов ошеломляют их. Они уже чувствуют касание духа своих жутких и неумолимых богов. Дикий вид первых встречаемых ими тибетцев и сведения о разбойничьих отрядах, промышляющих в окрестностях Манасаровара и Кайласа, пугают мирных индийских паломников.

Лишь редкие аскеты осмеливаются противостать опасности и лишениям путешествия без спутников. Мы встретили некоторых из них, покрытых жалкими лохмотьями, готовящихся беззащитными и безоружными бросить вызов стуже тибетских ночей и опасностям пустынь. Это победа духа над плотью, ибо для подобных аскетов тело есть лишь послушное орудие духа. Но и в Индии подобные чудеса веры становятся всё более редкими.

Среди многих искренне верующих и простых людей нетрудно найти и самого настоящего нищего-попрошайку, который сделал себе из подобных паломничеств профессию. Его можно сразу узнать не только по назойливости, но и по выставленным напоказ символам аскета: волосам, заплетенным в длинные, иногда фальшивые, косы, чрезмерной наготе и слишком обильно посыпанному по всему телу пеплу.

Таклакот

28-30 июня

На рассвете 28-го мы уже в пути, чтобы достичь вершины перевала, прежде чем солнце растопит снег и усложнит переход для людей и животных. Наш караван смешивается с толпами пилигримов: вера и наука на пути к священным местам нетронутого Тибета.

Перевал Липулекх нетруден – почти всегда открыт, даже зимой смелым караванам удается перейти его, бросая вызов холоду и лавинам. Хотя Нандарам несколько лет тому назад и отморозил в этих местах себе ногу. Нет, однако, никакого сомнения, что среди всех возможных путей, связывающих регион Пуранга и Индию, этот наиболее прост. Дороги через Дарму, Нити и Ману поднимаются на высоты, намного превышающие Липулекх, пересекают труднопроходимую местность и на многие месяцы в году совершенно закрыты для транспорта; непальской дорогой пользуются лишь приграничные племена, и она почти совершенно не исследована. Поэтому я думаю, что когда торговля между Тибетом и Индией разовьется, а Тибет решится выйти из своей постоянной самоизоляции, дорога на Липулекх будет приобретать всё большее значение, в особенности если английские власти проведут до Аскота железную дорогу, в настоящее время проложенную до Пилибхита.

Перевал еще покрыт снегом, мулы скользят и скатываются вниз вместе с багажом. Многие страдают горной болезнью, дает о себе знать и холод. Трудности восхождения изнурили даже самых выносливых караванщиков. Они переступают, как вьючные животные, – идут, устремив глаза в землю, слепые и равнодушные к тому триумфу красоты, в котором мы чувствуем присутствие Господа. Шагать подобным образом мне казалось бы бессмысленной пыткой. За нашей спиной остались тесные и мрачные ущелья. Перед нами, на сколько хватает глаз, открывается горное море Тибета: то голые пестрые скалы, то нескончаемые дюны бескрайней пустыни, то огромные циклопические замки. Бирюзовое небо облачает голубыми покровами самые высокие пики, почти скрывая их в сверкающей чистоте.

Вниз по пологому склону спускаемся к Таклакоту, желтому гребню, увенчанному кольцом отвесных скал, распадающихся в камнепады, сползающие в реку. На практически недоступных стенах утесов зияют пещеры анахоретов и зимние скиты монахов.

На склонах и на вершине хребта развалины древних замков, которые господствовали над этой местностью в эпоху царей Пуранга: провалившиеся бастионы и обрушившиеся башни. Монастыри, единственные свидетели окружающего опустошения, стоят подобно символам веры и духовных ценностей, спасшимся после политических катаклизмов. Земля и небо.

Вся равнина – широко волнующаяся нива полей с белеющими на ней двухэтажными домами, имеющими небольшие окна, увенчанные узкими деревянными архитравами грубой резьбы. Плоская крыша, покрытая толстым слоем травы и хвороста, защищает от сурового климата и служит складом топлива. Открытая веранда в центре дома аккумулирует солнечное тепло, предоставляя надежное убежище от ледяных ветров. Широкие, орошаемые с большим трудом поля: сорго и ячмень. Ни единого деревца. Мы почти на четырех тысячах метров над уровнем моря.

А вот и Пуранг, первый из четырех округов, на которые разделен Западный Тибет: имя, присвоенное округу, перешло и на столицу, так же как и название Гуге, которое используется наравне с Цапарангом.

Однако, помимо названия Пуранг, этот городок известен также под наполовину тибетским, наполовину индийским именем Таклакот[8], думаю, недавнего происхождения, так как Пуранг, имеющий славное прошлое, в наши дни представляет собой не более чем несколько десятков домов. Ничто не напоминает об ушедших днях славы: стерлась даже память, поэтому историю Пуранга еще сложнее восстановить, чем историю царства Гуге [9].

Таклакот

На вершине обрывистого голого гребня возвышаются два буддийских храма и дом наместника. Храмы принадлежат разным школам: один храм – желтой секты, другой – школы Сакьяпа. Первый известен под именем Шимпулинг[9]; таково, по крайней мере, общее предположение, однако при отсутствии эпиграфических памятников и заслуживающих доверия рукописей написание весьма неопределенно. Монастырь управляется кампо (mkhan po), посылаемым каждые 3 или 6 лет из Лхасы вместе с наместником для управления его материальными и духовными сокровищами. По традиции кампо этого монастыря назначается из числа монахов великого монастыря Дрепунг, в то время как настоятель монастыря Толинг избирается среди монахов другого крупного лхасского монастыря Сера.

Складывается впечатление, что как только Западный Тибет утратил свою политическую независимость, Лхаса напрямую подчинила себе богатые и привилегированные монастыри, прежде зависевшие от старых династий, управляя ими через своих доверенных людей, специально посылаемых из столицы.

Провинцией Пуранг управляет женщина. Наместник (rdsong dpon – произносится «дзонпон») остался в Лхасе, занятый другими делами. Следуя уже установившейся традиции, в отсутствие префекта его обязанности исполняет жена; к тому же «дзонпонесса», подобно большинству тибетских женщин, в той же степени, если не более, сведуща в делах, как и мужчина.

Требуется не менее получаса, чтобы подняться к дому наместника. Прихожая служит и хлевом. Сторожевой пес яростными прыжками стремится разорвать цепи и перегрызть горло необычным посетителям. Затем, по деревянным и каменным лестницам, кухням, коридорам, требующим постоянных акробатических упражнений, мы, наконец, попали на прием к дзонпонессе: обычный обмен приветствиями, всё тот же чай, смешанный с маслом, содой и солью, кружка ячменного пива. Дзонпонесса с плохо скрываемой радостью принимает от меня 11 рупий – по традиции число нечетное – часы и консервированные фрукты фирмы Чирио, не предлагая мне, однако, взамен хадак, что в обычае среди гостеприимных хозяев края. И в Тибете женщины более скупы, чем мужчины.

В ходе приема внимательно наблюдаю за хозяйкой: она еще молода, недурна собой, обладает весьма благородными манерами и, в той степени, насколько этого можно ожидать от тибетцев, довольно чиста. Одна деталь, однако, безусловно, не может нам понравиться: некая черная паста, намазанная под глазами, содержащая в изобилии желтые семена горчицы, – что-то вроде украшения, к которому тибетские аристократки питают особенное пристрастие, но нашим дамам я бы не осмелился его предложить. Губернаторша одета в длинное платье красной шерсти с передником в желтую и коричневую полоску с зелеными крестиками по полям.

Заботы правительства не чрезмерны; народ спокоен и законопослушен, более из страха репрессий, нежели из уважения к власти. Подданные, практически, самоуправляются: для тех, кто грешит, – штрафы, порка и в крайних случаях смерть. Дзонпонесса занята своими интересами более, чем подданными. Как я уже сказал выше, именно она хозяйничает, руководит и управляет всей торговлей и не теряет ни единой возможности выгодно продать что-нибудь. Этим, впрочем, никого не удивишь. По своей природе тибетец – это торговец: он старается выжать прибыль из самого ничтожного пустяка, и надо признать, что лучшие торговцы – монахи. Многие из них оставляют праздное монастырское житьё-бытьё ради приключений торговли. Большая часть встречаемых нами мирян делится на две категории: паломников и торговцев.

После визита к гражданским властям необходимо нанести визит к властям религиозным. Монахи желтой секты располагаются на берегу реки, как это принято в жаркие месяцы: немного зелени, немного влаги, немного свободы после тесных келий монастыря со всей вонью и бесцветной обыденностью его жизни.

Познакомившись с монахами, разбившими импровизированный лагерь на берегах Мапчи, и завоевав их доверие, 29-го поднимаемся в монастырь с визитом к кампо. Кампо – молодой доктор теологии, уроженец Монголии, получивший, однако, образование в Лхасе. Очень интеллигентен и, в сравнении со своими подданными, довольно благороден в обращении. Живет всегда здесь, наверху, в своего рода добровольном заточении, в комнатах, которые являются для него одновременно и храмом, медитируя и, в особенности, занимаясь науками.

В монастыре не сохранилось ничего древнего. Нашествие догра [10] разрушило его и привело в запустение, подобно окружающим его замкам.

Довольно интересно отметить еще живое предание, сохранившееся в монастыре, по которому он был возведен монахом-монголом, впоследствии тибетским военачальником, Галдеценом (dGa’ ldan tshan), возглавлявшим поход против Ладакха и разбитым в битве при Басго около 1650 года [11]. Но так как по договору, который последовал за этим событием, провинции Гуге и Пуранг отошли к Лхасе, очень может быть, что данное предание получило распространение в относительно недавнее время, то есть тогда, когда исчезла всякая память о политической независимости края; в любом случае, монахи рассказывают мне с глубоким убеждением, что в большом чортене, внутри главного храма, якобы находятся останки монгольского полководца.

Монастырь сакьяпа известен просто как Сакья-гомпа, то есть «монастырь сакья», не имея какого-либо особого имени, если же таковое и имелось, от него не осталось никакого следа.

Монахи собрались в храме. Сегодня праздник – 14-й день нисходящей луны. Служба торжественна. Сидя бок о бок, в два ряда, на подушках, монахи произносят молитвы и литании – кто по памяти, кто читая по книгам, в которых слова часто скрыты под слоем грязи и жира. Ритуал призван подвести посвящаемого к слиянию с высшей сущностью вещей, из которой в пятиступенном процессе, символически представляемом пятью Буддами, берет начало творение во всех своих бесчисленных формах. Литургия весьма сложна: возложение мистической пятиконечной тиары; затем, на нее – освященной ленты; труднопостижимые ритуальные эзотерические жесты рук, иногда свободных, иногда держащих ваджру и колокольчик – символы, соответственно, космического сознания, из которого всё происходит, и норм жизненного поведения, которые приводят к слиянию с ним.

Каждый лама сидит напротив небольшого инкрустированного столика, на котором находятся кимвалы, полная пива (чанга) раковина и несколько горстей ячменя; в ходе церемонии, после сменяющихся звуков колокольчиков и кимвалов, молящиеся пьют мелкими глотками немного чанга, наливая его во впадину на ладони, образующуюся между раздвинутым большим пальцем руки и поднятыми вверх остальными пальцами. Затем совершают то, что по терминологии обряда называется «пятиступенным посвящением», то есть «закладывают» в пять психофизических центров, расположенных в пяти разных частях тела, некие мистические силы, согласно особым магическим формулам, разбрасывая направо и налево правой рукой, которая одновременно сжимает ваджру, зерна ячменя.

В то время как разбрасывание ячменных зерен означает рассеивание противных сил, которые могут нарушить ауру святости, окружающую церемонию, пятиступенное посвящение реализует в посвящаемом единство макро- и микрокосма: пять психофизических центров соответствуют в нас этапам космической эволюции, символизируемым пятью высшими Буддами. Так как наше «я» едино со всем окружающим нас, в своей беспредельной спирали эволюции и инволюции оно представлено на земном плане процессом дыхания. Таким образом медитирующий теряет ощущение самого себя как отдельной личности и сливается с Космосом.

Кимвалы и барабаны сопровождают хриплый звук длинных труб из посеребренной меди. Обряд прерывается на несколько минут: монахи набираются сил, делая большие глотки чая, который храмовый служка подливает в их чашки с предупредительной готовностью.

Для того чтобы присутствовать на церемонии и получить разрешение на фотографирование различных ее этапов и разнообразных жестов в ходе обряда, даю щедрое вознаграждение настоятелю – немалую сумму для всей братии, и прошу повторить службу для собственной пользы духовной. Я становлюсь на колени, произношу молитвы, меня кропят освященной водой из роскошной, напоминающей нашу крестильную, чаши, украшенной павлиньим пером. Только так открываются двери святилищ и можно быть допущенным к сохранившимся мистериям буддийской литургии, которые некогда приводили посвященных к высшему блаженству.

Однако не в монастырях сохраняются духовные сокровища буддийского опыта. Символические действия ритуала, при котором мы присутствовали, были задуманы неведомыми аскетами таким образом, чтобы вызвать в посвящаемом освобождающее преображение. Обряд, в котором изначально участвовали лишь учитель и ученик, предусматривал постепенное восхождение ко всё более высоким ступеням духа. Но ритуал, перенесенный впоследствии в среду широких слоев религиозной общины, постепенно утратил свое символическое значение и психологическую действенность; из эзотерического обряда посвящения он трансмутировался во внешнюю форму, часто ничем не наполненную.

Тот же процесс политического упадка, который опустошил страну, наблюдается и в религиозной жизни: на смену мистическому рвению, превратившему этот край в одно из самых прославленных мест в истории буддизма, пришло слепое почитание буквы. Даже храм, который мы осматривали, – убог, грязен и неухожен; произведения религиозной живописи и священные свитки уложены беспорядочно, изодраны и засалены. Книг мало; те, что есть, обернуты в какие-то пыльные ткани, их никто не открывает и не читает, не в силах понять их смысла. Да и поведение монахов довольно распущенное; монахи школы желтых шапок должны строго соблюдать обет безбрачия, не есть мяса и не пить вина. Однако монахи разных школ красных шапок, как например сакьяпа, живущие в этом монастыре, менее ортодоксальны. Возможностей согрешить предоставляется немало; женские монастыри стоят, как правило, рядом с мужскими, – монашки, нередко молоденькие и миловидные, прислуживают в мужских монастырях: носят воду, готовят пищу, прибирают, входят и выходят беспрепятственно.

Вниз от монастыря, на широкой площадке недалеко от деревни громоздятся рядом друг с другом принадлежащие индийским торговцам дома каменной кладки, но без крыши; когда в них живут, то покрывают их полотном палаток. Людей мало, так как ярмарка откроется только в начале июля. Однако немногие прибывшие, среди которых, в первую очередь, люди Нандарама, в руках которого сосредоточена торговая монополия всего края, придают приятное оживление мрачным грязным улочкам: праздные торговцы, улыбающиеся женщины, любопытные подростки и бродячие псы.

Этот базар закреплен лишь за индийскими купцами: непальцы и тибетцы-кочевники временно разбивают свой лагерь на левом берегу Мапчи. У них нет ни домов, ни бараков, живут же они или в палатках, или укрываются в гротах, выбитых в скалах, нависающих над самой рекой. В действительности значительная часть этих людей не может называться торговцами; часто это попрошайки, бродяги, иногда – грабители, неизменные посетители ярмарок, оживляющих летом пустыню и безлюдье тибетского нагорья.

Мы пригласили на обед дзонпонессу, однако прибытие курьера из Лхасы – событие, случающееся два раза в год, – не позволяет ей принять приглашение. Вместо губернаторши нам наносит визит ее брат вместе с управляющим, неприятным человеком крутого нрава, которого народ ненавидит всей душой.

Гости прибывают в помпезных вышитых шелковых одеждах китайских мандаринов; им предшествует многочисленная челядь с подарками: мукой, шерстью и рисом. Они явились не покушать, а полюбопытствовать: от фотоаппаратов до увеличительных стекол, от палаток, закрывающихся на молнию, которые наполняют их восхищением, до пистолетов, – всё подвергается скрупулезному исследованию.

Мы сидим за столом; повар предлагает лучшее из того, что есть в наших запасах, однако гости воспринимают наши блюда с тем же энтузиазмом, с которым мы пьём их чай. Желудок, возможно, является органом, который с наибольшим трудом адаптируется к новым условиям.

Воспитанные по правилам китайского этикета, наши гости довольно умело пользуются ложками и вилками, двумя инструментами, которыми индийцы, напротив, пренебрегают. Поначалу отказываются от коньяка и любого другого крепкого напитка, однако, когда я начинаю прославлять их целебные качества, щепетильность гостей немедленно успокаивается, более того, судя по количеству выпитого, я должен констатировать, что мои объяснения полностью удовлетворили их. К тому же, монахи-желтошапочники далеко, и когда они не видят, можно делать всё что угодно.

Для того, чтобы проследовать далее, мы должны организовать новый караван: на этот раз он будет из яков, мохнатых тибетских быков, которых человек одомашнил и сделал своими неразлучными спутниками по недоступным гималайским тропам. Люди не хотят уходить с нами надолго, не желая оставлять женщин одних во время сбора урожая, а также чтобы не лишиться радостей приближающейся ярмарки. Поэтому нам придется купить 30 яков, которые должны будут нести наш груз, насколько у них хватит сил. Однако собрать такое количество животных в подобном селении непросто, – потребуется несколько дней. Я даю это трудное задание людям Нандарама и вместе с капитаном Герси, Нандарамом и Келилем, оставив в Таклакоте повара с багажом, собираюсь предпринять краткое путешествие на восток, в священную долину Карнали.

Джузеппе Туччи и брат жены губернатора Пуранга

Карнали, которую тибетцы называют Мапча[10], это одна из тех рек, которые мифологическая индо-тибетская география считает истекающими от неких сказочных животных, находящихся по четырем сторонам озера Манасаровар. Пробивая себе проход через гималайскую цепь, она протекает по Непалу и впадает в Ганг. На левом берегу реки, в 22 километрах от Таклакота, располагается знаменитое священное место Кходжарнатх[11], которое является целью паломничества для пилигримов изо всех частей Индии и Тибета. Традиция двух народов окружила его аурой святости по причинам, неведомым в наши дни. Ясно только лишь, что в течение столетий толпы приходят сюда для молитвы, медитации и очищения.

Канцзе

30 июня

Мы остановились на полпути. В узком ущелье, среди южных склонов Гурла Мандхаты открывается долина, в которой расположилось селение Канцзе. Здесь есть небольшой монастырь, основание которого местное предание приписывает великому апостолу буддизма Ринченцзанпо. Однако, несмотря на то что по планировке он весьма походит на многие другие монастыри, основанные проповедником, в его храме не осталось ничего древнего.

Если верить традиции, этот небольшой гомпа поменял даже школу: вместо того чтобы принадлежать школе гелугпа или сакья-па, он отошел к школе кармапа, одной из красношапочных сект, которая более других верна древним доктринам Падмасамбхавы. Гомпа подчиняется крупному монастырю Чанчублинг (Byang chub gling), находящемуся к северу от Нартанга в Центральном Тибете. В монастыре только один монах, который сразу с нами подружился и празднует наше прибытие вместе с жителями этого небольшого селения.

Вечером напротив нашей палатки собралась небольшая группа женщин, детей и пастухов – они, примостившись на корточках, рассказывали о своей жизни и ее трудностях, жаловались на произвол властей и делились с нами своими простыми радостями. На какое-то время мы почти забыли, что находимся так далеко от нашей родины: простота этих людей сглаживала пропасть между нашими расами, рассеивая приступы ностальгии, временами сильно подступающей даже к наиболее испытанным сердцам среди этих столь пустынных и диких пространств.

Между тем, коллекция доисторических предметов, которую я начал собирать в 1933 году, обогащается новыми находками: это необычные типы амулетов, подвесок, украшений. Опубликованные результаты экспедиции дополнят мои предыдущие изыскания и помогут пролить новый свет на древнюю историю Западного Тибета[12].

Джузеппе Туччи изучает манускрипты в Канцзе

В то время как в провинции Гуге преобладают круглые амулеты, которые являют удивительное сходство с предметами, найденными в захоронениях варваров Восточной Европы и Центральной Азии, в этой части провинции Пуранг особенно многочисленны амулеты треугольной формы, символическое значение которых очевидно.

Кходжарнатх

1 июля

Переход из Канцзе до Кходжарнатха недолог. Позади нас на правом берегу Мапчи остался замок Шидекхар, среди развалин которого возвышается огромная красная масса гомпа. Через некоторое время мы уже видим святой монастырь: он на берегу реки, едва не задеваемый бурными волнами, которые с яростью лижут землю, пожирая жалкие подобия дамб, возведенных на скорую руку набожными верующими и заботливыми монахами из камней и бог знает откуда, скорее всего из какой-то соседней долины, принесенных деревьев. Однако необходимы более серьезные меры: если не будут построены солидные дамбы, а выше по течению не возведут плотину, чтобы изменить русло реки, храм Кходжарнатха обречен на полное разрушение.

Монастырь принадлежит школе сакьяпа и находится под управлением настоятеля по имени Джампалгьяцо[13]. Должность настоятеля наследственна, однако вступление в должность увязывается с получением образования и прохождением очень строгой дисциплины. Этот молодой человек женат, что не лишает его утонченности, обязанной своим происхождением постоянным занятиям науками и медитацией. Лишь недавно он покинул свою келью, где находился в затворе в течение трех лет, трех месяцев и трех дней, никого не видя, ни с кем не разговаривая, полностью уйдя в себя, сосредоточенный на взращивании в себе самом более высокой и благородной личности, сжигая в огне медитации шлаки человеческого несовершенства.

Супружеская жизнь не является, следовательно, абсолютно несовместимой с жизнью праведника. Так же думал и Марпа, великий учитель Миларепы, и разве не была Дамема, отошедшая на второй план в биографии мужа [12], написанной учениками, решающей причиной его сублимации и восхождения к тем высшим сферам, которые ввели его в число избранных духовных подвижников.

В сопровождении монахов, посланных самим настоятелем, осматриваем монастырь. Важных храмов – два, практически затерянных среди нагромождения монастырских строений, жилищ монахов и паломнических приютов. Оба здания, без сомнения, очень древние, так что устная и письменная традиции, приписывающие их строительство Ринченцзанпо, не ошибаются – архитектурный план тот же самый, если не принимать во внимание некоторые надстройки, возведенные в более поздний период.

Первый храм, известный под именем Лоцзава-лхаканг, то есть «храм переводчика», – самый почитаемый; именно его особенно посещают индийские паломники. В самой глубине святилища виднеются в полумраке три восхитительные статуи из позолоченного серебра, восходящие, возможно, к той же эпохе, в которую был возведен храм, и являющиеся, без сомнения, творением индийских мастеров. Фигуры стоят на бронзовом троне, по которому изображены вперемежку фигурки божеств, растительные мотивы и арабески вместе с морскими чудовищами – религиозная и художественная традиции, сливающиеся в удивительной гармонии. Статуи легко идентифицировать, настолько ясны символы, соответствующие традиционным иконографическим схемам: они представляют собой одну из самых известных триад в буддизме махаяны и в ламаизме в частности, то есть покровителей трех мистических семей (rigs gsum mgon po), а именно: Манджушри (’Jam dpal) – в центре, Ченрези (Spyan ras gzigs) – слева и, наконец, Чагна-дордже (Phyag na rdo rje), или Ваджрапани, – справа.

Несмотря на то что нет никаких сомнений относительно идентификации этих статуй, индийские паломники, которые, как известно, уже не являются буддистами, а последователями других школ, принадлежащих религиозному синкретизму, известному под общим названием индуизма, распадающегося под бесчисленными аспектами на тысячи сект, отказываются признавать в этих изображениях буддийские божества. Почти все они находятся в полном неведении относительно того, чем эта религия являлась, а также относительно ее пантеона, интерпретируя по-своему статуи Кходжарнатха, признавая в них триаду Рамаяны, то есть Раму – в центре, а по сторонам – его брата Лакшману и жену Ситу. Через вишнуизм, признающий Будду воплощением Вишну, толпы индусов сохраняют духовную связь с этими землями, из которых буддизм и его великие проповедники сделали знаменитую провинцию индийской культуры.

На алтаре я обнаруживаю другие древние изображения: особенно большое впечатление на меня производит бронзовая композиция, представляющая Вайрочану с двумя учениками; без сомнения, эта скульптура – произведение бенгальской школы искусства, процветавшей при поощрении и покровительстве знаменитой династии царей Пала. Рядом – статуя из синего камня, также бенгальского происхождения: останки и свидетельства почитания буддистов-паломников прошлого, тех времен, когда их религия была еще жива на равнинах Индостана и они прибывали с дарами и подношениями для украшения храмов, которые энтузиазмом их учителей и религиозным пылом тибетцев-неофитов воздвигались, словно по волшебству, среди этих суровых пустынь.

Следующий храм называется Дуканг (’dus khang), что означает «храм собраний», или «храм братии». Сегодня, в первый день новой луны, – большой праздник: монахи собрались на богослужение, проводимое молодым настоятелем. Ритуал напоминает обряд, на котором я присутствовал в Таклакоте. Здесь, однако, служба более торжественна и сложна, одним из основных ее моментов является церемония, близко напоминающая вознесение Святых Даров католической церкви: символ гнозиса, олицетворяемый зеркалом из горного хрусталя, возносится над присутствующими. Вокруг звучат гимны и мантры монахов.

Храм построен по плану монастырей, возведенных Ринчен-цзанпо; единственной древней деталью его, однако, остается портал – безусловно, одно из самых выдающихся произведений искусства Западного Тибета. Так же как в Толинге и Цапаранге, мы находимся перед редчайшим образцом деревянной индийской скульптуры, но если в вышеупомянутых двух монастырях преобладают кашмирские мотивы, то школа, из мастерских которой вышли эти восхитительные панели, безусловно, находилась в Восточной Индии, процветая под покровительством царей Пала, и еще долгое время оказывала свое влияние на искусство Индии даже после падения династии. Эти врата – или работа мастеров Индии (такой вывод у меня напрашивается также по стилистическим соображениям), или – непальских мастеров, сформировавшихся в той же школе.

Монастырь Кходжарнатх

В чисто растительные мотивы вплетаются длинные вереницы божеств Махаяны. Божества относятся к религиозным пантеонам, распространенным в особенности среди школы Ринченцзанпо, и символизируют, под мистическим именем Кунриг, такое же количество мистических планов бытия, эманирующих из высшего сознания.[14] В пантеоне 37 божеств, каждое имеет свои собственные символы, служащие для концентрации на них в процессе медитации, посредством которой в посвящаемом зарождается освобождение. В других местах мы видим панели и доски, на которых в сменяющих друг друга эпизодах, исполненных с великолепным мастерством, хотя и с излишним нагромождением фигур, изображены различные эпизоды! из жизни Будды!; важнейшие события, включенные литературной и религиозной традициями в повествование о жизненном пути святого из рода Шакья. Во всей Индии не найти еще хотя бы одни врата, которые можно было бы сравнить с этими, восходящими к XI, самое позднее XII веку

В тот же день возвращаемся в Таклакот. Собрание доисторических предметов, или – как их называет тибетская традиция – «упавших с неба» [13], внушительно увеличивается.

Таклакот

3 июля

День отдыха; монахи, с которыми я завязал дружбу, приносят мне книги и рукописи: среди по большей части бесполезных и незначительных вещей обнаруживаю всё-таки кое-какие очень важные тексты.

В целом я нахожу, что цены на священные предметы в этой провинции ниже, по сравнению с другими. Причина, возможно, в произволе наместников, который привел к сильному обнищанию населения, так что люди стараются использовать любую возможность даже для самого ничтожного заработка, отказываясь, как всегда, от тибетских денег и принимая лишь индийские и китайские, а также непальские «компани»[15]. Мне часто приходилось быть свидетелем того, как даже нищие-попрошайки отказывались принимать подаяние в тибетских деньгах. Лхаса переживает тяжелейший финансовый кризис, эхо которого доходит и в столь заброшенные провинции.

Осматриваем удаленные развалины вокруг Таклакота: останки замков и храмов. Самые значительные находятся на левом берегу Мапчи. Руины внизу местная традиция приписывает Норбзангу, одному из самых знаменитых воплощений Будды в цепи его долгих переходов от воплощения к воплощению, сделавших его, в процессе последовательного очищения, достойным высшего озарения. Легенда о Норбзанге одна из самых известных и распространена по всему Тибету.

Другие развалины, располагающиеся выше в горах, на одном из отрогов Гурла Мандхаты, выдаются за останки дворца Тимекунде-на, столь же знаменитого в религиозной агиографии буддизма и ламаизма. В Тибете его волнующая история вызвала к жизни множество драматических постановок, исторгающих рыдания у толпы, когда странствующие актеры дают представления в деревнях и на ярмарках. Миряне не думают, однако, что данные развалины относятся к столь седой древности, и, скорее, относят их к останкам лагеря и укреплениям Зоравара [14], оставшимся от его зимовки в Пуранге, после которой он погиб, храбро сражаясь, в битве, положившей конец мечтам завоевателя. Конечно, находящиеся выше руины некогда представляли собой сложное сооружение: главный корпус, состоящий из толстых стен, построенных из обычного кирпича, высушенного на солнце, являет останки храма, но всё вокруг – это более поздние защитные стены сухой кладки и беспорядочно врытые камни, что-то вроде укрепленного лагеря, который вполне мог быть построен солдатами Зоравара в ожидании более благоприятного сезона.

Шидекхар

4 июля

Предпринимаем другое путешествие по правому берегу Мапчи до Шидекхара[16], где находятся большой, полностью разрушенный замок, небольшое селение и, по информации моих осведомителей, древние монастыри. Дорога – узкая тропа, вьющаяся по каменному плоскогорью; вокруг следы заброшенных полей и руины домов.

Мое внимание привлекают некоторые камни, врытые в землю, перед которыми коленопреклоняются и произносят молитвы люди, – следы сохранившихся мегалитических добуддийских культов, впитанных ламаизмом благодаря его синкретической терпимости. Легенда видоизменила значение этих культов; валуны превратились в три камня, брошенные с Кайласа, чтобы почтить святое место Кходжарнатха. Одна религия, наслоившаяся на другую.

В Шидекхаре не остается ничего, кроме внушительных развалин: торжественные чортены и низкие каменные стенки, составленные из камней с выбитой на них священной формулой «ом мани падме хум»; исторических надписей нет и следа. Правительство Лхасы, как только эта область перешла под его контроль, постаралось уничтожить всякое напоминание о прошлом, используя любые средства для предания забвению местных традиций.

Монастырей два, они находятся рядом друг с другом. На самом деле правильнее говорить не о двух монастырях, а о двух часовнях (Lha khang), которые были составной частью старого королевского замка и уцелели среди всеобщего разрушения. От древних времен ничего не осталось: храм желтых шапок был разрушен оползнем несколько лет тому назад – удалось спасти лишь огромную позолоченную бронзовую статую Майтрейи. Храм школы сакьяпа избежал столь роковой участи и сохраняет еще кое-какие росписи, если и не очень древние, то, во всяком случае, не позднее XVI века. Среди них наиболее значительны Вайрочана (Кунриг), Намгьелма (rNam rgyal ma) и Гонпо (mGon-po); особый интерес представляет Мандала, или символическое изображение мистического цикла Кунриг, перед изображением которой учителя давали эзотерические имена своим ученикам. Роспись сделана на деревянной доске и хранится в центральном храме как самый священный предмет; я смог увидеть и сфотографировать ее лишь с большим трудом.

Немногочисленные монахи из обоих храмов стали, если можно так выразиться, казенной собственностью, поскольку они напрямую зависят от губернатора Таклакота.

У подножия очень крутого спуска, в окрестностях маленькой деревеньки, небольшое строение почитается как жилище сабдага, или гения места. Это божество называется Джо ланга, его умиротворяют жертвоприношением овец. Мне приходит на память Лланга – божество-покровитель Гарбьянга, и традиция, отраженная во многих буддийских и бонпоских рукописях, по которой эта страна некогда называлась Ланкапури, что является возможной санскритизацией местного названия, еще, похоже, проявляющейся в именах местных божеств.

Когда мы возвращаемся в базовый лагерь, бродячие актеры встречают нас пируэтами и плясками: в головокружительном вращении танца кажется, будто они вот-вот оторвутся от земли с легкостью и ловкостью, вступающими в противоречие с грубой фигурой и тяжелой одеждой. Временами создается впечатление, что странные вселившиеся в танцоров силы поднимают их на воздух и скручивают в страшных судорогах; двое музыкантов аккомпанируют актерам, ритмично ударяя в кимвалы и барабаны. Монотонная, глухая, неистовая музыка то прерывается неожиданными паузами, то яростно ускоряет ритм, словно демонические силы овладевают играющими и танцующими. Впрочем, под этим небом, среди людей, для которых сверхъестественное более реально, чем то, что можно увидеть и ощутить зрением и осязанием смертных, среди монастырей, где многоцветные процессии божеств символически изображают мистические духовные состояния, мы уже готовы были бессознательно повсюду подозревать невидимое присутствие неведомых сил. Как в религиозных танцах, так и в этих народных каждый жест и звук глубоко символичны.

Актеры надевают маски и верят в то, что во время танца они полностью сливаются с личностями представляемых персонажей, которые овладевают ими. Собравшийся вокруг люд смотрит с благоговейным восхищением тех, кто допущен к созерцанию сокровенных тайн.

Гробница Зоравара

5 июля

Караван яков готов. Нандарам вместе со своими доверенными слугами принимает над ним командование: двое его людей из Гарбьянга, остальные четверо из Таклакота, – все они хорошо знают области, которые нам предстоит проходить, и не раз посещали район Манасаровара и Кайласа. Мы направляемся к северу, следуя руслу Мапчи, проходим через деревню Дойо[17] – слабая зелень полей посреди каменисто-желтой пустынной котловины. Я не захотел идти паломнической тропой, которая поднимается к перевалу Гурла; она ненамного короче, однако пересекает совершенно безлюдные районы. Мы же, напротив, встречаем небольшие караваны торговцев и земледельцев; белые домики с красными полосами под крышей – нота радости и жизни посреди унылой пустыни, которая нас окружает. Дорога приводит прямо к гробнице Зоравар Сингха, знаменитого полководца догра, который после завоевания Ладакха задумал безумную экспедицию с намерением разграбить Тибет и вывезти из Лхасы ее легендарные сокровища (1842 г.) [15].

На своем пути он оставил выжженную землю; храмы были разграблены и разрушены. Однако тибетцы терпеливо дождались момента возмездия. Наступила суровая зима; солдаты Зоравара стояли лагерем, пребывая в бездеятельности, страдая от голода и болезней. Именно тогда тибетцы разгромили и уничтожили эту армию. Зоравар пал в разгаре сражения, погибнув, как и жил, героем. Но враги проявили благородство по отношению к нему и захотели воздать почести его доблести: они рассекли грудь героя, съели его сердце, с тем чтобы исполниться его храбрости и достоинств, а над останками возвели огромный монумент, подобный чортенам, какие возводят в память о своих святых. Гробница, вся выкрашенная в красный цвет, кажется, до сих пор наблюдает за дорогой, по которой, под знаменем обманчивых надежд, злосчастный воитель привел своих людей. Почти забытый у себя на родине, он вошел под именем Сингха (льва) в легенду народа, бывшего его врагом, теперь же воспевающего захватчика как своего национального героя.

Памятник одиноко возвышается среди желтого безлюдья под сенью нависающих ледников Гурла Мандхаты. Своей формой, хотя и бесконечно более грубой и примитивной, он напоминает мне гробницу другого знаменитого военачальника – Туглака, строгая громада которой господствует над руинами четвертого Дели посреди бескрайней индийской равнины. Караван совершает обход вокруг гробницы, как это принято проделывать вокруг храмов и священных мест.

На близлежащей возвышенности – небольшой гомпа, принадлежащий монастырю желтых шапок, носит имя Лантоба (glang ’agro ba); еще выше – часовня, в которой обитает дух-покровитель места по имени Ронцзан (Rong mts’an). Снова спускаемся к берегам Мапчи и разбиваем лагерь на широком, покрытом травой плоскогорье, с хорошим пастбищем для яков; теперь наши остановки будут в той или иной степени вынужденными: нужно будет всегда стараться устраивать привалы вблизи воды и пастбищ.

Кардам

6 июля

Следуя тропой, вьющейся по равнинной пустынной местности, прибываем в селение Кардам[18], располагающееся на обширной, поросшей травой заболоченной луговине, где трудно найти сухое место для разбивки палаток. На вершине холма в центре долины краснеет монастырь; внизу, под присмотром трех-четырех домиков, разбиты небольшие поля ячменя и сорго. Здесь также на всем печать разрушения: от посвященных сабдагу часовен на окраинах деревни остались лишь осыпающиеся стены; от божества, которому они посвящены, не осталось даже имени. Несмотря на это, предание повествует, а останки, похоже, подтверждают, что прежде Кардам имел важное значение и являлся резиденцией князя (chos rgyal); более того, весьма вероятно, что дзонпон Западной провинции, прежде чем переехать в Таклакот, располагался именно здесь.

Храм на вершине холма – новый: он был основан около шести лет тому назад, принадлежит школе Совершенных (rdsog chen) и зависит от большого монастыря той же школы, построенного на расстоянии однодневного перехода, в ущелье Мапчи, одним из самых прославленных лам Тибета Дэченринпоче (bDe chen rin po che), который, хотя и происходит из Восточных провинций, провел почти всю свою жизнь в регионе Пуранга. Этот лама был великим источником пробуждения духовных энергий и одной из самых благородных фигур тибетского аскетизма за последние 50 лет.

Двое его знаменитых учеников – Намкаджигме дорджи и Нагченджелон, продолжают, каждый своим путем, его работу. Неоднократные путешествия по этим краям предоставили мне возможность встретиться и познакомиться с ними. Нагченджелон сейчас в пути на Кардам, но прибудет сюда, когда нас здесь, вероятно, уже не будет. Затем он проследует в монастырь, основанный учителем в ущелье Мапчи; монастырь называется Намка кьюндо (Nam mkha’ khyung mdo) и очень богат имуществом и скотом. Он является центром, объединяющим более 300 монахов, многие из которых рассеяны по далеким скитам и живут затворниками в уединенных пещерах, медитируя, или же ходят из селения в селение, проповедуя и прося подаяние. Тело Дэчена было забальзамировано и помещено в большой чортен в центральном зале храма. Есть все основания почитать память этого благородного аскета, который привнес непривычное оживление в умирающую страну, вновь пробудил, казалось, уснувшие духовные энергии и старался дать новый импульс приходящей в упадок религии.

Здесь, в Кардаме, не осталось ничего; лишь одна статуя, извлеченная, по всей видимости, из развалин некоего старого монастыря, кажется мне древней; живопись, покрывающая стены трех приделов храма, – новая: краски слишком ярки, а исполнение – работа, выполненная несколько лет тому назад одним живописцем из Таклакота, – небрежно.

Это место, должно быть, было опустошено во время нашествия догра: в самом деле, здесь, в Кардаме, произошло два сражения между авангардом Зоравара и тибетскими войсками, которым в обоих случаях удалось застать захватчиков врасплох и в конце концов уничтожить.

Ракас тал

7-8 июля

В два перехода мы прибыли к берегам Ракас Тала, первого из озер, находящихся к югу от Кайласа. Название Ракас Тал – индийское, тибетцы же называют его Лангакцо[19] – слово, которое восходит к древнему языку Гуге. Тропа – никогда нельзя говорить о дорогах в этой части мира – огибает массив Гурла Мандхаты, не превзойденной по красоте горы, плавно вздымающейся своими желтыми гребнями, увенчанными гигантскими ледниками. Вершина имеет высоту 7700 метров и считается священной как для индуистов, так и для тибетцев. По словам первых, среди ее девственных вершин нашел себе прибежище для медитации царь Мандхата; по тибетской традиции, среди ее ледников, там, где не может ступить нога человека, возвышается небесный дворец одной из самых прославленных богинь буддийского эзотеризма – Гухьясамаджи. Однако мне кажется ясным, что гора была священной еще до внедрения буддизма в Тибете, который и на этот раз включил в себя, в той или иной степени преобразив и приведя в соответствие своей системе верований, местные религиозные традиции. Тибетцы называют эту гору На-мо На-ньи[20] – название, которое относится, возможно, к самому древнему этническому субстрату этого края.

Карта региона, исследованного экспедицией Д. Туччи в 1935 г.

Мы пересекли безводное холмистое плоскогорье; вода и пастбища – редки; в удалении – палатки кочевников и стада яков. С одного из простирающихся к северу отрогов Гурла-Мандхаты впервые восхищаемся видом святой горы. Под нами Ракас Тал, изрезанный стальными черными скалами, отвесно падающими к озеру, рассекая его подобно рострам античных кораблей. На краю горизонта, среди гряды гигантских пиков, выступает адамантовый конус Кайласа, который, кажется, плывет в бирюзовом небе – будто непосредственное откровение Бога, заставляющее встать на колени и преклонить голову. Слишком часто мы забываем чисто эстетический элемент в создании и разработке мифов. Толпы пилигримов, притягивающиеся из Индии к здешним местам от зари времен, добравшись до этого перевала, делают остановку и молятся; кучи белых камней сложены тибетцами, следующими теми же путями, в память о произнесенных молитвах и исполненных обетах.

Мы расположились на берегу озера под срывающими палатки ледяными порывами ветра. В последних лучах заката вершина Кайласа огненно сияет, рассеивая натиск грозовых облаков. В этих безлюдных землях мы проникаемся ощущением полного одиночества: среди подобного безмолвия человек словно сливается с космическими энергиями. В нем исчезает демиург; демон, который подстрекает человека следовать своим трагическим фантазиям и смелым грезам, оставляет его [17]. Чувство изначального единства вещей вновь овладевает им; проросшее из земли семя, он высвобождается из собственной личности, сливаясь с многоликой энергией, движущей всё сущее.

Над этим озером довлеет покров печали: аскеты и святые оставили его. На его берегах нет ни монастырей, ни скитов [18] – индуистская традиция называет его демоническим, так как именно здесь Равана сложил свой знаменитый гимн Шиве и практиковал суровые аскетические упражнения, при помощи которых снискал от этого бога дар чудотворства; однако он использовал его во вред миру, и тогда Господь сошел на землю в облике Рамы, победил его и уничтожил в героической борьбе, воспетой Вальмики в эпопее Рамаяны. Тибетцы тоже оставили берега этого озера: лишь в зимние месяцы, когда воды сковываются льдом, редкие аскеты приходят для медитации на небольшой остров, возвышающийся посреди озера [19]. Там поколения анахоретов вырыли гроты и пещеры, где в тишине практикуют самые тяжелые йогические упражнения.

Это место священно со времен бонпо, чьи последователи называли остров Бал-бар-ме-ри – «благословенная блистающая гора» и уединялись там для медитаций в пещере, известной в их легендах под именем Гьюндрун-од-бар – «сверкающий луч свастики».

Манасаровар

9 июля

Мы сворачиваем лагерь рано утром и начинаем подъем по гребням и холмам, формирующим узкую перемычку между двумя озерами. На одном из поворотов под нами открывается голубая ширь Манасаровара, словно отражающего в своих водах небеса цвета индиго. Озеро Брахмы не похоже на Ракас Тал: не изрезанное и удлиненное, но округлое, со спокойно спускающимися к берегам склонами. Насыщенный голубой цвет его просторов представал, должно быть, глазам паломников, впервые увидевших горные кручи, как неожиданное утешение посреди унылой каменной пустыни, неумолимо простирающейся вокруг.

Повсюду – голые безлюдные горы, кажется, не допускающие самой возможности появления жизни; внизу – воды цвета бирюзы, движущиеся под музыку ветров и пенисто разбивающиеся о пустынные берега, словно источник жизни, пробившийся из хаоса. Так рождается легенда.

Вековая традиция посвящает Брахме это озеро, являющееся одним из самых высоких в мире (около 4500 м над уровнем моря). Но Брахма – символ вневременной сущности Космоса и особой непознаваемой Энергии, творящей бесчисленные формы сущего, – постепенно уступил свое место Вишну и Шиве. Более чем жизнью и ее сокровенными истоками, человек Востока интересуется смертью и беспрерывным обновлением вещей. Танец Шивы, в ритме которого миры распадаются в хаос, волнует души более, нежели экстатическое созерцание Брахмы. Также и Манасаровар – символ небесных вод, из которых Создатель сотворил Вселенную, отошел на второй план, его песчаные берега уже не так святы, как суровые гребни Кайласа.

Паломники из Индии и Тибета довольствуются кратким погружением в воды озера; это купание, как говорят, предопределяет рождение в раю Брахмы. Однако индусы и, быть может, в меньшей степени тибетцы пренебрегают перерождениями в любого рода раях: небесные блаженства и адские муки так же преходящи, как и любая форма существования, – мир обретается лишь в нирване, этом невыразимом слиянии с Сущим, неподверженным смерти. Кроме того, обход озера слишком долог и опасен. На берегах пасутся бесчисленные стада овец и яков; однако через северные и восточные горные проходы проникают банды разбойников и грабителей, подстерегающие беззащитных и безоружных паломников.

Озеро было знаменито в Индии с древних времен; его святость часто воспевает Махабхарата – очевидное свидетельство того, что уже в эпические времена паломники от равнин Индии приходили к его берегам для молитвы и очищения. Изначально озеро называлось Манаса-сара, однако сейчас это имя сменило другое, более употребительное, – Манасаровар [20]; тибетцы же знают его как Мадро (ma ’dros), то есть «озеро прохладных вод», очевидно, отождествляя его с озером Анаватапта буддийской мифологии; есть также название Юцо (gyumtsho), то есть «озеро с водами цвета бирюзы», а также более простонародное – Мапан, что означает «непобедимое».

Яки идут медленно, даже по ровной и легкой дороге, как эта: в час дня останавливаемся у берегов озера, недалеко от содовых полей, которые издалека кажутся большими заснеженными равнинами. При наличии более быстрого вида транспорта вполне можно было бы достичь монастыря Джу (Byi hu), в 8–9 километрах от нас. Я действительно последовал совету Нандарама и, вместо того чтобы спуститься к монастырю Госул, прямо направился к Джу, рассчитывая оставить там большую часть багажа, чтобы совершить обход вокруг озера.

Джу

10 июля

Рано утром мы прибыли в Джу. Караван пришел туда прежде нас, так как я задержался, обследуя золотые копи, которые находятся в 2–3 километрах от монастыря. Место называется Джусерка киро[21]; по легенде, когда начали рыть шахту, то нашли золотую собаку, и в память об этом построили чортен. Он уже полностью разрушен, однако, порывшись среди останков, я нашел несколько очень древних ца-ца[22], покрытых надписями на алфавите Гупта – приблизительно IX–X вв.

Возможно, эти копи эксплуатировались с древнейших времён, ведь не случайно эпическая традиция помещает озеро Манасаровар в регион Хатака, то есть «золота». (Махабхарата, II, 28, 1041).

В наши дни по распоряжению правительства Лхасы запрещено добывать золото: видимо, по причине того что месторождения слишком близки к границе. Та же участь постигла добычу соды и буры. Народ подчиняется указаниям, так как убежден, что извлечение из земли сокровищ, которые она скрывает, подрывает ее плодородие, что отражается на посевах.

Остаются, однако, следы работы древних рудокопов – глубокие и узкие колодцы, вырытые подобно муравьиным ходам. Мне вспоминается легенда о золотых муравьях-рудокопах, приводимая Геродотом, которая должна относиться именно к Западному Тибету и к берегам Инда в особенности.

Естественный канал, соединяющий Манасаровар и Ракас Тал

Монастырь Джу, словно небольшая крепость, возвышается на холме, стоящем прямо у вод озера. Обрушившиеся стены, низкие, сухой каменной кладки стенки загона для скота, две часовни, выкрашенные в красный цвет, три чортена, бедность, грязь и заброшенность. Монастырь принадлежит секте дугпа (’brug-pa) и вверен заботам одного монаха, который одновременно занят делами религиозными и мирскими – читает молитвы в храме и, приторговывая, думает об обогащении. Женат и имеет детей. Двое-трое служек обучаются у него проведению литургии и искусству торговли. Две часовни не содержат ничего значительного; одна из них, однако, весьма интересна, так как построена над старой пещерой отшельников. Предание гласит, что здесь медитировал Падмасамбхава, и следы, оставленные им на скале, предлагаются благоговейному вниманию паломников словоохотливым хранителем храма. У подножия холма, дымясь, вырываются из-под изъеденной, зияющей отверстиями земли кипящие струи серных источников; больные и паломники, тибетцы и индусы вместе, подходят группами в надежде на излечение и очищение. Место называется Чуколма, или иначе Чуц-зан («кипящая вода»), и, судя по мегалитическим останкам, найденным мною поблизости, должно быть, почиталось священным с доисторических времён. Здесь пролегает извилистое русло естественного канала, соединяющего при высоком уровне воды Манасаровар с Ракас Талом; это единственный исток из озера, в которое впадают многие ручьи и речки, но не вытекает ни одной [21].

Лангпона

11 июля

Рано утром мы вышли из Джу с облегченным караваном и начали круговой обход озера: я хочу последовательно изучить все монастыри, находящиеся на его берегах, и пронаблюдать течение жизни на окружающих его равнинах. Первый встреченный нами монастырь – весьма бедное, относительно недавнее строение, со стенами сухой кладки, сложенными из грубо обтесанных валунов и камней, называется Чакиб (Bya skyibs) и принадлежит, как и Джу, секте дугпа. В нем лишь немногочисленные танки и единичные скульптуры. Здесь живет только один смотритель, причем даже не монах, а мирянин, который превратил этот бедный храм в рыбный склад. Во время шторма взволнованные постоянными ветрами воды озера выбрасывают на берег большое количество рыбы; народ жадно собирает ее и сушит, не запятнав себя страшным грехом лишения жизни даже по отношению к столь ничтожным тварям. Таким образом спасены и вера, и желудок.

В первые послеполуденные часы мы достигли монастыря Лангпона[23]. Я, капитан Герси и Нандарам избрали наиболее краткий путь, пролегающий как раз вдоль берегов озера, который в межень проходим, во всяком случае для людей. Караван проследовал выше, по обычной тропе, по холмам и утесам, окружающим озеро. Монастырь располагается не у самого Манасаровара, а позади небольшого холма, плавно переходящего в обширную, покрытую травой равнину, посреди которой медленно течет, распадаясь на тысячи ручейков, река Гьямо-чу (rGa mo chu).

Плодородные пастбища привлекают людей; ни одного селения, лишь подвижные стоянки кочевников и группы шатров; большие палатки из темной шерсти или шкур яков с отверстием в центре для дыма, который ослепляет внутри. Вокруг чернеют стада медлительных яков и пасутся отары овец – всё достояние этого кочевого народа.

Монастырь Лангпона также принадлежит секте дугпа, а именно одному воплощенцу, находящемуся постоянно в гомпа Кхорцог округа Рупшу: он, как говорят, обладает большими магическими силами, наряду с немалыми способностями к коммерции. В 1933 году я повстречал его в регионе Гартока вместе с семьей, стадами и караванами.

Монастырь был недавно перестроен и не содержит ничего значительного; мое внимание привлекает, однако, большой латунный семисвечник, по форме идентичный тем, что используются в иудаистской литургии.

В Лангпона наш караван вырос: один пёс, который следовал за нами от Джу, когда мы прибыли в Лангпона, остался с нами, предпочтя рабство голоду. В память о священном озере мы дали ему имя «Мапан». Он похож на Шанку, другого тибетского сторожевого пса, который сопровождал меня в трех гималайских экспедициях. Оба они принадлежат к породе, которую тибетцы называют чантангцами, по названию северного тибетского плоскогорья, где живут пастухи и кочевники. Эти сильные, быстрые собаки, способные сразиться с волком, являются превосходными сторожами. Ладакхцы и кашмирцы знают их как «четырехглазых собак» из-за двух желтых надбровных пятен, которые издалека как раз походят на глаза. Так же, впрочем, их называли древние пастухи Ирана, и под этим же именем их упоминает Авеста.

Бунти

12 июля

Дорога, ведущая из Лангпона в Бунти[24], обманчива: пересекает зеленеющие пастбища и затем медленно поднимается по каменистому ущелью, у основания которого белеет монастырь, – кажется, что мы вот-вот доберемся до него, но по какой-то магической причине он никак не приближается. Вокруг нас – камни и балки: невозможно найти место для палаток. Местность становится всё пустыннее; слабый ручеек пробивается из-под скалы и напояет людей и скот. Пастбища находятся далеко в долине; караванщики должны отвести яков вниз – здесь нет ни травинки.

Гомпа Бунти принадлежит другой секте: на смену дугпа здесь пришли гелугпа, желтые шапки. Монастырь, оставленный на попечение хранителя, временно занят находящимся здесь проездом монгольским ламой, одним из самых богатых во всем крае; стада и отары овец, встреченные нами в долине, принадлежат ему. Управляющий находится внизу с пастухами, среди своих людей и слуг, для присмотра и торговли.

Тибетцы-кочевники

Предание утверждает, что этому монастырю триста лет; это не ошибка, если речь идет о его основании, однако осмотренный нами храм был перестроен в относительно недавнее время. В приделах в большом количестве находятся религиозная живопись (танки) и скульптуры: одни интересны, другие менее; там же на некоторых деревянных колоннах висят доспехи и кольчуги, которые, по легенде, считаются принадлежавшими Зоравару и его солдатам, по всей видимости, однако, намного более древние. Военные трофеи, хранящиеся в храмах, возможно, память о набегах, предпринятых пришедшими с севера грабителями. Бандитизм постоянно опустошал эти края, некогда, конечно, не такие бедные, как это может казаться сейчас. Как раз именно здесь, в Бунти, в этом монастыре, приютившемся в каменистом, изрезанном по краям овраге на высоте 5 тысяч метров над уровнем моря, нас достигает первая новость о набеге отряда разбойников. Страх распространяет преувеличенные и противоречивые сведения о числе бандитов. Мы же, более чем о численности, стремимся навести сведения об имеющемся у них оружии. Ограбив пастухов и уведя с собой овец, яков и коней, они вновь исчезли в извилистых ущельях к востоку от озера.

Сералунг

13 июля

Мы вновь спускаемся в долину, к заболоченным, богатым травой пастбищам; необычно сверкая и переливаясь на солнце, они прерывают безотрадное уныние этих пустынь. Спустившись вниз, как раз под монастырем Бунти мы оказываемся на берегах большого пруда, который должен соединяться протоками и подземными речками с Манасароваром. Тибетцы дали ему особое название – озеро Кургъял (Gur rgyal), одно из четырех озер, формирующих священную тетраду: Мапан (Манасаровар), Лангак (Ракас), Кургъял и Гунчу (Guru cu dnul mo). Эта группа существовала еще до ламаизма: бонпоская космогония повествует о чудесном происхождении этих озер, которые, согласно древним легендам, вытекли из четырех яиц, упавших с небес. Кургъял истек из яйца белого, как раковина, Мапан – из голубого, как бирюза, Ракас Тал – из желтого, а Гунчу – из четвертого, также белого яйца. Перед нами явно автохтонная легенда, родившаяся в здешних краях и дошедшая до нас в рукописях, найденных мною в этом году.

Всё чаще попадаются палатки пастухов – настоящая орда, единственным убежищем которой служат шатры, где люди делят кров со скотом. Всё это скопище движется и перемещается в зависимости от того, насколько почва пригодна для его стад и отар. Мужчины – неряшливого вида, внутренне, однако, спокойны и добры; носят длинные куртки грубой шерсти, темно-красного цвета. У женщин массивные украшения на шее и браслеты из морских раковин. Волосы заплетены в многочисленные косы, к которым привязаны длинные шерстяные полоски с вплетенными в них индийскими и китайскими монетами, ракушками, кусочками бирюзы, кораллами, пряжками и серебряными пластинками. На последних изображены китайские мотивы: облака и драконы переплетаются с узорами из цветов и изысканной вязью.

Наряду с пастухами равнину населяют торговцы, тоже кочевники; их делят на две группы: «внутренних», с июля по октябрь торгующих бурой, солью и шерстью на ярмарках Гарбьянга и Дхарчулы, и «внешних» (phyima) – кочевников северных плоскогорий Чантанга, прибывающих лишь на ярмарку Таклакота.

Было бы преувеличением сказать, что гомпа Сералунга[25] украшает Манасаровар. Он находится в одной из небольших долин, далеко от берегов озера, и чтобы добраться до него, необходимы постоянные подъемы и спуски по холмам и гребням, чередующимся с унылым однообразием. Это самый восточный из всех монастырей региона. Большое здание, вокруг которого столпились в странном беспорядке каменные домишки и лачуги. В отличие от посещенных ранее монастырей, монахов здесь гораздо больше. Дикие и неухоженные лица смотрят на нас с удивлением и подозрением: очевидно, что в этих местах никогда не видели европейцев. Однако стоит мне начать говорить на их языке, как я уже испытываю трудности, пытаясь не допустить того, чтобы они вошли в мою палатку, начали трогать с любопытством мои вещи, в особенности же, чтобы они не приближались к моей походной кровати и не оставили бы там некоего чесоточного «воспоминания» на память о своем энтузиазме.

Монастырь принадлежит секте дигумпа, одной из многих школ, на которые разделились кагьюпа, последователи Миларепы. Здесь нет ничего интересного: книг мало, монахи невежественны. И в этом монастыре есть свой воплощенец, по имени Кончок Стенцин (dKon mchog bstan cadsin), но сейчас он путешествует, посещая другие свои монастыри.

Для каждой часовни, которую мне показывают, жертвую, по своему обыкновению, одну рупию на священную лампаду. Действительно, паломники, как только они допущены к посещению храма, должны возжечь так называемую марме или чоме, то есть лампаду, пожертвовав сумму, соответствующую их экономическим возможностям, хранителю святилища. Он принимает деньги и зажигает одну из лампад, которые почти всегда стоят в ряд на алтарях. Эти лампады сделаны из меди, латуни или серебра, чаще всего в форме кубка, и заполнены сливочным маслом, в которое воткнут фитиль.

Монахи Сералунга не привыкли к столь щедрым пилигримам и, забыв обо всякой щепетильности, оставив какое бы то ни было недоверие, насели на меня, проведя по всем часовням и приделам, реальным и вымышленным, увлекая чуть ли не силой ко всем алтарям. Визит, без сомнения, недешев, однако лишь только таким путем завоевывается доверие этих подозрительных людей и можно быть допущенным к тайнам их душ и религии.

Труго

14-17 июля

Два дня продолжалась буря; муссоны перевалили через гряду Гималаев и обрушились ливнями, сделавшими переходы трудными и опасными, как например во время нашей переправы вброд через Брагчу[26], крупную речку, впадающую в озеро. Кайлас, которым несколько дней тому назад мы любовались в сиянии света, скрыт за серой завесой грозовых облаков; к югу, почти напротив него, непрекращающийся рокот грома отражается в ущельях Гурла Мандхаты. Озеро взволновалось, яростно обрушивая на песчаные берега свои волны. Вчера ливень шел с такой мощью, что мы не смогли добраться до монастыря Ньерго[27]: поздно вечером мы расположились на берегу озера в урочище, которое пастухи называют Нимабенди. На юго-восток – долина Брагчу змеится травяной полосой, огибающей прихотливые извивы Гурлы.

Сегодня утром менее чем за два часа добираемся до монастыря Ньерго – это маленький, низенький гомпа, без монахов, вверенный попечению старенького хранителя, который демонстрирует нам с любезной учтивостью все часовни, оставленные под его присмотром. В центре главного святилища нахожу изображение Падмасамбхавы вместе с его двумя женами – Мандаравой и Ешегьяцо (Yfe ses rgya mtsho), а на алтаре – великолепное, покрытое позолотой бронзовое изображение Хеваджры в мистическом соитии со своей божественной энергией. Как я уже писал в других своих сочинениях, подобное соитие не заключают в себе ничего непристойного: перед нами символы, призванные передать полноту блаженства высшей сущности, являющейся неразрывным синтезом силы и действия, представленных соответственно богиней и богом. Их соединение выражает собой вселенную в целом, в ее бытии и становлении.

Эта скульптура – непальской работы и, видимо, была отлита не позднее XV века. Она является одним из самых выдающихся произведений искусства, встреченных мною до сих пор в монастырях Пуранга. Не менее интересны некоторые терракотовые скульптуры (tsha sku), которые изображают с большой реалистической убедительностью великих подвижников и учителей секты. После внимательного осмотра этого небольшого, но интересного монастыря сакьяпа продолжаем наш путь по направлению к Труго – наиболее известному месту и монастырю Манасаровара. Такое название означает в своем самом распространенном написании «врата купальни»[28]. Это говорит о том, что здесь должны были совершать, по самой древней традиции, первые омовения в священных водах. Двумя путями воздается почитание озеру Брахмы: погружением в его воды и обходом его по часовой стрелке; воздаяние, которое проистекает из этих действий, приводит в рай Брахмы, так как, по хорошо известному принципу индуистской и буддийской религиозной психологии, каждый присоединяется к тому духовному плану, к которому он устремился со всей искренностью своей веры.

Сейчас здесь остался лишь монастырь, рядом с ним появилось небольшое селение: пять-шесть сложенных из камней домиков, в которых живут в зловонном общежитии люди и скот. Всё население бедно и состоит из мелких торговцев, паломников и попрошаек, пребывающих в нищете и убожестве.

В двух-трех домах вблизи от монастыря возник один из многочисленных скромных базаров, которые Нандарам открывает летом на караванных путях и в местах паломничества. Везде вокруг разбросаны шатры пастухов, торговцев и пилигримов – людей, стекающихся со всех концов Тибета, но в особенности из Кама, то есть восточной провинции, у самой границы с Китаем, поставляющей, похоже, наибольшее число кочевников и нищих.

Известия о разбойниках, дошедшие до нас в Бунти и подтвержденные затем в Сералунге, становятся всё более конкретными. Они задержали и ограбили некоторых наших караванщиков, выпасавших в долине яков; завтра грабители должны спуститься в деревню. Главарь банды гордится своим княжеским происхождением. Возможная встреча с разбойниками Кайласа, о которых мы столь наслышаны, увлекает нас. Пустыня утомляет своим монотонным однообразием и молчанием; после пастухов и лам увидим, наконец, другую категорию людей. Нандарам опасается за свои товары на базаре; слуги-кашмирцы напускают на себя смелость, однако заметно нервничают. Кочевники прячут в монастырях свое наиболее ценное имущество, ячмень и шерсть. Грабители уважают монастыри, хотя, возможно, здесь больше страха, чем уважения. Ужас перед неведомыми и прославленными силами лам и колдунов велик: лучше не вступать в состязание с невидимым миром. Один чиновник, являющийся представителем самого губернатора Пуранга, предусмотрительно ретируется за стены монастыря. Мы остаемся в лагере, принимая в то же время меры предосторожности. У нас четыре пистолета и карабин с крупнокалиберными патронами. Великолепный чехол из красной ткани скрывает, словно какое-то особое оружие, старое фитильное ружье. Необходимо произвести впечатление. К тому же, при том что у нас нет недостатка в хорошем оружии, только мы двое, капитан Герси и я, умеем им пользоваться.

17 июля в шесть часов прибывает банда разбойников. На перевале, возвышающемся над лагерем, показывается авангард: огромные стада яков, табуны коней и тысячи овец, похищенных в набегах и грабежах. Вооруженная группа появляется позже – около 30 всадников: кожаные куртки и длинные остроконечные шапки. Первое, на что обращаю внимание, это оружие: к счастью, у всех тибетские ружья, столь длинные, что требуют для произведения выстрела установления сошки, затем зажжения фитиля и удара кремневым замком. Даже если соотношение людей один к пятнадцати, можно удержать позицию. С храбрым видом выдвигаемся навстречу отряду. Герси устанавливает треножник кинокамеры, берет нападающих «на прицел», поправляет аппарат и начинает крутить ручку. Ужас охватывает толпу разбойников, которые, пришпоривая коней, спасаются паническим бегством. Мы наблюдаем, как они исчезают в облаке пыли на горизонте.

Европейские механизмы всегда вселяют ужас: словно магические аппараты, они «сеют смерть и порабощают жизненную силу». Наведенный издалека по нашему приказу объектив, словно ствол пулемета или недвижное око адской силы, наполняет ужасом этих суеверных хищников пустыни.

Монастырь Труго находится на берегу озера. Это довольно крупный, возможно, самый большой из всех монастырей, окружающих озеро, и в то же время самый населенный: здесь живут двадцать монахов под началом доктора теологии (геше), образованного и интеллигентного. Монастырь подчиняется кампо Шимбулинга в Таклакоте.

Несмотря на то что он был разграблен и разрушен бандами Зоравара, кое-что сохранилось: деревянный оклад одной из рукописей высшего буддийского гнозиса и некоторые танки. Однако я должен признаться, что до сих пор мне не удалось увидеть ни одного произведения живописи, по стилю и древности приближающегося к работам из Гуге. Все танки здесь исполнены в обычной манере, то есть в том стиле, который зародился в Тибете благодаря слиянию индийской и китайской традиции с поочередным преобладанием той или другой.

Центральное изображение в главном алтаре представляет Цзонкхапу с двумя его основными учениками. В расположенных вокруг красных книжных шкафах находится «Великая Матерь» [22], тибетская книга высшего гнозиса в своем расширенном издании в сто тысяч строк.

Мне удается, однако, найти чарчаг, то есть путеводитель, который в схематической форме повествует об истории, легендах и разных событиях в жизни монастыря. Так как это единственный существующий экземпляр, я не могу купить рукопись и должен довольствоваться полным ее воспроизведением на четких фотографиях, потребовавших всего терпения и усердия капитана Герси.

Госул

18 июля

Рано утром оставляем Труго; проходя вблизи шатров разбойников, видим, как на плавно поднимающихся склонах Гурлы тысячами пасется украденный ими скот. Мы поворачиваем на север, минуя становящиеся всё более узкими берега озера; его волны разбиваются об отвесные скалы. Тропа поднимается по скалистым утесам и приводит нас в первые часы пополудни к Госулу – последнему из возведенных вокруг священного озера монастырей. Госул – таково, во всяком случае, обычное имя, которым называют его паломники и местные жители, в то время как в рукописях встречается написание Гонцог[29] – еще один пример постепенного замещения в топонимии Западного Тибета местного языкового субстрата названиями санскритского происхождения.

Монастырь Госул возвышается, словно крепость, на отвесной, нависающей над озером скале. Он также зависит от Шимбулинга: здесь всего лишь один монах – благородная фигура аскета, проводящего почти всё свое время в медитации, в самом темном углу часовни. Гомпа не очень древний, однако с деревянных столбов храма свисают великолепные танки, а на алтарях восседает сонм статуй всех стилей. Покой этого уединенного места нарушается криками группы индийских паломников, которые, спасаясь от набегов разбойников, попросили убежища под святой сенью монастыря. Они располагаются в прихожей, на кухнях и в чуланах; у них нет никаких вестей об одном из своих товарищей, имевшем при себе их деньги. Может быть, он отстал? Попал в засаду разбойников? Два других паломника подверглись нападению кочевников, которые отобрали у них запасы муки и даже белье.

Монастырь Госул на берегу Манасаровара

Холод, высота, неведомый край, пустыня и страх глубоко смутили эти робкие души; они принимают наше появление как освобождение, – с этого момента они уже не оставят нас, следуя за нами шаг за шагом и разбивая лагерь вблизи от нас. Однако среди них есть садху – один из самых прославленных в Индии – Бхумананда, который не захотел укрываться в монастыре и расположился в пещере на берегу озера. Я сразу же собираюсь навестить его. Он сидит на леопардовой шкуре, обычном символе победы над собственными страстями; двое-трое из наиболее храбрых и преданных ему паломников пребывают вместе с ним с благоговением учеников. Живой взгляд, утонченные постом и испытаниями черты лица, глубина и благородство суждений раскрывают встречающемуся с ним горение духа и чистоту его внутренней жизни. Мы немедленно проникаемся взаимной симпатией друг к другу, проистекающей, возможно, от невольного сходства наших процессов мышления и восприятия. Он, первым заметив это, предлагает мне свою дружбу, именно ту дружбу, которая, по его словам, вытекает из общности мировоззрений и на санскрите называется саухридья, то есть гармоничное соответствие двух духов, заключающее в себе гораздо более, нежели обычная дружба между людьми, имеющими общность интересов (митра) или ищущими взаимной помощи (бандху).

Свами Бхумананда

Такая взаимность чувств возникает, когда между двумя личностями есть таинственная связь, называемая тендел, которая в силу древнейшей кармической зависимости предопределяет в ходе тысячелетий в бесконечном потоке Самсары неизбежность взаимовлияний и встреч.

Мы продолжим наше путешествие вместе. Я надеюсь многому научиться у этой живой сокровищницы наиболее древних и благородных духовных традиций Индии.

Джу

19 июля

Мы возвращаемся в Джу, чтобы забрать груз, оставленный на сохранение в гомпа, и реорганизовать наш караван.

Разбиваем лагерь, когда солнце уже садится. Длинная вереница непальских паломников медленно движется в тусклых лучах заката, поднимаясь и спускаясь по скалистым берегам озера. Умерла женщина, не выдержав усталости, истощения и холода; но она отошла в мир иной в священном месте, среди вершин, где витает Дух Божий. Родственники без стенаний и слез разводят огонь-очиститель, возвращающий вещи в изначальное состояние. Индусу незнакома трагедия смерти – смерть для него лишь быстрый переход от одной формы жизни к другой, а не безвозвратное исчезновение в бездне неразрешимой тайны. Священные гимны наполняют молчание бескрайних просторов, а языки пламени ало трепещут, бросая причудливые сполохи на дрожащее зеркало вод.

Таким образом, нам понадобилось 10 дней, чтобы совершить полный обход Манасаровара, то есть, в общей сложности, учитывая отклонения в сторону, которые нас заставил совершить традиционный маршрут посещения монастырей, – около 100 километров; однако полный периметр озера не превышает 70 километров, расстояние, которое некоторые тибетские йоги, называемые лунпа (rlung pa), бегающие в состоянии транса, преодолевают за один день.

Интересно, что в этом столь священном месте совершенно отсутствуют останки подлинных древностей. В области Гуге монастыри, даже те, что кажутся построенными в недавнюю эпоху, стоят посреди руин. Очевидно, что человек жил там постоянно в течение веков, оставив после себя долговременные следы своих дел и веры. Здесь же создается впечатление, что первые гомпа у озера, которое индийцы знали и почитали как священное с древнейших времен, посещая его в благочестивых паломничествах для очищения и освобождения, тибетцы построили относительно недавно. Ни один из монастырей, которые я посетил, не старше двух-трех столетий: возможно, в древние времена сюда приходили для медитаций в пещеры или для совершения традиционного обхода вокруг озера, а не для того чтобы жить здесь постоянно.

Вполне может быть, что озеро стало священным в Тибете под воздействием учений, пришедших из Индии. Буддизм, исходящий из принципа необходимости почитания всего того, что освящено вековым почитанием народа, ибо в этом проявляется присутствие Бога, постепенно включил и Манасаровар в список святых мест. Только тогда у вод озера тибетцы возвели скромные монастыри, где монахи, удалившись от мира, погружались в свои медитации. И если есть место, которое человек мог бы избрать, чтобы отрешиться от земной суеты и приблизиться к Господу, то им является именно это озеро цвета бирюзы, чей покой нарушают лишь ветра да бури.

Баркха

20 июля

Изнуряющие просторы, на которых влага, сочащаяся из недр горных цепей – неисчерпаемого источника величайших рек Азии, оставила крупные мазки грязной зелени, соединяют Манасаровар с Кайласом. Бесчисленные стада пасутся на этом бескрайнем плоскогорье под присмотром больших черных шатров кочевников. Та же картина сохраняется и зимой, когда реки и озера превращаются в неподвижные сияющие ледяные равнины, – даже в самые морозные месяцы снега мало, и морозостойкая поросль кормит голодные стада яков. Никому не приходит в голову думать о том, что он находится практически на высоте 5000 метров над уровнем моря. На высоте, превышающей самые крупные пики Альп, человек живет и торгует. Равнина служит всем и принадлежит всем. Никаких пределов, никакого постоянного местожительства – подвижность без привязанности к земле: народ, не оставляющий по себе следов на земле, словно вчера оформившейся из хаоса.

На горизонте, среди набегающих гребней гор, врезающихся адамантовыми вершинами в небо цвета индиго, превосходя всех, возвышается шпиль Кайласа, священный для трех религий: бонпо, буддизма и индуизма, – центр мира в легендарной географии Азии и символ того неведомого Бога, которого под тысячью имен и форм, под всеми небесами и широтами человек предчувствует за преходящим круговоротом мира перемен. Своей восхитительной красотой гора завоевала поклонение народа.

Кайлас с такой мощью поразил воображение пилигримов, стекающихся из Индии в одиночество Гималаев, что, когда возникла необходимость создать дом Бога, мастера высекли Кайлас – чудо веры и искусства – в скалах Эллоры; они нарекли его этим именем, так как пещера и вершина, линия и форма являют собой пластические реминисценции о священной горе, которая заставила их преклониться в благоговении на достигнутых с трудом перевалах. На мастеров сошла благодать, и они с преданностью посвященных воспроизвели неповторимые очертания, которые Господь придал своему горнему чертогу.

Пойманные разбойники

Разбиваем лагерь в Баркха[30] – один дом и множество шатров. В доме располагается вместе со своими солдатами тарджум, что-то вроде супрефекта, имеющего в основном полицейские функции; к востоку от Манасаровара есть еще один супрефект, в Токчене.

Как раз вчера вечером поймали четырех разбойников: двое из них бежали ночью, проделав отверстие в тюремной крыше; двое других предстали перед судом. Судья собрал знатных лиц, чиновников и солдат – ни по одежде, ни по облику невозможно отличить солдат от разбойников. Обвинение, никакой защиты, нескончаемый панегирик добродетели, заставивший сойти слезы раскаяния на лица злодеев, и, наконец, двести ударов плети о спины виновных. Украденное не возвращено пострадавшим, увеличив доходы префекта полиции.

Во время нашей стоянки в Баркха прибывает огромный караван яков. Приехал Юндсон – купец, торгующий от имени государства: он продает в основном китайский чай, торговля которым в Тибете является государственной монополией. Купец пользуется привилегиями высокопоставленного чиновника: там, где проходит его караван, люди не только вынуждены покупать у него товар по его собственным ценам, но и обеспечивать его необходимым транспортом.

Шатры кочевников попадаются всё чаще: мы находимся на большой, покрытой травой равнине, которая некогда называлась Гунтанг, а сейчас называется Баркха. Именно здесь, в семье пастухов, появился на свет один из наиболее значительных деятелей ламаистского Возрождения – Бронтон, ученик индийца Атиши, ставший, так же как и учитель, апостолом буддизма в Стране Снегов.

Он не был одинок: среди таких же орд, кочующих со своими палатками по бескрайним равнинам к югу от Кайласа, буддийская мысль нашла некоторых из своих первых интерпретаторов, которые перевели на тибетский ряд самых выдающихся трудов индийского тантризма и других мистических школ. И действительно, невозможно представить себе землю, которая могла бы в большей степени приблизить человека к соприкосновению с вечностью. Это унылое бескрайнее пространство, цепи гор, словно не имеющие конца, пробуждают в душе непреодолимое устремление к отречению от мира. Есть места, где Бог, какова бы ни была сила, которую мы нарекаем этим именем, запечатлел очевидными знаками свое всемогущество. Равнина у подножия Кайласа – одно из таких мест: то, что здесь появились на свет некоторые из великих мистиков Востока, а другие пришли сюда, чтобы жить тут, – естественно. Окружающее – словно необъятный храм: горы – его столбы, небо – купол, и алтарь – земля.

Дарчин

21 июля

После нетрудного и краткого перехода прибываем в Дарчин[31]. Дарчин – отправная точка для обхода пилигримами Кайласа – представляет собой большую стоянку, над которой сурово господствует дом префекта полиции. Этот префект обладает королевским титулом и вместе с подчиненными ему вооруженными людьми должен обеспечивать безопасность караванов и паломников.

По прибытии мы наносим ему визит; он посылает нам навстречу слуг и солдат. Прием проходит в полумраке комнаты, являющейся складом, приемной, храмом и спальней одновременно. Чиновник одет в куртку темно-красного цвета; волосы собраны в узел на затылке. Префект кажется монахом: суровые черты лица, скупые жесты; говорит только на бутанском диалекте, которого никто не понимает [23]: один из его людей, являющийся, должно быть, администратором, поддерживает контакты с внешним миром, используя лхасский диалект.

Невозможно понять, каким образом живут эти тибетские чиновники: пребывая в затворе в своих крепостях, они почти никогда не выходят на свет; никто их не видит, никто не приближается к ним. Как они проводят свой день – загадка. Наиболее образованные читают жизнеописания святых и теологические трактаты, начальство более мирского склада – играет в кости, но высунуть нос из дому, показаться на свет божий и подышать свежим воздухом – никогда! В прихожей хранятся оружие и плети, ожидающие своего часа, чтобы опуститься несколько сот раз на спины виновных.

Дарчин – это место торговцев и паломников; здесь находится последняя лавка Нандарама, самая северная из всех. Люди из Алморы, Техри, что у непальской границы, кочевники Чантанга и Кама обменивают товары, заключают сделки и просят милостыню. На холме, господствующем над селением, в великолепных шатрах располагается богатый купец из Лхасы, прибывший с целью духовного очищения на эту святую землю вместе со всей своей семьей и многочисленной челядью. Больные, прокаженные, грязный, в лохмотьях, люд – угнетающие картины нищеты и страждущей плоти. Монахи и миряне, аскеты и разбойники, коварство и святость сосуществуют и здесь, на беспредельном пространстве этих пустынь. Тут представлены все религиозные течения: бонпосцы – последователи архаичной религии Тибета, буддисты всех толков и индуисты с равной степенью веры и почитания стекаются к основанию священной горы от самых далеких пределов. Различия между религиями стираются – противостояние доктрин и теологий, заложивших вековое соперничество, исчезает: присутствие Господа уничтожает в синтезе веры различия, которые начертал рассудок. В подобных местах Господь ощущается – нет более нужды в словопрениях о Его атрибутах и Его субстанции.

Наш лагерь рядом с лагерем индийских паломников. Их число постоянно увеличивается: каждый день прибывает какая-нибудь новая группа. Тяжесть пути и суровый климат не сломили этих людей. Увидев их исхудавшими, еле одетыми и столь изнуренными, можно подумать, что они находятся на грани жизни и смерти, но неугасающее пламя богопочитания обороняет их от жестокости ветров – плоть безоговорочно подчиняется царству духа. Паломники не чувствуют даже необходимости во сне – в палатках собираются наиболее способные к чтению молитв и пению священных гимнов вплоть до глубокой ночи.

Священный Кайлас

Они никогда не путешествуют без проводника, но для этих людей проводником является не тот, кто знает местность, может найти место для лагеря или избежать опасности нежелательных встреч. Все эти практические детали паломников не интересуют: отправляясь в путь к святым местам, они вверяют свою судьбу в руки Господа. Проводники это садху, те, кто в Индии и Тибете от учителя к ученику передают сокровища духовного опыта, – подвижники, отрекшиеся от мира, не имеющие себе равных испытатели бездонных глубин нашего «я», достойные восхищения пробудители дремлющих в нем сил и опытные исследователи сокровенных и в то же время неоспоримых связей, соединяющих психический мир с миром чисто телесным. Но и в Индии, и в Тибете их осталось мало: многочисленные аскеты-самозванцы, которые бродят по индийским равнинам и зарабатывают себе на жизнь, спекулируя на доверчивости народа, являются лишь жалкой пародией по сравнению с этими немногими благородными личностями, принадлежащими миру, который медленно исчезает. Чтобы увидеть их, необходимо побывать здесь, под сенью горы Шивы или на берегах озера Брахмы. Когда паломники встречают одного из них, то уже не отстают от него, следуя за ним любой ценой. И тогда он становится духовным средоточием этой малой странствующей по святой земле общины. Именно духовным центром, так как в традиции Востока садху есть живой бог, точнее, Сам Господь. Не то или иное из тысяч божеств, которые населяют бесчисленный олимп индуизма и буддизма «Великой Колесницы», но Сам Бог. Он есть изначальная сущность всего, «сознание света», как называют его люди Востока, единосущность бытия и сознания, которая проявляет себя, извлекая все вещи на свет и принимая их обратно в свое лоно, пропустив через драму жизни, – драму необходимую, так как не может быть палингенезиса без предшествовавшего ему генезиса, если в полном сознании не реализуется тот длинный путь возвращения, для которого то, что находилось в сознании Господа, развернулось в видимую и осязаемую реальность жизни.

В садху это сознание-освободитель присутствует не как понятие диалектики и теологии, но как жизненный опыт; он сам и есть это космическое сознание в своем вечном настоящем и в своей адамантовой чистоте. Поэтому садху входит в храмы и не преклоняется ни перед какими изображениями: боги, которым поклоняются толпы, не что иное как искорки и проблески того Огня, который дает и питает жизнь. Садху суть «совершенные», те, кто преодолел в сознательном слиянии с сущим все противоположения, все противоречия, все случайности и относительности, сталкивающиеся друг с другом в процессе становления. Они приходят к этим горам и бескрайним просторам не для того, чтобы молиться и приблизиться к какому-либо богу.

«Господь здесь, внутри нас, а не там, на горе. Гора всего лишь куча камней. Но все люди не могут подняться в одно мгновение к вершинам нашего созерцания: жизнь духа есть восхождение – кто начинает его издалека, кто – вблизи; но если пути различны, а они непременно должны быть различны, так как люди мыслят, воспринимают и чувствуют по-разному, – итак, если пути разнообразны, то конечный пункт един». Это говорил мне мой друг Бхумананда, с которым мы беседовали в долгие дни переходов и стоянок; вечером – нет: это время для молитвы. Ученики и паломники собираются вокруг садху, поют вместе священные гимны в сопровождении фисгармонии, читают молитвы, разражаясь литаниями, которые на санскрите называются киртана и представляют собой тысячекратное повторение имени одного из божеств со всё возрастающей вибрацией, в экзальтации, часто достигающей почти патологического уровня. Садху, в одеяниях цвета охры, сидит напротив учеников на шкуре леопарда. С одной стороны – люди, жаждущие бога, нетерпящие увидеть его образ, почувствовать связь с ним, со всей эмоциональностью своей страстной человечности; с другой – недвижимый аскет, с остановившимся в созерцании взглядом, со ставшим практически неуловимым дыханием, отрешившийся от плоти, оставивший пределы человеческой природы ради иных миров.

Гьянтраг

22 июля

Начинаем наш паломнический путь вокруг священной горы: мы осуществим его в четыре этапа, по количеству монастырей, расположенных вблизи четырех основных пунктов великого массива Кайласа. Хмурое небо, к сожалению, скрывает большую часть окружающего нас великолепия. Наша первая остановка в монастыре Гьянтраг[32] неудачна: под хлещущим ливнем мы добрались до этого одинокого гомпа, находящегося вне проторенных дорог, вдалеке от подобия естественного коридора, окружающего Кайлас. Сюда можно добраться из Дарчина, поднимаясь вверх по крутому обрыву и пересекая затем долину, которая постепенно превращается в красивую котловину, со всех сторон окруженную отвесными скалами, покрытыми вечными снегами с их нетронутой белизной. Как раз посреди этого амфитеатра одиноко возвышается конусовидный холм; на его вершине стройная громада монастыря Гьянтраг словно старается последовать устремлению земли к небу, формируя практически единый монолит со скалой, на которой он построен. Истинно настоящая обитель отшельников, ибо одиночество не могло бы быть более полным и безмолвным.

Монастырь Гьянтраг

Монастырь принадлежит секте дигумпа; более того, традиция повествует, что он был возведен самим основателем секты. Гомпа содержит настенные росписи приблизительно XVII века; покрытый серебром чортен, который должен заключать в себе реликвии знаменитого ламы той же секты; кольчуги и мечи, захваченные, по словам хранителя монастыря, у Зоравара. Однако лишь мечи могли принадлежать воинам догра, кольчуги же более древние. Повсюду по мрачным углам монастыря вывешены реликвии, оставленные индийскими садху, которые, кажется, оказывали особое предпочтение этому месту, как раз предназначенному для тех, кто отрекся от мира и стремится исчезнуть в несказанной тайне сущего. Хранители храма до сих пор с восхищением говорят об Ананд Сингхе, проведшем долгие годы в этом монастыре, питаясь, подобно Миларепе, лишь травой, которую щиплют овцы, да дикой крапивой. Другой отшельник в течение года жил во впадине у подножия монастыря, совершенно голый, практикуя особый вид йоги под названием тум-мо; согласно этому опыту, превосходство духа над телом реализуется, побеждая, даже в самом суровом климате, любое ощущение холода.

Я уже неоднократно писал об этих уникальнейших практиках и подробнее буду обсуждать их в книге, посвященной религиозной психологии тибетцев, которую готовлю сейчас [24]. Напомню лишь, что тум-мо служит развитию внутреннего жара, являясь своего рода преднамеренной гипертермией, в чем легко убедиться: достаточно накинуть влажную простыню на тело аскета, практикующего это упражнение, чтобы увидеть ее высохнувшей за короткое время. Подобные упражнения имеют древнейшее происхождение в мистических школах Индии и Тибета и основываются на особой физиологии, практически ставящей физическое тело под контроль некоего воображаемого тела, разделенного на психические центры, которые и руководят процессом медитации. Таких центров шесть: около темени, между глаз, на уровне горла, сердца, пупа и половых органов; они воображаются в виде цветов лотоса с различным количеством лепестков, на каждом из которых изображены мистические слоги разного цвета. На этих слогах и их символическом значении необходимо сосредотачиваться во время медитации, утратив, однако, предварительно сознание отдельности собственной индивидуальной личности и отождествив себя с определенными духовными планами, выражаемыми символически, посредством имен и традиционных изображений особых божеств махаяны. Я сказал «духовные планы», а не «божества», так как в буддизме не существует божеств как объективной реальности, божества олимпа махаяны имеют только символическое значение, так как являются лишь эфемерными вспышками космического сознания в его беспрерывном процессе эволюции и инволюции, то есть восхождения и нисхождения в вечном действии, представленном в любом живом существе дыхательным циклом.

Владеть дыханием означает руководить космической энергией, и так как она является Высшим Разумом в действии, означает также знать пути, по которым можно возвратиться от обстоятельства феномена к миру архетипов и бытия вечного.

Хатха-йога как раз учит овладевать этой космической энергией, присутствующей в нас и проявляющейся в виде дыхания, и таким образом добиться впоследствии четкого контроля над наиболее нестабильным и переменчивым объектом, который только можно себе представить, то есть над нашим сознанием, находящимся в постоянном возбуждении, всегда готовым к отклонению, рассредоточению и устремлению за самыми разнообразными впечатлениями внешнего мира. Подобным образом йога, воздействуя как на психическую, так и на физическую стороны жизни человека, которые она, впрочем, рассматривает в качестве тесно связанных друг с другом, предлагает совершить немедленное отторжение от плана повседневного человеческого земного опыта и быстро реализовать в себе совершенное знание наивысшего блаженства. Вот почему хатха-йога названа «быстрым путем», то есть практикой, которая быстрее любой другой аскетической дисциплины приводит к освобождению. Тот, кто следует ее предписаниям, пробуждает в себе новые возможности: он уже более не простой смертный, а сиддха, то есть совершенный человек, – один из тех, кто достиг своей цели, кто полностью реализовал свою истинную сущность. Именно по причине данного соединения и слияния с высшим пределом вещей, он исполняется сил, недоступных обыкновенным людям, и его тавматургические возможности не имеют границ [25].

Одним из свидетельств совершенства йогина является необычайная власть над стихиями, проявляющаяся, например, в практике тум-мо, реализуя которую аскет стремится изменить по своей воле сами условия естественного хода вещей. Тум-мо – одно из упражнений хатха-йоги, базирующееся главным образом на контролировании дыхания. Оставляя в стороне обычные приготовления ко всем йогическим действиям, коими являются чистота ума и тела, процесс внутреннего сосредоточения и вызывание в поле внутреннего зрения разнообразных божеств, основу тум-мо составляет контроль за дыханием, которое должно регулироваться посредством двадцатисемиступенных циклов: три дыхательных цикла через правую ноздрю, медленно перемещая голову слева направо; затем три дыхательных цикла через левую ноздрю, перемещая голову справа налево; и наконец еще три – устремив взгляд прямо перед собой. Такая же серия из девяти дыхательных циклов повторяется затем с большим усилием; затем – с еще большим напряжением, в то время как верхняя часть тела должна в сильнейшей степени раскачиваться справа налево и наоборот, одновременно осуществляя быстрое вращательное движение живота.

Этот дыхательный процесс должен сменяться другим, в ходе которого йогин с силой выдыхает так, чтобы освободить, одним разом, легкое, очень медленно вдыхая затем. Упражнение повторяется в течение долгого времени, сопровождаемое одновременной концентрацией ума на звуке «хам», символизирующем огонь; этот огонь мысленно нужно помещать над теменем для сосредоточения, как это сказано в руководствах по йоге. Постепенно, по ходу того как дыхательный процесс ускоряется и сосредоточение на священном слоге усиливается, центральный канал, который йогическая физиология представляет себе пролегающим от макушки до гениталий, пересекая шесть вышеупомянутых сокровенных центров, исполняется внутренним огнем, полностью охватывающим всего медитирующего.

Вышесказанное представляет собой, естественно, самую общую и краткую схему одной из наиболее распространенных практик среди мистических школ Тибета, непременно требующих непосредственного опыта, – не имеет смысла говорить о ней, но необходимо, упражняясь, реализовать внутренний механизм.

Монастырь Гьянтраг, в котором на сегодняшний день живет не более 20 монахов, имеет печатню; как раз здесь я нашел путеводитель по Кайласу и Манасаровару, в котором благоговейно собраны легенды, исторические события и славные деяния из истории края, – документ, представляющий большой интерес для исторической географии данной части Западного Тибета.

Насквозь промокшие, спускаемся поздно вечером к нашему лагерю. Бхумананда, сопровождавший нас в ходе экскурсии, приглашает меня в свою палатку; после продолжительной беседы о психологическом значении и мощи мистического посвящения он впадает в состояние транса.

Совершенно ясно, что для подобных личностей мир духа более реален, чем для нас мир материи. Мы полагаем, что аскет на Востоке растрачивает впустую краткое время, отпущенное нам для пребывания на земле, и устремляется за призраками и несуществующими видениями. Он же, со своей стороны, относится с состраданием к нам, устремляющимся за вещами, которые нам не принадлежат и никогда не будут принадлежать, и в стремлении к этому отказывающимся от блаженства, ибо оно зарождается лишь посреди напряженной духовной жизни, протекающей вдалеке от шумно бурлящего потока мира случайностей. Противоречие, отвечающее двум различным жизненным подходам, которое, кажется, никакая диалектика не сможет разрешить.

Чоку

23 июля

Начинаем обход священных вершин под мрачным грозовым небом. Подмораживает. Паломническая тропа поднимается по каменистому плоскогорью, которое неожиданно сужается в глубокое ущелье, врезающееся в отвесные гигантские скалы. В одном из урочищ высокий деревянный столб отмечает место, где верующим открывает славу своих девственных льдов величественный Кайлас. В течение двух часов всматриваемся в направлении священной горы, надеясь хотя бы на мгновение узреть вершину; около одиннадцати порывы ветра разрывают серые облака, и в одном из просветов чистейшей голубизны мы видим блистающий на солнце божественный конус. Божественный, так как три религии признают его самой священной вершиной планеты: последователи бонпо называют его «недоступным дворцом» божеств Ги код (Gi Khod); буддисты считают его местопребыванием Самвары (bDe mchog) – эзотерического божества, символизирующего высшие духовные планы, раскрывающиеся лишь немногим избранным душам; индусы же почитают его как «рай Шивы».

В двенадцать возобновляем путь, совершая по ходу остановку для посещения Чоку[33] – небольшого монастыря, возведенного на круто вздымающейся слева от нашей тропы скале. Монастырь принадлежит секте кагьюпа; гомпа древний, но перестроен и обновлен во времена, которые трудно с точностью установить. Настенные росписи воспроизводят изображения тысячи Будд, проповедовавших на протяжении космического цикла, в котором мы живем, и продолжающих проповедовать в тысяче миров то же Учение высшего блаженства.

Вновь спускаемся в долину, пересекаем вброд речку, переходя на ее левый берег; поток свирепствует с зимней яростью. Несмотря на то, что еще ранний вечер, мы уже охвачены морозной и влажной тьмой. Я оставляю идею достичь сегодня второго монастыря и разбиваю лагерь на берегу реки, несущейся невдалеке от наших палаток с громовым рокотом.

Тинтхипу

24 июля

В то время как слуги свертывают лагерь, подготавливая караван к преодолению перевала Дролма, мы с Герси совершаем экскурсию к сравнительно небольшому монастырю Тинтхипу[34], возведенному высоко под защитой горы, которая словно распадается и раскалывается на кучу камней и валунов, скатывающихся по направлению к реке.

У монастыря был свой воплощенец, впрочем, не из удачных. Когда один из избранных, тех, кто предпочел невыразимому миру нирваны пребывание среди смятения жизни, чтобы проповедовать, давать Учение и вести к спасению грешные и невежественные существа, когда один из этих избранных оставляет свою телесную оболочку, то он перемещается со своим сознательным принципом в другую оболочку, и тогда специально назначенные монахи должны найти его, вернуть к ранее занимаемому им местожительству и затем, удостоверившись в его идентичности, вновь возвести на временно оставленный им престол. Иногда, однако, знаки, долженствующие выделять воплощенца, не слишком очевидны, или же астрологи не в состоянии распознать их, и тогда может случиться, что как раз наименее подходящая личность занимает место ушедшего настоятеля.

Воплощенец этого монастыря один из тех, которые так и не были найдены. Возможно, он предпочел не возвращаться из нирваны, чтобы уже не погружаться более в бурный океан жизни. На его место был найден несовершенный индивидуум, весьма далекий от пути святости. Этот человек, совершив дурные поступки самого разнообразного свойства, в конце концов отказался от тяжелой ноши воплощенца и скрылся неизвестно куда. На освободившийся престол из Лхасы был прислан регент, очень образованный лама, набожный и скромный, проводящий дни в медитации и молитве. Он принимает меня в своей келье, уделяя время для долгой беседы.

Я нахожу здесь другой историко-географический путеводитель по Кайласу и Манасаровару, совершенно независимый от найденного мною в Гьянтраге. В древние времена в этом монастыре также была печатня; иногда, когда сюда добираются образованные паломники, по их просьбе печатается копия этого путеводителя. В Тибете существует бесчисленное количество книг, так как практически все наиболее важные монастыри имеют или, во всяком случае, имели свою печатню, обладая иногда одной лишь хроникой монастыря или биографиями самых прославленных лам, живших и медитировавших в нем. Тибетская книга представляет собой определенное число деревянных досочек, на которых изящным шрифтом, свойственным терпеливым монахам и искусным каллиграфам, с тщательным усердием вырезана каждая страница. Тот, кто желает получить копию книги, идет в типографию монастыря, имея с собой листы бумаги, и тогда монах-специалист полностью печатает книгу, лист за листом. Если же бумаги нет, то, как правило, желаемые копии удается заполучить с трудом, – вот почему я всегда беру с собой в экспедиции немалое количество бумаги, хорошо зная, что в любом гомпа могут оказаться матрицы интересных книг и забытых рукописей.

Монастырь Тинтхипу сооружен над знаменитой в истории буддизма пещерой с видом на Кайлас, так называемой пещерой Гоцсампы[35] [26], одного из самых известных учителей школы дугпа, которой как раз и принадлежит монастырь. Гоцсампа, как повествуется в его биографии, провел немало лет в этой пещере, практикуя в одиночестве трудные упражнения хатха-йоги, согласно шести правилам Наропы [27].

Последний был выдающейся фигурой индийского аскетизма и не отказывал в посвящении тибетским ученикам, наиболее известный из коих – Марпа – прославился не только как плодовитый переводчик мистических трудов, но в особенности как учитель Миларепы. В любом случае, Марпе принадлежит честь внедрения хатха-йоги и ее сложных практик в Тибете.

Монашеская организация постепенно потушила пыл мистических школ, и монастырь был возведен, чтобы спрятать и охранить небольшую пещеру, освященную долгим пребыванием одного из самых великих представителей тибетского аскетизма.

Мы быстро нагоняем наш караван, который начинает подъем к перевалу Дролмы, то есть Тары – милосердной богини спасения. На пути постоянно встречаются группы паломников, поднимающихся по той же дороге. Они крутят «молитвенное колесо», произносят мантры и коленопреклоняются. Индусы и буддисты обходят священную вершину по часовой стрелке, последователи бонпо – наоборот, идут нам навстречу, в противоположном направлении, то есть против часовой стрелки. Также и в этих внешних проявлениях две религии отличаются одна от другой: способ обхода вокруг священных мест и богов в религии бонпо полностью противоположен традиционным правилам индийской прадакшины; тибетцы называют его йонкор – «обход против часовой стрелки», или же просто бонкор – «способ обхода по-бонпоски». Последователи бонпо почти все родом из Кама, у границ с Китаем. В своих характерных конических шапках из шерсти они совершают паломничество в край, являющийся священным и для них, так как учение бонпо было изложено в систематической форме именно в этой области Западного Тибета. Бонпосцы интересуют нас в особенности, так как еще столь немногое известно об этой школе, происхождение которой теряется во тьме веков.

Путем бесед, разъяснений и подарков нам удается собрать отличную коллекцию рукописей: предприятие не из легких, так как, оставшись в небольшом числе, последователи бонпо защищаются, окружая себя тайной. Занимаясь главным образом колдовством, они тщательно скрывают свои книги и никому не выдают секретов ритуала.

Продолжаем путь, смешавшись с толпами паломников; здоровые и больные, старые и молодые, они не чувствуют усталости от крутого подъема. Собаки преданно следуют за хозяевами, словно угадывая, что заслуга священного путешествия не минует даже их. Буддизм не возводит барьеров между живыми существами, принимая всех в лоно своей неистощимой любви. Время от времени пилигримы останавливаются, иногда чтобы преклониться перед скалой, естественные впадины которой почитаемы как следы, оставленные плечом Гоцсампы, иногда, чтобы отрезать пучок волос или отодрать клочок одежды и бросить его на могилу какого-нибудь известного отшельника, пожелавшего быть погребенным под сенью этих священных вершин, – богопочитание, которое не желает истощиться даже после смерти. На вершине перевала Дролмы, всемилосердной богини спасения, люди останавливаются: тесный проход открывается среди двух покрытых льдом стен. Яростные порывы ветра хлещут нас своим ледяным дыханием. Мы на высоте 5700 м. Молитвы и коленопреклонения удваиваются. На вершине перевала длинные шесты, на которых развеваются флажки с нанесенными на них священными формулами и молитвами. Трещины огромного валуна, скатившегося сверху, почти полностью заполнены зубами, которые паломники вырывают и преподносят некоему неизвестному демону.

Аскеты, неподвижные, словно статуи, погружаются в медитацию и впадают в экстаз: остатки первобытных ритуалов и мистических упоений, дошедших до этих скал, освященных воображаемым присутствием Господа. Богопочитание верующих и искренность их веры не исчезают: словно аура святости веет над этими местами, и невозможно рассеять ее даже после веков запустения. «Встань на колени там, где преклонились другие, – говорит Рамакришна, – ибо Господь присутствует везде, где молились».

Сразу у спуска в долину находится небольшое озерко; глубоко зияя у подножия гигантских скал, скрывает оно свои воды подо льдом, который непособно растопить никакое солнце. Это Гаурикунда, «священное озеро Гаури», как его называют индусы: если на этих вершинах пребывает высший бог индуистского олимпа, то естественно, что некое место также должно быть посвящено его верной спутнице. Тибетцы, однако, называют его Чагро дзинбу – «озеро фей». Что касается фей, то их в ламаизме тысячи. В то время как для непосвященных они представляют собой различные силы, сознательно руководящие делами этого мира, временами благоприятные и милостивые, временами коварные и злобные, для тех, кто приблизился к наивысшим мистическим сферам, они превращаются в психические энергии, которые, будучи укрощены при помощи аскезы, могут раскрыть в посвященном чудотворные силы. Впрочем, паломники живут здесь в мире воображения: нас восхищает в скалах их мужественное величие, смелая архитектоника и неожиданная игра цвета; если же мы геологи, то нас интересует происхождение пород и структура их напластований, помогающая нам прочесть в этих формах и их взаиморасположении историю катаклизмов, которые вызвали на свет из хаоса этих гигантов; паломники же воображают себя находящимися чуть ли не в земной проекции небес или же на самом деле верят, что они, поднимаясь к вершинам, вознеслись, словно по волшебству, в надземные области. Камни, ущелья и вершины суть обители богов: скала в их глазах превращается в один из небесных дворцов, где витает дух их божеств-охранителей. Путеводители же стараются изо всех сил, указывая: там – обитель Ваджрапани, здесь – дворец Авалокитешвары, а чуть далее – сонм дакинь. Таким образом, каждый камень имеет свое имя – священная топонимия, которая демонстрирует весь олимп ламаизма. Некоторые собранные мною книги перечисляют с тщательной скрупулезностью этот пантеон, имеющий, скорее, отношение к религии, чем к топографии. На этом я остановлюсь подробнее в более подходящем месте.

Индийские паломники, эти непревзойденные почитатели воды, которые сделали из омовения один из основных ритуалов своей сложной литургии, взламывают ледяную корку озера, разоблачаются и ныряют в ледяные струи. Каким образом они, люди, привыкшие к совершенно другим климатическим условиям, выживают, – загадка. Однако тот, кто знает Восток, знает и какую власть дух приобретает над телом, и как вера часто побеждает физические законы.

Исчезает всякий след тропы; мы должны проложить себе путь через циклопические нагромождения камней. Но вот прямо перед нами спускается паломник, который на этой, словно испытавшей катаклизм земле совершает восьмиступенное простирание[36]. На ладонях – две деревянные дощечки, плотно привязанные ремешком. Он поднимает руки, соединяя их у лба, затем опускает их ко рту, к сердцу, к животу, то есть к разным психофизическим центрам, затем простирается по земле с вытянутыми вперед руками, порывисто встает, чтобы вновь начать простирание, – и так далее, без отдыха, с утра до вечера, в течение недель, часто целых месяцев, от самых далеких провинций, всё время простираясь.

Зупрул

25 июля

За два часа добираемся до последнего из построенных вокруг Кайласа монастырей – Зупрула[37], также принадлежащего секте дуг-па. Скромное, не слишком древнее строение, населенное немногими монахами, лишенное произведений искусства и исторических реликвий. Однако это место – в ряду самых священных и наиболее посещаемых паломниками: внутренняя часть храма располагается вокруг пещеры, где Миларепа, самый прославленный из тибетских мистиков, провел многие годы в созерцании. В тиши этой пещеры он имел видения и восхищения духа, которые, породив возмущение мистических чувствований, прорвались в бурные потоки слов и сделали его одним из величайших поэтов Азии.

Само название пещеры, которое означает «чудо», возвращает нас к известному эпизоду в жизни Миларепы, произошедшему, по преданию, как раз в этих местах. Кайлас некогда был более почитаем приверженцами бонпо, нежели буддистами, и кажется, что самой авторитетной фигурой бонпоской общины, почитавшей священную гору, был знаменитый колдун по имени Наробончун. Миларепе случилось в ходе своих странствий оказаться в этих местах, и он решил провести весну в медитации среди ущелий Кайласа, укрывшись в пещере. Учитель бонпо воспротивился этому, и таким образом между ними завязался поединок. Два соперника, практически повторяя состязание, состоявшееся, по легенде, между Буддой и его противниками в Шравасти, начали упражняться в магическом искусстве. Победил, как о том повествуют источники ламаизма, Миларепа и продолжил, никем не тревожимый, свои медитации. Однако школа бонпо придерживается другого мнения, и из бонпоских путеводителей по Кайласу и Манасаровару следует, что для Наробончуна соперничество имело вовсе уж не такой плохой исход, как это хотели бы представить ортодоксальные противники бона.

Хранитель монастыря Зупрул

В любом случае, две традиции сходятся на том, что именно Зупрул был местом состязания, которое в конце концов имело своей целью установление окончательного контроля над священной вершиной. Но сегодня времена уже не те. Пламя религии потушено холодными условностями монашеской жизни. Монахи, выступающие нашими проводниками, нетерпеливо ожидают денег, в их глазах Миларепа перешел в мир легенды – далекий по времени и недостижимый идеал чистоты и восхищений духа, который они уже не в силах более постичь. Пещера Миларепы стала достоянием любопытствующих и доходным местом. Монашество убило духовное продвижение – буква задушила дух.

Миларепа, не преклонявший колен ни в одном из храмов, скитался среди бескрайних просторов этих гор, где высшая первопричина вещей раскрывается во всем своем неописуемом величии, сливаясь в восхищении экстаза с Единым, которое, находясь у истоков всех форм, необъемлемо ими. Здесь, в пещере, находится скульптура великого подвижника, представляющая его в традиционной позе: Миларепа исполняет свои мистические песни, приложив правую руку к уху. На алтаре стоят серебряные лампады и жертвенные приношения (торма), тут же – ряды бронзовых и медных чаш, всегда в нечетном количестве, в которых монахи ежедневно обновляют воду. Под любым небом человек нуждается в конкретных символах, чтобы прилепиться к вечности.

Итак, я завершил исследование монастырей, возведенных набожными верующими и щедрыми князьями вокруг самой священной горы Тибета, описал библиотеки, которые они содержат, изучил живопись и скульптуру, собрал весьма значительное количество буддийских и бонпоских книг и рукописей. Мне представляется ясным, что культ Кайласа – горы, священной для индусов от зари времен, был воспринят ламаистскими школами главным образом благодаря секте кагьюпа, в которой наиболее ярко проявились эзотерические учения буддизма Великой Колесницы и имели успех трудные йогические практики. Однако прежде чем буддизм избрал этот край одной из своих святынь, местные племена Западного Тибета почитали его как местопребывание своих грозных богов – а не Бога, так как Гикод, имя, почитаемое бонпосцами священным, это название пантеона из 360 божеств, который, судя по числу, должно быть, имеет астрономическое происхождение.

Что касается двух тибетских названий Кайласа – поэтического имени Канринпоче, или Канри (gangs rin po che), означающего «жемчужина ледяных вершин», и Тизе – то последнее название возвращает нас, как и в случае Гурла Мандхаты, к наиболее древнему этническому субстрату этого гималайского региона. Возможно, Тизе – это сохранившееся в тибетском языке слово из древнего языка Гуге.

Ранним вечером возвращаемся в Дарчин: народ кишит – непрерывный поток паломников и дым костров. В последних лучах заката вырисовываются, словно проплывая по грозовому небу, длинные вереницы садху-гимнопевцев, идущих из Непала: черные тени, медленно передвигающиеся на свинцовом фоне дождливых сумерек. Их ведет Параманитьянанда – один из самых знаменитых аскетов Индии.

С наступлением темноты иду проведать паломников в их лагерь. Гимны и хоры славят садху, охваченного экстазом, погруженного в транс, неподвижного, как изваяние. Люди коленопреклоняются и молятся, словно перед откровением непостижимых мистерий духа, в которые они верят.

Вернувшись в свой лагерь, я и там услышал доносившееся эхо гимна Шиве, ото всех огней он возносился к небу, произносимый людьми, одинаково страждущими во всех климатах, неудовлетворенными своей хрупкой жизнью и устремленными в вечность.

Этот гимн является не молитвой, а медитацией – поющий не просит ничего, но жаждет воссоединения с первоосновой вещей. Шива, вооруженный трезубцем, с символическим узлом волос аскета, покрытый пеплом, как его изображает традиционная иконография, – символ Вечности, ставший доступным для толп. Его реальность относительна, его существование чисто субъективно укоренилось в душах верующих, еще не готовых к высшей реализации тождества индивидуальной души с изначальной душой Сущего. Всё, что миф рассказывает о нем, всё, о чем повествует легенда, это символический язык, который постепенно подготавливает медитирующего к окончательной реализации. Когда цель достигнута, все формы исчезают и часть сливается с целым. Шива развоплощается, и за этим символом раскрывается в сияющем сверкании, превосходящем всякое человеческое представление, основа Бытия. Человек – освобожден.

«Я преклоняюсь перед высочайшим Господом, проявленным Богом и абсолютным покоем, всепроникающим и всеприсутствующим. Он – Брахма и священное откровение. Слава Ему, Абсолюту в Себе Самом, без атрибутов, за пределами любого воображения, по ту сторону любого желания – чистому разуму, обнимающему беспредельное пространство».

«Слава Ему, не имеющему формы, который есть первооснова всего, что являет форму, – четвертому измерению Духа. Слава Владыке Горы, лежащему за пределами слова, сознания и чувств. В своей грозной ипостаси Он – смерть бога смерти; в своей милосердной ипостаси – Тот, кто, сойдя к нам в доступной форме своих качеств, ведет нас к вневременному существованию».

Дулчу

26-27 июля

Нас вновь поглотила пустыня. Позади, в Дарчине, остались караванный путь и тропы паломников; бесконечные вереницы гребней уныло простираются меж горных цепей, которые с двух сторон замыкают горизонт ледяными вершинами. Справа возвышается гряда Кайласа, слева располагается Заскар. Высокогорная тундра становится все суровее, а растительность все более редкой и чахлой; начинает исчезать вода. Все труднее найти места для привалов, которые были бы пригодны для выпаса наших животных.

Идем вдоль берега Сатледжа. Мы наблюдали его рождение из вод Ракас Тала в виде обыкновенной речушки кристальной воды [28], которая неторопливо журчала на покрытой зеленью равнине; спустя несколько переходов, реку уже не узнать, столь бурно и яростно несется она среди утесов и скал по вырытому в течение тысячелетий ложу. Тибетцы называют Сатледж «река, исходящая из слоновьей глотки». Они верят, что по четырем сторонам света, в пещерах вблизи озера Манасаровар скрыто четыре животных: слон, лев, бык и конь. Из глоток этих зверей вытекают величайшие реки Азии. Это одна из наиболее древних легенд Востока, возникшая среди индоарийцев в незапамятные времена, позднее она проявилась в космогонических легендах средневековой Европы и должна была быть известна скифским племенам Центральной Азии, принимая во внимание некоторые композиции на золотых украшениях из Майкопских курганов, на которых мы видим, как представляется, аллегорию на гору – центр универсума, и четыре реки, стекающие с нее.

Я уклонился от наиболее людных троп, чтобы достичь двух монастырей, Дулчу и Тиртхапури, которые паломники, встреченные мною в Дарчине, описали как весьма интересные. К сожалению, невозможно слишком полагаться на их информацию: они видят храмы и священные места глазами, отличными от наших, – как уголки земли, освященные присутствием мистических сил, приближаться к которым необходимо с твердым духом и сосредоточенным в медитации сознанием. Мы же изучаем эти места в качестве памятников искусства, как сохранившиеся свидетельства славного прошлого и как символы религиозной мысли, не имеющей более ни блеска, ни устремления.

Мы потратили два дня, чтобы достичь Дулчу[38] – скромного гомпа, почти на самом берегу Сатледжа, который разливается по покрытой редкой травой равнине и разбивается на тысячи ручьев, насыщающих влагой почву. Этот гомпа подчиняется крупному монастырю Толинг и так же, как и он, принадлежит школе желтых шапок. Три монаха являются хранителями бедного, перестроенного в современную эпоху храма, имеющего лишь два придела. Тот факт, что данный монастырь подчиняется Толингу, означает, что мы уже находимся в Гуге – провинции, которая на рубеже II тысячелетия имела политическую независимость, переживала религиозный расцвет и развитие торговли. Я уже путешествовал по этому региону и частично исследовал его в ходе моей последней экспедиции 1933 года. Подвергнувшаяся мусульманскому нашествию Индия посылала сюда своих аскетов и мастеров искусства, с тем чтобы пересадить на новую почву великие традиции буддизма и своей собственной культуры. Владыки Гуге и его монастыри распространяли свет Учения среди других провинций Тибета. Затем наступило разложение; медленно, но неумолимо опустилась тьма: войны, нищета и вымирание населения. Безмолвная пустыня поглотила человека и его творения.

Тиртхапури

28-29 июля

После двухдневного перехода мы достигли Тиртхапури, или, как его называют тибетцы, Третапури. Дорога становится все хуже; мы должны переправиться через Трокпошар и Трокпонуб, уровень которых поднялся в результате обильных дождей последних дней. Две реки стремительно несутся меж крутых, высоких обрывов, сотворенных вековой яростью вод. Мы теряем одного яка; другие животные также начинают чувствовать усталость от долгого и трудного путешествия. Пастбища попадаются все реже, а подъемы и спуски чередуются все чаще.

Тиртхапури является местом паломничества для тибетцев и индусов. Оно располагается в складках скалы, побелевшей от наростов, оставленных накипью серных источников. Название Тиртхапури, то есть «священный город», – результат эвфемизма. В древних документах я обнаружил, что подлинным названием этого места было Претапури – «город умерших», но не просто умерших, а служащих силам зла, каковыми являются прета, соответствующие нашим лемурам [29]. Всегда блуждающие с целью нанести вред живущим, отягощенные вечным голодом, они обладают ненасытным чревом и ртом величиной с игольное ушко. Таким образом, Претапури является пастью ада. Это скала зеленого цвета с возвышающимися то там, то здесь белыми конусами, являющими беспорядок, которому должно соответствовать обиталище бесовских сил. Струи кипящей серы и пара устремляются вверх из подземных пустот; изо всех щелей, воронок и гротов доносится клокотание вод.

Воображение паломников присвоило имя каждому из этих адских источников; каждая скала связана с определенной легендой, каждая пядь земли требует коленопреклонения. Недра земли посвящены божествам ада. Необходимо внимательно следить не только за собственными действиями, но и за способом их совершения – скрытые силы притаились повсюду. Темные хтонические божества в любой момент готовы появиться из земных глубин. Паломники, совершив ритуал поклонения, посещают храм и торопливо устремляются к менее опасным местам; практически никто не осмеливается останавливаться вблизи обиталища неведомых сил.

Тиртхапури это не деревня, а группа храмов и часовен, которые принадлежат секте дугпа и находятся под управлением воплощенца из Рупшу, того самого, которому подчиняется, как мы уже видели, большой монастырь Лангпона на берегах Манасаровара.

Выше, в небольших храмах у подножия белёсой скалы, не имеется ничего значительного. Часовни были перестроены в новейшее время. Однако я был восхищен некоторыми великолепно исполненными статуями, в особенности изображением Падмапани непальской работы. Все остальное – современная работа и находится в крайне запущенном состоянии. Все же в куче литургических книг мне удается обнаружить копию старой хроники монастыря, которая среди многочисленных легенд содержит ценные исторические сведения. Подобные легенды отражают слияние тибетской и индийской мифологических традиций. Монастырь предоставлен заботам хранителя, который после показа храмов берется провести меня среди причудливого пейзажа, созданного серными источниками, и указывает одну за другой фантастические скалы, вышедшие скрученными, словно в судорогах, из недр земли. Кажется, будто весь пантеон тибетского тантризма устроил собрание среди этих конусов и монолитов, которые, следуя не всегда нам ясным ассоциациям, воображение охваченного религиозным ужасом народа населило своими божествами. Вот перед нами вереница богов, богинь и демонов, местожительство которых путеводители описывают коленопреклоненным и испуганным паломникам: четырехрукое божество-охранитель (mGon po phyag bzi), чудеснорожденная Гаруда (Bya khyung rang ’byung), Самвара (bDe mchog), Будды врачевания (Sangs rgyas sman bla), чудесно воздвигнувшийся Кайлас (kangs Ti se rang ’byung), следцг ступней одиннадцатиглавого Авалокитешвары (Zhal bcu gcig) и Ваджрадхары (Phyag na rdo rje), Падмасамбхава, хранители трех мистических семей (Rigs gsum mgon po).

Гора, возвышающаяся над монастырем, считается дворцом Долмы (sGrol ma), в то время как на левом берегу реки расположились дакини.

Таким образом, от скалы к скале, каждая из которых носит имя одного из высших богов и учителей олимпа Махаяны, мы спускаемся к серным источникам, куда путеводители помещают местопребывание Хаягривы (rTa mgrin). Недалеко отсюда, на скалистом гребне, круто обрывающемся к реке, находится небольшой храм, посвященный Дордже памо (rDo rje phag mo), построенный над пещерой, в которой с незапамятных времен аскеты уединяются для медитаций. Как и все другие, этот храм известен под именем пуг (phug), что как раз и означает «пещера» или «грот». На стенах сохранились следы фресок, среди них еще не полностью исчезнувшее изображение Зеленой Тары, а также ряд наиболее знаменитых учителей школы кагьюпа (bka’ rgyud pa), открывающийся изображением адигуру (adiguru) – Ваджрадхары (rDo rje chang), который первым дал мистическое учение.

Все на тех же берегах Сатледжа еще один храм. Он был построен над пещерой, в которой, согласно традиции, медитировал знаменитый аскет Гоцсампа, его имя нам уже встречалось в ходе паломничества вокруг Кайласа. Этот храм известен под названием Гоцсампапуг (rGod tshan pa phug), то есть «пещера Гоцсампы». В нем нет ничего интересного.

Недалеко, в другой пещере, за стеной, построенной у входа, живет отгородившийся от мира монах секты дугпа. Мы не можем приблизиться к нему, так как он не хочет, чтобы внешние влияния нарушали его покой и сосредоточение. Еще раз на этом простом примере мы можем убедиться, как глубоко отличается психология здешних людей от нашей. Столь тотальное одиночество для нас, людей Запада, не только тяжко, но зачастую опасно – наши нервы не могут его перенести. Тибетец же, напротив, именно ищет его: существуют люди, которые проживают всю свою жизнь, постоянно странствуя, почти никогда никого не встречая среди беспредельных высокогорных пустынь Крыши Мира. Укрывшись около какого-нибудь валуна, они спят в одиночестве, в этом необозримом безлюдье, среди вершин, задевающих небеса.

То, что в Тибете существуют самозамуровавшиеся на более или менее долгий период, который может в отдельных случаях продолжаться всю жизнь, – не вымысел. Они вырывают гроты в скалах и замуровываются в них, оставляя лишь небольшое отверстие, через которое верующие и друзья могут передавать пищу и воду святым отшельникам. Аскет стремится установить между собой и миром четкий предел, чтобы переживать в ненарушаемом никем одиночестве свои экстазы и реализовывать свой опыт в атмосфере внутреннего покоя.

Палкье

30-31 июля

Следуем в Палкье[39], сопровождаемые ливнями. Долина Сатледжа превращается в обширную равнину, почва которой столь заболочена, что яки зачастую проваливаются и могут высвободиться из трясины только с огромным трудом. Медленно и устало осуществляем переход под грозовым небом, в промозглом холоде, пронизывающем до костей и угнетающем душу. Прибываем в Палкье после полудня. Здесь мы впервые находим следы царства Гуге: длинные ряды полуразрушенных ступ, рассыпающихся под влиянием климата и времени. На гигантской отвесной скале, сторожащей широкую долину Сатледжа, зияют кельи анахоретов; на вершине – башни и бастионы, смешавшиеся в хаосе разрушения. Монастыри возводились почти всегда вблизи замков, часто даже внутри крепостных стен – ярость войн несла им гибель.

Мы устанавливаем палатки на болотистой почве; длинный проход, вклинивающийся меж отвесных скал, соединяет долину Сатледжа с плоскогорьем Миссара, вплоть до Гартока – столицы Западного Тибета. Невдалеке от нашего лагеря находятся развалины храма, возведенного в XI веке, планировка которого, вне всяких сомнений, свидетельствует о том, что это постройка эпохи Ринченцзанпо и его прямых учеников. Чуть далее небольшое ячменное поле цвета грязной зелени указывает на то, что здесь должно находиться оседлое население. Мы начинаем спускаться с плоскогорий кочевников и сезонно перемещающихся пастухов. В действительности мы уже существенно спустились и, кажется, находимся на высоте не более 4200 м.

Случай свел меня здесь с одним из моих старых друзей, высоким ламой Джигмедордже[40], которого я встретил в ходе экспедиции 1933 года на перевале Шипки. В то время он шел с самой окраины Тибета, от китайской границы, а я впервые спускался в Запретную страну. Мы познакомились и в течение немногих дней, проведенных вместе, прониклись друг к другу глубочайшей симпатией; затем мы расстались с глубокой грустью, не зная о том, что судьба вновь соединит нас. Джигмедордже – знаменитый лама: сначала он был последователем бонпо, то есть одним из редчайших представителей древней тибетской религии, которую буддизм частично ассимилировал и частично искоренил. Впоследствии он стал буддистом, примкнув, однако, к школе, сохранившей многие доктринальные положения и литургические церемонии бонпоского происхождения [30]. Принадлежа к наиболее образованным ламам, живущим сейчас в Тибете, являясь врачом и астрологом, которому приписывают чудесные излечения и пророчества, он также почитаем всеми как один из самых сильных магов на Тибетском нагорье. Его приказам подчиняется разнородный мир психических сил, временами положительных, временами отрицательных, которые таятся в человеке и наполняют космос.

Я нахожу своего друга в просторной палатке, отправляющим жертвенный ритуал для умилостивления богов: сидя на троне, покрытом китайскими коврами, он возвышается посреди группы своих учеников, располагающихся напротив и по сторонам от него. Все они сидят на земле, перед каждым из них на деревянном столике открытая книга, которую они читают громкими голосами. На каждом столике магический барабан, колокольчик и «адамантовый символ» (дордже). Любой из предметов имеет свое особое значение в данных литургических мистериях.

На Джигмедордже одеяния высокого ламы: туника, красная мантия, желтый шарф, подобие большой красной епитрахили и митра. На его столике находятся книги, дордже, колокольчик, мистический сосуд, сделанный из человеческого черепа, и флейта из человеческой бедренной кости. Как только закончился первый акт ритуала, лама подает мне знак подойти, и мы обнимаемся со всем энтузиазмом нашей старой дружбы. Кажется, что годы не существуют для него: всегда живой взгляд, возжигаемый тем внутренним огнем, который постоянно подогревают лишения и сосредоточение. Он лишь немного похудел, но, как всегда, подвижен, бодр и энергичен. Аскеза не нарушила подвижности этого странного характера: мистик и высокообразованный лама, он затворяется на годы в пещере, практикуя там йогические упражнения, чтобы затем перемещаться из одного конца Тибета в другой, проповедуя, обращая к Богу, наполняя верой людей. Он собрал вокруг себя значительное число учеников от каждой провинции – из Кама, Лхасы, высокогорных пастбищ севера и приграничных с Индией регионов, среди которых мужчины и женщины, молодежь и старики. Эти люди верят лишь в него и видят в нем Учителя – искру Вечности.

В Палкье Джигмедордже остановился с учениками. Здесь, перед лицом руин храма, основанного великим проповедником буддизма Ринченцзанпо, у него рождается идея о восстановлении древнего города. Сразу за дело. Ученики превращаются в рабочих. Первое, что необходимо предпринять, – провести воду к полям. Они прокладывают канал длиною в 2 километра и орошают небольшое поле. Через несколько недель будет большой праздник по случаю сбора первого урожая. Это место называется Гурукьям[41]. Воля человека вырвала у пустыни пядь земли. Затем будет построен храм; ритуал, которому я был свидетелем, как раз и служит очищению земли, где он будет возведен.

У учителя с учениками пока нет необходимости в домах – достаточно пещер древних аскетов, вырубленных в скалах. В них свежо летом и тепло зимой. Наиболее просторная из них, покрытая настенными росписями, будет местопребыванием учителя. Она находится в центре, подобно тому, как и Джигмедордже стал фокусом для этих немногих людей, чередующих созерцание с действием, чтобы внести жизнь туда, где смерть простерла свои владения.

Западный Тибет нуждается во многих людях, подобных моему другу. Он нуждается в них, чтобы придать вере пыл минувших веков, чтобы восстановить триумф духа над слепым следованием букве, чтобы вызвать к жизни в угасающем народе новые энергии и новые устремления и спасти человека и его творения от пустыни, которая угрожает поглотить все окружающее.

Мы исследуем один за другим чортены, которые пересекают долину в разных направлениях. Небольшие ступы стоят рядами по 108 чортенов, более крупные разбросаны там и тут, без видимого порядка: почти все они разрушаются, некоторые уже упали и полностью развалились. Мы находим лишь немногие образцы ца-ца – так называется особый тип глиняных формочек с вытисненными на них фигурками божеств, надписями или заклинаниями. Их мало, однако те, что мы нашли, позволяют реконструировать историю находившегося здесь храма, от которого не осталось ничего, кроме руин.

За постройкой гомпа должна была стоять школа сакьяпа, а уже затем он перешел во владение желтошапочников, или гелугпа. Таким образом, на наиболее древних ца-ца изображен знаменитый Сакья Панчен, который получил от Хубилая инвеституру на Тибет. На более поздних ца-ца мы видим изображение эзотерического божества, которое является духом-покровителем некоторых мистических школ, в особенности распространенных среди желтых шапок, я имею в виду Гухьясамаджу, представленного в своем мистическом соитии.

На горе, преграждающей долину в направлении Тиртхапури и Миссара и доминирующей над дорогой на Милам, ведущей через Гималаи в Индию, возвышаются развалины древних замков. Их исследование, проведенное с обычной тщательностью капитаном Герси, не выявляет ничего значительного: фундаменты оснований, развалины чортенов и обрушившиеся перекрытия.

Наношу визит моему другу Джигмедордже, который после окончания жертвенных обрядов уединился в своей келье, находящейся среди утесов, доминирующих над долиной Палкье. Пещера явно служила местожительством для лам и аскетов еще в древние времена; она сохраняет следы великолепной живописи XIV, самое позднее XV веков, но, к сожалению, время почти полностью уничтожило фрески.

Это один из моих наиболее плодотворных визитов. Лама до сих пор сохраняет в своей богатой библиотеке значительное собрание манускриптов бонпо, то есть религии, предшествовавшей проникновению буддизма в Тибет, о которой известно весьма немногое.

С помощью настоятельных просьб и предложения значительного денежного вознаграждения мне удается купить это обширное собрание бонпоских рукописей, включающее труды, весьма ценные для изучения одной из наименее известных религий Востока. Среди приобретенных мною многочисленных манускриптов выделяется путеводитель по региону Кайласа и Манасаровара, содержащий, наряду с многочисленными легендами, весьма важные данные по географии, топографии, этнографии и религии данного региона, который в действительности может считаться духовным центром бонпо и родиной его различных философских школ [31].

Кьюнглунг

1-3 августа

Дорога становится все тяжелее. Сатледж извивается в глубоких ущельях, пробивая себе путь среди отвесных скал. Тропы исчезли; необходимо совершать подъемы и спуски по скалистым гребням и утесам. Яки начинают не выдерживать напряжения; рубцы под шерстяными вьюками полны червей – каждый вечер Герси лечит их с помощью Нандарама, однако более лекарств необходим продолжительный отдых.

Если животные все более истощаются на этом плоскогорье, где не встретить ни палаток кочевников, ни домов, ни монастырей, а вместо травы растет лишь жесткий кустарник, полный шипов, то непонятно, с помощью каких сил продолжают путешествие люди. Ненастье прибавляет проблем. Льет беспрерывно. Ручьи превращаются в стремительные потоки, а реки – в несущиеся, негодные к переправе лавины воды. Горы разрушаются, оползни перекрывают массою детритов дорогу в ключевых пунктах. Холод пронзителен, необычно влажный для Тибета, он проникает до костей и делает окружающий нас пейзаж еще более мрачным.

Вечером прибываем в Кьюнглунг (4410 м)[42], где еле находим небольшую заболоченную площадку, на которой все же можно поставить палатки. Травы почти нет – лишь небольшое пастбище на другом берегу Сатледжа, который после непрекращающихся дождей стремительно несется, увлекая все за собой. Здесь, на правом берегу реки, кончается дорога. Волей-неволей приходится переправляться на другой берег. Предприятие не из простых, ибо мы не знаем, смогут ли яки противостоять ярости течения. Напротив деревни Кьюнглунг река сужается, это верно, однако качающийся висячий мост, перекинутый через пропасть меж двух внушительных вершин, может выдержать лишь овец и людей.

Сегодня 2 августа. Погода по-прежнему ненастная, однако льет уже не так сильно, как вчера. Уровень воды, которая ранним утром добралась почти до нашего убогого моста и, казалось, уже была готова снести его, постепенно начал уменьшаться. Надо использовать этот удобный момент, я беру в руки руководство над своими людьми и около восьми вечера посылаю развьюченных животных в бурную реку, полный решимости любой ценой переправиться на другой берег. Яки осторожно движутся посреди течения, и когда они уже не достают дна, начинают бороздить воду с быстротой опытных пловцов. Мы следим за ними с трепетом; некоторые из животных, кажется, вот-вот будут снесены течением, однако в конце концов, после длительных переживаний, мы видим их живыми и здоровыми и оставляем пастись на небольшом лугу, который благодаря неожиданным дождям, словно по волшебству, возник на голых камнях.

Наконец люди, снуя взад и вперед по хрупкому мосту, переносят на себе багаж и около одиннадцати часов разбивают лагерь на другом берегу, недалеко от тропы, которая должна привести нас в Девадзонг.

Сейчас, когда мы находимся в безопасности, можно любоваться, во всей его суровой красоте, ущельем Кьюнглунга, настоящим прибежищем ведьм и чародеев. Глинистый полукруглый утес возвышается на несколько сот метров над рекой; вода вырыла в нем гроты и пещеры, избороздила его на тысячу ладов, сотворив в многовековых трудах замки и колонны. Самые фантастические цвета перемежаются четко определенными слоями, наплывая друг на друга и смешиваясь в тончайших оттенках желтого, зеленого, красного и белого. Все настолько странно, что кажется, будто ты живешь в волшебном мире, в который, словно из древних скитов, пещер и развалин гигантских разрушенных монастырей, явился, вызванный нашим присутствием, блуждающий сонм тавматургов и святых, обитавших в них прежде.

Начинаем исследование этого места; оно кажется совершенно покинутым. Здесь много работы для меня и капитана Герси, который в наихудших световых условиях должен запечатлеть на фотопленке внушительные руины и сотни настенных росписей – все, что осталось от некогда одного из самых знаменитых мест Тибета, почитаемого как буддистами, так и последователями бонпо. Сейчас здесь нет уже ничего. Именно в таких местах осознаешь тщету трудов человеческих.

Две или три семьи составляют всю деревню, но и они живут не около монастыря, а на другом берегу реки, недалеко от моста, рядом с дорогой, по которой проходят караваны и стада, направляющиеся на ярмарки Джанимы.

И все же когда-то в Кьюнглунге имелось значительное население, которому был не чужд дух аскетического подвижничества. Пещеры анахоретов и примитивные каменные жилища отбрасывают странные тени на осыпающиеся скалы. Внизу длинные ряды чортенов, выкрашенных в красный цвет. Это не очень древние сооружения, возможно, современные последним династиям царей Гуге. Исследования, которые мы здесь осуществляем, награждают нас находкой значительного количества ца-ца, которые, судя по вытисненным на них фигуркам божеств – Гухьясамаджи, Тары, Майтрейи, Цзонкхапы, – свидетельствуют, что со времени сооружения ступ эти места всегда были под контролем школы желтых шапок. Гомпа, угнездившийся на вершине крутой и выщербленной скалы, находится в стадии полного разложения. Два придела содержат фрески, относящиеся, возможно, к XVI веку; многочисленны скульптуры, а также танки школы Гуге, одни развешаны по стенам, другие свернуты в свитки и разбросаны по углам. Еле видная тропинка вьется по самому обрыву отвесной скалы, временами змеясь по гротам и каменным лабиринтам, временами поднимаясь вверх по останкам ступеней. Она приводит нас к старому замку, от которого остались лишь треснувшие несущие стены, готовые рухнуть с минуту на минуту. В залах первого этажа высокие деревянные столбы и покрытые резьбой колонны.

Нашим проводником является монах, не умеющий ни читать, ни писать. Под его присмотр оставлен этот большой мертвый город, некогда являвшийся одним из важнейших центров империи Гуге. С высоты замка мы видим на другом берегу реки наш лагерь, угнездившийся почти на самом гребне гигантской белой скалы, отвесно спускающейся к Сатледжу. Находящиеся около нее серные источники до сих пор привлекают к себе толпы пилигримов, но уже, конечно, не так, как ранее, когда Кьюнглунг был одним из святых мест не столько для буддистов, сколько для последователей бонпо, которые называли эту белую скалу, источающую чудесную воду – «Серебряный замок»[43]. До сих пор почти во всех молитвах и литаниях бонпо «Серебряный замок» Кьюнглунга упоминается как один из священных городов. Вполне возможно, что систематизатор философских доктрин бонпо Шенраб (gZhen rab) родился именно здесь или, во всяком случае, выработал в этих местах свою доктрину. Иначе трудно объяснить то почитание, которым школа бонпо все еще окружает это пустынное и почти совершенно забытое место.

Монастырь Кьюнглунг

3 августа мы посвятили изучению руин, окружающих Кьюнглунг: в древние времена на левом берегу Сатледжа располагались десятки деревень. Здесь еще можно видеть заброшенные поля, развалины ирригационных сооружений и протянувшиеся на несколько километров вереницы чортенов. Обрушившиеся, они кажутся следами давно ушедших людей, оставшимися посреди этого пустынного безмолвия. На вершине белой скалы, как раз вблизи угнездившихся там нескольких хижин, в которых живет смотритель моста и укрываются пастухи вместе со случайными караванщиками, видны странные, весьма внушительные останки сооружений круглой формы, каких я, кажется, нигде ранее не видел. Может быть, перед нами руины бонпоского святилища, сделавшего это место столь святым для традиции данной школы? Чортены, которые мы один за другим тщательно исследуем, не предоставляют нам ничего интересного, за исключением буддийских ца-ца, некоторые из найденных предметов являются весьма древними, с санскритскими надписями XI века. Совершенно очевидно, что когда владыки Гуге под влиянием пламенной проповеди Ринченцзанпо старались придать все больший вес буддизму в своей стране, они должны были в особенности обратить внимание на наиболее важные центры бонпо; поэтому нас не должно удивлять столь большое количество древних чортенов именно в этой твердыне первобытной веры.

Все исследованные нами храмы и руины восходят к самому началу буддийской проповеди в Тибете и еще раз выступают свидетелями религиозного устремления царей Западного Тибета и их последователей. Скорее всего, здесь происходила война за веру, обусловленная, в том числе, и политическими интересами. Однако в конце концов школа бонпо исчезла здесь полностью: именно в этих местах, где она возникла, имела свое развитие и была впервые систематизирована в доктринальной форме, мне не удалось найти ни единого напоминания о ней.

Приблизительно в 2 километрах к востоку от Кьюнглунга мое внимание привлекли гигантские развалины замков и крупных зданий; материалом для их сооружения послужили не обычные кирпичи, а огромные, поставленные друг на друга каменные блоки. Речь идет о самых настоящих мегалитических конструкциях, которые, насколько мне известно, до сих пор не были найдены нигде в Западном Тибете и свидетельствуют о древности здешней цивилизации.

Донгбо

4-7 августа

Карты, опубликованные Топографической службой Индии, стали практически непригодны. Обозначенные на них дороги не существуют, те, которыми мы следуем, не удается идентифицировать. Реки и горы – всё либо ненаходимо, либо запутанно. Мы берем в проводники группу кочевников, направляющихся на ярмарку в Джанима, которые, однако, вскоре оставляют нас. Они останавливаются покушать и переварить съеденное, намереваясь двинуться далее лишь завтра, не придавая никакого значения полному отсутствию пастбищ, что обрекает на голод их животных.

Мы намерены проследовать через перевал Шинлабцза, но теряем дорогу среди ущелий, плоскогорий и бесконечной степи. Сделать привал невозможно из-за отсутствия воды: дождевая влага поглощена иссохшей глинистой почвой. Я даю указания некоторым из моих людей провести быструю конную рекогносцировку; в 4 часа после полудня они возвращаются с сообщением о том, что далеко на юге видны поля. Собираемся снова в путь, однако, как всегда случается с теми, кто наблюдает местность с высоты, словно по какому-то магическому наваждению поле становится все более далеким, недостижимым, как мираж.

Последние лучи солнца облачают сверкающей позолотой ледники Нандадеви – одну из высочайших вершин Британской империи, которая вздымается далеко-далеко на юге, посреди беспорядочной фуги гималайских колоссов. Останавливаемся на ночь на обширной площадке под названием Пималачунг. Затем, блуждая по беспредельной пустыне и преодолевая несложные гребни, мы за три дня спустились к берегам реки Шибчулинг. Здесь есть немного травы.

Посреди столь унылой природы даже встреча с простыми торговцами привносит в жизнь радостную ноту. Большие индийские палатки возвышаются над черными маленькими шатрами тибетцев. Народ располагается лагерем и праздно проводит часы, а зачастую и дни в дискуссиях по поводу небольших незначительных сделок. Деньги здесь бесполезны – товар обменивается. Кажется, что ты вернулся на несколько веков назад, к рассвету цивилизации. Однако эти рынки интересны наряду с местами паломничеств, которые мы посетили: самые разные национальные типы, самые разнообразные костюмы, языки, диалекты, религии, наиболее причудливые обычаи пересекаются и смешиваются на эфемерных базарах, возникших, словно по волшебству, вдоль труднопроходимых гималайских троп. Эти базары имеют за плечами многовековую историю, их не коснулся даже слабый отголосок политических бурь, которые бушевали вокруг. Рухнули империи, другие восстали на их месте, подтверждая характеристику человеческой истории как мира перемен, но на высотах за Гималаями, вдоль горных дорог, словно принятых человеком из рук природы, жизнь протекает все в том же неторопливом ритме, как и века назад. Мы ощущаем себя не только пространственно далекими от западного мира, но я бы даже сказал, что мы далеки от него и во времени, чуть ли не силой прибитые к формам этой первобытной жизни.

6 августа, в то время когда мы снимались со стоянки, около лагеря появилась группа индийских садху. Их было шестнадцать, и практически все они являлись выходцами из Южной Индии – шиваиты и вишнуиты вместе. Божество, которое дает имя той или иной школе, не имеет значения. Все они символизируют одну и ту же глубокую жажду, всё то же желание преодолеть настоящую человеческую жизнь и перевоплотиться на более высоких духовных планах. Некоторые из аскетов знают в совершенстве санскрит и поражены тем, что в сердце Гималаев встретили паломника-европейца, который может говорить с ними на их священном языке и с пониманием относится к порыву веры, влекущему их, полуголодных и полуодетых, к этому холодному и труднодоступному высокогорью. Они прибыли сюда, следуя через Бадринатх, преодолев вершины, которые тысячелетняя традиция посвящает Шиве – величайшему богу, обитающему на недоступных гималайских пиках.

Некоторые из пилигримов в ужасном состоянии; среди них есть один, вот уже несколько дней страдающий от острой дизентерии, от него остались лишь кожа да кости. Непонятно, как он может выдерживать многокилометровый дневной переход. У другого паломника – гангренозная язва на ноге, однако он не останавливается и не жалуется. Герси дает ему пару обуви и занимается его лечением. Больной смотрит удивленно и отстраненно, как будто гниющая нога не его.

Эти люди менее чувствительны к боли, чем мы. Их нервы более здоровы. Вместе с тем нельзя отрицать и того факта, что упражнение духа наделяет их способностью к перенесению боли, которая кажется нам чудесной.

Встреча с садху, поднимающимися на Крышу Мира от самых удаленных уголков Индии, заставляет нас задержать отправление. Долгое путешествие по горной пустыне утомляет. Эти безводные, безжизненные каменистые ущелья и холмы под грозовым небом начинают угнетать нас. Впервые за последние несколько дней мы находим столь новых и интересных людей, словно по магическому заклинанию неожиданно появившихся на нашем пути.

В последние послеполуденные часы прибываем в монастырь Донгбо. За небольшой монастырской стеной группируются священные храмы и чортены, рядом друг с другом, в беспорядке, без видимого плана. Место кажется покинутым. После долгих блужданий на наш крик выходит хранитель – старик, будто состоящий из одних морщин и складок. Он встречает нас, недружелюбно бормоча, – мы вытащили его из праздного одиночества. Наши лица порядком удивляют его: чего хотят эти иностранцы и зачем они пришли сюда? Прибегаю к своему тибетскому красноречию, что постепенно позволяет мне преодолеть его антипатию и завоевать расположение. Пока караван в поисках небольшого урочища для установки палаток медленно спускается по опасной тропе, проходящей над отвесным речным обрывом, я посещаю этот монастырь, самый крупный на нашей дороге с тех пор как мы оставили регион Кайласа.

Он также принадлежит секте гелугпа и напрямую подчиняется настоятелю Толинга. Несмотря на то что в нем нет монахов, повсюду царит порядок – видно, что кто-то, хотя и издалека, наблюдает за ним и заботится. В гомпа с восхищением осматриваю одно из самых богатых собраний танок школы Гуге, оказавшееся здесь во времена, когда старые монастыри, возвышавшиеся на холме, пали под напором времени и человеческого насилия. Здесь, в Донгбо, видны следы полей и жилищ; ниспадающие к реке террасы на скатах холмов сохраняют еще признаки работы человека. К югу, на вершине крутой горы, руины замков. Сейчас там остался лишь один дом. Кажется, будто некое ужасное проклятие опустилось на этот край и простерло над ним трагический покров смерти.

Гомпа, который я осматриваю, явно не древен. Он вряд ли насчитывает более ста лет, хотя основанием ему и служат руины намного более древнего сооружения.

Пастбища попадаются все реже и реже.

Гьюнго – Набра

8-9 августа

Переход до Гьюнго[44] короток. После переправы через стремительную реку мы выходим на обширное плоскогорье, где находятся один дом и палатка. Это и есть селение Гьюнго. Вокруг руины: развалины замков, гомпа и чортенов.

Сразу же по прибытии начинаем бродить среди этих развалин и осматривать один за другим чортены, собирать ца-ца, разбирать останки старинного замка – внушительного сооружения, которое некогда отважно взбиралось вверх по доломитовым скалам, увенчивая их своими башнями и обрамляя склоны зубчатыми стенами. Внутри следы двух храмов. Ясно, что и здесь когда-то было поселение, насчитывавшее сотни семей. Сейчас тут царят лишь запустение и безмолвие. Судя по собранным ца-ца, наивысший расцвет этого селения должен был приходиться на XIII век.

После относительно недолгого перехода прибываем в Набру. Тропа вьется среди бескрайних, безводных каменистых плоскогорий, покрытых чахлым и колючим кустарником. Со всех сторон по краям горизонта – горы, задевающие небеса: фуга ледяных вершин и игра грозовых облаков. Эти плоскогорья изборождены гигантскими параллельными каньонами – настоящими безднами, созданными яростью рек, стекающих с Гималайской цепи и впадающих в Сатледж. Берега так круты и глубоки, а каньоны встречаются столь часто, что караван устает и продвигается все с меньшей скоростью и большим напряжением. Еще несколько яков выбилось из сил.

Набрадзонг, точнее, форт Набры, возвышается на широких берегах реки, носящей то же имя. Еще несколько лет тому назад ярмарка находилась в Давадзонге, однако индийские торговцы поссорились с жадным тибетским наместником из-за таможенных сборов и налогов и решили перенести свой базар на берега этой реки, имея таким образом преимущество находиться на дороге в Нити, то есть в их собственное селение. К тому же мост через Сатледж, который укорачивает и ускоряет дорогу в Гарток, к его знаменитым ярмаркам, находится совсем близко. У этого места лишь один недостаток – почти полное отсутствие пастбищ, в связи с чем необходимо перегонять животных в Гьюнго или же на берега Сатледжа. Здесь им грозила бы голодная смерть.

В Набре поставлено около сотни палаток. Палатки торговцев стоят на левом берегу реки, палатка наместника Давадзонга – на правом. Индийские торговцы, составляющие большую часть этого кочующего люда, почти все из Нити; тибетцы стекаются сюда изо всех провинций Тибета, однако преобладают чантангцы – богатые кочевники, владеющие тысячами голов скота, они занимаются куплей-продажей и обменом, чтобы затем привезти индийские товары на бескрайние просторы Северного Тибета.

Наместник Давадзонга тоже пришел на базар. Он оставил правительственный дворец, который господствует над кучами руин, полуразрушенными замками и готовыми упасть в любую минуту храмами, и живет в просторной палатке, покупая, перепродавая, регулируя движение караванов, устанавливая налоги и наделяя привилегиями тех, кто осыпает его щедрыми подарками. Это маленький человечек с лукавыми и живыми глазками, с волосами, заплетенными в две косички, с красующейся в левом ухе чрезвычайно длинной серьгой, состоящей из бирюзовых цилиндриков, нанизанных на золотой стержень. Одет он в великолепное желтое китайское кимоно с широкими рукавами, в которых прячет свои руки, механически перебирающие четки. Будучи открытым человеком, наместник с обезоруживающей прямотой признается в том, что цель его пребывания здесь – зарабатывание денег. В самом деле, если бы не эти ярмарки, являющиеся наиболее значительным источником его доходов, зачем бы он приехал в одну из самых бедных, пустынных и безлюдных провинций?

Наместник хотел бы поторговаться и со мной, но когда ему становится известно, что у меня нет ничего на продажу, а его товары меня не интересуют, великое удивление появляется в его глазах: «Да зачем же тогда пускаться в столь трудное путешествие?!» Мои экспедиции кажутся ему сумасшествием. Тибетцам еще неведомо, что означает наша жажда поиска, это желание все познать и все испытать, эта воля к преодолению барьеров пространства и времени, тяга к исследованию всего древнего и неизведанного, которые наполняют значением и делают столь беспокойной жизнь людей Запада.

Администратор еще более жаден, чем наместник, и является настоящим властителем судеб на ярмарке. Он и его жена выставляют напоказ великолепные золотые и бирюзовые украшения, представляющие для здешних людей настоящее богатство. Дневные часы протекают в бесконечных разговорах и договорах о купле-продаже. Прежде чем будет установлена цена товара, целые дни проходят в дискуссиях, спорах и советах. Для достижения единой позиции по запрашиваемой или предлагаемой цене, компаньоны не говорят вслух, они протягивают друг другу правые руки, исчезающие в просторных рукавах, и на особом языке прикосновений, пальцами, передают свои предложения. Коснуться только одним пальцем означает 10, двумя – 20, коснуться указательным пальцем, произнося слово меме (дед), – означает 100.

Наши караванщики наконец-то счастливы пребыванию среди людей, а в особенности возможности находиться на ярмарке, хотя и совсем миниатюрной, как эта. Человек Востока не может жить вдалеке от базара. Он проводит там свое время, болтая, мечтая, покуривая, наблюдая вокруг себя жизненную суматоху без участия в ней. Келиля уже никто не может удержать – в любое время он находит самый ничтожный предлог, чтобы сбежать, неизвестно с какой целью, к торговцам из Нити. Однако нужно отдать должное нашим людям – они проявили чудеса выдержки, следуя за нами по плоскогорьям и развалинам, будучи совершенно не в состоянии уяснить себе, почему эти последние нас так интересуют.

Жена администратора Давадзонга

Тибетские торговцы

Нандарам занят своими делами: меняет шерсть на мула, затем просит выплатить авансом причитающиеся ему деньги, на которые покупает еще шерсти, а также китайского шелка. А вот кто никогда не выбирается из своей норы, так это повар: как только лагерь разбит и поставлены палатки, он берется за свои котелки, разводит огонь и лихорадочно принимается за дело, совершенно исчезая из поля зрения. Какой все это имеет результат, не знаю ни я, ни Герси, так как самые вкусные наши обеды сводятся к консервированному мясу, небольшому количеству макарон фирмы Буиттони и овощным консервам Чирио – пища, которую можно приготовить в течение двух минут. Удивительнейший тип этот повар! Если вы спросите его, в какой части мира он находится, то вряд ли получите ответ: он не помнит ни одного названия тех мест, которые мы проходили. Кажется, что он их или не видел, или находился в сомнамбулическом состоянии.

Давадзонг 11 августа

Мы достигли Давадзонга (Zla ba rdsong) после неожиданно долгого перехода. Бесконечные подъемы и спуски по обрывам и гребням, которые словно параллельные друг другу волны покрывают зыбью каменистое плоскогорье. Огромные глинистые стены, желтые и бесплодные, характерные для ландшафта вблизи Толинга, встречаются все чаще.

Давадзонг является столицей одной из четырех областей, на которые разделен Западный Тибет. Сейчас, когда наместник находится в Набре, в этой деревушке живет всего две-три семьи и самая бедная челядь. В монастырях, на вершине холма, пребывает в праздности небольшая община монахов; посреди немногочисленных домов, убогих и грязных, возвышается, как маленькая крепость, дворец дзонпона. Разруха и вымирание населения привели пустыню и в Давадзонг, представляющий собой нагромождение развалин, полуобрушившихся стен и провалившихся башен, упорно взбирающихся по гребням холма. На склонах гор пещеры и гроты; подобно пустым глазницам они наблюдают окружающее разрушение. Вдоль берегов реки – тропы, ведущие к гималайской цепи; ниже, в долине, – группа деревьев, впервые встречаемых нами, с тех пор как мы оставили Индию: тонкие, чахлые ивы, окруженные невысокой защитной стенкой.

Среди всей этой разрухи остаются лишь монастыри – все они принадлежат школе желтых шапок и зависят от Толинга. Эти религиозные здания можно разделить на две группы: одна находится прямо над деревней, другая – на гребне, возвышающемся над домом дзон-гпона; до этой последней совсем не просто добраться.

Ряды больших чортенов увенчивают своими утончающимися силуэтами, устремленными подобно молитве в небо, массивную громаду гомпа и домики монахов.

Самый крупный монастырь называется Даватрашилумпо (Zla ba bkra sis lhun po), в его составе три главных здания: Дуканг (’Dus khang), или «храм собраний», Джамканг (’Jam khang), или «храм Майтрейи», и Ламаканг (Blama khang), или «храм Учителей».

В храме собраний стены сохраняют следы довольно ценных настенных росписей, однако их древность невелика – по всей видимости, они не старше XVII века. Намного более важен второй храм, покрытый росписями, относящимися к эпохе наивысшего расцвета школы Гуге; к сожалению, живопись настолько испорчена, что не было никакой возможности запечатлеть ее на фотопленке, за исключением некоторых сцен, воспроизводящих легендарную жизнь Будды, и нескольких персонажей, являющихся, скорее всего, особами царского происхождения. Храм обязан своим названием колоссальной статуе Майтрейи, установленной в центральной стене.

В последнем храме находится большое количество статуй и книг: новые вещи вперемежку со старыми, причем все это содержится крайне небрежно.

На гребне, который доминирует над дворцом дзонпона, по сути дела находится не монастырь, а весьма скромный храм. Некогда он являлся святилищем царского замка, располагавшегося на этом чрезвычайно крутом холме, и сейчас остается единственным зданием, избежавшим разрушения. Кажется, это наиболее древний из всех здешних храмов. Его стены покрыты восхитительными фресками, принадлежащими школе Гуге, на них представлены восемь божеств врачевания. В центре – большие статуи позолоченной бронзы изображают Вайрочану, Ваджрапани, Манджушри и Ченрези, а на алтаре располагается самая настоящая коллекция чрезвычайно древних скульптур, имеющих огромную художественную и историческую ценность, так как ясно, что они были принесены сюда индийскими проповедниками буддизма и паломниками около X века н. э. В особенности мое внимание привлекают три очень старых скульптуры; они исполнены в той же манере, как и владыки Гуге, изображенные на стенах храма в Цапаранге, и помимо совершенно особого, светского, необычного для храмов характера исполнения, что уже само по себе делает их чрезвычайно интересными, представляют собой самые настоящие образцы высокого искусства. Нет ни одной детали, которая не была бы исполнена с максимальной тщательностью, начиная от выражений ликов, имеющих убедительность портрета, и кончая рисунками и орнаментами на пышных китайских одеяниях. По традиции, глашатаем которой выступил наш проводник, старый монах из Давадзонга, эти три фигуры представляют Чодагпо, то есть последнего владыку Гуге, чей образ сохранился таким путем в памяти потомков, его брата и высокого ламу, освятившего этот храм.

Колоссальная статуя Майтрейи в Давадзонге

Совершенно ясно, что мы не можем с уверенностью утверждать, является ли скульптурная фигура изображением последнего царя Гуге, однако перед нами несомненно портреты принцев или царей несчастливой династии, которая, наделив страну политическим могуществом, экономическим процветанием, привив ей любовь к искусству, сошла на нет, практически не оставив по себе никакой памяти.

На стенах храма можно восхищаться длинными рядами фресок, изображающих исторические эпизоды из жизни Будды, – разнообразные сюжеты сменяют друг друга, напоминая основные этапы жизненного пути Учителя. Эти росписи не представляют собой ничего нового, так как строго следуют традиционным схемам, в то же время они исполнены с удивительным совершенством и редкой точностью рисунка.

Еще более значительны панно по обе стороны врат, воспроизводящие историю основания храма: принцы и землевладельцы, монахи и миряне, факиры и караванщики, праздники и танцы – сцены мирской жизни, полные движения, веселости и цвета. Словно оживляющий луч света выхватывает из могильной тьмы и возрождает целый мир с его базарной сутолокой и дворцовым великолепием.

Кангсар

12 августа

Все свидетельствует о том, что мы находимся в самом сердце Гуге: останки древних зданий встречаются все чаще. В Давадзонге, на скале, нависающей над нашим лагерем, расположившимся на левом берегу реки, капитан Герси исследовал по меньшей мере сто пещер, вырытых в глинистой почве. Сейчас там никто уже не живет, однако они нередко сохраняют следы прежних обитателей. На вершине гребня развалины домов и замков. Четыре стены, покрытых красной краской, – вот и все, что осталось от храма.

После непродолжительного нетрудного перехода мы достигли Кангсара. Широкая долина, образуемая двумя притоками Сатледжа, кажется большим оазисом, опоясанным со всех сторон безводными, глинистыми желтыми цепями холмов. В удалении посреди крохотных полей виден домик; длинные ряды чортенов, руины храмов и домов, рассеянные вблизи нашего лагеря, свидетельствуют о том, что мы находимся в некогда густонаселенной местности. Еще раз перед нами ясное свидетельство того, что бескрайняя пустыня Западного Тибета, вопреки бесплодию и высокогорному положению почв, не является абсолютно непригодной для прокормления значительного населения. Деятельные и трудолюбивые крестьяне, каковыми являются тибетцы, могли бы при рачительном руководстве процветать, как и в былые времена, в этом действительно суровом крае, являющемся в то же время одним из самых красивых и целебных в мире.

Всё послеобеденное время мы посвящаем изучению развалин и чортенов, переживших века; собрание ца-ца обогащается новыми чрезвычайно интересными образцами. На обширном плоскогорье недалеко от нашего лагеря немногочисленные останки фундаментов явно свидетельствуют о том, что и здесь Ринченцзанпо вместе со своими последователями воздвигал храмы, ставшие проводниками новой веры.

Ряд чортенов

Надо всем возвышаются огромные чортены, своими красными громадами рассеивающие печаль долины. Эти монументы словно печать, которой отмечен здешний, покинутый всеми край, куда мы пришли с целью изучения духовной жизни его древних обитателей. Более чем когда-либо вырисовывается их символическое значение – в Тибете ступы были сооружены не столько для сохранения реликвий или книг, сколько для символической архитектурной демонстрации Учения об освобождении. Таким образом, они изображают наиболее тонкое из трех тел Будды, то есть духовное тело; иными словами, представляют закон мироздания в его вечной неизменной сущности, наряду с его словесным отражением, а так как данный закон в традиции Махаяны отождествляется с универсальной причиной бытия, эти сооружения приобретают также космический смысл. Как и мандала, используемая в обряде посвящения, ступы символизмом своих линий, планов и структур отражают вечно меняющийся процесс, в ходе которого от изначальной причины всех вещей исходит и обретает форму мир иллюзий, в свою очередь возвращаясь и сливаясь с источником при помощи освобождающего сознания.

Милам

13 августа

Следуем путями, имеющими многовековую историю, на каждом повороте которых встречаются следы древних жилищ и руины культовых сооружений. Останавливаемся в Миламе, селении, не обозначенном на картах. Здесь должен был находиться один из самых крупных монастырей края. Чортены самых разных размеров, местами встречающиеся изолированно, иногда группами, иногда длинными рядами по 108, указывают на то, что гомпа, от которого остаются лишь жалкие останки, некогда пользовался особым почитанием. Еще один рубеж распространения буддизма, завоеванный пламенной апостольской проповедью Ринченцзанпо.

Вновь передо мной предстает во всем своем значении фигура подвижника, биографию которого мне довелось реконструировать [32]. Совершенно естественно то почитание, которым этот апостол буддизма окружен в Западном Тибете, где нет практически ни одного храма или часовни, ни одного сохранившегося произведения искусства, которые не были бы вызваны к жизни воодушевляющим энтузиазмом основателя тысячелетней религиозной школы. Данное почитание исходит от далеких по времени и, к сожалению, часто совершенно выродившихся потомков переживающей упадок традиции и являет дань памяти одному из основоположников ее былого величия.

Целый день затрачиваем на исследование окружающих нас развалин. Мы находим лишь кое-какие страницы древних рукописей и очередные ца-ца, на отдельных экземплярах которых мне удается прочесть надписи X–XI веков, сделанные индийским письмом.

Нет ни малейшего признака человека. Пустыня и безмолвие. Анализируя встречаемые нами повсюду останки древних жилищ, следы возделывавшихся полей и принимая во внимание размеры разрушенных замков и монастырей, я прихожу к выводу, что население Западного Тибета уменьшилось с XV–XVI веков – эпохи наивысшего расцвета царства Гуге – почти на 98 процентов. Причем климатические факторы здесь не имеют никакого значения, так как Западный Тибет был плотно заселен и богат, пока он управлялся мудрой династией царей, которые развивали торговлю, поддерживая отношения с ближайшими соседями, и использовали минеральные ресурсы страны. Однако уступив свою независимость Ладакху, а позднее Лхасе, провинция стала источником дохода для новых хозяев, подвергаясь регулярной эксплуатации со стороны безответственных наместников, и постепенно утратила свое благосостояние. Это и привело к столь резкому падению численности населения.

Мангнанг

15-17 августа

После непродолжительного, но трудного перехода под проливным дождем прибываем на широкие берега Мангнанга. Мы проходим прямо под крепостью Сенгедзонг, располагающейся на совершенно неприступном горном гребне. Его склоны – как отвесные стены, а вся гора кажется гигантской башней. Вполне возможно, что в древности дороги, ведущие к крепости, были вырыты в недрах глинистых склонов горы. Возникающие то там, то здесь на отвесной скале подобия бойниц, похоже, указывают на это. К северо-западу от скалы оползень, кажется, создал трудный, но доступный проход. Я даю указание двум караванщикам осмотреть тропу и, если возможно, исследовать руины; с наступлением темноты они возвращаются, имея с собой несколько фрагментов книг и ца-ца. По их сведениям, там нет ничего, кроме груды обломков и немногих чортенов.

Сенгедзонг некогда должен был представлять собой одно из наиболее серьезных укреплений царства Гуге, и если Зоравару удалось взять его, то это лишь очередное свидетельство стратегического таланта полководца и боевой подготовки войск догра.

Мы не смогли переправиться через Мангнанг. Уровень воды и без того бурной и полноводной реки растет с каждой минутой. Люди и багаж полностью вымокли. Невозможно и думать о переправе через реку в таких условиях, необходимо дождаться прекращения дождей, когда спадет вода. Трудно найти даже место для установки палаток, хотя бы клочок земли, на котором можно было бы чувствовать себя в безопасности от потоков, яростно низвергающихся с гор, и оползней, сходящих с глинистых склонов.

На другом берегу реки виден монастырь Мангнанг – внушительное сооружение посреди широкой долины у подножия скалы, хранящей следы древних жилищ и скитов.

Однако самый значительный центр должен был находиться именно здесь, над нами, на вершинах окружающих нас гор. Вечером, когда дождь прекратился, мы могли восхищаться руинами гигантских замков, гомпа со стенами, все еще сохраняющими следы красного цвета, и склонами скал, испещренных сотнями прежде обитаемых пещер. Как называлось это большое поселение, одно из самых крупных среди повстречавшихся на нашем пути, мы не знаем. Старый хранитель храма говорит, что название места – Кардзонг (mkhar rdsong), проводник, идущий с нами от Давадзонга, в свою очередь называет его Усукар – «замок на вершине горы».

Мы проводим исследование руин Мангнанга в два этапа. Вначале капитан Герси посещает жалкие останки храмов, а затем поочередно обследует жилища, вырытые в глинистой почве. Один из уже наполовину обрушившихся храмов сохраняет на своих стенах следы великолепных росписей, относящихся к наивысшему расцвету живописной школы Гуге; каждое панно сопровождается надписями, раскрывающими сюжет. Внизу – легендарная жизнь Будды, выше – грозные божества, готовые защитить священное место от посягательств враждебных сил. На центральной стене находится великолепное изображение Цзонкхапы, практически в натуральную величину, исполненное с искусно подобранным сочетанием цветов при удивительном взаимодействии красного и золотого. Вышивка богатого одеяния воспроизведена столь виртуозно, что, пожалуй, не имеет себе равных во всей живописной традиции Гуге. Крыша храма провалилась во многих местах, от нее остаются лишь незначительные участки, поддерживаемые столбами с широкими капителями с искусной резьбой в виде фигурок медитирующих будд, покрытых чистейшим золотом.

Другой небольшой храм уже обрушился; на куче обломков возвышается сохранившаяся чудесным образом колоссальная гипсовая статуя. Она представляет Будду, призывающего землю в свидетельницы полученного им озарения.

Завершив исследование этих храмов и фотографическое запечатление еще сохранившихся росписей, капитан Герси предпринимает смелое путешествие в пещеры и в подземные галереи, заполняющие недра гор, поднимающиеся, спускающиеся и пересекающиеся в бесконечных лабиринтах. Узкие и низкие, погруженные в абсолютную темноту ходы, преодолеть которые можно лишь на четвереньках, неожиданно сменяются подземными храмами.

Падающие куски осыпающихся стен производят глухой треск в безмолвии пройденных пещерных залов. В одном из них, довольно обширном, при дрожащем свете факелов мы видим, как тьма неожиданно населяется многоцветными фигурами. Сделанные из дерева и гипса, изображенные на стенах, многорукие и многоликие ужасные ухмыляющиеся божества, вооруженные атрибутами смерти, покрытые жуткими украшениями, сидячие, стоячие, уродливые, – легион ада, вызванный на свет божий необычными посетителями, которые осмелились нарушить тайные жилища богов. Люди, сопровождающие нас в этих подземных исследованиях, останавливаются, охваченные дрожью, не желая идти далее, – они боятся темноты, безмолвия, подземелья, которое своими галереями словно ведет в бесконечность, в самое чрево земли. Их охватил ужас перед неведомыми силами; мимолетное оживление, которое факелы придают росписям и статуям, наполняет их паникой. Не раз капитан Герси, исследовавший в других местах сотни таких пещер, должен был прибегнуть к угрозам, чтобы заставить людей двигаться вперед. И в то же время при дневном свете наши люди отличаются смелостью – мы видели, как они рисковали жизнью, сохраняя удивительное спокойствие, однако здесь воображаемое присутствие мистических сил повергает их в дрожь, словно боящихся ночной темноты детей.

Мы ступаем по кучам, в которые свалены тысячи хаотично разбросанных рукописей. Их слой иногда достигает метра. Здесь есть и простые, и покрытые искусными миниатюрами манускрипты самых разнообразных размеров и эпох, исписанные самыми различными вариантами тибетского письма с пояснениями, комментариями и заметками на полях. Колоссальные библиотеки, собранные на протяжении веков благочестивыми усилиями переписчиков, каллиграфов и ученых монахов, служившие пищей духовной для безвестных нам аскетов, теологов и мыслителей, – все эти создания искусства и веры погребены под землей, повержены во прах, потеряны для верующих и ученых.

Мы провели весь день среди подземных галерей, экзаменуя один за другим тысячи листов, стараясь воссоздать отдельные книги, с тем чтобы взять с собой то, что заслуживает быть спасенным и представленным миру. Свет в этом подземелье был столь слаб, а концентрация пыли так велика, что к концу дня мы уже более не могли ни читать, ни дышать.

На рассвете 17 августа нам удалось с немалым риском переправиться через бурную реку и разбить лагерь у большого храма Мангнанга. Здесь три гомпа, самый большой из них был полностью перестроен в недавнее время. Единственным напоминанием о древности являются врата, однако план этого здания свидетельствует о том, что и здесь перед нами одна из самых ранних построек царства Гуге. К тому же, как сообщает нам биография Ринченцзанпо, в этих местах родился и жил один из самых известных учеников великого учителя, а именно лоцзава Мангнанга. Сейчас уже угасла всякая память о нем, а немногие здешние монахи не знают об этой фигуре ничего, кроме имени. Живопись храма относится к современной нам эпохе: кажется, это труд местных мастеров.

Второй храм преподносит нам немалый сюрприз – он осквернен, в нем нет более ни алтаря, ни скульптурных изображений. Однако, как только мои глаза привыкли к темноте, стали видны живописные композиции, никогда не встречавшиеся мне в подобных храмах. Словно по волшебству, я был перенесен в пещеры Аджанты, восставшие во всем блеске и многоцветном великолепии своей красоты. Я никогда бы не поверил в то, что найду на этих высокогорьях, по которым прошло разрушительное шествие смерти, храм, возвращающий нас к эпохе последних дней славы средневекового индийского искусства. Искусство настенной росписи, которым мы восхищаемся в разрозненных фрагментах Аджанты, было принесено в эти удаленные земли по причинам, которые трудно установить в наше время. Таким образом, биография Ринченцзанпо является надежным источником в той части, где говорится о кашмирских художниках, приглашенных великим проповедником в страну своих покровителей с целью насаждения традиций индийской школы искусств. Деревянные врата Толинга, Цапаранга и Табо вне всякого сомнения продемонстрировали, что кашмирские резчики и скульпторы творили некогда в провинции Гуге; храмы Мангнанга также красноречиво свидетельствуют о том, что вместе с кашмирскими мастерами работали и индийские живописцы, следовавшие той же школе, которая дала миру самые знаменитые памятники индийского искусства. Естественно, что здесь, в Мангнанге, стены скромного храма не могли вместить гигантские композиции, кортежами своих фигур вызывающие из векового забвения уже не существующую неведомую Индию. Здесь невозможна никакая крупная композиция; на стенах воспроизведены точные мандалы легко идентифицируемых божеств, тех самых, которые мы уже находили в храмах, основанных Ринченцзанпо и его учениками. Преобладает священная пентада – высший символ первоначального деления первородного сознания на пять параллельных линий развития, из которых путем нарастающей материализации рождается видимый мир вещей и существ. Все вращается вокруг главных божеств, в сферах и квадратах; второстепенные божества, их помощники, охранители, аскеты и молящиеся монахи воспроизведены с таким изяществом рисунка, цветовым мастерством и тонкостью линий, которые никогда не удавалось имитировать тибетским мастерам. Контуры выделяются при помощи искусных приемов светотени, как известно, представляющей довольно редкий элемент в искусстве Востока.

Фрагмент фрески в большом храме Мангнанга с изображением богини

Капитан Герси приложил все свое умение, чтобы запечатлеть на фотопленке наиболее выдающиеся образцы этой живописи. Работа оказалась как никогда сложной, так как храмы погружены во тьму, и в то же время сделать это было необходимо со всей срочностью, поскольку если тибетские власти не позаботятся в ближайшее время о росписях Мангнанга, халатность человека и всеразрушающее время за несколько лет уничтожат один из величайших памятников художественного гения Востока [33].

Третий храм еще меньше, чем второй, точно так же осквернен и находится на грани полного разрушения. Большие круги осыпавшейся штукатурки на стенах указывают на места, где ранее располагались древние скульптуры, которые были увезены или разрушены. Во многих местах живопись уже исчезла, а то, что от нее остается, исполнено менее искусно, в отличие от росписей, восхищавших нас во втором храме, – скорее всего, здешние фрески были исполнены позднее и не такими умелыми мастерами.

Я оставляю эти места с глубокой печалью. Возможно, тот, кому посчастливится посетить этот храм в будущем, не найдет в Мангнанге ничего, кроме кучи обломков.

Толинг

18 августа

Пейзаж по дороге в Толинг совершенно лунный; циклопические амфитеатры глинистых гор под влиянием эрозии вод принимают самые причудливые формы. Тропа змеится среди извилистых проходов, прячется в природных тоннелях, взбегает вверх по гребням, из которых копыта нашего каравана выбивают облака пыли. Зной так силен, что с одиннадцати до трех часов пополудни лучше делать привал и отдыхать под одним из гигантских скалистых сводов, созданных игрою стихий в этой сказочной стране. Кажется, что ты находишься в совершенно другом мире, настолько необычны окружающие формы, цвета и переливы света.

Мы останавливаемся в той же долине, где нам пришлось ставить палатки в ходе экспедиции 1933 года: местность, монахи и миряне нам хорошо знакомы. Как я уже писал в дневнике прошлой экспедиции, в Толинге находился один из самых знаменитых университетов во всей Центральной Азии. В начале XVII века тут проживало около 2000 монахов, по крайней мере, так говорят европейские иезуиты, пытавшиеся установить здесь христианскую миссию, судьба которой, как впрочем и всех остальных миссий в Тибете, была эфемерной. Сейчас же во всем Толинге можно найти не более 10 или 15 монахов, окруженных слугами-мирянами, подчиняющимися кампо и администратору.

В действительности Толинг – старинный монастырь царей Западного Тибета – сохранил многие свои земли, богатства и привилегии, поэтому с тонкой предусмотрительностью Лхаса держит его под своим прямым наблюдением. Каждые шесть лет из столицы присылают настоятеля, избираемого из наиболее образованных и толковых монахов, а также чанцода, то есть администратора. Настоятель берет на себя духовную работу, заботится о проведении многочисленных религиозных церемоний, ритуалов, проводит обряды изгнания злых духов – настоящий пастырь душ человеческих, которого народ боготворит как святого и тавматурга. Однако он не наделен властью в светских делах, ими занимается чанцод, который управляет обширными богатствами монастыря, сурово следит за сбором налогов и подданными и, периодически посещая храмы, наблюдает за тем, чтобы священные предметы и другие материальные ценности не были бы расхищены и распроданы.

Настоятель и чанцод живут за одной монастырской стеной и под одной крышей: один медитирует, другой командует. Администратор коленопреклоняется в присутствии настоятеля и, когда обращается к нему, использует все тонкие обороты высокого стиля: «жемчужина среди учителей, океан мудрости, высочайший владыка», однако в действительности делает то, что ему вздумается, и не терпит никакого вмешательства духовной власти в свои дела. Во время продолжительных пребываний в Толинге я наблюдал, насколько сильна неприязнь между ними, вплоть до того что один постоянно подозревает другого и заставляет следить за ним своих преданных слуг, которые лишь разжигают антипатию, доносят, шпионят и клевещут. Монастырь окружен аурой притворного лицемерия, но подлинный тиран, вне всякого сомнения, администратор, жадный до денег и власти, бескультурный и беспринципный, завидующий настоятелю из-за уважения, которое тот завоевал в народе благодаря своим знаниям и добродетели.

Настоятель, или, как его обычно называют, скушок, живущий в постоянном страхе перед наместником, пришел вечером навестить меня перед моим отъездом из Толинга. Он явился с наступлением темноты в сопровождении одного из своих племянников, который никогда не расстается с ним; они осторожно приблизились к палатке, словно воры. Войдя в палатку, попросили сразу же задернуть полог, чтобы чанцод не узнал об их визите, ибо он, безусловно, не одобрил бы тот факт, что великий настоятель посетил европейца на его территории – это нарушение этикета. По его мнению, настоятель должен восседать на своем троне, словно воплощенное божество, не имея никаких контактов с окружающим миром; в то же время, скушок – мой друг. Мы знакомы с 1933 года и провели многие часы вместе за чтением религиозных текстов и переводами старинных документов. Искренняя дружба зародилась между нами, и мой друг пожелал увидеться со мною, прежде чем я снова отправлюсь в путь, который вновь уведет меня далеко от него, и мы уже, возможно, никогда не встретимся более на протяжении того краткого паломничества, каковым является наша жизнь. Настоятель принес с собой шелковый хадак, который, по обычаю тибетцев, преподносится дорогому гостю, и нефритовую чашу в подарок моей жене. Мы трогательно прощаемся: даже святой может иногда забыть холодные правила церемониала и подчиниться велению сердца. Перед его уходом мы обнялись, как это принято повсюду на земле между людьми, знающими цену дружбе, затем он исчез в темноте ночи, скрывшись по направлению к своему храму, одновременно являющемуся его тюрьмой.

Будучи в Толинге, я решил исследовать детали, ускользнувшие от меня во время моего первого посещения. Необходимо было сделать некоторые фотографии, обследовать пещеры верхнего Толинга и посетить Цапаранг. Должен констатировать, что за два года разрушение продвинулось гигантскими шагами: Белый храм Цапаранга начинает уже терять свои великолепные росписи, которые трескаются, выцветают и осыпаются. Чанцод сказал мне, что при наличии средств он хотел бы реставрировать их и заново расписать. Это лучший исход, который может ожидать памятники древнего тибетского искусства. Если стены не обрушатся, то старинные фрески будут соскоблены, покрыты толстым слоем извести и глины, чтобы уступить место новым, когда один из многих весьма посредственных странствующих художников распишет все это неуклюжими изображениями, используя кричащие цвета импортированных из Европы красок.

Капитан Герси на этот раз посещает гроты верхнего Толинга, откуда возвращается с некоторыми интересными фрагментами манускриптов. Он также осуществляет общую рекогносцировку развалин монастырей и замков, возвышающихся на глинистых склонах гор к югу от великого монастыря. Согласно посвящению одной из царских хроник, это место должно было называться Пьимурти – скорее всего, данное название относится к языку Гуге, ибо мурти встречается в нескольких диалектах верхнего Кунавара и означает «вода».

Пианг-Дункар

23-25 августа

Мы уже на пути возвращения: вновь проходим по висячему мосту Толинга, однако вместо того чтобы воспользоваться дорогой, пройденной нами в 1933 году, в направлении Педумбу и Богола, я предлагаю пройти к Гартоку севернее, через Пианг-Дункар[45] и Садзе-ла.

На протяжении двух миль дорога следует по правому берегу Сатледжа и затем углубляется в безводное ущелье, где на каждом шагу мы находим следы древних жилищ. Первое пройденное нами селение называется Дибса, оно находится практически напротив Толинга, на другом берегу реки: чортены, пещеры и развалины храмов. Затем мы поднимаемся в район, обозначенный на картах как Монхил; это название неизвестно нашим проводникам. Следы обширных полей, взбегавших гигантскими террасами по горным склонам, наполовину погребены под осыпями валунов и щебня – не исключено, что мощное наводнение уничтожило это небольшое селение.

Чуть далее мы обнаружили еще один участок, имеющий серьезное значение с археологической точки зрения. Он должен соответствовать Шангси на карте Индийской топографической службы, однако в настоящий момент это место полностью покинуто. Вверх по гребням все еще взбираются руины замка, от небольшого гомпа остались лишь полуразрушенные стены, окруженные со всех сторон чортенами со множеством ца-ца XI–XII веков. Сопровождающие нас люди называют это место Дагтенпа[46], возможно, по причине окружающих со всех сторон долину скал. Эта дорога совсем мало посещаема, ею следуют только редкие торговцы, идущие из Цапаранга в Гарток через Пианг-Дункар.

Чувствуется, что мы поднимаемся: по мере приближения к хребту Ладакх становится все холоднее. С нами идет уже не более половины яков, одного за другим мы оставляли их, хромающих, покрытых рубцами и истощенных, по дороге. Да и караванщики, идущие с нами от Таклакота, устали и ждут не дождутся возвращения домой. В пустыне, которая привлекает нас своей безмолвной красотой вершин, в развалинах, которые ежедневно открывают нам сокровища древних цивилизаций, они видят лишь печальное однообразие – лишения пути победили людей. По прибытии в Гарток я отпущу их.

В Пианг-Дункаре мы должны задержаться более, чем я думал. Пианг и Дункар – два находящихся совсем рядом селения. Мы остановились в Дункаре, в широкой долине, окруженной со всех сторон высокими отвесными скалами. К северу от нас, на желтоватом гребне, груды покинутых руин, а на вершине три небольших красных гомпа. Монастырь принадлежит школе желтых шапок и зависит от Толинга. Его хранителем является монгольский монах, который, как только увидел рекомендательные письма настоятеля Толинга, распахнул перед нами все двери.

Здесь, как я уже сказал, три храма: первый называется Дуканг – зал религиозных собраний и церемоний, или лучше сказать, являлся таковым, когда не было недостатка в монахах. Сейчас, когда нет уже никого, он пуст – один раз в день хранитель возжигает для обязательного обряда лампаду, бормочет привычные молитвы и затем закрывает врата. Религиозные церемонии здесь больше не проводятся. Всё возрастающая нехватка монахов – одна из важнейших проблем настоятеля Толинга, который никак не может осуществить присмотр за многочисленными вверенными ему монастырями и обеспечить их содержание. Дуканг покрыт фресками XVI века, на них изображены восемь божеств врачевания, окруженные меньшими фигурами учеников.

Второй храм называется Джамканг, то есть храм Майтрейи, в нем находится статуя Майтрейи, занимающая центральную нишу. Вся живопись здесь погибла. Третий храм посвящен Цзонкхапе. Реформатор изображен с двумя своими ближайшими учениками, по бокам группа тантрических божеств – Гухьясамаджа, Палденлхамо и Ямари, затем восемь будд врачевания и высшая пентада.

Пианг располагается на расстоянии примерно 2 километров от Дункара, на горе, практически перегораживающей долину. Похоже, что вместе с Цапарангом он представлял собой самый населенный центр всего царства Гуге.

На крутых склонах находятся уже привычные примитивные жилища и кельи анахоретов, на вершинах все те же руины замков и храмов. В то же время здесь перед нами останки, имеющие большое значение: живопись, манускрипты, скульптура самых разнообразных стилей и эпох, сваленные в кучи в полумраке храма, – сокровища искусства, брошенные в беспорядке немногими оставшимися монахами, словно бесполезная рухлядь. Эти люди никогда не видели европейцев, с неохотой они открывают мне двери своих святынь, вынужденные однако стыдливо склонить головы, когда чудовищный хаос, в котором содержатся эти святыни, заставляет меня выйти из себя. Бесценные произведения искусства, сокровища красоты, я не могу видеть брошенными, как ненужный хлам; я не могу видеть старинную живопись, исполненную с молитвенным благоговением школой мастеров, для которых живописать означало молиться, – разорванной, разодранной, продырявленной; деревянные скульптуры, возможно, привезенные из Индии первыми проповедниками буддизма, – нагроможденными одна на другую с оторванными руками и головами; книги – брошенными в самые темные углы комнат в таком беспорядочном хаосе, из которого практически невозможно извлечь отдельные части и воссоединить их в одно целое. И когда эти монахи, которые уже ничего не понимают и не имеют ни малейшего представления о ценности вверенных их рукам сокровищ, начинают изображать из себя ревностных хранителей, я действительно начинаю их ненавидеть.

Здесь жил народ, который воплощал в жизнь свою веру, творили благородные души, утончавшиеся в аскезе и размышлении, достигавшие восторга мистического преображения; работали мастера, способные создавать произведения, достойные встать в один ряд с наивысшими творениями Востока, им покровительствовали благочестивые владыки, под управлением которых страна процветала и приобщалась к культуре. Сегодня же здесь не только бесследно исчезли всякие следы жизни, не только пустыня надвигается своими песками и безмолвием и поглощает последние творения человека, но разложение свило себе гнездо в душах немногих оставшихся; более того, как это обычно происходит, смерть духа предшествует разрушению материального мира.

Пианг относится к школе сакьяпа. В монастыре нет ни души. Ключи доверены одному мирянину – самой достойной личности в деревушке, насчитывающей всего два-три дома у подножия гомпа. Вокруг широкие орошаемые поля.

Мы поднимаемся к трем храмам, огибая ряды гигантских чортенов и проходя между кучами обломков. Ближайший из них – Дуканг, зал собраний, содержащий многочисленные росписи все тех же божеств врачевания; выше находится Гонканг (mGon khang), названный так по причине находящегося в нем гипсового изображения Гонпо (mGon po), или духа-охранителя секты и деревни. Еще выше находится храм, росписи которого посвящены буддам врачевания. В этих трех храмах намного более, чем росписи, интересны статуи махаянских божеств всех возможных форм, размеров и эпох – из дерева, позолоченной бронзы и гипса, беспорядочно громоздящиеся на алтарях. Преобладают, главным образом, скульптуры, относящиеся к раннему периоду Гуге, среди них затерялось несколько десятков изображений, имеющих совершенно явное индийское происхождение. Некоторые определенно относятся к школе Пала, они были принесены сюда первыми миссионерами, распространявшими слово Будды в Стране Снегов, или же первыми тибетскими паломниками, устремлявшимися в святую землю буддизма со всем пылом неофитов. Благодаря милосердию и благотворительности древних владык Гуге, священные изображения нашли себе здесь пристанище. Ни в каком другом гомпа Западного Тибета я не восхищался таким количеством шедевров искусства, которые могли бы составить заслуженную гордость наших лучших музеев. Почти все эти статуи могут быть датированы не позднее XII–XIII века и имеют бенгальское происхождение. На многих из них сзади имеются санскритские надписи, в чем я лично мог убедиться в нескольких случаях. Та же картина повторяется и в последнем, совсем небольшом храме, угнездившемся на вершине горы. Он называется Цеканг (rtse khang), то есть «храм на вершине горы». В нем также находятся десятки древнейших индийских и тибетских скульптур. На стенах великолепные живописные композиции, которые если и не относятся к самым древним, определенно могут войти в ряд наиболее совершенных и искусных из встреченных мною в Западном Тибете. Здесь доминирует фигура Будды, окруженная шестнадцатью архатами, – они передают из поколения в поколение учение об освобождении, поддерживая живую духовную традицию, в их руках находится факел Закона. Вблизи от врат изображены тантрические божества-охранители, среди которых выделяется Хеваджра – дух-покровитель школы сакьяпа; на других фресках воспроизведены учителя и аскеты, которые восприняли от него эзотерические доктрины и тайные наставления. Всё здесь – триумф света, позолоты и ярких цветов.

Фрагмент фрески из Пианга с изображением Будды

Исследование пещер вокруг Дункара приготовило нам сюрприз: кажется, здесь были скиты анахоретов и места для медитаций, где в лучшие времена святые и аскеты края уединялись в поисках сосредоточения и покоя, которые одни только могут принести ясную благодать духа. Старанием учеников эти гроты украсились, укрепились стены, своды расширились и покрылись повсюду великолепными росписями, – все это должно было произойти, судя по стилю живописи, около XV столетия. Нет ни одного участка стены, который бы не был расписан чудесными фресками: от потолков, покрытых орнаментальными мотивами, с кариатидами и атлантами, до стен, на которых сменяют одна другую длинные вереницы самых известных махаянских и тантристских божеств или разворачиваются символические композиции мандал. Исполнение настолько совершенно, краски так живы, рисунки столь разнообразны, что кажется, будто потолок покрыт тончайшими узорными тканями. Ни в Цапаранге, ни в Толинге я не видел такой тонкой работы: очевидно, что фрески Дункара являются подлинными шедеврами живописи Гуге периода ее полного расцвета.

У подножия горы, в самой крупной пещере находится ряд гипсовых статуй, представляющих восемь божеств врачевания, узнаваемых по цвету и положению рук, которые словно наблюдают в молчании запустение оскверненных залов.

Немногие жители селения – монахов здесь нет и в помине – никогда не поднимаются наверх, ни один человек не осмеливается взбираться по крутым глинистым склонам, осыпающимся на каждом шагу и чреватым оползнями, и лишь мы, из любви к исследованию, предпринимаем попытку восхождения. Никто не сказал нам о том, что здесь, внутри, находятся столь многие сокровища; местные жители не только уже более не способны к созданию глубоких произведений искусства, занятию, которому с усердным благоговением и утонченным мастерством посвящали себя их предки, но даже не заботятся узнать о них, – такого уровня достигло разложение духа.

К тому же, даже эти пещеры не защищены от уничтожения: самые высокие из них, те, что находятся недалеко от вершины холма, уже начинают разрушаться. Вода проложила себе путь в глинистой почве, неумолимо размывая и эти восхитительные памятники древнего искусства Гуге. Создается впечатление, что некие темные силы объединились в заговоре, с тем чтобы стереть всякую память о былом величии [34].

Гарток

Мы перевалили цепь Ладакха, пройдя через перевал Садзе-ла, – это кратчайшая дорога в обширную долину Гартока. Перевал не из самых высоких, он не достигает и шести тысяч метров, однако мои люди нездоровы: горная болезнь, даже лихорадка, как будто мы пересекаем местность с вредными испарениями. Дождь, снег, непогода – без солнца эти края безутешно печальны. Нет ни следа жизни, мы встречаем лишь стада киангов, как здесь называют диких ослов. Рыжие, чрезвычайно быстрые, они смотрят на нас с любопытством, а затем принимаются скакать, подобно ветру проносясь по плоскогорьям и исчезая в ущельях, преследуемые нашими собаками. Еще выше, у самой границы вечных снегов, чернеют редкие дикие яки – огромные, неторопливые одинокие обитатели ледяных пустынь.

Как я уже писал в дневнике 1933 года, Гарток является столицей Западного Тибета. Возможно, кто-то ожидал бы найти на его месте большой город, – к своему разочарованию, у многочисленных рукавов реки Гартанг, стекающей с горной цепи Кайласа и разливающейся по долине, он обнаружит всего два дома, занимаемых двумя губернаторами. Маленькие низкие строения, служащие одновременно жилищем для человека и укрытием для скота. Вокруг располагаются шатры слуг, торговцев и кочевников. Гарток находится на высоте 4500 м над уровнем моря.

Сейчас здесь большой праздник – сюда приезжает новый губернатор из Лхасы. Чиновники и челядь прежнего губернатора, женщины в праздничных одеждах, музыканты и почетный караул встречают его. В большой палатке, специально поставленной в полукилометре от селения, будет организована почетная встреча. Новому губернатору предшествует караван с багажом – десятки мулов, выряженных в красные цвета, и солдаты в новой, сверкающей, одетой по случаю форме. Затем прибывает, следуя за идущими впереди барабанщиками, наместник в великолепных одеждах китайского мандарина из желтого шелка; его сопровождает жена, демонстрирующая, словно на выставке, подлинную коллекцию драгоценностей, сын, администратор и многоцветная толпа слуг и служанок.

Женщины Гартока в праздничных одеждах

Вся эта кавалькада быстро продвигается, блистая на солнце оружием и переливаясь шелками, по устремленной, словно в бесконечность, долине. Остановка в палатке; женщины Гартока, стоя друг против друга в два ряда, жгут благовония и масло яка в серебряных сосудах, украшенных восемью благоприятными символами. Губернатор проходит среди них, расточая с царским достоинством приветствия и улыбки. В шатре сооружено возвышение из китайских ковров; губернатор садится в центре, его супруга с сыном – по левую руку от него, справа же приготовлено место для меня и капитана Герси.

Пригубляя ужасный тибетский чай, я вынужден в который раз повторять всю мою историю, рассказывать о себе, о моей родине и о цели моих странствий. Настоятельная физическая необходимость удалиться для губернатора и его супруги, расположившихся на земле, в отличие от их подчиненных, освобождает меня от диалога, длина которого, казалось, готова была перейти все разумные рамки. Затем все опять сели на коней и направились к храму, чтобы умилостивить богов и, стоя на коленях, получить благословения лам.

Необычайная роскошь, окружавшая это событие, – предмет для обсуждения на весь оставшийся день: кто восхищается, кто ворчит. С наступлением вечера прежний губернатор навещает меня в лагере и рассказывает, что его преемник – разбогатевший малокультурный торговец, вышедший из низких слоев общества. Повсюду на земле человек не может обойтись без того, чтобы не сказать плохое о своем ближнем.

Вот уже почти пять месяцев, как мы находимся в одиночестве, пять месяцев, в ходе которых мы не имели никаких известий с нашей родины и от своих близких. Время здесь представляет собой монотонное чередование дней и ночей: числа, дни недели – все эти символы, с помощью которых мы пытаемся отметить убегающее мгновение, нами забыты. Мы измеряем время расстояниями – один день не что иное как определенное количество пройденных километров.

Тем временем в Гартоке настал момент для реорганизации каравана: оставшиеся с нами яки совершенно истощены. Я убедился в том, что, как правило, они не выдерживают слишком длинных путешествий с ежедневными переходами, быстро устают и нуждаются в периодическом отдыхе, что сильно замедляет передвижение. После моего обращения к прежнему губернатору, готовому к возвращению в Лхасу, он с радостью выделяет мне небольшую часть принадлежащих ему многочисленных пони. И делает это не только из дружбы, ибо у нас отличные отношения, но в том числе и из меркантильных интересов. Ко всему прочему он вручает мне лично подписанное им и запечатанное его личной печатью письмо, обязывающее старейшин деревень, которые встретятся нам на пути вплоть до тибетской границы, поставлять необходимых мне носильщиков. Эти высокопоставленные чиновники могут как угодно располагать своими подданными и принуждать их к выполнению работ любого рода.

Губернатор предоставил в наше распоряжение своего слугу из Лхасы. Слуга чрезвычайно гордится своим огромным нефритовым кольцом, надетым на большой палец. Кольцо столь велико, что практически препятствует любому движению его рук. Уроженцы Лхасы находят особое удовольствие в выставлении напоказ их происхождения и превосходства над людьми из провинции, которые отплачивают им плохо скрываемой неприязнью.

Ташиганг – лех

От Гартока до Ташиганга (bKra sis sgang) тянется бескрайняя высокогорная степь, по которой разливается Гартанг, разбиваясь на тысячи рукавов и насыщая влагой землю. Кое-где попадаются палатки кочевников, все более редкие и далекие, они являют собой единственный признак жизни на этом плоскогорье, словно сливающемся с горизонтом.

Днем и ночью беспокоят комары, днем даже более, чем ночью; они появляются изо всех щелей, возникают тучами из каждого куста и атакуют нас с ненасытной яростью. Во время перехода не знаешь, как защищаться от них. Герси одевает хирургическую маску, мы же прикрываемся платками, однако комары столь многочисленны и агрессивны, что в течение короткого времени мы уже все искусаны, отчего становимся красными и распухшими.

Мы на пути возвращения в Ладакх и Кашмир, и все же кажется, что тропа уводит нас еще дальше от мира, к новому безлюдию и одиночеству. Переходы удлиняются, начинает давать о себе знать и холод; первые снежные бури обрушиваются на нас с ледяной яростью.

Мы находимся на плато, где человек никогда не селился оседло: бескрайние луга, по которым в течение веков передвигаются лишь редкие кочующие пастухи. Не только обитаемые поселения практически перестают попадаться на нашем пути, но и древние руины, придающие такой интерес провинции Гуге, почти совсем исчезли. Последнее напоминание о них мы находим в Намру – селении, состоящем из одного дома, окруженного чахлыми небольшими полями, которые будто борются против ледяных порывов ветра, продувающего долину Гартанга. Это своего рода феод со своим собственным господином – понпо из Намру, все богатства которого состоят в убогой лачуге сухой кладки и нескольких сотнях голов скота.

Прямо перед деревней виднеются круглые кучи обломков прежде находившейся здесь группы чортенов, еще далее – еле

видные останки храма; по гребню горы, возвышающейся над селением на левом берегу Гартанга, взбираются зубчатые стены полуразрушенного замка – возможно, это древняя резиденция князей Намру или же сторожевой пост на старой границе.

Зимней столицей Западного Тибета является Гаргунса – точная копия Гартока: два дома, по одному на каждого из губернаторов, и небольшой храм, построенный несколько лет тому назад.

Многочисленные стада яков пасутся среди зеленой тундры. Чрезвычайно тяжело передвигаться по почве, насыщенной водой; лабиринт ручьев и потоков покрыт тонким обманчивым травяным покровом, который прогибается и проваливается, как только вы ставите на него ногу. Место пустынно; температура воздуха та же, что и в Гартоке, но комаров так много, и они столь нахальны, что становится понятно, почему у людей нет желания проводить здесь летний сезон.

Мы пробыли в Ташиганге два дня. Замок, построенный древними царями, переделан в монастырь, его башни смотрятся в спокойные воды небольшого озерка, по которому важно плавают стайки диких уток. Это последний монастырь под управлением Толинга.

Три храма достойны упоминания: один из них грубо расписан в современном стиле фигурами божеств врачевания; в храме Тонгъюд находится колоссальный барабан, заключающий тысячи молитв, который верующие вращают по часовой стрелке в уверенности, что один оборот этого колеса соответствует суммарному повторению всех содержащихся в нем молитв; другой храм, то есть зал собраний, построен лишь три-четыре года тому назад ладакхским мастером.

Вот и все, что остается от одного из знаменитых исторических мест Западного Тибета и Ладакха; именно здесь укрылись остатки монголо-тибетской армии, потерпевшей поражение у Басго от ладакхских отрядов – союзников моголов, и здесь же запечатлело свой разрушительный след нашествие Зоравара. Вместо старых военных укреплений лишь кучи обломков и одинокие башни. Однако монахов и послушников здесь больше, чем в других посещенных нами до сих пор монастырях. Некоторые из них побывали в Ташилунпо, где изучали священную науку и занимались логикой и эристикой – дисциплиной, серьезно изучавшейся в древних монастырях, ее традиция восходит к ламасериям Центрального Тибета и Монголии. Данный предмет приучает послушников точно формулировать свою мысль и находить слабые пункты в аргументации противников – это тончайшее искусство Тибет унаследовал от Индии и усовершенствовал его в постоянных дискуссиях по конкретным вопросам теологии, в которых обязаны участвовать и молодые монахи. Эти диспуты имеют два ключевых момента: принятие тезиса соперника, если его тезис не требует опровержения, и запрос о мотивах, заставляющих противника защищать собственный тезис, в случае, если таковой не ясен. Если в утверждении соперника скрыта логическая ошибка, необходимо ее выявить и декларировать, что изложенное им рациональное умозаключение искажено логическим противоречием в отношении большой или малой посылки, то есть таким образом продемонстрировать, что высказанное суждение несостоятельно, или невозможно в первом случае, или же что между понятиями силлогизма нет абсолютной и необратимой связи, которая является его основанием.

Дискуссии по логике, в которых я могу участвовать с двумя-тремя ламами из монастыря Ташиганг, заполняют часы досуга, проводимые у глади безмятежного озера, где среди мистической тишины этих мест отражается суровый силуэт гомпа.

Здесь, в Ташиганге, мы обнаружили небольшие ячменные поля. Ячмень чахлый и худосочный, его хилая ость и крохотные зернышки свидетельствуют о суровости климата и беспощадности бурь.

И вновь перед нами пустынные плоскогорья; длинные, монотонные, однообразные переходы вдоль берега Инда, медленно текущего по широкой долине, насквозь пропитанной его водами. Мы видели появление великой реки из тесного горла в четырех-пяти километрах выше Ташиганга, ниже она впадает в Гартанг. Наш караван достаточно долго следует течению Инда, разбивая лагеря на его пустынных берегах.

Последняя деревня перед границей – Демчог: несколько домов у самого рубежа, разделяющего территорию Лхасы и провинцию Ладакх. Та же бедность и запустение – нет даже ни одного храма. Над немногими домами нависает гора, посвященная Демчогу – мистическому божеству некоторых из наиболее тайных школ тибетского буддизма, тому самому, местожительство которого буддийская традиция помещает на вершину Кайласа.

Между Тибетом и Ладакхом нет ни одного пограничного поста, никакой заставы или пограничного столба; честно говоря, нет даже какого-либо природного барьера, так как долина Инда монотонно и однообразно продолжается среди окружающих ее желтоватых гор, лишь постепенно сужаясь. Граница проходит по обыкновенному ручью, который необычные ливни этого года превратили в бурный поток.

В Нима-муд на правом берегу Инда встречаем первые ладакхские селения, замки и храмы – одни в руинах, другие реконструируются. Воплощенец, который управляет местным монастырем, родом из Лхасы – он более похож на торговца, чем на святого человека. Настоятель собрал средства и реставрирует гомпа и часовни, в частности Тубтен Таргьелинг (Thub bstan dar rgyas gling) и Ньенне Лаканг (Snyen gnas lha khang). В первом реставрируются алтари, на стенах храма недурные росписи XVII века. Другой храм реставрируется полностью – от живописи до скульптурных изображений. Руководит работами ладакхец из монастыря Ламаюру; от своих предков он унаследовал тонкость чувств и любовь к красоте. Если бы здешние края были под достойным управлением, духовное возрождение не являлось бы, возможно, недостижимой мечтой.

Пройдя равнину Пуга с горячими серными источниками и несложный перевал Полоконка, спускаемся к озеру Кар, где я уже останавливался в 1931 году; в его гниющих водах отражаются в молчаливом покое снежные вершины. Нам начинают попадаться длинные караваны торговцев из Султанпура, Лахула и Спити, возвращающиеся с ярмарок Ладакха с туркестанской шерстью. Здесь встречаются уже знакомые люди; после многих путешествий, предпринятых мною по этим землям и плоскогорьям, создается ощущение, что я уже стал сыном Гималаев. Я размышляю о ностальгии по этим печально-пустынным местам, которая охватывает меня в Европе, заставляя ехать сюда почти против моей воли, чтобы вернуться на суровые тропы Крыши Мира.

1 октября мы перевалили через Таглаунгла, и после краткой остановки в Гья уже в четвертый раз я прибываю в Лех – перекресток караванных путей, которые приводят на его базары торговцев из центральноазиатского Туркестана, Тибета и Кашмира. Под кристально прозрачным небом – суетливое столпотворение народа, говорящего на самых разнообразных языках и придерживающегося самых удивительных обычаев. Лех хорошо известен, здесь можно встретить миссионеров-европейцев и английских охотников. Почти четыреста километров высокогорья отделяет нас еще от Кашмира, однако мы уже находимся у рубежей цивилизации. В Лехе есть почта и телеграф; руины, необитаемые пещеры и обрушившиеся храмы – весь этот ушедший вместе со своим блеском и славой мир, который мы в течение пяти месяцев старались воскресить, исчез, как туман сна, в унылых зовах неспокойного, находящегося в вечной тревоге Запада.

15 ноября под леденящими порывами первых зимних буранов мы перевалили Зоджила. Так закончилась наша полная приключений экспедиция в Запретную землю и подошло к концу мое очередное паломничество в страну безмолвных пустынь и погруженных в созерцание аскетов.

Примечания переводчика

Настоящий перевод осуществлен по первому итальянскому изданию: Tucci Giuseppe. Santi e briganti nel Tibet ignoto. Milano: Hoepli, 1937. В тексте учтены незначительные исправления и дополнения, внесенные автором в последующие издания. Приведенные в тексте фотографии взяты из оригинального издания книги 1937 года, а также из статьи Джузеппе Туччи «Il Kailasa, montagna sacra del Tibet», опубликованной в журнале «Le Vie d’Italia e del Mondo», № 8, 1936. Автор публикации выражает благодарность Ю. Будниковой за помощь в осуществлении перевода.

1. Гуге – историческая область Западного Тибета, занимающая верхнее течение Сатледжа; ее основные центры Толинг и Цапаранг. Царство Гуге являлось сердцем тибетской реформации XI века. Об истории этого региона см.: Petech L. Western Tibet: Historical introduction // Tabo. A lamp for the kingdom. Milan: Skira Editore, 1997. P. 230–255.

2. Эудженио Герси (Eugenio Ghersi) (1904–1997), военный медик, служил в военно-морском флоте Италии; спутник Джузеппе Туччи в экспедициях 1933 и 1935 гг.

3. Как уже отмечалось выше (см. прим. 13 к вступит. статье), отдельная научная монография, посвященная экспедиции в регион Кайласа, так и не была издана. Однако, научные результаты тибетских экспедиций Туч-чи были обобщены в его фундаментальном труде «Тибетские рукописные свитки» (Tucci G. Tibetan Painted Scrolls. 2 voll. e un portafoglio. Roma, 1949)

4. Имеется в виду Англо-Непальская война 1814–1816 гг., результатом которой явилось поражение Непала и подписание Сегаульского договора 1816 г.; по нему к Ост-Индской компании переходили Гархвал, Кумаон и Сикким.

5. Чарлз Этмор Шерринг (Charles Atmore Sherring, 1868–1940) – специальный уполномоченный комиссар (deputy-commissioner) в Алморе, в 1905 году был послан с официальной миссией в Гарток. Его путь в Тибет пролегал вдоль непальско-индийской границы через перевал Липулекх и далее через Дарчин на Гарток – маршрут, повторенный в общих чертах экспедицией Туччи. В ходе первого этапа миссии Шерринга сопровождал также известный альпинист Том Лонгстафф, планировавший восхождение на Гурла-Мандхату (закончившееся неудачей). Подробнее см.: Sherring Ch. A. Western Tibet and the British Borderland. London, 1906; Longstaff Dr. Tom. This my voyage. London, 1950; Longstaff T.G. Notes on a journey through the Western Himalaya // Geographical Journal. Vol. XXIX. Feb. 1907.

6. Арнольд Генри Сэвидж Ландор (Arnold Henry Savage Landor) – английский путешественник, предпринявший в 1897 году экспедицию на Тибетское нагорье, целью которой было проникновение в Лхасу. Поднявшись по долине Кути-Якти и перейдя хребет Заскар через перевал Лампия (Гуджен), он спустился в Джанима, где тибетские власти потребовали от него немедленного возвращения в Индию. Не подчинившись их требованию, Ландор с небольшой группой людей попытался тайно продолжить свое путешествие, но был арестован в верхнем течении Брахмапутры, посажен в тюрьму, а затем выслан из Тибета. Свои приключения он описал в книге «В Запретной стране». См.: Landor A. H. S. In the Forbidden Land. 2 vols. London, 1898.

7. Хью Ратледж (Hugh Ruttledge) – специальный уполномоченный комиссар в Алморе, участник двух неудачных восхождений на Эверест (1933, 1936 гг.). В 1926 году находился с официальной миссией в Пуранге, откуда, в ожидании официальной встречи с гарпоном (губернатором) Гартока, совершил вместе со своей женой и альпинистом Вильсоном круговой обход Кайласа. См.: Ruttledge H. Notes on a visit to Western Tibet in 1926 // Geographical Journal. Vol. LXXI. May 1928; Wilson R. C. Kailas Parbat and two passes of the Kumaon Himalaya // Alpine Journal. Vol. 40. 1928.

8. См.: Tucci. G. Tibetan folksongs from Gyantse and Western Tibet // Artibus Asiae Supplementum. XXII. Ascona. 1966.

9. Среди более поздних исследований по истории и исторической географии Пуранга см.: TucciG. Preliminary report on two scientific expeditions in Nepal. Roma, ISMEO, 1956; Petech L. Ya-ts’e, Gu-ge, Pu-rang: a new study // Central Asiatic Journal. XXIV 1980. P. 85—111; VitaliR. The kingdoms of Gu-ge, Pu-hrang. Dharamsala, 1996.

10. Догра – вторая после кашмирцев крупнейшая народность штата Джамму и Кашмир, населяющая в основном междуречье Рави и Чинаба. Самую многочисленную группу догра составляют раджпуты, достигшие особого влияния в государстве сикхов в первой половине XIX века под водительством Гулаб Сингха. Упоминая о нашествии догра, автор имеет в виду неудачную попытку присоединения Западного Тибета к Пенджабу, предпринятую последним в 1841 году.

11. Здесь, скорее всего, опечатка в оригинальном издании. Речь идет об одном из ключевых сражений войны между Ладакхом и Тибетом 1679–1684 гг., в которой король Ладакха, поставленный на грань поражения успехами тибетских войск под руководством Галдецена, обратился за помощью к могольскому губернатору Кашмира Ибрагим-хану. Могольская армия под руководством Фидай-хана нанесла поражение тибетским войскам, руководимым монгольским военачальником, на равнине недалеко от Басго в 1683 году (а не в 1650). Однако после возвращения могольской армии обратно в Кашмир Галдецен возобновил боевые действия против Ладакха и добился существенных успехов, приведших к подписанию двухстороннего договора, по которому различные провинции Ладакха, в том числе Гуге и Пуранг, отошли к Тибету. Что же касается самого Галдецена – выходца из знатного джунгарского рода, то до назначения командующим тибетскими войсками он являлся высокопоставленным ламой монастыря Ташилунпо и после успешной войны вернулся в Лхасу в конце 1684 г. Галдецен умер в 1687 г., вероятно, в Джунгарии. Подробнее см.: Petech L. The Kingdom of Ladakh C. 950—1842 A.D. Roma. IsMEO, 1977.

12. Книга «Жизнь Марпы-переводчика» была издана на французском языке Жаком Бако. См.: Bacot J. La vie de Marpa – le Traducteur. Paris. 1937.

13. Речь идет о бронзовых предметах (фибулах, бляхах, подвесках), находимых тибетцами во время полевых работ. Эти предметы нередко выполнены в «зверином» стиле и чрезвычайно почитаются тибетцами, которые приписывают им особые «охранительные» свойства. Большинство исследователей относит их к добуддийской (доисторической) эпохе Тибета. Название тон-ти (thog ldi) – «упавшие с неба» было дано Туччи его тибетскими информаторами в ходе экспедиции 1933 г. Однако позже, в статье «Доисторический Тибет», напечатанной в 1948 г., Туччи представил другую интерпретацию термина, приводя его как тонте (thog-rde’u) – «окаменевшая молния». Подробнее см.: TucciG. On some bronze objects discovered in Western Tibet // Opera minora. Vol. II. Roma. 1971. P. 349–356; Preistoria tibetana. Ibid. P. 467–470; Bussagli M. Bronze objects collected by prof. G. Tucci in Tibet // Artibus Asiae XII, 1949. P 331–347; Anninos T. Tokches – images of change in early buddhist Tibet // Orientations. October 1998. P. 93–98.

14. Зоравар Сингх Калурия (1786–1841), один из военачальников Гулаб Сингха, командующий раджпутскими войсками догра, завоевавший Ладакх, Заскар и Балтистан, предводитель неудачного военного похода в Тибет.

15. Здесь неточность. Поход Зоравар Сингха в Тибет и его гибель относятся к 1841 году. См.: Petech L. The kingdom of Ladakh C. 950—1842 A.D. Roma. IsMEO, 1977. P 145–146.

16. Имеется в виду Ричард Стрэчей (Richard Strachey) – военный инженер, предпринявший в 1848 году экспедицию к озерам Ракас Тал и Манасаровар с целью подтверждения существования естественного канала между ними, замеченного двумя годами ранее экспедицией под руководством его родного брата Генри Стрэчея. Подробнее см.: Strachey, Lieut.-Gen. Sir Richard. On the physical geography of the provinces of Kumaon and Garhwal in the Himalaya Mountains and the adjoining parts of Tibet // Journal of the Royal Geographical Society Vol. XXI. 1851; Strachey, Lieut. Henry. Narrative of a journey to the Cho Lagan (Racas Tal), Cho Mapam (Manasarovar) and the valley of Purang etc. // Journal of the Asiatic Society of Bengal. July, August and September 1848.

17. Не совсем обычное употребление слова демиург объясняет следующая цитата из фундаментальной статьи Дж. Туччи «Йога»: «Наша цивилизация – демиургическая, в том смысле, что она погружена в беспрерывную борьбу с целью исследовать, победить, подчинить себе природу. Демиург не подчиняется – правит; не отказывается – хочет; не размышляет – действует; не просит – приказывает… Следовательно, когда я говорю – демиург, то имею в виду рациональное мышление или интеллект, так как именно интеллект ткёт и организует свой особый мир законов, схем, парадигм, который и является, наконец, тем миром, в котором мы живем, так что мы считаем его более истинным и реальным, чем мир окружающий нас…». (Tucci G. Lo yoga // Asiatica. 1941. VII. P. 171).

18. Это не совсем верно. У западного берега озера находится монастырь Цапдже-гомпа.

19. На Ракас Тале находятся два острова: Лачато и Топсерма. Однако утверждения ряда географов о существовании третьего острова стали источником некоторой путаницы. Так, например, Свен Гедин в своем монументальном труде «Южный Тибет» пишет следующее: «Идя вдоль этого берега [восточного], невозможно заметить три острова в южной части озера: они кажутся частями гор, которые возвышаются вдоль западного и южного берегов. Этим и объясняется, почему путешественники дают столь противоречивые сведения о них» (Цит. по: Hedin Sven. Southern Tibet. Vol. II. Stockholm, 1917. P. 166.). Однако известный исследователь региона Кайласа – Манасаровара Свами Пранавананда, побывавший на островах Ракас Тала в 1937 году и совершивший в 1942 году круговой обход озера, окончательно установил существование лишь двух островов (См.: Swami Pranavananda. Exploration in Tibet. 2nd ed. Calcutta, 1951. P. 17–20). Несмотря на это, карты с изображением трех островов печатались вплоть до 80-х годов XX века.

20. В статье «Манасаровар – священное озеро Тибета» Дж. Туччи так пишет о значении этого названия: «Манасаровар – индийское название, под которым это озеро наиболее известно, оно означает "высочайшее озеро духа". Озеро названо высочайшим, так как является символом космических вод, из которых вышел Брахма – творец Вселенной. Таким образом непре-рывающаяся традиция, которую можно проследить уже с эпической эпохи Махабхараты, связывает это озеро с наивысшим из богов, чья сила создает миры и чье дыхание наполняет их жизнью» (Tucci G. Il Manasarovar, lago sacro del Tibet // Le vie d’Italia e del mondo. Marzo 1936. P 253).

21. Проблема колебаний уровня Манасаровара и Ракас Тала подробно рассмотрена Свеном Гедином во втором томе его труда «Южный Тибет». Шведский географ отмечает два пика максимального уровня озер: один, приводящий к стоку Ракас Тала в Сатледж, и другой, связанный с периодическим подъемом уровня Манасаровара, вызывающий его сток через вышеупомянутый естественный канал в Ракас Тал. См.: Hedin Sven. Southern Tibet. Vol. II. Chapter XXV The oscillations in the water-level of the lakes. Stockholm, 1917.

22. «Великая Матерь» (yum c’en mo) – тибетский перевод собрания индийских философских текстов, известных под названием Праджняпа-рамита (санскр. – запредельная мудрость).

23. Это не случайность, ибо префект Дарчина подчинялся не Лхасе: он являлся бутанским чиновником с титулом Gangs-ri rdor-’dzin. Дарчин, как и ряд других монастырей в районе Кайласа и Манасаровара, был бутанским анклавом, и должность находящегося там префекта считалась одним из высших государственных постов Бутана. История происхождения анклава восходит к началу XVII века, когда в секте дугпа произошел раскол в связи со спорами по поводу признания воплощения Падмакарпо – лидера секты. Непризнанный кандидат Жабдзин Нгаванг Намгьял бежал на юг, где основал Бутанское государство, став главой южной ветви дугпа. Король Ладакха, владения которого в XVII веке обнимали и область вокруг Кайласа, покровительствовал обеим ветвям секты и в знак почитания Жабдзина подарил ему ряд монастырей вблизи священной горы, среди которых были Дарчин, Дирапуг, Чакиб и другие. В течение трехсот лет Бутан продолжал управлять этой территорией и собирать с нее налоги. В первой половине XX века между Тибетом и Бутаном возникли разногласия по поводу сбора налогов в Дарчине, которые, однако, не привели к утрате последним контроля над анклавом, сохранявшегося вплоть до 1959 года. Подробнее об этой проблеме см.: Bray G. Ladakhi and Bhutanese enclaves in Tibet, in T Dodin and H. Ratter (eds.) Resent Research on Ladakh 7: Proceedings of the 7th Colloquium of the International Association for Ladakh Studies. Ulm, 1997. P. 87—104. В книге Дж. Снеллинга «Священная гора» приведено письмо британского политического агента в Сиккиме Вильямсона, датированное 6 января 1934 года, о спорной ситуации вокруг монастыря. См.: Snelling J. The Sacred Mountain. 2 nd ed. London and the Hague, 1990. P. 423–425.

24. Книга так и не увидела свет. Была напечатана лишь статья «Теории и опыты тибетских аскетов» в книге «Формы азиатского духа» (Tucci G. Forme dello spirito asiatico. Milano-Messina, 1940).

25. В данном абзаце Дж. Туччи придает термину хатха-йога (буквально – силовая йога) более широкое значение, чем это обычно принято, отождествляя его с термином йога в целом. Среди многочисленных йогических школ хатха-йога наиболее сконцентрирована на чисто физиологических практиках, увлекаясь внешними эффектами, которые для других школ являются второстепенными. Впрочем, сам Туччи блестяще говорит об этом в своих более поздних исследованиях по йоге. Так, в статье «Теории и опыты тибатских аскетов» он пишет: «Йога, в сущности, не имеет ничего общего с факиризмом – это, главным образом, сотериологическая система, которая лишь в качестве сопутствующих рекомендовала определенные практики физиологического характера… Это, однако, не мешало некоторым особым школам сосредоточиться именно на последних, отточив их в совершенстве с целью развития в своих последователях чудотворных сил… В данных школах проблема освобождения переходит на второй план, уступая таким образом место исключительно поиску сврхъестественных способностей, то есть йога становится факиризмом. Не так чтобы йога отрицала некоторые внешне кажущиеся чудотворными способности, однако она не считает их венцом своих достижений и остается весьма сдержанной по отношению к некоторым экстраординарным возможностям, которыми столь гордится хатха-йога». (TucciG. Forme dello spirito asiatico. Milano-Messina. 1940. P. 183, 186).

26. Согласно «Голубым Анналам», Гоцсампа (rGod-ts’angpa mGon-po-rdo-rje) родился в 1189 году и умер в 1258 году. (См.: Roerich G. The Blue Annals. 2nd. ed. Delhi, 1976. P. 680–686.) В 1940 году Джузеппе Туччи опубликовал выдержки из найденной им в ходе экспедиции 1933 года биографии Гоцсампы, содержащей описание путешествия последнего в Джаландхару (долина реки Чамба), включающее ценные сведения по исторической географии ЗападногоТибета и Гималаев (См.: Tucci G. Travels of Tibetan pilgrims in the Swat Valley // Opera minora. Parte II. Roma, 1971. P. 375–382.)

27. Наропа (956-1040) – один из виднейших представителей индийского буддизма X–XI вв., автор комментария на Секкодешу – единственный сохранившийся текст Мулакалачакратантры. В течение 8 лет возглавлял Университет Наланды. Говоря о шести правилах Наропы, Туччи имеет в виду сочинение «Шесть йог Наропы» (Na ro pa’i chos drag).

28. По всей видимости, пребывание Туччи в данном регионе совпало с высоким уровнем Ракас Тала и это привело к стоку последнего в Сатледж, что случается крайне редко.

29. Лемуры – в древнеримской мифологии души умерших грешников, привязанные к грубоматериальному плану бытия.

30. Имеется в виду школа дзогчен.

31. Скорее всего именно этот текст был издан в 1989 году в Serie Orientale Roma. См.: Gangs ti se’i dkar c’ag. A Bon-po Story of the Sacred Mountain Ti-se and the Blue Lake Ma-pang. Roma: ISMEO, 1989.

32. См.: Tucci G. Indo-Tibetica, II: Rin-c’en-bzan-po e la rinascita del buddhismo nel Tibet intorno al mille. Roma: Reale Accademia d’Italia. 1933.

33. Подробнее о фресках Мангнанга см.: Tucci G. Indian paintings in Western Tibetan temples // Opera minora. Roma. 1971. P. 357–362.

34. В 1992 году пещерные храмы Пианга и Дункара были вновь открыты китайскими археологами, а в 1994 году исследованы Томасом Притцкером. См.: Thomas J. Pritzker. A preliminary report on early cave paintings of Western Tibet // Art of Tibet. Selected articles from Orientations 1981–1997. Hong Kong. 1998. P 206–227; Klimburg-Salter D. Dung dkar/Phyi dbang, West Tibet, and the influence of Tangut buddhist art // East and West. IsIAO, vols. 51, № 3–4 (December 2001). P. 323–348.

Примечания

1

Tucci G. Cronaca della Missione Scientifica Tucci nel Tibet Occidentale (1933). Reale Accademia d’Italia, Roma, 1934. (Здесь и далее в сноски вынесены примечания автора).

2

Тибетское произношение довольно сильно отличается от написания. Все тибетские слова приведены мною так, как они звучали бы по-нгальянскн, однако в случае, когда слово встречается первый раз, в скобках дается общепринятая международная транслитерация, например: Ринченцзанпо (Rin chen bzan po). Географические названия приведены так, как они звучат по-итальянски.

3

В финансировании большую роль сыграла щедрость моего друга Прассителе Пиччинини; как всегда, я сделал и свой личный вклад. Военное министерство предоставило в мое распоряжение капитана медицинской службы Эудженио Герси [2], моего товарища еще по экспедиции 1933 г. Ему принадлежит заслуга фотодокументирования, свидетельствующего об уникальности открытого научного материала: тысячи фотографий, рискующих стать единственным напоминанием о многочисленных памятниках искусства, по большей части разрушенных или исчезнувших, и о многих надписях или манускриптах, судьба которых ныне неизвестна.

4

Hedin Sven. Southern Tibet, 1906–1908. Stockholm, 1916–1922.

5

Sherring Ch. Western Tibet and the British Borderland. London. 1906. P. 12.

6

Анна – 1/16 часть рупии.

7

«Догоняй меня» (итал., прим. переводчика).

8

То есть: ’Brag la, что на тибетском означает «камень на утёсе», а kot на диалектах пахари означает «дом, деревня, замок». Тибетцы, однако, называют это место Таглакхар, то есть ’Brag la mkhar, что также означает «замок на скале». По другим написаниям sTag la stag значит «тигр». По поводу разных написаний Пуранга см.: Tucci G. Indo-Tibetica, II. P. 16.

9

Некоторые монахи пишут это название как Sa pis gling, которое ничего не означает; другие, среди которых и кампо, записывают его как bSad phel gling, то есть «монастырь, где раскрываются священные толкования». Имя Сивлинг, то есть Шивалинга, приведенное Шеррингом, op. cit., очевидно, лишь индийское заимствование, основанное на созвучии и мнимом параллелизме.

10

Мапча, а не Мапчу, как на картах. Мапча – это произношение слова rMa bya, то есть «удивительный павлин», из клюва которого должна истекать священная река; полное название реки, следовательно, Мапча чу.

11

Кходжарнатх – это индианизированное название; по-тибетски оно пишется Khor chags, что произносится как «Корчаг», но в путеводителе школы Кагью-па по Кайласу и Манасаровару это место записано как Kho char.

12

См.: Tucci G. Cronaca della missione scientifica Tucci nel Tibet occidentale (1933). Roma, 1934. P. 182; а также Tucci G. On some bronze objects found in Western Tibet. Artibus Asiae, IV, 2–4.

13

Пишется ’Jam dpal rgya mtsho. Имя настоятеля также является наследственным.

14

Об этом цикле, его эзотерическом значении и символическом изображении см.: Tucci G. Indo-Tibetica, III. Roma. 1935–1936.

15

Название денежной единицы, сохранившееся со времен Индийской Компании.

16

На картах обозначено Jidekhar. Современное написание, даваемое образованными, умеющими писать ламами, Yi sde mkhar; однако на вступительных страницах некоторых древних манускриптов встречается gZi sde mkhar – написание, которое мне кажется более корректной формой. Вариант Jidekhot, приводимый Шеррингом, обязан своим происхождением индийским информаторам.

17

Современное написание: sDo yo.

18

В путеводителе бонпо: mkhar gdong; в путеводителе кагьюпа: dkar sdum.

19

Тибетское La ngag, или La ngag bsil mo; существует также поэтическое название: «озеро целебных трав» (Sman gyi mtsho). Индийский вариант колеблется между Ракшас Тал и Ракас Тал, которые, собственно говоря, идентичны.

20

Na mo na nyi, а не Nam Nyim, как пишет Стрэчей [16].

21

То есть «труп собаки в золотых россыпях Джу».

22

Чортеном называется монумент, предназначенный для сохранения реликвий святых или книг, а также для того чтобы символически представлять буддийское учение. Ца-ца представляют собой предметы, сделанные из смеси земли и пепла с вытисненными на них священными мантрами или изображениями божеств. См.: Tucci G. Indo-Tibetica, I.

23

Langpona, а не Lanponan, как пишет Свен Гедин. Написание этого слова следующее: gLang po sna, что означает «бычьи уши».

24

Современное написание Bunti, однако в путеводителе кагьюпа – Bon ri.

25

На карте: Sar lung, написание, которое я нашел в некоторых, впрочем, не древних рукописях – Srin rva lung; в старом путеводителе кагьюпа стоит Se ba lung, то есть «долина роз». Дикая роза растет в Тибете также и на больших высотах.

26

В вышеупомянутом путеводителе также отмечено Brag chu.

27

Пишется gner mgo; однако в путеводителе кагьюпа записано mnes mgo.

28

Пишется Khrus sgo, однако в другом написании, очевидно, ошибочном, – Khrus mgo, что означает «место, где моют голову». Та же этимология была дана мне Нандарамом; однако слоги sgo и mgo с легкостью заменяют друг друга в тибетском языке. Древние рукописи, в том числе и бонпоские, дают написание Khrus sgo. У некоторых авторов встречается ошибочное Thokar.

29

Встречаются два написания: Gosul и mgo tshogs. Первая форма встречается в бонпоском путеводителе по Манасаровару.

30

Пишется Par ka или Par kha, то есть «по ту сторону (озера)».

31

На картах Tarchen; точное написание dar chen, что означает «великое знамя». Последнее представляет собой деревянный столб с развевающимися на нем флажками, указывающий стекающимся отовсюду в это место паломникам близость тропы на Кайлас.

32

Древние тексты дают написание rGyan grags.

33

То есть Chos sku. Соответствует Ньянди Гомпа, Нендипху других авторов.

34

Пишется ’Thin ’bri phug; на картах: Diripu.

35

Пишется brGod Tshan pa.

36

Этот способ простирания называется rkyang phyag, см.: Tucci G. Cronaca della missione scientifica Tucci nel Tibet occidentale (1933). Roma, 1934. P. 86.

37

Пишется rdsu phrul.

38

Монахи пишут ошибочно mDun chu; в древних рукописях стоит rDul chu – произносится как Дулчу; у других авторов: Dulju, Dunju.

39

dPal kye – скорее всего, сокращение от dPal kye rdo rje, то есть имени Шри Хеваджры – божества-покровителя школы сакьяпа.

40

Настоящее полное имя Nam mkha’ ’jigs med rdo rje.

41

Guru gyam – «прибежище учителя».

42

Khyung lung – «долина Гаруды».

43

mNgul mkhar – произносится как нгулкар.

44

Пишется Khyung mgo, что означает «голова Гаруды». Однако, по некоторым сведениям, полученным от моих информаторов, название произносится как Гьюнгул, что соответствует возможному написанию Khyung mungl – «шея Гаруды».

45

Пианг, а не Нианг, как на картах Индийской топографической службы; пишется phyi dbang.

46

Пишется Dag ten pa – ’Brag ’theng pa.

Content

Джузеппе Туччи
Святые и разбойники неизведанного Тибета. Дневник экспедиции в Западный Тибет. 1935

Джузеппе Туччи

Предисловие

Алмора 24 мая – 6 июня

Гарбьянг 21-24 июня

Лагерь в Сангчуме 27 июня

Таклакот 28-30 июня

Канцзе 30 июня

Кходжарнатх 1 июля

Таклакот 3 июля

Шидекхар 4 июля

Гробница Зоравара 5 июля

Кардам 6 июля

Ракас тал 7-8 июля

Манасаровар 9 июля

Джу 10 июля

Лангпона 11 июля

Бунти 12 июля

Сералунг 13 июля

Труго 14-17 июля

Госул 18 июля

Джу 19 июля

Баркха 20 июля

Дарчин 21 июля

Гьянтраг 22 июля

Чоку 23 июля

Тинтхипу 24 июля

Зупрул 25 июля

Дулчу 26-27 июля

Тиртхапури 28-29 июля

Палкье 30-31 июля

Кьюнглунг 1-3 августа

Донгбо 4-7 августа

Гьюнго – Набра 8-9 августа

Давадзонг 11 августа

Кангсар 12 августа

Милам 13 августа

Мангнанг 15-17 августа

Толинг 18 августа

Пианг-Дункар 23-25 августа

Гарток

Ташиганг – лех

Примечания переводчика

Примечания