Виктор Николаевич Темушев

Русско-литовское пограничье

Гомельская земля в конце XV — первой половине XVI в.

Введение

К середине XV в. русские земли, составлявшие некогда территорию Древнерусского государства, были разделены на сферы влияния между двумя основными центрами — Вильной и Москвой[1]. В конце XV в. началась борьба за перераспределение владений. В силу ряда причин (рассмотрение которых выходит за рамки представленной работы) Великое княжество Литовское (далее: ВКЛ) оказалось значительно слабее своего конкурента Московского великого княжества[2]. За короткое время в результате двух войн (1486–1494 и 1500–1503 гг.) ВКЛ потеряло огромные пространства, а пределы московских владений приблизились к тем районам, которые в настоящее время составляют часть территории Республики Беларусь.

Единственным регионом современной Беларуси, который в первой трети XVI в. побывал под московской властью, была Гомельская земля. Этим обобщенным названием будет обозначен ряд территорий, в разное время административно принадлежавших Гомелю. За треть столетия Гомельская земля несколько раз весьма существенно меняла свои очертания. Гомельские волость (повет), уезд и староство (волость) хоть и преемственны в большей части своей территории, но тем не менее далеко не равнозначны.

Так, в 1500 г. вместе с собственно Гомельской волостью (иногда именовавшейся поветом) осколки нескольких соседних волостей вошли в состав Московского великого княжества и составили отдельную административную единицу — уезд. В результате Гомельский уезд сложился из части стрешинских, горвольских и чечерских сел (все на территории современной Беларуси) и всех гомельских поселений. Он просуществовал до 1535 г., когда в результате похода гетмана Юрия Николаевича Радзивилла 16 июля Гомель был возвращен в состав ВКЛ[3]. Окончательно город был признан в литовской стороне по перемирию 1537 г.

Характерно, что Гомель в московско-литовских договорах между 1500 и 1537 гг. последовательно обозначен как город, к которому, согласно обычной системе административного деления восточной окраины ВКЛ и значительной части Московского великого княжества, должны были «тянуть» волости. В договорных грамотах обычно использовалась формула «Гомей с волостми»[4]. Однако спецификой, видимо, именно Гомеля было то, что его территориальную структуру составляли села. До начала XVI в. существовала Гомельская волость, иногда называемая поветом, но ни одной гомельской волости не было известно.

Представляется, что значение Гомеля переросло уровень волостного центра. Город занимал очень важное стратегическое положение и являлся центром густонаселенной округи. Немногие волости имели столько сел, сколько относилось к Гомелю. После присоединения к Москве в состав Гомельской земли было включено большое количество новых сел, стали также появляться и волости. Гомель, таким образом, приобрел значение настоящего города (в административном отношении), центра московского уезда. Впрочем, обозначение гомельской округи уездом в сравнительно короткий период московского господства (между 1500 и 1535 гг.) в источниках не встречается. Причину этому отчасти можно видеть в том, что до конца второго десятилетия XVI в. Гомель по-прежнему оставался в составе Стародубского удела князей Семена Ивановича и Василия Семеновича Можайских, между тем как уездами в Московском великом княжестве становились территории, принадлежавшие государю (правда, были и исключения). Уезд — формирование именно великокняжеской, стремящейся к централизации власти. Оставаясь во владении стародубских князей, Гомель не мог получить статус уездного центра.

Получил ли он его после 1518 г. (год присоединения выморочного Стародубского удела к московским великокняжеским владениям)? Источники не дают ответ на этот вопрос. Однако тот факт, что Гомель имел своих наместников, прямо свидетельствует о его уездном статусе[5]. В данной работе условно на весь период московского господства, по аналогии с другими подобными административными единицами, Гомельская земля будет называться уездом.

Уже вскоре после захвата Гомеля, в сентябре 1535 г., в нем появился наместник-державца[6], в подчинение которого вошла не только территория старой Гомельской волости (память о пространстве которой была очень устойчивой), но и московские к ней присоединения, а также некоторые другие земли между Днепром и Сожем. При этом часть числившихся в составе Гомельского уезда бывших чечерских земель, которые упирались в левый берег р. Сож, Москва не вернула (они вошли в состав выделившегося в это время Поповогорского уезда). Так в ВКЛ сформировалась территория Гомельской земли (продолжавшей называться волостью), границы которой в восточной части (за р. Сож) в основном соответствовали пределам Гомельской волости XV в., а в западной части (междуречье р. Днепр и Сож) значительно изменили изначальные очертания.

Что касается названия центра Гомельской земли — Гомель, то в такой форме оно не известно источникам рассматриваемого периода[7]. В подавляющем большинстве случаев название города писалось как «Гомей», реже «Гомий»[8]. Тем не менее в данном исследовании будет использоваться более привычное для современного читателя наименование как самого города, так и производное от него обозначение территории (Гомельская земля, Гомельская волость и т. д.)[9].

Безусловно, история Гомельской земли конца XV — первой половины XVI в. не осталась без внимания исследователей.

Все участки гомельских границ в разное время являлись частью общей линии границы между Великими княжествами Литовским и Московским. Поэтому историки, чьи работы были посвящены изучению московско-литовского порубежья конца XV — первой половины XVI в., в той или иной степени касались и пределов Гомельской земли. Здесь уместно упомянуть исследования Я. Натансона-Леского и Н.Б. Шеламановой, осветивших, образно говоря, с противоположных сторон московско-литовскую границу и пограничные территории. Я. Натансон-Лески реконструировал «московскую» границу со стороны ВКЛ[10], Н.Б. Шеламанова посвятила свою диссертационную работу формированию западной части территории России в XVI в.[11] Судя по комментариям исследовательницы, многие выводы польского коллеги соответствовали представлениям, выработанным на материале московской стороны, однако обнаружились и расхождения. Так, Н.Б. Шеламанова не согласилась с действительно ошибочным мнением Я. Натансона-Леского о том, что гомельская территория XVII в. не изменилась по сравнению с XVI в. В целом часть диссертации Н.Б. Шеламановой (к сожалению, в большей части неопубликованной), отражающая, в частности, территориальное устройство и границы Гомельской земли, до настоящего времени остается наиболее полным и глубоким исследованием по рассматриваемой проблематике.

В качестве составной части больших регионов Гомельская земля рассматривалась в работах М.К. Любавского (в Чернигово-Стародубском княжестве выделен округ города Гомеля)[12], С.М. Кучиньского и Е.В. Русиной (в составе Северской земли)[13]. М.К. Любавского отличала скрупулезная выборка всех упоминающихся в источниках населенных пунктов, относящихся к той или иной территориальной единице, хотя, как правило, без глубоко обоснованых попыток их локализации. С.М. Кучиньский дал подробное описание Гомельской и смежных с ней волостей. Е.В. Русина особое внимание обратила на политическую историю Северской земли, но отдельно ею был проанализирован уникальный комплекс документов первой четверти XVI в. («Реестры границ»), получивший общий заголовок «Память 1527 г.». Из всех реестров Е.В. Русина прокомментировала только те, что касались черниговских и любечских границ. К ним была составлена карта, на которой, правда, самих границ показано не было[14].

Территория и границы Гомельской волости второй половины XVI в. в рамках Речицкого повета ВКЛ отражены на картах М.Ф. Спиридонова[15]. Основа его исторических карт — результат длительного исследования, представляющего собой обработку огромного количества источников и выраженного в картотеке по исторической географии Беларуси[16]. Кроме того, отдельно необходимо упомянуть о небольшой работе М.Ф. Спиридонова, представляющей собой тезисы доклада одной из конференций[17]. Тем не менее данная публикация важна тем, что она посвящена ценному источнику — «Реестру ревизии господарской Гомейской волости» 1560 г., содержащему уникальные сведения по исторической географии изучаемого региона.

Непосредственно история Гомеля и его окрестностей рассматривается в работах историко-краеведческого и научно-популярного характера Л.А. Виноградова[18] и О.А. Макушникова[19]. Работа второго автора, несмотря на свой научно-популярный характер, является серьезным исследованием, в котором нашлось место для глубокого анализа источников и точных локализаций населенных пунктов, относящихся к Гомелю. Недавно О.А. Макушников опубликовал фундаментальную научную работу, обобщающую его многолетние археологические исследования[20]. К сожалению, хронологические рамки монографии далеко отстоят от интересующего нас периода, однако наблюдение за практически идентичным регионом исследования позволяет где-то подтвердить, где-то конкретизировать, а кое-где и опровергнуть выводы, полученные по письменным материалам позднего Средневековья и начала Нового времени.

Не претендуют на строгую научную основу, но тем не менее обладают большой информативной ценностью работы филолога А.Ф. Рогалева о географических названиях Гомельщины[21]. Исследователь в течение многих лет собирал сведения о местных названиях урочищ, лесов, болот и т. д., данные об археологических памятниках, легенды о возникновении населенных пунктов, которые стали основанием для формирования собственного мнения об истории заселения и развитии структуры поселений в окрестностях Гомеля.

При определении границ той или иной устойчивой территориальной единицы необходимо обращать внимание не только на относящиеся к ней населенные пункты и иные географические ориентиры, но и на состав соседних областей, чьи пределы на каком-то протяжении являлись общими с изучаемой территорией. Гомельская земля на юге граничила с землями, тяготевшими к двум центрам — Киеву и Чернигову. На востоке с ней смыкались стародубские земли. В этнополитическом масштабе на этом пространстве складывалась будущая белорусско-российско-украинская граница. Непосредственными соседями Гомеля были Любечская (и выделившаяся из ее состава Лоевская), Черниговская и Стародубская волости (староства, поветы, уезды). Исторической географии Киевщины, Черниговщины и Стародубщины, а в целом — Украины[22] посвящен большой комплекс работ. Применительно к рассматриваемому времени и близкому к Гомельской земле региону (Любеч, Лоев, Чернигов, Стародуб) необходимо упомянуть важнейшие из них.

Ценнейшие сведения об истории населенных пунктов и местном землевладении на территориях, во второй половине XIX в. относившихся к Черниговской епархии, дает труд Филарета (Ф.И. Гумилевского)[23]. Автор обобщил сведения опубликованных к его времени источников и исторических сочинений, кроме этого, часто делился своими личными наблюдениями и обнаруженными документами.

Уникальные данные о внутренней колонизации Левобережной Украины (Малороссии) собрал А.Л. Лазаревский[24]. В основном им рассматривалось время начиная с XVII в., однако представление о степени заселенности и хозяйственной освоенности регионов, смежных с Гомельщиной, даже спустя столетия позволяет делать выводы и о более раннем времени.

Фундаментальный труд польского историка А.В. Яблоновского предоставляет исчерпывающие сведения об административно-территориальном делении, распространении землевладения, населенных пунктах Киевского воеводства XVI — первой трети XVII в. (здесь прежде всего интересно описание Любечского повета)[25]. Основу обобщений статистического характера составил широкий круг актовых и делопроизводственных источников.

Классическое представление о территории и границе Любечского повета XVI в. было сформировано в работе П.Г. Клепатского[26]. Автор использовал люстрацию Любеча 1571 г., «обвод» (реестр границ) 1522 г. и на их основе составил карту[27].

Наконец, наиболее плодотворно над историей Черниговщины работает современный украинский исследователь И.В. Кондратьев. Им были основательно изучены окрестности Чернигова XV — первой половины XVII в., обращено внимание на локальные регионы — Любечскую волость и Лоевское староство[28]. Отдельно хочется указать на осуществленную историком исчерпывающую реконструкцию любечской границы по реестру 1522 г.

В итоге знания о территории соседних с Гомельской землей регионов позволяют уточнить и скорректировать представление о ее южной и восточной границе.

По решению правительства в Беларуси было осуществлено уникальное издание Книг памяти, представляющих собой своеобразную историко-документальную хронику событий по городам и районам республики (1985–2005 гг., 146 книг)[29]. К работе были привлечены разные коллективы авторов, поэтому в форме подачи и уровне проработки материала для каждого тома есть существенные различия. Древний период истории от тома к тому рассматривался по-разному: от беглого поверхностного обзора до скрупулезного анализа источников с привлечением архивных материалов. Структурное деление не везде соблюдалось, но, как правило, к разделам, посвященным тому или иному историческому периоду, придавались выборки источников («Дакументы сведчаць»), обычно — отрывков из уже опубликованных документов. Однако, например, в книгу «Памяць» Чечерского района вошла до этого не публиковавшаяся люстрация Чечерского староства за 1765 г., переведенная на белорусский язык[30]. Во многих томах серии присутствуют разделы «З гісторыі населеных пунктаў», в которых собраны сведения о первых упоминаниях поселений района, обозначены археологические памятники в их окрестностях, кратко рассказано о событиях с ними звязанных, памятных местах, знаменитых местных уроженцах и т. д.

Некоторые полезные наблюдения и замечания можно почерпнуть из работ, посвященных внешней политике России. Так, в исследовании К.В. Базилевича подробно описывается новая московско-литовская граница 1503 г., оставившая Гомель на московской стороне[31]. Историк ошибался в определении состава гомельских сел, что свидетельствует о его невнимании к изучаемой территории, но приложенная к монографии подборка карт, выполненная И.А. Голубцовым и иллюстрирующая, например, присоединение к Москве «исконных русских земель»[32], несомненно, значительно усиливает научную значимость труда в целом.

Исследования, посвященные генеалогии и биографии князей, составлявших цвет российской и литовской аристократии, дают необходимые сведения о политических деятелях, чья жизнь в той или иной степени была связана с Гомелем (удельные князья Стародубского княжества, наместники пограничных волостей ВКЛ и т. д.)[33].

Особое внимание необходимо уделить исследованиям М.М. Крома[34]. Несмотря на приоритет в рассмотрении московско-литовских политических отношений конца XV — первой трети XVI в. и второстепенность внимания к историко-географическим характеристикам рассматриваемых событий, историк освещает проблемы, связанные и с территорией Гомельской земли. Так, им был реконструирован процесс формирования территории Стародубского княжества во второй половине XV в. (в княжество входил и Гомель), раскрыты причины возвращения Гомельской земли в состав ВКЛ в 1537 г. В исследованиях М.М. Крома читатель может найти ответы на многие другие вопросы, связанные с взаимоотношениями двух соседних государств, ходом московско-литовских войн конца XV — первой трети XVI в., имеющих второстепенное значение для настоящей работы. Выводы историка были подтверждены и прекрасно проиллюстрированы благодаря изданию им части архива Радзивиллов, относящейся к первой половине XVI в.[35] В данном комплексе документов содержатся уникальные, до публикации М.М. Крома не введенные в научный оборот сведения, касающиеся, в частности, истории Гомеля и тяготеющей к нему территории.

Подводя итоги обзора работ, в той или иной степени связанных с изучением Гомельской земли, можно утверждать, что ее территория уже являлась объектом исследования. Определен состав населенных пунктов, на основе письменных источников и данных археологии сделаны попытки реконструировать пределы Гомельской волости в XII–XIV вв., наконец, намечены отрезки гомельских границ, являвшихся в разное время частями государственной границы между Великими княжествами Литовским и Московским. Однако до сих пор не существует специальной работы, в которой бы рассматривались трансформация территории Гомельской земли от волости-повета к уезду и от уезда к староству, обстоятельств и причин таких перемен. Так, Н.Б. Шеламанова хотя и заявляла об изменчивом характере гомельских границ, но тем не менее не проследила их динамику. Укоренились представления о соответствии и прямой преемственности территории Гомельской волости древнерусского периода с временами ВКЛ и кратковременного московского управления, без внимания к изменениям, которым она подверглась на рубеже XV–XVI вв.

Изучение территории Гомельской земли усложняется узостью источниковой базы. Для XV в. единичные упоминания в письменных источниках населенных пунктов, относящихся к Гомелю, — это все, чем распалагают исследователи. Для XVI в. доступен следующий основной круг источников: московско-литовские договоры, материалы посольских книг, отдельные акты Метрики ВКЛ, реестры границ первой четверти XVI в., описание (инвентарь) Гомельской волости 1560 г. По ним воссоздается, в общем-то, довольно полная картина территориального устройства Гомельской земли в XVI в. и реконструируется его состояние в предшествующее время.

В работе главным образом используются письменные источники — делопроизводственные (актовые материалы, посольские книги, инвентари и др.) и нарративные (летописи, хроники). При этом вторая группа письменных источников имеет второстепенное значение.

Археологические данные служат только для вспомогательных целей — они используются при работе с письменными источниками, как правило, для подтверждения локализаций населенных пунктов. Поселения, впервые упоминающиеся в XV–XVII вв. и позже, по сведениям археологии, оказываются существовавшими и в более раннее время, что позволяет с большей точностью определить территориальный состав Гомельской земли для того времени, когда сведения о ней письменных источников крайне фрагментарны. Также в случаях сомнения в локализации какого-либо населенного пункта определенная степень уверенности возникает, если в окрестностях либо на территории самого поселения имеется археологический памятник (городище, селище, могильник и т. д.).

Источники летописного характера предоставляют даты территориальных приобретений московской или литовской сторон, сведения об осуществленных договорах между соседями, разделах владений между наследниками и т. д., не раскрывая в подробностях ни масштаба приобретений, ни областей разделенных сфер влияния, ни границ розданных земель. В летописях и хрониках совершенно отсутствуют сведения о территориальной структуре Гомельской земли. Так, еще в летописной статье за 1142 г. встречается косвенное свидетельство о существовании вокруг Гомеля группы поселений[36], но названия некоторых из них начинают проявляться в источниках только со второй половины XV в.

В то же время даже единичные сведения о гомельских населенных пунктах, разбросанные по книгам Метрики ВКЛ, в итоге заполняют пространство вокруг Гомеля и позволяют сделать выводы о структуре его поселений начиная с середины XV в. Группа делопроизводственных источников составляет основу исследования.

Пограничное положение Гомельской земли отразилось в московско-литовских договорах XVI в. (1503, 1508, 1522, 1526, 1537, 1542, 1549, 1553, 1556, 1567 (планировался), 1570, 1578 и 1582 гг.). Специфика документа подразумевает точное определение пограничной линии в тех местах, где нарушалась целостность крупных административно-территориальных единиц. И действительно, в районе Гомеля называется ряд населенных пунктов, четко обозначающих сформировавшийся в начале XVI в. участок московско-литовской границы.

Московско-литовские договоры XVI в. являются неотъемлемой компонентой посольских книг[37]. Они органично вплетаются в структуру источника, как бы суммируя и подводя итоги всем посольским речам, обращениям, жалобам, самому ходу переговоров. Информационная недостаточность договоров, на которую обращали внимание исследователи, отходит на второй план, так как предшествующий им в посольских книгах долгий переговорный процесс раскрывает содержание неясных мест и умолчаний договорных грамот[38].

Районы военной напряженности в окрестностях Гомеля четко фиксируются благодаря указаниям посольских книг, на какие села и волости производились нападения, что за территории были заняты той или иной стороной, откуда и куда увели людей и скот и т. д. Посредством локализаций упоминаемых географических объектов определяется пограничный регион, а после обозначается с достаточно большой точностью линия московско-литовской границы.

Посольские книги не только помогают определить линию гомельской границы, в то время как другие источники недостаточны, но и показывают неустойчивый ее характер и, в общем, выявляют процесс постепенного распространения московской власти на земли ВКЛ.

Кроме того, данный источник предоставляет уникальные сведения о территориальной структуре пограничных регионов Великих княжеств Московского и Литовского. Мы наблюдаем ломку сложившегося административного деления ВКЛ и при этом замечаем мероприятия по созданию новых административно-территориальных единиц в составе Московского великого княжества.

В годы московско-литовской конфронтации были составлены реестры черниговских, любечских, мглинских, рославльских и мстиславских границ[39]. Появление этого уникального источника исследователи относят ко времени между 1522–1527 гг.[40], но, видимо, прямое указание источника на то, что «Мглын город Мстиславского повету, за московским, а вжо тому есть 20 и 3 лета, зо всимъ»[41], свидетельствует в пользу составления реестров в 1523 г., а точнее, в 1522 г.[42], когда две части рославльского реестра («Граница роцлавская со Мъстиславлем» и «От Крычова городу Рославлю рубеж»)[43] были приняты в состав литовско-московского договора о перемирии.

Реестры границ детально выявляют пограничную зону в изучаемом регионе, причем охватывают не только межгосударственные границы (между ВКЛ и Московским великим княжеством), но и внутренние границы московских уездов. Комплекс реестровых данных, по мнению Е.В. Русиной, принадлежит к последним десятилетиям XV в., и в связи с этим составление большинства из них не имело целью фиксирование московско-литовской границы (тогда она была еще далеко), а скорее представляло собой опись утраченных в начале XV в. ВКЛ территорий[44].

Вся совокупность реестров 1522 г. дает сведения только о южных рубежах Гомельской земли, причем по обеим сторонам р. Сож. Заявленный в мглинском реестре рубеж, который «пришол из Гомглия Ипуть река»[45], не касается непосредственно гомельской границы, как посчитала Е.В. Русина[46], а просто констатирует факт того, что р. Ипуть впадает в р. Сож возле Гомеля. Мглинская граница начиналась от Ипути, условно придя от самого Гомеля. На самом деле Гомельская и Мглинская волости не имели общих границ, между ними лежали обширные пространства Стародубского уезда.

Наиболее значимый документ, фиксирующий состояние Гомельской земли в середине XVI в., — так называемый «Реестр ревизии господарской Гомейской волости». Большинство исследователей безоговорочно относят его к 1560 г. и дают ему указанное название[47]. Однако в двух публикациях данного источника поставлена дата 1640 г. или 164… г. (с пропуском). Также и заголовок звучит иначе: «Опись королевской волости, принадлежащей к Гомейскому староству.» и «Инвентарь Гомейского староства»[48].

Н.Б. Шеламанова, используя «Реестр», не сомневалась в том, что его сведения отражают состояние Гомельской волости в середине XVII в. Не случайно исследовательница посчитала мнение Я. Натансона-Леского ошибочным, а тот заметил соответствие описания 1640 г. (как он думал) гомельской границе 1537 г. и даже находил объяснение упоминанию «московской границы» в том районе, где она не могла быть в середине XVII в. (Северщина с 1618 г. вошла в состав Речи Посполитой), ее новизной[49]. На самом же деле, обращаясь к Описанию-Инвентарю 1640-х гг., замечая даже прямые указания на его составление при гомельском старосте Александре Служке (как раз то время), мы пользуемся документом, по содержанию, безусловно, относящимся к середине XVI в. Как видим, интуитивно Я. Натансон-Лески понимал это, но для полного убеждения следует сопоставить текст «Описи» с «Выписью из донесения ревизоров Нарушевича и Воловича», составленной в 1560 г. и касающейся владений церкви Святого Спаса в Гомеле[50]. Упоминание всех лиц, угодий, владений, даже крупные фрагменты текста полностью идентичны документу, отнесенному к 1640 г. Даже о некоторых людях ведется речь в настоящем времени как в первом, так и во втором документах.

Еще одно указание на составителей, время и даже заголовок рассматриваемого документа дает письмо («лист») короля Сигизмунда Августа, адресованное господарскому маршалку, гомельскому старосте и шерешовскому державце, пану Каленицкому Васильевичу Тишкевичу и датированное 10 январем 1566 г.[51] Из содержания письма выясняется, что «будучи у Гомъи ревизоромъ… маръшалок нашъ, староста слонимъскии, пан Григореи Воловичъ а писарь и секретаръ нашъ, державъца марковъскии и мяделскии, панъ Миколаи Нарушевичъ» ошибочно приписали к замку землю Поколюбичи (Поколюбовщину), принадлежавшую местному боярину Ивану Хоморовичу, о чем «и в реестре своемъ описали»[52]. Теперь, по приказу короля, земля Поколюбичи со всеми сеножатями возвращалась своему прежнему владельцу[53].

Дополнительные сведения о ревизорах, проводивших описание Гомельской волости, важны еще и тем, что в тексте сохранившегося Реестра и, соответственно, в его публикации есть значительные пропуски. Упоминается только ревизор Волович (Wołłowicz), маршалок, хотя сказано, что ревизия замка, города и волости («rewizyi zamku, miasta y włości») проводилась панами («przez zeszłych imć panów»)[54].

Из второй публикации рассматриваемого документа становится понятно, что он является так называемым включенным актом в книгу Главного литовского трибунала (за 1752 г.)[55]. Но что характерно, в эту высшую апелляционную инстанцию ВКЛ был подан документ именно 1640-х гг.[56], а вот в составе последнего оказался реестр 1560 г., вернее, выдержка из него, судя по словам из вводной части документа («extrakt inwentarza y ograniczenia starostwa Homelskiego»[57]). Может быть, в этом причина того, что описания собственно замка и места (города) далее по тексту не обнаруживается — есть в наличии только реестр волости замка господарского Гомельского.

Можно также предположить, что трокского воеводу Александра Служку описание замка и места на тот момент вовсе не интересовало. Для его целей необходимы были сведения именно о гомельских землях. Дело в том, что 27 августа 1646 г. А. Служка получил от короля право эксплуатации на 10 лет лесных ресурсов гомельских пущ[58]. Поэтому из «Реестра» 1560 г. и была сделана выписка только с описанием Гомельской волости. Также можно осторожно предложить иную датировку составления этой выписи — 1646 г.

Характерно, что менее чем за три года до этого (2 декабря 1643 г.) тот же Александр Служка — трокский воевода и пропойский староста — получил такое же право на 10-летнюю эксплуатацию лесных угодий, но в Пропойском старостве[59]. В 1646 г. А. Служка назван уже гомельским старостой. Приобретя еще одну должность, он, конечно, и заинтересовался описанием подопечной территории[60].

Полное описание Гомельской волости, осуществленное ревизорами Г. Воловичем и М. Нарушевичем, возможно, носило название «Реестр ревизии замка, места и волости староства Гомейского»[61], однако до нас дошла лишь выдержка (extrakt) из него, описывающая «волость замку господарского Гомейского»[62]. Поэтому сохранившийся документ был справедливо озаглавлен как «Реестр ревизии господарской Гомейской волости». Для целей данного исследования именно эта третья часть «Реестра» наиболее интересна.

Документ первоначально был написан на русском языке («po ruski»), но затем транслитерирован латинскими буквами («z ruskiego języka na polski język przetłumaczonego»)[63]. Вероятно, уже при «переводе» были искажены названия некоторых поселений. При публикации же документа неясные места в нем могли подвергнуться очередным искажениям. Во всяком случае, между вариантами текстов, изданных в 1853 и 1886 гг., имеются расхождения.

Составление описания Гомельской волости проводилось в рамках реорганизации системы землепользования и обложения крестьян в господарских Поднепровских («Русских») волостях ВКЛ (Бобруйской, Гомельской, Кричевской, Могилевской, Мозырской, Свислочской и др.)[64]. «Постановенье и поровнанье платов и пожитков» явилось более мягким аналогом аграрной реформы («померы волочной»), которая проводилась на остальной территории ВКЛ[65]. При этом осторожное отношение властей ВКЛ к традициям и нормам, устоявшимся в Поднепровских волостях, было самым тесным образом образом связано с их пограничным положением[66].

Реализация реформы на востоке ВКЛ была поручена слонимскому старосте пану Григорию Воловичу (получившему значительный опыт в подобном деле при ревизии господарских пущ) и господарскому секретарю, марковскому и мядельскому державце пану Миколаю Нарушевичу[67]. В течение 1560–1561 гг. они осуществили «поравнения кгрунтов» «для постановенья платов», то есть провели учет качества и количества крестьянских наделов для назначения с них платежей[68]. Составление инвентарных описаний (инвентарей, реестров ревизии, реестров) явилось одним из главных мероприятий проводимой реформы.

В дальнейшем контроль состояния того или иного имения и составление реестров, инвентарей, люстраций стали обыкновенным явлением. Для вспомогательных целей (локализация исчезнувших поселений, наблюдение за изменениями территориального состава и т. д.) в работе активно привлекались описания XVII–XVIII вв. как самого Гомельского староства, так и соседних с ним административно-территориальных единиц.

Специфические источники, использованные в данном исследовании, — списки населенных мест и картографические материалы.

Списки населенных мест дают данные об административно-территориальном делении рассматриваемого региона, названия существовавших на определенный момент времени населенных пунктов с указанием их местоположения и статистическими данными (количество дворов, населения и т. д.). Для изучения территории Гомельской земли применялись списки поселений Могилевской губернии (Гомельского, Рогачевского и других уездов), с данными переписи 1897 г.[69] и Гомельского округа, с данными 1926 г.[70] Населенные пункты смежного региона прослеживались по спискам населенных мест Черниговской губернии (1866 и 1924 гг.)[71]. Кроме того, помимо карт Генерального межевания конца XVIII в., использовался список населенных пунктов, взятый из экономических примечаний к ним[72].

Списки населенных мест благодаря своей специфике не пропускают ни одного поселения и создают исчерпывающую картину заселения той или иной территории. В то же время информация, отображенная на картах, бывает далеко не полной и зависит как от масштаба самой карты, так и от многих других факторов (предназначения карты, уровня знания местности и т. д.)[73]. Определенный интерес представляют карты, появляющиеся с конца XVIII в. Карты, составленные до этого времени, в большинстве характеризуются условным характером отображения местности, границ, местоположения населенных пунктов. Даже распределение населенных пунктов между административно-территориальными единицами ВКЛ иногда не соответствует действительности. Например, Могилев и Быхов на картах вплоть до последней четверти XVIII в. отводились в состав Мстиславского воеводства[74], хотя на самом деле эти города принадлежали к Оршанскому повету Витебского воеводства[75].

Типичной ошибкой было проведение границы между Россией и Речью Посполитой вдоль реки Сож или чуть на восток от нее, то есть в непосредственной близости от Гомеля[76].

Масштаб карт, созданных до середины XVIII в., также оставляет желать лучшего. Только немногие карты, например Кароля Германа де Пертееса (Перти), Антония Риццы-Занония или Якуба Кантера, составленные накануне разделов Речи Посполитой, очень подробно иллюстрируют области огромного государства[77].

Гомель вошел в состав Российской империи уже в результате первого раздела Речи Посполитой (1772 г.). Вскоре в новых российских владениях (в образованных Полоцком и Могилевском наместничествах[78]) стало осуществляться так называемое Генеральное межевание. Уже в 1772–1782 гг. с помощью межевой канцелярии было закартографировано и описано большое количество имений Белицкого, Климовицкого и других поветов (округов) Могилевского наместничества (губернии)[79].

Основные мероприятия по обмежеванию Могилевского и Полоцкого наместничеств проводились в 1783–1785 гг. Смоленской межевой конторой во главе со статским советником В.С. Вакселем[80]. Ее работа нашла выражение в создании генеральных планов уездов в масштабе 500 саженей в дюйме и разномасштабных генеральных карт наместничеств[81].

Картографические материалы Генерального межевания на протяжении долгого времени служили основой для создания новых карт. Приобретенные на западе территории были представлены в атласе, изданном в 1792 г. и изображающем 42 наместничества Российской империи[82]. Для изучения Гомеля и его окрестностей важны Могилевское, Черниговское и Новгород-Северское наместничества (масштаб: в 1 дюйме — 8 верст). Военно-топографическая карта 1850 г. (так называемая «трехверстка»)[83] также заимствовала сведения, собранные еще в конце XVIII в.

Характерно, что местные губернские чертежники не привлекались к работе над межеванием. Они готовили только обзорные карты административно-территориального деления, основных поселений и дорог[84]. Результатом деятельности могилевских чертежников стало создание генеральной карты Могилевской губернии с отдельными картами составляющих ее округов (всего 12, масштаб: в 1 дюйме — 5 верст (1:210 000)[85].

В атласе, «сочиненном» подполковником Пядышевым в 1821 г. (масштаб: в 1 дюйме — 10 верст), размещены уже Могилевская губерния и соседняя с ней в районе Новобелицкого уезда (в качестве местечка в него входил Гомель) Черниговская губерния[86] (Новгород-Северский к этому времени вошел в состав последней).

Карты Могилевской губернии, составленные во второй половине XIX в.[87], а также подробный атлас Маркса 1910 г.[88] позволяют составить представление о структуре поселений вокруг Гомеля в дореволюционный период.

Из картографических работ советского времени особое значение имеют топографические карты (масштаб: в 1 см — 2 км), составленные Генеральным штабом Красной армии в 1942 г. на основе 500-метровых и километровых карт[89]. На них отображена местность, еще не пострадавшая от военных действий. Карты, составленные Генеральным штабом по результатам топографических съемок 70–80-х гг. XX в. (масштаб: в 1 см — 1 км и в 1 см — 2 км), представляют территорию совсем в ином виде. Многочисленные переименования населенных пунктов, исчезновения последних в связи с ростом городов, укрупнения и ликвидации колхозов и совхозов, ускорившегося процесса урбанизации сильно изменили структуру сельских поселений в районе Гомеля.

Современные географические атласы[90] и отдельные листы топографических карт часто оказываются бесполезными при работе со сведениями древних источников. Тем не менее они удобны для первоначального поиска и локализации географических объектов.

Таким образом, благодаря картам и спискам населенных мест с конца XVIII в. через каждые 10–30 лет можно проверять существование населенных пунктов, близких к Гомелю, фиксировать изменения в их названии и местоположении.

Списки населенных мест и картографические материалы выступают одним из обязательных компонентов метода локализации географических объектов, разработанного М.В. Витовым. По замыслу исследователя, необходимо прослеживать историю изучаемого поселения от первого его упоминания в источниках до момента, когда его можно обнаружить на современных картах[91]. К сожалению, ввиду частого отсутствия каких бы то ни было сведений источников такой метод (генетико-географический) далеко не всегда может быть применим к изучаемой территории. Сам же М.В. Витов работал на новгородском материале[92], сравнительно полно отражающем географию Северной Руси.

В связи с недостаточностью сведений источников, которые позволили бы реконструировать территорию и границы Гомельской земли, а в большем масштабе — московско-литовскую границу, особое значение приобретает применение специальных методов исторического исследования.

При определении московско-литовской границы и пределов Гомельской земли можно пойти двумя путями (ориентируясь по времени). Эти два пути (метода) обозначают способ получения результатов — двигаясь от прошлого к будущему и от настоящего к прошлому.

Прежде всего, границы территориальных формирований рассматриваемого времени естественным образом реконструируются с помощью сведений, предшествовавших концу XV в. При этом учитываются изменения, связанные с присоединением новых территорий, появлением новых владений и т. д.

Вторым путем нужно идти, опираясь на сведения источников конца XVI–XVIII в. Здесь можно использовать информацию, почерпнутую из договорных грамот, писцовых книг, посольских речей, реестров границ и других источников. Границы, определенные благодаря первому пути исследования, будут значительно уточнены данными второго пути (методы ретроспекции и ретрогрессии), однако при этом нужно учитывать демографический и колонизационный факторы.

С течением времени увеличивалось количество населения, осваивались новые, пустовавшие до той поры земли, расширялись территории волостей, появлялись новые территориальные единицы. С другой стороны, бывает, что сохранившиеся источники фиксировали состояние территорий после пережитых трудных для населения времен. Поэтому нередки случаи сокращения освоенных земель, появления пустошей на месте деревень и сел. Так, акты XVII в. не могут дать сведений о пределах многих земель, запустевших после Смутного времени начала столетия[93]. Ю.В. Готье затруднялся определить для XVII в. местонахождение таких можайских станов, как Ворский, Старковский, Ренинский, Тарусицкий, Тешинов и Загорье, Зубатый и др., так как в них почти не фиксируются населенные пункты. Территории волостей оставались, но выявить их затруднительно, поэтому часть станов историк отмечает не на своих местах, известных по актам более раннего времени[94]. Гомельские земли в связи со своим пограничным положением переживали тяжелые времена на протяжении всего XVI в., а в середине XVII в. они стали полигоном казацко-крестьянской и очередной московско-литовской войны.

Отметим необходимость комбинирования еще двух путей (методов) изучения московско-литовской границы и пределов Гомельской земли (двигаясь в пространстве). Локализуемые у рубежей пункты Великого княжества Литовского или, конкретно, Гомельской земли выявляют их пределы как бы изнутри. Определяемые пограничные области соседних с ВКЛ и Гомелем поветов, уездов, волостей и т. д. (Любечский повет ВКЛ, Стародубский уезд России, Чечерская, Стрешинская и другие волости) извне подтверждают и уточняют уже намеченные границы.

На первом этапе работы с обнаруженными в источниках названиями поселений применяется обыкновенный метод лингвистического соответствия. На современной карте в районе Гомеля отыскиваются населенные пункты с тождественными или близкими по написанию названиями. В дальнейшем справедливость этого, в общем-то, ненадежного метода во многих случаях подтверждается генетико-географическим методом и археологическими данными.

Безусловно, для рассматриваемого времени понятие «граница» весьма условно. Под гомельской границей следует понимать предел земель, относящихся к Гомелю, причем не всегда эти пределы соприкасались с владениями соседей. Также и московско-литовская граница на многих участках была условной. Характерно, что проведенная на карте граница могла и не отделять, скажем, территорию Гомельской волости от любечских земель, и между ними могли находиться пространства, никем не занятые, не освоенные и не колонизированные.

Регион Гомеля особенно ярко иллюстрирует процесс трансформации территории и границ отдельно взятой административно-территориальной единицы в связи с ее пограничным положением. Здесь шла наиболее ожесточенная борьба за утверждение своих геополитических интересов московской и литовской сторон.

Таким образом, цель данной работы — на конкретном примере Гомельской земли показать те изменения, которые произошли со сложившимися территориальными единицами в сравнительно короткое время в связи с их пограничным положением. Попутно будут решаться задачи локализации населенных пунктов, относящихся к рассматриваемому региону; реконструкции границ как межгосударственного уровня, так и внутренних, между волостями, уездами и т. д.; определения внутреннего состава Гомельской земли в разные периоды ее существования (до, в период и после московского управления); анализа содержания московско-литовских переговоров, материал которых помогает достигнуть поставленной цели и решить некоторые задачи. Отдельным очерком в работе, мало связанным с основным ее содержанием, представлен раздел, посвященный истории развития московско-литовского порубежья со времени первых контактов территорий двух великих княжеств до начала XVI в., то есть того момента, когда московские владения приблизились непосредственно к Гомельской земле.

Утверждение в первой трети XVI в. нового участка московско-литовской границы показательно тем, что он, хотя и с существенными изменениями, явился началом формирования государственных границ, которые в настоящее время разделяют Республику Беларусь, Российскую Федерацию и Украину. Определенная преемственность между событиями пятисотлетней давности и современным состоянием территориального устройства белорусского государства придает актуальность избранной теме исследования.

Представленная книга написана в переходное для исторической науки Беларуси время и в сложных для автора условиях. Тем не менее ощущение постоянной поддержки, заботы и сочувствия коллег и родных способствовало продолжению работы. Особую признательность выражаю рецензентам за внимательное прочтение рукописи книги и сделанные замечания и отдельно Михаилу Федоровичу Спиридонову за теплые слова и напутствие в дальнейшей работе по изучению древних белорусских земель, Валентину Федоровичу Голубеву и Александру Борисовичу Довнару, всем сотрудникам Института истории НАН Беларуси, в дни моей тяжелой болезни ободрявшим меня и вдохновлявшим на продолжение работы над вторым изданием данной книги.

Глава 1

Формирование московско-литовской границы в XV — начале XVI в.

Прежде чем приступить к рассмотрению конкретных участков московско-литовского порубежья, необходимо дать общий обзор истории возникновения и развития территориальных связей Великих княжеств Московского и Литовского со второй половины XIV до начала XVI в. Таким образом будет легче разобраться в довольно сложных для восприятия территориальных изменениях, происходивших в отдельных регионах, сначала приобретенных ВКЛ, но затем постепенно уступаемых в московскую сторону.

Территории Великих княжеств Московского и Литовского долгое время лишь только соприкасались в отдельных местах. Формирование же общей линии московско-литовской границы происходит в начале XV в., когда Великое княжество Литовское приобрело на востоке обширную территорию, состоявшую из Великого княжества Смоленского с Вяземским княжеством и комплекса так называемых Верховских (Верхнеокских) княжеств. В итоге литовские владения плотно приблизились к московским и, таким образом, сложилась московско-литовская граница, просуществовавшая затем без существенных изменений почти столетие (до войны 1486–1494 гг.)[95].

Но и до этого времени между двумя государствами, проводившими активную политику собирания русских земель, возникали территориальные связи. С середины XIV в. интересы обеих сторон пересекались в Ржевской земле и на некоторых территориях в районе Верхней Оки (Серенск — совместное московско-литовское владение[96], Любутск и Козельск — кратковременные московские держания), шла борьба за влияние на разделявшие оба государства княжества (Смоленское и Брянское). Еще в середине XIV в. между московскими князьями Семеном Ивановичем, а затем Иваном Ивановичем, с одной стороны, и литовским князем Ольгердом, с другой стороны, были заключены соглашения, основным содержанием которых, очевидно, было распределение сфер влияния в русских землях[97]. Уже тогда, как утверждал князь Семен Иванович Ряполовский в конце XV в., было решено, «что при них прислухало к нашему государьству, к великому княжству (Московскому. — В. Т.), и к их государьству, к великому княжству Литовскому»[98]. Литовской стороне предлагалось вернуться к ситуации полуторавековой давности и на тех условиях заключить соглашение («по тому с ним (великим князем Литовским Александром. — В. Т.) хотим любви и докончанья и доброго пожитья»)[99]. Конечно, для московской стороны было весьма заманчиво возвратиться к тому положению, при котором Смоленск и Брянск находились в сфере ее господства[100]. Воспоминание об уже существовавшем некогда разграничении сфер влияния между Москвой и Вильной служило обоснованием московских претензий на многие земли ВКЛ. Характерно, что эти претензии действительно имели свое основание, опору на традицию, историческую реальность XIV в., и литовская сторона не могла их отрицать.

Во второй половине XIV в. при литовских правителях Ольгерде Гедиминовиче и Ягайло Ольгердовиче был составлен ряд договоров с московским великим князем Дмитрием Ивановичем, действовавшим совместно с удельным серпуховским князем Владимиром Андреевичем Храбрым[101]. Однако в дошедшем до нас договоре (1372 г.) совсем ничего не сказано о распределении территорий между двумя великими княжествами. В районах верховий Волги и Оки литовские и московские владения время от времени уже приходили в соприкосновение (Ржева, Серенск), существовали также определенные претензии обеих сторон на влияние в разделявших их русских княжествах и землях, однако как таковая московско-литовская граница в то время еще не сформировалась[102].

Известно о существовании договора Витовта с Василием I, который был заключен 4 сентября 1407 г.[103] Содержание его сохранилось лишь фрагментарно[104], но сложилось ошибочное убеждение, отраженное в «Хронике» Быховца и подхваченное Н.М. Карамзиным, о прохождении с того времени московско-литовской границы вдоль р. Угры[105]. На самом деле ничто не свидетельствует о такого рода территориальном размежевании между Москвой и Вильной в начале XV в., тем более что даже во второй половине XV в. московские владения занимали только низовья р. Угры[106].

Со второй половины XV столетия известны два московско-литовских договора, которые, по мысли исследователей, должны были определить пограничную линию между двумя крупнейшими государствами Восточной Европы. Но, к сожалению, за малым исключением, свидетельства о московско-литовском порубежье, как в соглашении от 31 августа 1449 г., так и в грамоте от 5 февраля 1494 г., практически отсутствуют. В свое время данное обстоятельство явилось предлогом для отказа от реконструкции московско-литовской границы второй половины XV в.

Так, замечательная исследовательница западной границы России XVI в. Нина Борисовна Шеламанова в предисловии к своему диссертационному исследованию писала: «Безусловно, отправной датой исследования следовало бы взять 1494 г. — год первого договора единого Российского государства с Литвой — «вечного мира» 1494 г. Однако источники не позволяют в настоящее время с необходимой точностью установить территорию западных российских областей в конце XV в. Но достаточно определенной западная граница России вырисовывается уже для начала XVI в. — по перемирию 1503 г.»[107]. Также и исследователи территории и границ ВКЛ второй половины XV в. (на это обратила внимание Н.Б. Шеламанова) не смогли обозначить его восточные рубежи более или менее определенно[108]. М.К. Любавский вообще не отобразил московско-литовскую границу середины и конца XV в. на своей карте к работе о территориальном устройстве и управлении ВКЛ[109], Я. Натансон-Лески — польский исследователь московско-литовской границы — считал, что «в настоящее время тяжело точно разграничить ее на карте»[110].

Таким образом, несколько поколений историков считали неразрешимой проблему реконструкции московско-литовской границы второй половины XV в. Исследователи, которые пытались очертить границу, исходили из единого подхода — отыскать все необходимые данные в тексте самих договоров. Но указанные документы в этом плане оказались малополезными. В них, за некоторыми одиночными исключениями, не найти необходимых ориентиров для точного фиксирования линии московско-литовской границы. Отсутствие подробной информации служило предлогом для отказа от дальнейшего исследования.

Чем же было вызвано на первый взгляд необоснованное молчание документов, из которых впервые можно узнать о существовании московско-литовской границы? Обычно межгосударственные соглашения богаты географической номенклатурой. В отношениях между двумя договаривающимися сторонами требовалась точность в определении общей границы. Неопределенность, двусмысленность того или иного пункта договора могла создать в дальнейшем предлоги к территориальным претензиям, привести к захватам, конфронтации и, наконец, войне. В этой связи содержание обоих договоров (1449 и 1494 гг.) может вызвать удивление. Присоединение к Москве из состава ВКЛ Вяземского княжества в 1494 г. должно было сопровождаться точным определением состава волостей последнего, перечислением вяземских князей, которые перешли вместе со своими вотчинами на сторону Москвы и т. д. Но этого мы не наблюдаем. Формулировка грамоты «Так же мне, великому кн(я)зю Алеександру, не вступатис(я) в тебе i в твоих детеи у вашу отчину, в город у Вязму, i в городы, i в волости, во вси земли i воды Вяземские, что к Вязме потягло, ни кн(я)зеи мне вяземских к себе не приимати»[111] выглядит совершенно недостаточной. Это сильно контрастирует с приведенной в документе выше делимитацией участка ржевской границы[112]. Но так кажется только на первый взгляд. Крайняя бедность основного источника по изучению московско-литовской границы второй половины XV в. в некоторых случаях была полностью обоснованной и свидетельствовала об отсутствии необходимости в обозначении точной протяженности той или иной территории, которая присоединялась к Москве или оставалась у Вильны. В случае с Вязьмой все объясняется просто: весь массив Вяземского княжества, целиком, без исключений перешел к Москве. Этот факт, между прочим, подтверждается в посольских речах такой фразой московских бояр, которые обращались к литовским послам: «ино Вязме всей пригож быти за нашим государем»[113]. Очевидно, что описание в договоре вяземской территории было излишним.

Таким образом, если есть убежденность в определенной компактности присоединенной к Москве территории, мы можем привлечь к изучению московско-литовской границы значительно большее количество источников, чем только две договорные грамоты. Целью становится определение территории и границ отдельных териториальных формирований в составе ВКЛ или Московского великого княжества. Возможности реконструкции московско-литовской границы второй половины XV в. значительно расширяются.

Кроме того, помня о целостности московских территориальных приобретений, по грамоте 1494 г. мы можем рассуждать не только о границе, которая была установлена во время заключения договора, но и о ней же применительно к более раннему периоду. Необходимо только отнять от владений Москвы ее новые приобретения. Определение западных и восточных границ одного Вяземского княжества позволяет проследить московско-литовскую границу на некотором протяжении до и после 1494 г. Однако нужно твердо знать о том, какие территории в конкретное время принадлежали Москве, а какие являлись новыми приобретениями, так как в тексте договора 1494 г. представлен сплошной перечень владений, признаваемых московскими.

Незнание географии региона может также привести к ошибочным выводам. Например, довольно легко можно отождествить такие рязанские населенные пункты грамоты 1494 г., как Рославль и Мстиславль, с городами с аналогичными названиями в глубине ВКЛ (что происходило довольно часто в трудах исследователей XIX в. и встречается иногда в современных исследованиях).

Первым договором, который определил существование московско-литовской границы и сферы влияния в восточноевропейском регионе двух крупнейших государств, было «перемирье вечное» от 31 августа 1449 г., которое было заключено между великим князем Московским Василием II Васильевичем и королем польским и великим князем Литовским Казимиром Ягайловичем[114]. Оба великих княжества (Московское и Литовское) только-только избавились от внутренних неурядиц, утвердили единодержавие и начали укреплять свое положение на международной арене. Безусловно, одним из главных мероприятий двух государств стало установление общей границы, с одновременной попыткой определения зависимых территорий.

Договор 1449 г. можно оценивать как своеобразный рубеж, после которого экспансия двух государств на восточнославянские земли приостановилась. Однако значение договора глубже. В нем декларировалось распределение сфер влияния между двумя крупнейшими государствами Восточной Европы. Приближалось завершение процесса объединения русских земель двумя центрами. В полной мере два лидера решали судьбу еще не присоединенных к их владениям независимых государств, которым было суждено стать добычей более мощных соседей.

В 1449 г. происходил определенный перелом в отношениях между двумя крупнейшими государствами Восточной Европы, когда стремление к дальнейшему увеличению территории на запад (для Московского великого княжества) и восток (для ВКЛ) неизбежно вело к военному конфликту. До конца XV в. полномасштабных войн между Московским великим княжеством и ВКЛ, по существу, не велось. Локальные столкновения территориальных интересов (из-за Ржевской земли, верхнеокских земель и др.), естественно, возникали. Существовали и определенные, обоснованные традицией, претензии на некоторые русские княжества и земли. Однако долгое время между Москвой и Вильной существовал значительный буфер еще нераспределенных территорий. Поэтому в отношениях между ними господствовало стремление к союзу перед лицом общего врага — Орды. Союзные отношения были закреплены династическими браками. Некоторое время Московское великое княжество находилось в русле политики великого князя Литовского Витовта. Именно тогда Москва сдала свои позиции в Смоленске, Вязьме, Верхнеокских княжествах, фактически не вмешивалась в действия войск ВКЛ против Новгорода и Пскова. Наконец во второй четверти XV в. внимание обоих государств было отвлечено внутренними проблемами. И вот в 1449 г. произошли серьезные изменения политической ситуации в Восточной Европе. Два крупнейших государства упорядочили свои отношения и распределили сферы господства. В дальнейшем, как выяснилось, далеко не все условия «вечного» мира исполнялись, и прежде всего московской стороной. Связано это с многочисленными причинами, одна из которых — недостаточное внимание центральной литовской власти к своим восточным рубежам, пренебрежение Казимиром IV интересами ВКЛ.

Распределение зон московского и литовского влияния в Восточной Европе в некотором смысле остановило и завершило процесс объединения русских земель Москвой и Вильной. По существу, договор 1449 г. не привел к значительным изменениям московско-литовской границы, он только очертил границу, которая существовала до этого. Точно описывался лишь небольшой неразграниченный до того момента участок Ржевской земли.

Необходимость твердого определения границ Ржевской земли стала актуальной, вероятно, только в середине XV в. До этого времени Ржев[115] часто переходил из рук в руки между Москвой, Вильной и Тверью[116]. Кроме того, внутренние непорядки в Великих княжествах Московском и Литовском во второй четверти XV в. долго не позволяли обратить внимание на пограничные вопросы. Неустойчивость владения Ржевом не способствовала стремлению к заботе о ее территориальном устройстве и границах.

Как выясняется, для реконструкции всего ржевского участка московско-литовской границы фрагмент грамоты 1449 г., повторенный в 1494 г., является недостаточным. Начальный и конечный отрезки этой границы отсутствуют.

Их помогают уточнить, казалось бы, второстепенные данные из посольских речей князя Тимофея Владимировича Мосальского (подробное описание захваченной вселукским наместником части соседней торопецкой волости Буец)[117], разводной грамоты великого князя Ивана III удельному волоцкому князю Борису Васильевичу (описание рубежа ржевской волости Вселук с новгородской волостью Лопастица)[118]. Таким образом, определяется место стыка литовской, московской и новгородской границ на северо-западе московских владений, доказывается обособленность (до 1478 г.) Ржевской земли от основной территории Московского великого княжества, выявляется специфика ржевской границы, которая проходила по заболоченной и лесистой местности, из-за чего даже в актах очерчивается только условно[119].

Вероятно, до 1449 г. западная ржевская граница не была установлена на уровне межгосударственных соглашений. Тем не менее уже до середины XV в. сложились «старые рубежи» Ржевской земли. Очевидно, официальное размежевание основывалось на традиционно существовавших представлениях о границах волостей Торопецкого повета, Бельского княжества с одной стороны и Ржевской земли (уезда) — с другой стороны. Поэтому с некоторыми оговорками обозначенную для второй половины XV в. границу можно перенести и на более раннее время. Спецификой ржевской границы оставалась ее неопределенность в связи с особенностями местности, которая не позволяла точно размежевать неосвоенные и никем не занятые земли.

Московско-литовская граница к 1494 г. претерпела изменения только в двух направлениях: в результате присоединения к Москве Вяземского княжества и по причине перехода на московскую службу со своими вотчинами ряда так называемых «верховских» князей (Воротынские, Одоевские и Белевские). Других территориальных изменений не произошло, однако также существенным было признание некоторых территорий за московским или литовским великими князьями. Отказ от претензий на влияние в Великом Новгороде, Великом Пскове, Твери, Переяславле-Рязанском, уступка ряда волостей совместного литовско-новгородского управления[120] литовским правителем Москве, безусловно, имели большое значение. Сами же территориальные потери ВКЛ в первую войну с Московским великим княжеством не были значительными, хотя бы в сравнении со следующей войной 1500–1503 гг., когда была потеряна огромная территория, в которой некоторые исследователи видят треть территории всего государства.

Карта 1. Ржевский участок московско-литовской границы во второй половине XV в.

Территория, которую приобрела Москва, имела важное стратегическое значение. Занятие верховий р. Днепр, продвижение к истокам рек Оки и Угры создавали плацдармы для дальнейшего наступления на земли ВКЛ. Была разрушена первая линия обороны ВКЛ, сметены со своих владений пограничные князья, которые были ориентированы на противостояние возможному московскому наступлению. Надежда на активное сопротивление вяземских и верхнеокских князей не оправдалась, и новая граница после 1494 г. оказалась под сильной угрозой. Оборонительный рубеж вдоль р. Угры в основном сохранялся, но уже не было лиц, которые были бы способны обеспечить его защиту.

Наиболее крупным и территориально целостным приобретением Москвы в 1494 г. стало Вяземское княжество, которое с 1403 г. находилось в составе ВКЛ.

Вяземское княжество почти столетие определяло восточную границу ВКЛ, причем граница эта была, вероятно, очень стабильной, так как до момента захвата московскими войсками воеводы Данилы Щени (зима 1493 г.) на вяземском ее участке не известно никаких изменений. Между тем не сохранилось ни одного документа, который очерчивал пределы Вяземского княжества. Договор о «вечном» мире 1494 г., в соответствии с которым Вяземское княжество отходило к Москве, не дает представления о границах территории, которая отрывалась от ВКЛ. В этой связи интересна параллель с присоединением к Москве Смоленска. Границы его территории определялись в перемирной грамоте очень точно. И связано это с тем, что Смоленская земля не полностью переходила под московскую власть. Вяземское же княжество, как было сказано выше, единым массивом было присоединено к Москве.

Таким образом, несмотря на целостность вяземских земель и долговременную устойчивость вяземских границ, определение последних — дело довольно сложное. При выявлении вяземских границ необходимо прежде всего обратиться к исследованию размещения вотчин многочисленных местных землевладельцев (собственно Вяземских, Крошинских, Бывалицких, Козловских, Жилинских, Глинских). Затем необходимо уточнить границы вяземских земель путем определения соседних с вяземскими территорий княжеств и земель.

Можно высказать осторожное предположение, что наделение вяземскими землями верных великому князю Литовскому людей осуществлялось целенаправленно с расчетом обеспечить оборону крайних восточных пределов государства. Поэтому мы и видим вотчины пана Ивана Ходкевича (волость Рогачев)[121], князей Крошинских (волости Тешинов, Сукрумна, Ольховец, Надславль, Лела, Отъезд)[122], Глинских (волости Турье, Судилов, Шательша)[123], на самой границе с московскими Ржевской, Тверской и Можайской землями[124].

Вероятно, к 1486 г. (началу первой московско-литовской войны) на можайско-вяземском участке московско-литовской границы не было никаких контактов. Если между литовскими (смоленскими) и тверскими владениями шло активное взаимодействие (что отразилось в договорных грамотах)[125], то между московскими (можайскими) и литовскими землями долгое время, вероятно, попросту не было соприкосновения. Посол германского императора в Москву Сигизмунд Герберштейн утверждал, что «во времена Витольда владения государей московских простирались на пять-шесть миль за Можайск» («…на шесть миль не доходили до Можайска»)[126]. В то же время известные литовские владения в этом регионе (волости в районе р. Гжать, принадлежавшие князьям Крошинским) размещались на значительно более далеком расстоянии от Можайска.

Ситуация, возможно, изменилась в 1473 г., когда Можайск неожиданно получил в удел московский князь Андрей Васильевич[127]. Он (а может быть, и до него удельные князья Андрей Дмитриевич Можайский (1389–1432), Иван Андреевич (1432–1454), Юрий Васильевич Дмитровский (1462–1471) проводил активную колонизационную политику и довольно быстро продвинулся к литовским владениям. Вероятно, вплоть до территории, непосредственно занятой подданными ВКЛ, князь Андрей не нашел сколько-нибудь полезных в хозяйственном отношении земель. Здесь господствовали леса и болота[128]. Непосредственный контакт с территорией ВКЛ князя Андрея Васильевича не только не остановил, а, наоборот, придал энергии, так как теперь появилась возможность заселять и присоединять к своим владениям уже освоенные земли. Очевидно, в других частях своего удела (Углич, Бежецкий Верх, Звенигород и др.) князь не мог так активно увеличивать свои владения. Здесь же вмешательство в дела соседнего государства могло быть, во-первых, согласовано с центральными властями, а во-вторых, остаться безнаказанным со стороны администрации ВКЛ. Все, что смогли сделать князья Крошинские, на вотчину которых и был направлен интерес московского удельного князя, — это жалобы, отразившиеся в посольских речах[129]. Наступление Московского великого княжества развивалось так быстро, что князья Крошинские, после того как потеряли одни свои владения, успели приобрести другие (в районе р. Угры), но вскоре лишились и их.

Карта 2. Вяземское княжество в XV в.

Характерно, что, только продвинувшись к вяземским землям, московская сторона начала предъявлять на них претензии, как на исконные можайские земли[130]. Ряд волостей был объявлен тянущим к Можайску, и тем самым планы захватов приобретали легитимный характер с опорой на традицию, старину. Вскоре в составе можайских обнаруживаются волости, которые еще совсем недавно составляли массивы владений князей Крошинских, Глинских, Вяземских[131].

По-другому объясняется отсутствие в грамоте 1494 г. точного определения вотчин многочисленных верхнеокских князей, которые служили московскому или литовскому великим князьям. Каждый землевладелец хорошо знал границы своих владений, при этом центральная власть имела к ним разное отношение: от пожалования «до господарской воли» до только номинального контроля. Как бы то ни было, обозначение в договорной грамоте только имен самих князей, а то и просто перечисление титулов князей было достаточным.

Характерно, что все спорные владения, а также различные наезды, захваты, грабежи вотчин верхнеокских, вяземских и других князей были зафиксированы в посольских книгах, которые дошли до нашего времени. Владения князей Мезецких, Воротынских, Вяземских и т. д. по данным из них представляются довольно подробно. Однако, к сожалению, распределить владения, например, между князьями Мезецкими практически невозможно. А это важно для определения московско-литовской границы 1494 г. Дело в том, что Мезецкие разделились, и часть их продолжала служить великому князю Литовскому, а часть — великому князю Московскому. При этом сам центр их владений г. Мезецк (Мезческ, Мещовск) управлялся совместно. Очевидно, что участок границы, который проходил через мезецкие земли, не мог быть стабильным. Положение в среде мезецких князей усложнялось тем, что часть из них находилась в московском плену (князья Семен Романович и Петр Федорович). В соответствии с договором 1494 г. московский великий князь обязался отпустить в Мезецк «на их отчину» упомянутых князей, а сами они получили право решать, кому будут служить[132].

Таким образом, весь массив вотчин мезецких князей необходимо обозначать на карте в качестве совместных владений Великих княжеств Московского и Литовского. Граница в районе Мезецка самим договором не была определена.

Распространение московской власти на верховья Оки во многом зависело от позиции местных землевладельцев[133]. Даже военный захват не гарантировал присоединения территории к Москве. Так, московские походы 1492–1493 гг. затронули такие города, как Любутск, Мценск, Мезецк, Серпейск, Мосальск, Опаков. Большинство из них, за исключением Мезецка и Серпейска, было сожжено. Однако ни один из князей Мосальска не перешел на службу к великому князю Московскому[134], а три других сожженных города (Любутск, Мценск, Опаков) не принадлежали удельным князьям, а управлялись великокняжескими наместниками или частными владельцами. Присоединения их к Москве в 1494 г. не произошло. У Опакова была занята только часть территории его волости, которая заходила на левый берег р. Угры[135]. Таким образом, выравнивался участок границы, естественным обозначением которой именно теперь на более значительном расстоянии служила р. Угра.

Как видим, те территории, в которых московская власть не имела достаточно твердой опоры, оставлялись, возможно временно, с дальнейшим расчетом, за ВКЛ. Так, даже Любутск, окруженный теперь со всех сторон московскими владениями и оказавшийся, таким образом, эксклавом (владением одного государства, со всех сторон окруженным территорией другого государства), был признан отчиной великого князя Литовского Александра[136].

С другой стороны, переход на московскую службу того или иного пограничного князя не гарантировал распространения новой власти на все его владения. Воротынские князья, которые владели огромным массивом земель вдоль течения р. Угры, после перехода на сторону Москвы практически все потеряли, даже несмотря на то, что эти земли являлись их вотчинными владениями. Вообще же в обороне границ государства на князей Воротынских правительство ВКЛ, очевидно, делало определенную ставку, которая в итоге не оправдалась.

Новосильские князья (а прежде всех воротынские князья, как старшие в роде) заняли среди литовской аристократии привилегированное положение. Об этом свидетельствуют их участие в Луцком и Трокском съездах, намечавших коронацию Витовта, династические связи со значительнейшими литовскими княжескими родами. Литовские правители стремились превратить воротынских князей в своих надежных вассалов. Не случайными поэтому выглядят многочисленные земельные пожалования князьям Воротынским, которые давали Казимир IV и Александр Казимирович, «чинячи их собе слугами»[137]. Характерна география этих пожалований — территории, примыкающие к рекам Оке и Угре, и смоленские земли. Владения князей Воротынских заняли практически все течение реки Угры (не только напротив московской территории). Лишь в нескольких местах (в районе Лучина-городка, Нижней Волсты, Опакова) эти владения переходили на левую сторону Угры. Вообще, новая отчина князей Воротынских была значительно большей, чем их старое родовое владение вокруг города Воротынска.

Наиболее интегрирован во внутреннюю жизнь ВКЛ был князь Федор Львович Новосильский и Одоевский. Он был женат на дочери литовского князя Корибута (Дмитрия) Ольгердовича Марии, внучке Ольгерда. Именно Федор Львович 20 февраля 1442 г. заключил договор с великим князем Литовским Казимиром от имени всех князей Новосильских, являясь старшим в роде новосильских князей[138]. С 1448 г. он именовался по своему владению князем Воротынским[139]. В 1448 г. князь Федор явился посредником своего зятя можайского князя Ивана Андреевича в обращении последнего к великому князю Литовскому Казимиру с просьбой способствовать занятию московского престола[140]. В феврале 1447 г. князю Ф.Л. Воротынскому было пожаловано несколько волостей «у Смоленскои державе» (Городечна, Сколуговичи, Ужеперед, Ковылна, Демена с Снопотцом), а также Немчиновский двор в Смоленске в отчину[141]. Демена князю Федору Воротынскому подтверждалась в 1448 г.[142] В том же году князь Федор стал наместником в Козельске[143]. 28 марта 1455 г. отчинные владения князя Федора Воротынского становились таковыми и для его детей («дали есмо ему у вотчину и его детемъ»)[144]. К уже упоминавшимся волостям добавились Краишина («по обе стороне Высы реки»), Кцинь, Озереск, Перемышль, Логинеск[145]. Последним пожалованием князю Федору стала волость Лучин, полученная, «коли царь былъ на Угре», то есть в 1480 г.[146] Волости первого пожалования (1447 г.) с Лучином и появившиеся позже вместе с подтверждаемыми (1455 г.) разбиваются на два довольно далеко отстоящих друг от друга массива земель. Волости Городечна, Ужеперед, Ковылна, Демяна, Снопот, Лучин располагались у самого верховья реки Угры, в то время как Крайшина, Кцинь, Озереск, Перемышль и, вероятно, Логинеск примыкали непосредственно к Воротынску и, вместе с находившимся южнее их Козельском (в котором наместником был также князь Воротынский), составляли единое целое в низовьях Угры. Очевидно, добавление к владениям воротынских князей смежных с ними, только в 1455 г. захваченных земель, свидетельствовало в достаточной мере о доверии со стороны великокняжеской власти в отношении к своему вассалу, о чем и было заявлено жалованной подтвердительной грамоте: «а узревши его верную службу к нам то учинили»[147].

Постепенно пространство между верховьем и устьем реки Угры заполнялось новыми владениями князей Воротынских. После смерти князя Федора Воротынского (между 1480 и 1492 гг.) его сын Семен получил от Казимира IV волость Мощин в среднем течении реки Угры[148]. Всего же до отъезда в Москву (1492 г.) князь Семен Федорович в своих руках сконцентрировал практически все течение реки Угры (в основном ее правобережную сторону). Ему принадлежали города Мосальск с волостями Путогино и Недоходово, Серпейск с волостями, Бышковичи с волостями по Угру, Залидов с волостями по Угру, Опаков с волостями по Угру, Городечна с волостями, Лучин с волостями[149]. Кроме того, князь Семен держал волости смоленского владыки (Любунь, Ближевичи, Печки)[150]. Мосальск с волостями незадолго до того был отчиной князя Тимофея Владимировича Мосальского[151].

Владения других воротынских князей были значительно меньшими. Дмитрий Федорович держал волости Фоминичи, Погостищи, Лугань, Местилов, Куинь (Кцинь?), Хостци, Орень, Борятин[152]. Эти волости были разбросаны между реками Болвой (приток Десны) и Окой и тянули к Смоленску, Мезецку и Козельску. Последний был дан в держание князю Дмитрию Воротынскому 12 марта 1488 г.[153] Князю Ивану Михайловичу Воротынскому (еще в 1487 г. перешедшему на сторону Москвы) принадлежали волости Тарбеев, Олопов и Озереск[154]. Все три волости считались перемышльскими и находились юго-западнее Перемышля. Очевидно, всеми ими владел еще князь Федор Львович Воротынский.

Длинная полоса владений воротынских князей, протянувшаяся вдоль правого берега реки Угры, представляла собой первую линию обороны ВКЛ со стороны Московского великого княжества. Правительство ВКЛ сделало ставку в данном регионе именно на князей Воротынских, хотя уже до них территории, примыкающие к реке Угре, отдавались во владение литовского князя Михаила Евнутьевича Жеславского (Опаков, Бышковичи и др.)[155]. Только на небольшой отрезок нижнего течения реки Угры распространялась московско-литовская граница, однако все течение реки Угры превращалось в оборонительный рубеж ВКЛ. Таким образом, даже после потери части владений (например, Вяземского княжества) река Угра могла продолжать выполнять функцию оборонительной линии на подступах к центральным землям ВКЛ.

События войны 1486–1494 гг. показали, что расчет на укрепление границы в районе реки Угры был правильным. Походы с московской стороны на Мезецк, Недоходов, Меск, Бышковичи, Лычино (1487 г.) следовали, очевидно, через реку Угру. Воротынск в 1489 г. выдержал осаду одиннадцати московских воевод[156], пересекших, вероятнее всего, реку Угру, а не два раза Оку. Сами воротынские князья из-за Угры совершали нападения на соседние медынские волости[157]. На втором этапе войны (1492–1494 гг.), когда в боевых действиях наряду с войсками местных князей были использованы великокняжеские силы, борьба шла за основные центры, укреплявшие литовскую границу в районе Угры (Серпейск, Мезецк, Опаков, Мосальск). В итоге территория правобережья Угры на участке московско-литовской границы контролировалась войсками Ивана III, но по условиям договора 1494 г. все пункты в этом регионе возвращались ВКЛ[158]. Московская сторона не могла быть уверена в прочности своих позиций в правобережье Угры, тем более что многие местные князья остались верны великому князю Литовскому[159]. Таким образом, московско-литовская граница по реке Угре почти на всем своем протяжении (кроме маленького района, принадлежавшего Воротынску) сохранялась. Более того, она продлевалась за счет вяземских земель и левобережной части волости Опаков, отошедших к Москве. Московско-литовская граница по реке Угре после 1494 г. выросла вдвое.

Карта 3. Верхнеокские княжества в XV — начале XVI в.

Создание заслона из владений воротынских князей стояло в одном ряду мероприятий по укреплению восточной границы ВКЛ. Учреждение ряда наместничеств в центре владений верховских князей (Мценск, Любутск и др.), в качестве своеобразных форпостов литовской власти, преследовало цель своеобразного цементирования территорий не всегда надежных вассалов. По словам М.К. Любавского: «Литовское правительство держало свои гарнизоны в этих городах частью для более успешной обороны границ, частью для удержания в повиновении подручных "верховских" князей»[160]. Сохранение в некоторой степени самостоятельных, по сути буферных, территориальных образований позволяло без вмешательства центральных властей, местными силами решать пограничные конфликты. Наконец, все пограничные княжества и земли в военно-административном отношении были подчинены Смоленску, образуя отдельный военный округ во главе со смоленским наместником[161]. Все местные князья со своими людьми составляли смоленское ополчение. И что характерно, даже города, до этого не относившиеся к Смоленскому княжеству (ликвидированному в 1404 г.), стали называться смоленскими «пригородами». В числе таких пригородов стали фигурировать и города, расположенные вдоль реки Угры (Бышковичи, Залидов, Опаков, Городечна, Лучин)[162].

Но в целом отношения центральной власти ВКЛ с периферией были построены на довольно непрочной основе. Ряд привилегий, сохранявшихся и вновь появлявшихся у пограничных князей, оставлял возможность отказа от службы великому князю Литовскому (послать великому князю Литовскому «отказ» или «целование королю с себя сложить») и перехода на службу к соседнему государю вместе со своими вотчинными владениями. Князья Одоевские, Воротынские, Мезецкие и др. беспрепятственно перешли на московскую сторону вместе со своими владениями. Более того, уходившие князья оказывали давление на своих родственников и, бывало, занимали их и чужие владения. Так, в декабре 1489 г. князь Дмитрий Федорович Воротынский «бил челом» в службу великому князю Московскому со своей и своего брата Семена отчинами (города Серенск, Бышковичи, волости Лычино и Недоходов)[163]. В 1492 г. князь Семен Федорович Воротынский по пути в Москву захватил города Серпейск и Мезецк, занял волости Великое поле (принадлежала Яну Гаштольду и тянула к Дорогобужу, а не к Вязьме, как указал М.К. Любавский[164]), Верхнюю Волсту (вотчину князя Василия Дерличина), Слободку и Мощиновичи (князей Афанасьевичей, но известно, что «селцо Мошенское» принадлежало князю Сеньку Глинскому[165]), Середее (отчина князей Жолтых)[166]. Вяземские волости Верхняя Волста, Слободка, Мощиновичи и, вероятно, Середее находились поблизости друг от друга в среднем течении р. Угры и составляли, видимо, единый массив земель. Огромные пространства с обеих сторон р. Угры, таким образом, были отданы под власть великого князя Московского.

Однако, несмотря на то что земли вдоль р. Угры были пожалованы воротынским князьям в вотчину, они, как и захваченные территории с левой стороны Угры (кроме входящих в состав Вяземского княжества), не были закреплены за Москвой по мирному договору Ивана III с Александром Казимировичем от 5 февраля 1494 г. Князья Одоевские, Воротынские, Перемышльские, Белевские объявлялись в стороне Ивана III и его детей «и з своими отчизнами, к вашему великому княжству»[167], но «…ни в Лучин, ни в Масалескъ, ни в Дмитровъ, ни в Жулин, ни в Лычино, так жо i в Залидов, i в Бышковичи, i во Ыаков по Вгруни» Иван III обязался «не вступатися ничим, i блюсти, и не обидети, ни под(ъ)искивати подо мною всее моеи отчины, великих княжствъ»[168]. Таким образом, князья Воротынские лишались всех своих владений и захватов вдоль р. Угры. Московско-литовская граница вдоль этой реки оставалась незыблемой. Но защищать ее было некому. Литовское правительство не рискнуло раздавать земли вдоль р. Угры, потерянные Воротынскими, снова в вотчину. Вдоль новой московско-литовской границы появились наместники: Ивашка Сопежич (с 1495 г. держал Дмитров «до живота»), Василий Сопежич (в 1494 г. владел Опаковом, в 1496 г. получил два села пустых в Мощине). «До воли» великого князя Литовского держал волость Городечну князь Федор Федорович Мезецкий[169]. В то же время бывшие хозяева волостей за р. Угрой, вероятно, стремились возвратить свои былые владения. Так, князь Семен Воротынский «засел» Бышковичи, Лычино, Вежичну, «взял» к Воротынску четыре залидовских села[170].

Таким образом, границы, которые были определены договором 1494 г., не приобрели стабильный характер, они только закрепили промежуточные результаты продвижения московской власти, которая почти беспрепятственно распространялась на земли ВКЛ. По мысли Н.Б. Шеламановой, опиравшейся на мнения Я. Натансона-Леского и К.В. Базилевича: «"Вечный мир" 1494 г. не только не разрешил территориального спора России и Литвы, но… еще более его обострил, так как к стремлениям России объединить земли Древней Руси прибавились еще обострившиеся споры верховских князей за свои вотчины, разделенные между Россией и Литвой. Иван III воспользовался и дальше этими спорами в своей объединительной политике»[171].

И вот в 1500 г. московско-литовская граница на всем своем протяжении попросту исчезла. На службу в Москву со своими вотчинами (хоть это и было запрещено договором 1494 г.) потянулись бельский князь Семен Иванович, оставшиеся верховские князья (Мосальские, Мезецкие), северские князья (Семен Иванович Можайский и Василий Иванович Шемячич и др.)[172]. Возможно, не все делали это добровольно. Но в условиях войны 1500–1503 гг. московская сторона, безусловно, доминировала.

Масштаб боевых действий в московско-литовской войне 1500–1503 гг. был настолько велик, что затронул все протяжение границы между двумя государствами. В результате войны вся восточная граница ВКЛ претерпела изменения. Великий князь Литовский Александр вынужден был уступить значительные территории, которые более чем полтора столетия входили в состав ВКЛ. Московско-литовская граница по договору о шестилетнем перемирии 1503 г. приобрела на всем протяжении новые черты, причем не всегда твердо установленные. Уже в ходе переговоров перед заключением перемирия в процессе делимитации границы происходила передача с московской стороны ряда волостей ВКЛ; граница выравнивалась и приобретала более определенный характер. Через некоторое время, в 1508 г., снова произошло усовершенствование границы, в результате чего был не только ликвидирован выступ в глубину Смоленской земли со стороны новых московских владений, но и были переданы литовской стороне очень важные для нее в стратегическом отношении территории (по обеим сторонам р. Днепр в районе Любеча).

Вопрос о площади потерянной в результате войны 1500–1503 гг. ВКЛ территории необходимо считать дискуссионным. Эта территория складывалась из следующих частей: 1) не разделенных между Москвой и Вильной владений мезецких князей; 2) территорий, лишь номинально принадлежавших ВКЛ, а фактически являвшихся владениями Большой Орды и Крымского ханства, периодически использовавшихся в качестве кочевий (Поле); 3) земель, захваченных Москвой еще до начала войны (Пуповичи и др.); 4) владений северских и прочих князей, перешедших добровольно или под давлением на сторону Москвы, и 5) господарских наместничеств.

Таким образом, не следует преувеличивать масштаб территориальных потерь ВКЛ, как минимум треть которых к началу 1500 г. ему фактически не принадлежала. Кроме того, несмотря на значительность площади, потерянные территории представляли собой регион с низкой плотностью населения, по экономическому развитию отстававший от центральных областей ВКЛ и к тому же частично находившийся во владении удельных князей. Однако следует признать, что стратегически потери ВКЛ были весьма ощутимы. Для Московского великого княжества открывались широкие возможности военных действий непосредственно на основной территории ВКЛ, нависла угроза над важнейшим стратегическим, военным и экономическим центром региона — Смоленском. Кроме того, на короткое время Москва захватила ключевые пункты на реках Сож и Днепр (соответственно, Гомель и Любеч), позволявшие контролировать процессы, происходившие в ВКЛ, на значительном пространстве и открывавших перспективу для укрепления московского господства на территории не только к востоку, но и к западу от Днепра.

Территории, захваченные московскими войсками в 1500–1503 гг., были значительнее тех, которые в итоге были признаны за Москвой по договору 1503 г. В силу определенных причин в два этапа (в ходе переговоров 1503 г. и по договору 1508 г.) некоторые земли вернулись в состав ВКЛ. Прежде всего, на смоленском направлении выравнивалась граница путем уступок Литве тех волостей, в которых московская власть не могла на тот момент закрепиться. Официально великий князь Московский «поступался» рядом волостей «для первого свойства со государемъ съ вашимъ»[173]. Были возвращены (или, по крайней мере, заявлены как возвращенные) ВКЛ такие древние смоленские волости, как Ельна, Руда, Щучья, Ветлица, а также чрезвычайно важные в стратегическом отношении витебские волости Свято и Озерище.

Договорная грамота 1503 г. о шестилетнем перемирии имела как будто совсем иной характер, чем договор 1494 г. В ней точно и последовательно обозначались пограничные пункты с обеих сторон. При перечислении, например, полоцких волостей назывались только те из них, которые находились на пограничье и на которые могла претендовать противоположная сторона. Таким образом, реконструкция московско-литовской границы 1503 г. не представляется сложной. Большинство волостей было локализировано исследователями, граница более-менее точно нанесена на карту. Однако наблюдений за динамикой территориальных присоединений к Москве не было сделано, так же как не была рассмотрена эволюция административно-территориального деления в Московском великом княжестве в связи с новыми земельными приобретениями.

Договору 1503 г. также отчасти присущи определенная неразбериха и умолчания. Так, ряд волостей князей Крошинских (Залоконье, Волста [Нижняя], Клыпино, Нездилово, Чарпа, Головичи), очевидно, был присоединен к Москве в ходе военных действий 1500–1503 гг. Однако в договоре ни одна из волостей князей Крошинских не была упомянута. Причиной тому являлся, видимо, тот факт, что указанные волости уже не являлись пограничными (находились в верховье и среднем течении р. Угры), а грамота преимущественно фиксировала волости, которые маркировали новую московско-литовскую границу в рамках процесса делимитации. Кроме того, некоторые пограничные волости попросту выпали из внимания составителей договора, что в дальнейшем стало предлогом для новых территориальных претензий со стороны Москвы.

Тем не менее в договоре 1503 г. впервые с большой точностью была обозначена московско-литовская граница. Однако сам текст грамоты 1503 г. не нужно воспринимать как новое явление. Так, в грамотах 1449 и 1494 гг. тоже был обозначен участок границы, который до этого времени попросту не существовал, не был определен (район Ржевской земли). А к 1503 г. сложилась новая граница почти на всем протяжении соприкосновения московских и литовских владений. Ни одна территориальная единица, оказавшаяся на пограничье, не была целиком присоединена к Москве. Отсюда возникала необходимость подробного обозначения новой границы, которая прошла сквозь издавна существовавшие, исторически сформировавшиеся устойчивые регионы.

Правда, один (и довольно значительный) отрезок новой московско-литовской границы в грамоте 1503 г. остался фактически без освещения. Территория на восток от Днепра, между городами Киев, Черкассы с литовской стороны и Чернигов, Новгород-Северский, Путивль с московской стороны, осталась неразграниченной. В дальнейшем обозначенный регион стал местом длительного пограничного конфликта, и в результате именно там сформировалась этническая граница между русским и украинским народами. На момент же составления грамоты большая часть региона только формально входила в состав ВКЛ, а потом Московского великого княжества и являлась частью Поля — слабо освоенного и не возделанного людьми пространства, места татарских кочевий.

Для договора 1503 г. характерно перечисление волостей сразу для нескольких городов вместе, что может свидетельствовать о том, что новая власть нарушила устоявшееся административное деление ВКЛ, при этом в рамках Московского великого княжества нового деления еще не сложилось. Целый список волостей придан к городам Чернигову, Стародубу, Путивлю, Рыльску, Новгороду-Северскому, Гомелю, Любечу, Почепу, Трубецку, Радогощу, Брянску. Отдельным списком перечислены волости, принадлежащие Мценску, Любутску, Серпейску, Мосальску.

Из тех волостей, что закреплялись за Москвой, был искусственно сформирован Дорогобужский уезд[174]. В составе Дорогобужского уезда оказалось 28 волостей(!), отнятых в основном у Смоленска.

Также ряд волостей был отколот от своих исторически сложившихся центров, но не был причислен к соседним, уже московским центрам. Поэтому некоторым волостным центрам было придано значение городов, а к ним, соответственно, были приписаны волости. Так, полоцкие волости Березай, Невель, Усвая, Ловец, Веснеболого были присоединены к выделенному из состава полоцких же волостей Острею (Острию)[175].

Таким образом, в грамоте 1503 г. мы наблюдаем ломку сложившегося административного деления ВКЛ и при этом замечаем первые попытки создания новых административно-территориальных единиц в составе Московского великого княжества (с центрами в Дорогобуже и Острие). Однако складывание нового устройства в недавно присоединенных к Москве землях только начиналось.

Дипломатическую борьбу, подкрепленную до этого военными действиями, за территории к западу от московско-литовской границы 1494 г. хорошо характеризует предлагаемая ниже таблица (табл. 1). В ней в первом столбце перечислены волости, список которых представили литовские послы московским боярам. Согласно этому списку можно реконструировать административно-территориальное деление восточной части ВКЛ накануне войны 1500–1503 гг. Во втором столбце обозначены те волости, которые были признаны московской стороной принадлежащими ВКЛ. Рядом, в третьем столбце, дается информация о том, к какому административному центру были прикреплены приобретенные Москвой волости или кто конкретно ими завладел. В основном это мотивация их принадлежности к некоторым иным (не оставшимся за ВКЛ) центрам, отходящим к Москве. Наконец, в четвертом и пятом столбцах отражены результаты переговоров, включенные в условия договора о перемирии 1503 г. При этом в пятом столбце, где фигурируют волости, закрепленные за Москвой, обозначена и их новая административная принадлежность. В таблице не указаны волости (Елна, Ветлица, Руда, Щучья, Свято, Озерище), которыми завладел Иван III, но уступил их литовской стороне.

Таблица 1. Московско-литовское порубежье в начале XVI в.

Как видим, масштаб московского завоевания значительно превышал в итоге закрепленные за Москвой территории. Однако часть волостей была возвращена в состав ВКЛ. Эта уступка без опоры на карту может показаться естественной, связанной со стремлением сгладить границы или невозможностью укрепиться в ряде волостей. Однако, как выясняется, именно передача ВКЛ перечисленных выше волостей как раз и создавала два выступа вглубь территории ВКЛ (волость Буйгород) и Московского великого княжества (Свято, Озерище). Для возврата ВКЛ части уже захваченной территории должны были быть серьезные причины. Очевидно, в некоторых волостях московская власть встретила активное сопротивление местных землевладельцев и литовских войск, в результате чего признала свою неспособность в них закрепиться. Это были волости, прочно интегрированные в состав ВКЛ, из внутренних пределов государства. Характерно, что даже после московско-литовской войны 1507–1508 гг. «вечный мир» 1508 г. закреплял за ВКЛ территории, выравнивавшие границу не в пользу Москвы (волость Буйгород), хотя войска последней снова захватили те смоленские волости, которые уже были возвращены в 1503 г. Таким образом, определяется регион, в котором за короткий срок была сформирована новая линия обороны ВКЛ, довольно долгое время противостоявшая московскому натиску.

Только в 1514 г., со взятием Смоленска, московско-литовская граница отодвинулась дальше на запад, что вынудило власти ВКЛ искать новые возможности для создания линии обороны, которая была бы противопоставлена мощному соседу. В результате перемирия 1522 г. московско-литовская граница приобрела стабильный характер, а с 1537 г. (после возвращения великому князю Литовскому Гомеля и передачи Москве Себежа) законченный вид. Рассмотрению трансформации московско-литовской границы в районе Гомеля и будет посвящена основная часть данной работы.

Глава 2

Гомельская волость до конца XV в.

Прежде всего необходимо обратить внимание на те упоминания населенных пунктов, тянущих к Гомелю, которые относятся ко времени, предшествующему присоединению города к Московскому великому княжеству (1500 г.). В этом случае есть возможность выделить ту часть исконно гомельских поселений, которые составляли территорию Гомельской волости до ее существенной трансформации, произошедшей в связи с формированием под московской властью новой административно-территориальной системы.

До XV в. в источниках не было упомянуто ни одного населенного пункта Гомельской земли, хотя уже из летописной статьи 1142 г. известно, что окрестности Гомеля были плотно заселены. В тот год князь Ростислав Мстиславич со смоленским войском шел в Киев, но, узнав, что черниговские князья Ольговичи сражаются против его дяди и брата у Переяславля, «поиде на волость ихъ и взя около Гомия волость ихъ всю»[176]. Здесь имелась в виду вся совокупность владений Ольговичей — Черниговская волость, а около Гомеля была разграблена часть этой волости. Тем не менее уже для XII в. историки выделяют в составе Черниговского княжества ряд территориальных административных единиц, среди которых называют Гомийскую волость[177].

До 1142 г. Гомель в письменных источниках не упоминался. Однако существует стремление связать с его окрестностями событие, произошедшее более чем на полтора столетия ранее, — так называемую Песчанскую битву 984 г. Если верить летописи, в этом году князь Владимир Святославич отправил своего воеводу с характерным именем Волчий Хвост на покорение радимичей. Последние были встречены на р. Пищане (именно в таком написании) и побеждены[178]. Так было завершено покорение еще одного славянского племенного объединения, с этого времени прочно вошедшего в состав Древнерусского государства.

Споры о месте битвы ведутся давно, причем господствующим стало представление о нахождении летописной р. Пищаны недалеко от Пропойска (современный Славгород) у р. Сож. Справа в последнюю втекает небольшая речка Писчана[179]. Однако одна лишь лингвистическая близость названия не могла удовлетворить исследователей. Слабость традиционного варианта места битвы заключалась в его отдаленности от южного рубежа расселения радимичей: ведь встречали воеводу князя Владимира явно не в глубине своих земель, а где-то у их начала. Исходя из такой логики О.А. Макушников выдвинул свою, безусловно, выгодную для него — исследователя Гомельщины, но при этом тщательно обоснованную гипотезу. Прежде всего, исследователь сделал вывод о непременном нападении Волчьего Хвоста на Гомий — южный форпост земли радимичей, миновать который или оставить у себя в тылу нельзя было ни в коем случае, а затем обратился к реконструкции сухопутного пути из Руси на север (от Киева через Чернигов на Гомель). Методика локализации древней дороги как будто не вызывает возражений (хотя за тысячелетие ландшафт мог сильно измениться), однако привязка места битвы к встречающемуся на линии дороги ручью Песошеньке (мелкий приток р. Терюхи, впадающей слева в Сож южнее Гомеля)[180] сомнительна. Отождествить р. Песошеньку (варианты: Песочанка, Песочна) с летописной Пищаной (автор зачем-то последовательно называет ее Песчаной) можно только при очень большом желании.

Между тем подобная же методика привела исследователя Брянщины В.В. Крашенинникова к еще одному варианту локализации места битвы. В районе прохождения восточной границы радимичской территории была замечена р. Пищань, впадающая в р. Десну южнее Выгонич[181]. При этом автор исходил из вероятности передвижения киевского войска по воде (рекам Днепр и Десна), что действительно предпочтительнее перед перемещением по суше.

Таким образом, ввиду некоторых изъянов гипотезы О.А. Макушникова и существования альтернативных довольно обоснованных точек зрения нельзя с убежденностью относить событие 984 г. к истории Гомельской земли.

После 1142 г. Гомель еще несколько раз упоминался в источниках, но уже без связи с окружающей местностью. В качестве города «Гомій» назван в «Списке русских городов дальних и ближних» конца XIV в.[182] В так называемых «западнорусских летописях» сохранилось известие, что в конце XIV в. «в Литве держал Новъгородок князь Федор, и к тому еще Гомеи»[183]. Речь идет о князе Федоре Кориатовиче, который владел Подольской землей, но не пожелал «князю великому Витовту с Подолскою землею слоужити»[184], за что в 1493 г. был лишен своих владений. До 18 января 1401 г. великий князь Литовский Витовт передал кроме прочего своему брату Сигизмунду Кейстутовичу замок Гомей («castro, qui nomen Hoymi») вместе с местом Речицей («item quondam loco dicto Ryczhicza»)[185]. В так называемом «Списке городов Свидригайло», датируемом 1432 г., также замечаем Гомей (Homey)[186].

Как раз с деятельностью Свидригайло Ольгердовича связано косвенное указание источника на существование трех гомельских сел — Даниловичи, Дуровичи и Волосовичи. В апреле 1483 г. король польский и великий князь Литовский Казимир с панами-радой рассматривал судебное дело между князьями Андреем и Семеном Ивановичами Можайскими, с одной стороны, и полоцким наместником, паном Богданом Андреевичем, — с другой[187]. В итоге села были присуждены пану Богдану[188]. Князья признались, что их отец, Иван Андреевич Можайский, взял те села себе после смерти родителя пана Богдана — Андрея Юковича (Саковича)[189], которому дал владения «князь Швитригайло»[190].

Когда Свидригайло распоряжался гомельскими селами — вопрос спорный. Теоретически это мог быть период его короткого правления в Вильне (1430–1432 гг.)[191] или время фактического владениям им Северской землей (1432 — конец 30-х гг. XV в.)[192]. Но также необходимо вспомнить еще один эпизод из жизни князя, когда он «сделался верным слугою Казимира»[193] и получил от великого князя часть домениальных владений. В Книге данин 1440–1455 гг. Метрики ВКЛ[194] встречаем краткую запись (реестр): «Князю Швитригаилу Гомеи»[195]. Кроме того, здесь под отдельным заголовком «У Гомеи» было собрано несколько пожалований Казимира в Гомельской земле. Все они остались без датировок. Идущее за блоком гомельских пожалование Чагинским селом отнесено к 21 мая 11-му индикту, и при этом замечено: «Пр(иказал) сам корол». Таким образом, становится очевидным, что указанное отдельное пожалование было дано после 1447 г. (коронации Казимира) и, очень вероятно, относилось к 1448 г.[196] Впрочем, принимать за верхний хронологический рубеж случайно оказавшуюся рядом с гомельским блоком датировку для всех идущих выше пожалований вряд ли корректно[197]. Тем не менее другие определяющие данные отсутствуют.

Уточнить время распоряжения Свидригайло гомельскими селами позволяет наблюдение за судьбой Гомеля в середине XV в.

С 1440 г. Гомелем, видимо, владел новый великий князь Литовский Казимир. Но вот в феврале 1446 г. из Москвы в ВКЛ бежали активные сторонники свергнутого с престола и ослепленного великого князя Василия II — князья Василий Ярославич Серпуховский и Семен Иванович Оболенский[198]. Бежавший чуть позже Федор Басенок прибыл в Брянск (Дебрянеск), которым к этому времени вместе с Гомелем, Стародубом и Мстиславлем уже владел князь Василий Серпуховский. Брянск был уступлен князю Оболенскому и боярину Басенку, а сам Василий Ярославич остановился в Мстиславле[199]. Казимир, отдавая столь обширные владения лишившимся опоры князьям, очевидно, рассчитывал на какую-то политическую выгоду. Но, как бы то ни было, осенью 1446 г. все выходцы из Московского великого княжества дружно снялись, пошли к Пацину, потом Елне и в самом начале зимы покинули пределы ВКЛ[200]. На московский престол вновь был посажен Василий II.

Таким образом, в самом конце 1446 г. Гомель вновь вернулся к великому князю Казимиру[201] и, возможно, между самым концом 1446 — маем 1448 г. был пожалован Свидригайло[202]. Впрочем, если не обращать внимания на условно принятый временной рубеж, возможную датировку приобретения Гомеля нужно продлить до 10 февраля 1452 г. — даты смерти Свидригайло[203].

Следует обратить внимание также и на те гомельские пожалования, которые были розданы Казимиром до передачи Свидригайло самого города Гомеля. Виленским воеводой Довгирдом было зафиксировано пожалование двух владений: двора Хальче Гарману (Герману) Радивоновичу и села Пресно Евлашку Хурсовичу[204].

Кроме того, за подписью виленского воеводы и писаря Логвина пять человек в Новоселках были даны Бумонту[205]. Учитывая тот факт, что Довгирд умер в начале 1443 г.[206], для первого упоминания трех гомельских поселений остается короткий временной отрезок — 1440–1442 гг.

Хальч (Хальче) стал известен уже до указанного времени. В 1437 г. от Свидригайло вместо Сновска (в Черниговской земле на границе с Гомельской волостью) его получил Павел Мишкович, родоначальник Халецких[207]. Прозвище Халецких было образовано именно от названия нового владения[208]. С потерей в конце 30-х гг. XV в. в регионе власти Свидригайло, видимо, и Павел Мишкович на время лишился Хальча. Однако во второй половине XV в. Халецкие, вероятно, вернули свое владение[209].

Еще два гомельских поселения — Шерстино и Немковичи были отданы, согласно Книге данин 1440–1455 гг., Юшке Дранице за подписью писаря Кушлейки[210]. Наконец, тот же Шерстин, видимо после Юшки Драницы[211], снова жаловался Михаилу Монтовтовичу[212]. Время пожалования двух владений можно значительно уточнить, так как известно, что в начале 1445 г. «пан» Юшка Драница находился уже на московской службе[213]. В начале 1447 г. он погиб, участвуя в штурме Углича войсками великого князя Василия II[214]. Таким образом, первое упоминание еще двух гомельских поселений следует отнести к периоду между 1440–1444 гг.[215]

Вкраплениями между другими пожалованиями в Книге данин 1440–1455 гг. выглядят одиночные упоминания Гомеля («Гомъя»), связанные с какими-то владениями, названия которых, к сожалению, не указаны. Так, некоему Еску дается «свободка, отчина его у Гомъи»[216]. Возможно, «свободка» — имя собственное, но отождествить ее с конкретным населенным пунктом пока затруднительно. Еско, видимо, был крупным землевладельцем. В тексте Книги данин встречаем еще такой реестр: «Бумонъту у Гомъи село его, што был Еско подпросилъ Протасович подъ нимъ»[217]. Очень вероятно то, что Бумонту возвращалось его село уже после смерти Ески. Также возможно, что «Еско, местич смоленский» и Еско, гомельский землевладелец, — одно лицо. Среди пожалований «У Смоленску» Еско упоминается еще раз в связи с тем, что «того деи Еска в животе не стало», и сельцо, которое он держал, передавалось другому[218]. Данный реестр имеет датировку: 20 мая, 15 индикт. Следовательно, два гомельских владения, одно из которых могло называться Свободка, фигурировали в земельных отношениях между 1440–1452 гг.

К сожалению, больше упоминаний населенных пунктов Гомельской волости (повета) до конца XV в. в письменных источниках не встречается.

Таким образом, в круг известных по источникам XV в. населенных пунктов Гомельской волости входят: села Даниловичи, Дуровичи, Волосовичи (около 1447 г.)[219], Пресно, двор Хальче, Новоселки (1440–1442 гг.), Шерстино (Шерстин), Немковичи (1440–1444 гг.), возможно, Свободка (1440–1452 гг.).

Местоположение на карте большинства указанных населенных пунктов можно определить[220]. Только Волосовичи, Немковичи и Свободка остаются без уверенной локализации. История большинства поселений прослеживается по данным источников XVI–XVII в., их можно отыскать на картах XVIII–XIX вв., кроме того, археологические данные подтверждают их древность.

По отношению к первым известным гомельским поселениям вполне применим метод локализации географических объектов, разработанный М.В. Витовым. На первом этапе работы, конечно же, применялся обыкновенный метод лингвистического соответствия. Он сработал и при поисках села Волосовичи. Населенный пункт с идентичным названием был обнаружен на современной карте к северо-востоку от Чечерска на р. Покоть, правом притоке Сожа[221]. Характерно, что село Волосовичи с первой четверти XVI в. встречается среди чечерских сел[222]. Дальнейшее его существование тоже прослеживается. Село дожило до наших дней. Однако его местоположение и свидетельство источников о чечерской принадлежности все же подвергало сомнению проведенную локализацию. Глубокое знание О.А. Макушниковым территории Гомеля позволило ему прийти к другому выводу. В «Реестре ревизии господарской Гомейской волости» 1560 г.[223] было замечено село Волозковичи, которое, по мнению исследователя, и является тем гомельским селом Волосовичи, которое известно с XV в.[224] Находилось оно как будто совсем рядом с Гомельским замком и селом Волотовом, также упомянутым в «Реестре»[225]. О.А. Макушников решил, что село Волосовичи исчезло примерно в середине XVII в., правда, никаких подтверждений этому не привел.

Следует заметить, что в пространном документе, изобилующем описаниями границ гомельских сел с постоянным упоминанием смежных с ними владений, село Волозковичи названо лишь один раз. И это неудивительно. В более ранней публикации «Реестра» мы не встречаем села Волозковичи, на его месте находится «село боярское Волчковичи»[226]. Более того, при описании границ таких сел, как Юрковичи и Новоселки, часто упоминается село Волковичи (в публикации 1886 г.) или Волчковичи (в публикации 1853 г.)[227]. Владения трех сел были «спольными» между собой. И в той части «Реестра», в которой шла речь непосредственно о Волчковичах[228], подтверждается заявленное ранее соседство.

Некоторые земли села Волчковичи действительно располагались рядом с Гомельским замком. Так, принадлежавшая селу земля Поколюбицкое с сеножатями в 1560 г. была «на фольварок замковый зоставлено»[229]. В Инвентаре Гомельского староства 1681 г. названо село Поколюбичи (Pokolubicze)[230], которое можно отождествить с землей села Волозковичи. На карте Белицкого округа 1777 г. отмечен населенный пункт Покалюбичи[231], на Генеральном плане Белицкого уезда 1784 г. — деревня Пакалюбичи[232], а на карте-трехверстке 1860 г. — село Поколюбичи[233]. Современные Поколюбичи непосредственно примыкают к черте города Гомеля[234]. Однако близость земли села Волчковичи к городу не означала, что само оно находилось чуть ли не в его пределах и вскоре слилось с ним. Напротив, информация «Реестра» убеждает, что село Волчковичи находилось севернее Поколюбичей (Гомель к югу от них) в соседстве с селами Юрковичи и Новоселки, то есть в противоположной от Гомеля стороне (карта 4). Смежность владений Волчковичей с селами, близкими к городу (Плесо, Старое, Волотово), не отмечена источником.

Карта 4. Поселения Гомельской волости в XV в.

Имеются ли основания отождествлять Волчковичи-Волозковичи XVI в. с Волосовичами XV в.? Вероятность такая есть. Если согласиться с примерной локализацией села XVI в., то вместе с двумя другими селами XV в. (Даниловичи, Дуровичи) оно составило бы единый массив земель, крупную вотчину, что было бы вполне резонно для пожалования. При селе Даниловичи (тоже смежном с Волчковичами) упомянута пустошь Волосовщина[235], чье название, возможно, возникло под влиянием соседнего села. И наконец, может быть, все-таки не следует сомневаться в правильности написания села в форме Волозковичи, которое было отражено в Актах Виленской археографической комиссии и является очень близким к Волосовичам?

О местонахождении Немковичей и Свободки можно сделать лишь предположения. К востоку от Чечерска, у правого берега р. Беседь, притока Сожа, существует село Большие Немки. Кажется, что даже лингвистического соответствия между Немковичами и Большими Немками немного. Однако можно утверждать, что именно Большие Немки (есть еще Малые Немки на другой стороне р. Беседь) в XVI в. носили название Немковичей. В этом убеждает уникальный документ — «Описание дорог из Минска на Северщину», относящийся к 1534 г.[236] Согласно источнику третья дорога «з Менска на Северу» пересекала Сож ниже Чечерска у Залесья, шла к Бабичам, затем к Немковичам, под которыми «Бесед(ь) возитца»[237]. От Немковичей дорога шла к Верещакам, от последних — к Унуковичам, возле которых была переправа через Ипуть, и т. д.[238] Все перечисленные географические ориентиры можно легко отыскать на современной карте[239]. Между Бибичами и Верещаками у р. Беседь, с правой ее стороны, и находятся Большие Немки, которые, несомненно, следует отождествить с Немковичами «Описания» 1534 г.

Те ли это Немковичи, что известны с середины XV в. в составе Гомельской волости, сказать трудно[240]. Известно, что на юг и запад от Немковичей, занимая все пространство между реками Беседь и Сож, распространялись земли Чечерской волости[241]. В связи с этим можно сделать предположение, что в Книге данин 1440–1455 гг. Юшке Дранице давалось Шерстино в Гомельской волости, а Немковичи в соседней — Чечерской, но их поместили вместе под одним заголовком «У Гомеи» из-за территориальной близости и в связи с пожалованием одному владельцу. Но это наблюдение остается всего лишь гипотетическим.

Если же признать Немковичи на Беседи гомельскими для XV в., то, возможно, следует пересмотреть вывод и о чечерских Волосовичах, находившихся совсем недалеко к северо-западу от указанного пункта. Впрочем, источники XVI в. заставляют считать территории правобережья Сожа вплоть до левого берега его притока Беседи чечерскими и для времени, предшествующего московскому захвату Гомеля.

Свободка (если поселение с таким названием действительно существовало) может быть отождествлена со многими населенными пунктами. Названия Свобода, Слобода, Слободка встречаются очень часто. Выясняется, что многие из них были основаны уже в XX в. Только Слобода в Добрушском районе Гомельской области может быть соотнесена с древней Свободкой[242]. Но и это сомнительно.

Кажется возможным отождествить поселение XV в. со Слободкой (Слободой), известной по «Реестрам границ» первой четверти XVI в. и «Реестру ревизии господарской Гомейской волости» 1560 г. В первом случае напротив «панских» (любечских) Познаховичей называется гомельское село Слободка[243], во втором случае упоминается «село боярское Слобода, на границе Московской»[244]. Возможно, Свободка находилась между селами Рыловичи и Бобовичи, так как такова последовательность перечисления населенных пунктов в «Реестре» 1560 г. Но Рыловичи (современное Сновское в самом верховье р. Снов) и Бобовичи (у р. Узы, правого притока Сожа) находятся слишком далеко друг от друга. Очевидно одно: Слобода находилась в левобережье Сожа на границе с черниговскими землями. Тщательный поиск близких по звучанию названий привел к находке на карте-трехверстке 1860 г. населенного пункта Слобода, находившегося возле существующего и теперь села Деревины (по карте видно, что Слобода стала частью села Деревины)[245]. Сейчас в этом районе, вдоль речки Терюхи (левый приток Сожа), проходит белорусско-украинская государственная граница. Местоположение исчезнувшей к настоящему времени Слободы удобно и логично для обозначения рубежа древней Гомельской волости, но, к сожалению, больше ничем не оправдано. Следует только еще добавить, что локализация Свободки (Слободы) очень важна, так как от нее зависит определение значительного участка чернигово-гомельской границы, с 1537 г. ставшей государственной.

Что касается остальных гомельских поселений, известных с XV в., то все они располагались к северу от города Гомеля, вдоль правого берега р. Сож, в основном возле самой реки. Только Дуровичи несколько отрывались на запад от р. Сож и размещались в среднем течении р. Липы (правый приток Сожа), чуть южнее последней. Дальнейшее исследование покажет, что этот населенный пункт стоял у самой границы Гомельской волости.

Таким образом, расположение гомельских поселений XV в. не дает даже общего представления о территории волости того времени. Может быть, только часть пределов волости определяется течением р. Сож. Как далеко земли волости распространялись на юг от Гомеля, переходили ли на левый берег Сожа и насколько — это выяснить не удается.

Наблюдение за характером местности к юго-западу от сел Дуровичи, Даниловичи, Новоселки и вероятного местонахождения Волосовичей позволяет прийти к интересным выводам. Вплоть до р. Узы (правый приток Сожа) в этом районе располагалось огромное болото, известное из «Реестра» 1560 г. как Кобылье[246]. Существовавшее и в середине XIX в. Кобылье болото простиралось от села Волковичи (нижнее течение р. Узы, недалеко от Гомеля) на север до деревни Кунторовки[247]. В середине XVI в. оно занимало еще большую территорию — почти достигало Гомеля у села Плесо, фиксировалось возле с. Уваровичи (в районе р. Узы), подступало к Даниловичам и к землям села Хальч. Надвое болото разрезала р. Белица (Беличанка)[248]. Вероятно, в XVI в. и ранее все пространство к западу от Гомеля до р. Узы было заполнено болотами и лесами. Для освоения оставалась лишь узкая полоса (не более 10 км) вдоль правого берега р. Сож и далее вдоль правых притоков последней Узы и Липы. Эти три реки кольцом огибали Кобылье болото. К северу от него в наибольшем удалении от Гомеля стояло село Дуровичи.

Не только Кобылье болото, но и окружавшие его леса (Красный бор, бор Корма и др.) создавали естественную преграду для распространения территории Гомельской волости на запад. Таким образом, территория древней волости была прижата к правой стороне р. Сож и формировалась вдоль нее, переходя на притоки.

Сведения о гомельских землях в левобережье р. Сож крайне скудны. Имеется лишь одно известие о бортных землях села Терешковичи, которые получили от князя Семена Ивановича Можайского священники церкви Святого Николы в Орше[249]. Село Терешковичи (современная Терюха) находилось к югу от Гомеля на левом берегу р. Сож при устье р. Уть. По археологическим данным, жизнь села началась примерно в XIV–XV вв.[250]

Таково представление о территории Гомельской волости, полученное благодаря источникам, относящимся к XV в., и предварительным выводам о характере близлежащей местности. Более точно выявить первоначальные гомельские пределы позволяют материалы первой трети XVI в. Попытки московских властей утвердить территориальные единицы в новом составе сталкивались со стремлением администрации ВКЛ сохранить незыблемыми старые границы. С литовской стороны постоянно выдвигались претензии на те или иные волости и села, оторванные от территориальных единиц ВКЛ и отнесенные административно к московскому Гомелю. Тем самым наблюдение за складыванием под московской властью Гомельского уезда позволяет определить исходную территорию Гомельской волости.

Сам город Гомель до начала 1452 г., видимо, оставался во владении Свидригайло, а затем вновь вернулся в состав великокняжеских владений.

Но вот в 1454 г. в ВКЛ бежал «з женою и з детми и со всеми своими» князь Иван Андреевич Можайский[251]. Его «неисправление» (то есть постоянно обнаруживавшаяся неверность великому князю Московскому) вызвало поход на Можайск войска Василия II Темного и ликвидацию удельного княжества. От Казимира Иван Можайский получил города Стародуб и Гомель, о чем мы узнаем из жалованной грамоты 1496 г. и привилея 1499 г. великого князя Александра[252]. Грамота на пожалование Стародуба и Гомеля князю Ивану Можайскому не сохранилась, но, несомненно, существовала. По словам самого Александра, сын можайского князя Семен «лист отца нашого передъ нами вказывалъ»[253]. В 1465 г. с некоторыми ограничениями в правах к владениям князя Ивана Андреевича был придан Брянск[254].

Стародуб, Гомель и Брянск составили особое удельное княжество на территории ВКЛ, почти на границе с Московским великим княжеством. Князь Иван Андреевич правил в нем до своей смерти (между 1471 и 1483 гг.)[255], перед которой разделил свои владения между двумя сыновьями — Андреем и Семеном. Старшему, Андрею, достался Брянск[256]. Семен же остался с отцовскими Стародубом и Гомелем[257]. В начале июля 1496 г. князь Семен Иванович Можайский был пожалован великим князем городом Черниговом «вечьностью» (наряду со Стародубом и Гомелем) и Карачевской волостью «до воли»[258]. Через некоторое время (к 1499 г.) к ним была добавлена еще одна волость — Хотимль[259]. Разросшееся Стародубское княжество приобрело при великом князе Литовском Александре значительную самостоятельность. Стремление же еще крепче закрепить за собой полученные земли и захватить новые владения подтолкнуло стародубского князя к измене[260].

Вместе с другими князьями (Василием Ивановичем Шемячичем и Семеном Ивановичем Бельским) Семен Иванович вступил в тайное соглашение с великим князем Московским Иваном III и уже в апреле 1500 г. открыто заявил в Москве о своем решении перейти в московскую службу[261]. Условиями измены были обещания великого князя Московского оставить за стародубским князем все территории, которыми он владел, выделить ему новые владения, а также закрепить за ним возможные захваты[262]. После взятия 3 мая 1500 г. боярином Яковом Захарьичем-Кошкиным Брянска князья Семен Можайский и Василий Шемячич открыто присягнули Ивану III и со своими отчинами перешли на его службу[263]. При этом стародубский князь прихватил еще Любеч[264] и, очевидно, ряд сел из соседних с Гомелем волостей.

Чуть позже (август — сентябрь 1500 г.) со стороны удельного князя был осуществлен захват мстиславских городов Поповой Горы, Дрокова и Мглина. К такому выводу можно прийти, анализируя инструкции московским послам, направляющимся в Крым. В «памяти» И.Г. Мамонову от 11 августа 1500 г. среди занятых великим князем Московским городов не были названы Путивль, Попова Гора, Дроков, Мглин и Торопец[265]. 29 сентября 1500 г. вдогонку послу были отправлены скорректированные инструкции. В них отмечены новые завоеванные города, а также указан плененный путивльский наместник князь Богдан Глинский[266]. Из летописей и разрядных записей известна точная дата взятия Путивля — 6 августа[267]. Торопец, согласно разрядам, был взят 9 августа[268]. Известие об этих успехах к 11 августа еще не поступило в Москву и не попало в инструкцию послу И.Г. Мамонову.

Следует думать, что примерно тогда же или чуть позже были заняты и остальные города — Попова Гора, Дроков и Мглин. Благодаря своему соседству они, очевидно, были взяты вместе в результате одного направленного на них похода. И действительно, согласно разрядам: «Лета 7009-го году сентебря в 7 день послал государь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии из Стародуба в Литовскую землю ко Мстисловлю воевать служивых князей князя Семена Стародубского да князя Василья Шемятича. А с ними послал воевод своих…»[269] В итоге под Мстиславлем был разбит князь Михаил Ижеславский[270]. Побочным результатом похода 7 сентября 1500 г., очевидно, и явился захват мстиславских городов[271].

Как и обещал Иван III, князь Семен Иванович получил в прибавление к своему уделу новые города: «И князь великій пожаловалъ, придалъ. князю Семену Почапъ да Мглинъ да Дроковъ да Попову Гору»[272]. Они располагались смежно с остальной территорией Стародубского княжества. Кроме того, в 1506 г. сын удельного князя Василий, после женитьбы на сестре супруги великого князя Василия III Соломонии Сабуровой, получил некоторые земли по р. Угре (совместно с Василием Шемячичем)[273] и Хотунскую волость[274]. Существуют также довольно определенные известия о том, что черниговские земли, да и сам Чернигов остались в подчинении князя Семена. Так, в ноябре 1510 г. в Москву была доставлена жалоба от имени короля и великого князя Сигизмунда I Старого, в частности, с тем, что люди, «которые ж служат Можайскому съ Стародуба, зъ Гомя, с Чернигова собравъшыся, втягнули у волости наши до Свислочи, до Бобруйска, до Любошан и инъдей еще болшую шкоду вчинили, нижли тые татарове (приходившие раньше. — В. Т.), животы и статки людей наших розграбили, многих посекли, а иных в полон повели»[275]. Чуть позже (в 1511 г.) уже Василий III предъявлял следующие претензии: «А слуга нашъ княз Василей Семенович Стародубский писалъ к нам, а сказывает, что твои державъца киевской Ян Щитов, наслав своих людей на его села черниговъские, на Жукин, да людей его пограбил, а иных головами свел»[276]. Очевидно, что вместе со Стародубом и Гомелем черниговские земли остались во владении князя Семена. О Карачеве и Хотимле того же с уверенностью и опорой на источники сказать нельзя. Неизвестно также, сохранял ли за собой стародубский князь Любеч (с которым в 1500 г. приехал на московскую службу[277]) в то короткое время, пока город не вернулся под власть ВКЛ (в 1500–1508 гг.).

В итоге Стародубское княжество значительно выросло по территории и по статусу продолжало стоять выше вотчин служилых князей[278].

После 1500 г. вступив в новый период своей истории, Гомельская земля по-прежнему оставалась в составе Стародубского княжества вплоть до его ликвидации. Около 1508 г., после умершего Семена Ивановича[279], Гомель (как и остальные владения) достался единственному сыну стародубского князя — Василию[280].

Как свидетельствует С. Герберштейн, «по наущению» князя Василия Шемячича великий князь Василий III схватил «своего родного брата» и уморил его в темнице[281]. Под «родным братом» московского государя, по мысли А.А. Зимина, скрывается не кто иной, как князь Василий Стародубский[282]. Герберштейн также рассказывает о том, как Василий Шемячич стал «домогаться» соседнего княжества, «и не успокоился до тех пор, пока не довел Василия Стародубского до последней крайности, а после его изгнания занял его области»[283].

Уточнить дату смерти последнего стародубского князя помогают материалы московско-крымских переговоров конца августа — середины сентября 1518 г. Чтобы избежать протестов крымской стороны по поводу того, почему в шертную (клятвенную) грамоту для подписи хана были вписаны города Стародуб, Чернигов, Почеп и Гомель, московскими дипломатами пришлось давать специальные разъяснения. Раньше перечисленные города не включались в текст договоров потому, что принадлежали «слуге» Василия III — князю Василию Стародубскому. Города эти на самом деле и тогда указывались, но скрыто, под формулировкой «царю не воевати слуг его отчин княж Васильевы Шемячичевы и княж Васильевы Стародубского»[284]. Теперь же «Божия воля ссталась — слуги его (Василия III. — В. Т.) князя Василья Семеновича в животе не стало, и те городы вотчина государя нашего ныне за государем за нашим»[285]. Именно поэтому в шертной грамоте и дополнялся перечень городов, принадлежащих непосредственно московскому государю.

Карта 5. Восточная окраина ВКЛ в конце XV начале XVI в.

Таким образом, последний правитель Стародубского княжества умер в 1518 г., а его выморочный удел был наконец ликвидирован и стал принадлежать непосредственно великому князю Московскому[286].

После этого в Гомеле появились московские наместники (Василий Пушкин, Федор Григорьевич Плещеев, князь Дмитрий Дмитриевич Щепин-Оболенский)[287]. Был сформирован Гомельский уезд.

Глава 3

Гомельская волость под властью Москвы и формирование уезда в 1500–1535 гг

Вероятно, только после ликвидации Стародубского княжества можно говорить о начале формирования Гомельского уезда. Тем не менее территория последнего, несомненно, стала определяться с момента включения в состав Московского великого княжества земель к западу от р. Сож.

Первые данные о территориях, присоединенных к Московскому великому княжеству в результате войны 1500–1503 гг. (среди них была и Гомельская волость), содержатся в перемирной грамоте 1503 г.[288] Документ отразил тот уровень достигнутого компромисса в результате проведенных в Москве переговоров, который позволил на время прекратить военные действия и удовлетвориться достигнутым или сохраненным. Поскольку основу конфронтации, безусловно, составляли территориальные интересы, главным содержанием перемирной грамоты явились списки владений, относящихся к литовской или московской стороне.

Прежде всего, состав владений и претензии на них у двух враждовавших государств отражался в титулах монархов[289], затем закреплялся за сторонами в форме обозначения тех городов с их регионами, относительно которых могли возникнуть претензии[290]. На третьем уровне назывались города, их волости и владельцы, чьи земли были недавними приобретениями московской стороны. И наконец, четвертый уровень составляли некоторые списки волостей или даже сел, которые находились под непосредственным наблюдением и вниманием каждой стороны — как правило, они являлись пограничными.

Перечисление в грамотах ряда волостей и сел после обозначения городов отнюдь не преследовало цель дать схему всего административно-территориального деления. Основная масса волостей, а тем более сел оставалась вне поля зрения составителей грамот. В текст договора вводились лишь те населенные пункты, относительно которых у обеих сторон возникал какой-то интерес или обозначение которых имело какой-то иной смысл. После локализации на карте осознанно выделенных в грамотах волостей и сел оказывается, что все они находились в пограничной зоне и определяли, иначе говоря, своеобразным образом маркировали, линию границы.

Для большей части обозначенных в грамоте городов вообще не приводится ни одной волости или села. Как уже было замечено, особое внимание составители грамоты обращали лишь на те территориальные единицы, которые составляли и определяли пограничную зону. Так, в перечне волостей Смоленска, Витебска и Полоцка, которые оставались в литовской стороне, замечаем исключительно окраинные территории. Именно на них прежде всего могла претендовать московская сторона и даже, возможно, уже реально завладела ими в результате военных действий. Благодаря определению местоположения перечисленных в грамоте волостей можно наметить весь восточный смоленский рубеж с севера на юг и зафиксировать северное витебское и полоцкое пограничье.

Также и для московской стороны в грамоте 1503 г. были заявлены не только списки городов, но и, в некоторых случаях, давались развернутые перечни волостей и сел. Специфической особенностью «московской» части грамоты является то, что далеко не всегда в ней отмечались только те волости, чьи административные центры (города) находились уже в московской власти. Упоминаемые в грамоте 1503 г. волости, отнесенные к числу московских, можно разделить на четыре группы.

1. Волости с городом, к которому они тянули, переходящие, очевидно, в полном составе со своим центром под власть московского государя (Дорогобуж, Белое (Белый), Торопец). Перечень рядом с городом его волостей встречается в грамоте 1503 г. редко. Достаточно было обозначить только сам город с формулой «с волостьми», и становилось понятно, что к Москве отходила целиком вся его структура волостей и сел. Уточнение волостного состава того или иного города было связано, видимо, с его положением у самой границы. В таком случае исключались возможные утверждения литовской стороны об иной принадлежности территориальных единиц. Московские дипломаты сами активно пользовались таким приемом.

2. Волости, определенные в состав соседних административно-территориальных единиц, которые в полном составе переходили под власть Москвы. Так, кроме собственных волостей, к Торопцу прибавлялись и соседние, захваченные из Витебской земли (Велижская, Плавеецкая, Жижицкая, Озерская и Казариновская волости)[291]. Очевидно, к Брянску и Стародубу были присоединены волости Карачев, Хотимль, Попова Гора, Мглин, Дроков. Карачев в свое время (во второй половине XIII — начале XV в.) был центром особого княжества, а три последние волости были отторгнуты от Мстиславского княжества, имевшего статус удела в составе ВКЛ.

3. Волости, оторванные от ВКЛ и под московской властью стянутые к новому центру (к городу или выделенному в качестве такового волостному центру). Из значительного числа смоленских волостей был создан Дорогобужский уезд[292]. Известно, что в вотчине трокского воеводы Яна (Ивана) Гаштольда были волости Великое Поле и Мутишин[293]. Из них первая вошла в состав Дорогобужского уезда, а вторая вообще не была названа в грамоте 1503 г. Уже до 1500 г. Дорогобуж был выделен в отдельное от Смоленска наместничество (так же как Демена и Лучин Городок)[294]. Очевидно, это было сделано с целью формирования линии обороны на московской границе. В стадии формирования находились уезды Серпейска и Мосальска, бывшего удельного центра Карачевского княжества. Для них была предназначена большая масса волостей, в прошлом смоленских. Из части витебских волостей был сформирован отдельный уезд, в котором волостной центр Острые (Острее) по статусу был повышен до города.

4. Волости, отнятые у крупных административно-территориальных единиц ВКЛ, но не отнесенные пока под московской властью к какому-либо центру. Двумя блоками были записаны смоленские волости. Вержава и Буйгород вклинивались в Смоленскую землю к северо-западу от Дорогобужа, а ряд волостей (Пацынь, Федоровское, Осовик и др.) формировал ранее всю южную окраину Смоленска.

Почему-то отдельно были названы черниговские волости Сновск и Хоробор. Они не были пограничными, не были отняты от одного и присоединены к другому административному центру, но, видимо, представляли особый интерес ввиду своей значительности[295].

К четвертой группе следует отнести и единственный представленный в грамоте 1503 г. список сел. Заблуждением является мнение, что села Уваровичи, Телешевичи, Тереничи, Кошелев Лес, Морозовичи, Липиничи, Скарбовичи, Залесье, Бабичи, Светиловичи, Голодно, Лапичи и Полешане являлись гомельскими[296]. Как выясняется из «Списка о порубежных землях и о жалобах», присланного от имени короля Сигизмунда в Москву 30 марта 1527 г., все перечисленные села перешли «в сторону великого князя, по перемирной грамоте» из состава Чечерской, Стрешинской и Горвольской волостей[297]. Очевидно, именно стародубский князь Семен Иванович приобрел дополнительные владения при переходе на московскую службу. Названные в грамоте, а также некоторые пропущенные села и волости были присоединены к удельному княжеству князя Семена и стали частью формирующегося Гомельского уезда.

Гомельская волость вошла в состав Московского великого княжества полностью, но, несмотря на свое пограничное положение, только небольшая часть ее территории оказалась в соприкосновении с владениями ВКЛ. Учитывая тот факт, что вместе с Гомелем к Москве на короткое время отошел и Любеч (до 1508 г.), можно считать, что только в соседстве с чечерскими землями у Гомельской волости наметился участок московско-литовской границы. На значительном расстоянии вдоль пределов Гомельской волости, огибая ее территорию с запада на север, протянулись села, отторгнутые от соседних с Гомелем волостей. Они-то и составили приграничную зону, отделившую гомельскую территорию от земель, оставшихся в составе ВКЛ.

Территория Гомельской земли после включения в ее состав соседних сел и других изменений (о которых будет еще сказано) значительно изменилась. Но тем не менее, благодаря имеющимся сведениям об этих территориальных трансформациях, можно в значительной степени уточнить первоначальные пределы Гомельской волости.

Таким образом, локализация и выделение буферной территории, в начале XVI в. отнесенной к Гомелю, позволит выявить часть западной и почти всю северную границу Гомельской волости.

Почти все села Чечерской, Стрешинской и Горвольской волостей без труда отыскиваются на карте. Сомнения возникают только относительно Скарбовичей, Лапичей и Полешан.

Интересно провести наблюдение над тем, в каком порядке в грамоте 1503 г. перечисляются села, оставленные за Москвой[298]. Список начинается со стрешинских Уваровичей, которые уверенно локализуются на правом берегу р. Узы, правого притока Сожа[299]. Затем указываются Телешевичи — это современные Телеши тоже на правом берегу р. Узы, южнее Уваровичей. 3-й пункт — Тереничи — тоже оказывается на правом берегу р. Узы, к северо-востоку от предыдущего (р. Уза делает поворот). После этого список продолжается горвальским селом Кошелев Лес. Его не следует путать с современным районным центром Гомельской области Будой-Кошелево[300]. Село Кошелев Лес (Кошелево) располагалось у правого берега р. Липы (правого притока Сожа) ближе к ее верховью[301]. Местоположение следующего села, снова стрешинского — Морозовичи, — также точно известно. Оно локализуется в самом верховье р. Узы, с левой ее стороны. Уверенно определяется и место чечерского села Липиничи — недалеко от Кошелева Леса к северо-западу от него за р. Липой (от р. Липы, очевидно, село и получило свое название)[302]. А вот следующее чечерское село — Скарбовичи — отыскать не удается. Существует лишь малая вероятность того, что оно тождественно Себровичам, находящимся к востоку от Липиничей у самой реки Сож[303]. Несмотря на то что археологические данные подтверждают древнюю историю этого поселения у правого берега р. Сож[304], различие в названиях Скарбовичи и Себровичи не позволяют уверенно их отождествлять.

Карта 6. Территория Гомельской волости в правобережье р. Сож (по данным первой четверти XVI в.)

Список сел грамоты 1503 г. после Скарбовичей переносит нас в левобережье р. Сож. Перечисляемые здесь четыре села размещались от р. Сож (Залесье) к ее левому притоку Беседи (через Бабичи к Светиловичам и Голодно) и своим расположением отсекали все междуречье Сожа и Беседи в сторону Чечерской волости. Рядом, за р. Сож, стояли гомельские села Шерстино и Пресно, известные с середины XV в.

После села Голодно список неожиданно продолжается чечерским же селом Лапичи, которое исследователи помещают в правобережье Сожа, к северу от Уваровичей и р. Узы[305]. Предварительно допустим возможность такой локализации, однако после села Лапичи в грамоте 1503 г. называется село Полешане, место которого, возможно, снова в левобережье р. Сож. Получается, что Лапичи выбиваются из общей логики составления списка. В поисках села Лапичи следует более внимательно изучить территорию между Светиловичами и Полешанами, в районе речек Покоть (левый приток Сожа) и Беседь[306]. Карты XVIII–XX вв. оказываются бесполезными, однако в инвентарях Чечерского староства 1704 и 1726 гг. при описании границ села Хлусы (на р. Беседь, см. ниже) у р. Неменки (приток Сожа) встречаются земли села Лапичи, соседствующие с территорией сел Железники и Речка[307]. В инвентаре 1726 г. есть даже описание села Лапичи. Однако неожиданно это оказывается то самое село, которое находилось (существует и в настоящее время) в правобережье р. Сож[308]. Соседями Лапичей названы села Дуровичи и Даниловичи[309]. В подробном инвентаре Чечерского староства 1754 г. Лапичи левобережья Сожа уже не упоминаются[310]. Возможно, к середине XVIII в. это село запустело и потому не было зафиксировано на составленных позже картах.

Уверенности в определении местоположения Полешан тоже нет. Населенный пункт Полесье, в котором видят древние Полешане, и по своему отдаленному положению, и по существенной разнице в названии с большим сомнением может быть принят за искомое село. Посольские книги определенно свидетельствуют о существовании как Полешан, так и Полесья[311].

В послании великого князя Василия III королю Сигизмунду (май 1531 г.) содержались жалобы московских наместников и приказных людей на то, что подданные короля «вступаются» в гомельские села и в стародубские волости и села. При этом были в полном составе перечислены села из грамоты 1503 г., к этому времени ставшие частью Гомельского уезда (среди них, конечно, и Полешане), а также добавлены гомельские или стародубские волости Лучитцкая (Олучичи), Маслов и Крюков десятки и села Волосавичи, Ореховичи, Полесье, Онисимковичи и др. Большинство «стародубских» сел и волости Маслов и Крюков десятки на самом деле являлись частью Чечерской волости и заполняли пространство между р. Беседью и ее притоком Колпитой с одной стороны и р. Сожем с другой стороны. Таким образом, в данном регионе также проявлялось настойчивое стремление московских властей установить четкую границу по естественному природному рубежу — в данном случае по р. Сож. Но сейчас важно то, что село Полесье совершенно естественно выглядит в окружении заявленных стародубскими сел. Оно находится рядом с Волосовичами и Онисимковичами (севернее) и Струменем (западнее)[312]. Следовательно, село Полешане, известное с 1503 г., не следует отождествлять с селом Полесье. Косвенные данные заставляют искать село Полешане в правобережье Сожа, а Лапичи на его левой, восточной стороне.

В результате московско-литовских переговоров 1537 г. часть сел, «которые были писаны в перемирной грамоте имянно в великого князя сторону», вернулись в состав ВКЛ. Среди них были названы и Полешане[313]. Совершенно понятно, что московские власти поступились именно теми селами, которые после возврата Гомельской волости оказались бы в окружении литовских владений. Они находились к западу и северо-западу от основной Гомельской территории. В то же время другая часть сел из списка грамоты 1503 г. (среди них видим и Лапичи) оставалась за Москвой[314]. Заметим, что после потери Гомеля административно они были подчинены Поповой Горе.

Таким образом, села, отведенные в начале XVI в. в состав Гомельского уезда, можно четко разделить на две группы — правобережные и левобережные. Они создавали два территориальных массива к востоку и к западу от р. Сож.

При этом вероятнее всего, что между, условно говоря, западной и восточной территориями, доставшимися Гомелю, не было общей связи. Представляется, что московское наступление 1500 г. привело к захвату значительной части Чечерской волости между реками Сож и Беседь и осколков различных волостей до верховий правых притоков Сожа Липы и Узы. Чересполосица владений в этом районе облегчала отторжение некоторого количества сел от их волостных центров.

Дело в том, что соседние с Гомельской волостью села были разбросаны таким образом, что, например, стрешинские села находились к западу от земель Горвальской волости, в отрыве от основной территории своей волости. Горвольский Кошелев Лес при этом вклинивался на северо-восток, к реке Липе, возможно заслоняя своими землями прямой доступ Стрешинской волости к своим селам по р. Узе.

Не обращая пока внимания на новые уездные гомельские пределы, попытаемся предварительно обозначить часть границы исходной Гомельской волости. От Чечерской волости гомельскую территорию отделяла р. Сож (от устья р. Беседь)[315]. Далее гомельская граница отрывалась от Сожа в районе устья р. Липы и следовала вдоль последней до участка между селами Дуровичи (гомельское) и Кошелев Лес (горвольское). Какой-то участок р. Липы в качестве границы оставался, видимо, актуален и для начала XVI в. Непосредственно у левого берега Липы оставалось под литовской властью чечерское село Лугиничи, о чем мы узнаем из «Списка о порубежных землях и о жалобах» 1527 г.[316] Становится очевидным, что два массива сел списка грамоты 1503 г. были отделены друг от друга чечерскими землями.

От р. Липы граница отступала на юг, оставляя в стороне чечерские Лапичи (если они находились в этом месте), и, возможно, достигала Узы в месте поворота ее течения с востока на юг или, вернее, находившегося восточнее этой реки Кобыльего болота. Если же Лапичи находились совсем в ином месте, с левой стороны р. Сож (что соответствует логике построения списка грамоты 1503 г.), то все равно от р. Липы гомельская граница шла на юг к р. Узе или Кобыльему болоту, где гомельские владения были бы отделены стрешинским селом Морозовичи, располагавшимся на левой стороне р. Узы. Три стрешинских села у правого берега р. Узы (Уваровичи, Тереничи, Телешевичи) маркировали гомельскую границу на значительном расстоянии вдоль р. Узы. После очередного поворота р. Узы, за селом Телешевичи, гомельские земли встречались с территорией Речицкой волости.

Речицко-гомельская граница XV — первой трети XVI в. сложна для определения. Создается впечатление, что в направлении Речицы граница как таковая еще не сформировалась и в XVI в. Заметно стремление московской стороны отодвинуть свои владения до Днепра и установить по нему границу[317]. Так, уже в 1504 г. посланник короля Александра Матвей Кунцевич предъявил в Москве список волостей и сел, которые были заняты после заключения перемирия. Среди них были названы горвольские села Чоботовичи, Буцони, Засовье, Келскевичи и Черный и речицкие села Кисловичи, Босатковичи, Лемешевичи. Всеми ими управлял слуга князя Семена Можайского (Стародубского)[318]. В 1511 г. дворянин короля Сигизмунда Богдан Довгердов привез в Москву грамоту, в которой была изложена жалоба на князя Можайского. Последний «забрал» речицкие села Засуев (очевидно, Засовье), Гоботовичи (очевидно, Чоботовичи), Калскевичи, Бацуни, Чорные, Агирево, Заспа, Левошевичи, Кисловичи, Борки «и чинит себе рубеж по Днепр»[319]. Половина названных сел относилась все-таки к Горволю, но по сравнению с 1504 г. состав речицких сел тоже увеличился. Следовательно, захваты продолжались. Причем московские владения перекинулись уже на правую сторону р. Днепр: там находились села Заспа и Левошевичи (современные Леваши). Из остальных речицких сел локализуются только Борки (Борхов) (южнее Телешевичей на р. Узе) в левобережье Днепра.

Богдан Довгердов предложил выслать московскому государю своих бояр, а король прислал бы своих панов, а они, съехавшись, «управу учинят и виноватых казнят, а пограничным местом рубежи покладут»[320]. Следовательно, до этого времени граница в направлении Речицы определена не была. Этим, видимо, и воспользовалась московская сторона, ясно выразив стремление расширить свои владения до естественного рубежа — р. Днепр. Кстати, высланные великим князем Московским Василием III в район «обидных порубежных дел» дети боярские заметили только мелкие нарушения («обиды невеликие»), с которыми якобы могли справиться и находившиеся там наместники[321].

Неопределенность речицко-гомельской границы, возможно, была связана с болотистым характером местности, разделяющей реки Днепр и Сож в районе их слияния[322]. С гомельской стороны в нижнем течении Сожа известны села Бобовичи и Дятловичи (описаны в «Реестре» 1560 г.)[323]. Один из упомянутых в 1527 г. речицких «заходов» — Михалково — вероятно, соответствует современным Михалькам, находящимся чуть западнее Дятловичей[324]. Таким образом, гомельские пределы заходили за р. Узу в нижнем ее течении и где-то западнее этой реки встречались с речицкими землями.

Такова древняя гомельская граница, замыкавшая своей линией территорию волости между р. Сож и ее левыми притоками Липой и Узой.

До сих пор мы имели дело только с теми населенными пунктами, которые располагались с правой стороны р. Сож; также была описана граница Гомельской волости лишь в правобережье Сожа. Тот факт, что до перехода под московскую власть не фиксируется никаких гомельских владений на другом берегу Сожа, даже наводит на мысль об определении территории первоначальной Гомельской волости исключительно между р. Днепр и Сож, причем с опорой именно на последнюю. Выявленный участок гомельской границы от устья р. Беседь на северо-запад вверх по течению р. Сож как будто указывает на таковую же ее протяженность и вниз по течению этого притока Днепра. Однако существуют неопровержимые доказательства того, что гомельская территория уже до 1500 г. довольно далеко распространялась и на восток от Гомеля, за р. Сож.

В результате длительных переговоров 1537 г. литовская делегация отстояла для ВКЛ всю Гомельскую волость, в тех пределах, с которыми она существовала до присоединения к Московскому великому княжеству. Из посольских книг выясняется, что гомельская территория заходила более чем за 60 верст на восток от Сожа, где встречалась со стародубскими землями. (О переговорах 1537 г. см. ниже.) Конкретная информация о гомельских границах в переговорах 1537 г. отсутствует, но сам факт того, что в некоторой части Гомельская волость возвращалась в своих пределах к периоду до 1500 г., дает основание использовать дополнительные источники, прежде всего «Реестр ревизии господарской Гомельской волости» 1560 г. Кажется, восточная часть Гомельской волости (с левой стороны р. Сож) вернулась в состав ВКЛ практически без изменений. От нее отняли наслоения периода московского господства и в «чистом» виде передали ВКЛ.

Кроме того, южную гомельскую границу определяет комплекс документов, содержащий реестры границ восточных регионов ВКЛ. Данные о гомельской границе содержатся в двух реестрах: черниговском и любечском.

При описании пределов черниговской территории (осуществляется посредством перечисления принадлежащих к Чернигову сел) в «Реестре границ черниговских» упоминается и «от Гомя граница»[325]. Пограничным с Гомельской волостью было село Листвен. С него и начинается реестр. Следующее названное село (Гореск) определяло уже чернигово-стародубский рубеж. Однако тут можно сделать вывод, что где-то до этого села заканчивалась территория Гомеля. Оба села существуют и в настоящее время. Листвен (Великий Листвен) находится на р. Крюковой, правом притоке Снова. Гореск (Горск) расположен на правом берегу р. Снов к северо-востоку от Листвена. Следующее названное в реестре черниговское село — Боровичи — уже не пограничное. Его можно найти ниже по течению р. Снов от Гореска[326]. Остальные черниговские села были далеки от гомельской границы.

Таким образом, данные «Реестра границ черниговских» крайне фрагментарны. Более полезным оказывается «Реестр любецкий», в котором действительно описываются границы, а не просто перечисляются села, некоторые из которых являются пограничными[327]. Отдельная часть данного документа посвящена непосредственно гомельской границе с Любечем. Граница Любечской волости описывается очень подробно, и в настоящее время, благодаря исследованию И.В. Кондратьева, практически все географические ориентиры, встречающиеся в тексте документа, могут быть обозначены на карте[328].

Итак, от гомельских Игоревич (Огоревщины) гомельско-любечская граница шла к р. Уте (левый приток р. Сож), оставляя на любечской стороне Яриловичи (Яриловцы, Ериловичи)[329]. Последние, несомненно, тождественны современному селу Старые Ярыловичи у левого берега р. Сож в нижнем ее течении чуть выше (севернее) устья р. Немыльни[330]. Яриловичи находятся довольно далеко от р. Ути, но, видимо, в данном регионе редким встречающимся населенным пунктам принадлежали большие пространства, а полосы неосвоенных земель служили условными границами между ними.

От р. Ути граница переходила в Сож и следовала, придерживаясь течения реки, до Соколего (Соколского) гнезда. У последнего граница отрывалась от р. Сож и шла «поперекъ три мили» к Колодчичам к Серебронскому езу на Днепре[331]. Ценное указание для поиска линии границы — это три мили между Днепром и Сожем, которые отделяли гомельские земли от любечских. Их можно разместить между Днепром и Сожем на довольно значительном расстоянии начиная от устья р. Уть[332]. Тем не менее конечная точка отрезка гомельской границы (Колодчичи) известна (см. ниже).

В описании любечско-черниговской границы интересен фрагмент, где идет речь о последнем ее отрезке: «Сухии Вир — то останок границ черниговских з любецкими»[333]. Очевидно, от р. Сухой Вир[334] (левый приток Сожа) начинались гомельские земли и шла гомельско-черниговская граница.

Во втором варианте любечского реестра сверх описания границ дополнительно перечисляются пограничные селения. Так, напротив любечских Познаховичей называется Слободка, «село гомеиская»; напротив панских[335] Яриловичей — гомельские Марковичи. Колодчичи на Днепре заявлены принадлежащими пополам Любечу и «Сенскому» — князю Ивану Григорьевичу Сенскому[336]. Из всех указанных сел с определенными оговорками локализуются Яриловичи, Марковичи, Колодчичи и Познаховичи. Два первых села известны также из «Реестра ревизии господарской Гомейской волости» 1560 г.[337] Село Марковичи находилось чуть южнее р. Терюхи (левый приток Сожа) в среднем ее течении. (Именно так обозначает место села на своей карте М.Ф. Спиридонов[338], но, возможно, с учетом данных документа 1560 г. данная локализация будет в дальнейшем пересмотрена.) Рядом, юго-восточнее, располагалось село Яриловичи (см. выше). Колодчичи, в качестве речицкого села, упоминаются в 1541 г. Тогда князь Дмитр Романович Видиницкий вместе с приемными детьми (от князя Ивана Григорьевича Сенского[339]) отстоял село от претензий речицких мещан[340]. М.Ф. Спиридонов отождествил Колодчичи с населенным пунктом Холмич (современный Холмечь), который уже в конце XVI в. являлся местечком[341]. Причины такого сопоставления, к сожалению, неизвестны. Рядом находится деревня Колочин, давшая название известной археологической культуре. Определенное сходство названий Колочин — Колодчичи (Колотчичи) позволяет предположить и тождественность двух населенных пунктов[342]. Наконец, Познаховичи — это современные Познопалы на р. Сухой Вир. Трансформация названия этого села хорошо прослеживается по материалам люстраций (описаний) Любечского и выделившегося из него в 1585 г. Лоевского староства[343].

Итак, гомельская граница широкой дугой огибала территорию Любечской волости, направляясь от р. Сухой Вир на север через другие притоки Сожа Немыльню и Терюху до р. Уть. Реки Уть и Сож определяли другие отрезки границы, а почти у самого устья Сожа граница переходила к Днепру. В итоге значительная часть Любечской волости оказывалась окруженной с трех сторон гомельскими территориями. Одна из частей этой территории представляла собой узкий клин с правой стороны от Сожа в направлении Днепра. Здесь гомельские земли должны были встречаться с речицкими. Однако, вполне вероятно, этого не происходило.

Можно думать, что, утратив в 1508 г. Любеч, Московское великое княжество сохраняло единственный небольшой выход к Днепру около устья р. Сож. Естественным было стремление более основательно утвердиться в районе крупнейшей водной артерии Восточной Европы, чтобы поставить под свой контроль грузопоток и передвижение людей. В связи с этим наблюдались активные действия московских властей по расширению пределов Гомельского уезда до Днепра за счет Речицкой волости (об этом см. выше).

Неопределенность гомельской границы по соседству с Речицкой волостью повторялась и в отношении с черниговскими землями. Лишь условно отрезок гомельской границы можно протянуть от верховья р. Сухой Вир на восток к р. Снов. «Реестр любецкий» таким образом характеризует описываемые границы: «А тыи границы идуть не по селом, все пущею з Днепра у Дунипръ»[344]. Большие расстояния между пограничными населенными пунктами свидетельствуют о слабом освоении территории между нижним течением р. Сож и средним течением р. Снов (правый приток Десны).

В районе р. Ути, там, где проходила граница Гомеля с черниговскими и любечскими землями, еще в середине XVI в. были обширные леса, в которых было много «яко великого, так и малого зверя»[345]. Окрестные реки изобиловали рыбой и бобрами. В целом о регионе, который занимали р. Десна, Судость, Снов, Ипуть и Беседь с их притоками, А. Лазаревский писал: «Все это пространство покрыто было почти сплошными лесами, значительная часть которых в первобытном своем виде сохранялась еще в XVIII в.»[346].

Тем не менее в любечском реестре было заявлено о незыблемости существующих границ («а вступу нетъ») и их древности («якъ была съ стародавна»)[347].

Для уточнения южной и определения восточной и северной границ Гомельской волости с ее левой стороны (по отношению к р. Сож), обратимся к «Реестру ревизии господарской Гомейской волости» 1560 г.[348] Несмотря на то что Н.Б. Шеламанова призывает осторожно пользоваться данным источником, считая, что он составлен в 1640 г.[349], необходимо согласиться с мнением Я. Натансона-Леского, который заметил несомненное сходство территории Гомеля, описанной в рассматриваемом источнике, с той, которую он выявил для Гомеля до 1537 г.[350]

Подробные описания границ земельных угодий гомельских сел позволяют безошибочно определить район их размещения и либо идентифицировать с дожившими до наших дней населенными пунктами, либо обозначить примерные места нахождения. Наблюдение за порядком перечисления сел в «Реестре» 1560 г. также может способствовать некоторым обобщениям и выводам.

При рассмотрении «Реестра» необходимо обращать особое внимание на те села, которые своим положением фиксировали пределы гомельской территории. Внутренний состав Гомельской земли в данном случае имеет второстепенное значение.

Описание гомельских сел в «Реестре» 1560 г. начинается с Романовичей. Они находились возле самого города, на противоположной стороне р. Сож у правого берега р. Ипуть. Перечень и далее продолжает придерживаться р. Ипуть: называются села Добруша (Добруш), Демьяновичи и Березцы (вероятно, современные Березки или Демьянки)[351]. Затем внимание переносится на левую сторону Ипути. Следующее село — Тростынь (Тростань) стоит уже у самой границы по соседству с московскими Бобовичами[352]. По описанию границ села фактически намечается участок государственной московско-литовской границы.

Земли села начинались от Кормы Завихвоста (?) и продолжались до р. Ипуть. Здесь еще не встречалось московских владений, обнаруживались они далее, у реки, впадающей слева в Ипуть, — Корны. Последняя на всем своем протяжении служила границей. Исток Корны совсем близко расположен к верховью р. Снов (правый приток Десны), и граница следовала от Корны прямо в Снов и вверх по его течению[353]. К Снову подступали земли московского села Микуличи, которое неуверенно можно отождествить с деревней Николаевка около села Рыловичи (в настоящее время не существует)[354]. В 14 км к востоку от Рыловичей (современное Сновское) замечаем село Рубежное, название которого, возможно, не случайно.

Еще восточнее, с левой стороны (севернее) р. Снов, находилось стародубское село Тополь. Н.Б. Шеламанова со ссылкой на документ РГАДА пишет о передаче волости Тополь мозырскому старосте Стравинскому[355]. Позже имения Топали, Родманово и Высокое «w Powiete Starodubskim» были отданы во владение Мартину Воловичу[356].

Отрезок гомельской границы по р. Корне был, видимо, очень устойчивым. Еще в начале 1498 г. черниговский наместник князь Иван Богданович Глинский получил подтверждение на держание четырех человек: двух братьев Внучковичей, Холеевича и Кондратовича в Стародубском повете, с их землями, сеножатями, реками и бобровыми гонами[357]. Имена первых людей связывают с названиями сел Внуковичи и Халеевичи[358]. Находились последние чуть к северу от р. Корны, при этом второе село стояло на левом берегу Ипути. Внуковичи (Унуковичи) упоминаются в «Описании дорог из Минска на Северщину» 1534 г., но без указания владельческой принадлежности[359]. Видимо, в промежуток времени 1500–1535 гг. район между Ипутью и ее притоком Корной оставался по-прежнему стародубским, и изменения гомельской границы здесь не произошло.

После Тростыни можно было бы сразу обратиться к селу Рыловичи, которое тоже упоминается в «Реестре» 1560 г. в числе гомельских, но порядок перечисления сел снова переносит нас в глубину Гомельской земли. Корма, Кузьмичи (Кузьминичи) у р. Хоропути (левый приток Ипути) и Головинцы у Ипути существуют в настоящее время и без труда обнаруживаются на карте. Проблемы возникают с локализацией села Данилковичи. Только описание границ этого села позволяет с уверенностью назвать район его местонахождения — между р. Каменицей (Каменка, левый приток Ипути), Хмеленкой (левый приток Каменки), Ректой, Кривкой (притоки Хоропути?) и Цалой (Цата?). Таким образом, Данилковичи находились где-то к востоку от самого верховья Хоропути (левый приток Ипути) по соседству с селом Кузьмичи, что следует из описания границ последнего[360].

Отдельно («зособна») от села Кузьмичи посреди леса располагался остров Переновский (Перуновский), принадлежавший тому же боярину, который владел островом Кузминским (очевидно, и само село Кузьмичи находилось посреди поляны в лесу, почему часто называется островом)[361]. Остров Переновский занимал территорию от верховья р. Уть «до границы Митковское»[362]. Поселения с названием, близким к Митковское-Митьковское, в районе верховья р. Уть обнаружить не удалось. В связи с этим, возможно, имеет смысл предложенный А.Ф. Рогалевым вариант прочтения названия границы как «Литовской»[363]. Московско-литовская граница действительно могла проходить недалеко от верховья р. Уть. В том же районе находится стык современных российской, белорусской и украинской границ.

Затем перечень гомельских сел переходит к р. Уть, левому притоку Сожа. Описания границ группы сел, чьи земли размещались по обеим сторонам р. Сож в районе ее левых притоков Ути и Терюхи, помогают уточнить южную гомельскую границу. Земли сел Антоновичи, Лагуновичи, Прибытковичи, Марковичи, Терешковичи, Дятловичи, Утье, Носовичи плотно заполняют пространство к югу от Ипути между другими левыми притоками р. Сож, а также переходят на правую сторону Сожа. Даже село Марковичи, находящееся сравнительно далеко от левого берега р. Сож, имело угодья на правой стороне этой реки, по соседству с землями любечского села Исаковичи[364].

Большинство перечисленных сел располагалось с левой стороны р. Сож, по обеим сторонам р. Уть. Только Дятловичи стояли напротив устья р. Уть на правом берегу р. Сож и Марковичи были выдвинуты южнее р. Уть, за р. Терюху. Определение границ сел Дятловичи и Марковичи имеет большое значение, так как эти поселения, очевидно, были самыми крайними в рассматриваемом регионе (Марковичи названы пограничными уже в «Реестрах» 1522 г.)[365].

Земли и угодья села Марковичи занимали территорию по обеим сторонам р. Сож. При этом смежными с ними были земли любечских сел Исаковичи (с запада), Ериловичи (с юга) и гомельского села Дятловичи (с севера). Определить точную границу Марковичей затруднительно, так как невозможно отыскать на карте мелкие речки Селечну (приток Немыльни?) и Добрую (приток Терухи?). Тем не менее очевидно, что земли села Марковичи находились между левыми притоками Сожа Немыльней (по источнику — Нилильна, Нигилна)[366] и Терюхой с заходом на правую сторону р. Сож. Нижнее течение Немыльни принадлежало Любечу. Возможно, современная граница Беларуси и Украины, проходящая от Сожа через р. Немыльню, в каких-то чертах соответствовала ее древним очертаниям.

Даже неполное представление о земельных границах Марковичей показывает, что само село оказывается за их пределами. Поэтому возникает сомнение в правильности принятой для Марковичей локализации. На карте Генерального штаба Красной армии 1942 г. как раз посредине выявленной территории села Марковичи, у левого берега Сожа, указан населенный пункт с идентичным названием[367]. Весьма заманчиво признать его древним селом. Однако на картах конца XVIII–XIX вв. такое поселение не обозначено. И более того: новая локализация села Марковичи вступает в противоречие с определенной по «Реестру» 1522 г. гомельско-любечской границей. Получается, что граница создавала резко изогнутую линию, то подступая к Сожу, то отрываясь от этой реки к ее притоку Утье и вновь возвращаясь почти к своему началу. Можно, конечно, предположить наличие двух населенных пунктов с одинаковым названием или вероятность переноса села из одного места в другое, но доказать какой-либо вариант затруднительно. Как бы то ни было, в данном случае, по отношению к «Реестру» 1560 г., очевидно местоположение села Марковичи именно у р. Сож, в окружении принадлежащих ему земель.

К правому (северному) берегу р. Терюхи примыкали, захватывая и полосу земли у р. Сож, земли села Терешковичи. Последнее получило название, вероятно, от р. Терюхи, хотя и располагалось у устья Ути[368]. Смежным с селом Терешковичи называются Севруки[369], которые в другом месте «Реестра» 1560 г. оказываются «на границе московской»[370]. В водоемах около Сожа село Терешковичи имело спольные (совместные) тони с селами Бобовичи и Дятловичи[371], которые сами размещались на правой стороне р. Сож.

Карта 7. Территория Гомельской волости в левобережье р. Сож (по данным XVI в.)

Село Дятловичи находилось почти напротив Терешковичей. Его земли и угодья можно было бы посчитать крайними в южных пределах Гомеля, но, как уже выяснилось, еще южнее и на правом берегу Сожа лежали земли села Марковичи. Однако земли Дятловичей могли являться пограничными по отношению к Любечской и Речицкой волостям, примыкавшим с запада[372]. В самом «Реестре» 1560 г. об этом ничего не сказано, но такой вывод очевиден, так как дальше на запад от Дятловичей и более северных Бобовичей гомельских поселений не было[373].

В описании границ села Дятловичи упоминается топоним Орлово Гнездо[374]. Нельзя ли связать его с Сокольим (Соколским) Гнездом «Реестра любецкого» 1522 г.[375]? Вероятно, под названиями Орлиное и Соколье Гнездо изначально скрываются действительно места гнездования этих хищных птиц, которые были выбраны ориентирами для проведения границы. Позже, возможно, уже самих гнезд и не было, но так стали называть урочища, места, где они раньше существовали. В связи с этим можно осторожно допустить тождественность обоих обозначений, так как они близки по содержанию. Впрочем, создается впечатление, что Соколье Гнездо стояло недалеко от р. Сож («Сожом на низ до Соколе Гнезда»)[376], в то время как между Орловым Гнездом и Сожем находились лес Охибища (Охиба) и Жезейское озеро[377]. Упомянутый лес был пограничным с другим лесом — Бортным, который принадлежал любечскому селу Исаковичи[378].

После Дятловичей в «Реестре» 1560 г. называются села Утье и Носовичи, которые стояли (соответственно) на левом и правом берегах р. Уть. Казалось бы, сами эти два села не являлись пограничными, но земли села Утье распространялись до р. Терюхи (Терухи)[379], а земли села Носовичи — еще дальше — пересекали р. Терюху и достигали более южного притока Сожа — Немыльни (Немильны)[380]. Немыльня, судя по источнику, служила пределом гомельской территории.

Наблюдения за размещением гомельских сел в районе р. Уть показывают, что чересполосица и значительная удаленность их земель и угодий от своих центров — обыкновенное явление. Село Марковичи, возможно, вообще было оторвано от своих земель по обеим сторонам р. Сож, так как расстояние до них перекрывали владения села Носовичи, тоже, кстати, стоявшего далеко к северу. (Безусловно, такие выводы строились исходя из современного размещения сел Марковичи, Носовичи и др. Возможно, в прошлом села были в других местах.)

Другой особенностью гомельской территории в правобережье Сожа являлось то, что размещавшиеся здесь угодья (бобровые гоны и рыбные ловы) часто использовались совместно соседними поселениями, принадлежащими разным административно-территориальным единицам. Поэтому гомельской границы как таковой здесь не существовало. Отчетливое стремление установить ее наблюдаем с московской стороны, но в 1535 г. Гомельская земля вернулась в состав ВКЛ, и, как видим по «Реестру» 1560 г., территориальное размежевание так и не было произведено.

В итоге выясняется, что данные реестров 1522 г. не соответствуют действительности 1560 г. Гомельская территория не только подходила к правому берегу р. Ути (в 1522 г. граница проходила строго по этой реке), но и располагалась южнее вплоть до р. Немыльни.

После Носовичей «Реестр» 1560 г. обращался к восточной границе Гомельской земли, где три села (Юрковичи, Озарчичи, Вага) группировались в районе р. Цата (правый приток Снова), а одно (Рыловичи) находилось отдельно — северо-восточнее у истока р. Снов.

Земли Юрковичей (Старых Юрковичей) достигали р. Жеведы (правый приток Цаты), вдоль которой проходит современная граница между Россией и Украиной. Граница села отрывалась от р. Жеведы и шла к р. Цате (правый приток Снова). Бобровые гоны, принадлежавшие селу, были и на р. Ваге (левый приток Цаты)[381].

Село Озарчичи (современное Азаричи) находилось в стороне от границы, на северо-запад от Юрковичей. А вот село Вага (Уваже) стояло «неподалеку от границы Московское»[382]. Название села, безусловно, связано с р. Вагой (левый приток Цаты), и сама эта река, возможно, служила границей, хотя это и не было обозначено в «Реестре» 1560 г. Впрочем, и на границы села Вага не было обращено внимания, поэтому трудно сделать какие-то определенные выводы. При селе упоминалась земля Хоевская, которая может быть как-то связана со стародубским селом Фоевичи, находившимся напротив села Вага, недалеко от противоположного берега р. Ваги[383]. Возможно, маленькая речка, впадающая в Вагу, от которой получили названия стародубское село и земля гомельского села, носит название Хоевка-Фоевка. Следовательно, гомельская территория переходила за р. Вагу, к востоку от которой можно наметить прохождение московско-литовской границы. Но это лишь предположение.

В описании повинностей боярского села Вага «на границы Московской» упомянуто также боярское село Севруки[384]. Конечно, его нельзя отождествлять с одноименным селом к югу от Гомеля, но в других местах аналогичное название не встречается.

За Вагой в «Реестре» 1560 г. названо боярское село Рыловичи[385]. Его границы в реестре снова не обозначены, и определить местоположение затруднительно. Но это, очевидно, то село Рыловичи, которое сейчас носит название Сновское и находится в самом верховье р. Снов[386]. Рыловичи, несомненно, тоже были близки к московской границе, но в «Реестре» об этом не сказано. Может быть, поэтому следует отнести гомельские владения на восток вплоть до поселения Рубежное? Это было бы тем более вероятно, если не согласиться с отождествлением московского села Микуличи с населенным пунктом возле Рыловичей Николаевкой.

Сразу после Рыловичей называется село боярское Слобода[387], и было бы логичным искать его где-то поблизости. Но наблюдение за перечнем сел в «Реестре» 1560 г. показывает, что они часто написаны вне всякого порядка, хотя бывает, что и группируются, скажем, вокруг р. Уть. Следующее в «Реестре» за Слободой село Бобовичи находится на правом берегу р. Сож[388], в противоположной стороне от Рыловичей. На большом пространстве между Рыловичами и Бобовичами затруднительно вести поиски. Важное указание «Реестра» 1560 г. на то, что Слобода стоит «на границе Московской», к сожалению, совсем не облегчает попыток определения места этого села. Только одно упоминание в описании села Носовичи «слободицкого» боярина, возможно, позволяет прийти к определенному выводу[389]. Выясняется, что «в дереве бортном бояре гомейские, слободицкие Тимох Тешко…» имели доступ в район р. Песочны (вероятно, современная Песошенька, правый приток Терюхи)[390]. Следовательно, где-то в стороне от среднего течения р. Терюхи и находилось само село Слобода. Здесь необходимо снова вспомнить предположение об определении места Слободы в верховье р. Терухи в районе современной белорусско-украинской границы (см. выше). Весьма вероятно, что такая локализация соответствует действительности.

После Слободы «Реестр» 1560 г. описывает гомельские села на правой стороне р. Сож и в левобережье этой реки уже не возвращается. Дальнейшее использование данных «Реестра» полезно для реконструкции территориального состава Гомельской волости, сформировавшегося после 1535 г. Первоначальные границы Гомельской волости претерпели в ее западной (правобережной по отношению к Сожу) стороне значительные изменения.

Итак, соотнесение сведений двух источников, чья информация относится к периодам до и после московского господства, дает следующее представление о границах Гомельской волости.

Южная гомельская граница, очевидно, не была устойчивой и могла меняться за счет неосвоенных пространств. Несмотря на то что «Реестры» 1522 г. определенно свидетельствуют о прохождении границы по р. Уть, «Реестр» 1560 г. относит пределы гомельских земель значительно южнее, к р. Немыльне. Восточнее на большом пространстве гомельская граница по обоим источникам определяется только наличием одного поселения — села Свободка-Слобода.

Восточная граница Гомельской земли лишь на начальном и конечном участках более-менее точно реконструируется. С юга села Юрковичи и Вага, а с севера — Рыловичи и Тростынь фиксировали гомельские пределы. Между этими селами, с обеих сторон р. Ваги на большом расстоянии до середины XVI в. не известно ни одного населенного пункта. Здесь, очевидно, были глухие непроходимые леса. Однако то, что гомельская территория заходила за р. Вагу, по направлению к р. Снов, доказывается наличием в этом районе села Супрунова, упомянутого в 1552 г. «В повете Речицком староства гомейскаго село Супруново над речкою Вагою, Роговом новоназванное» принадлежало панам Плесским[391]. С названием Рогово село сохранилось до настоящего времени.

Северная граница Гомеля от села Тростынь до р. Ипуть проходила точно по р. Корне. На правой стороне Ипути гомельские пределы очерчиваются лишь приблизительно. Вероятно, все пространство между Сожем и его притоком Ипутью к югу от московских Бобовичей с одной стороны и устья Беседи с другой стороны было гомельским[392]. С.М. Кучиньский проводил гомельскую границу вдоль русла р. Беседь от ее устья до Потесских болот, место которых обозначает деревня Потесы (у левого притока р. Ведерни, которую исследователь назвал безымянной). Условная линия от Потесских болот до р. Ипуть (южнее Бобовичей) определяла дальнейшую гомельскую границу[393]. Все пространство к югу и юго-западу от этой линии, таким образом, было отнесено к Гомельской волости. Однако в указанном районе для конца XV — первой половины XVI в. не известно ни одного населенного пункта. По словам А. Лазаревского: «Заселение ипутских берегов шло медленно по той причине, что они были покрыты громадными лесами»[394]. Составитель военно-статистического обозрения Могилевской губернии капитан Черницкий заметил, что местность Белицкого уезда по обоим берегам рек Ипуть и Беседь вплоть до Черниговской губернии в середине XIX в. имела вид Полесья с ровной поверхностью, покрытой болотистым лесом[395]. Болота в Белицком и Рогачевском уездах, в отличие от других мест губернии, были «окружнее, топче и даже в сухое лето не проходимы»[396]. До конца XX в. сохранялись названия окружающей местности, свидетельствовавшие о ее лесном и болотистом характере[397]. Деревня Малые Немки (левая сторона Беседи, напротив Больших Немок) имела здесь только одну дорогу, связывававшую ее с внешним миром[398]. Кроме того, старожилы деревни Неглюбка (юго-восточнее Малых Немок) утверждали, что в районе участка леса, называемого Кордон, некогда проходила граница с Польшей[399]. На прохождение в этом районе границы, возможно, также указывает название деревни Столбун и р. Столбунки. Вдоль берегов речки в окрестностях деревни Яново сохранились полусгнившие деревянные столбы, вполне вероятно отмечавшие старинную межу[400].

Таким образом, на многих участках к востоку от Сожа гомельскую границу характеризует неопределенность, причем связана она не столько с молчанием источников, сколько с реальностью того времени. В целом заметно, что левобережье Сожа в XVI в. было охвачено активным колонизационным процессом. Гомельская волость преодолела свои узкие пределы на правой стороне р. Сож, видимо, незадолго до начала XVI в. Сравнительно узким коридором гомельская территория вышла на левую сторону Сожа, а затем по Ипути и Утье распространилась на юго- и северо-восток. При этом строго на восток от Гомеля оставались нетронутые лесные пространства.

Несмотря на плотную заселенность и давнюю освоенность правобережья р. Сож, там тоже оставались районы, которых только-только коснулась хозяйственная деятельность человека. К югу от Гомеля, между реками Сожем и Днепром так и не сформировалась граница с Речицкой и Любечской волостями. Однако определенные территориальные изменения произошли. Так, согласно «Реестрам» 1522 г. гомельская территория имела выход к Днепру. Сведения же «Реестра» 1560 г. не дают подтверждения этой информации. Кроме того, можно думать, что земли некоторых гомельских сел (Марковичи, Дятловичи) заняли те пространства, которые в первой четверти XVI в. номинально числились за Любечем. Гомельская территория отодвинулась к югу не только в левобережье Сожа, но и на правой его стороне.

В целом можно утверждать, что территория Гомельской земли вернулась в состав ВКЛ без изменений в той части, где были границы с московскими владениями. Новые земли Гомельского уезда (о них см. ниже) были попросту отняты от прекратившей свое существование административной единицы. В тех же районах, которые были в соседстве с землями ВКЛ (Любечская, Речицкая и другие волости), территориальные приобретения были приняты и закреплены в составе Гомельской волости. К моменту ревизии 1560 г. наблюдается частичное соответствие территории Гомельской волости конца XV и середины XVI в., но лишь в соседстве с московскими границами.

Глава 4

Гомельский уезд к началу московско-литовской войны 1534–1537 гг

Формирование Гомельского уезда в составе Московского великого княжества происходило фактически на протяжении всего времени московского господства.

Уже в 1500 г. в ходе московского наступления на земли ВКЛ был занят не только Гомель и его волость, но и территории к западу и северу от города. В 1504 г. была осуществлена попытка отодвинуть границу до р. Днепр, включив в московские пределы горвольские и речицкие земли. Возможно, «рубеж по Днепр» сохранялся до 1511 г. Тогда с литовской стороны было выражено стремление прислать своих уполномоченных и призвать московских представителей, которые вместе «сьехався, управу учинят и виноватых казнят, а пограничным местом рубежи покладут»[401].

Вероятно, вскоре после заключения московско-литовского договора о вечном мире 1508 г. князь Василий Семенович «привернул» к Стародубу волости Олучичи, Маслов десяток и Крюков десяток (подробнее об этом см. ниже)[402]. Дань с волостей платилась двум государствам («а дань давали князю Василью и в королеву сторону»)[403].

В 1524–1527 гг. на всем протяжении гомельского участка границы осуществлялись захваты и грабежи территории ВКЛ с московской стороны и ответные нападения с литовской. Все поднепровские волости испытали московское давление, и, очевидно, в связи с этим к концу марта 1527 г. был составлен специальный «Список о порубежных землях и о жалобах», в котором четко отделялись друг от друга московские и литовские владения. При этом в отношении того, что «перешло в сторону великого князя [Московского], по перемирной грамоте», было обозначено территориальное подчинение, существовавшее до 1500 г.

В 1529–1530 гг. ситуация повторилась. При этом наступление велось уже и на земли с правой стороны р. Сож. Наместники Стародуба и Гомеля «воевали засожские села и привернули их к Гомью»[404]. Активные переговоры о высылке людей для «поправенья» границ так и не привели к реальной демаркации ее на местности. Представители литовской и московской сторон «на рубеже» так и не встретились.

В грамоте от имени Василия III, отправленной 7 мая 1531 г. из Москвы, королю Сигизмунду было заявлено, что не «наши люди вступаютца в твои земли», а «твои люди вступаютца в наши земли и воды»[405]. Выясняется, что московскими в это время считались не только спорные волости Лучитцкая (Олучичи), Маслов и Крюков десятки, но и значительное число чечерских и пропойских сел, примыкавших к левой стороне р. Сож к северу от московских приобретений 1500 г. (села Волосовичи, Полесье и др.). Следовательно, уже до начала 1531 г. московские владения придвинулись к р. Сож.

В 1532 г. попытки упрочить свое положение в спорных волостях и селах осуществлялись обеими сторонами. С московской стороны активно действовал гомельский наместник Федор Плещеев, а с литовской — речицкий державца пан Семен Полозович (Сенка Полозов)[406], чечерский и пропойский державца князь Федор Вишневский (Вишневецкий)[407]. Люди последнего проникали довольно далеко в гомельские земли, грабили села Юрковичи, Бобовичи и Данилковичи[408].

Летом 1534 г. началась московско-литовская война, которую принято называть Стародубской[409]. Стародубское направление действительно было главным в военных операциях войск ВКЛ, однако только по отношению к Гомелю удалось достичь реальных результатов[410]. Несмотря на успех похода литовского гетмана Юрия Радзивилла на Гомель и Стародуб в 1535 г., московские войска уже зимой 1536 г. без боя заняли почти всю Северщину[411]. В других районах военных действий ВКЛ также потеряло инициативу: с московской стороны были поставлены три крепости (Ивангород на Себеже, Заволочье и Велиж), которые прочно прикрыли границы России. В таких условиях в начале 1536 г. в Москве начались переговоры. Одним из основных вопросов, решавшихся в ходе переговоров, было определение принадлежности Гомеля и его территории. В итоге литовская делегация в условиях сильнейшего давления со стороны московских бояр сумела отстоять всю Гомельскую волость вместе с присоединенными к ней на правобережье Сожа территориями (подробно об этом см. ниже).

Итак, на протяжении первой трети XVI в. Гомельская земля испытывала постоянные территориальные изменения. Характерно, что состав формирующегося Гомельского уезда так и не устоялся. Чрезвычайно трудно определить территориальную принадлежность волостей Маслов десяток, Крюков десяток и Олучичи[412]. В те периоды, когда они подчинялись московской власти, можно столкнуться с подчинением их как Гомелю, так и Стародубу. Какое-то время, пока существовало удельное Стародубское княжество (включавшее в свой состав кроме Гомеля еще и Попову Гору, Дроков, Почеп и Мглин), кажется, не имело особого значения четкое разделение территорий между тем или иным административным центром. Все принадлежало одному владельцу. Часто в ответных жалобах и претензиях московской стороны стародубские и гомельские волости и села записывались единым списком, так что отделить их друг от друга невозможно («А именно вступаютца в волости и села стародубские и гомейские села: в Уваровичи, в Телешовичи…» и т. д.)[413]. Случалось, что к некоторым волостям и селам, относительно которых существует убеждение в их гомельской принадлежности, употреблялось прилагательное «стародубские» («…вступаютца твои люди в наши волости в Стародубские в Маслов десяток, да в Крюков десяток, да в Лучитцкую волость»)[414]. Однако эти указания не могут быть приняты в качестве прямого утверждения. Прежде всего, Стародуб оставался главным городом в регионе, так что привязанность к нему всех административно-территориальных единиц бывшего удельного княжества выглядит вполне естественно. По сути, даже сам город Гомель мог быть назван стародубским. Затем, уже в ходе переговоров 1537 г., московской стороне было выгодно представить многие гомельские волости и села именно стародубскими, чтобы отспорить их у ВКЛ.

При этом не следует умалять статус Гомеля — он так же, как и Стародуб, считался городом с волостями, в отличие от городов Поповой Горы, Мглина и Дрокова — просто волостных центров. Для Гомеля характерно перечисление принадлежащих ему сел в качестве волостей («Гомей с волостми, да волости Бабичи, Светиловичи, Голодна…» и т. д.)[415]. В этом следует видеть стремление к наделению Гомеля большим значением, нежели стоящие рядом города Попова Гора, Мглин и Дроков.

Еще одна характерная деталь по отношению к Гомельской земле — это почти совершенное отсутствие упоминания в источниках исконных гомельских поселений (принадлежавших Гомелю до 1500 г.). Так, на страницы посольских книг попали только те волости и села, которые являлись недавними присоединениями к Гомелю. Из большого количества собственно гомельских сел, возможно, только три (Юрковичи, Бобовичи и Данилковичи) были названы в связи с тем, что являлись объектами нападений литовской стороны.

Обозначение территорий, занятых Москвой в первой трети XVI в. и отведенных к Гомелю и Стародубу, — задача довольно простая. Проблемы возникают при непосредственном определении местоположения некоторых волостей и сел и размежевании стародубских и гомельских земель друг от друга.

Присоединенные к Гомельской волости в 1500–1535 гг. волости и села условно можно разделить на три категории: 1) те, что были отторгнуты от соседних с Гомелем территориальных единиц и на время перемирий признаны за Москвой (1500 г.); 2) те, что были упущены из виду составителями договорных грамот и потом силой удержаны Москвой (после 1508 г.); 3) те, что были заняты на короткий срок, но ввиду отсутствия какого бы то ни было на них права московской стороны возвращены в состав ВКЛ (1504–1511 гг., до 1531 г.).

Как уже было выяснено, в 1500 г. кроме Гомельской волости к Московскому великому княжеству были присоединены два массива земель, первый состоял из сел разных волостей (Чечерской, Горвольской и Стрешинской), второй же включал только чечерские села. Друг от друга они были отделены территорией на правом берегу р. Сож в районе ее притока Липы.

Список отрезанных от своих волостей сел последовательно воспроизводился во всех московско-литовских договорах первой трети XVI в. Причем делалось это еще и с той целью, чтобы обозначить линию московско-литовской границы. Села первого массива земель примыкали к Гомельской волости с запада и растягивались вдоль всей границы. Второй массив земель (к северу от Гомеля) заполнял пространство между р. Сож и ее левым притоком Беседью. Здесь граница определялась, видимо, р. Сож (к северу от устья Липы) и землями некоторых сел. Не все села северного массива земель были пограничными. Возможно также, что в данном регионе образовалась чересполосица литовских и московских владений, а граница по р. Сож нарушалась переходом на московскую (левую) сторону чечерского села Оношковичи (современная деревня Оношки)[416], а на литовскую (правую) сторону московского села Скарбовичи (если отождествлять его с современными Себровичами, что маловероятно).

В дальнейшем территория Гомельской земли развивалась в тех же двух направлениях (западном и северном), что были обозначены московским наступлением 1500 г.

Рассмотрим сначала развитие гомельской территории в западном направлении.

В московско-литовских договорах 1503, 1508, 1522, 1527 гг. отдельным блоком перечислены следующие села: Уваровичи, Телешевичи (Телешовичи), Тереничи, Кошелев Лес, Морозовичи, Липиничи, Скарбовичи, Залесье (Залесе), Бабичи, Светиловичи (Святиловичи), Голодно, Лапичи, Полешане (Полшане)[417]. Договор о перемирии 1537 г. оставил в московской стороне «волости» Зелесье, Бабичи, Светиловичи, Голодно, Скарбовичи, Лапичи[418], то есть те села, которые располагались за Сожем в контакте с оставшимися у Москвы землями. Соответственно, остальные села, очевидно все находившиеся к западу от Гомельской волости, возвратились в состав ВКЛ. Они тоже названы в грамоте 1537 г. и уже как литовские: Уваровичи, Телешовичи, Тереничи, Кошелев Лес, Морозовичи, Липиничи, Полшане[419]. Именно эти села стали первым присоединением к формирующемуся Гомельскому уезду. Большинство из них располагалось по берегам правых притоков Сожа Узы и Липы. Село Липиничи стояло чуть в стороне от р. Липы, хоть, очевидно, и получило от него свое название. Наконец, еще одно чечерское село — Полешане (Полшане) — не поддается локализации. Кроме того, в среднем течении р. Узы на современной карте замечаем населенный пункт Лапичи[420], который принято отождествлять с одноименным селом XVI в.[421] Однако, безусловно, последнее нужно искать на левой стороне р. Сож, между селами, оставшимися у Москвы по договору 1537 г. Лапичи, кстати, не упоминаются в «Реестре» 1560 г., хотя западная территория Гомельской волости описана там очень подробно.

Таким образом, узкой полосой вдоль р. Уза и Липа в 1500 г. гомельская территория расширилась на запад, в направлении Днепра. Прочной границы в этом районе сформировано, видимо, не было: с московской стороны наблюдается упорное стремление довести свои владения до естественного природного рубежа, каковым являлась р. Днепр.

В начале лета 1504 г. королевский посол Матвей Кунцевич подал великому князю Ивану III список, «в которые волости и села великого князя люди вступаютца»[422]. Выясняется, что некоторые горвольские (Чоботовичи, Буцони, Засовье, Келскевичи, Чорный) и речицкие (Кисловичи, Босатковичи, Лемешевичи) села после заключения перемирия (начало апреля 1503 г.), но до времени составления списка (25 апреля 1504 г.) были «забраны» московской стороной. Селами распоряжался слуга князя Семена Ивановича Стародубского. На р. Днепр им был устроен ез (перегорода всей реки для ловли рыбы[423]).

Территория до Днепра, скорее всего, недолго удерживалась под московским управлением. Но это была лишь первая, неудавшаяся, попытка Москвы утвердить свои позиции у естественного природного рубежа. После возврата ВКЛ в 1508 г. Любеча и утраты участка границы по Днепру в его районе московские притязания на часть течения реки со стороны Гомеля возобновились. В 1511 г. к великому князю Василию III приехал от короля Сигизмунда еще один посол — дворянин Богдан Довгирдович (Довгердов) с грамотой, в которой излагались жалобы на захват тех же сел (все названы речицкими) князем Можайским (имелся в виду Семен Иванович Стародубский, сын князя Ивана Андреевича, владевшего некогда Можайском)[424]. В этот раз было прямо замечено желание московской стороны устроить границу по р. Днепр («чинит себе рубеж по Днепр»)[425]. Правда, определение мест захваченных сел показывает, что московская власть распространилась и на правый берег этой реки.

Материалы посольских дел с литовской стороны, нашедшие отражение в 7-й книге Метрики ВКЛ, дают дополнительные подробности. Письмо от имени короля Сигизмунда Старого великому князю Московскому Василию Ивановичу было отправлено с Богданом Довгирдовичем из Берестья 4 июля. В нем, между прочими жалобами, была следующая: «такъже и наместъникъ нашъ речицкий Михайло Халецъкий сам приехал к нам (королю. — В. Т.), поведаючи, штож тот зрядъчикъ нашъ можайский, вжо после нашого с тобою (Василием III. — В. Т.) докончаня, забралъ села наши речицкии на имя Засувя, а Чоботовичи, а Калскевичи, а Бацуни, а Ярные (должно быть, «Черные». — В. Т.), а Гирево, а Заспа, а Левошевича, а Кисловичи, а Борки и чинит собе рубежъ по самый Днепъръ»[426]. Таким образом, князь Семен Иванович Стародубский (Можайский) действовал после заключения перемирия 1508 г., вероятно вскоре после этого события. Возможно, его действия были санкционированы великим князем Московским.

Нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что в нападениях на порубежье ВКЛ литовской стороной был обвинен «зрядъчикъ нашъ можайский», то есть не кто иной, как князь Семен Иванович. Но он умер еще до 1508 г.[427] В мирном договоре, заключенном 8 октября 1508 г., среди земель, в которые не должен вступаться король и великий князь Сигизмунд, названы города и волости, что «за кн(я)земъ Василемъ Семеновичомъ», сыном князя Семена[428]. Возможно, здесь сработала некоторая инертность литовской стороны, ведь ей было известно о смерти старого князя (судя хотя бы по тексту договора 1508 г., в котором фигурирует уже его сын). Или все-таки захваты были осуществлены до окончания войны, при жизни Семена Можайского?

Вразумительный ответ на литовские жалобы московской стороной так и не был дан. Чуть позже проблема действий князя Василия Семеновича Стародубского (сына умершего князя Семена) против Пропойской, Чечерской и Речицкой волостей была озвучена, но не признана[429].

Итак, около 1508 г. московские владения были передвинуты к западу, за счет сел двух волостей ВКЛ — Горвольской и Речицкой. Горвольские села Чоботовичи, Буцони, Засовье, Келскевичи и Чорный[430] обнаруживаются точно к западу от того участка территории, который был присоединен к Гомелю в 1500 г. Современные населенные пункты Чеботовичи, Бацунь, Черное с левой стороны Днепра, напротив своего волостного центра Горволя, несомненно, соответствуют селам XVI в.[431] Все они упоминаются в «Реестре» 1560 г. Там же названы еще два села: Кольскевичи (Скольскевичи), находившиеся между Тереничами, Чоботовичами и Черными, и Засовье[432]. Сейчас оба села не существуют, но фольварок Засовье на карте Генерального межевания, а также Старое и Новое Засовье на карте-трехверстке 1860 г. еще отмечены чуть западнее Чеботовичей[433].

В 1504 г. речицких сел было названо только три: Кисловичи, Босатковичи, Лемешевичи; в 1511 г. к ним добавили Агирево, Заспу и Борки. Лемешевичи записаны Левошевичами, что позволяет отождествить их с современным населенным пунктом Леваши у правого берега р. Днепр ниже Речицы. Местоположение Кисловичей и Босатковичей (Батковичей), к сожалению, не определяется. Агирево, видимо, соответствует современной деревне Гирово (на север от Речицы, но на другой, левой, стороне р. Днепр). Заспа — это, несомненно, предок современной деревни с тем же названием (в стороне от правого берега р. Днепр, между Речицей и Левашами). Наконец, Борки можно отождествить с современным Борховом (на восток от Речичы, сравнительно далеко за Днепром).

Таким образом, широкая полоса земель, примерно от устья р. Березины и истока Узы на севере до известных уже Колодчичей и Михалкова[434] на юге, была включена в состав московских владений и, очевидно, отнесена к Гомелю. Как видим, не только левобережье, но и правый берег Днепра стал осваиваться московской властью (села Левошевичи и Заспа).

Впрочем, горвольские и речицкие земли лишь на короткое время стали московским достоянием. Западная граница Гомельского уезда, очевидно, не достигала р. Днепр, однако была к нему близка. Сохранилось известие о землях за р. Днепр (с левой, западной его стороны) Кисловицкой и Тименской, которые держали люди речицкого села Колодчичи (Колодчыцкого). Когда «московский держалъ Гомей», люди из этих земель «тягнули на обе стороне», то есть служили и давали дань на литовскую и московскую стороны[435]. Сложилась ситуация совместного московско-литовского владения землями в пограничной буферной зоне. К сожалению, локализовать Кисловицкую и Тименскую земли не удалось, но можно предположить их небольшую удаленность от села Колодчичи (современный Колочин или Холмечь). Именно здесь находился стык Гомельской, Речицкой и Любечской волостей[436].

Необходимо еще отметить, что в 1527 г. все горвольские и речицкие села, в 1511 г. находившиеся под московской властью, в «Списке о порубежных землях и о жалобах» были причислены в сторону «великого короля»[437]. Неизвестно, находились ли вплоть до этого времени все земли до Днепра в московском управлении, но претензии на них явно существовали, почему и был составлен указанный выше акт.

8 августа 1529 г. литовские послы Матвей Янович и Василий Чиж рассказали великому князю Московскому Василию III о действиях гомельского наместника, который разорял села Речицкой волости, приводил оттуда в Гомель семьи и брал за пленных выкуп («и многие пенези с них побрали»). Затем этот же наместник снова повоевал засожские речицкие села, посадил в тюрьму местного старосту, а людям тех сел приказал «к городу Речитцкому не ходити», и «привернули» их к Гомелю[438]. Таким образом, попытки закрепиться на доднепровской территории (за Сожем, то есть до Днепра) не были оставлены московской стороной. В конце 1532 г. стародубский наместник князь Федор Васильевич Телепнев-Оболенский получил письмо от гомельского наместника Федора Плещеева о нападении со стороны Речицы и разорении Гомельского уезда («по самыи город Гомевъ повоевали»)[439]. Очевидно, к этому времени речицкие земли к востоку от Днепра были отвоеваны литовской стороной. В регионе стало преобладать влияние властей ВКЛ, которые оказывали давление на территорию, прилегающую к Гомелю.

В 1527 г. упоминаются также стрешинские села, являвшиеся объектами притязаний московской стороны. Еленци (современный Еленец), Губичи, Скепно (современная Скепня) и Пыреевичи (современные Пиревичи), все размещались с левой стороны р. Днепр напротив Стрешина и заполняли пространство к востоку до истоков рек Уза и Липа, где с 1500 г. были московские владения.

Сохранилось уникальное известие о том, что после занятия Гомеля «село капитульное» Скепно, также «в руки неприятельские зашедши», вынуждено было осуществлять работы на Гомельский замок («тот замок робыти мусило»)[440]. В дальнейшем, уже под властью ВКЛ, люди села Скепно по-прежнему приводились на работы в Гомель. Только в результате обращения управляющего Стрешинским владением Виленской капитулы Павла Кгедройта к находившимся в Гомеле ревизорам Григорию Воловичу и Миколаю Нарушевичу Скепно, очевидно, было освобождено от повинности и окончательно возвращено в состав Стрешинской волости[441]. Представляется, что наряду с селом Скепно аналогичные работы требовали с соседних сел, названых в перечне 1527 г., но не входивших во владение Виленской капитулы, а потому не упомянутых в обращении «врадника» Павла Кгедройта. Таким образом, Еленцы, Губичи и Пыреевичи в период до 1527 г. и вплоть до освобождения в 1535 г. также подчинялись Гомелю.

Неудивительно поэтому, что левобережные по отношению к Днепру земли волостей Стрешина и Горволя вошли в состав образованного в 1535 г. староства. Только речицкие села остались в подчинении своего центра, и Липиничи, в 1527 г. заявленные в совместном московско-литовском владении (по половинам), были возвращены в состав Чечерской волости (граница последней, очевидно, вернулась к р. Липе)[442].

Таким образом, московская граница имела тенденцию к распространению от верховья р. Липы к Днепру и вдоль последнего (с заходом в некоторых местах на правую сторону) до территории Любечской волости. С 1500 по 1508 г. Любеч находился в составе Московского великого княжества, и, таким образом, Москва контролировала течение р. Днепр, а также важнейшую сухопутную дорогу на Киев и в глубину ВКЛ. По словам К.В. Базилевича, «с присоединением Любеча была перерезана Днепровская водная магистраль, имевшая первостепенное значение в экономической жизни русских и литовских земель. К Москве отошла почти на всем протяжении сухопутная дорога на Киев через Брянск, Радогощь и Новгород-Северский, что, несомненно, укрепляло экономические связи с правобережьем Днепра и облегчало торговые сношения с Крымом через Киев»[443].

Очевидно, контроль над Днепром мог осуществляться только в том случае, когда оба его берега принадлежали Москве. В период владения Любечем так и было. Кроме того, важным было владение устьем р. Сож. Впрочем, и после потери Любеча в 1508 г. часть нижнего течения Сожа оставалась на московской территории (Гомель), но потеря выхода к Днепру была ощутима. Поэтому распространение до Днепра и занятие обоих его берегов имело для Москвы огромное стратегическое значение. Как выяснилось, это было достигнуто уже между апрелем 1503 и апрелем 1504 г. Тогда в состав Гомельского уезда были приняты территории до Днепра (за счет Горвольской и Речицкой волостей), заняты некоторые села на правом его берегу, а сама река перегорожена деревянным частоколом (езом). Выход к Днепру сохранялся и после потери Любеча в 1508 г. Представляется в связи с этим, что утрата Москвой Гомельской земли в 1535 г. стала концом московского доминирования в значительном регионе. Московское великое княжество лишилось здесь выхода к Днепру, и, кроме того, течение реки Сож также становилось свободным для использования жителями ВКЛ (некоторое время еще сохранялось соседство московской территории с Сожем в районе Чечерска).

Стремление достигнуть и закрепить за собой территории, примыкающие к естественным природным рубежам (крупным рекам), было характерным для московских властей и в направлении к северу от Гомеля. Борьба велась за земли, примыкающие с левой стороны к р. Сож.

В 1500 г. вместе с Гомелем московскими войсками была занята территория от устья р. Беседь к северу вдоль р. Сож до города Чечерска и даже за него. О распространении московских владений вдоль Сожа дальше Чечерска свидетельствует следующий факт.

Севернее Чечерска находилось село Туришчевичи (современные Турищевичи), утвержденное в 1510 г. за Костей Пишчиковичем[444]. К селу относились земли не только на правой стороне р. Сож, где оно и стояло, но и на противоположной стороне реки. Но к 1510 г. «того села земли много отошло за Сожъ, в сторону великого князя московъского»[445]. Произошло это, видимо, еще в 1500 г.

По перемирию 1503 г. села к востоку от р. Сож Скарбовичи, Залесье, Бабичи, Светиловичи, Голодно, Лапичи были закреплены за Москвой[446]. За исключением Скарбовичей и Лапичей все остальные населенные пункты уверенно локализуются между р. Сож и ее притоком Беседью. Скарбовичи лишь с малой долей вероятности можно отождествить с известными уже с XVI в. Себровичами[447]. Залесье находилось недалеко от Чечерска, на противоположной стороне р. Сож; Бабичи — посредине между реками Сож и Беседь, у берега еще одного притока Сожа — Покоти. Светиловичи и Голодно стояли у правого берега р. Беседь, причем последнее село — недалеко от устья этой реки[448]. Таким образом, места локализованных поселений по периметру охватывали часть территории Чечерской волости, с 1500 г. присоединенную к Гомелю. Есть вероятность того, что новые московские владения заходили в этом районе на правую сторону р. Сож. Согласно Инвентарю Чечерского староства 1704 г. к Залесью относился отдельный массив земель («osobliwa służba»), занимавший территорию на противоположной от села стороне Сожа вплоть до р. Чечеры и вниз по ней до Сожа, то есть вплотную подходил к г. Чечерску[449]. Также чечерские земли могли остаться на левом берегу, вклиниваясь между теперь уже московскими владениями.

Возможно, на «московской» стороне Сожа у самого берега стояло чечерское село Оношковичи, которое с некоторой степенью вероятности можно связать с современной деревней Оношки, отмеченной также на картах XVIII–XIX вв.[450] Если локализация верна, то к северу от Оношковичей оказывалось московское село Залесье, а к востоку и северо-востоку — чечерские же села Пукличи (современные Кукличи) и Навилавка (современная Новиловка). Оношковичи, таким образом, были с трех сторон окружены московскими землями, если, конечно, Залесье не являлось московским эксклавом.

Вернемся к «Списку о порубежных землях и о жалобах» 1527 г. В нем заключен уникальный перечень пограничных сел («села, которые по рубежу сидят») с указанием их административной принадлежности. Цель составления «Списка» очевидна: показать, «во што ся не вступати великому князю по перемирным грамотам»[451]. При этом и по отношению к тем селам, которые по перемирию были закреплены за московской стороной, указывается центр их прошлого подчинения. Именно из «Списка» 1527 г. становится известно, к каким волостям относились те или иные села, перешедшие на рубеже XV–XVI вв. в состав Московского великого княжества. Представляется, что рассматриваемый документ составлен на основании данных, предоставленных непосредственно наместниками из пограничных регионов, и его информации можно доверять. Значение «Списка» 1527 г. приближается к «Реестрам» 1522 г. Оба источника, по сути, определяют границы, где-то путем описания ее протяженности, а где-то с помощью фиксирования приграничных населенных пунктов.

Меньше заслуживают доверия встречающиеся в посольских книгах указания на то или иное административное подчинение некоторых волостей и сел. Они подвержены сознательным искажениям или же вовсе составлены без знания реального положения на местах. Так, например, в ходе переговоров 1537 г. села Залесье и др. из северного массива земель, присоединенные в 1500 г. к Гомелю, один раз названы чечерскими и пропойскими, а другой — чечерскими и кричевскими[452]. Между тем, согласно «Списку» 1527 г., все они являлись чечерскими. Московская сторона никогда не отрицала былой принадлежности большого числа своих поселений тем центрам, которые остались в составе ВКЛ, но постоянно ссылалась на тот факт, что они были «писаны в великого князя сторону в перемирных грамотах»[453]. Эти захваты после включения их в перемирные грамоты в московскую же сторону приобретали законное основание. Хотя территориальные уступки и делались на недолгое время перемирия, но затем, не имея силовых аргументов, властям ВКЛ было крайне сложно вернуть свои прежние владения.

Для московско-литовских договоров была характерна определенная традиционность. Утвержденный список владений, однажды отразившись в документе, уже весьма сложно было изменить при составлении нового договора. В 1537 г. в специальной выписи, предоставленной московскими боярами литовским послам, в числе гомельских «волостей» северного массива земель были названы до этого не упоминавшиеся села Железниковичи, Уховичи, Волковичи. Последний населенный пункт локализовать не удалось, а Железниковичи (современные Железники)[454] и Уховичи (современное Ухово) находились, соответственно, у правого берега р. Беседь и недалеко от левого берега р. Сож. Оба села хорошо вписываются в окружающую территорию, с 1500 г. подчиненную Гомелю. Однако в списки перемирной грамоты они не были внесены. При этом в ходе переговоров 1537 г. волости Маслов десяток, Крюков десяток и Олучичи было прямо решено «не писати ни в одну сторону», так как до этого они управлялись совместно «и на великого князя и на короля, кто силнее держит»[455].

В итоге тексты всех московско-литовских договоров первой трети XVI в. представляли собой кальки один другого с некоторыми нюансами, касающимися территориальных изменений (например, после присоединения к Москве Смоленской земли) или статусов некоторых населенных пунктов (например, в 1503 г. Мозырь представлен как волость, а уже в 1508 г. как город с волостями) (табл. 2). Даже в грамоте 1537 г. в списочный состав городов, волостей и сел изменения или добавления внесены не были. Гомель в этот раз был отнесен в противоположную сторону, к владениям короля Сигизмунда Старого, сохранил за собой часть приписанных в 1500 г. сел, а другая их часть осталась у Москвы и была записана в качестве волостей Поповой Горы[456]. Никаких изменений или добавлений в список относившихся к Гомелю волостей и сел внесено не было, хотя, очевидно, восстановленная московско-литовская граница требовала какого-то определения.

Таблица 2. Изменение административно-территориального состава восточной окраины ВКЛ в первой трети XVI в.

Грамота 1503 г.

в литовской стороне

«…города Житомира з волостьми, города Вручъя з волостьми, волостеи: Мозыра, Пчыча, Брагиня, Речыцы, Горволя, Стрешына, Чечерска, Пропоиска, Могилева, города Мстиславля з волостьми, города Крычева з волостьми.»[457]

в московской стороне

«…города Чернигова зъ волостьми, города Стародуба з волостьми, города Путивля з волостъми, города Рыльска з волостьми, города Новгородка Северъского з волостьми, города Гомъя з волостми, города Любеча з волостьми, города Почопа з волостми, города Трубецка з волостми, города Радогоща з волостьми, города Бранска з волостьми, да волостеи: Карачова, Хотимля, Попопы Горы, Мъглина, Дрокова и сел: Уваровичъ, Телешевичъ, Тереничъ, Кошелева Леса, Морозовичъ, Липиничъ, Скарбовичъ, Залесья, Бабичъ, Светиловичъ, Голодна, Лапичъ, Полешанъ.»[458]

Грамота 1508 г.

в литовской стороне

«…в городъ в Житомир з волостми, в город Вручай з волостми, в город в Любечъ з волостми, в город в Туровъ з волостми, в городъ въ Мозыр з волостми, и въ волости ваши, во Бчич, в Брягин, в Речицу, в Горволь, в Стрешино, в Чичерескъ, в Пропоескъ, в город Могилевъ з волостми, в город в Кричовъ з волостми.»[459]

в московской стороне

«…в город в Рылескъ с волостми, в город Путивль с волостми, в город в Радогощъ с волостми, в город в Черниговъ с волостми, в городъ въ Стародубъ с волостми, в городъ в Почебъ з волостми, в город в Гомеи з волостми, в город в Попову Гору зъ волостми, в Карачевъ, в Хотимль, в Сновескъ, в Хороборъ, во Мглинъ, Дроковъ, и в села, в Уваровичи, в Телешовичи, в Тереничи, в Кошелевъ лесъ, в Морозовичи, в Липичичи, в Скарбовичи, в Залесе, в Бабичи, в Светиловичи, в Голодно, в Лапичи, в Полешане…»[460]

Грамота 1522 г.

в литовской стороне

«…города Житомира зъ волостьми, города Вручья зъ волостьми, города Любеча зъ волостьми, города Турова зъ волостьми, города Мозыра зъ волостьми, да волостей Бчича, Брегиня, Речицы, Горволя, Стрешина, Чичереска, Пропойска, Могилева, города Мстиславля зъ волостьми, и волости Хотславичь, города Кричова зъ волостьми.»[461]

в московской стороне

«…города Рыльска зъ волостьми, города Путивля зъ волостьми, города Новгородка Сиверского зъ волостьми, города Радогоща зъ волостьми, города Чернигова зъ волостьми, города Стародуба зъ волостьми, города Почепа зъ волостьми, города Гомья зъ волостьми, города Поповы Горы зъ волостьми, города Карачева зъ волостьми, и волостей Хотимля, Сновска, Хоробора, Мглина, Дрокова, и селъ Уваровичъ, Телешевичъ, Тереничъ, Кошелева леса, Морозовичъ, Липиничъ, Скарбовичъ, Залесья, Бабичъ, Светиловичь, Голодна, Лапичъ, Полешанъ.»[462]

Грамота 1526 г.

в литовской стороне

«…города Жытомира с волостьми, города Вручъя с волостми, города Любича с волостьми, города Турова с волостьми, города Мозыра с волостьми да волости Бчыча, Брагина, Речыцы, Горволя, Стрешина, Чычеръска, Пропоиска, Могилева, города Мстиславля с волостми и волостеи Хотъславичъ; города Крычова с волостьми.»[463]

в московской стороне

«…города Рылска с волостми, города Путивъля с волостми, города Новагородка с волостми, города Радо[го]ща с волостми, города Чернигова з волостми, города Стародуба с волостьми, города Почапа с волостьми, города Гомъя съ волостьми, города Поповъ Горы с волостьми, города Карачова с волостьми, и волостеи Хотимъля, Сновска, Хоробора, Мглина, Дрокова, и сел Уваровичъ, Телешовичъ, Тереничъ, Кошелева леса, Морозовичъ, Липининъ, Скарбовичъ, Залеся, Бабич, Светиловичъ, Голодна, Лапичъ, Полшанъ»[464]

Грамота 1537 г.

в литовской стороне

«…города Жытомира з волостьми, города Вручоя с волостьми, города Любеча с волостьми, города Гомя с волостьми, и сел Уваровичъ, Телешовичъ, Тереничъ, Кошелева Лесу, Морозович, Липинич, Полшан, города Турова с волостьми, города Мозыра с волостьми до волостеи Пчыча, Брагиня, Речыцы, Горволя, Стрешына, Чычерска, Пропоиска, Могилева, города Мъстиславля з волостьми и волостеи Хотславич, города Крычева с волостми…»[465]

в московской стороне

«…города Рылска с волостми; города Путивъля с волостьми; города Радогоща с волостми; города Черънигова с волостми; города Стародуба с волостьми; города Почепа с волостми; города Поповы Горы з волостми и волостеи Залеся, Бабич, Светиловичъ, Голодни, Скарбовичъ, Лапичъ; города Карачева с волостми и волостеи Хотимъля, Сновъска, Хо[ро]бора, Мглина, Дрокова; города Трубъчева с волостми.»[466].

Та часть сел, которая осталась с Гомелем, уже утратила пограничное положение, в то же время актуальность так называемых «волостей» в междуречье Сожа и Беседи сохранялась.

По перемирной грамоте 1537 г. и аналогичным ей договорам 1542, 1549, 1553 и 1556 гг. район вокруг сел Залесье, Бабичи и др. непременно закреплялся за Москвой[467]. Текст Ям-Запольского перемирия 1582 г. претерпел существенные изменения, но только не в той части, которая касалась сел междуречья Сожа и Беседи, а в годы Смуты она в составе Стародубской земли отошла от России к Речи Посполитой (закреплена Деулинским перемирием 1618 г.). Таким образом, где-то в начале XVII в. земли между Сожем и Беседью вернулись в административное подчинение Чечерску. К моменту заключения Андрусовского перемирия 1667 г. указанная территория прочно приросла к своему старому центру и в итоге не была отдана России. Ряд сел междуречья Сожа и Беседи назван в «Инвентаре староства Чечерского» 1680 г.: Онисимковичи, Волоси… (Волосовичи?), Полесье, Залесье, Речка, Струмене[468]. Из них в тот регион, который до конца XVI в. считался московским, попадают только Залесье и Речка (современные Речки). Последняя стоит к северу от устья р. Беседи на притоке Сожа Неманке[469]. Между Неманкой и Беседью инвентарь 1704 г. описывает земли сел Плиски и Хлусы (в настоящее время не существуют)[470] и упоминает частновладельческие села Железники и Громыки (современные Старые Громыки на берегу р. Беседь)[471]. К началу XVIII в. территория Чечерского староства распространилась на восток, за р. Беседь. Там появилось село Столбынь (современный Столбун)[472]. Инвентарь 1726 г. также обозначил земли села Светиловичи на противоположном, левом берегу р. Беседь[473]. Представляется, что уже в то время было заполнено пространство, вплотную приблизившее чечерские земли к линии современной российско-белорусской границы.

Итак, в 1667 г. московская граница снова приблизилась к гомельским землям и вскоре приобрела такие очертания, которые просуществовали на протяжении длительного времени (в качестве границы Менского воеводства, Могилевского наместничества и Могилевской губернии) и стали основой на некоторых участках для формирования государственной границы БССР. На ранней карте М.Ф. Спиридонова «Беларусь у канцы XVI ст.»[474] район между Сожем и Беседью с обозначением сел Бабичи, Светиловичи, Железники и Голодно отнесен к территории России[475]. Однако на более поздней карте с таким же, по сути, названием и внутренним содержанием «Беларусь у другой палове XVI ст.» та же территория и те же села включены уже в состав ВКЛ[476]. Произошла ли тут какая-то ошибка, или были выяснены новые факты, позволившие отнести междуречье Сожа и Беседи к ВКЛ еще в середине XVI в., — неизвестно. Возможно, высокая военная активность на московско-литовской границе привела еще в ходе Ливонской войны или сразу после нее к занятию части московских владений. Сведения об этом могли и не войти в текст Ям-Запольского перемирия 1582 г. и последующих перемирий 1584, 1585, 1587, 1590, 1601 и 1608 гг. Возможно, М.Ф. Спиридонов нашел документы, подтверждающие принадлежность сел Бабичи, Светиловичи и т. д. во 2-й половине XVI в. к Чечерской волости и повету, а потому внес изменения в свою карту.

Другие чечерские села, соседние с рассмотренным только что регионом (Онисимковичи, Навилавка, Волосовичи, Струмень, Лугиничи, Пукличи, Орехвичи, половина Липинич, Оношковичи, Зеленово, Карповичи, Выстриганов), видимо, не случайно были перечислены в «Списке» 1527 г.[477] Уже тогда они привлекали внимание московских властей. И вот в мае 1531 г. села Волосавичи, Ореховичи, Полесье, Онисимковичи, Струмень, Кукличи были представлены в послании великого князя Василия III королю Сигизмунду так, как будто люди последнего «вступаютца в наши (великого князя Московского. — В. Т.) земли и в воды»[478]. Как видим, о перечисленных селах довольно уверенно заявлено как о московских владениях.

Однако список тех стародубских волостей и сел и гомельских сел, которые защищались от посягательств литовской стороны, был значительно обширнее. Блок чечерских сел шел вслед за рядом населенных пунктов, признанных за Москвой в 1503 г., а также волостями Масловым и Крюковым десятками. Впрочем, в него попало, вероятно, и одно нечечерское село — Полесье. Возможно, оно принадлежало Пропойской волости. В «Списке» 1527 г. его нет. Замыкают перечень села Виловка, Ярьковичи, Бобовичи, Данилковичи и Лучитская волость[479]. Среди них Виловка (современная Вихолка?) и Бобовичи были определенно стародубскими, Ярьковичи (Юрковичи)[480] и Данилковичи — вероятно, гомельскими, а Лучитцкая волость (Олучичи) — совместного московско-литовского владения с неясным административным подчинением под московским управлением.

Определение местоположения объявленных в 1531 г. московскими чечерских сел показывает, что все они находились в пространстве между р. Беседью и ее правым притоком Колпитой на востоке и р. Сожем на западе. Село Ореховичи не поддается локализации[481]; Волосавичи — это знакомые уже нам Волосовичи на р. Покоть (расположенные между Колпитой и Сожем); Полесье — то село на правом берегу Колпиты, которое (теперь уже очевидно) ошибочно принималось за Полешане[482]; Онисимковичи — современная деревня Нисимковичи на р. Покоть, южнее Волосовичей; Струмень, очевидно, соответствует населенному пункту с идентичным названием у левого берега р. Сож, севернее всех других чечерских сел; и, наконец, Кукличи — это явно современные Пукличи на восток от Чечерска за Сожем и совсем рядом с селом Залесье, вошедшим в состав Московского великого княжества еще в 1500 г.

Необходимо также обратить внимание на перечень чечерских сел, приведенный в «Списке» 1527 г. Местоположение Орехвичей (в 1531 г. — Ореховичей), Зеленова, Карповичей, Выстриганова не определено, а Навилавка — это современная Новиловка на левом берегу р. Покоть к юго-востоку от Залесья (это свидетельствует об удаленности последнего от остальных московских владений); Лугиничи — село на р. Липе с правой стороны р. Сож; Липиничи — совместное московско-литовское владение тоже у р. Липы; Оношковичи — вероятно, Оношки у левого берега Сожа, южнее Залесья (поэтому вклинивалось в московские с 1500 г. земли). Также есть малая вероятность того, что Карповичи — это современный населенный пункт Павло-Карповский.

Таким образом, в северном по отношению к Гомелю регионе также отчетливо прослеживается стремление московской стороны установить границу по естественному природному рубежу, в данном случае — по р. Сож. Не все чечерские села, упоминаемые в 1527 г. и, как выяснилось, находящиеся на левой стороне Сожа, в 1531 г. были заявлены в качестве московских. Однако существует большая вероятность того, что и они были включены в состав московских владений. Село Навилавка оказывалось со всех сторон окруженным московскими селами, а Оношковичи отрезала от оставшегося у ВКЛ массива Чечерской волости болотистая местность.

Это подчинение, по-видимому, произошло до начала августа 1529 г. К 8 августа 1529 г. относится жалоба литовских послов Матвея Яновича и Василия Чижа, высказанная в Москве великому князю Василию III. По словам послов, люди великого князя Московского из Гомеля и Стародуба неоднократно приходили войной на волости Горволь, Речицу, Пропойск, Чечерск, Кричев, Олучичи и другие, грабили, уводили пленных, и, наконец, «люди, села, земли и воды тых волостей» к своим городам «привернули»[483]. Кроме того, московские войска «войной звоевали и до конца выбрали» волость Обидовскую, принадлежавшую канцлеру Ольбрахту Гаштольду[484]. Центр этой волости находился как раз к северо-западу от тех чечерских и иных сел, которые именно в это время, видимо, были присоединены к московским землям.

Господство Москвы над территориями к северу от Гомельского уезда и к западу от Поповогорской волости, видимо, было недолгим. После 1531 г. претензий на них больше не выдвигалось. По-прежнему велась активная борьба за волости Маслов десяток, Крюков десяток и Олучичи, высказывались жалобы на грабеж сел Юрковичи, Бобовичи и Данилковичи[485], но села, захваченные в 1529 г., больше не упоминались.

Объединение в группу сел Юрковичи, Бобовичи и Данилковичи создает убеждение, что они находились рядом друг с другом и недалеко от границы, почему и подвергались опасности. Тем не менее, в отличие от некоторых других мест, литовская сторона никогда не пыталась привести в подчинение эти три села, их только грабили, а их жителей убивали и уводили в плен[486]. Нападения велись со стороны Чечерска и Пропойска (силами князя Федора Вишневецкого)[487], и села, очевидно, необходимо искать ближе к территории этих городов. Однако в Гомельской земле и по соседству с ней можно отыскать по паре сел с идентичными названиями и твердо определиться, на какие из них шло нападение, пока затруднительно.

Очевидно, если велось одновременное наступление на район трех сел, определять их нужно с какой-то одной стороны такого значительного водного препятствия, каким являлась р. Сож. Три села с названиями Юрковичи, Бобовичи и Данилковичи могут быть связаны в группу с левой стороны р. Сож, от р. Ипуть к югу в районе р. Цаты, притока Снова. Юрковичи, Бобовичи, Даниловичи (название последнего села совпадает не полностью) известны с левой стороны Сожа, вблизи этой реки, но при этом Бобовичи отдалены на юг, за город Гомель. Возможно, приоритет остается все-таки за второй группой сел, так как в источнике они названы гомельскими[488], а в первой группе Бобовичи являлись стародубским селом. Однако окончательный вывод делать пока не стоит.

Итак, Юрковичи, Бобовичи и Данилковичи принадлежали к числу московских владений с 1500 г. Интересной исторической загадкой выглядит определение мест волостей Маслов десяток, Крюков десяток и Олучичи. Не ясны ни время их присоединения к Московскому великому княжеству, ни место нахождения, ни административная принадлежность уже в московской системе территориального устройства.

У самого берега р. Сож находилось уже знакомое нам село Залесье (около него, согласно источнику, «нижей города [Чичерска] 3 версты Сож возитца»[489]), присоединенное к Гомелю из состава Чечерской волости[490]. В 1534 г. в уникальном документе («Описание дорог из Минска на Северщину») оно названо гомельским в Масловом десятке[491]. Можно сделать вывод, что волость Маслов десяток приняла в свой состав одно из чечерских сел. В связи с этим можно высказать предположение, что еще два поселения (Навилавка и Оношковичи), не названные в числе сел, присоединенных к московским владениям до 1531 г. (см. выше), также были приняты в состав волости. Все три села размещались рядом в районе слияния рек Сож и Покоть. В упоминавшемся уже письме великого князя Василия III 1531 г. заявлено о том, что люди короля Сигизмунда вступаются «в села Гомеиские Маслова десятъка и Крукова десятка»[492]. Таким образом, административно-территориальная принадлежность обеих волостей Гомелю выражена прямо и определенно.

Представляется, что Маслов и Крюков десятки — новообразования московского времени. В районе Гомеля никаких похожих по названию на Маслов и Крюков топонимов отыскать не удается. Также тщетно искать там остатки какого-то древнего административного устройства (десятичное деление характерно, например, для некоторых регионов Северно-Западной Руси). Упоминание в посольских книгах детей боярских Левы и Ондрейца Масловых[493], а также тот факт, что к Маслову десятку принадлежало село Залесье, в прошлом чечерское, свидетельствует о том, что именно для Масловых было создано особое территориальное формирование, вероятно, выделено крупное поместье[494]. Известны и помещики Крюковы[495]. Может быть, в образовании новых волостей предположить самое простое объяснение: не даны ли были детям боярским Масловым и Крюковым по десятку населенных пунктов из недавно присоединенных областей, в частности из состава чечерских сел?

В связи с тем, что Маслов и Крюков десятки начинают упоминаться с середины 20-х гг. XVI в., можно предположить, что формирование этих волостей происходило после ликвидации Стародубского удельного княжества (1517 г.). На недавно присоединенных к Москве землях детям боярским Масловым и Крюковым были выделены обширные поместья, которые приобрели названия от имен своих владельцев и получили статус волостей.

Местонахождение волости Маслов десяток может быть определено довольно точно. Ей принадлежали село Залесье и, возможно, рядом стоявшие села Навилавка и Оношковичи. Таким образом, волость занимала территорию с левой стороны Сожа, напротив Чечерска. Устье р. Покоть и часть ее нижнего течения тоже входили в состав Маслова десятка.

Крюков десяток не поддается даже приблизительной локализации. Есть вероятность, что его территория лежала смежно с волостью Маслов десяток, может быть, к северо-востоку, но указать что-то более определенное пока затруднительно.

Маслов и Крюков десятки часто упоминаются вместе с волостью Олучичи[496]. После изменения в Посожье геополитической ситуации, связанной с московскими завоеваниями в данном регионе, эта волость постепенно все больше тяготела к Кричеву[497]. Упущением литовской стороны стало решение не указывать ее в тексте перемирной грамоты в составе ВКЛ. Этим, очевидно, и воспользовались московские дипломаты.

Одну из границ волости и часть ее территории определяет «Реистръ рославскии» 1522 г., «Список о порубежных землях и о жалобах» 1527 г. и некоторые другие документы из Метрики ВКЛ. Северные олучицкие пределы, а также села волости определяются по «Ограничению Кричевского староства» 1604 г.[498] Полное представление о населенных пунктах, принадлежащих волости (войтовству), дают инвентари последней трети XVII — первой половины XVIII в.[499]

В рославльском реестре содержится описание границы Поповой Горы с Лучичами. За пропойским селом Локичи (местоположение неизвестно) и противоположным ему поповогорским селом Кибилщичи (современная Кибирщина) заканчивалась пропойская граница («То граница пропоиская вышла») и начиналась смежная с Поповой Горой территория волости Лучичи[500]. Кибилщичи находились на левом берегу правого притока р. Беседь Палужа[501]. Напротив их где-то должны были быть Локичи. Граница Поповой Горы «з лучичаны» начиналась дальше, от сел Рагозичи (Поповой Горы) и Слободы (Лучичей). Первое село не локализуется, а второе, по утверждению А.А. Метельского, соответствовало современной деревне Киселевка, находящейся рядом с правым берегом р. Беседь[502]. Слобода в качестве кричевского села упоминается также в «Списке» 1527 г.[503]

К востоку от Кибилщичей, возможно, находилось еще одно пропойское село — Папорочичи, известное из «Списка» 1527 г.[504] Его можно соотнести с современной деревней Папоротной, стоящей на правом берегу р. Олешни, правого притока Беседи[505]. На противоположном берегу Олешни стояло уже кричевское село Видуйцы, упомянутое в 1560 г.[506] (в начале XVI в. оно, возможно, принадлежало Олучичам). Таким образом, хотя мы и не знаем, где стояли села Локичи и Рагозичи «Реестра» 1522 г., другие поселения помогают определить начало лучитской границы. Пограничной для волости Олучичи являлось, видимо, верховье р. Олешни[507].

Восточнее р. Олешни, уже у р. Беседи, размещалось четыре кричевских села, названных в «Списке» 1527 г.: Зенковичи (восточная часть современной деревни Самотевичи), Уклеевичи (современные Клеевичи), Ковычичи (современные Кавычицы) и Ходимско (современный Хотимск)[508]. Очень вероятно, что в начале XVI в. они принадлежали волости Олучичи.

«Реестр» 1522 г. продолжает границу, указывая села Кузнецевичи (Поповой Горы) и Мокрое («лучицкое»)[509]. Место Кузнецевичей (не доживших до наших дней) можно связать с озером Кузнецким, расположенным недалеко от левого берега р. Беседь, а Мокрое до сих пор стоит у р. Свинки, левого притока Беседи.

Оба села, между которыми проходила граница Олучичей, оставляли в стороне р. Беседь и находившиеся на ее правой стороне кричевские села (Ходимско и Уклеевичи). Из этого и делается вывод о принадлежности последних к волости.

Дальше в тексте рославльского реестра, к сожалению, имеются пропуски. У какого-то села, чье название не отражено, «граница лучицкая вышла, а пришла граница з Дроковом»[510]. Начиналась дроковская граница от сел Панкевичи (Поповой Горы) и Влазовичи (Дрокова). Влазовичи существуют и в настоящее время, находятся на р. Иржач (правый приток Ипути), чуть западнее города Сураж. Панкевичи (Паньковичи) обнаруживаются на карте-трехверстке 1860 г.[511] По их местоположению (у правого берега р. Ипуть) становится понятно, что село это слилось с дожившим до нашего времени населенным пунктом Творишино (в середине XIX в. — Тваришин). Следовательно, где-то севернее р. Ипуть, между Панкевичами и Влазовичами, заканчивалась территория волости Олучичи.

Таким образом, южная граница Олучичей шла от р. Олешни к юго-востоку, пересекала р. Беседь и направлялась на восток к землям Дроковской волости. Некоторые села определяют территорию Олучичей вдоль р. Беседь, а в наибольшем удалении к северу известно село Костюково «Лучицкои волости», упомянутое в 1508 г.[512] и, возможно, соответствующее современным Костюковичам на р. Жадуньке, правом притоке Беседи. Территория по обеим сторонам последней, ближе к верховью, очевидно, и являлась средоточием волости.

К сожалению, далеко не все села, упомянутые в рославльском реестре 1522 г., можно отыскать на карте, однако те, чье местоположение твердо определено, выявляют на значительном расстоянии точное соответствие границы Олучичей современной границе Республики Беларусь[513]. Так, село Мокрое считалось «лучицким» и осталось в стороне ВКЛ, а село Кузнецевичи (возможно, находилось в районе озера Кузнецкого) относилось уже к территории Поповой Горы, принадлежавшей Москве[514]. Как раз между ними проходит современная белорусско-российская государственная граница. Учитывая тот момент, что сведения реестров 1522 г. отражали ситуацию XV в., можно сделать вывод об устойчивости некоторых отрезков белорусской границы на протяжении более чем 500 лет.

Определение местоположения волости Олучичи показывает, что она находилась на значительном удалении от гомельских земель (между и чуть севернее городов Попова Гора и Дроков). Административная принадлежность волости Олучичи в первой трети XVI в. неясна. Однако исходя из ее географического положения думается, что она тянула скорее к Стародубу, чем к Гомелю. Тем не менее необходимо подробно изучить материалы посольских книг, чтобы сделать окончательный вывод.

Еще 24 марта 1503 г. в Москве бояре заявили литовским послам, что после специального разбирательства («обыска») выяснилось следующее: много волостей «к целованью не приваживаны и не сидит на них никто». Среди этих волостей были названы Речица, Брягин, Горболь (Горволь), Лучичи, Свержень, Туров и др. Многое из сказанного боярами не соответствовало действительности. И Речица, и Брягин, и Горволь, и Туров, и некоторые другие волости были записаны в перемирной грамоте 1503 г. в сторону великого князя Литовского. Из перечисленных здесь городов только Свержень и Лучичи (Олучичи) не были упомянуты в грамоте 1503 г. Недосмотром составителей договора 1503 г. московская сторона скоро воспользовалась.

В 1503 г. волость Олучичи еще принадлежала ВКЛ. По информации князя Семена Ивановича Стародубского, переданной в Москву, «Кричевцы и Лучичане, после Велика дни» (Пасхи, 16 апреля)[515] 1503 г. дважды нападали на волости великого князя Московского, Попову Гору и Стародубские села[516]. В июне 1503 г. тот же князь писал, что «Мстиславцы, и Кричевцы, и Чечеряне, и Лучичане» трижды приходили в великокняжеские владения в Поповой Горе и на стародубские села[517]. Характерно, что в декабре того же года князь Семен Стародубский жаловался в Москву об обидах, причиненных только «от Чечерян, и от Кричевцов»[518]. Может быть, это свидетельствовало о том, что к концу 1503 г. волость Олучичи (Лучичи) стала московской, но более вероятны два других решения: жители Олучичей просто не участвовали в тот раз в нападениях или под кричевцами подразумевались и «лучичане».

В 1526 г. в ответ на жалобы литовской стороны великий князь Московский Василий III представил ситуацию так, будто волость Олучичи была присоединена к московским владениям по инициативе стародубского князя Василия Семеновича и произошло это после 1508 г. (подробнее см. ниже). Значит, до этого времени Олучичи оставались под властью ВКЛ. Впрочем, попытка завладеть волостью около 1508 г. была либо неудачной, либо осуществлена на короткий срок, если вообще имела место.

На два десятилетия волость Олучичи пропала из дипломатических документов, а с середины 20-х гг. XVI в. она стала почти постоянно упоминаться рядом с двумя другими волостями, московскими территориальными новообразованиями — Масловым и Крюковым десятками.

Представляется, что все это время Олучичи оставались под властью ВКЛ. В марте 1524 г. поступила жалоба от литовского посла Станислава Довгирдовича, в которой, между прочим, великому князю Василию III было заявлено следующее: «А волостей наших Крычова, Пропостьска, Чичерска, Олучичь, Речицы, Стрешына, люди и земли и воды и всякие пожитки наместники твои у твою сторону забирают и поседают, а наши воеводы и наместники их в том обсылают, и они отказуют, иж от тебе брата нашего в том жадное науки не мают»[519]. Вероятно, именно в начале 1524 г. волость Олучичи впервые попала под власть Москвы.

Между 1524–1526 гг. об Олучичах не вспоминали. В это время на политическую арену вышли неизвестные до этого территориальные образования — волости Маслов десяток и Крюков десяток. Они впервые названы в материалах посольских книг 1525 г.[520] В послании королю Сигизмунду, написанном 9 апреля 1525 г. от имени великого князя Василия III, была представлена жалоба стародубского наместника князя Александра Ивановича Оболенского на действия литовских людей из Речицы и Пропойска. Последние «вступались» в стародубские и гомельские волости и села Попову Гору, Дроков, Маслов десяток и Крюков десяток. Две последние волости (или села?)[521], возможно, считались гомельскими, так как Попова Гора и Дроков, несомненно, были стародубскими. В инструкции («памяти») московскому послу Федору Григорьеву 1525 г. предписывалось утверждать, что все четыре волости «писаны были в перемирных грамотах в государя нашего сторону» и при короле Александре, и при короле Сигизмунде два раза[522].

Власть Василия III над волостью Олучичи держалась до начала 1526 г. К маю 1526 г. относится жалоба московской стороны на сбор дани и оброка с волостей Маслов десяток, Крюков десяток и Лучитцкой королевским писарем Ивашкой Горностаем[523]. В октябре того же года уже литовская сторона предъявила претензии на нападения московских наместников и помещиков на ряд пограничных волостей ВКЛ, среди которых были названы и Лучичи[524].

30 октября 1526 г. литовские послы заявили, что люди Василия III «ново почали приворачивати к собе… королевы волости, Олучичи, да Маслов десяток и Крюков десяток». Великий князь Московский выяснил («обыскал того»), что три волости были присоединены к Стародубу «после докончанья великого князя Васильева з Жигимонтом королем»[525]. До 1522 г. Василий III два раза заключал договоры с Сигизмундом I Старым — в 1508 и 1522 гг. (первый раз — вечный мир, второй раз — перемирие). Но так как стародубский князь Василий Семенович умер в 1518 г., остается одна дата — 1508 г. Неясно, как воспринимать информацию Василия III. Представляется, что она не вполне соответствует действительности. Волости Маслов и Крюков десятки — территориальные образования, созданные под московским управлением. Хотя не исключено, что некоторые села вошли в состав основанных волостей и были присоединены к московским владениям после заключения мира в 1508 г.

Василий III обещал литовским послам: «Да будет те волости не изстари к Стародубу, а приворотил их к Стародубу князь Василей Семенович, и мы тех волостей велим отступитесь»[526]. Сомнительно, что обещание было бы выполнено.

В следующий раз Маслов и Крюков десятки упоминаются в 1529 г. К королю Сигизмунду снова была отправлена московская грамота. В ней высказывалась жалоба на нападения литовских наместников: «…и ныне твои люди вступаются, через перемирные грамоты: в Поповы Горы села и деревни, и в Крюков десяток в села и в деревни, и в Маслов десяток в села и в деревни.»[527] Очевидно, что оба рассматриваемых территориальных формирования являлись волостями: к ним относились села и деревни. Об административной принадлежности волостей свидетельствует заметка посольских книг: «У Стародуба вступаютца в Попову Гору, в Маслов десяток, в Крюков десяток»[528].

Впрочем, другая информация опровергает предыдущую и, кроме того, ясно показывает, что административно-территориальное устройство западной окраины Великого княжества Московского еще находилось в стадии формирования. Четкого определения принадлежности ряда волостей и даже статуса населенных пунктов не было.

В августе 1529 г. в ответе великого князя Василия III королевским послам Гомель, Дроков и Попова Гора были названы городами с волостями и селами и рядом с ними были записаны волости Маслов десяток, Крюков десяток и Олучицы («А в земли наши и воды и ныне вступаютца наших городов Гомья, и Дрокова, и Поповы Горы в волости и села, в Маслов десяток, и в Крюков десяток, и в Олучицы, и в села и в деревни тех волостей»)[529]. Здесь не совсем ясно, являлись ли перечисленные волости как бы расшифровкой их списка для каких-то из трех городов или были названы отдельно в связи с тем, что не получили еще определенной административной привязки.

По отношению к волости Олучичи в конце 20-х гг. XVI в. сложилась странная ситуация. Литовская и московская стороны, как будто не замечая адресованных друг другу посланий, выражали претензии на действия пограничной администрации соседей, направленные на захват или грабеж этой волости. Так, в августе 1529 г. литовские послы в Москве жаловались, что московские наместники из Гомеля и Стародуба Олучичи и еще ряд волостей «воевали и казили»[530], а вскоре в московском ответе послам указывалось, чтобы литовские наместники «украинных городов» не вступались «в наши земли и воды и в волости и в села наших городов», среди которых назывались Олучичи[531]. Очевидно, в это время происходит борьба за подчинение волости, укрепление в ней своей администрации. С марта 1529 г. собственного главы с литовской стороны волость уже не имела, она была переведена под управление кричевского наместника-державцы. Такой шаг, конечно, признавал слабость власти ВКЛ в данном пограничном регионе. Судя по сведениям посольских книг, волость Олучичи удерживалась силами московских наместников Гомеля и Стародуба.

Между тем вряд ли следует согласиться с мыслью А.А. Метельского о том, что волость Олучичи являлась совместным владением московской и литовской сторон и при этом была разделена на две части[532]. Если и был период совместного владения волостью (только одно сомнительное упоминание в ходе переговоров 1537 г.)[533], то он выражался, скорее всего, в разделении полученных доходов. Распад волости на две части неминуемо вел к значительным территориальным трансформациям (образование новой волости, слияние части волости с другой административно-территориальной единицей, формирование нового волостного центра на отколовшихся землях и т. д.), отголоски которых, несомненно, были бы отражены в источниках. Мы же постоянно встречаем заявления, касающиеся полностью всей волости. Очевидно, захваты Олучичей выражались в подчинении местной администрации, которая распространяла власть на всю ее территорию.

В 1530 г. волости Маслов десяток, Крюков десяток и Олучичи снова подверглись нападению со стороны ВКЛ. В этот раз они как будто были представлены отдельно от стародубских и гомельских волостей («…вступаютца в наши волости в Гомейские и в Стародубские, в Маслов десяток и в Крюков десяток и во Лучитскую волость»)[534]. Таким образом, три волости могли иметь статус особых административно-территориальных единиц, не связанных с каким-либо уездным центром. Однако, может быть, эти волости следует распределить между двумя центрами — Стародубом и Гомелем?

В списке 1531 г. (см. выше) перечислялись стародубские волости и села и гомельские села[535], а так как упомянутые тут Маслов десяток, Крюков десяток и Олучичи являлись волостями, то очевиден вывод об их принадлежности Стародубу.

В 1532 г. из разных городов (Речицы, Пропойска, Чечерска, Кричева и даже Киева) шло нападение в стародубские и гомельские земли, в Маслов десяток, Крюков десяток и Лучитцкую волость[536]. Тогда же пропойский державца Федор Вишневский прислал своих людей в гомельские села, в Маслов и Крюков десятки[537]. Здесь снова непонятна принадлежность трех волостей, но все-таки есть больше уверенности в их особом статусе.

Определенно о Масловом десятке как о гомельской волости свидетельствует «Описание дорог из Минска на Северщину», составленное в 1534 г. литовской стороной, несомненно, с военными целями[538]. Тут, конечно, был отражен небольшой срез реального административного устройства Московского великого княжества так, как оно виделось с территории соседнего государства.

Проблема трех волостей с неопределенным статусом возникла на завершающем этапе мирных переговоров в Москве в начале 1537 г. Уже после составления перемирной грамоты, при чтении ее списков, литовские послы не согласились с услышанным («а слышим, пописаны волости господаря нашего в вашего государя сторону») и попросили дать текст для подробного изучения[539]. Его им не предоставили, но сделали выпись, в которой были перечислены гомельские волости (в большинстве, конечно, являвшиеся селами). Среди данных волостей замечаем Маслов десяток, Олучичи и Крюков десяток (в таком порядке). Чуть далее о них сказано, что волости эти в перемирных грамотах «не писаны ни в одну сторону: держат их силно в великого князя сторону»[540]. Послы же заявили, что ряд волостей принадлежит их господарю, и в их числе назвали волости Попову Гору и Дроков, а также чечерские и пропойские села, среди которых замечаем Маслов десяток, Крюков десяток и Олучичи[541]. Московские бояре стали тогда указывать на перемирные грамоты, составленные еще со времен Ивана III, будто бы в них указанные волости и села были приписаны к Стародубу. Однако послы возразили, заметив, что «тянули те волости и села из начала к Кричеву, и к Чичерску, и к Пропойску»[542], и предложили записать их в перемирной грамоте к Гомелю. После совещания с великим князем московские бояре приняли твердое решение отстаивать негомельскую принадлежность названных сначала ими же гомельскими волостей и сел («а те волости и села не гомейские»)[543].

В итоге компромисс все-таки был достигнут (подробнее см. ниже). Здесь важно заметить, что села западного массива земель, приписанные к Гомелю в 1500 г., так и были признаны за ним и отданы ВКЛ. Села северного массива земель хотя и были признаны чечерскими и кричевскими, но оставлены по-прежнему под властью великого князя Московского. Волости Маслов и Крюков десятки и Олучичи единодушно решено было снова не писать ни в одну сторону, так как «их ведали и на великого князя и на короля, кто силнее держит»[544]. Таким образом, особый статус трех приграничных волостей был официально признан. Из них Маслов и Крюков десятки, видимо, остались московскими, а Олучичи через некоторое время все-таки слились с Кричевской волостью. Об этом определенно свидетельствуют данные «Ограничения» Кричевской волости 1560 г.: в районе бывшей олучицкой границы названы кричевские поселения Видуйцы, Панки, Боханы, Ганновка и др.[545]

Неопределенность административной принадлежности волости Олучичи была связана, очевидно, с тем, что ее владение Москвой не было окончательно решенным вопросом. За эту волость шла постоянная борьба. Подчинение Олучичей являлось совместной заботой как стародубского, так и гомельского московских наместников. Этот вывод хорошо иллюстрируют события осени 1532 г. Тогда гомельский наместник Федор Григорьевич Плещеев послал в Лучитцкую волость своего доводчика (судебного исполнителя), а там его велел схватить кричевский державца Василий Чиж[546]. Последний намеревался привести всех жителей Олучичей к целованию, «что им к Кричеву тянути». И тут вмешался уже стародубский наместник князь Федор Оболенский. Он обратился к кричевскому державце с требованием не вступаться в московскую волость и отпустить пленных. Чиж же мотивировал свои действия повелением короля[547]. Как видим, формированием в Олучичах московской судебной администрации занимался гомельский наместник, общее же управление волостью являлось прерогативой стародубского наместника. Олучичи из-за территориальной отдаленности не могли стать частью Гомельского уезда, однако его наместник принимал активное участие в обеспечении интеграции волости в состав Московского великого княжества.

Видимо, действительно следует признать незавершенность формирования в первой трети XVI в. административно-территориальной системы западной окраины Московского великого княжества. Еще не были четко определены уездные центры (например, Попова Гора и Дроков однажды названы городами с волостями), принадлежность волостей и сел разным уездным и волостным центрам была подвижной. Также формировались территории и таких административных единиц, как волости. В данном случае некоторые волости являлись именно административными единицами, а не средоточиями сельских общин, и создавались искусственно государственной властью (точно известно, что так была образована волость Маслов десяток). Многим селам был придан статус волостных центров, но неизвестно, приобрели ли они после этого положенную для волостей структуру сельских поселений.

В период существования Стародубского удела (до 1518 г.) управление его землями вообще было больше заботой местных правителей, а за короткий период от 1518 до 1535 г. новое территориальное устройство на землях бывшего княжества не успело сформироваться. Кроме того, граница между московскими и литовскими владениями не была стабильной. Если волости Маслов и Крюков десятки Москва прочно удерживала за собой (нет ни одного известия о попытках литовской стороны присоединить их к своей территории), то волость Олучичи постоянно переходила из рук в руки. Московская территория по отношению к Гомелю развивалась в западную и северную стороны. Присоединяемые на западе земли естественным образом сразу же приписывались к Гомелю (никаких других городских центров рядом просто не было). А вот северные земли, видимо, не все стали относиться к Гомелю. Приобретения 1500 г. еще стали частью Гомельского уезда, а вот то, что было занято еще севернее их, поступило, возможно, в подчинение Стародубу и непосредственно Поповогорской волости. После возвращения Гомеля под власть ВКЛ оставшиеся у Москвы засожские села (приданные Гомелю в 1500 г.) были записаны волостями города Попова Гора[548], который наконец приобрел статус уездного центра.

Карта 8. Территория Гомельского уезда в 1500–1535 гг.

Таким образом, контуры формирующегося Гомельского уезда складывались в следующем виде. Западные его пределы стремились к Днепру. Хоть в итоге удержать заднепровские села Стрешинской, Горвольской и Речицкой волостей Москве не удалось, но уже в 1560 г. мы видим большую их часть в составе Гомельской волости. Между тем к востоку от р. Днепр начали формироваться очаги совместного московско-литовского владения территориями (районы сел Скепно и Колодчичи). От Днепра граница направлялась на восток к самому верховью р. Липы, заходила частично и на ее левый (северный) берег, но потом возвращалась к руслу этой реки и шла по нему к Сожу. По Сожу граница поднималась вверх (к северу) аж за город Чечерск, но затем делала резкий поворот на юго-восток, пересекала р. Покоть и достигала р. Беседь. Последняя, возможно, до самого устья служила участком гомельской границы: к востоку от нее были глухие лесные и болотистые пространства (полностью не освоенные и до настоящего времени)[549], или номинально принадлежавшие Стародубской волости, или вообще никем не занятые. Часть дальнейшей северной и восточной границы, очевидно, соответствовала уже описанной границе Гомельской волости, хотя имеются сведения о ее нарушении.

Многие гомельские села в левой (восточной) стороне Сожа до 1535 г. были розданы стародубским служилым людям. По словам московских бояр на переговорах 1537 г.: «А Гомей город из начала отчина государя, и наместники на нем были опричь Стародуба; а на сей стороне Сожа были села, и держали их дети боярские, Стародубцы, государя нашего, а тянули те села к Стародубу: и государю нашему как тех сел к Гомью поступитися?»[550] Наметилась явная тенденция ухода значительной части территории Гомельского уезда в сторону соседнего Стародуба. Это и явилось одной из объявленных причин упорства московской стороны на переговорах 1537 г. Отдавать всю территорию Гомельской волости, каковой она была до 1500 г., по утверждению московских бояр, было затруднительно потому, что ее занимали стародубские землевладельцы, испоместить которых сразу на других землях страны было сложно[551].

Таким образом, одновременно с расширением территории Гомельского уезда на запад к Днепру происходило уменьшение его территории на востоке с приближением границы к Сожу.

Южная гомельская граница, возможно, при московской власти тоже претерпела изменения. Были освоены территории до этого глухой местности в районе левых притоков Сожа Утьи, Терюхи и Немыльни и с правой стороны Сожа в направлении ее устья.

Трансформация территории, принадлежащей Гомелю, во время короткого периода московского господства (1500–1535 гг.) оказалась весьма значительной. Практически только один маленький участок гомельской границы вдоль левого притока Сожа — р. Липы соответствовал изначальной границе Гомельской волости. Окончательно сформироваться и утвердиться новые пределы Гомельской земли так и не успели. Однако некоторые мероприятия московской администрации были восприняты властями ВКЛ при формировании новой территории Гомельской волости.

Глава 5

Вопрос о Гомеле на переговорах 1537 г

В ходе московско-литовской войны 1534–1537 гг. во время второй военной кампании на Северщине войска ВКЛ во главе с гетманом Юрием Николаевичем Радзивиллом подошли к Гомельскому замку[552]. Так получилось, что на тот момент в Гомеле находились в основном «тутошние» люди[553]. Город по сути не был подготовлен к осаде, хотя задолго до приближения литовских сил можно было убедиться в их намерении — очень медленно войска собирались в близлежащей Речице[554]. Впрочем, осада Гомельского замка могла затянуться, если бы не позиция значительной части его населения — «черни» или, что, вероятно, больше соответствует действительности, местной знати, бояр[555]. Гомельский воевода князь Дмитрий Дмитриевич Щепин-Ростовский не смог совладать с ситуацией и после двухтрех дней бомбардировки вынужден был покинуть город с оставшимися верными московской присяге людьми (боярами, детьми боярскими и пищальниками)[556]. При выходе из города сторонников князя Дмитрия ограбили, а часть их схватили («поимали»). Сам воевода после возвращения в Москву был обвинен в измене и заточен в одну из кремлевских башен («Свиблаву стрельню»)[557].

Определение точной даты взятия войском Юрия Радзивилла Гомеля — особая проблема. Произошло это событие или в четверг («…и в четверг мало не весь день з наших дел стрел(ь)бу чинили, гдежь князь Дмитрей Оболенский и вси люди. далей того на том ся замку боронити не могли и вышли к вашой милости, а его вам подали»), или, что менее вероятно, в пятницу («Homel wzięli w piątek»)[558]. 22 июля 1535 г. в окружении короля Сигизмунда I уже знали о произошедшем. В тот день из резиденции короля в Василишках (около Лиды) было отправлено как минимум шесть посланий с поздравлениями гетману[559]. Из предыдущего ответного послания Сигизмунда I Ю.Н. Радзивиллу от 18 июля известно, что к этому времени войска ВКЛ переправились у Речицы через Днепр[560]. Вероятно, ко дню получения данного известия в Вильне уже шла осада Гомеля. 22 июля 1535 г. выпадает на среду[561]. В таком случае взятие Гомеля нужно отнести на шесть дней раньше, к 16 июля[562]. Думается, что, если бы это произошло в более ранний четверг, например 9 июля, 19 июля в Вильне уже знали бы о победе[563].

Интересно, что еще до взятия Гомельского замка для строительства в нем новых и восстановления старых укреплений король и великий князь Сигизмунд I Старый приказал наместникам близлежащих городов посылать людей либо к самому Гомелю, либо к тому месту, которое укажет гетман Ю.М. Радзивилл (из Горволя 20 человек, из Пропойска и Чечерска 20 человек, из Речицы 30 человек, из Могилева 60 человек, из Свислочи 30 человек, из Мозыря и Бчича 60 человек)[564]. Смысл данного масштабного мероприятия состоял в том, чтобы во время присутствия войск ВКЛ на неприятельской территории успеть отстроить крепость в захваченном городе и «люди московскии не впередили а зася того замку Гомъя не заробили»[565]. Таким образом в какой-то степени гарантировалось закрепление за ВКЛ земель, центром которых был в данном случае Гомель. Подобные же действия пытался осуществить пан виленский гетман Ю.М. Радзивилл по отношению к полностью сожженному Стародубу, но безрезультатно[566]. Заблаговременная забота об обеспечении обороноспособности Гомельского замка во многом способствовала его удержанию под властью ВКЛ.

После неудачной кампании 1536 г., когда московские войска вернули почти все завоевания гетмана Радзивилла, основной задачей литовской стороны стало сохранение за собой того малого, что удалось удержать. В ходе переговоров о перемирии 1537 г. главным, несомненно, был вопрос о Гомеле.

К октябрю 1536 г. в Вильне было твердо решено начать переговоры о мире «для покою христьянского, чтобы кровь христьянская не лилася»[567], и в Москву отправлены послы Ян Юрьевич Глебович (полоцкий воевода, маршалок), Матвей Войтехович Янович (витебский воевода, маршалок, волковыйский державца)[568] и писарь (секретарь) Венцлав Николаевич. Послы намеревались прибыть в Москву в лучшем случае к Рождеству, в худшем — к Крещению[569].

Уже 13 декабря 1536 г. из Смоленска наместник Никита Васильевич Оболенский писал к великому князю о появлении литовских послов[570]. Было организовано их сопровождение и питание. 12 января 1537 г. «литвы всех 415 человек» прибыли в Москву[571]. Кроме трех упомянутых послов, всех «рымского закона», еще значимыми представителями делегации были королевские дворяне Глеб Иванов сын Зиновьева Корсаков и Лукаш[572].

В воскресенье 14 января произошла первая встреча литовских послов с великим князем Иваном IV. Послы представили верительную («верющую») грамоту, произнесли наказные речи, «явили поминки», и на этом первая встреча закончилась, так как, ссылаясь на несовершеннолетие великого князя, послам в совместном обеде было отказано[573].

18 января послы вновь были приглашены в избу к великому князю. «Посидев мало» с послами, Иван IV велел препроводить их в другую палату, где перед ними с ответом выступили его представители[574]. Смысл заявлений последних сводился к тому, что война началась не по вине московской стороны («и те валки ссталися не нашею стороною»)[575], но теперь обе стороны хотят, чтобы не проливалась христианская кровь, а «бесерменская бы рука не высилася», «мир и добрую смолву делати»[576]. Начались взаимные упреки и перепалка между боярами и послами по поводу того, кто начал войну и в чем ее причина. Послы указывали на то, что Стародуб и другие города принадлежали «изначала» литовским господарям, а потом были переданы беглецам из Москвы. И лишь из-за очередной измены Шемячича и Можайского эти города достались московскому государю. Таким образом, литовский великий князь посылал войска «под свои городы»[577]. Однако, как утверждали московские бояре, послам должно было быть известно, «из начала чья то отчина, и куды прислухали Киев и иные городы», и что все то отчина московского великого князя.

В конце концов было решено оставить бесплодные разговоры («мимошедшие дела») и решать конкретный вопрос о заключении вечного мира, к чему стремились обе стороны. Литовские послы отошли от бояр, посовещались и, вернувшись, стали вести расспросы о том, на каких же условиях московская сторона желает заключить мир. Однако бояре тот же вопрос адресовали послам. Наконец последние выразили желание своего господаря, чтобы московский государь «поступился» Великого Новгорода и Пскова[578]. Конечно, ожидать согласия бояр на такие условия не приходилось, и постепенно от стремления заключить мир по варианту договора Казимира Ягайловича с Василием Темным (1449 г.) литовская сторона пришла к опоре на соглашение Сигизмунда с Василием III (очевидно, мира 1508 г., а не перемирия 1522 г.). Бояре, выразив мнение великого князя, решили, что и по таким условиям миру быть нельзя. Не договорившись ни о чем, послы уехали на данное им подворье[579].

Переговоры продолжились 21 января. Послы вновь недолго «очи видели» московского государя, а затем были отведены в отдельную палату для дальнейших речей. Первое время литовские послы вовсе не хотели что-либо говорить («молчали долго»), но потом вновь выразили свою прежнюю позицию: заключить вечный мир по условиям договоров Александра Ягеллончика с Иваном III (перемирия 1503 г. или все-таки мира 1494 г.) и Сигизмунда с Василием III (1508 г.). Послы сетовали на то, что постоянно делают уступки, а московская сторона ни одного слова не «спускает», и, наконец, затребовали у бояр их условий вечного мира. Конечно же, было предложено перевести перемирие Василия III с Сигизмундом (1522 г.) в вечный мир с некоторыми изменениями, связанными с делами нового московского государя Ивана IV Васильевича[580]. Такой поворот событий совсем не устраивал литовских послов. По их мнению, многие города и волости были вписаны в перемирной грамоте в московской стороне «на время, для покоя христьянского» и господарь никак не может записать навечно свою отчину московскому государю[581]. В посольских речах прямо не говорится, но, очевидно, главная проблема заключалась в принадлежности Смоленска. Последний, конечно же, не желала признать за Москвой литовская сторона. Послы с боярами вновь разругались, и переговоры не сдвинулись с места.

26 января вновь прибывшим в набережную палату послам было объявлено о желании заключить не мир, а перемирие, обсуждение которого началось через два дня. Послы с боярами снова долго препирались о том, кто первый произнесет те условия перемирия, к которым желает прийти. Наконец литовская делегация выразила намерение своего господаря вернуть свою отчину, северские города (при этом Гомель заявлен как уже возвращенный город: «а Гомей готов у нашего господаря»), и срыть городки Заволочье, Себеж и Велиж, которые были поставлены на территории ВКЛ в полоцких и витебских землях[582]. В ответ бояре заметили, что перечисленные города достались Ивану IV еще от деда и нет причины их уступать, а новые городки поставлены во время враждебных действий короля, из них Велиж неоднократно уже был записан в грамотах в московской стороне.

Литовские послы, не желая уступать и сославшись на такую волю своего господаря, потребовали от бояр объявления московских условий перемирия. Оказались эти условия практически такими же, что и условия мира. При этом нужно было дать свободу пленным и оставить в стороне государя Себеж и Заволочье. Теперь послы уже прямо перешли к проблемным вопросам: пленным в перемирие свободу давать нельзя и Гомеля, которого «достал» их господарь, «свою отчину», никак не возможно поступиться[583]. О судьбе пленных говорили много, литовские послы предлагали даже поменять их на города Чернигов или Смоленск, но в итоге, до заключения мира, вопрос о пленных вновь решили не поднимать[584].

Еще одним этапом переговоров стали новые, окончательные, требования послов («конечной наказ господаря нашего»), согласно которым Гомель со всеми волостями должен был бы остаться у ВКЛ, а городки Заволочье и Себеж разорены. На эти условия московской стороной согласия дано не было[585]. Однако следует заметить, что по отношению к Гомелю литовская позиция осталась незыблемой.

Наконец литовские послы выразили обыкновенное для перемирия условие: «Кто что ныне держит, тот и держи», и временно переговоры прекратились.

Вызванные 30 января к великому князю литовские послы твердо держались наказа своего господаря: пленных и Гомель не отдавать, новопостроенные городки разорить. Правда, было выдвинуто предложение московской стороне за пленных поступиться Черниговом, но оно было, естественно, отвергнуто. Наконец, не придя к согласию, московские представители стали покидать палату со словами о том, что государь назначит послам день, когда они будут отпущены[586]. Переговоры оказались на грани срыва.

Тогда послы остановили бояр и после длинной прочувствованной речи пошли на очередные уступки: ВКЛ оставался только Гомель с волостями, а городки, поставленные на литовских землях и волости, на которых они построены, доставались Москве. Перемирие предлагалось заключить на год[587]. Бояре не отказались от поступившего предложения, но, посовещавшись у великого князя, выразили желание последнего уступить гомельскую территорию только по реку Сож. Что касалось Себежа и Заволочья, то, по словам бояр, предстояло еще решить, какие волости «к тем городом пригоже быти»[588]. На этом очередной день переговоров закончился.

3 февраля послам был предоставлен список («писанье») с теми волостями, которые должны были бы принадлежать к поставленным московской стороной городам. К Себежу были причислены волости Освее, Неведрее, Нища, Непоротовичи и Листна. Послы отказались от рассмотрения вопроса о еще одном перемирии (Сигизмунда с волошским (молдавским) воеводой Петром) и обещали прислать своего писаря с ответом на предоставленный список[589].

Писарь Венцлав, явившись к боярам 4 февраля, заявил, что все волости в списке полоцкие и витебские. А 5 февраля уже все послы столкнулись с тупиком в переговорном процессе. Московские бояре стремились получить Себеж и Заволочье с системами волостей («а городом без волостей как быть?»), а сами не желали поступиться Гомелем со всеми принадлежащими ему территориями[590]. Дело дошло до возврата подарков («поминков»), отказа от государева жалованья и приготовления к отъезду. Однако и в этот раз здравый смысл восторжествовал.

8 февраля переговоры продолжились. Работа началась с обсуждения возникших слухов о нежелании послов «доброго дела делати». В итоге решено было, говоря современным языком, искать консенсуса («И бояре говорили: вы поищите, а мы также поищем, чтоб межи государей на доброе согласие пришло»)[591]. Бояре выразили желание великого князя поступиться рядом волостей от Себежа и Заволочья (От Себежа — Неведрея, Межова, Дернова, Сволненская; от Заволочья — Нещерда, Вербилова Слобода, Кубок, Островна, Березна. У Себежа должны были остаться Нища, Непоротовичи, Листня; у Заволочья — Яса и Долыса)[592]. На это послы резонно заметили, что удивляются размышлениям не великого князя, который еще мал годами, а бояр, которые уступают господарю волости, и так являющееся его отчиной. Еще московская сторона уступила волости Освию и Листвену от Себежа, а Долысскую и Неведревскую от Заволочья, с желанием оставить за собой к Себежу Нищу и Непоротовичи, а к Заволочью — Ясу и Середею. Однако позиция послов уже твердо определилась: отдать только сами новые города с волостями, на которых они стоят, и требовать закрепления за собой Гомеля «по старым рубежем»[593]. Тогда бояре стали оправдывать свое желание приобрести к Себежу волости Нищу и Непоротовичи тем, что через них идет дорога на Опочку, а иначе между волостями нет связи. Некоторые же гомельские села должны остаться за Москвой потому, что их держат стародубские дети боярские и тянут те села теперь к Стародубу. Возникли споры, и послов уже было хотели отправить на подворье, но они пошли еще на уступку: отказались к Заволочью волости Долысы[594]. Переговоры на этом закончились, но на следующий же день они возобновились.

С московской стороны предварительно решено было, а 9 февраля озвучено стремление закрепить за собой по 10 верст от волостей Нищи и Непоротовичи к себежскому рубежу и столько же верст от Ясы к Заволочью. От Гомеля уступалась территория на 10 верст на восток от р. Сож по речку Щенову, к селу Прибытковичи и р. Ути[595]. Послы вновь стали на старую позицию: отдать только сами городки с их волостями, а Гомель держать за собой по старым рубежам. Бояре уходили к великому князю, а вернувшись, объявили о том, чтобы на следующий день послы были у государя, и он отпустил их «к брату своему к Жигимонту»[596].

10 февраля бояре снова попытались навязать послам свои условия перемирия, уступая на этот раз гомельской территории 20 верст от Сожа по р. Хоропот (современная Хоропуть) и к селу Прибытковичи. Послы были непреклонны. Тогда их отвели к великому князю, который и отпустил их к Сигизмунду. Выезжать нужно было во вторник (13 февраля), но послы заявили, что могут выехать быстрее, в понедельник (12 февраля)[597].

И только пристав Федор Андреевич Невежин-Квашнин — дипломат, имевший большой опыт переговоров с ВКЛ, — сумел снова наладить отношения между послами и боярами. Переговоры должны были возобновиться на следующий же день, если бы не болезнь одного из послов — Яна Юрьевича[598].

13 февраля прибывшим послам для начала была объявлена новая «уступка» — 30 верст от р. Сож, но, видя твердую позицию литовской делегации, бояре сказали «конечное слово»: границу провести «о половинам» — 60 верст от Гомеля и столько же от Стародуба и из волостей Нищи, Непоротовичи и Ясы уступить по 10 верст территории к Себежу и Заволочью[599]. Послы начали клясться и уверять в невозможности иных условий, кроме как закрепления за ВКЛ Гомеля со всеми его волостями и уступали московской стороне Себеж и Заволочье с их волостями, на которых они поставлены, и к последнему еще волость Долысу, а перемирие предлагалось на пять лет. Тогда бояре заявили, что будут о том уговаривать Ивана IV («и мы на то государя хотим наводити, чтобы так учинил»)[600].

«Переговорив» с великим князем, бояре решили соглашаться на условия послов, так как «порвати с ними прибытка не будет, толко с ними валчити»[601]. Вернувшись, они произнесли все те слова, которые уже звучали из уст послов в качестве условий перемирия на пять лет. Московская сторона бралась составить списки, с которых после обсуждения с литовской делегацией была бы составлена перемирная грамота[602].

Через два дня приготовленные списки были прочитаны послам. Яну Юрьевичу показалось «нечто нам неразумно и невнятно в тех списках». На просьбу же дать обсудить списки на подворье была оформлена только выпись неясных фрагментов грамоты. Она представляла собой перечисление гомельских волостей и сел, записанных ранее в перемирных грамотах в московскую сторону. При этом выяснилось, что три волости (Маслов и Крюков десятки, Олучичи) не были записаны никому, а «держат их силно в великого князя сторону». Литовским послам было предложено поступиться этими волостями[603].

16 февраля послы сразу прошли в палату к боярам, не захотев терять время на протокольную встречу с великим князем. На вопрос бояр, что они «уразумели в тех спискех», последовал перечень тех волостей и сел, которые будто бы неправомерно были записаны в московскую сторону: Попова Гора, Дроков, ряд чечерских и пропойских сел, Крюков десяток, Олучичи, Маслов десяток[604]. Послы явно провоцировали негативную реакцию московской стороны, ведь, как и заявили в ответ бояре, те волости и села еще со времени Ивана III были записаны за Москвой. Заявление послов было отчасти справедливо. Перечисленные волости и села тянули ранее к Кричеву, Чечерску и Пропойску. Однако уже в четырех московско-литовских договорах (включая и договор 1508 г. о вечном мире) почти все они (за исключением трех выпавших из поля зрения составителей грамот волостей и некоторых сел) были признаны частью Московского великого княжества.

Послы намеревались записать спорные территории к Гомелю, а в компенсацию за них предложили к Заволочью волости Неведревскую и Истцо. Бояре удалились к великому князю, а вернулись с указанием послам «бранно молвити». Переговоры вновь были на грани срыва, и послы, обвиненные в том, что приехали в Москву «как бы развратным обычаем», чуть было не были отправлены восвояси. Поняв, что совершенно излишне было под конец переговоров в условиях хрупкого согласия выдвигать новые требования, послы вернулись к уже почти принятым решениям[605].

Чтобы впредь не возникало недоразумений, послами было предложено в договоре снова не упоминать волостей Маслов и Крюков десяток и Олучичи, хоть их и удерживают «великого князя люди», а гомельские села «имянно написати» так, как они были перечислены в предыдущих грамотах, но тогда в московскую сторону. Последнее предложение одобрил сам Иван IV[606].

Итак, было окончательно договорено установить перемирие от Благовещенья (25 марта) 7045 (1537) г. до Благовещенья 7050 (1542) г. Условия перемирия были рассмотрены выше, нужно только отметить, что к Гомелю были причислены следующие села: Уваровичи, Телешовичи, Тереничи, Кошелев Лес, Морозовичи, Липиничи, Полшане[607]. В свое время эти села, принадлежавшие разным волостям, были приписаны к Гомелю. Своим положением они как бы маркировали новую московско-литовскую границу, теперь же эти села, конечно, оказались очень далеко от восстановленной границы, на противоположной стороне р. Сож. Других населенных пунктов, обозначавших бы теперь не западные, а восточные пределы Гомельской территории, в договоре перечислено не было.

После ухода послов на подворье в набережной палате остался писарь Венцлав с королевским подьячим Угримом. Вместе с великокняжескими дьяками и подьячими они до следующего дня составляли и переписывали текст договора. И все же, когда 18 февраля должно было состояться торжественное привешивание к грамоте большой печати великого князя Ивана IV, печатей послов и писаря и целование креста как московским государем, так и послами, обнаружилось, что в тексте вместо «город Себеж и волость Себежская» записано: «города Себежа и всее земли Себежьские»[608]. Конечно, грамоту быстро исправили, инцидент был исчерпан. Дальнейшая церемония прошла без эксцессов.

20 февраля литовские послы выехали из Москвы, а 22 апреля в их сторону отправились московские послы — присутствовать на церемонии целования креста на договорной грамоте королем Сигизмундом. В июле договор был утвержден и литовской стороной[609].

Таким образом, ключевым в московско-литовских переговорах был вопрос о государственной принадлежности Гомеля и его территории. Литовская делегация, твердо придерживаясь инструкций, полученных на родине, в условиях постоянного давления сумела отстоять права ВКЛ на всю Гомельскую землю. В общем, возобладал обычный для перемирия принцип распределения территорий: «кто чем владеет»[610]. Гомель весь, со всеми своими волостями и селами вернулся в состав ВКЛ.

Сама сущность перемирия подразумевала временный характер уступки ВКЛ Гомеля с волостями, но реальная практика показывала, что однажды закрепленные за одной из сторон территории очень сложно было вернуть назад. Вопрос о Гомеле еще не раз ставился московскими дипломатами, но, в конце концов, «бояре послом Гомья поступились»[611].

В целом в результате войны 1534–1537 гг. сформировалась линия московско-литовской границы, которая с некоторыми изменениями просуществовала вплоть до первого раздела Речи Посполитой.

Глава 6

Гомельская земля в первые годы после возвращения в состав ВКЛ (1535–1560 гг.)

Сохранявшееся пограничное положение Гомельской земли, испытавшей к тому же довольно значительный период московского господства (в течение которого выросло новое поколение людей), требовало от центральных властей ВКЛ весьма осторожного отношения к возвращенным землям. Ряд мероприятий действительно свидетельствует о подобном стремлении. Условно их можно разделить на несколько групп: 1. Действия центральных властей ВКЛ по поддержанию лояльности населения. 2. Контроль над деятельностью наместников-державцев. 3. Укрепление в пограничной зоне шляхетского землевладения и в целом военно-служилого сословия — опоры великокняжеской власти на местах. На восточной окраине государства не сложились очаги крупного землевладения (исключение — Стрешинская волость — собственность Виленской капитулы), и почти весь массив поднепровских и подвинских волостей представлял собой господарские владения, в которых функции управления возлагались на наместников-державцев. Эти представители великокняжеской власти обеспечивали функционирование административной и судебной систем, выполнение разного рода повинностей и сбор налогов[612]. Наместники-державцы были обязаны заботиться о соблюдении прав и защите населения, но в то же время принуждать к выполнению повинностей, осознавая при этом, например в отношении Гомеля, «иж тот замок на украине есть, а к людемъ украиннымъ треба ся ласкаве заховати и не годиться им ни в чомъ обътяженя чинити»[613]. Однако реальное управление восточными землями ВКЛ на местах было далеко от идеала.

Уже 21 сентября 1535 г., вскоре после освобождения (16 июля), Гомель в держание «до воли господарской» получил князь Александр Андреевич Сангушко-Коширский[614]. Как отмечено в самом привилее, данному пожалованию способствовал наивысший гетман ВКЛ пан Юрий Миколаевич Радзивилл. Показательно, что после взятия Гомеля гетман рассчитывал на получение города в держание сыном Миколаем и даже просил виленского воеводу, канцлера пана Ольбрахта Мартиновича Гаштольда о передаче своей просьбы королю[615]. Гаштольд действительно «о том господарю его милости мовил», но король Сигизмунд решил не спешить, а потом, когда сам будет в Литве, вместе с паном виленским (Ю.М. Радзивиллом), если на то будет его желание, рассмотреть данную просьбу[616]. Однако, как видно, вскоре сам Ю.М. Радзивилл от своей идеи отказался. Причина тому, вероятно, кроется в том, что Гомель оставался окраинным замком на опасной московской границе, в разоренной войной местности. Конечно же, такой уряд (должность) трудно желать сыну.

По словам Л.А. Виноградова, через месяц после взятия Гомеля король поручил гетману Ю.М. Радзивиллу по его усмотрению определить для волости мыто и дани[617]. Очевидно, Гомельской землей первое время распоряжалась военная администрация, уже в сентябре 1535 г. сменившаяся гражданским управлением в лице державцы. Из доходов последнего изымались дани грошовая, медовая, бобровая и куничная, то есть то, что обычно и с других господарских волостей шло в великокняжескую казну[618].

Несмотря на протекцию одного из самых влиятельных вельмож государства, князь А.А. Коширский распоряжался Гомелем совсем недолго. 27 мая 1536 г. «замокъ наш Гомеи со въсимъ» король Сигизмунд Старый пожаловал уже «до живота» в держание князю Василию Юрьевичу Толочинскому[619]. Решение о передаче Гомеля князю было принято благодаря его верной службе и по желанию панов рады. В.Ю. Толочинский получал доходы от Гомеля и всего, что к нему относилось, в том же объеме, каким обладал князь Семен Иванович Можайский при короле Казимире (речь не шла о правах удельного правителя). Правда, и в данном случае грошовая, медовая, бобровая и куничная дани должны были оставаться господарю, и вообще по формуляру грамоты не заметно особых отличий в условиях распоряжения Гомелем от тех, которые получил А.А. Коширский. Интересно, что в случае с князем Василием к аналогичной фразе обеих грамот («мает… тотъ замок нашъ Гомеи держати и на немъ ся рядити и справовати з добрымъ а пожиточънымъ нашимъ г(о)с(по)д(а)ръскимъ») приписано: «и без обътяженъя подданых нашых тамошних»[620]. Не это ли явилось причиной «отставки» предыдущего наместника-державцы?

Кроме того, судя по тексту первого привилея, гомельские подданные не были избавлены после перехода под власть ВКЛ от внесения традиционных плат господарю. А в 1536 г. обнаружилось, что «тыи платы и пожитки» они начнут давать только после того, как пройдут те годы, на которые их «вызволили». При этом державца мог брать сполна все «доходы и пожитъки», что ему полагались «подле давного обычаю»[621]. Видимо, после занятия Гомеля экономическое положение города и волости было определено не сразу. К тому же свою роль сыграли злоупотребления первого наместника. В связи с этим на какое-то время (на десять лет) господарь поступился своими интересами в пользу восстановления края и сохранения лояльности его населения[622].

Однако деятельность нового наместника не могла способствовать экономическому росту и формированию лояльного отношения населения к власти ВКЛ. Из письма короля Сигизмунда Старого виленскому воеводе, канцлеру пану Ольбрахту Мартиновичу Гаштольду от 18 июня 1537 г. узнаем о широкомасштабных злоупотреблениях князя В.Б. Толочинского, которые тот успел совершить за год с небольшим своего управления в Гомеле[623].

Судя по действиям князя Толочинского, он воспринимал свою должность как источник личного обогащения, совершенно не задумываясь о необходимости бережного отношения к территории, совсем недавно отнятой у Москвы. Впрочем, поведение князя можно понять. В то время еще шла война, результат которой был неясен. В ходе ряда предыдущих войн с Москвой ВКЛ в основном только теряло свои территории. Естественным стремлением новоявленного наместника было извлечь наибольшую выгоду из волости, которая, вполне возможно, снова вернется под московскую власть. В подчиненных землях князь Василий старался не задерживаться, а уезжал «з Гомя до именей своих»[624], чего согласно обязанностям державца ни в коем случае не должен был делать. Прежде всего, новый державца, вероятно, в первые же дни своего приезда в Гомель отобрал у пришедших к нему мещан грамоты, освобождавшие жителей волости от грошовой, медовой, бобровой и куничной даней, подвод, серебщизны и других плат и повинностей на десять лет (очевидно, предназначенных господарю), а также от работ на замок (кроме совсем мелких) на один год[625]. Очевидно, в намерения Толочинского входило собирать, использовать и присваивать те платы и повинности, которые должны были идти в доход великого князя! В тот же год державца стал требовать выполнения различного рода работ, на некоторые из которых мещане вынуждены были нанимать людей. Так, установка еза (перегорода частоколом русла реки) стоила им 30 коп грошей, постройка гридни и стайни, соответственно, 5 рублей и 4 копы грошей[626]. Князь присвоил бобровые берега и озера, а также 100 битых бобров, отнял «отчизныи» бортные земли, из-за чего их владельцы «проч оттол пошли»[627]. А когда князь Василий «в объезде ездил и дан(ь) и тивуновъщину з них брал» (то есть собирал по волости традиционные поборы), было отнято 12 коп грошей и меда пресного на 10 коп грошей, из-за чего «семъ сел людей от того для великого обътяженя прочъ пошло»[628]. Неслыханным нововведением было требование поставок сена, которого «тамошние» люди накосили 500 возов «и незносную тяжкость в том приняли»[629]. Тяжелые условия были созданы для приезжающих в Гомель с зерном («зъбожем») и «з ыншыми речми» купцов (гостей). Для них были введены высокие торговые пошлины («мыта великие»), и в итоге они попросту перестали ездить в Гомель, а жители стали испытывать недостаток в «живностях»[630].

И тогда к королю и великому князю было отряжено несколько человек с жалобой на державцу. Но по дороге их переняли, побили, ограбили и посадили в вежу, отняв 16 коп грошей и двадцать бобров (которые, очевидно, были взяты с собой) и возложив вину аж на 200 коп грошей[631]. Узнав об этом от других челобитчиков, но не желая принимать поспешного решения, Сигизмунд отправил в Гомель дворянина Ивана Григорьевича, целями поездки которого был сбор сведений о «кривдах и тяжкостях и грабежох» державцы и содействие возвращению отнятых денег и вещей и — главное — «вызволеных» грамот[632]. Последней своей цели королевский дворянин не добился и даже еще более усугубил ситуацию, так как князь Василий не только ничего не отдал, но еще и захватил жен и детей сидящих в заключении челобитчиков и потребовал с них дополнительно 120 коп грошей. В то же время вернулся ко двору Иван Григорьевич со списком («реистром») дел державцы, а также подоспело и второе посольство от мещан и волостных людей[633].

Король намеревался было «тот замок н(а)шъ зъ рукъ его (князя Василия. — В. Т.) взяти и инъшого державцу хто бы ся нам на то годный бы видел там послати», однако, согласуясь с волей панов рады и мнением виленского воеводы, решил пока оставить прежнего державцу. При этом Сигизмунд указал Гаштольду на то, что «тот замокъ за великимъ накладом къ рукамъ н(а)шимъ пришол», а державца, невнимательно отнесясь к господарскому имуществу («на реч н(а)шу г(оспо)д(а)ръскую и земскую бачности не маеть»), начал разорять людей, отбирать их земли и грамоты, привлекать к замковой работе, хотя стоило подождать год и гомельские люди должны были эти работы выполнить «водле слушног(о) обычаю». При этом сам король, заботясь о населении приграничной зоны, чтобы оно оправилось и пополнилось новыми пришлыми людьми, на 10 лет отказался от всех плат в свою пользу («мы сами им фолкгуючи вси платы н(а)шы до десяти год отпустили»)[634]. Конечно же, под управлением князя Василия люди, которых довольно много осталось в волости после военных действий, не только не оправились, но и пошли прочь. Из уст короля и великого князя Сигизмунда Старого прозвучало поучение, предназначенное державце: «Сам он могъ бы тому розумети, иж тот замок на украине есть, а к людемъ украиннымъ треба ся ласкаве заховати и не годиться им ни в чомъ обътяженя чинити. Нижли коли бы ся они запомогли и добре там укгрунтовали, мог бы тымъ намъ г(оспо) д(а)ру пожиток привлащыти и собе теж знаючи по часу пожитокъ з них мети»[635].

Чтобы исправить положение, сложившееся в Гомельской волости, туда был направлен дворянин королевы Боны Мартин Пацотковский. Также виленский воевода обязывался «дать науку» князю Василию, который должен был впредь быть дальновиднее, отказаться от злоупотреблений («уперод лепшую бачность на нас г(оспо)д(а)ря и на реч земскую мелъ, ослушне а радне на томъ справовал и такового обътяженя людем тамошнимъ украиннымъ не делал»), отдать грамоты «на вызволене даней и платовъ», отобранное возвратить, за построенные «хоромы» заплатить и больше их не делать, жен с порук освободить и «вин» с них не брать, земли и озера вернуть. По всем этим делам державца отчитывался перед дворянином королевы Боны[636]. Фактически деятельность князя Василия была поставлена под прямой контроль со стороны королевского представителя.

Но, кроме того, еще два действия в общем-то ограниченного в своих возможностях короля Сигизмунда могли в значительной степени умерить произвол гомельского наместника-державцы.

В качестве особой привилегии Гомельской волости для ее населения было сохранено право самостоятельно избирать старца — главу общинной организации[637]. («А што ся дотычетъ старца, хто бы мел старчество у той волости заведати, ино которого ч(е)л(о)в(е)ка волост на старченьство выберетъ, тот нехай старцомъ у них будетъ»[638].) Таким образом, из рук державцы изымался контроль (через своего ставленника) за жизнедеятельностью общины.

Оставив на месте не справлявшегося со своими обязанностями урядника, король обеспечил своеобразную гарантию от дальнейших его злоупотреблений. За возможные «шкоды» Гомелю, причиненные князем Василием, должен был отвечать виленский воевода Ольбрахт Гаштольд.

(«И того б(о)же не дай, если збытъки а неслушною справою его мел оный замок н(а)шъ, который за немалым накладомъ нам ся достал ку якой шкоде прийти, мы того всего хочемъ на твоей м(и)л(о)сти смотрети»[639].)

Как долго еще оставался гомельским державцей князь В.Ю. Толочинский, сказать трудно, однако 13 февраля 1538 г. он как будто получил другой уряд — оршанского (рошского) державцы. К тому времени прежний державца князь Федор Иванович Жославский находился при смерти и не мог исполнять свои обязанности. Он дал знать о своем состоянии князю Василию, чтобы тот ходатайствовал о получении его должности. Паны рада и сами видели, что украинный замок Орша (Рша) требует «державцы чуиного и справъного», а узнав, что Толочинский готов занять эту должность, стали просить о ней короля[640]. Так, невзирая на предыдущую деятельность, князь Василий получил в держание еще и Оршу. В ней он был обязан «верне а справедливе нам (королю. — В. Т.) служыти, и к подданым нашымъ тамошънимъ без ихъ обтяжъливости заховати»[641]. Князь получал те же функции, права и доходы, что и предыдущие державцы.

Что касается Гомеля, то король намеревался «его по тому в держанье дати, кому будь воля наша г(о)с(по)д(а) ръская»[642]. Очевидно, город Василий Толочинский должен был оставить. Однако еще в августе 1538 г., то есть спустя более чем полгода, он по-прежнему воспринимался как гомельский державца.

20 августа 1538 г. король и великий князь Сигизмунд I Старый отправил Василию Юрьевичу Толочинскому грамоту, в которой заявил об очередных проступках князя и даже о назревании среди гомельских пушкарей заговора, грозившего возвращением замка под московскую власть[643]. Как стало известно королю от пана виленского, наивысшего гетмана Юрия Миколаевича Радзивилла, князь Василий получил деньги, чтобы нанять роту в сто коней, но этого не сделал и при том стал жить в войске, «пробачивши тот замок наш украинны, который завжды того потребует, абы державцы нигде с него не з(ъ)ежал»[644]. В то же время из-за «непильности» державцы некоторые гомельские пушкари задумали «здраду», стали собираться и совещаться со стародубцами и, прежде всего, с каким-то стародубским попом. В связи со всем этим король «под великою немилостью» приказывал, чтобы князь В.Ю. Толочинский деньги пану виленскому «з рук своих здал», а сам «днем и ночью на тот замок н(а)шъ ехал», разобрался с заговорщиками и наказал их. В Гомель должны были быть набраны другие пушкари. Сигизмунд настаивал, чтобы впредь князь «с того замка н(а)ш(о)го николи не зъежчал а обецны на нем мешкал и послуг г(оспо)д(а)рских там пилен был»[645].

Таким образом, становится ясно, что в то время другого держания князь Василий Толочинский не имел, да и не мог иметь, так как должен был постоянно находиться в одном месте. Но все же зимой — весной 1538/39 г. было принято окончательное решение о переводе князя в Оршу.

Весной 1539 г. В.Ю. Толочинский находился в Орше. При этом, согласно королевскому привилею от 30 апреля 1539 г. на держание замка Орши «до жывота», князь не выслал королю аналогичную грамоту на держание замка Гомельского, то есть, по сути, намеревался им по-прежнему управлять. Своим новым распоряжением король аннулировал привилей Толочинского на Гомель, а также обозначил некоторые новые условия управления князя в Орше. Державца обязан был «своимъ накладомъ и людми своими» восстановить и обеспечить замок («добре заробити и его справити такъ, яко того есть потъреба»). В противном случае князь лишался должности[646]. Судя по всему, Толочинский выполнил распоряжение короля, так как оставался оршанским державцей до 1546 г., когда и умер[647].

После Василия Толочинского гомельским державцей стал пан Ян Дорошкевич. Впервые на этой должности он был упомянут в начале 1541 г.[648], но, видимо, Гомель не оставался без управления на протяжении почти двух лет. К весне 1538 г. был либо назначен какой-то другой, остающийся пока неизвестным державца[649], либо им уже тогда стал Ян Дорошкевич. Последний держал Гомель до своей смерти (в грамоте 1549 г., адресованной его преемнику, упомянут как «небожчик»). В источниках между летом 1543 — началом весны 1549 г. назывался уже другой гомельский державца — пан Ян Хрщонович (Хрещенович)[650]. В хронологию его упоминаний вклинивается указание ряда исследователей на появление в Гомеле в 1547 г. (даже с точной датой — 6 сентября) нового державцы — Оникея Горностая[651]. Последний «добровольно» поменялся местами с Яном Хрщоновичем после конфликта с черкасскими боярами и мещанами[652]. Однако в грамоте от 15 марта

1549 г. король Сигизмунд-Август обращался еще к «державцу Гомейскому пану Яну Хрщоновичу»[653]. К декабрю

1550 г. последнего снова сменил Оникей Горностай[654]. Ян Хрщонович последовательно именовался старостой черкасским и каневским в 1551 г.[655] Произошла ли в действительности чехарда занятия должности гомельского державцы или налицо хронологическая неточность одного из источников — сказать трудно. Наконец, к 1560 г. — времени составления «Реестра ревизии замка, места и волости староства Гомейского», Гомель находился в управлении пана Каленика (называл себя Каленицким) Васильевича Тышкевича[656].

О столкновении интересов гомельских мещан и жителей волости со стремлениями державцев после князя Василия Толочинского пока известий не обнаружено, однако при Яне Дорошкевиче и Яне Хрщоновиче происходил конфликт со священниками — владельцами земель в Гомельской волости. Так, Ян Дорошкевич не допускал священников церкви Святого Николы в Гомеле за данью к их бортным землям, пожалованным еще князем Семеном Можайским, и отобрал 10 пудов меда из той дани[657]. Кроме того, как выясняется из грамоты, адресованной уже другому державце — Яну Хрщоновичу, «небожчик» Ян Дорошкевич беззаконно распоряжался землями той же церкви Севостьяновщиной и Богдановщиной, полученными от того же князя Семена Можайского[658]. Также и Ян Хрщонович священникам церкви Святого Николы запрещал въезжать в свои земли, а «пожитки» с них брал на себя[659]. Господарь встал на защиту прав местных землевладельцев и своими распоряжениями оградил церковную собственность от посягательств наместников.

Одним из направлений политики королей и великих князей Литовских в пограничной Гомельской волости (активно проявившемся, правда, уже в XVII в.) стало поощрение и развитие шляхетского землевладения.

Так, вскоре после освобождения Гомеля были возвращены владения дворянам Халецким. Согласно листу короля и великого князя Сигизмунда I Старого от 10 сентября 1537 г. имение «отчизное на имя Халчо и з иншими селы к нему прислухаючими со всимъ, яко ся оно здавна в собе мело» должно было быть передано гомельским наместником князем Василием Юрьевичем Толочинским (а он не хотел его уступать) дворянам Есифу и Остафею Халецким, сыновьям овручского наместника Михаила Михайловича Халецкого[660]. Согласно информации, отразившейся в новогородских гродских книгах, «иншими» селами, которые получили в 1537 г. братья Есиф и Остафей, были Новоселки и Юрковичи[661]. Однако в 1560 г. указанные два села относились к господарской Гомельской волости и Халецким не принадлежали[662]. У тех же братьев в районе Гомеля кроме Хальча были названы: Сидны (?), Кузмичи, Глыбов, Чарны (Черный), Пененжовичи (Пыреевичи?), а также в Киевском воеводстве Ржищев[663]. Компактного владения все села не создавали. У Хальча выше по р. Сож лежали Новоселки и Юрковичи. Глыбов и Черный находились рядом, но по разные стороны р. Днепр между Горвалем и Речицей. Кузьмичи располагались далеко за Сожем в восточной части Гомельской волости (к моменту составления «Реестра» 1560 г. это, безусловно, господарское село).

К 1560 г. в районе Горваля и Речицы, за пределами исторической Гомельской волости, сложился комплекс владений Халецких. Василию и Андрею принадлежали «в одном обрубе сел чотыри»: Чоботовичи, Засовье, Кольскевичи и Черные[664]. Выдержки из новогородских книг добавили к этому массиву близлежащее село Глыбов (см. выше), а также назвали у Андрея, Дмитрия и Яна Халецких имения Ржищев (в Киевском воеводстве), Хальч, Черные, Чоботовичи, Черников (?), Пененжевичи (Пыреевичи?), Котры Келбасины (?)[665]. В 1581 г. между Андреем и Яном Халецкими осуществлялся обмен Черным, Чоботовичами и Телешовым на Хальч и Глыбов[666]. Значит, по крайней мере еще одно село (Телеши-Телешевичи) присоединилось к комплексу владений Халецких. А возле Хальча, видимо, не так много земель принадлежало его старым владельцам. Грамота неизвестному Юрию Богдановичу Халецкому 1514 г., в которой он был якобы пожалован королем Сигизмундом-Августом Старым Селом (возле Хальча), является очевидной подделкой, хоть С.М. Кучиньский и приводит различные варианты ее появления[667].

Утверждение в Гомельской земле землевладения Халецких, безусловно, способствовало более прочной ее интеграции с остальными территориями ВКЛ. Однако в административном плане земли Халецких были выведены из состава Гомельской волости.

Халецкие могли содействовать укреплению обороноспособности Гомельской земли, безусловно заботясь о своих владениях. Однако основная военная организация Гомеля возлагалась на державцу. От него зависели состояние замка, комплектация и обеспечение войска, пограничная служба. В случае с Гомелем свои основные обязанности державцы выполняли небрежно, вовсе оставляли город на произвол судьбы и своей беспечностью способствовали назреванию заговора. Впрочем, судя по материалам московско-литовских посольских книг, ситуация на границе была относительно спокойной. Ни одна ни другая стороны не предпринимали масштабных действий, способных нарушить сложившееся равновесие мирного времени.

Московско-литовская граница, с трех сторон окружавшая Гомельскую землю, выделялась своим особым «глухим» характером. Леса, болота, почти повсеместное отсутствие дорог затрудняли наблюдение и контроль за линией границы (которая вряд ли вообще была точно определена), создавали возможности для постоянного проникновения на чужую территорию, грабежей, уводов в плен и т. д. Основная масса пограничных «обид» была связана с захватом и грабежом лесных промыслов и близлежащих поселений. Небезопасной Гомельщина была для купцов и всех, кто следовал по ее лесным дорогам. Свои, гомельские, преступники скрывались в пограничных московских землях и оттуда продолжали тревожить территорию Гомельской волости. Наконец, на пограничье с обеих сторон постоянно происходили «кривды, зачепки и шкоды», за которыми скрывается повседневная жизнь общества того времени.

До 12 июля 1543 г. «человек гомейский» Полозович (Полозов), «шкоды и убытки починивши» в Гомельской волости, сбежал за рубеж и оттуда продолжал совершать злодеяния[668]. В то же время казаки (вероятно, из Черниговского уезда) увели три семьи и угнали сто голов «быдла рогатого» из гомельского села Слобода (Слободка)[669]. В сентябре 1544 г. с московской стороны поступила жалоба, что «из Гомья приходят розбоем» украинные люди. Они пограбили людей на Черниговской дороге и некоторых убили[670]. В ответ послы ВКЛ заявляли о грабежах купцов и людей, о том, что с московской стороны вступаются в села, люди, земли и воды на гомельской территории[671]. В 1550 г. повторилось общее заявление о «кривдах и обидах» от московских «украинных» людей[672], а московской стороной был составлен подробный «Список обидных дел»[673]. В основном речь шла о грабежах и захватах лесных угодий (пчелиных бортей и бобровых гонов), но встречались случаи, когда, например, в Горьске (селе Стародубского уезда) гомельские люди сняли с церкви колокол, унесли две книги и пять больших свечей, увели у попа Нечая четырех меринов. Кража коней также была распространена. Самым значительным событием стал приход людей державцы Оникея Горностая (Ржевского с товарищами) в стародубское село Микуличи и грабеж на 1200 рублей[674]. В 1552 г. старосты Гомеля и других порубежных городов сообщали королю Сигизмунду-Августу о том, что в перемирные годы от московских городов «великие кривды, зачепки и шкоды стали», а их наместники «управы никоторые… в тех делех обидных людем нашим не чинят»[675]. На самом же деле принцип, заложенный в условиях перемирных грамот (князья, наместники и волостели «обиднымъ деломъ у всимъ управу вчынят на обе стороне»[676]), работал. Пограничные споры решались, награбленное возвращалось, виновные наказывались. В целом значительные конфликты на московско-литовской границе происходили редко. Мирная жизнь налаживалась.

Итак, состояние Гомельской земли после присоединения к ВКЛ характеризовалось крайне сложной внутренней ситуацией, связанной прежде всего с негативной деятельностью наместников-державцев и влиянием пограничного положения. Тем не менее мероприятия центральных властей (осуществленные от лица короля и великого князя) по облегчению налогового бремени, защите от произвола державцев, соблюдению прав собственности и, конечно же, обеспечению военной защиты населения способствовали постепенному сглаживанию противоречий. Самое главное — Гомельская земля не вернулась под московскую власть, чему существовала реальная угроза. Вопрос о возврате Гомеля постоянно поднимался московской стороной в ходе переговоров 40-х гг. XVI в.[677] Но безрезультатно. Именно тогда Гомельщина становится неотъемлемой составляющей ВКЛ, окончательно отпадает от такого историко-географического региона, как Северская земля (частью которой являлась с древнерусского времени), включается в процесс этногенеза белорусов и в результате присоединяется к государственной территории Республики Беларусь.

Глава 7

Изменения в составе Гомельской волости после 1537 г

Возвращение Гомеля со всеми волостями в состав ВКЛ было официально утверждено московско-литовским договором о пятилетнем перемирии 18 февраля 1537 г. Какие-то основные сведения о территории, отторгнутой от московских владений в 1535 г., по-видимому, должны были быть отражены в тексте договора.

Как уже отмечалось, в договорные грамоты вносился перечень в основном тех волостей и сел, которые находились недалеко от границы. Тем самым пресекались возможные претензии на пограничные территории и своеобразным образом маркировалась сама линия границы, точное определение которой в большинстве случаев не требовалось. Внутренние же пределы административно-территориальных единиц, а также границы, терявшие межгосударственный характер, оставались, как правило, вне поля зрения составителей грамот. Таким образом, и от договора 1537 г. следовало бы ожидать сведений о новой московско-литовской границе.

Однако текст договора 1537 г. заимствовал формулировки предшествующих грамот, и в перечне гомельских сел оказались только те из них, которые когда-то формировали западную московскую границу. Теперь они, конечно же, отошли на периферию. Впрочем, часть сел, приписанных в начале XVI в. к Гомелю, осталась у Москвы и была теперь отнесена к Поповой Горе[678]. «Волости» Залесье, Бабичи, Светиловичи, Голодно, Скарбовичи, Лапичи по-прежнему определяли московско-литовскую границу. На значительном участке она следовала по руслу р. Сож и ее притоку Беседи.

Те села, что в грамоте 1537 г. были записаны гомельскими, и те, что остались за Москвой, во всех договорах первой трети XVI в. непременно перечислялись отдельно от Гомеля на московской стороне. Эти села составляли два отдельных массива земель (с западной и восточной сторон р. Сож), вошедших в состав Гомельского уезда. Изначально же они принадлежали не Гомелю, а разным волостям (Чечерской, Стрешинской и Горвальской). Память об этом сохранялась долгое время.

Таким образом, территория, относившаяся к Гомелю, в период московского господства значительно увеличилась. Когда же в переговорах 1537 г. литовская делегация отстаивала свое право на возврат ВКЛ всей Гомельской волости в первоначальном ее составе, бояре могли претендовать на то, чтобы у Москвы остались все села, отнесенные к Гомелю после 1500 г. Так и получилось в отношении поселений северного массива земель (в левобережье Сожа). Однако западный массив земель сразу, без всякого обсуждения, был отдан ВКЛ[679]. По нему никаких вопросов или претензий с московской стороны не возникло: все села к западу от Сожа, специально записанные в тексте перемирной грамоты 1537 г., остались в составе ВКЛ. Впрочем, в данном случае уступчивость московских бояр неудивительна. Они, видимо, прекрасно понимали, что оставить ряд тех сел в составе московских владений никак не возможно: получился бы эксклав — территория, со всех сторон окруженная литовскими владениями, управлять которой было бы проблематично.

Основное очертание гомельской границы, которая приобрела теперь статус государственной, а также внутренний состав Гомельской земли, возвращенной ВКЛ, в грамоте 1537 г. не фиксировались. Кое-какие наблюдения о восточных пределах гомельской территории и выводы о ее внутреннем составе отчасти позволяют сделать материалы посольских книг. Так, постепенные уступки московской стороной гомельской территории (линия р. Сож, 10, 20, 30, 60 верст к востоку от Сожа) определяют большое значение гомельского села Прибытковичи (в среднем течении р. Уть, левого притока Сожа). Описание двух участков предполагаемой московской стороной границы (сначала по р. Щенове и Утье, затем по р. Хоропоть), возможно, свидетельствует о резком сужении территории Гомеля между реками Ипутью и Утью, с последующим ее расширением за селом Прибытковичи и тем местом р. Ипуть, где в нее впадает р. Хоропуть и сама она делает изгиб в своем течении с юга на запад. На восток гомельские земли простирались более чем на 60 верст, так как московское предложение провести границу посредине между Гомелем и Стародубом (в обе стороны по 60 верст) не было принято.

Как уже было сказано, представление о первоначальной территории Гомельской волости (то есть о территории волости до захвата Москвой) было очень устойчивым, однако те же посольские книги свидетельствуют о том, что после 1500 г. к самому Гомелю было присоединено много сел из состава Пропойской, Чечерской, Стрешинской, Горвальской, Речицкой и других волостей. Неустойчивый характер этих присоединений сохранялся длительное время, но показательно, что после возвращения Гомеля в состав ВКЛ часть их так и осталась в составе Гомельской волости. Более того, в ее состав вошли села между Сожем и Днепром, которые в 1504–1511 гг. захватывали стародубские удельные князья и на которые позже претендовали пограничные московские наместники.

Стремление московских властей достигнуть Днепра и установить вдоль него границу с ВКЛ в принципе не увенчалось успехом. После же возврата Гомеля в состав ВКЛ территория, подчиненная Гомелю, была вплотную приближена к Днепру.

2 июня 1504 г. посол короля Александра Ягеллончика Матвей Кунцевич среди прочего передал великому князю Московскому Ивану III список с названиями волостей и сел, которые после заключения перемирия были захвачены Москвой. Среди перечисленных фигурировали горвольские и речицкие села (о них см. выше), находящиеся у берегов р. Днепр[680]. И уже в 1560 г., согласно «Реестру ревизии господарской Гомейской волости», все упомянутые горвольские села оказались в составе Гомельской волости[681]. Речицкие села, очевидно, остались в своей волости.

«Реестр» 1560 г. позволяет более конкретно прояснить границу гомельских земель с московскими владениями на восток от р. Сож, а также восстановить полный внутренний состав гомельской территории.

Итак, в восточной (засожской) части территории Гомельской волости середины XVI в. и конца XV в. почти полностью соответствовали друг другу. Изменения коснулись только соседних с Любечской волостью земель. Клин со стороны Любеча на север вдоль р. Сож был значительно сокращен. Произошло это, очевидно, в первой половине XVI в., то есть в период между временем, к которому относятся сведения «Реестра» 1522 г. и датой составления «Реестра» 1560 г. Конечно, предпочтительнее думать, что распространение территории, принадлежащей Гомелю, на земли Любеча происходило тогда, когда обе волости находились в составе одного государства (Гомель принадлежал Москве в 1500–1535 гг., а Любеч — в 1500–1508 гг.). Однако, возможно, лесные и болотистые пространства Любечской волости, чье подчинение своему центру было лишь номинальным, беспрепятственно осваивались со стороны Гомеля и в то время, когда они находились в составе соседнего государства.

Существенные трансформации произошли в западной части Гомельской земли. Частично они являлись наследием периода московского господства (о них уже шла речь), но некоторые, видимо, можно считать результатами мероприятий властей ВКЛ.

Прикрепление стрешинских и горвольских сел к Гомелю оказалось столь прочным, что после возвращения волости в ВКЛ они вошли в ее состав. «Реестр» 1560 г. перечисляет новые гомельские села на правобережье Сожа в таком порядке, что они следуют отдельно по отношению к старым селам Гомельской волости. Так, после Бобовичей следуют Волковичи (оба старые гомельские села), затем Телеши, Тереничи, Бацуны, Губичи, Морозовичи, Пиреевичи, Кошелево, Уваровичи (новые), затем перечисляются Даниловичи, Юрковичи, Новоселки, Старое, Волозковичи, Плесо, Присно, Шерстин (старые), а в конце — частновладельческие села Чоботовичи, Засовье, Кольскевичи и Чорные (из новых)[682].

Карта 9. Территория Гомейской волости в середине XVI в.

Вероятно, во время проведения описания Гомельской волости из ее состава было изъято село Скепно. Во время пребывания ревизоров Григория Воловича и Миколая Нарушевича в Гомеле и проведения ими ревизии к ним обратился «врадник замку Стрешинского» (управляющий имуществом Виленской капитулы)[683] князь Павел Кгедройт. Последний указал на то, что людей Стрешинской волости села Скепна «примушают» к работе на замок господарский Гомельский, между тем как они относятся к замку, который не является господарским или удельных княжат ВКЛ. По словам Павла Кгедройта, это в то время, как Гомель был занят Москвой («кгды тот замок Гомейский в моц и держане неприятельское пришол»), тогда и люди указанного села, оказавшись под московской властью, вынуждены были осуществлять работы по обслуживанию замка в Гомеле («тогды и тое село капитульное при том же замку в руки неприятельские зашедши тот замок робыти мусило»)[684]. Характерно, что село Скепно было подчинено московским властям только около 1527 г. (см. выше), но работы на Гомельский замок стали настолько привычными, что уже под властью ВКЛ гомельские староста и городничий получили грамоту «с канцелярей его м(ило)сти г(оспо)д(а) рское», по которой подтвердили право на пригон людей из соседней волости[685]. Очевидно, уже тогда (1560 г.) Скепно возвратили к Стрешину, к «капитуле костела головного светого Станислава у Вильни», то есть к владениям Виленского католического епископства[686]. В то время Стрешин являлся одним из двух наиболее крупных владений католической церкви в ВКЛ (второе — Сожица (Сорица) в Витебском воеводстве)[687]. Село Скепно еще более увеличивало массив ее земель.

В составе Гомельской волости в середине XVI в. насчитывалось 49 сел (табл. 3)[688]. Из них господарским было (принадлежало королю) 31 село. 7 сел принадлежало местным боярам (Кузьмичи, Севруки, Вага, Рыловичи, Слобода, Волчковичи (Волозковичи), Волотово), 4 села дано панам Василю и Андрею Халецким (Чоботовичи, Засовье, Кольскевичи, Черные), 3 села являлись «новорозданными», то есть совсем недавно пожалованы гомельскому ротмистру пану Криштофу Ленскому (Присно, Шерстин, Липиничи)[689], еще одно село (Дуровичи), видимо, уже задолго до 1560 г. принадлежало «поручнику» гомельской роты[690]. Село Хальч после возвращения Гомеля в состав ВКЛ было передано панам Халецким (см. выше). В церковном владении находилось 2 села — Плесо (церкви Святой Троицы в Гомеле) и Скепно (Виленского католического епископства). При этом последнее в 1560 г. было выведено из состава Гомельской волости.

Таблица 3. Гомельские села по «Реестру ревизии господарской Гомейской волости» 1560 г.

Примечания: Столбец "Дымы"[691], столбец "Службы"[692], столбец "Сумма плат и доходов…"[693];

* Данные неполные из-за пропусков в документе.

— Данные отсутствуют.

Кроме того, в церковном владении находился ряд земель и угодий в разных господарских и боярских селах[694]. Спасской церкви в Гомеле принадлежали: остров Милиненский (Милисиский)[695], пашни и сенокосы в селе Дятловичи[696], земля Живелевщина (Живиловщизна), «пустовщизны» Михаловщина (Михаловщизна) и Мехедовщина (Моходовщизна), бобровые гоны на р. Уже, часть острова Долгого при селе Волковичи[697]. Троицкой церкви в Гомеле принадлежали: земля Махалевская (Шадыевская) с тремя крестьянами при селе Романовичи[698], земля Бушмановская при селе Лагуновичи[699]. Никольской гомельской церкви принадлежали: земля Шишаптуровская в селе Добруша[700], земля Пехоцкая в селе Утье[701] и земля Колбасовщина (Ковбасовщина) в селе Старом[702]. При селе Волотове священник местной церкви Святого Миколы держал землю Токарево поле[703]. Этой же церкви принадлежали пашня и сенокосы при селе Новоселки[704], пашня и сенокосы при селе Старом[705]. При селе Кошелеве церковь Святого Михаила владела землей Петровщиной[706]. Наконец, в Оршу церкви Святого Николы шли дани с села Терешковичи[707].

Появление некоторых церковных владений в Гомельской земле следует отнести к XV в. Так, священники оршанской церкви Святого Николы получили бортные земли, с которых собирали дань, еще при князе Семене Ивановиче Можайском[708]. В начале XVI в. у них возникли проблемы с въездом за данью на территорию Московского великого княжества, но после заключения «вечного» мира с Москвой (1508 г.) король Сигизмунд приказал мстиславскому князю Михаилу Ивановичу и кричевскому наместнику Васке Ошушкину раз в год пропускать оршанских священников на территорию соседнего государства[709]. В 1541 г. было получено подтвержение на владение бортными землями и разрешение на проезд для сбора с них дани[710].

Также еще в XV в. Никольская церковь в Гомеле получила от князя Семена Ивановича Можайского земли Севостьяновщину и Богдановщину с пашнями и бортными деревьями[711]. В 1549, 1568, 1584 гг. были получены подтверждения на эти владения[712].

Специфика церковных владений (земли, пашни, бортные угодья и т. д.) не позволяет точно определить их местоположение. Принято называть остров Милиненский (Милисиский) Мильчицким[713], что явно соотносит его с возникшим позже поселением Мильчей. Однако село Дятловичи, к которому относилась указанная земля, расположено слишком далеко от слившихся с городом Гомелем в 1583 г. деревень Новой и Старой Мильчи. Дятловичские земли фиксировались у р. Сож и, очевидно, не заходили за находившееся чуть севернее озеро Глушец. Впрочем, в первой половине XIX в. Старая Мильча называлась Поповой Мильчей, что может указывать на ее былую церковную принадлежность[714].

Следует заметить, что подробное описание «Реестра» 1560 г. коснулось только тех сел, которые относились к господарской Гомельской волости, то есть оставались в территориальной общине (волости), чье существование выражалось в подчинении, как правило, одному землевладельцу (в данном случае — королю)[715]. Именно для них подсчитывались дымы, службы, платы и доходы, определялось качество земли, обозначались границы владений, места угодий и т. д. Боярские и церковные села в разной степени интересовали ревизоров. Они считались выведенными из состава волости. Так, боярское село Севруки только упоминалось (даже владельцы его не названы). У других боярских сел были названы лишь владельцы, а, например, сельцо Кузьминичи, пожалованное Исаю Харковичу «до воли», а также церковное село Плесо подробно описывались. Села панов Халецких, поручика и ротмистра гомельской роты, не стали объектами внимания ревизоров. Все поселения административно относились к Гомелю, но формально не входили в состав господарской Гомельской волости — доходы с них шли (кроме оговоренных случаев) в пользу непосредственных владельцев, а не короля.

В целом земли, относившиеся к Гомелю, простирались от р. Днепр на западе далеко за р. Сож на востоке, вклиниваясь в российскую территорию. На большей своей протяженности северные, восточные и южные пределы волости определяли московско-литовскую границу. При этом на севере она была четко обозначена участками р. Сож, Беседь и Корна, но не выявлена в болотах между Беседью и Ипутью; на востоке фиксировалась поселениями с левой стороны р. Ваги (приток Сновы); на юге терялась в неосвоенных местах между р. Сож и правым притоком Десны Сновом.

Западная гомельская граница во второй половине XVI в. вновь претерпела существенные изменения.

Сформировавшаяся к середине XVI в. территория Гомельской волости начала уменьшаться уже с 1560 г. Тогда от нее было отнято село Скепно. К концу XVII столетия в господарской волости осталось только 18 сел и 2 слободы. Инвентарь 1681 г. (Inwentarz Starostwa Homelskiego) перечисляет следующие гомельские села: Волковичи (Wołkowicze), Староселье (Starosiele), Поколюбичи (Pokolubicze), Бобовичи (Bobowicze), Костюковка (Kosciukowka), Марковичи (Markiewicze), Корма (Korma), Старые Юрковичи (Staree Jurkowicze), Добруша (Dobrusza), Романовичи (Romanowicze), Маркевичи (Markiewicze), Утье (Ucie), Демьяновичи (Demianowicze), Березцы (Berescij), Логуны (Łohuny), Прибытковичи (Prsybytkowicze), Озаричи (Ozarczyce), Белица (Bielica) и слободы: Юрковская (Jurkowska) и Крупецкая (Krupiecka)[716]. От численного состава сел былой господарской волости осталось менее половины. Виной тому не столько военные разорения[717], сколько последовательная передача его поселений соседним административно-территориальным единицам и переход части сел в частное владение.

С рубежа XVI–XVII вв. из состава Гомельской волости пропадает целый ряд сел (Губичи, Кошелево, Морозовичи, Пиреевичи, Телеши, Тереничи, Уваровичи). Зато они появляются в числе стрешинских владений[718]. По мысли В.Ф. Голубева, в архиве Виленского епископства не случайно сохранилась выписка из ревизии Гомельской волости 1560 г. с перечислением сел Морозовичи, Губичи, Пиреевичи, Кошелево[719]. Возможно, не все эти села стали принадлежать католической церкви, но административно они вышли из подчинения Гомелю. По замечанию В.Ф. Голубева, стрешинская территория увеличивалась как раз за счет пожалований сел из соседней господарской Гомельской волости[720].

Четыре села, в 1560 г. доставшиеся Халецким (Чоботовичи, Засовье, Кольскевичи, Черные), были отделены от основного массива гомельских земель территорией вдоль р. Узы, перешедшей к Стрешину. Видимо, в связи с этим они стали тянуть к Горволю или, вероятнее, к Речице[721].

Удаленные от гомельской территории Липиничи, вероятно, вновь были возвращены в состав Чечерской волости[722]. Неизвестна судьба Дятловичей и некоторых других сел.

Таким образом, со второй половины XVI в. наблюдается тенденция возврата отнесенных при московской власти к Гомелю сел в подчинение своим первоначальным центрам. Село Кошелево, правда, принадлежало до этого Горвальской, а не Стрешинской волости. Однако уже передача одного этого села Стрешину свидетельствовала о ликвидации чересполосицы владений, которая явно существовала до 1500 г.

По договору 1537 г. Москва вернула Гомельскую землю в состав ВКЛ в тех границах, которые она имела до 1500 г. (то есть до присоединения к Московскому великому княжеству). Это, конечно, касалось лишь тех границ, которые продолжали соседствовать с московскими владениями. В отношении же других, внутренних, участков гомельских границ власти ВКЛ сохранили устоявшуюся за годы московского господства административно-территориальную систему и даже реализовали несостоявшееся стремление России довести территорию Гомеля до Днепра. И вот через некоторое время территория Гомельской земли фактически возвращается к тем пределам, в которых она существовала в XV в. Исключение составляли лишь естественно освоенные территории к югу и западу от Гомеля.

Таким образом, в Гомельской волости после 1537 г. произошли определенные изменения, первоначально характеризовавшиеся сохранением того территориального устройства, которое сложилось при московской власти. Однако уже с середины XVI в. начинает проявляться тенденция возврата московских присоединений к Гомелю к своим первоначальным центрам (за некоторыми исключениями). Если отбросить фактор внутренней колонизации, то можно прийти к выводу, что Гомельская земля в конце XVI–XVII в. вновь возвратилась к тем пределам, которые она имела до 1500 г.

Заключение

Исследование формирования территории Гомельской земли в конце XV — первой половине XVI в. показало, что в составе Московского великого княжества она значительно увеличила свои пределы за счет осколков соседних волостей, захваченных вместе с Гомелем в 1500 г. и позже. Однако в 1537 г. восточная часть Гомельской волости была возвращена ВКЛ в тех границах, которые она имела до 1500 г. При этом некоторые отнесенные после 1500 г. к Гомелю села и волости так и остались у Москвы. В западной части Гомельской земли были сохранены все территориальные преобразования, осуществленные при московской власти. Кроме того, нереализованное стремление московской стороны установить границу по Днепру за счет земель Стрешинской, Горвольской и Речицкой волостей было отчасти принято властями ВКЛ: к Гомелю были присоединены некоторые стрешинские и горвольские села.

Таким образом, в целом территория Гомельской земли после 1535 г. не стала полностью тождественной прежней волости. В ее составе остались территории к западу от древней волости вплоть до Днепра. При распространении московского влияния в регионе они были либо присоединены к Гомельскому уезду, либо были временно захвачены, либо являлись лишь объектом притязаний.

Уже с середины XVI в. Гомель начинает терять свои территориальные приобретения на западе. В итоге волость (с определенными оговорками) вернулась к своим прежним пределам, определенным для начала XVI в. — времени захвата Москвой.

Следует еще раз заметить, что серьезные территориальные изменения коснулись лишь западной части Гомельской земли, района между Сожем и Днепром, непосредственно примыкавшего к последнему. Тем не менее уже этого достаточно для того, чтобы существенно скорректировать выводы О.А. Макушникова о пространственной протяженности Гомельской волости в XII–XIV вв.[723] Исследователь перенес данные середины XVI в. (конкретно — «Реестра ревизии господарской Гомейской волости» 1560 г.) на значительно более ранний период, что по отношению к восточной части гомельских земель со значительным обобщением и учетом колонизационного фактора, может быть, и имеет смысл. Однако представления о западной части Гомельской волости, безусловно, ошибочны. О.А. Макушников, опираясь на «Реестр» 1560 г., причислил к гомельским такие села, как Чоботовичи, Губичи, Скепно, Черное, Перевичи, Липиничи, Кошелево[724]. Однако все они были включены в состав Гомельской земли только в XVI в.

Представляется естественным прохождение древней границы Гомельской волости по линии, не более чем на 10 км отстоящей от р. Сож и ее притоков Узы и Липы, вплотную к непроходимой местности, известной как Кобылье болото. Такой она прослеживается и во второй половине XV в.

Некорректно также использование метода ретроспекции и при реконструкции восточной (засожской) части Гомельской волости. Здесь, конечно же, необходимо учитывать фактор внутренней колонизации. Освоение и заселение территории к востоку от Сожа продолжалось в течение XV — ХVI вв. и в последующее время.

С левой стороны р. Сож (к востоку от Гомеля) в Гомельскую волость вклинивались с юга любечские земли, а с севера — чечерские, оставляя для собственно гомельских земель широкий коридор, который вел к значительному массиву земель, считавшемуся гомельским в XVI в. Такая конфигурация территории волости может свидетельствовать о том, что какое-то время она развивалась лишь на некотором незначительном расстоянии в левобережье Сожа, а затем стала распространяться на незанятые земли на юг, север и восток, огибая к этому времени приблизившиеся владения соседних территориальных образований. Можно предполагать, что первоначально волость вообще складывалась только в правобережье р. Сож, непосредственно около самого Гомеля. Крупная водная артерия могла являться значительной преградой для сельского расселения и затруднять связи общины, сбор налогов и т. д. Гомельские села впервые начинают упоминаться в источниках только во второй половине XV в. Почти все они находились на правой стороне р. Сож. Только первая половина XVI в. дает сведения о поселениях в левобережье Сожа.

Наблюдение за расположением гомельских сел в середине XVI в. показывает, что колонизационный поток от Гомеля двигался по направлению к востоку вдоль значительной водной артерии региона р. Ипути, а также по сравнительно мелким другим притокам Сожа — Утье, Терюхе. Видимо, ко второй половине XVI в. население преодолело водораздел между Сожем и Сновом (приток Десны) и стало расселяться на правых притоках р. Снов и в верховье самой этой реки. Таким образом, пограничный регион, каким являлась Гомельская земля, испытал территориальные преобразования, связанные не только с политическими событиями, но и с естественным процессом колонизации и освоения пустующих земель.

Гомель исторически принадлежал Северской земле[725]. Однако после 1535 г. — возвращения в состав ВКЛ — город стал тяготеть к так называемым поднепровским волостям (Бобруйской, Горвальской, Кричевской, Могилевской, Мозырской, Речицкой, Свислочской, Чечерской и др.) и в ходе административно-территориальной реформы 1565–1566 гг. вошел в состав Речицкого повета Менского воеводства. Изменение территориальной структуры в регионе предопределило то обстоятельство, что гомельские земли прочно интегрировались с внутренними областями ВКЛ, были включены в процесс этногенеза белорусов и в итоге стали частью Республики Беларусь.

Поселения Гомельской земли в XV — первой половине XVI в.

Географический указатель-комментарий[726]

В географическом указателе-комментарии приведены населенные пункты, в той или иной степени относившиеся в XV — первой половине XVI в. к Гомельской земле. Здесь перечислены поселения и волости: 1) непосредственно входившие в состав Гомельской волости (повета) до 1500 г., Гомельского уезда 1500–1535 гг., Гомельской волости (староства) с 1535 г.; 2) временно, на короткий срок, присоединенные к Гомелю из Пропойской, Чечерской, Стрешинской, Горвольской и Речицкой волостей; 3) в которых распоряжалась гомельская администрация (волость Олучичи). Кроме того, представлены некоторые пограничные с гомельскими землями населенные пункты.

Выделение периода существования Гомельского уезда — 1500–1535 гг. — условно. На самом деле уезд с центром в Гомеле начинает формироваться только с 1518 г., то есть со времени ликвидации Стародубского удельного княжества, частью которого была Гомельская земля.

Указатель не ориентирован на отражение принадлежности населенных пунктов тому или иному владельцу. Приоритет остается за показом территориального состава Гомельской земли в целом. Нужно отметить, что на гомельской территории располагались крупные панские (Халецких, Саковичей и др.) и боярские (Ивана и Нечая Хомыров и др.) владения; также земли нескольких сел, острова, угодья принадлежали гомельской церкви Святого Спаса Черниговской и Брянской епархии.

Указатель состоит из основных и отсылочных статей. В структуру основных статей входят следующие позиции:

1. Современное название населенного пункта. В соответствии с государственной принадлежностью вторым названием даны белорусская или украинская формы написания.

2. Тип, административно-территориальная принадлежность населенного пункта. В случае если местоположение населенного пункта не определено, сразу приводится третья позиция, после которой следует обозначение не идент. Если же населенный пункт, чье местоположение точно известно, к настоящему времени прекратил свое существование или слился с соседним, то дается последняя форма его написания в найденном источнике (карты, списки населенных мест и т. д.) и указывается административно-территориальная принадлежность того населенного пункта, который существует до сих пор и с которым соседствовал или слился исчезнувший.

3. Название населенного пункта или территориальной единицы в той форме, в которой оно отражено в источниках.

4. Дата первого упоминания населенного пункта или территориальной единицы (волости).

5. Тип поселения или территориальной единицы (волость) вместе с обозначением его административно-территориальной принадлежности. Если административно-территориальная принадлежность населенного пункта или волости была подвижной (а это характерно для большинства), то указывается также время их вхождения в то или иное территориальное образование. Отражено также изменение статуса некоторых поселений. Так, Бабичи в первой трети XVI в. являлись селом, а в московско-литовском договоре 1537 г. названы волостью, то есть приобрели статус волостного центра.

Отсылочные статьи упорядочивают поиск населенных пунктов и территориальных единиц. От различных форм написания, отраженных в источниках, можно перейти к современным населенным пунктам (если они локализованы) или наиболее часто встречающимся формам их названий (если не локализованы).

По отношению не ко всем поселениям Гомельской земли и ее окрестностей существует убежденность в правильности локализации. Поэтому высокая степень вероятности в отождествлении древнего населенного пункта с современным отмечена обозначением вер., условная же, как правило ложная, идентификация фигурирует под обозначением маловер.

В указателе приняты следующие сокращения:

в наст. вр. не сущ-ет — в настоящее время не существует; вер. — вероятно; ВКЛ — Великое княжество Литовское; ВКМ — Великое княжество Московское; вол. — волость; г. — город; кн-ва — княжества; маловер. — маловероятно; не идент. — не идентифицировано; обл. — области; ок. — около; ошиб. — ошибочно; п/с — поселковый совет; пгт. — поселок городского типа; пов. — повет; р. — река; РБ — Республика Беларусь; р-на — района; РФ — Российская Федерация; с. — село; с/с — сельсовет; снп. — сельский населенный пункт; совм. влад-е — совместное владение; сц. — сельцо; у. — уезд; ц. — центр.

Агирево см. Гирово

Азаричи, снп. Спиридоно-Будского с/с Злынковского р-на Брянской обл. РФ, Озарчичи, 1560, с. Гомельской вол.

Антоновичи см. Антоновка

Антоновка, Антонаўка, д. Носовичского с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Антоновичи, 1560, с. Гомельской вол.

Бабичи, Бабічы, д. Нисимковичского с/с Чечерского р-на Гомельской обл., Бабичи, 1503, до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1537 — вол. Поповогорского у.

Бацуни см. Бацунь

Бацунь, Бацунь, д. Кривского с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Буцони, Бацуни, 1504, с. Горвольской вол., ок. 1404–1511 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Березки, Бярозкі, д. Демьянсковского с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Демьяновичи и Березцы, Демияновичи и Бересцы, 1560, с. Гомельской вол.

Бобовичи см. Старые Бобовичи

Бобовичи, Бабовічы, д., ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Бобовичи, 1560, с. Гомельской вол.

Большие Немки, Вялікія Нямкі, ц. Великонемковского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Немковичи, 1440-е, вер. с. Чечерской вол., маловер. 1440-е гг. — с. Гомельской вол. (пов.), вер. ок. 1529–1531 — с. Гомельского у.

Большой Листвен, Великий Листвен, с., ц. с/с Городнянского р-на Черниговской обл. Украины, Листвен, 1522, с. Черниговского у.

Борки см. Борхов

Боровичи см. Новые Боровичи

Борхов, Борхаў, д. Озерщинского с/с Речицкого р-на Гомельской обл. РБ, вер. Борки, 1527, с. Речицкой вол., вер. ок. 1404–151 1 — с. Гомельского у.

Босатковичи, Батковичи, не идент., 1504, с. Речицкой вол., ок. 1404 –151 1 — с. Гомельского у.

Буцони см. Бацунь

Вага, снп. Челховского с/с Климовского р-на Брянской обл. РФ, Вага, Уваже, 1560, с. Гомельской вол.

Великий Листвен, Великий Листвен, с., ц. с/с Городнянского р-на Черниговской обл. Украины, Листвен, с. Черниговского у. на границе с Гомельской вол.

Верещаки, с., ц. с/с. Новозыбковского р-на Брянской обл. РФ, Верещаки, 1534, вер. с. Стародубской вол.

Видуйцы, Відуйцы, д. Белодубровского с/с Костюковичского р-на Могилевской обл. РБ, Видуйцы, 1560, с. Крической вол., вер. до 1529 — с. Олучицкой вол.

Виловка см. Вихолка

Вихолка, снп. Катичского с/с Новозыбковского р-на Брянской обл. РФ, вер. Виловка, 1531, с. Стародубской вол.

Влазовичи, с., ц. с/с Суражского р-на Брянской обл. РФ, Влазовичи, 1522, с. Дроковской вол.

Внуковичи, с., ц. с/с Новозыбковского р-на Брянской обл., Унуковичи, 1498, с. Стародубской вол.

Волковичи см. Урицкое

Волковичи, 1537, не идент., с. Чечерской вол.

Волозковичи см. Волосовичи

Волосовичи, Валасовічы, д. Полесского с/с Чеческого р-на Гомельской обл. РБ, Волосавичи, 1527, с. Чечерской вол., ок. 1529–1531 — с. Гомельского или Стародубского у.

Волосовичи, Волчковичи, Волозковичи, не идент., с. Гомельской вол. (пов.), ок. 1447, до 1500 — с. Гомелькой вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Волосовщина, 1560, не идент., пуст. с. Даниловичи Гомельской вол.

Волчковичи см. Волосовичи

Выстриганов, 1527, не идент., с. Чечерской вол.

Гиров, Гіраў, д. Белоболотского с/с Речицкого р-на Гомельской обл. РБ, вер. Агирево, 1527, с. Речицкой вол., вер. ок. 1404–1511 — с. Гомельского у.

Гоботовичи см. Чеботовичи

Головинцы, Галавінцы, д. Улуковского с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Головинцы, 1560, с. Гомельской вол.

Голодно, в наст. вр. не сущ-ет, ок. д. Беседь Ветковского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Голодно, 1503, до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1537 — вол. Поповогорского у.

Гомей см. Гомель

Гомель, Гомей, г., ц. обл. РБ, Гомей, Гомий, 1142, г., до 1500 — ц. вол. (пов.) ВКЛ, 1500–1535 — ц. у. ВКМ, с 1535 — ц. вол. (пов.) ВКЛ

Гомий см. Гомель

Горваль, Горваль, д. Глыбовского с/с Речицкого р-на Гомельской области РБ, Горволь, конец XIV в., г., ц. вол. ВКЛ

Горволь см. Горваль

Горск, Гирськ, с., ц. с/с Щорского района Черниговской обл. Украины, Гореск, 1522, с. Черниговского у. на границе с Гомельской вол.

Губичи, Губічы, ц. с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Губичи, 1527, с. Стрешинской вол., вер. ок. 1527 — с. Гомельского у.

Данилковичи, 1560, не идент., с. Гомельской вол.

Даниловичи, Данілавічы, д. ц. с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Даниловичи, ок. 1447, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Демияновичи и Бересцы см. Березки

Демияновичи и Бересцы см. Демьянки

Демьянки, Дзям'янкі, д., ц. с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Демьяновичи и Березцы, Демияновичи и Бересцы, 1560, с. Гомельской вол.

Демьяновичи и Березцы см. Березки

Демьяновичи и Березцы см. Демьянки

Деревины, Деревини, с., ц. с/с Городнянского района Черниговской обл. Украины

Добруш, Добруш, г., ц. р-на Гомельской обл. РБ, Добруша, 1560, с. Гомельской вол.

Добруша см. Добруш

Дроков см. Старый Дроков

Дуравичи, Дуравічы, д. ц. с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Дуровичи, ок. 1447, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Дуровичи см. Дуравичи

Дятловичи см. Старые Дятловичи

Еленец, Елянец, д. Старобудского с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Еленцы, 1527, с. Стрешинской вол., с ок. 1527 — с. Гомельского у.

Железники, Жалезнікі, д. Светиловичского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Железниковичи, 1537, вер. до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1537 — вер. с. Поповогорского у.

Железниковичи см. Железники

Залесье, Залессе, д., ц. с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, Залесье, Залесе, 1503, до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., вер. с ок. 1525 — с. вол. Маслов десяток, с 1537 — вол. Поповогорского у.

Засовье, в наст. вр. не сущ-ет, ок. д. Чеботовичи, ц. с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Засовье, ошиб. Засуев, 1504, с. Горвольской вол., ок. 1504–1511 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Заспа, Заспа, д., ц. с/с Речицкого р-на Гомельской обл. РБ, Заспа, Заспичи, сер. XV в., с. Речицкой вол., вер. ок. 1504–151 1 — с. Гомельского у.

Зеленово, 1527, не идент., с. Чечерской вол.

Зенковичи см. Самотевичи

Зенковичи, в наст. вр. не сущ-ет, ок. д. Самотевичи Белодубровского с/с Костюковичского р-на Могилевской обл. РБ, Зенковичи, с. Кричевской вол., вер. до 1529 — с. Олучицкой вол.

Игоревичи, Огоревщина, 1522, не идент. с. Гомельской вол.

Исаковичи, Ісакавічы, д. Страдубского с/с Лоевского р-на Гомельской обл. РБ, Исаковичи, 1560, с. Любечской вол.

Кавычицы, Кавычыцы, д. Бороньковского с/с Костюковичского р-на Могилевской обл. РБ, Ковычичи, 1527, с. Кричевской вол., вер. до 1529 — с. Олучицкой вол.

Калскевичи см. Келскевичи

Карповичи см. Павло-Карповский

Келскевичи, Калскевичи, Кольскевичи, Скольскевичи, 1504, не идент., с. Горвольской вол., ок. 1504–151 1 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Кибилщичи см. Кибирщина

Кибирщина, снп., ц. с/с Красногорского р-на Брянской обл. РФ, Кибилщичи, 1522, с. Поповогорской вол.

Киселевка, Кісялёўка, д. Белодубровского с/с Костюковичского р-на Могилевской обл. РБ, Слобода, 1522, с. Олучицкой вол., с 1529 — с. Кричевской вол.

Кисловичи, не идент., 1504, с. Речицкой вол., ок. 1404–1511 — с. Гомельского у.

Клеевичи, Клеявічы, д. Белодубровского с/с Костюковичского р-на Могилевской обл. РБ, Уклеевичи, 1527, с. Кричевской вол., вер. до 1529 — вер. с. Олучицкой вол.

Ковычичи см. Кавычицы

Колодчичи см. Колочин

Колодчичи см. Холмечь

Колочин, Калочын, д. Холмечского с/с Речицкого р-на Гомельской обл. РБ, вер. Колодчичи, 1522, с., совм. влад-е Любечской и Речицкой вол.

Кольскевичи см. Келскевичи

Корма, Карма, д., ц. с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, Корма, 1560, с. Гомельской вол.

Костюковичи, Касцюковічы, г., ц. р-на Могилевской обл. РБ, вер. Костюково, 1508, с. Олучицкой вол., с 1529 — с. Кричевской вол.

Костюково см. Костюковичи

Кошелев лес см. Кошелево

Кошелево, Кошалёва, ц. с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Кошелев Лес, Кошелево, 1503, до 1500 — с. Горвольской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Красная Гора (до 1922 — Попова Гора), пгт., ц. р-на Брянской обл. РФ, Попова Гора, г., до 1500 — ц. вол. Мстиславского кн-ва ВКЛ, 1500–1518 — ц. вол. Стародубского кн-ва ВКМ, с 1518 — ц. у. ВКМ

Крюков десяток, вол. Гомельского у., образована ок. 1525

Кузнецевичи, 1522, не идент., с. Поповогорской вол.

Кузьминичи, Кузьмінічы, д., ц. с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, Кузьмичи, 1560, с. Гомельской вол.

Кузьмичи см. Кузьминичи

Кукличи см. Пукличи

Кукличи, Куклічы, д. Залесского с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, Кукличи, Пукличи, 1527, с. Чечерской вол., ок. 1529–1531 — с. Гомельского или Стародубского у.

Лагуновичи см. Логуны

Лапичи, Лапічы, д. Уваровичского п/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, маловер. Лапичи, 1503, до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1537 — вол. Поповогорского у.

Леваши, Левашы, д. Заспенского с/с Речицкого р-на Гомельской обл. РБ, Лемешевичи, ошиб. Левошевичи, 1504, с. Речицкой вол., вер. ок. 1504–151 1 — с. Гомельского у.

Липиничи, Ліпінічы, д., ц. с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Липиничи, 1503, до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с., совм. влад-е Гомельского у. и Чечерской вол., с ок. 1535 — с. Чечерской вол.

Листвен см. Большой Листвен

Логуны, Лагуны, д. Носовичского с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, Лагуновичи, 1560, с. Гомельской вол.

Лоев, Лоеў, пгт., ц. р-на Гомельской обл. РБ, Лоева Гора, 1505, вер. с. Любечской вол.

Лоева Гора см. Лоев

Локичи, 1522, не идент., с. Пропойской вол.

Лугиничи, Лугінічы, д. Октябрьского с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Лугиничи, 1526, с. Чечерской вол.

Лучин см. Олучичи

Лучицкая см. Олучичи

Лучичи см. Олучичи

Любеч, Любеч, пгт., ц. с/с Репкинского р-на Черниговской обл. Украины, Любеч, 882, г., ц. вол. ВКЛ, 1500–1508 — ц. вол. ВКМ

Марковичи, д., в наст. вр. не сущ-ет, ок. д. Студеная Гута Терюхского с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Марковичи, 1522, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Марковичи, Маркавічы, д., ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Марковичи, 1522, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Маслов десяток, вол. Гомельского у., образована ок. 1525

Мглин, г., ц. р-на Брянской обл. РФ, Мглин, конец XIV в., г., до 1500 — ц. вол. Мстиславского кн-ва ВКЛ, 1500–1518 — ц. вол. Стародубского кн-ва ВКМ, с 1518 — ц. вол. Карачевского у. ВКМ

Микуличи см. Николаевка

Михальки, Міхалькі, д. Стукачевского с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Михалково, 1527, речицкий «заход»

Мокрое, Мокрае, д. Бороньковского с/с Костюковичского р-на Могилевской обл. РБ, Мокрое, 1522, с. Олучицкой вол., с 1529 — с. Кричевской вол.

Морозовичи, Марозавічы, д., ц. с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Морозовичи, 1503, до 1500 — с. Стрешинской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Навилавка см. Новиловка

Немковичи см. Большие Немки

Николаевка, в наст. вр. не сущ-ет, ок. снп. Рыловичи (Снов-ское), ц. с/с Новозыбковского р-на Брянской обл. РФ, маловер. Микуличи, 1550, с. Стародубской вол.

Нисимковичи, Нісімковічы, д., ц. с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, Онисимковичи, 1531, с. Чечерской вол., вер. ок. 1529–1531 — с. Гомельского или Стародубского у.

Новиловка, Навілаўка, д., ц. с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Навилавка, 1527, до ок. 1525 — с. Чечерской вол., с ок. 1525 — вер. с. вол. Маслов десяток

Новоселки, Новасёлкі, д. Шерстинского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Новоселки, 1440–1442, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Новые Боровичи, Нові Боровичі, с., ц. с/с Щорского р-на Черниговской обл. Украины, Боровичи, 1522, с. Черниговского у. на границе с Гомельской вол., вер. ок. 1550 — с. Стародубского у.

Носовичи, Насовічы, д., ц. с/с Добрушского р-на Гомельской обл., Носовичи, 1560, с. Гомельской вол.

Огоревщина см. Игоревичи

Озарчичи см. Азаричи

Олучичи, Лучичи, Лучитцкая, Лучин, 1488, ц. вол., вол., спорная между ВКЛ и ВКМ, с 1529 — в составе Кричевской вол.

Онисимковичи см. Нисимковичи

Оношки, в наст. вр. не сущ-ет, ок. д. Залесье, ц. с/с Чечерско-го р-на Гомельской обл. РБ, вер. Оношковичи, 1527, до ок. 1525 — с. Чечерской вол., с ок. 1525 — вер. с. вол. Маслов десяток

Оношковичи см. Оношки

Ореховичи, Орехвичи, 1531, не идент., с. Чечерской вол., ок. 1529–1531 — с. Гомельского или Стародубского у.

Орлово гнездо, ориентир для обозначения границы

Павло-Карповский, в наст. вр. не сущ-ет, ок. д. Нисимковичи, ц. с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, маловер. Карповичи, 1527, с. Чечерской вол., вер. ок. 1529–1531 — с. Гомельского или Стародубского у.

Панкевичи см. Паньковичи

Паньковичи, в наст. вр. не сущ-ет, слилось с с. Творишино, ц. с/с Гордеевского р-на Брянской обл. РФ, Панкевичи, 1522, с. Поповогорской вол.

Папоротки, Папароткі, в наст. вр. не сущ-ет, ок. д. Казаковка Каменковского с/с Славгородского р-на Могилевской обл. РБ, вер. Папорочичи, 1527, с. Пропойской вол.

Папоротная, Папаротная, д. Белодубровского с/с Костюкович-ского р-на Могилевской обл. РБ, вер. Папорочичи, 1527, с. Пропойской вол.

Папорочичи см. Папоротки и Папоротная

Пиревицкое см. Пиревичи

Пиревичи, Пірэвічы, д., ц. с/с Жлобинского р-на Гомельской обл. РБ, Пыреевичи, Пиревицкое, 1527, с. Стрешинской вол., вер. ок. с. Гомельского у.

Плесо см. Плесы

Плесы, Плесы, д. Поколюбичского с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Плесо, 1560, с. Гомельской вол.

Познаховичи, 1522, не идент., с. Любечской вол.

Поколюбицкая см. Поколюбичи

Поколюбичи, Пакалюбічы, д. ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Поколюбицкая, 1560, земля с сеножатями с. Волозковичи (Волчковичи)

Полесье, Палессе, д., ц. с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, Полесье, 1531, вер. с. Пропойской вол., ок. 1529–1531 — с. Гомельского или Стародубского у.

Полесье, Палессе, д., ц. с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, маловер. Полешане, Полшане, до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., вер. с 1535 — с. Чечерской вол.

Полешане см. Полесье

Полшане см. Полесье

Попова Гора см. Красная Гора

Потесы, д. Неглюбского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ

Пресно см. Присно

Прибытки, Прыбыткі, д., ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Прибытковичи, 1537, до 1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Прибытковичи см. Прибытки

Присно, Прысно, д. ц. с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Пресно, Присно, 1440–1442, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Пропоеск см. Славгород

Пропоиск см. Славгород

Пропойск см. Славгород

Пыреевич см. Пиревичи

Рагозичи, 1522, не идент., с. Поповогорской вол.

Речица, Рэчыца, г., ц. р-на Гомельской обл. РБ, Речица, 1214, г., ц. вол. ВКЛ

Рогов, с., ц. с/с Злынковского р-на Брянской обл. РФ, Супруново, Рогово, 1552, с. Гомельской вол.

Рогово см. Рогов

Романовичи, Раманавічы, д. Улуковского с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Романовичи, 1560, с. Гомельской вол.

Рыловичи см. Сновское

Светиловичи, Свяцілавічы, д., ц. с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Светиловичи, Святиловичи, 1503, с. Чечерской вол., до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1537 — вол. Поповогорского у.

Свободка см. Слобода

Себровичи, Сябровічы, д. Ленинского с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, маловер. Скарбовичи, 1503, до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1537 — вол. Поповогорского у.

Севруки см. Севрюки

Севруки, 1560, не идент., с. Гомельской вол., «на границы Московской»

Севрюки, Сеўрукі, д. Ченковского с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Севруки, 1560, с. Гомельской вол.

Серебронский ез, 1522, перегорода р. Днепр чуть выше устья р. Сож

Скарбовичи см. Себровичи

Скепно см. Скепня

Скепня, Скепня, д. Пиревичского с/с Жлобинского р-на Гомельской обл. РБ, Скепно, Скрепна, с. Стрешинской вол., с 1535 — с. Гомельской вол., ок. сер. XV в. — с. Стрешинской вол.

Скольскевичи см. Келскевичи

Скрепна см. Скепня

Славгород, Слаўгарад, г., ц. р-на Могилевской обл. РБ, Пропойск, Пропоиск, Пропоеск, г., ц. волости ВКЛ

Слобода см. Киселевка

Слобода, в наст. вр. не сущ-ет, ок. с. Деревины, ц. с/с Городнянского р-на Черниговской обл. Украины, вер. Свободка, 1440–1452, с. Гомельской вол., вер. Слободка, 1522, с. Гомельского у., вер. Слобода, Слободское, 1560, с., сц. Гомельской вол.

Слобода, Слабада, д. Кузьминичского с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, маловер. Свободка, 1440–1452, с. Гомельской вол., маловер. Слободка, 1522, с. Гомельского у., маловер. Слобода, Слободское, 1560, с., сц. Гомельской вол.

Слободка см. Слобода

Слободское см. Слобода

Сновское, снп., ц. с/с Новозыбковского р-на Брянской обл. РФ, Рыловичи, 1560, с. Гомельской вол.

Соколье гнездо, Соколское гнездо, ориентир для обозначения границы

Стародуб, г., ц. р-на Брянской обл. РФ, Стародуб, ок. 1079, г., ц. вол., до 1500 — ц. кн-ва ВКМ, 1500–1518 — ц. кн-ва ВКМ, с 1518 — ц. у. ВКМ

Старое Село, Старае Сяло, д. Хальченского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Старое, 1560, с. Гомельской вол.

Старое см. Старое Село

Старые Бобовичи, с., ц. с/с Новозыбковского р-на Брянской обл. РФ, Бобовичи, 1532, с. Стародубской вол.

Старые Дятловичи, Старыя Дзятлавічы, д. Бобовичского с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Дятловичи, 1560, с. Гомельской вол.

Старые Халеевичи, снп. Запольско-Халеевичского с/с Стародубского р-на Брянской обл. РФ, вер. Халеевичи, 1498, с. Стародубской вол.

Старые Юрковичи, снп. Новоюрковичского с/с Климовского р-на Брянской обл. РФ, Юрковичи, Ярьковичи, 1532, до 1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Старые Ярыловичи, Старі Яриловичі, с. Новоярыловичского с/с Репкинского р-на Черниговской обл. Украины, Яриловичи, Яриловцы, Ериловичи, 1522, с. Любечской вол.

Старый Дроков, д. Овчинского с/с Суражского р-на Брянской обл. РФ, Дроков, конец XIV в., г., до 1500 — ц. вол. Мстиславского кн-ва ВКЛ, 1500–1518 — ц. вол. Стародубского кн-ва ВКМ, с 1518 — ц. вол. Карачевского у. ВКМ

Стрешин, Стрэшын, пгт. Жлобинского р-на Гомельской обл. РБ, Стрешин, конец XIV в., г., ц. вол. ВКЛ

Струмень, Струмень, д. Коротьковского с/с Кормянского р-на Гомельской обл. РБ, Струмень, 1527, с. Чечерской вол., вер. ок. 1529–1531 — с. Гомельского или Стародубского у.

Супруново см. Рогово

Телешевичи см. Телеши

Телеши, Целяшы, д., ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Телешевичи, Телеши, 1503, до 1500 — с. Стрешинской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Тереничи, Цярэнічы, д., ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Тереничи, 1503, до 1500 — с. Стрешинской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Терешковичи, Цярэшкавічы, д., ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ, Терешковичи, 1560, с. Гомельской вол.

Тростань, д., ц. с/с Новозыбковского р-на Брянской обл. РФ, Тростынь, 1550, с. Гомельской вол.

Тростынь см. Тростань

Туришчевичи см. Турищевичи

Турищевичи, Турышчэвічы, д. Чечерского с/с Чечерского р-на Гомельской обл. РБ, Туришчевичи, 1510, с. Чечерской вол.

Уваровичи, Уваравічы, пгт. Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Уваровичи, 1503, до 1500 — с. Стрешинской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Уклеевичи см. Клеевичи

Унуковичи см. Внуковичи

Урицкое, Урыцкае (до 1925 — Волковичский Крупец), д. ц. с/с Гомельского р-на Гомельской обл. РБ. Волковичи, 1560, с. Гомельской вол.

Уть, Вуць, д., ц. с/с Добрушского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Утье, 1560, с. Гомельской вол.

Утье см. Уть

Уховичи см. Ухово

Ухово, Ухава, д. Светиловичского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Уховичи, 1537, вер. до 1500 — с. Чечерской вол., 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1537 — вер. с. Поповогорского у.

Фоевичи, снп. Челховского с/с Климовского р-на РФ, Фоевичи, 1610, с. Стародубской вол.

Халеевичи см. Старые Халеевичи

Халеевичи, снп. Староруднянского с/с Новозыбковского р-на Брянской обл. РФ, вер. Халеевичи, 1498, с. Стародубской вол.

Хальч, Хальч, д. ц. с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, Хальче, 1437, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Хальче см. Хальч

Ходимско см. Хотимск

Холмечь, Холмеч, д., ц. с/с Речицкого р-на Гомельской обл. РБ, вер. Колодчичи, 1522, с., совм. влад-е Любечской и Речицкой вол.

Холмич см. Холмечь

Хотимск, Хоцімск, д. Белодубровского с/с Костюковичского р-на Могилевской обл. РБ, Ходимско, 1527, с. Кричевской вол., вер. до 1529 — с. Олучицкой вол.

Чеботовичи, Чабатовічы, д., ц. с/с Буда-Кошелевского р-на Гомельской обл. РБ, Чоботовичи, ошиб. Гоботовичи, 1504, с. Горвольской вол., ок. 1404–151 1 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Черное, Чорнае, д. Белоболотского с/с Речицкого р-на Гомельской обл. РБ, Черный, Чорные, 1504, с. Горвольской вол., ок. 1404 –151 1 — с. Гомельского у., с ок. 1535 — с. Гомельской вол.

Черные см. Черное

Черный см. Черное

Чечерск, Чачэрск, г., ц. р-на Гомельской обл. РБ, Чечерск, Чичерск, 1159, г., ц. вол. ВКЛ

Чичерск см. Чечерск

Чоботовичи см. Чеботовичи

Шерстин, Шарсцін, ц. с/с Ветковского р-на, Шерстино, Шерстин, 1440-е, до 1500 — с. Гомельской вол. (пов.), 1500–1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Шерстино см. Шерстин

Юрковичи см. Старые Юрковичи

Юрковичи, Юркавічы, д. Шерстинского с/с Ветковского р-на Гомельской обл. РБ, вер. Юрковичи, 1532, до 1535 — с. Гомельского у., с 1535 — с. Гомельской вол.

Ярьковичи см. Старые Юрковичи

Список сокращений

АВАК — Акты, издаваемые Виленской археографической комиссией

АЗР — Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией

АЮЗР — Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией

ДДГ — Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950

МАМЮ — Документы Московского архива Министерства юстиции

НИАБ — «Пам'ять» 1527 р. Национальный исторический архив Беларуси «Пам'ять» 1527 р.//Русина О. Оверська земля у складі Великого князівства Литовського. Київ, 1998. С. 207–215

ПСРЛ — Радзивилловские акты Полное собрание русских летописей Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. VI.

РГАДА — Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки. Первая половина XVI в. М.; Варшава, 2002 Российский государственный архив древних актов

РИБ СИРИО — Русская историческая библиотека Сборник Императорского Русского Исторического общества

AGAD. Arch.P. — Archiwum Główny Aktów Dawnych. Archiwum Potockich z Radzynia

LM — Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика

Библиография

Источники

Акты Русского государства 1505–1526 гг. М., 1975.

Акты, издаваемые Виленской археографической комиссией. Т. XIII. Вильна, 1886.

Акты Литовской метрики. Т. 1. Вып. 2. 1499–1507 гг. Варшава, 1897.

Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. I. 1340–1506. СПб., 1846.

Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. II. 1506–1544. СПб., 1848.

Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. III. 1544–1587. СПб., 1848.

Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. V. 1633–1699. СПб., 1853.

Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. 1. СПб., 1863.

Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. III. СПб., 1861.

Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. IV. СПб., 1863.

Анпилогов Г.Н. Новые документы о России конца XVI — начала XVII в. М., 1967.

Атлас, состоящий из 12 окружных и 1 генеральной карты, представляющей Могилевскую губернию. Могилев, 1777.

Большой всемирный настольный атлас Маркса / Под ред. Э.Ю. Петри и Ю.М. Шокальского. СПб., 1910.

Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. СПб., 1850. 3 версты в дюйме.

Генеральный план Белицкого уезда / Генеральное межевание Могилевской губернии. 1784.

Генеральный план Рогачевского уезда / Генеральное межевание Могилевской губернии. 1784.

Генеральный штаб Красной Армии. Карты. М., 1942. Л. N-36-XXVII, N-36-XXVIII, N-36-XXXIII, N-36-XXXIV.

Географический атлас Российской империи, Царства Польского и Великого кн. Финляндского, расположенный по губерниям на двух языках / Соч. и грав.: 6-го Кл. Пядышев. СПб., 1821. № 13, 21.

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

Гомельская область. Атлас. Мн., 2006. Масштаб 1:200 000.

Документы Московского архива Министерства юстиции. Т. 1. М., 1897.

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950.

Инвентари Кричевского староства. 1670–1747 гг.//НИАБ. КМФ-5. Оп. 1. Ед. хр. 1922, 1923, 1924, 1925, 1926, 1927, 1928, 1929, 1930, 1931, 1932, 1933, 1934, 1935, 1936.

Инвентарь Гомейского староства. 1681 г.//НИАБ. Ф. 694. Оп. 7. Д. 259. Л. 1–22 об.

Инвентарь Чечерского староства. 1680 г.//НИАБ. Ф. 694. Оп. 4. Д. 888. Л. 30–30 об.

Историко-юридические материалы, извлеченные из актовых книг губерний Витебской и Могилевской, хранящихся в центральном архиве в Витебске / Под ред. Д.И. Довгялло. Вып. 28. Витебск, 1900.

Карта Могилевской губернии / Испр. и доп. А. Ильин. СПб., 1871. Масштаб: в 1 дюйме — 15 верст (1:630 000).

Карта Могилевской губернии. СПб., 1880. Масштаб: в 1 дюйме — 20 верст (1:840 000).

Литовская метрика. Отдел 1. Ч. 1. Книги записей//Русская историческая библиотека. Т. XXVII. СПб., 1910.

Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кніга 28 (1522–1552 гг.). Кніга запісаў 28 / Падрыхтоўка тэкстаў да друку і навук. апарат: В. Мянжынскі, У. Свяжынскі. Мн., 2000.

Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кніга № 30 (1480–1546 гг.). Кніга запісаў № 30 (копія канца XVI ст.) / Падрыхт. B.С. Мянжынскі. Мн., 2008.

Метрыка Вялікага княства Літоўскага: Кніга 44: Кніга запісаў 44 (1559–1566) / Падрыхт. А.І. Груша. Мн., 2001.

Ограничение Кричевского староства. 1604 г.//НИАБ. Ф. 694. Оп. 4. Ед. хр. 1155. Ч. 1. Л. 60–71.

Опись архива Посольского приказа 1626 года. Ч. 1. М., 1977. C. 34–35.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. I//Сборник Императорского Русского Исторического общества. Т. 35. СПб., 1882.

Памятники дипломатических сношений России с азиатскими народами. Т. 1//Сборник Императорского Русского Исторического общества. Т. 41. СПб., 1884.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II//Сборник Императорского Русского Исторического общества. Т. 59. СПб., 1887.

Памятники дипломатических сношений России с азиатскими народами. Т. II//Сборник Императорского Русского Исторического общества. Т. 95. СПб., 1895.

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. / Сост. Б.Н. Морозов. М.; Варшава, 1997.

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. VI. Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки. Первая половина XVI в. / Сост. М.М. Кром. М.; Варшава, 2002.

Перапіс войска Вялікага княства Літоўскага 1528 года. Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кн. 523. Кн. Публічных спраў 1. Мн., 2003.

Полное собрание русских летописей. Т. I (Лаврентьевская летопись). М., 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. II (Ипатьевская летопись). М., 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. VI. Вып. 2 (Софийская вторая летопись). М., 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. VII (Летопись по Воскресенскому списку). М., 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. VIII (Летопись по Воскресенскому списку). М., 2001.

Полное собрание русских летописей. Т. XI (Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью). М., 2000.

Полное собрание русских летописей. Т. XII (Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью). М., 2000.

Полное собрание русских летописей. Т. XV (Рогожский летописец. Тверской сборник). М., 2000.

Полное собрание русских летописей. Т. XVII (Западнорусское летописание). М., 2008.

Полное собрание русских летописей. Т. XXIII (Ермолинская летопись). М., 2004.

Полное собрание русских летописей. Т. XXV (Московский летописный свод конца XV в.). М., 2004.

Полное собрание русских летописей. Т. XXVI (Вологодско-Пермская летопись). М., 2006.

Полное собрание русских летописей. Т. XXVIII (Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г. Уваровская летопись). М.; Л., 1963.

Российской атлас, из 44 карт состоящий и на 42 наместничества империю разделяющий. СПб., 1792.

Сборник Муханова. СПб., 1866.

Спіс населенных пунктаў усходнебеларускіх губерняў у 1783–1785 гг.//Анішчанка Я.К. Генеральнае межаванне ў Беларусі. Дапаўненне да кнігі «Генеральнае межаванне ў Беларусі». Горкі; Магілёў, 2002. С.38–120.

Список населенных мест Гомельского округа. Гомель, 1927.

Список населенных мест Могилевской губернии. Могилев, 1910.

Список населенных мест Российской империи. Черниговская губерния. СПб., 1866.

Список населенных мест Черниговской губернии. Чернигов, 1924. Хроника Быховца. М., 1966.

Długosz J. Dziejów polskich ksiąg dwanaście. T. V. Ks. XII. Kraków, 1870.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 3 (1440–1498) / Parenge L. Anu/ute ir A. Baliulis. V., 1998.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 4 (1479–1491) / Parenge L. Anu/utć. V., 1994.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 5 (1427–1506) / Parenge E. Banionis. V., 1993.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 6 (1494–1506) / Parenge A. Baliulis. V., 2007.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 8 (1499–1514) / Parenge A. Baliulis ir kt. V., 1994.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 10 (1540–1541) / Parenge S. Lazutka, I. Valikonyte, S. Viskantaite-Saviseeviene, J. Karpavieiene. V., 2003.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 15 (1528–1538) / Parenge A. Dubonis. V., 2002.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 19 (1535–1537) / Parenge D. Vilimas. V., 2009.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 20 (1536–1539) / Parenge R. Ragauskiene, D. Antanavieius. V., 2009.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Кп. 224 (1522–1530): 4-oji Teismrj bylp knyga / S. Lazutka, I. Valikonyte ir kt. V., 1997.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 225 (1528–1547): 6-oji Teismp byli knyga / S. Lazutka, I. Valikonyte ir kt. V., 1995.

Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская метрика. Kn. 229 (1540–1541): 10-oji Teismp bylp knyga / Parenge S. Lazutka, I. Valikonyte, S. Viskantaite-Saviseeviene. V., 2003.

Magn Ducatus Lituaniae infuos Palatinatus et Districtus divisus deliniatus a Rever Parte Ioanne Nieprecki. Norimberga, 1749//Казлоў Л.Р. Старажытная картаграфія Беларусі. Вып. 1. Мн., 2005. С. 24–25.

Perthees de H.K. Polonia secundum legitimas proiectionis stereographicae regulas et iuxta recentissimas observationes adhibitis. MDCCLXX//"Madej J. Polonia… 1770" Karola de Pertheesa na tle osiemnastowiecznej kartografii polskiej i krajów ościennych. Warszawa, 1987.

POLONIA. Atlas map z XVI–XVIII wieku. W., 2005.

Vitoldiana. Codex privilegiorum Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1386–1430 / Zebrał i wydal J. Ochmański. Warszawa; Poznań, 1986.

Исследования, справочные издания

Аверьянов К.А. Купли Ивана Калиты. М., 2001.

Алексеев Ю.Г. Победа на Ведроше//Rossica antique 2006. Исследования и материалы. СПб., 2006.

Анішчанка Я.К. Беларусь у другой палове XVIII ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. Мн., 2002. С. 270–271. [Карта.]

Анішчанка Я.К. Генеральнае межаванне на Беларусі. Мн., 1996.

Арсеньев Ю.В. Новые данные о роде Масловых//Летопись историко-родословного общества в Москве. М., 1912. Вып. 2 (30). С. 43–67.

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952.

Без-Корнилович М.О. Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии. СПб., 1855.

Бережков Н.Г. Литовская метрика как исторический источник. Ч. 1. О первоначальном составе книг Литовской метрики по 1522 год. М.; Л., 1946.

Бычкова М.Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г.: опыт сравнительно-исторического изучения политического строя. М., 1996.

Бычкова М.Е. Состав класса феодалов России в XVI в. М., 1986.

Виноградов Л.А. Гомель. Его прошлое и настоящее. М., 1900.

Витов М.В. Историко-географические очерки Заонежья XVI–XVII вв. М., 1962.

Витов М.В. Приемы составления карт поселений XV–XVII вв. по данным писцовых и переписных книг (на примере Шунгского погоста Обонежской пятины)//Проблемы источниковедения. Вып. V. М., 1956. С. 240–245.

Витов М.В. Севернорусская топонимия XV–XVIII вв.//Вопросы языкознания. 1967. № 4. С. 75–91.

Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. VIII. Ч. 3. Могилевская губерния / Сост. Ген. штаба капитан Черницкий. СПб., 1848.

Вяроўкін-Шэлюта У. Саковічы//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Т. 2. Мн., 2007. С. 536–537.

Вяроўкін-Шэлюта У. Халецкія//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Т. 2. Мн., 2007. С. 711–712.

Галубовіч В. Дакументы па гісторыі Рэчыцкага павета ў кнігах запісаў метрыкі Вялікага княства Літоўскага за перыяд праўлення Уладзіслава IV Вазы//Трэція Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 14–15 верасня 2001 г. Мн., 2002. С. 240–253.

Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. Гомельская вобласць. Мн., 2004.

Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 2. Гомельская вобласць. Мн., 2005.

Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Горвальскай воласці Рэчыцкага павета (Паводле інвентарных апісанняў першай паловы — сярэдзіны XVIII ст.)//Чацвёртыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 18–19 верасня 2003 г.: В 2 ч. Ч. 2. Гомель, 2004. С. 64–75.

Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Стрэшынскай воласці Рэчыцкага павета (паводле інвентарных апісанняў XVI–XVIII ст.)//Пятыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 22–23 верасня 2005 г. Гомель, 2005. С. 204–214.

Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. Мн., 2008.

Голубеў В.Ф. Сельская грамада ў Беларусі XVI–XVIII стст. паводле дакументаў маёнтка Брашэвічы Віленскага каталіцкага біскупства і суседніх вёсак//Зборнік навуковых прац у гонар 70-годдзя Міхаіла Фёдаравіча Спірыдонава. Мн., 2007. С. 134–155.

Голубеў В.Ф. Сялянскае землеўладанне і землекарыстанне на Беларусі: XVI–XVIII стст. Мн., 1992.

Городские поселения в Российской империи. Т. I. СПб., 1860.

Горский А.А. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси//Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004. С. 114–190.

Готье Ю.В. Замосковный край в XVII в. Опыт исследования по истории экономического быта Московской Руси. М., 1937.

Груша А.І. Канцылярыя Вялікага княства Літоўскага. Мн., 2004.

Груша А.І. Метадычныя рэкамендацыі па публікацыі рукапісных актавых кірылічных крыніц у Беларусі (XIII–XVIII стст., перыяд Вялікага княства Літоўскага). Мн., 2003.

Грушевський М. Історія України-Руси. Т. IV. Київ, 1993.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. М., 1995.

Дегтярев А.Я. Русская деревня в XV–XVII вв. Очерки истории сельского расселения. Л., 1980.

Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии. Кн. 2. Могилев, 1884.

Довнар-Запольский М.В. Очерки по организации западно-русского крестьянства в XVI веке. Киев, 1905.

Жудро Ф.А., Сербова И.А., Довгялло Д.И. Город Гомель. Географическо-статистический очерк//Записки Северо-Западного отдела Императорского Русского географического общества. Кн. 2. Вильна, 1911. С. 293–354.

Зайцев А.К. Черниговское княжество//Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975. С. 57–117.

Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. Гомельская вобласць. Мн., 1985.

Зимин А.А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991.

Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982.

Зимин А.А. Служилые князья в Русском государстве конца XV — первой трети XVI в.//Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв.: Сб. ст. М., 1975. С. 28–56.

Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988.

Казлоў Л.Р. Беларусь у працах польскіх картографаў (XVI–XX ст.). Мн., 2004.

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. V. М., 1993.

Клепатский П.Г. Очерки по истории Киевской земли. Литовский период. Бша Церква, 2007.

Кондратьєв І.В. Лоєвська округа у ХVI ст. (до 420-річчя утворення Лоєвського староства)//Гісторыя Лоеўскай зямлі. Факты, Каментарыі: Матэрыялы міжнароднай навук. — практычнай канферэнцыі, прысвечанай 500-годдзю утварэння г.п. Лоеў (Лоеў, 20 кастрычніка 2005 г.) / Рэд. кал. С.А. Чаропка (адк. рэд.) і інш. Гомель, 2006. С. 27–30.

Кондратьєв І.В. Лоєвске староство у 1585 — середин XVII ст.//Пятыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 22–23 верасня 2005 г. Гомель, 2005. С. 195–204.

Кондратьєв І.В. Любецька волость у 1471–1480 рр.//Вісник Черніговського державного педагогічного університету. Вип. 73. Серія: Історичні науки. № 6. Чернігів, 2009. С. 110–115.

Кондратьєв І.В. Любецька волость наприкінці ХV — на початку XVI ст.//Сіверянський літопис. 2006. № 6. С. 27–37.

Кондратьєв І.В. Любецька волость у першій половині — середині ХVI ст.//Сіверянський літопис. 2008. № 1. С. 22–30.

Кондратьєв І.В. Під Литвою, Москвою та Польщею (до історії сіл Чернігівського району у XV — першій половині XVII ст.). Чернігів, 2005.

Коцебу А. Свитригайло, великий князь Литовский, или Дополнение к историям Литовской, Российской, Польской и Прусской. СПб., 1835.

Крашенинников В.В. Взгляд через столетия. Очерки истории брянского края. Тула, 1990.

Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. М., 2010.

Кром М.М. Стародубская война (1534–1537). Из истории русско-литовских отношений. М., 2008.

Кузьмин А.В. Гомельская и Жлобинская епархия//Православная энциклопедия / Под ред. Патр. Алексия II. М., 2006. Т. 12. С. 8— 12.

Кучкин В.А. Договорные грамоты московских князей XIV в.: внешнеполитические договоры. М., 2003.

Кучкин В.А. К изучению процесса централизации в Восточной Европе (Ржева и ее волости в XIV–XV вв.)//История СССР. 1984. № 6. С. 149–162.

Лазаревский А.М. Описание старой Малороссии: Материалы для истории заселения, землевладения и управления. Т. 1: Полк Стародубский. Киев, 1888.

Лебедев С.М. Гомель. Мн., 1957.

Любавский М.К. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута. М., 1892.

Макушников О.А. В поисках древнего Гомия. Гомель, 1994.

Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. Гомель, 2002.

Макушников О.А. Гомельское Поднепровье в V — середине XIII вв.: Социально-экономическое и этнокультурное развитие. Гомель, 2009.

Макушнікаў А.А. Рубяжы Гомійскай воласці ў XII–XIV ст. (спроба рэканструкцыі)//Гістарычна-археалагічны зборнік. Ч. 2. Мн., 1993. С. 42–59.

Медушевская О.М. Картографические источники XVII–XVIII вв. М., 1957.

Медушевская О.М. Картографические источники первой половины XIX в. М., 1959.

Мицик Ю. Халецкі — провідний шляхетський рід Речицького краю у XVII–XVIII ст.//Україна крізь віки: Збірник наукових праць на пошану академіка НАН України професора Валерія Смолія. К., 2010. С. 1050–1072.

Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў: Гіст. — археал. нарыс горада ад старажыт. часоў да канца XVIII ст. Мн., 2003.

Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века 1601–1608. М., 2003.

Насевіч В.Л. Гомельская воласць//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Т. 1. Мн., 2007. С. 543.

Насевіч В.Л. У складзе Вялікага княства Літоўскага//Памяць. Веткаўскі раён. Кн. 1. Мн., 1997. С. 41–46.

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование; Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. СПб., 2002.

Наумов Е.П. К истории летописного «Списка русских городов дальних и ближних»//Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 150–163.

Памяць: Брагін. р-н: Гіст. — дакум. хронікі гарадоў і р-наў Беларусі / Уклад. І.Ф. Ганжураў. Мн., 2003.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Буда-Кашалёўскага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. У.Я. Райскі. Мн., 2001.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Веткаўскага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. У.Я. Райскі. Мн., 1997.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Веткаўскага р-на. У 2 кн. Кн. 2 / Уклад. У.Я. Райскі. Мн., 1998.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Гомельскага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. М.З. Башлакоў, Т.А. Карасік. Мн., 1998.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Гомельскага р-на. У 2 кн. Кн. 2 / Уклад. М.З. Башлакоў, Т.А. Карасік. Мн., 1998.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Рагачоўскага р-на. Мн., 1994.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Рэчыцкага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. П.П. Рабянок. Мн., 1998.

Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Чачэрскага р-на / Уклад І.Я. Райскі, Я.А. Шыпенка. Мн., 2000.

Пашкова Т.И. Местное управление в Русском государстве первой половины XVI в. (наместники и волостели). М., 2000.

Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982.

Пичета В.И. Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве. М., 1958.

Раздорский А.И. Торговля Курска в XVII веке (По материалам таможенных и оброчных книг города). СПб., 2001.

Рогалев А.Ф. От Гомиюка до Гомеля: Городская старина в фактах, именах, лицах. Гомель, 2006.

Рогалев А.Ф. Родные названия: Топонимический словарь Гомья и окрестностей. Гомель, 2003.

Рогалев А.Ф. Топонимический словарь Ветковского района Гомельской области. Гомель, 2004.

Русина Е.В. Персональный состав северских князей во второй половине XIV в.//Историческая генеалогия. Екатеринбург; Париж, 1993. Вып. 2. С. 14–18.

Русина О.В. Оверська земля у складi Великого князiвства Литовського. Київ, 1998.

Семенов В.П. Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. IX. СПб., 1905.

Семенов И.П. Географическо-статистический словарь Российской империи. Т. 1. СПб., 1860.

Спиридонов М.Ф. Беларусь на карце Вялікага княства Літоўскага 1613 г.//Гістарычны альманах. Т. 8. Гародна, 2003.

Спиридонов М.Ф. Гомельская волость в 1560 г.//Тез. докл. 1-й Гомельской обл. научн. конф. по историческому краеведению (февраль 1989 г.). Гомель, 1989. С. 52–53.

Спиридонов М.Ф. Беларусь в конце XVI в.//Закрепощение крестьянства Беларуси (XV–XVI вв.). Мн., 1993. Приложение. [Карта.]

Спиридонов М.Ф. Закрепощение крестьянства Беларуси (XV–XVI вв.). Мн., 1993.

Спиридонов М.Ф. Населенные пункты Менского повета в 1567 г.//Актуальныя пытанні вывучэння і выдання Метрыкі Вялікага Княства Літоўскага: Матэрыялы міжнароднай навук. — практ. канфер. Мінск, 11–12 лістапада 2003 г. Мн., 2005. С. 159–190.

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. Мн., 2002. С. 266–267. [Карта.]

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. Мн., 2006. С. 22–23. [Карта.]

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у канцы XVI ст.//Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: У 6 т. Т. 2. Мн., 1994. С. 394–395. [Карта.]

Спірыдонаў М.Ф. Рэчыцкі павет у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. Мн., 2006. С. 42. [Карта.]

Спірыдонаў М.Ф. Сялянства ў перыяд усталявання паншчыны і прыгонніцтва//Гісторыя сялянства Беларусі: У 3 т. Т. 1. Мн., 1997. С. 47–102.

Спіс публікацый М.Ф. Спірыдонава//Зборнік навуковых прац у гонар 70-годдзя Міхаіла Фёдаравіча Спірыдонава. Мн., 2007. С. 397–429.

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 1. СПб., 1893.

Сухотин Л.М. Земельные пожалования в Московском государстве при царе Владиславе. 1610–1611 гг. М., 1911.

Танков А.А. Историческая летопись курского дворянства. Т. 1. М., 1913.

Темушев В.Н. Западная граница Великого княжества Московского к 1380 г.//Куликовская битва в истории России: Сб. ст. / Под ред. А.Н. Наумова. Тула, 2006. С. 82–109.

Темушев В.Н. К вопросу о московско-литовской границе XV в. (Владения князей Крошинских)//Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 3 (21). Сентябрь 2005. С. 102–103.

Темушев В.Н. Литовско-тверская граница (проблемы интерпретации источников)//Российские и славянские исследования: Науч. сб. Вып. 2. Мн., 2007. С. 135–142.

Темушев В.Н. Литовско-московский договор 1449 года. Раздел сфер влияния в Восточной Европе//Весці Нацыянальнай Акадэміі Навук Беларусі. Серыя гуманітарных навук. 2005. № 5. Ч. 2. С. 77–80.

Темушев В.Н. Начало складывания московско-литовской границы. Борьба за Ржевскую землю//Российские и славянские исследования: Сб. науч. статей. Вып. 1. Мн., 2004. С. 71–80.

Темушев В.Н. Река Угра — вековой страж московско-литовской границы//Новая локальная история. Вып. 2. Новая локальная история: пограничные реки и культура берегов: М-лы 2-й Международной интернет-конференции. Ставрополь, 20 мая 2004 г. Ставрополь, 2004. С. 305–318.

Темушев В.Н. Ржевский участок литовско-московской границы в конце XIV — начале XVI в.//Материалы по археологии Беларуси. № 14. Памятники эпохи железа и средневековья Беларуси. Мн., 2007. С. 241–250.

Темушев В.Н. Сведения о московско-литовском пограничье в посольских книгах времени Ивана III//Труды кафедры истории России с древнейших времен до ХХ века. СПб., 2006. С. 294–306.

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. М., 1962.

Тихомиров М.Н. «Список русских городов дальних и ближних»//Исторические записки. 1952. Т. 40. С. 214–259.

Филарет, архим. (Ф.И. Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. 5. Губ. город Чернигов. Уезды: Черниговский, Козелецкий, Суражский, Кролевецкий и Остерский. Чернигов, 1874.

Филарет, архим. (Ф.И. Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. 6. Уезды: Новгород-Северский, Сосницкий, Городницкий, Конотопский и Борзенский. Чернигов, 1874.

Филарет, архим. (Ф.И. Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. 7. Стародубский, Мглинский, Новозыбковский, Глуховский и Нежинский уезды. Чернигов, 1875.

Флоря Б.Н. Борьба московских князей за смоленские и черниговские земли во второй половине XIV в.//Проблемы исторической географии России. Вып. 1. М., 1982. С. 58–80.

Хорошкевич А.Л. Документы начала XV в. о русско-литовских отношениях//Культурные связи России и Польши XI–XX вв. М., 1998. С. 39–57.

Цемушаў В.М. Перыферыйныя княствы ў сістэме абароны ВКЛ (Вяземскае княства ў 15 ст.).//Канструкцыя і дэканструкцыя Вялікага княства Літоўскага: матэрыялы міжнар. навук. канф. Гродна, 23–25 крас. 2004 г. Мінск, 2007. С. 95–102.

Черепнин Л.В. Русская хронология. М., 1944.

Шеков А.В. Верховские княжества (Краткий очерк политической истории. XIII — середина XVI в.). Тула, 1993.

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России в XVI в. в связи с ее отношениями с Великим княжеством Литовским и Речью Посполитой: дисс… канд. истор. наук. Науч. рук. М.Н. Тихомиров. М., 1970.

Яковенко Н.М. Українська шляхта з кінця XIV — до середини XVII століття. Волинь і Центральна Україна. Київ, 2008.

Янин В.Л. Новгород и Литва. Пограничные ситуации XIII–XV веков. М., 1998.

Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim w XV i XVI wieku. Warszawa, 1887.

Halecki O. Chaleccy na Ukrainie//Miesięcznik heraldyczny. 1910. № 8–12.

Jabłonowski A. Polska XVI wieku pod wzgledem geograficzno-statystycznym. T. IX. Ziemie ruskie. Ukraina (Kijów-Bracław). Dz. 1–3. W., 1894–1897.

Kelma E. Ród Sakowiczów i jego majętności w XV i pierwszey połowie XVI wieku//Lituano-slavica Posnaniensia. Studia historica. III. Poznan, 1989. S. 155–177.

Kolankowski L. Zygmunt August, Wielki książę Litwy do r. 1548 r. Lwów, 1913.

Kuczyński S.M. Rodowód Michała Chaleckiego//Miesięcznik heraldyczny. 1934. № 1. S. 6–12; № 2. S. 17–23.

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie pod rządami Litwy//Prace Ukraińskiego institutu naukowego. T. 33. Warszawa, 1936.

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Cz. 1: Granica Moskiewska w epoce Jagiellonskiej. Lwów; Warszawa, 1922.

Pietkiewicz K. Wielkie Księstwo Litewskie pod rządami Aleksandra Jagiellończyka. Studiu nad dziejami państwa i społeczeństwa na przełomie XV i XVI wieku, Poznań, 1995.

Semkowicz W. O litewskich rodach bojarskich zbratanych ze szlachta polska w Horodle roku 1413//Lituano-slavica Posnaniensia. Studia historica. III. Poznan, 1989. S. 7–139.

Skopińska Z. Traktat 31 sierpnia 1449 roku w świetle polityki Litwy i Moskwy w latach 1440–1453//Ateneum Wileńskie. 1928. Z. 15. S. 108–150.

Slownik geograficzny królestwa Polskiego i innych krajów słowiańskich. T. III. Warszawa, 1882.

Urzędnicy Wielkiego Księstwa Litewskiego: spisy. T. 1. Województwo Wileńskie, XIV–XVIII wiek. Warszawa, 2004.

Urzędnicy Wielkiego Księstwa Litewskiego: spisy. T. 4, Ziemia smoleńska i wojewydztwo smoleńskie XIV–XVIII wiek. Warszawa, 2003.

Wierzbowski T. Vademecum. Podręcznik dla studjów archiwalnych. Lwów; Warszawa, 1926.

Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. W., 1895.

Примечания

1

Имеется в виду московско-литовский договор 1449 г., определивший сферы влияния и господства обеих сторон в русских землях (ДДГ. М.; Л., 1950. № 53. С. 160–163; LM. V., 1994. Kn. 5: (1427–1506). № 78.1. С. 131–133; № 136. С. 251–254; Skopińska Z. Traktat 31 sierpnia 1449 roku w świetle polityki Litwy I Moskwy w latach 1440–1453//Ateneum Wileńskie. 1928. Z. 15. S. 108–150; Темушев В.Н. Литовско-московский договор 1449 года. Раздел сфер влияния в Восточной Европе//Весці Нацыянальнай Акадэміі Навук Беларусі. Серыя гуманітарных навук. 2005. № 5. Ч. 2. С. 77–80). Части «древнерусского наследства» приобрели также другие государства: Королевство Польша, Королевство Венгрия, Молдавское княжество, Ливонский орден и некоторые другие. Но основная борьба развернулась между Великими княжествами Литовским и Московским.

2

Данная проблематика рассматривается, например, в работах: Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982; Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982; Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Западнорусские земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. М., 1995; Бычкова М.Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г.: опыт сравнительно-исторического изучения политического строя. М., 1996.

3

О дате захвата Гомья московскими войсками см. ниже.

4

Договор 1503 г.: «города Гомъя з волостми»; договор 1508 г.: «в город в Гомеи з волостми»; договор 1522 г.: «города Гомья съ волостми»; договор 1527 г.: «города Гомъя съ волостми»; договор 1537 г.: «города Гомя с волостьми» (Гомель уже в составе ВКЛ) (LM. Kn. 5 (1427–1506). V., 1994. № 118.13. P. 210; LM. Kn. 8 (1499–1514). V., 1994. № 80. P. 126; СИРИО. Т. 35. СПб., 1882. № 94. С. 638; СИРИО. Т. 35. № 102. С. 744; LM. Kn. 15 (1528–1538). V., 2002. № 164. P. 212).

5

Пашкова Т.И. Местное управление в Русском государстве первой половины XVI в. (наместники и волостели). М., 2000. С. 25. Мысль о прямой связи между наличием в городе наместника и уездном статусе этого населенного пункта подсказана автору М.М. Кромом.

6

Виноградов Л.А. Гомель. Его прошлое и настоящее. М., 1900. С. 13–14. Первый державца — князь Александр Андреевич Сангушко-Коширский (Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская Метрика. Kn. 19 (1535–1537) / Parengć D. Vilimas. V., 2009. № 13. Р. 66; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim. Warszawa, 1887. S. XXIX).

7

Макушников О.А. В поисках древнего Гомия. Гомель, 1994. С. 25. Публикация в Сборнике Муханова привилея князю Ивану Андреевичу Можайскому с употреблением названия города в форме «Гомель», видимо, является ошибочной. Модернизация текста — типичная ситуация для археографии XIX в. (Сборник Муханова. СПб., 1866. № 58. С. 87, 88). На это обратил внимание О.А. Макушников (Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. Гомель, 2002. С. 91. Примеч. 17).

8

Форма написания «Гомий» более характерна для древнерусского периода (Макушников О.А. В поисках древнего Гомия. С. 26).

9

Л.А. Виноградов сделал, видимо, справедливый вывод о том, что город стал называться Гомьем (Homel) «при польском владычестве, под влиянием латинского языка» (Виноградов Л.А. Гомель. С. 6).

10

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Cz. 1: Granica Moskiewska w epoce Jagiellonskiej. Lwów; Warszawa, 1922.

11

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России в XVI в. в связи с ее отношениями с Великим княжеством Литовским и Речью Посполитой: дисс… канд. истор. наук. Науч. рук. М.Н. Тихомиров. М., 1970.

12

Любавский М.К. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута. М., 1892. С. 289.

13

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie pod rządami Litwy//Prace Ukraińskiego institutu naukowego. T. 33. Warszawa, 1936; Русина О.В. Оверська земля у складi Великого князiвства Литовського. Київ, 1998.

14

Русина О.В. Оверська земля. С. 216.

15

Спірыдонаў М.Ф. Рэчыцкі павет у канцы XVI ст. 1: 2 200 000//Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: У 6 т. Мінск, 2001. Т. 6. Кн. 1. С. 181; Он же. Рэчыцкі павет у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. Мн., 2006. С. 42; Он же. Рэчыцкі павет у другой палове XVI ст.//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Т. 2. Мінск, 2006 (2-е выд.: Мінск, 2007). С. 533. См. также далеко не полный перечень карт М.Ф. Спиридонова, иллюстрирующих территорию Беларуси в XVI в.: Беларусь в конце XVI в. 1:3 000 000//Родина. 1993. № 4. С. 93; Беларусь в конце XVI в. 1:1 000 000//Закрепощение крестьянства Беларуси (XV–XVI вв.) Минск, 1993. Приложение; Беларусь у канцы XVI ст. 1: 2 578 000//Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: У 6 т. Мінск, 1994. Т. 2. С. 394–395; Беларусь у канцы XVI ст. 1: 2 578 000//Ілюстраваная храналогія гісторыі Беларусі: Ад старажытнасці да пачатку XX ст. Мінск, 1995. С. 90–91; Беларусь у другой палове XVI ст. 1:1 500 000//Нацыянальны атлас Беларусі. Мінск, 2002. С. 266–267; Беларусь у канцы XVI ст.//Беларуская энцыклапедыя: У 18 т. Т. 18. Кн. 2. Мінск, 2004. С. 158–159; Беларусь у канцы XVI ст.//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Т. 1. Мінск, 2005 (2-е выд.: Мінск, 2007). С. 16–17; Беларусь в конце XVI в.//Республика Беларусь: Энциклопедия: В 6 т. Т. 1. Минск, 2005. С. 212–213; Беларусь у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. Мн., 2006. С. 22–23.

16

Полную библиографию работ М.Ф. Спиридонова см.: Памяць стагоддзяў на карце Айчыны: Спіс публікацый М.Ф. Спірыдонава//Зборнік навуковых прац у гонар 70-годдзя Міхаіла Фёдаравіча Спірыдонава. Мн., 2007. С. 397–429.

17

Спиридонов М.Ф. Гомельская волость в 1560 г.//Тез. докл. 1-й Гомельской обл. научн. конф. по историческому краеведению (февраль 1989 г.). Гомель, 1989. С. 52–53.

18

Виноградов Л.А. Гомель. Его прошлое и настоящее.

19

Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в.

20

Макушников О.А. Гомельское Поднепровье в V — середине XIII в.: Социально-экономическое и этнокультурное развитие. Гомель, 2009.

21

Рогалев А.Ф. Родные названия: Топонимический словарь Гомеля и окрестностей. Гомель, 2003; Он же. Топонимический словарь Ветковского района Гомельской области. Гомель, 2004; Он же. От Гомиюка до Гомеля: Городская старина в фактах, именах, лицах. Гомель, 2006.

22

Долгое время Стародуб также относился к территории Украины (Малороссии).

23

Филарет, архим. (Ф.И. Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. 5. Губ. город Чернигов. Уезды: Черниговский, Козелецкий, Суражский, Кролевецкий и Остерский. Чернигов, 1874; Кн. 6. Уезды: Новгород-Северский, Сосницкий, Городницкий, Конотопский и Борзенский. Чернигов, 1874; Кн. 7. Стародубский, Мглинский, Новозыбковский, Глуховский и Нежинский уезды. Чернигов, 1873.

24

Лазаревский А.М. Описание старой Малороссии: Материалы для истории заселения, землевладения и управления. Т. 1. Полк Стародубский. Киев, 1888.

25

Jabłonowski A. Polska XVI wieku pod wzgledem geograficzno-staty-stycznym. T. IX. Ziemie rustóe. Ukrama (Kjjów-Bracław). Dz. 1–3. W., 1894–1897; Яблоновский А. Левобережная Украина в XV–XVII ст. Очерк колонизации//Киевская старина. № 4. 1896. С. 85–101; № 5. С. 249–267; № 6. С. 369–379.

26

Клепатский П.Г. Очерки по истории Киевской земли. Литовский период. Біла Церква, 2007.

27

Там же. С. 231.

28

Кондратьєв І.В. Під Литвою, Москвою та Польщею (до історії сіл Чернігівського району у XV — першій половині XVII ст.). Чернігів, 2005; Кондратьєв І.В. Любецька волость у 1471–1480 рр.//Вісник Черніговського державного педагогічного університету. Вип. 73. Серія: Історичні науки. № 6. Чернігів, 2009. С. 110–115; Кондратьєв І.В. Любецька волость наприкінці ХV — на початку XVI ст.//Сіверянський літопис. 2006. № 6. С. 27–37; Кондратьєв І.В. Любецька волость у першій половині — середині ХVI ст.//Сіверянський літопис. 2008. № 1. С. 22–30; Кондратьєв І.В. Лоєвська округа у ХVI ст. (до 420-річчя утворення Лоєвського староства)//Гісторыя Лоеўскай зямлі. Факты, Каментарыі: Матэрыялы міжнароднай навук. — практычнай канферэнцыі, прысвечанай 500-годдзю утварэння г.п. Лоеў (Лоеў, 20 кастрычніка 2005 г.) / Рэд. кал. С.А. Чаропка (адк. рэд.) і інш. Гомель, 2006. С. 27–30; Кондратьєв І.В. Лоєвске староство у 1585 — середині XVII ст.//Пятыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 22–23 верасня 2005 г. Гомель, 2005. С. 195–204.

29

В работе использовались следующие тома серии: Памяць: Брагін. р-н: Гіст. — дакум. хронікі гарадоў і р-наў Беларусі / Уклад. І.Ф. Ганжураў. Мн., 2003; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Буда-Кашалёўскага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. У.Я. Райскі. Мн., 2001; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Веткаўскага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. У.Я. Райскі. Мн., 1997; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Веткаўскага р-на. У 2 кн. Кн. 2 / Уклад. У.Я. Райскі. Мн., 1998; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Гомельскага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. М.З. Башлакоў, Т.А. Карасік. Мн., 1998; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Гомельскага р-на. У 2 кн. Кн. 2 / Уклад. М.З. Башлакоў, Т.А. Карасік. Мн., 1998; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Рагачоўскага р-на. Мн., 1994; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Рэчыцкага р-на. У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. П.П. Рабянок. Мн., 1998; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Чачэрскага р-на / Уклад І.Я. Райскі, Я.А. Шыпенка. Мн., 2000.

30

З люстрацыі Чачэрскага староства…//Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Чачэрскага р-на. С. 66–73.

31

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952. С. 518–521.

32

Приведенная часть названия карты для современного читателя может показаться тенденциозной. Однако идея перехода прав на все русские земли от Киева к Москве (и связанные с этим претензии на территории соседних государств) достаточно традиционна и корнями уходит ко времени московско-литовских конфликтов конца XV в. Взгляд на захват Россией территории ВКЛ, а затем Речи Посполитой как на «возврат» исконных русских земель господствовал в российской дореволюционной историографии и утвердился в среде советских историков. К сожалению, и в исторических исследованиях современной России можно встретить отголоски не так давно господствовавшего идеологического штампа, в соответствии с которым московско-литовские войны конца XV — первой трети XVI в. являлись шагами «в освобождении русских земель от литовского владычества» (Алексеев Ю.Г. Победа на Ведроше//Rossica antique 2006. Исследования и материалы. СПб., 2006. С. 342).

33

Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim; Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. W., 1895; Зимин А.А. Служилые князья в Русском государстве конца XV — первой трети XVI в.//Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв.: Сб. ст. М., 1975. С. 28–56; Он же. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М., 1988; Бычкова М.Е. Состав класса феодалов России в XVI в. М., 1986.

34

Кром М.М. Меж Русью и Литвой. Западнорусские земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в.; Он же. Стародубская война (1534–1537). Из истории русско-литовских отношений. М., 2008.

35

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. VI. Радзивилловские акты из собрания Российской национальной библиотеки. Первая половина XVI в. / Сост. М.М. Кром. М.; Варшава, 2002.

36

ПСРЛ. Т. II. М., 2001. Стб. 311.

37

В исследовании использовались следующие публикации посольских книг, касающиеся московско-литовских отношений и охватывающие период с конца XV до середины XVI в.: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. I//СИРИО. Т. 35. СПб., 1882; Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. II//СИРИО. Т. 59. СПб., 1887; Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. / Сост. Б.Н. Морозов. М.; Варшава, 1997.

38

О посольских книгах как источнике по изучению московско-литовской границы см.: Темушев В.Н. Сведения о московско-литовском пограничье в посольских книгах времени Ивана III//Труды кафедры истории России с древнейших времен до ХХ века. СПб., 2006. С. 294–306.

39

Границы Литовского государства с вел. кн. Московским, с показанием числа домов в пограничных селениях//МАМЮ. Т. 1. М., 1897. С. 63–67; «Пам'ять» 1527 р.//Русина О.В. Оверська земля. С. 207–215.

40

М.В. Довнар-Запольский, составитель первой публикации «Реестров» — к 1523 г. (Документы Московского архива Министерства юстиции. Т. 1. С. 63), М.К. Любавский — к 1526 г. (Любавский М.К. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого литовского статута. М., 1892. С. 288). Е.В. Русина обосновывает иную датировку — 1527 г. Весь комплекс документов назван исследовательницей «Памятью» 1527 г. (Русина О.В. Оверська земля. С. 14). Сама Е.В. Русина признает, что более распространена датировка 1526 годом. При этом она отвергает дату 1523 г. на том основании, что, по ее мнению, текст одного из реестров (а именно рославльско-мстиславской границы) вошел в состав литовско-московского договора 1526 г. (Русина О.В. Оверська земля. С. 18). Однако и в договоре 1522 г. присутствует идентичный фрагмент текста (СИРИО. Т. 35. № 102. С. 744–745). Наконец, А.А. Метельский относит время составления «Реестров» к 1522 г. (Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў: Гіст. — археал. нарыс горада ад старажыт. часоў да канца XVIII ст. Мн., 2003. С. 124). Итак, в данной работе по отношению ко всему комплексу документов будет применяться датировка 1522 г.

41

«Пам'ять» 1527 р.//Русина О.В. Оверська земля. С. 212.

42

1523 год появился в связи с неверным определением даты заключения литовско-московского перемирия.

43

«Пам'ять» 1527 р.//Русина О.В. Сіверська земля. С. 212, 213; Документы Московского архива Министерства юстиции. Т. 1. С. 67.

44

Русина О.В. Сіверська земля. С. 21.

45

«Пам'ять» 1527 р. С. 211.

46

Русина О.В. Сіверська земля. С. 17.

47

Возможно, первым датировал указанный документ 1560 годом Л.А. Виноградов (Виноградов Л.А. Гомель. С. 15). Исследователь также отметил тот факт, что сохранилась только последняя часть описания, составленного при старосте Тышкевиче (Там же).

48

АЗР. Т. V. СПб., 1853. № 16. С. 37–67; АВАК. Т. XIII. Вильна, 1886. № 100. С. 343–377.

49

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. S. 135. Prz. 235.

50

АЮЗР. Т. 1. СПб., 1863. № 142. С. 153.

51

Метрыка Вялікага княства Літоўскага: Кніга 44: Кніга запісаў 44 (1559–1566) / Падрыхт. А.І. Груша. Мн., 2001. № 91. С. 105–106.

52

Там же. С. 105. В «Реестре» действительно говорится о том, что земля Поколюбицкая с сеножатями была «на фольварок замковый зоставлено» (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 375).

53

Метрыка Вялікага княства Літоўскага: Кніга 44. С. 106.

54

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 343–344.

55

Lietuvos Valstybеs Istoruos Archyvas. F. SA. Bib. 115. Р. 253–288.

56

«Roku rysiąc sześćset cztyr…», далее пропуск (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 343).

57

Там же.

58

Буквально: на производство в течение 10 лет лесных товаров в гомельских пущах («na robienie przes dziesiec lat towarow lesnyh w Puszczach Homelskich») (НИАБ. КМФ-18. Оп. 1. Д. 119. Л. 659).

59

НИАБ. КМФ-18. Оп. 1. Д. 114. Л. 301.

60

В. Голубович приводит ссылки на два упомянутых документа, но пишет только о пожаловании права эксплуатировать гомельские пущи и леса. При этом, вопреки тексту, указывается иная дата этого события — 28 февраля 1643 г. (Галубовіч В. Дакументы па гісторыі Рэчыцкага павета ў кнігах запісаў метрыкі Вялікага княства Літоўскага за перыяд праўлення Уладзіслава IV Вазы//Трэція Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 14–15 верасня 2001 г. Мн., 2002. С. 251). Между тем «dnia XXVII msca sierpnia roku Pańskiego MDCXLVI» — это, безусловно, 27 августа 1646 г. (НИАБ. КМФ-18. Оп. 1. Д. 119. Л. 659).

61

Оно угадывается во вводной части документа, изобилующей пропусками: «extrakt <…> rewizyi zamku, miasta y włości <…> Homelskiego» (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 343).

62

Там же. С. 344.

63

Там же.

64

Спірыдонаў М.Ф. Сялянства ў перыяд усталявання паншчыны і прыгонніцтва//Гісторыя сялянства Беларусі: У 3 т. Т. 1. Мн., 1997. С. 78, 84–85.

65

Спиридонов М.Ф. Закрепощение крестьянства Беларуси (XV–XVI вв.). Мн., 1993. С. 73.

66

Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Горвальскай воласці Рэчыцкага павета (Паводле інвентарних апісанняў першай паловы-сярэдзіны XVIII ст.)//Чацвёртыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 18–19 верасня 2003 г.: В 2 ч. Ч. 2. Гомель, 2004. С. 64; Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. Мн., 2008. С. 111.

67

Пичета В.И. Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве. М., 1958. С. 243; Спірыдонаў М.Ф. Сялянства ў перыяд усталявання паншчыны і прыгонніцтва. С. 78.

68

Пичета В.И. Аграрная реформа Сигизмунда-Августа. С. 244; Спірыдонаў М.Ф. Сялянства ў перыяд усталявання паншчыны і прыгонніцтва. С. 84–85; Голубеў В.Ф. Сялянскае землеўладанне і землекарыстанне на Беларусі: XVI–XVIII стст. Мн., 1992. С. 53.

69

Список населенных мест Могилевской губернии. Могилев, 1910.

70

Список населенных мест Гомельского округа. Гомель, 1927.

71

Список населенных мест Российской империи. Черниговская губерния. СПб., 1866; Список населенных мест Черниговской губернии. Чернигов, 1924.

72

Спіс населенных пунктаў усходнебеларускіх губерняў у 1783–1785 гг.//Анішчанка Я.К. Генеральнае межаванне ў Беларусі. Дапаўненне да кнігі «Генеральнае межаванне ў Беларусі». Горкі — Магілёў, 2002. С. 38–120.

73

Обзор картографических источников XVII — первой половины XIX в. см. в следующих работах: Медушевская О.М. Картографические источники XVII–XVIII вв. М., 1957; Она же. Картографические источники первой половины XIX в. М., 1959.

74

См., например: Perthees de H.K. Polonia secundum legitimas proiectionis stereographicae regulas et iuxta recentissimas observationes adhibitis. MDCCLXX//Madej J. «Polonia. 1770» Karola de Perthóesa na tle osiemnastowiecznej kartografii polskiej i krajów ościennych. Warszawa, 1987; Carte generale de la Pologne avec tous les Etats qui en dependent dressee… par M. Rizzi Zannoni de la Societe Cosmog. de Gottingue. [po 1772]. Skala ok. 1:4 000 000//POLONIA. Atlas map z XVI–XVIII wieku. W., 2005. S. 24.

75

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. Мн., 2002. С. 266–267; Анішчанка Я.К. Беларусь у другой палове XVIII ст.//Там же. С. 270–271.

76

См., например: Magn Ducatus Lituaniae infuos Palatinatus et Districtus divisus deliniatus a Rever Parte Ioanne Nieprecki. Norimberga, 1749//Казлоў Л.Р. Старажытная картаграфія Беларусі. Вып. 1. Мн., 2005. С. 24–25.

77

Perthees de H.K. Polonia Secundum Legitimas Proiectionis stereographicae Regulas et luxta Recentissimas Observationes Adhibitis. Anno 1770, scale of ca. 1:934 000. Рукапісная карта складаецца з 48 сэкцыяў, памерам 17,8 х 23,6 см, масштаб: 1:934 000 (Казлоў Л.Р. Беларусь у працах польскіх картографаў (XVI–XX стст.). Мн., 2004. С. 53, 56). Rizzi-Zannoni A. Carte de la Pologne divide par Provinces et Palatinats et subdivisce par districts. 1772. Paris, 1772; Regni Poloniae, Magni Ducatus Lituaniae, Provinciarum Foedere et Vassallagio Illis Junctarum et Regionum Vicinarum Nova Mappa Geographica, Joanne Jacobo Kanter Bibliopola. Regiomonti 1770, ca. 1:675 000.

78

Часто назывались также губерниями, а составляющие их административно-территориальные единицы — не уездами, а поветами или округами.

79

Анішчанка Я.К. Генеральнае межаванне на Беларусі. Мн., 1996. С. 12.

80

Там же. С. 22–23.

81

Там же. С. 63–65.

82

Российской атлас, из 44 карт состоящий и на 42 наместничества империю разделяющий. СПб., 1792; Медушевская О.М. Картографические источники XVII–XVIII вв. С. 22.

83

В данном исследовании использовались, например, следующие номенклатурные листы: Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. СПб., 1850. 3 версты в дюйме. Ряд 18. Л. 9; Ряд 17. Л. 9–10; Ряд 16. Л. 10.

84

Там же. С. 65.

85

Атлас, состоящий из 12 окружных и 1 генеральной карты, представляющей Могилевскую губернию. Могилев, 1777. Л. 1–13.

86

Географический атлас Российской империи, Царства Польского и Великого кн. Финляндского, расположенный по губерниям на двух языках / Соч. и грав.: 6-го Кл. Пядышев. СПб., 1821. № 13, 21. Карты атласа были переизданы в 1824 и 1829 гг.

87

Карта Могилевской губернии / Испр. и доп. А. Ильин. СПб., 1871. Масштаб: в 1 дюйме — 15 верст (1:630 000); Карта Могилевской губернии. СПб., 1880. Масштаб: в 1 дюйме — 20 верст (1:840 000).

88

Большой всемирный настольный атлас Маркса / Под ред. Э.Ю. Петри и Ю.М. Шокальского. СПб., 1910. Л. 10. Масштаб: в 1 см — 20 км (1:2 000 000).

89

Генеральный штаб Красной Армии. Карты. М., 1942. Масштаб 1:200 000. Л. N-36-XXVII, N-36-XXVIII, N-36-XXXIII, N-36-XXXIV.

90

Гомельская область. Атлас. Мн., 2006. Масштаб 1:200 000.

91

Витов М.В. Приемы составления карт поселений XV–XVII вв. по данным писцовых и переписных книг (на примере Шунгского погоста Обонежской пятины)//Проблемы источниковедения. Вып. V. М., 1956. С. 240–245.

92

Витов М.В. Историко-географические очерки Заонежья XVI–XVII вв. М., 1962; Он же. Севернорусская топонимия XV–XVIII вв.//Вопросы языкознания. 1967. № 4. С. 75–91.

93

Дегтярев А.Я. Русская деревня в XV–XVII вв. Очерки истории сельского расселения. Л., 1980. С. 125, 128–129.

94

Готье Ю.В. Замосковный край в XVII в. Опыт исследования по истории экономического быта Московской Руси. М., 1937. С. 574 и карта.

95

О датировке первой московско-литовской пограничной войны см.: Цемушаў В.М. «Вайна пад час міру». Першая памежная вайна ВКЛ з Масквою (1486–1494)//Беларускі гістарычны агляд. Мінск, 2008. Т. 15. Сшыткі 1/2. С. 15–19.

96

О городке Серенске как совместном московско-литовском владении имеется уникальное известие в посольских книгах конца XV в. Литовские послы выразили желание восстановить ситуацию, которая существовала в середине XIV в.: «…как было при Олгерде; ино половина Серенска была великого князя, а половина к Литве» (СИРИО. Т. 35. № 24. С. 120).

97

Текст их не сохранился и неизвестен. Договор Семена Ивановича с Ольгердом был заключен в 1352 г. Тогда «князь де великии Семен Иванович, не оставя Олгордова слова, мир взял, а послы отпустил с миром» (ПСРЛ. Т. XV. М., 2000. Стб. 60–61). О существовании другого московско-литовского договора середины XIV в. прямо свидетельствует опись архива Посольского приказа 1627 г.: «Тетратка, а в ней писаны списки с докончальные грамоты великого князя Ивана Ивановича с великим князем Ольгердом и з братом ево со князем Кестутьем; да тут же против того и Ольгердова грамота докончалная к великому князю Ивану Ивановичу, а которого года, и того не написано» (Опись архива Посольского приказа 1626 года. Ч. 1. М., 1977. С. 33. Анализ судьбы тетрадки с 12 московско-литовскими и литовско-московскими договорами XIV в., а также уточнение даты составления описи архива Посольского приказа после пожара в мае 1626 г. см.: Кучкин В.А. Договорные грамоты московских князей XIV в.: внешнеполитические договоры. М., 2003. С. 119–120, 119. Примеч. 3). Очевидно, грамота относилась к периоду между 1353 и 1359 гг. — в это время московским князем был Иван Иванович Красный. О распространении московского влияния в середине XIV в. на Смоленское и Черниговское княжества см.: Флоря Б.Н. Борьба московских князей за смоленские и черниговские земли во второй половине XIV в.//Проблемы исторической географии России. Вып. 1. Формирование государственной территории России. М., 1982. С. 65–67.

98

СИРИО. Т. 35. № 24. С. 114–115.

99

СИРИО. Т. 35. № 24. С. 115.

100

Флоря Б.Н. Борьба московских князей за смоленские и черниговские земли во второй половине XIV в.//Проблемы исторической географии России. Вып. 1. М., 1982. С. 61–65.

101

Опись архива Посольского приказа 1626 года. С. 34–35. Сохранился только один литовско-московский договор 1372 г. (ДДГ. № 6. С. 21–22; Кучкин В.А. Договорные грамоты московских князей XIV в. С. 119–120).

102

Темушев В.Н. Западная граница Великого княжества Московского к 1380 г.//Куликовская битва в истории России: Сб. ст. / Под ред. А.Н. Наумова. Тула, 2006. С. 82–109.

103

Дата 4 сентября указана в самой грамоте. А.Л. Хорошкевич, нашедшая и опубликовавшая неизвестные до этого документы, сделала вывод о заключении договора именно в 1407 г. Это хорошо согласуется с летописными данными. В Воскресенской летописи сообщается, что в «Спасов день» (1, 6 или 16 августа) московское войско вышло против Витовта, сожгло город Дмитровец на р. Угре и возле Вязьмы встретилось с силами Витовта. «И ту вземши пєрємиріє разыдошяся». Следом в летописи, под датой 14 сентября, идет рассказ о смерти князя Юрия Святославича Смоленского (ПСРЛ. Т. VIII. М., 2001. С. 81; Хорошкевич А.Л. Документы начала XV в. о русско-литовских отношениях//Культурные связи России и Польши XI–XX вв. М., 1998. С. 47, 51).

104

Хорошкевич А.Л. Документы начала XV в. С. 39–47. На с. 51–52 приведена сохранившаяся часть договора 1407 г.

105

ПСРЛ. Т. XVII. М., 2008. Стб. 520; Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. V. М., 1993. С. 106.

106

Темушев В.Н. Река Угра — вековой страж московско-литовской границы//Новая локальная история. Вып. 2. Новая локальная история: пограничные реки и культура берегов: Материалы второй Международной интернет-конференции. Ставрополь, 20 мая 2004 г. Ставрополь, 2004. С. 306–307; Темушев В.Н. Западная граница Великого княжества Московского к 1380 г. С. 96.

107

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 6.

108

Там же. С. 9.

109

Любавский М.К. Областное деление. Вкладыш.

110

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. Cz. 1: Granica Moskiewska w epoce Jagiellonskiej. S. 81.

111

ДДГ. № 83. С. 330.

112

Там же. С. 329.

113

СИРИО. Т. 35. № 24. С. 119.

114

ДДГ. № 53. С. 160–163; LM. Kn. 5. № 78.1. С. 131–133; № 136. С. 251–254.

115

Таково тогдашнее название города Ржев, присутствующее в источниках рассматриваемого времени.

116

О перипетиях борьбы за Ржеву см.: Кучкин В.А. К изучению процесса централизации в Восточной Европе (Ржева и ее волости в XIV–XV вв.)//История СССР. 1984. № 6. С. 149–162; Горский А.А. Московские «примыслы» конца XIII–XV в. вне Северо-Восточной Руси//Средневековая Русь. Вып. 5. М., 2004. С. 138–143; Темушев В.Н. Начало складывания московско-литовской границы. Борьба за Ржевскую землю//Российские и славянские исследования: Сб. науч. ст. Вып. 1. Мн., 2004. С. 71–80.

117

Прочитана в Москве 23 июля 1489 г., написана 30 мая того же года (СИРИО. Т. 35. № 8. С. 34).

118

ДДГ. № 77. С. 290–293.

119

Подробно о Ржевском участке московско-литовской границы см.: Темушев В.Н. Ржевский участок литовско-московской границы в конце XIV — начале XVI в.//Материалы по археологии Беларуси. № 14. Памятники эпохи железа и средневековья Беларуси. Мн., 2007. С. 241–250.

120

По договору 1449 г. за Великим княжеством Литовским еще сохранялось определенное влияние на новгородские земли. Примерно с 1326 г. (Янин В.Л. Новгород и Литва. Пограничные ситуации XIII–XV веков. М., 1998. С. 57) существовало так называемое «чернокунство» — территория, с которой выплачивалась дань двум сторонам — Великому княжеству Литовскому и Великому Новгороду (Пусторжевская, Луцкая земли, Холмский погост, волости Велила, Морева и др., Березовский погост). («А которыи волости или оброки потягнули Новгородские к Литве зъдавна, и мне, кн(я)зю Василью великому, в то не въступатисе по давному». ДДГ. № 53. С. 162).

121

Не нужно путать хлепеньский Рогачев с одноименным белорусским городом, как это делали в XIX в. (Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии. Кн. 2. Могилев, 1884. С. 94).

122

СИРИО. Т. 35. С. 6.

123

Турье — Турьев духовной грамоты Ивана III. Находился, вероятно, в районе р. Туреи. Судилов — Сулидов духовной Ивана III; отождествляется с современным Судимовым. Шательша — Шатешь духовной Ивана III; современная Шатеша на р. Воре (Любавский М.К. Областное деление. С. 283; ДДГ. № 89. С. 355).

124

О крупных литовских земельных владениях на границе с Великим княжеством Московским см.: Цемушаў В.М. Перыферыйныя княствы ў сістэме абароны ВКЛ (Вяземскае княства ў 15 ст.).//Канструкцыя і дэканструкцыя Вялікага княства Літоўскага: матэрыялы міжнар. навук. канф., Гродна, 23–25 крас. 2004 г. Мінск, 2007. С. 95–102; Темушев В.Н. К вопросу о московско-литовской границе XV в. (Владения князей Крошинских)//Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 3 (21). 2005. Сентябрь. С. 102–103.

125

Договор 1427 г.: ДДГ. № 23. С. 62–63; LM. Kn. 5. № 140. С. 257. Договор 1449 г.: ДДГ. № 83. С. 329; LM. Kn. 5. № 141. С. 259; № 78.2. Р. 134. Подробно о литовско-тверской границе см.: Темушев В.Н. Литовско-тверская граница (проблемы интерпретации источников)//Российские и славянские исследования: науч. сб. Вып. 2. Мн., 2007. С. 135–142.

126

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 144.

127

Много раз правленный список текста договорной грамоты Ивана III с князем Андреем Васильевичем первоначально не содержал никакого пожалования великого князя своему удельному брату. Но в последнем варианте грамоты появилась формулировка: «…и что яз, князь велики, пожаловал тобя…», в которой сначала было прибавление к уделу князя Андрея «Колуги», потом переправленной на Можайск (ДДГ. № 70. С. 248).

128

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. М., 1962. С. 106, 121, 346.

129

СИРИО. Т. 35. № 1. С. 3; № 2. С. 6; № 18. С. 74.

130

СИРИО. Т. 35. № 2. С. 6.

131

О Вяземском княжестве см.: Цемушаў В.М. Перыферыйныя княствы ў сістэме абароны ВКЛ (Вяземскае княства ў 15 ст.). С. 95–102.

132

ДДГ. № 83. С. 330.

133

Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 91–92.

134

Мосальские князья по статусу находились ниже удельных князей и представляли собой обычных вотчинников на положении служилого провинциального боярства. Бычкова М.Е. Состав класса феодалов России в XVI в. С. 47, 50; Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 18, 50–53, 54, 84.

135

В грамоте 1494 г. говорится о том, что за Великим княжеством Литовским остался Опаков по Угру (ДДГ. № 83. С. 330). Значит, можно сделать вывод о том, что у города была территория и за Угрой, которая теперь отходила к Москве.

136

ДДГ. №. 83. С. 330.

137

СИРИО. Т. 35. № 24. С. 115.

138

АЗР. Т. I. 1340–1506. СПб., 1846. № 41. С. 55–56.

139

Там же. № 48. С. 61.

140

ДДГ. № 50. С. 149–150.

141

LM. Kn. 3 (1440–1498). V., 1998. P. 37.

142

LM. Kn. 3. P. 37.

143

АЗР. Т. I. № 48. С. 61.

144

АЗР. Т. I. № 57. С. 70; LM. V., 1998. Kn. 3 (1440–1498). P. 39.

145

Там же.

146

СИРИО. Т. 35. С. 136.

147

АЗР. Т. I. № 57. С. 70; LM. Kn. 3. P. 39.

148

СИРИО. Т. 35. № 24. С. 136.

149

Шеков А.В. Верховские княжества (Краткий очерк политической истории. XIII — середина XVI вв.). Тула, 1993. С. 41–42, 46.

150

СИРИО. Т. 35. № 24. С. 136.

151

Там же. № 1. С. 3; № 6. С. 20; № 8. С. 36.

152

СИРИО. Т. 35. № 24. С. 136, 137.

153

Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 78–79.

154

СИРИО. Т. 35. С. 136.

155

Русина О.В. Сіверська земля. С. 107.

156

СИРИО. Т. 35. № 8. С. 35.

157

СИРИО. Т. 35. № 8. С. 39.

158

ДДГ. №. 83. С. 330.

159

Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 91–92.

160

Любавский М.К. Областное деление. С. 51–52.

161

Там же. С. 286–287.

162

СИРИО. Т. 35. С. 118; Любавский М.К. Областное деление. С. 280.

163

СИРИО. Т. 35. № 12. С. 47–48.

164

Любавский М.К. Областное деление. С. 283.

165

LM. Kn. 3. P. 47.

166

ПСРЛ. Т. XXVIII. М.; Л., 1963. С. 157; СИРИО. Т. 35. № 24. С. 137.

167

ДДГ. №. 83. С. 330.

168

Там же.

169

Любавский М.К. Областное деление. С. 278.

170

СИРИО. Т. 35. № 28. С. 152.

171

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 4–10.

172

ПСРЛ. Т. XII. М., 2000. С. 252.

173

СИРИО. Т. 35. № 75. С. 396.

174

Дорогобуж уже имел историю обособленного существования в качестве удела в составе ВКЛ. После 1440 г. город был пожалован великим князем Казимиром на правах вотчины троцкому воеводе Яну Гаштольду (LM. Kn. 3. С. 46).

175

СИРИО. Т. 35. № 75. С. 400.

176

ПСРЛ. Т. II. Стб. 311.

177

Зайцев А.К. Черниговское княжество//Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975. С. 104, 110; Макушников О.А. В поисках древнего Гомия. С. 29; Он же. Рубяжы Гомійскай воласці ў XII–XIV ст. (спроба рэканструкцыі)//Гістарычна-археалагічны зборнік. Ч. 2. Мн., 1993. С. 43 и др. А.Н. Насонов, вопреки указанию О.А. Макушникова, не упоминает о Гомийской волости (Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Историко-географическое исследование; Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. СПб., 2002).

178

ПСРЛ. Т. I. М., 2001. Стб. 83–84; Т. II. Стб. 71.

179

Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 37; Крашенинников В.В. Взгляд через столетия. Очерки истории брянского края. Тула, 1990. С. 17.

180

Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 38–40.

181

Крашенинников В.В. Взгляд через столетия. Очерки истории брянского края. Тула, 1990. С. 17.

182

ПСРЛ. Т. VII. М., 2001. С. 240; Тихомиров М.Н. «Список русских городов дальних и ближних»//Исторические записки. 1952. Т. 40. С. 224, 229. Составлен «Список» был: по мнению М.Н. Тихомирова — между 1387 и 1392 гг., по мнению Е.П. Наумова — между 1394 и 1396 гг., по мнению В.Л. Янина — между 1375 и 1381 гг., по мнению К.А. Аверьянова, он являлся выжимкой из документа, составленного около 1375 г. (Наумов Е.П. К истории летописного «Списка русских городов дальних и ближних»//Летописи и хроники. 1973 г. М., 1974. С. 155; Янин В.Л. Новгород и Литва: пограничные ситуации XIII–XV веков. С. 67; Аверьянов К.А. Купли Ивана Калиты. М., 2001. С. 186).

183

ПСРЛ. Т. XVII (Западнорусские летописи). М., 2008. Стб. 171. См. также: Там же. Стб. 279, 328, 390.

184

Там же. Стб. 171.

185

Vitoldiana. Codex privilegiorum Vitoldi Magni Ducis Lithuaniae 1386–1430 / Zebrał i wydał J.Ochmański. Warszawa-Poznań, 1986. № 7. S. 12.

186

Коцебу А. Свитригайло, великий князь Литовский, или Дополнение к историям Литовской, Российской, Польской и Прусской. СПб., 1835. Прибавления. С. 8.

187

Указанный документ, помещенный в IV Книге записей Метрики ВКЛ, публиковался неоднократно: АЗР. Т. I. С. 101–102; Литовская метрика. Отдел 1. Ч. 1. Книги записей//РИБ. Т. XXVII. СПб., 1910. № 62. Стб. 373–375; LM. Kn. 4 (1479–1491). V., 1994. № 62. Р. 109–110.

188

LM. Кн. 4. № 62. Р. 109. Энциклопедическое издание «Гарады і вёскі Беларусі» ошибочно присуждает село Волосовичи князю Можайскому (Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 2. Гомельская вобласць. Мн., 2005. С. 481). Впрочем, и проведенное там отождествление гомельских Волосовичей грамоты 1483 г. с одноименным селом Речицкого района Гомельской области также сомнительно (См.: Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 90. Примеч. 3).

189

Андрей Сакович — староста трокский (1433–1440 гг.), наместник смоленский (1440 г.) и полоцкий (1444–1453 гг.), трокский воевода (1458–1465 гг.) (Boniecki A. Poczet rodów. S. 290; Semkowicz W. O litewskich rodach bojarskich zbratanych ze szlachta polska w Horodle roku 1413//Lituano-slavica Posnaniensia. Studia historica. III. Poznan, 1989. S. 115–116; Urzędnicy Wielkiego Księstwa Litewskiego: spisy. T. 4, Ziemia smoleńska i wojewydztwo smoleńskie XIV–XVIII wiek Warszawa, 2003. S. 49; Вяроўкін-Шэлюта У. Саковічы//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. Т. 2. С. 536).

190

LM. Кн. 4. № 62. Р. 109.

191

По словам летописца, после смерти Витовта в Вильне «княжив великии князь Швитригаило 2 годы без дву месяцеи» (ПСРЛ. Т. XXXV. М., 2004. С. 76). За этот короткий период правления Свидригайло не сохранилось ни одного пожалования или упоминания о пожаловании этого князя.

192

Русина О.В. Оверська земля. С. 113–114. В феврале 1436 г. в письме тевтонскому магистру Свидригайло признавался, что утратил Смоленск и Стародуб, но последний был вскоре возвращен (Коцебу А. Указ. соч. С. 221). С.М. Кучиньский считал, что Свидригайло был вытеснен из Чернигово-Северских земель на рубеже 1438–1439 гг. (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 228).

193

Фраза самого Свидригайло из письма магистру Тевтонского ордена 1446 г. (Коцебу А. Свитригайло, великий князь Литовский. С. 233).

194

Бережков Н.Г. Литовская метрика как исторический источник. Ч. 1. О первоначальном составе книг Литовской метрики по 1522 год. М.; Л., 1946. С. 140.

195

LM. Kn. 3. С. 29.

196

11-й индикт приходится на год между 1 сентября 1447 — 31 августа 1448 г., но в тексте названа определяющая дата — 21 мая. Следующие 11-е индикты выпадают на годы, выходящие за пределы 1455, а именно последним определяется хронологический рубеж основной массы записей данной III книги Метрики (Бережков Н.Г. Литовская метрика как исторический источник. С. 74–76).

197

К самой этой дате в тексте Метрики есть еще приписка: «Лета 6960. П(и)сан у Вилни» (LM. Кн. 3. С. 29). Откуда появился еще и 1452 г. — неясно.

198

ПСРЛ. Т. XXXV. С. 266.

199

Там же.

200

Там же. С. 268. Время ухода московских служилых людей из ВКЛ необходимо сопоставлять с действиями их противников — князей Дмитрия Юрьевича Шемяки и Ивана Андреевича Можайского. Дело в том, что по ходу движения заговорщиков из ВКЛ к ним прибегали гонцы с известиями о перемещениях Шемяки и Можайского. Прибытие Василия Ярославича в Елну соответствовало стоянию в Волоке Ламском войск, возглавляемых Шемякой. Происходило это на протяжении всего Филиппова поста (с 15 ноября по 25 декабря) (см.: Зимин А.А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. М., 1991. С. 119).

201

Утверждение о том, что только в 1449 г. князь Василий Ярославич оставил свои владения, высказанное О.А. Макушниковым вслед за В.Л. Носевичем (Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 80; Насевіч В.Л. У складзе Вялікага княства Літоўскага//Памяць. Веткаўскі раён. Кн. 1. Мн., 1997. С. 45), ни на чем не основано. Московские гости уехали с территории ВКЛ уже в конце 1446 г. Об этом прямо пишет летописец, когда замечает о событиях осени 1446 г.: «Князь же Василеи Ярославич со всеми бояры и съ всеми людьми и з женами и з детми поидоша изо Мъстиславля, а изъ Дебряньска князь Семенъ да Басенок, тако же съ всем» (ПСРЛ. Т. XXXV. С. 268).

202

Свидригайло получил Гомель вдобавок к Луцку и всей Волыни (Грушевський М. Історія України-Руси. Т. IV. Київ, 1993. С. 234). Представляется, что это произошло уже после того, как из Гомеля ушли московские владельцы, так как в противном случае в начале 1446 г. город пришлось бы у Свидригайло отнимать.

203

Długosz J. Dziejów polskich ksiąg dwanaście. T. V. Ks. XII. Kraków, 1870. S. 96.

204

LM. Kn. 3. С. 29.

205

Деятельность писаря Логвина относится к 40-м гг. XV в. (Груша А.І. Канцылярыя Вялікага княства Літоўскага. Мн., 2004. С. 142).

206

Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Księstwie Litewskim. S. 47; Urzędnicy Wielkiego Księstwa Litewskiego: spisy. T. 1. Województwo Wileńskie, XIV–XVIII wiek Warszawa, 2004. S. 192. О смерти Довгирда см.: Хроника Быховца. М., 1966. С. 97.

207

Kuczyński S.M. Rodowód Michała Chaleckiego//Miesięcznik heraldyczny. 1934. № 1. S. 10; Он же. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 366–367. Вопреки утверждению В.Л. Носевича, Гарман Радивонович не имеет отношения к Халецким, а тем более не является их родоначальником (Насевіч В.Л. У складзе Вялікага княства Літоўскага. С. 45; Он же. Гомельская воласць//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Т. 1. Мн., 2007. С. 543). Характерно, что во 2-м томе упомянутой энциклопедии родоначальником Халецких называется Павел Мишкович, получивший от Свидригайло вместо Сновска имение Хальч (Вяроўкін-Шэлюта У. Халецкія//Вялікае княства Літоўскае: Энцыклапедыя. У 2 т. Т. 2. Мн., 2007. С. 711).

208

О роде Халецких см.: Halecki O. Chaleccy na Ukrainie//Miesięcznik heraldyczny. 1910. № 8–12; Kuczyński S.M. Rodowód Michała Chaleckiego//Miesięcznik heraldyczny. 1934. № 1. S. 6–12; № 2. S. 17–23; Яковенко Н.М. Українська шляхта з кінця XIV — до середини XVII століття. Волинь i Центральна Україна. Київ, 2008. С. 179–185; Мицик Ю. Халецкі — провідний шляхетський рід Речицького краю у XVII–XVIII ст.//Україна крізь віки: Збірник наукових праць на пошану академіка НАН України професора Валерія Смолія. К., 2010. С. 1050–1072.

209

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 367.

210

Писарь Иван Кушлейко работал в великокняжеской канцелярии между 1440 и 1460 гг. (Груша А.І. Канцылярыя Вялікага княства Літоўскага. С. 142).

211

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 228.

212

В.Л. Носевич в «Книге Памяти Ветковского района» почему-то перепутал некоторые пожалования. За подписью Довгирда отдавалось не Шерстино, а Пресно, и не двор, а село (Насевіч В.Л. У складзе Вялікага княства Літоўскага. С. 45). Датировки пожалований также вызывают сомнение. Однако все они без критики были приняты О.А. Макушниковым.

213

Уже в самом начале 1445 г. (с Крещения) воевода князь Федор Долголдов с Юрием (Юшкой) Драницей сидели в осаде в Нижнем Новгороде «Новом», обороняясь от хана Улу-Мухаммеда (ПСРЛ. T. XXIII. М., 2004. С. 151; Зимин А.А. Витязь на распутье. С. 102).

214

«…Князь велики со Тфери поиде на Углечь… и туто убиша подъ городомъ пана Юшку Драницю» (ПСРЛ. Т. XXIII. С. 154) или «Убиенъ же бысть тогда под градом Литвин, храбрыи человекъ Юшко Драница» (ПСРЛ. Т. XXVI. М., 2006. С. 207).

215

Датой всех гомельских пожалований Книги данин 1440–1455 гг. С.М. Кучиньский называет 1440–1448 гг. (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 228).

216

LM. Kn. 3. Р. 51.

217

LM. Kn. 3. Р. 69. Датировать приобретение Бумонта 1442 годом в связи с тем, что к большой части записей, предпоследней из которых является рассматриваемая, стоит условный заголовок «[1442] 11.07», конечно же, нельзя.

218

LM. Kn. 3. Р. 43.

219

В специальной работе, посвященной роду Саковичей, Е. Кельма, ссылаясь на А. Бонецкого, утверждает, что Андрей Сакович получил три гомельских села до 1432 г. Затем, якобы развивая мнение того же А. Бонецкого, исследовательница помещает села около границы Минского повета (Даниловичи), в Вилейском повете (Дуровичи) и в Борисовском повете (Волосовичи) (Kelma E. Ród Sakowiczów i jego majętności w XV i pierwszey połowie XVI wieku//Lituano-slavica Posnaniensia. Studia historica. III. Poznan, 1989. S. 164, 170, 174). При этом было не только проигнорировано прямое указание источников на гомельскую принадлежность всех трех сел, но и некорректно использован авторитет А. Бонецкого. Историк вовсе не писал о получении Саковичем трех сел до 1432 г. и не помещал их в Вилейском повете, как заявила Е. Кельма (Boniecki A. Poczet rodów. S. 291).

220

Древность Новоселок (селище эпохи Киевской Руси), Хальча (городище и селище эпохи Киевской Руси), Шерстина (два селища эпохи Киевской Руси) подтверждается археологическими данными (Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. Гомельская вобласць. Мн., 1985. С. 123, 129; Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 225, 252, 254).

221

Гомельская область. Атлас. C. 9.

222

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 751.

223

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 375.

224

Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 90. Примеч. 3.

225

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 375. Волотово принадлежало тем же боярам Ивану и Нечаю Хомирову. Не Волотово, а близкое по названию Волово можно увидеть на карте-трехверстке 1860 г. к северовостоку от Гомеля (Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 18. Л. 9). В 1974 г. деревня Волотова была включена в городскую черту (Рогалев А.Ф. От Гомиюка до Гомья. С. 191). Сейчас на ее месте окраина города Гомеля, обозначенная на карте как Старая Волотова (Гомельская область. Атлас. С. 36).

226

АЗР. Т. V. № 16. С. 65.

227

Видимо, редактор 13-го тома актов Виленской археографической комиссии неправильно прочитал название боярского села, смежного с Юрковичами и Новоселками, и принял его за Волковичи, тоже упоминавшиеся в документе, но находившиеся довольно далеко от якобы соседних с ним сел (у р. Узы, правого притока Сожа) (АЮЗР. Т. 1. № 142. С. 153; АВАК. Т. XIII. № 100. С. 363). В настоящее время Волковичи носят название Урицкое (Рогалев А.Ф. Родные названия. С. 25–26; Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. Гомельская вобласць. Мн., 2004. С. 315). Следует признать, что редактор 5-го тома «Актов, относящихся к истории Западной России» — протоиерей Иоанн Григорович — был более внимателен при работе с текстом «Реестра».

228

В дальнейшем будет использоваться именно такая форма написания названия этого села.

229

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 375.

230

НИАБ. Ф. 694. Оп. 7. Д. 259. Л. 12 об.

231

Белицкой округ//Атлас, состоящий из 12 окружных и 1 генеральной карты.

232

Генерального плана Белицкого уезда часть 2-я / Генеральное межевание Могилевской губернии. 1784.

233

Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 18. Л. 9.

234

Гомельская область. Атлас. С. 17, 36.

235

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 371.

236

Радзивилловские акты. № 18. С. 71. Датировка данного документа принадлежит М.М. Крому.

237

Переправа у деревни Большие Немки существовала и в середине XIX в. (Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. VIII. Ч. 3. Могилевская губерния / Сост. Ген. штаба капитан Черницкий. СПб., 1848. С. 32).

238

Там же.

239

См., например: Рэспубліка Беларусь. Аглядна-тапаграфічная карта. Маштаб 1:500 000. Мн., 2003.

240

О древности Немковичей свидетельствует факт наличия городища в 1 км на юг от деревни (Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. Гомельская вобласць. С. 121; Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 212).

241

Об этом свидетельствуют, например, данные посольских книг (СИРИО. Т. 35. № 102. С. 751–752).

242

Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 366.

243

«Пам'ять» 1527 р. С. 211.

244

АВАК. Т. XIII. Вильна, 1886. № 100. С. 362. В то время Чернигов принадлежал Москве.

245

Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 19. Л. 9.

246

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 364, 370, 371, 376.

247

Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. VIII. Ч. 3. С. 38. Деревня Кунторовка существует и в настоящее время в 4 км к юго-западу от Новоселок, недалеко от р. Сож (Гомельская область. Атлас. С. 17).

248

На берегу этой речки возникло село Белица (современная Старая Белица), ставшее в конце XVIII в. городом — центром уезда. Упоминаемая в «Реестре» 1560 г. граница «Белицкое», возможно, свидетельствует о существовании населенного пункта с подобным названием (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 370).

249

АЗР. Т. II. № 48. С. 59–60. О том, что бортные угодья относились к селу Терешковичи, узнаем из «Реестра» 1560 г. (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 355).

250

Рогалев А.Ф. От Гомиюка до Гомеля. С. 138.

251

ПСРЛ. Т. XXV. С. 273.

252

АЗР. Т. 1. № 139. С. 163; Сборник Муханова. № 58. С. 87–88.

253

АЗР. Т. 1. № 139. С. 163.

254

Сборник Муханова. № 20. С. 22; LM. Кн. 3. № 4. С. 69. А.Л. Хорошкевич опубликовала сохранившуюся в копии XIX в. грамоту короля Казимира к брянским жителям о передаче Брянска в вотчину князю Ивану Можайскому, датировав ее 1446 г. (Хорошкевич А.Л. Документы начала XV в. С. 54–55).

255

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 243; Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 62.

256

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 243. Князь Андрей Иванович, видимо, умер вскоре после того, как в 1486 г. у него был отобран Брянск (Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 62). Ю. Вольф датой гибели князя Андрея от отравы называет 1487 г. (Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy. S. 262).

257

С.М. Кучиньский считал, что Гомелем князья Андрей и Семен сначала управляли совместно. Однако после того, как князь Андрей лишился Брянска и всякой власти на Северщине, весь Гомель достался Семену (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 243–244).

258

АЗР. Т. 1. № 139. С. 163, 164; LM. Kn. 6. V., 2007. № 156–157. P. 129.

259

Сборник Муханова. № 58. С. 87–88.

260

Официальная московская точка зрения о причине отъезда в Москву ряда пограничных литовских князей («пришла на них великаа нужа о греческом законе») подвергается сомнению исследователями (Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М., 1982. С. 183–184; Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 96–97).

261

«Апреля же, прислали къ великому князю Ивану Васильевичу государю всеа Русш бити челомъ князь Семенъ княжь Ивановъ сынъ Андреевича Можайского да князь Василей княжь Ивановъ сынъ Дмитреевича Шемякинъ, что на нихъ пришла великаа нужа о Греческомъ законе, и государь бы ихъ пожаловалъ, взялъ къ себе и съ вотчинами» (ПСРЛ. Т. VIII. С. 239). См. также: ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. М., 2001. Стб. 362; Т. XII. С. 252; Т. XXVI. С. 293; Т. XXVIII. М.; Л., 1963. С. 333.

262

«И послал (великий князь Иван III. — В. Т.) втайне к князю Семену Ивановичу Бельскому и к князю Семену Ивановичу Можайскому, и к князю Василию Ивановичу Шемячичу, чтобы они с городами и волостями отступились от зятя его великого князя Александра, и со всем с тем служили бы ему, а к тому еще обещал им многие свои города и волости. И такое соглашение сделали и присягнули, что им с помощью его воевать с Великим княжеством Литовским непрестанно, а которые города и волости они у Литвы заберут, то им все держать» (Хроника Быховца. С. 110).

263

ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 362; Т. VIII. С. 239; Т. XII. С. 252; T. XXVI. С. 293; Т. XXVIII. С. 334.

264

СИРИО. Т. 41. СПб., 1884. № 65. С. 318; № 67. С. 327; № 70. С. 344–345. Любечем на Днепре до этого владел недавно бежавший из московских пределов князь Василий Михайлович Верейский (РИБ. Т. XXVII. № 79. Стб. 390; LM. Kn. 4. № 79. Р. 116 (пожалование 2 октября 1483 г.); № 209. Стб. 754–757 (подтверждение 18 апреля 1499 г.). Правда, существует вероятность, что под Любечем подразумевалось другое поселение — Любча, находившаяся у р. Неман рядом с другими пожалованиями князю Верейскому (Койданово, Уса, Рубежевичи, Воложин и др.). Любча в источниках часто называлась Любечем (РИБ. Т. XXVII. № 219. Стб. 773–775; Акты Литовской метрики. Т. 1. Вып. 2. 1499–1507 гг. Варшава, 1897. № 516. С. 45–46).

265

СИРИО. Т. 41. № 65. С. 318.

266

Там же. № 67. С. 327–328.

267

ПСРЛ. Т. VI. Вып. 2. Стб. 362; Т. VIII. С. 239; Т. XII. С. 252; Т. XXVIII. С. 333; Разрядная книга 1475–1605 гг. / Сост. Н.Г. Савич. Т. 1. Ч. 1. М., 1977. С. 57.

268

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 1. С. 57.

269

Там же. С. 63–64.

270

Там же. С. 64.

271

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 242; Любавский М.К. Областное деление. С. 136, 290. Князь Михаил Иванович Жеславский (Жославский) получил от короля Александра города Мстиславль и Мглин совсем недавно — 19 мая 1499 г. (АЗР. Т. I. № 172. С. 196–197; Любавский М.К. Областное деление. С. 14). При этом мстиславские города Попова Гора и Дроков перешли под управление великокняжеских наместников, то есть, по терминологии того времени, «спали на короля» (Любавский М.К. Областное деление. С. 14, 137). М.К. Любавский считал, что и Хотимль принадлежал Мстиславскому княжеству. Историк ошибочно отождествлял его с местечком Хотимск на р. Беседи Климовичского уезда (в настоящее время — поселок городского типа, районный центр Могилевской области Беларуси) (Там же. С. 136, 137).

272

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 196.

273

«…Да волости на Угре, Товарков, Конопнарь, и иныя волости по Угре, что были даны (великим князем Василием III. — В. Т.) князю Василью Шемечичу да князю Василью Стародубскому» (ДДГ. № 104. С. 440).

274

Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России. С. 138; Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 98. А.А. Зимин ссылался на неопубликованную работу В.Д. Назарова.

275

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 7. Л. 279; АЗР. Т. II. № 62. С. 79.

276

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 7. Л. 379; АЗР. Т. II. № 74. С. 96.

277

«А князь Семен княж Иванов сын Андреевича приехал с городы: с Черниговым, с Стародубом, да с Гомьем, да с Любичем» (СИРИО. Т. 41. № 65. С. 318).

278

Зимин А.А. Служилые князья в Русском государстве. С. 42.

279

Датой смерти князя Семена указывают обычно около 1505 г. (см., например: Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. W., 1895. S. 262), однако, вероятно, он умер незадолго до заключения московско-литовского мирного договора 8 октября 1508 г. В московских действиях по захвату ряда речицких сел в 1508 г. литовская сторона обвиняла именно своего «зрядчика» князя Можайского (НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 7. Л. 325).

280

Князья, продолжавшие в ВКЛ именоваться Можайскими, снова вернувшись в подчинение Москве, обычно стали называться Стародубскими (Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy. S. 262).

281

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 141.

282

Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России. С. 141.

283

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 140.

284

СИРИО. Т. 95. СПб., 1895. С. 555.

285

Там же. С. 554.

286

Зимин А.А. Служилые князья в Русском государстве. С. 44; Он же. Формирование боярской аристократии в России. С. 138. По мнению В.Д. Назарова, князь Василий Семенович, не имевший мужского потомства, умер в конце 1517 — самом начале 1518 г. (Акты Русского государства 1505–1526 гг. М., 1975. С. 317).

287

Пашкова Т.И. Местное управление в Русском государстве. С. 137.

288

LM. Kn. 5. № 118.13. Р. 209–212.

289

«…Мы, Алексанъдръ, Божъею м(и)л(о)стью, корол полскии и великии княз литовъскии, рускии, княжа пруское, жомоитскии и иныхъ, целовалъ есми крестъ к тобе, брату своему и тстю Иоанну, Божъею м(и)л(о)стью, г(о)с(по)д(а)ру всея Руси и великому князю володимерскому, и московъскому, и новгородскому, и псковъскому, и тферъскому, и югоръскому, и пермъскому, и болгаръскому…» (LM. Кн. 5. № 118.13. С. 211).

290

С литовской стороны называются только те города, которые считались «русскими» и на которые в связи с этим мог претендовать «государь всея Руси».

291

СИРИО. Т. 35. № 75. С. 395.

292

Pietkiewicz К. Wielkie Księstwo Litewskie pod rządami Aleksandra Jagiellończyka. Studiu nad dziejami państwa i społeczeństwa na przełomie XV i XVI wieku, Poznań, 1995. S. 60.

293

LM. Kn. 3. P. 46. Ян Гаштольд до 1440 г. был смоленским наместником (старостой) (Urzędnicy Wielkiego Księstwa Litewskiego: spisy. T. 4. S. 49).

294

Urzędnicy Wielkiego Księstwa Litewskiego: spisy. T. 4. S. 7, 55.

295

Согласно «Реестру черниговских границ» Сновеск и Хоробор являлись самыми крупными населенными пунктами в регионе (50 и 100 домов, соответственно) («Пам'ять» 1527 р. С. 208). Сновск в свое время являлся одним из важнейших центров Черниговского княжества (Зайцев А.К. Черниговское княжество. С. 68–69, 80).

296

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства. С. 519. Эту ошибку заметила Н.Б. Шеламанова (Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 80).

297

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 751–752.

298

Там же.

299

В 1 км на восток от современного села выявлены городище, курганный могильник и селище, которые свидетельствуют о древности заселения данной территории (Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. Гомельская вобласць. С. 115–116; Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 187).

300

На карте М.Ф. Спиридонова село Кошелево показано именно на месте современного районного центра, города Буда-Кошелево (Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. Мн., 2002. С. 267). Населенный пункт Буда известен с 1824 г., и только во второй половине XIX в. его название приобрело современное звучание (Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 121). Возможно, на предприятие по выработке поташа (буду) были привлечены выходцы из соседнего села, откуда и появилось двойное название, но отождествлять древнее село Кошелево со сравнительно новым поселением, конечно же, нельзя.

301

За 0,5 км к северу от современного села, видимо у самого берега р. Липы, выявлено городище, некогда укрепленное валом и рвом (Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. Гомельская вобласць. С. 112; Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 152).

302

Все перечисленные села (Уваровичи, Телешы, Тереничи, Кошалево, Марозовичы, Липиничи) наблюдаем на планах Генерального межевания (Генерального плана Белицкого уезда часть 1-я//Генеральное межевание Могилевской губернии. 1784; Генерального плана Рогачевского уезда часть 3-я//Генеральное межевание Могилевской губернии. 1784).

303

На Генеральном плане Рогачевского уезда указаны: деревня Себровичи недалеко от правого берега р. Сож и село Себровичи на одном из левых притоков Сожа (Генерального плана Рогачевского уезда часть 5-я//Генеральное межевание Могилевской губернии. 1784).

304

Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 2. С. 512.

305

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 88; Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 504, 508 и карта.

306

В перемирной грамоте 1522 г. Лапичи, видимо, ошибочно названы Липичами (СИРИО. Т. 35. № 94. С. 638).

307

Историко-юридические материалы, извлеченные из актовых книг губерний Витебской и Могилевской, хранящихся в центральном архиве в Витебске / Под ред. Д.И. Довгялло. Вып. 28. Витебск, 1900. С. 20, 21, 71.

308

Там же. С. 37.

309

Там же.

310

З люстрацыі Чачэрскага староства…//Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Чачэрскага р-на. С. 66–73.

311

СИРИО. Т. 35. № 109. С. 838; № 110. С. 843.

312

Село Палесье на карте Генерального межевания (Генерального плана Рогачевского уезда часть 5-я).

313

СИРИО. Т. 59. СПб., 1887. № 6. С. 105.

314

Там же; LM. Kn. 15 (1528–1538). V., 2002. № 164. С. 211.

315

По руслу р. Сож от устья р. Липы до устья р. Беседи проводит границу Гомельской волости и С.М. Кучиньский (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 87).

316

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 752.

317

Характерно, что сразу после захватов 1500 г. в инструкциях московским послам, направляющимся в Крым, было указано на необходимость ориентировать крымского хана на походы вглубь ВКЛ (к Турову, Пинску, Менску), минуя левобережье Днепра («чтобы не ходили воевати по сей стороне Днепра к Путивлю, и к Чернигову, и к Рылску, и к Новому городку к Северскому, и к Стародубу, и к Гомью, и к Любечу, к Трубецку, и ко Дбрянску, и ко Мченску» (СИРИО. Т. 41. № 67. С. 327). То же повторено в 1501 и 1503 гг. (Там же. № 70. С. 343; № 71. С. 350; № 92. С. 494). Московская сторона уже частично владела левой стороной Днепра (район Любеча) и, очевидно, планировала завладеть остальными районами к востоку от этой реки (Рославль, Пропойск, Мстиславль и даже Смоленск). Отсюда стремление Ивана III обезопасить от крымских набегов зону своих интересов.

318

СИРИО. Т. 35. № 80. С. 469.

319

Там же. № 84. С. 495.

320

Там же. № 84. С. 495–496.

321

Там же. № 84. С. 496. Около Бобовичей выявлены городище и селище эпохи Киевской Руси (Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. Гомельская вобласць. С. 134; Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 264).

322

Гомельская область. Атлас. С. 25–26.

323

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 362, 355.

324

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 752. Так же считал и С.М. Кучиньский (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 87).

325

«Пам'ять» 1527 р. С. 207.

326

Возможно, это село (так же как и Гореск) в середине XVI в. уже считалось стародубским. В «Списке обидных дел», составленном в 1550 г. московской стороной, звучит жалоба на грабеж и захват «в Боровичех» бортей стародубского городового приказчика (СИРИО. Т. 59. № 21. С. 345).

327

Е.В. Русина предложила даже назвать «Реестр границ черниговских» «Реестром сел черниговских» (Русина О.В. Тверська земля. С. 16).

328

Кондратьєв І.В. Під Литвою, Москвою та Польщею. С. 18; Он же. Любецька волость у першій половині — середині XVI ст. С. 24–25.

329

«Пам'ять» 1527 р. С. 209, 211. В 3-й книге судебных дел Литовской метрики село Яриловичи упоминается как гомельское (Любавский М.К. Областное деление. С. 37). Однако С.М. Кучиньский предположил, что там идет речь не о Яриловичах, а о гомельских Рыловичах (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 85).

330

На карте М.Ф. Спиридонова, очевидно, ошибочно Яриловичи обозначены на месте современных Новых Яриловичей (Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267). Та же ошибка обнаруживается на отдельной карте Речицкого повета (Спірыдонаў М.Ф. Рэчыцкі павет у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. Мн., 2006. С. 42).

331

«Пам'ять» 1527 р. С. 209, 211. Имелся в виду, конечно, ез — перегорода реки для ловли рыбы, а не лес, как предполагал С.М. Кучиньский (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. Prz. 319. S. 85).

332

Вне зависимости от того, какая миля использовалась (русская, польская или немецкая), расстояние в 3 мили приблизительно равно 20–25 км. С.М. Кучиньский, вслед за Я. Натансоном-Леским, называет 20–22 км (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 86).

333

«Пам'ять» 1527 р. С. 209.

334

Вир — географический термин, означающий омут, водоворот; ручей с быстрым течением; источник, родник (Рогалев А.Ф. Топонимический словарь Ветковского района Гомельской области. С. 37).

335

Любеч в 1516–1542 гг. принадлежал пану Альберту Гаштольду (Русина О.В. Оверська земля. С. 17).

336

«Пам'ять» 1527 р. С. 211, 215. Примеч. 11; LM. Kn. 10 (1540–1541) / Parengć S. Lazutka, I. Valikonytc, S. Viskantaitc-Saviscevienc, J. Karpavicienc. V., 2003. № 191. Р. 120; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim. S. 313; Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. S. 456–457.

337

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 353, 354.

338

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267; Он же. Рэчыцкі павет у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. С. 42. Польский исследователь Колянковский поставил Марковичи в нижнем течении р. Уть (Kolankowski L. Zygmunt August, Wielki książę Litwy do r. 1548 r. Lwów, 1913. Tab. IV. Granica Litwy z Moskwą). Но такая локализация не подтверждается никакими данными.

339

После смерти князя Ивана Сенского его вдову (княжну Фенну Семеновну Полозовну) взял в жены князь Дмитр Романович Видиницкий-Любецкий (lM. Kn. 10. № 191. Р. 120; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim. S. 313; Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy. S. 457).

340

LM. Kn. 10. № 191. Р. 120; LM. Kn. 229 (1540–1541). V., 2003. № 191. Р. 120–122.

341

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267; Он же. Рэчыцкі павет у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. С. 42; Он же. Беларусь на карце Вялікага княства Літоўскага 1613 г.//Гістарычны альманах. Т. 8. Гародна, 2003. С. 32 и карта на С. 12.

342

К такому же выводу пришел С.М. Кучиньский (Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 86).

343

Кондратьев И. Лоєвске староство у 1585 — середиш XVII ст.//Пятыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 22–23 верасня 2005 г. Гомель, 2005. С. 200, 201.

344

«Пам'ять» 1527 р. С. 209.

345

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 353.

346

Лазаревский А. Описание старой Малороссии: Материалы для истории заселения, землевладения и управления. Киев, 1888. Т. 1. Полк Стародубский. С. 105.

347

«Пам'ять» 1527 р. С. 209.

348

АЗР. Т. V. № 16. С. 37–67; АВАК. Т. XIII. № 100. С. 343–377.

349

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 499.

350

Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. S. 135. Prz. 235–237.

351

Демьяновичи и Березцы (Демияновичи и Бересцы) — это одно село (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 346).

352

Это современное село Старые Бобовичи у правого берега р. Ипуть. Новые Бобовичи были заселены только в первой половине XVII в. (Лазаревский А. Описание старой Малороссии. С. 389–390).

353

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 347.

354

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 505–506. А. Лазаревский указал на село Микуличи, которое, вместе с находившимся рядом селом Засуха (Старая Тростань), запустело в конце XVI или в начале XVII в. При этом село Старая Тростань было возобновлено около 1640 г. (Лазаревский А. Описание старой Малороссии. С. 418). Архимандрит Филарет, заметив в Рыловицком приходе деревню Николаевка, также посчитал ее московским селом Микулицы 1560 г. (Филарет, архим. (Ф.И. Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. 7. Чернигов, 1875. С. 235). Правда, археологические данные не подтверждают принятую локализацию. Микуличи известны с 1550 г. Тогда людьми гомельского наместника это село было разграблено (СИРИО. Т. 59. № 21. С. 346).

355

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 507.

356

НИАБ. Ф. 694. Оп. 7. Д. 823. Л. 1–2. Два письма королей Владислава IV и Яна Казимира относятся к 1642 и 1650 гг.

357

АЗР. Т. 1. № 134. II. С. 154.

358

Филарет, архим. (Ф.И. Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. 7. Чернигов, 1875. С. 33; Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 506.

359

Радзивилловские акты. № 18. С. 71.

360

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 349.

361

АЗР. Т. V. № 16. С. 41; АВАК. Т. XIII. № 100. С. 349.

362

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 349. В оригинале документа написано «perenowski», при этом вторая буква «e» явно исправляет другую букву, вполне вероятно, «u» (Lietuvos Valstybеs Istoruos Archyvas. F. SA. Bib. 115. Р. 259).

363

Рогалев А.Ф. От Гомиюка до Гомеля. С. 81. В документе совершенно ясно написано «mitkowskoie» (Lietuvos Valstybеs Istoruos Archyvas. F. SA. Bib. 115. Р. 259).

364

Там же. С. 354.

365

Возможно, о пограничном характере Марковичей свидетельствует древний земляной вал, располагающийся возле села. Местные жители находили в нем копья, щиты, остатки обмундирования воинов (Рогалев А.Ф. Родные названия. С. 83).

366

Там же. № 100. С. 354; АЗР. Т. V. № 16. С. 46.

367

Генеральный штаб Красной Армии. Карты. М., 1942. Л. N-36-XXXIII.

368

Село Старые Терешковичи на карте Генерального межевания указаны у самого устья р. Уть. Чуть ниже по течению Сожа стоит село Терешковичи, а еще ниже почти у устья речки Терехи — деревня Терюха (Генерального плана Белицкого уезда часть 2-я).

369

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 355.

370

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 361. Возможно, речь идет о разных Севруках, и тогда отказ Н.Б. Шеламановой от признания локализации села с таким названием возле Гомеля (а такой населенный пункт существует там до настоящего времени) не совсем верен (Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 505).

371

Из этих водоемов озеро Глуща (Глушец) может быть найдено на современной карте.

372

Согласно «Реестру» 1560 г. любечские земли (села Исаковичи) встречались с гомельскими южнее, в районе леса Охабища (Охибища, Охибы), той его части, которая принадлежала селу Марковичи (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 354). В связи с этим можно предположить, что ниже Исаковичей по течению р. Днепр левую сторону этой реки вплоть до устья Сожа занимали только любечские земли. Следовательно, искать выход гомельской территории к Днепру (о его существовании знаем из «Реестров» 1522 г.) следует выше (севернее) Исаковичей. Впрочем, для данного региона характерна чересполосица владений и никаких уверенных выводов делать нельзя.

373

Вероятно, около села Дятловичи у берега р. Сож (в районе старого русла) находилась древняя пристань. В XIX в. местные крестьяне находили здесь остатки речных судов (Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 312).

374

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 356.

375

«Пам'ять» 1527 р. С. 209, 211.

376

Там же. С. 209.

377

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 356. Между реками Сож и Днепр, там, где расстояние между ними всего около 8 км, на современной карте можно заметить деревню Орел. Однако сомнительно, что она имеет отношение к Орлову гнезду.

378

Там же. С. 354.

379

Там же. С. 357.

380

Там же. С. 358.

381

Там же. С. 359.

382

Там же. С. 360.

383

Архимандрит Филарет считал Фоевичи старинным поселением, возникшим не позже 1500 г. (Филарет, архим. (Ф.И. Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. 7. Чернигов, 1875. С. 237).

384

Там же. С. 361. На карте Генерального межевания — Северюки (Генерального плана Белицкого уезда часть 3-я). Название села произведено от коллективного прозвища жителей Северщины, что может служить еще одним доказательством принадлежности Гомельской земли к этому историко-географическому региону (Рогалев А.Ф. Родные названия. С. 120–121).

385

Там же.

386

Лазаревский А. Описание старой Малороссии. С. 423.

387

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 362.

388

Рядом с Рыловичами есть еще одно село Бобовичи, но в 1560 г. оно являлось московским, а описание границ гомельского села Бобовичи определенно фиксирует его у р. Узы (Ужи) недалеко от правого берега р. Сож.

389

Среди тех бояр, которые «держат тое сельцо Слободское», Тимох Тешко не назван (АВАК. Т. XIiI. № 100. С. 362). Впрочем, Тимох Тешко владел не частью самого села, а только его бортными угодьями.

390

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 359.

391

Лазаревский А. Описание старой Малороссии. С. 438.

392

Провести часть гомельской границы по линии современной границы Республики Беларусь, как это сделал М.Ф. Спиридонов для второй половины XVI в., для конца XV — первой половины XVI в. не позволяет практически полное отсутствие информации источников.

393

Kuczyński S.M. Ziemie czernihowsko-siewierskie. S. 87.

394

Лазаревский А. Описание старой Малороссии. С. 324. В данном случае А. Лазаревский писал о р. Ипуть в районе города Мглина.

395

Военно-статистическое обозрение Российской империи. Т. VIII. Ч. 3. С. 6, 9–10.

396

Там же. С. 36.

397

Рогалев А.Ф. Топонимический словарь Ветковского района. С. 25, 26.

398

Там же. С. 35.

399

Там же. С. 82. Если данное воспоминание имеет под собой основание, то оно свидетельствует о границе России с Речью Посполитой, возможно сильно изменившейся после территориальных трансформаций XVII века.

400

Там же. С. 150–151. Опять же эта межа-граница могла относиться к иному времени. Село Столбун (Столбынь) согласно «Инвентарю Чечерского староства» 1704 г. относилось к Чечерскому староству (Историко-юридические материалы. С. 3, 18–19). Среди волостных сел того же староства в Инвентаре 1680 г. Столбун не упоминается (НИАБ. Ф. 694. Оп. 4. Д. 888. Л. 30–30 об.). Возможно, чечерская территория распространилась на болотистые земли левобережья Беседи только на рубеже XVII–XVIII вв.

401

СИРИО. Т. 35. № 84. С. 495–496.

402

Там же. № 101. С. 728.

403

Там же. № 101. С. 728–729.

404

Там же. № 105. С. 789–790.

405

Там же. № 109. С. 838; LM. Kn. 5. № 99. С. 133–134.

406

Семен Полозович был речицким державцей в 1522–1532 гг. (LM. Kn. 224 (1522–1530). V., 1997. № 383. P. 319; LM. Kn. 15. № 13. Р. 60; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim. S. XXXVIII, 251, 252).

407

Князь Федор Михайлович Вишневский (Вишневецкий) являлся чечерским и пропойским державцей (старостой) в 1524–1533 гг. (LM. Kn. 224 (1522–1530). № 374. P. 311; LM. Kn. 225 (1528–1547). V., 1995. № 86. Р. 73; 116. Р. 91; № 253. Р. 182; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim. S. XXVII, XXXVII, 368; Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy. S. 553–554).

408

СИРИО. Т. 35. № 112. С. 861.

409

Кром М.М. Стародубская война. С. 5 и др.

410

Там же. С. 139.

411

Уже весной 1536 г. началось восстановление крепости Стародуба (Там же. С. 142).

412

Видимо, впервые центр волости Олучичи упоминается в «листе безмытном», выданном 4 марта 1488 г. менскому мещанину Луке Терешковичу. В документе между Рогачевом и Стрешином назван Лучин (LM. Kn. 4 (1479–1491). № 138. Р. 146).

413

СИРИО. Т. 35. № 109. С. 838.

414

Там же. № 100. С. 708–709.

415

Там же. № 6. С. 102.

416

Упомянуто в 1527 г. (СИРИО. Т. 35. № 102. С. 751).

417

LM. Kn. 5. № 118.13. P. 210; LM. Kn. 8. № 80. P. 126.

418

LM. Kn. 15. № 164. P. 211.

419

Там же. № 164. P. 212.

420

Отмечен уже на карте Могилевского наместничества 1786 г. (Атлас Российской империи, состоящий из 45 карт. СПб., 1792. Могилевское наместничество).

421

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 504, 508. В связи с неверной локализацией Лапичей Н.Б. Шеламанова даже обосновывает существование клина вглубь Гомельской территории.

422

СИРИО. Т. 35. № 80. С. 469.

423

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 1. СПб., 1893. Стб. 821; Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1. М., 1995. С. 517.

424

СИРИО. Т. 35. № 84. С. 495.

425

Там же.

426

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 7. Л. 325.

427

Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. W., 1895. S. 262.

428

LM. Kn. 8. № 80. P. 126.

429

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 7. Л. 354.

430

В 1511 г. фигурируют как речицкие села Засуев, Гоботовичи, Калскевичи, Бацуни и Чорные (СиРИО. Т. 35. № 84. С. 495). Их названия, безусловно, искажены.

431

Н.Б. Шеламанова не смогла обнаружить села Засовье и Буцони (Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 502).

432

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 365, 376. Села Чоботовичи, Засовье, Кольскевичи и Черные принадлежали панам Василию и Андрею Халецким, род которых владел гомельскими землями уже с первой половины XV в.

433

Генерального плана Белицкого уезда часть 1-я//Генеральное межевание Могилевской гбернии. 1784; Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 18. Л. 9.

434

Упомянуто в 1526 г. (СИРИО. Т. 35. № 102. С. 752).

435

LM. Kn. 10 (1540–1541) / Parenge S. Lazutka, I. Valikonytc, S. Viskantaitc-Saviscevienc, J. Karpavicienc. V., 2003. № 191. Р. 121.

436

Там же. Р. 122.

437

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 752. Горвольские села: Буцуничи, Чобот, Засовье, Бокиниш, Корскевичи, Чорные; речицкие села: Батковичи, Кисловичи, Левошевичи. Среди «заходов» Речицы названы Борхов и Гиреев, которые, очевидно, соответствуют Боркам и Агиреву.

438

СИРИО. Т. 35. № 105. С. 789–790.

439

LM. Kn. 15. № 177. С. 227.

440

Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. Мн., 2008. С. 252.

441

Там же.

442

В «Реестре» 1560 г. не было также упомянуто село Дуровичи, которое находилось на правой стороне р. Липы. Вернулось ли оно в состав Чечерской волости и передвинулась ли в связи с этим ее граница южнее р. Липы — неизвестно.

443

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства. С. 520–521.

444

LM. Kn. 8. № 537. С. 387–388.

445

Там же. С. 387. Костя Пишчикович получал также право на владение островом Бардыжем, который можно связать с речкой Бердыжкой и д. Бердыж у правого берега р. Сож, южнее Чечерска.

446

LM. Kn. 5. № 118.13. P. 210; LM. Kn. 8. № 80. P. 126.

447

Находятся рядом с правым берегом р. Сож, южнее Чечерска (Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267).

448

С 1924 г. деревня Голодная (Голодное) стала называться Новоивановкой. В начале XX в. бытовали оба названия (Рогалев А.Ф. Топонимический словарь Ветковского района. С. 48, 107).

449

Историко-юридические материалы. С. 18.

450

Рогачевской округ//Атлас, состоящий из 12 окружных и 1 генеральной карты; Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 17. Л. 9. В Инвентарях Чечерского староства конца XVII — первой четверти XVIII в. Оношковичи не упоминаются. На карте Генерального межевания — околица Оношки (Генерального плана Рогачевского уезда часть 5-я).

451

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 751.

452

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 103, 105.

453

Там же. № 6. С. 102 и др.

454

На юго-восточной окраине деревни выявлены городище и селище эпохи Киевской Руси (Збор помнікаў гісторыі і культуры Беларусі. Гомельская вобласць. С. 122; Гарады і вёскі Беларусі: Энцыклапедыя. Кн. 1. С. 217; Рогалев А.Ф. Топонимический словарь Ветковского района. С. 49).

455

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 105.

456

LM. Kn. 15. № 164. P. 211, 212.

457

LM. Kn. 5. № 118.13. P. 209.

458

Там же. № 118.13. P. 210.

459

LM. Kn. 8. № 80. P. 125.

460

Там же. № 80. P. 126.

461

АЗР. Т. II. 1506–1544. СПб., 1848. № 120. С. 148.

462

Там же. № 120. С. 149.

463

LM. Kn. 15. № 156. P. 200.

464

Там же. № 156. С. 199.

465

Там же. № 164. P. 212.

466

Там же. № 164. P. 211.

467

СИРИО. Т. 59. № 7. С. 126; № 10. С. 190; № 18. С. 302; № 27. С. 408; № 32. С. 511.

468

НИАБ. Ф. 694. Оп. 4. Д. 888. Л. 30–30 об.

469

Ограничение земель с. Речка в Инвентарях 1704 и 1726 гг. подтверждает точность локализации (Историко-юридические материалы. С. 21, 74).

470

На карте 1777 г. Хлусы отмечены на правом берегу р. Беседь южнее Светиловичей почти на месте д. Железники (Рогачевской округ//Атлас, состоящий из 12 окружных и 1 генеральной карты).

471

Инвентарь Чечерского староства 1704 года//Историко-юридические материалы. С. 3, 19–20.

472

Там же. С. 3, 18–19.

473

Инвентарь Чечерского староства 1704 года//Историко-юридические материалы. С. 36.

474

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у канцы XVI ст.//Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: У 6 т. Т. 2. Мн., 1994. С. 394–395. Переиздана также в «Атласе гісторыі Беларусі», являющимся приложением к 6-томной «Энцыклапедыі гісторыі Беларусі» (Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. С. 22–23). К монографии М.Ф. Спиридонова «Закрепощение крестьянства Беларуси», изданной в 1993 г., приложена карта, на которой район между Сожем и Беседью также отнесен к московской стороне, но населенных пунктов там не обозначено (Спиридонов М.Ф. Беларусь в конце XVI в.//Закрепощение крестьянства Беларуси (XV–XVI вв.). Мн., 1993. Приложение).

475

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. С. 23. На отдельной карте Речицкого повета замечаем рассматриваемый регион в составе Великого княжества Литовского, что выдает общую несогласованность между собой карт Атласа (Спірыдонаў М.Ф. Рэчыцкі павет у канцы XVI ст.//Атлас гісторыі Беларусі ад старажытнасці да нашых дзён. С. 42).

476

Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267.

477

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 751.

478

Там же. № 109. С. 838; LM. Kn. 15. № 99. С. 133–134.

479

СИРИО. Т. 35. № 109. С. 838; LM. Kn. 15. № 99. С. 134.

480

17 декабря 1531 г. к королю Сигизмунду было отправлено аналогичное, но дополненное послание, в котором было изменено написание Ярьковичей на Юрковичи (СИРИО. Т. 35. № 110. С. 843).

481

До 1974 г. в Сивенском сельсовете Ветковского района Гомельской области существовал поселок Ореховка. Известен он и в начале XX в. (Рогалев А.Ф. Топонимический словарь Ветковского района. С. 111). Находился восточнее Сивинки, северо-западнее Демьянок и Березок. Однако расположение Ореховки очень отдалено от возможного места Ореховичей.

482

В перечне 1531 г. названы как Полешане, так и Полесье (СИРИО. Т. 35. № 109. С. 838; № 110. С. 843).

483

СИРИО. Т. 35. № 105. С. 789.

484

Там же.

485

Жалобы поступили весной 1531, осенью 1532, зимой 1534 гг. (СИРИО. Т. 35. № 109. С. 838; № 112. С. 861, 866).

486

Там же. № 112. С. 861, 866.

487

Осуществлявший нападения князь Федор Вишневецкий (Вишневский) был чечерским и пропойским державцей в 1524–1533 гг. (Перапіс войска Вялікага княства Літоўскага 1528 года. Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кн. 523. Кн. Публічных спраў 1. Мн., 2003. С. 149. Л. 201; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim. S. 368; Wolff J. Kniaziowie litewsko-ruscy. S. 553).

488

СИРИО. Т. 35. № 112. С. 861; LM. Kn. 15. № 177. С. 227.

489

Радзивилловские акты. № 18. С. 71.

490

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 752.

491

Радзивилловские акты. № 18. С. 71.

492

LM. Kn. 15. № 99. С. 134.

493

«А ныне на сей земле Федор Вишневской прислал своих людей в наших детей боярских поместья в гомейские, в Левино да в Ондрейцово Масловых» (СИРИО. Т. 35. № 103. С. 767).

494

Известно три рода Масловых: 1) потомков Александра Маслова, выехавшего из ВКЛ к рязанскому князю Олегу Ивановичу; 2) потомков Анцыфора Маслова, также прибывших из ВКЛ в 1519 г. к великому князю Василию III и 3) потомства рославльского сына боярского Константина Федоровича Маслова, жившего в начале XVII в. (Арсеньев Ю.В. Новые данные о роде Масловых//Летопись историко-родословного общества в Москве. М., 1912. Вып. 2 (30). С. 43). Вероятно, представители именно второго рода (сыновья Анцыфора?) получили в поместье пограничные московские земли, хотя упоминание Левы и Ондрейца Масловых относится к 1528 г.

495

В XVI в. известно два рода Крюковых, не связанных близкими родственными отношениями (Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России. С. 217, 230). В опубликованном М.Е. Бучковой «Синодике по убиенных во брани» упомянут дворянин московский Микита Крюков (Бычкова М.Е. Состав класса феодалов России. С. 188, 181). В начале XVII в. известны дети боярские Крюковы в Белгородском, Тульском и Курском уездах (Танков А.А. Историческая летопись курского дворянства. Т. 1. М., 1913; Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века. 1601–1608. М., 2003; Раздорский А.И. Торговля Курска в XVII веке (По материалам таможенных и оброчных книг города). СПб., 2001. С. 673).

496

В источниках волость называется по-разному: Олучичи, Лучичи, Лучитцкая, Олучитцкая и т. д.

497

Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў: Гіст. — археал. нарыс горада ад старажыт. часоў да канца XVIII ст. Мн., 2003. С. 123. Как показал А.А. Метельский, окончательно Олучичи были подчинены Кричеву 17 марта 1529 г., когда король Сигизмунд передал волость под управление кричевского державцы князя Василия Семеновича Жилинского (Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 123). Впрочем, и в дальнейшем Олучичи выделялись в составе Кричевской волости или староства.

498

«Ограничение» сохранилось в качестве включенного акта в гродские книги Мстиславского воеводства середины XVIII в. (НИАБ. Ф. 694. Оп. 4. Ед. хр. 1155. Ч. 1. Л. 60–71). Документ повторен четыре раза с разной степенью сокращения и редакции.

499

НИАБ. КМФ-5. Оп. 1. Ед. хр. 1922 (1671 г.), 1923 (1673 г.), 1924 (1670 г.), 1925 (1679 г.), 1926 (1682 г.), 1927 (1693 г.), 1928 (1694 г.), 1929 (1709 г.), 1930 (1712, 1713, 1714 гг.), 1931 (1720 г.), 1932 (1723 г.), 1933 (1723 г.), 1934 (1727 г.), 1935 (1727 г.), 1936 (1747 г.).

500

«Пам'ять» 1527 р. С. 213.

501

В середине XVII в. известна деревня Кибирщина при речке Палуже, по ревизии 1723 г. — Скибилщина (Лазаревский А. Описание старой Малороссии. С. 368).

502

Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 126. К сожалению, источник, который подтвердил бы истинность такого утверждения, приведен не был. Однако вывод верен: на карте-трехверстке 1860 г. Киселевки нет, на ее месте стоит Слободка (Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 16. Л. 10).

503

СИРИО. Т. 35. № 102. С. 751.

504

Там же. № 102. С. 751.

505

М.Ф. Спиридонов отождествил село Папорочичи с современной деревней Папоротки на р. Якушевке, являющейся левым притоком Сожа (Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267).

506

Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 126.

507

Это лишь осторожное предположение, так как М.Ф. Спиридонов, а вслед за ним А.А. Метельский проводят кричевско-пропойскую границу по течению р. Палуж, еще одному правому притоку Беседи, западнее Олешни (Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267; Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 126).

508

СИРиО. Т. 35. № 102. С. 751; Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 126. На карте-трехверстке 1860 г. чуть восточнее Самотевичей обозначены Зеленковичи (Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 16. Л. 10).

509

«Пам'ять» 1527 р. С. 213.

510

Там же.

511

Военно-топографическая карта. Могилевская губерния. Ряд 17. Л. 10.

512

LM. Kn. 8. № 353. P. 276.

513

К такому же выводу пришли М.Ф. Спиридонов и А.А. Метельский (Спірыдонаў М.Ф. Беларусь у другой палове XVI ст.//Нацыянальны Атлас Беларусі. С. 267; Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 126).

514

Попова Гора с 1922 г. стала называться Красной Горой. В настоящее время это поселок городского типа, центр района Брянской области Российской Федерации.

515

Wierzbowski T. Vademecum. Podręcznik dla studjów archiwalnych. Lwów-Warszawa, 1926. S. 134.

516

СИРИО. Т. 35. № 76. С. 430.

517

Там же. № 76. С. 431.

518

Там же. № 77. С. 447.

519

Там же. № 96. С. 684.

520

Там же. № 93. С. 693.

521

Возможно, в 1532 г. обе волости также были названы селами: «А Федор Вишневской прислал в наши ж села в гомейские, в Маслов десяток и в Крюков десяток» (СИРИО. Т. 35. № 112. С. 861). Впрочем, здесь можно подумать, что речь идет отдельно о гомельских селах и отдельно о двух волостях.

522

СИРИО. Т. 35. № 98. С. 694.

523

Там же. № 99. С. 703.

524

Там же. № 101. С. 717.

525

Там же. С. 728.

526

Там же. С. 729.

527

Там же. № 104. С. 771.

528

Там же. С. 773. Стародуб был центром всего региона, поэтому вполне возможно, что указание на связь с ним совсем не означало прямую к нему административную подчиненность.

529

Там же. № 105. С. 796.

530

Там же. С. 789.

531

Там же. С. 796–797.

532

Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 123.

533

Даже замечание московских бояр о том, что Олучичи «ведали и на великого князя и на короля, кто силнее держит» (СИРИО. Т. 59. № 6. С. 105), не является доказательством существования совместного владения или управления волостью. Очевидно, вся волость периодически испытывала власть то одной стороны, то другой.

534

СИРИО. Т. 35. № 108. С. 833.

535

Там же. № 109. С. 838; № 110. С. 843.

536

Там же. № 112. С. 860.

537

Там же. С. 861.

538

«У Чичерска нижей города 3 версты Сож возитца под Залес(ь) ем, селом московским гомейским Маслова десятка» (Радзивилловские акты. № 18. С. 71).

539

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 102.

540

Там же.

541

Там же. С. 102–103.

542

Там же. С. 103.

543

Там же. С. 103–104.

544

Там же. С. 105.

545

Мяцельскі А.А. Старадаўні Крычаў. С. 126.

546

СИРИО. Т. 35. № 112. С. 861.

547

Там же.

548

LM. Kn. 15. № 164. P. 211.

549

Гомельская область. Атлас. С. 17–18.

550

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 96. Позже в посольских речах бояре говорили о том, что Иван IV поступился с Гомелем «которые были церковные земли и детей боарских путные» (СИРИО. Т. 59. № 9. С. 166).

551

На гомельские земли успели распространиться не только поместья стародубских детей боярских, но и владения церкви: «Государь наш Гомья королю поступился, и которые были церковные земли и детей боарских путные, и государь наш и тех земель всех поступился» (СИРИО. Т. 59. № 9. С. 166).

552

О перипетиях Стародубской войны см.: Кром М.М. Стародубская война. С. 37–96.

553

ПСРЛ. Т. VIII. С. 290.

554

Кром М.М. Стародубская война. С. 60–61.

555

Зимин А.А. Краткие летописцы XV–XVI вв.//Исторический архив. Т. V. М.; Л., 1950. С. 13; Acta Tomiciana: Epistole. Legationes. Responsa. Actiones res Geste Sigismundi I Regis Poloniae Magni Ducis Lithuaniae. T. XVII. Wratislavia; Cracovia; Posnania, 1966. № 2. Р. 6; Кром М.М. Стародубская война. С. 72.

556

Радзивилловские акты. № 73. С. 163; ПСРЛ. Т. XXIX. Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись. М., 2009. С. 19.

557

Зимин А.А. Краткие летописцы XV–XVI вв. С. 13.

558

Радзивилловские акты. № 73. С. 163; ПСРЛ. Т. XXXV. С. 192.

559

Радзивилловские акты. № 73–78. С. 162–170; АЗР. Т. II. № 184. С. 337.

560

Там же. № 70. С. 157.

561

День недели в соответствии с датой юлианского календаря подсчитан по формулам, приведенным в книге: Черепнин Л.В. Русская хронология. М., 1944. С. 44–48.

562

Такую же дату, с привлечением некоторых других источников, приводят Л. Коланковский и М.М. Кром (Kolankowski L. Zygmunt August, Wielki książę Litwy do r. 1548 r. S. 143; Кром М.М. Стародубская война. С. 68; Он же. Меж Русью и Литвой. Пограничные земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. М., 2010. С. 225).

563

После проведенных расчетов можно утверждать, что дата взятия Гомеля — 17 июля, приведенная О.А. Макушниковым, неточна (Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 94).

564

АЗР. Т. II. № 183. С. 336–337; Радзивилловские акты. № 58–60, 62–64. С. 139–142, 143–146.

565

Радзивилловские акты. № 58. С. 140.

566

LM. Kn. 19 (1535–1537) / Parengć D. Vilimas. V., 2009. № 11. Р. 64, № 12. Р. 66, № 15. Р. 69.

567

СИРИО. Т. 59. № 5. С. 61.

568

Чуть позже называется державцей «дорогитцким» (СИРИО. Т. 59. № 6. С. 64; АЗР. Т. II. № 175. С. 267).

569

СИРИО. Т. 59. № 5. С. 62; АЗР. Т. II. № 175. С. 266.

570

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 63.

571

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 65; АЗР. Т. II. № 175. С. 267, 268.

572

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 64; АЗР. Т. II. № 175. С. 267.

573

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 66–67; АЗР. Т. II. № 175. С. 268–269.

574

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 69–70.

575

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 72.

576

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 72; АЗР. Т. II. № 175. С. 272.

577

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 74; АЗР. Т. II. № 175. С. 274–275.

578

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 74–75; АЗР. Т. II. № 175. С. 275.

579

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 75–76; АЗР. Т. II. № 175. С. 276.

580

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 76–77; АЗР. Т. II. № 175. С. 277.

581

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 78; АЗР. Т. II. № 175. С. 278.

582

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 82; АЗР. Т. II. № 175. С. 280–281.

583

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 83; АЗР. Т. II. № 175. С. 282.

584

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 84; АЗР. Т. II. № 175. С. 282–283.

585

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 85; АЗР. Т. II. № 175. С. 283.

586

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 86–87; АЗР. Т. II. № 175. С. 283–284.

587

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 88; АЗР. Т. II. № 175. С. 285.

588

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 89; АЗР. Т. II. № 175. С. 285.

589

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 89–91; АЗР. Т. II. № 175. С. 286–287.

590

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 92; АЗР. Т. II. № 175. С. 287–288.

591

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 95; АЗР. Т. II. № 175. С. 290.

592

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 95; АЗР. Т. II. № 175. С. 290.

593

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 96; АЗР. Т. II. № 175. С. 291.

594

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 97; АЗР. Т. II. № 175. С. 291.

595

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 97; АЗР. Т. II. № 175. С. 292. Восточнее современной деревни Прибытковичи у деревни Климовка расположены древние городище и пристань. На берегу р. Ути жители Климовки находили остатки древних лодок (Рогалев А.Ф. Родные названия. С. 39).

596

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 98; АЗР. Т. II. № 175. С. 292.

597

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 98–99; АЗР. Т. II. № 175. С. 293.

598

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 100; АЗР. Т. II. № 175. С. 294.

599

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 100–101; АЗР. Т. II. № 175. С. 294.

600

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 101; АЗР. Т. II. № 175. С. 294.

601

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 101; АЗР. Т. II. № 175. С. 294–295.

602

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 101; АЗР. Т. II. № 175. С. 295.

603

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 102; АЗР. Т. II. № 175. С. 295.

604

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 102–103; АЗР. Т. II. № 175. С. 296.

605

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 104; АЗР. Т. II. № 175. С. 296–297.

606

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 104–105; АЗР. Т. II. № 175. С. 297.

607

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 105; АЗР. Т. II. № 175. С. 297–298, 314; № 7. С. 128; LM. Kn. 15. № 164. P. 212.

608

СИРИО. Т. 59. № 6. С. 106; АЗР. Т. II. № 175. С. 298.

609

АЗР. Т. II. № 175. С. 316.

610

Шеламанова Н.Б. Образование западной части территории России. С. 103.

611

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. М.; Варшава, 1997. С. 170.

612

Любавский М.К. Областное деление. С. 300–301. В XVI в. в основном использовалось название должности (уряда) державца, но уже появлялись (у более значительных лиц) старосты. В XVII в. более распространено было название староста. Наместник (более архаичная форма) характерен был для периода до XVI в.

613

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 21. Л. 188; Довнар-Запольский М.В. Очерки по организации западно-русского крестьянства в XVI веке. Киев, 1905. Приложение. С. 36.

614

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 19. Л. 69–69 об.; Lietuvos Metrika — Lithuanian Metrica — Литовская Метрика. Kn. 19 (1535–1537) / Parenge D. Vilimas. V., 2009. № 13. Р. 66.

615

Радзивилловские акты. № 80. С. 174.

616

Там же.

617

Виноградов Л.А. Гомель. С. 13.

618

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 19. Л. 69–69 об.; LM. Kn. 19. № 13. Р. 66.

619

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 19. Л. 195–196; LM. Kn. 19. № 149 (147). Р. 158.

620

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 19. Л. 69 об., 195 об.; LM. Kn. 19. № 13. Р. 66, № 149 (147). Р. 158.

621

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 19. Л. 195 об.; LM. Kn. 19. № 149 (147). Р. 158.

622

О.А. Макушников на страницах своей научно-популярной работы, посвященной Гомелю, ошибочно утверждал, что гомельские мещане и волощане были освобождены от государственных налогов в 1537 г., в связи с окончанием войны (Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 96).

623

Письмо было впервые опубликовано М.В. Довнар-Запольским, затем заимствовано у последнего при издании книги «Память» Ветковского района и воспроизведено в монографии О.А. Макушникова (Довнар-Запольский М.В. Очерки по организации западно-русского крестьянства в XVI веке. Киев, 1905. Приложения. № 14. С. 33–37; Памяць: Гіст. — дакум. хроніка Веткаўскага р-на: У 2 кн. Кн. 1 / Уклад. У.Я. Райскі. Мн., 1997. С. 50–52; Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 196–199). Сам документ находится в составе пока неизданной 21-й книги записей Метрики ВКЛ (НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 21. Л. 186 об. — 189). Дальнейшие ссылки будут даны на оригинал документа.

624

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 21. Л. 187 об.

625

Там же. Л. 186 об.

626

Там же. Л. 186 об. — 187.

627

Там же. Л. 187.

628

Там же.

629

Там же.

630

Там же.

631

Там же.

632

Там же. Л. 187–187 об.

633

Там же. Л. 187 об.

634

Там же. Л. 187 об. — 188.

635

Там же. Л. 188.

636

Там же. Л. 188 об.

637

Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. Мн., 2008. С. 98.

638

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 21. Л. 188 об.

639

Там же. Л. 188 об. — 189.

640

LM. Kn. 20 (1536–1539) / Parengć R. Ragauskienć, D. Antanavitius. V., 2009. № 94. Р. 156.

641

Там же.

642

Там же. Р. 157.

643

AGAD. Arch.P. Sign. 295. S. 37.

644

Там же.

645

Там же.

646

LM. Kn. 20. № 182. Р. 254.

647

Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim w XV i XVI wieku. S. 350.

648

АЗР. Т. II. № 208. С. 373.

649

И действительно, между 1539 и 1541 гг. известен еще один гомельский державца. До 21 июля 1540 г. в Гомель «на росправу» был послан королем князь Иван Михайлович Вишневский (Вишневецкий), чтобы урегулировать отношения «межи деръжавцою тамошнимъ гомейскимъ, Яномъ Деръжъковичомъ, и межи подъдаными его м(и)л(о)сти гомейскими» (LM. Kn. 12 (1540–1543) / Parengć I. Valikonitć, N. Slimienć, S. Viskantaitć-Saviscevienć, L. Steponavicienć. V., 2007. № 14. Р. 33). Ян Держкович происхождением, видимо, из смоленских бояр (Кром М.М. Меж Русью и Литвой. С. 282), в 1532 г. был служебником черкасского и каневского старосты Остафья Дашкевича и получил 30 коп грошей «съ скарбу за шкоду его, которую онъ ув орде прынялъ» (Архив Юго-Западной России. Ч. 8. Т. V. Акты об украинской администрации XVI–XVII вв. Киев, 1907. С. 454).

650

СиРИО. Т. 59. № 14. С. 216, 219; Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кніга № 30 (1480–1546 гг.). Кніга запісаў № 30 (копія канца XVI ст.) / Падрыхт. В.С Мянжынскі. Мн., 2008. № 105. С. 176; № 176–177. С. 243; АЗР. Т. III. № 9. С. 21; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim w XV i XVI wieku. S. 30.

651

Виноградов Л.А. Гомель. С. 14; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim w XV i XVI wieku. S. 87; Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 99; Яковенко Н.М. Українська шляхта з кінця XIV — до середини XVII століття. Волинь i Центральна Україна. Київ, 2008. С. 175.

652

Яковенко Н.М. Українська шляхта з кінця XIV — до середини XVII століття. Волинь i Центральна Україна. С. 175.

653

АЗР. Т. III. № 9. С. 21.

654

СИРИО. Т. 59. № 21. С. 346.

655

Метрыка Вялікага княства Літоўскага. Кніга 28 (1522–1552 гг.). Кніга запісаў 28 / Падрыхтоўка тэкстаў да друку і навук. апарат: В. Мянжынскі, У. Свяжынскі. Мн., 2000. № 113. С. 152; № 114. С. 154; № 116. С. 156; № 118. С. 159.

656

Метрыка Вялікага княства Літоўскага: Кніга 44. № 91. С. 105; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim w XV i XVI wieku. S. 359; Виноградов Л.А. Гомель. С. 15; Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 100.

657

АЗР. Т. II. № 208. С. 373.

658

АЗР. Т. III. № 9. С. 21.

659

Там же.

660

НИАБ. КМФ-18 (Ф. 389). Оп. 1. Д. 21. Л. 232 об.; LM. Kn. 20. Р. 91; Boniecki A. Poczet rodów w Wielkim Ksęstwie Litewskim w XV i XVI wieku. Warszawa, 1887. S. 19.

661

Kuczyński S.M. Rodowód Michała Chaleckiego//Miesięcznik heraldyczny. 1934. № 2. S. 19. Юрковичи названы также в письме короля Сигизмунда, отложившемся в 20-й книге Метрики ВКЛ (LM. Kn. 20. № 49. Р. 91).

662

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 372–373.

663

Kuczyński S.M. Rodowód Michała Chaleckiego//Miesięcznik heraldyczny. 1934. № 2. S. 19; Яковенко Н.М. Українська шляхта з кінця XIV — до середини XVII століття. Волинь i Центральна Україна. Київ, 2008. С. 185.

664

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 376.

665

Kuczyński S.M. Rodowód Michała Chaleckiego//Miesięcznik heraldyczny. 1934. № 2. S. 19.

666

Там же.

667

Kuczyński S.M. Rodowód Michała Chaleckiego//Miesięcznik heraldyczny. 1934. № 2. S. 20–22.

668

СИРИО. Т. 59. № 14. С. 216, 219.

669

Там же.

670

Там же. № 15. С. 224, 230; № 17. С. 259.

671

Там же. № 15. С. 230.

672

Там же. № 20. С. 336.

673

Там же. № 21. С. 345–347.

674

Там же. № 21. С. 346–347.

675

Там же. № 23. С. 357.

676

LM. Kn. 15. № 164. Р. 212.

677

СИРИО. Т. 59. № 9. С. 155–158; № 18. С. 278–279, 283–284.

678

LM. Kn. 15. № 164. P. 211.

679

Московские бояре от имени великого князя Ивана IV говорили литовским послам: «Которые села гомейские, Уваровичи и Телешовичи и иные села, имянно писаны были в перемирных грамотах в нашу сторону, и нам бы те села велети написати в королеву сторону имяны ж; и мы для покоя христьянского, чтобы кровь христьянская вперед боле того не лилася, те села гомейские велим написати в перемирную грамоту в гоподаря вашего сторону» (СИРИО. Т. 59. № 6. С. 105).

680

СИРИО. Т. 35. № 80. С. 469.

681

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 365, 366, 376.

682

Там же. № 100. С. 362–376.

683

Капитула — совет по управлению епископством при виленском епископе (Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Горвальскай воласці. С. 74. Примеч. 5).

684

Текст уникального документа почти полностью приведен в работе В.Ф. Голубева (Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. Мн., 2008. С. 251–252).

685

Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. С. 252.

686

Голубеў В.Ф. Сялянскае землеўладанне і землекарыстанне на Беларусі. С. 85–86. «До замку Стрешинского дано село Скепно» (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 376).

687

Голубеў В.Ф. Сялянскае землеўладанне і землекарыстанне на Беларусі. С. 85; Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Стрэшынскай воласці Рэчыцкага павета (паводле інвентарных апісанняў XVI–XVIII ст.)//Пятыя Міжнародныя Доўнараўскія чытанні. Рэчыца, 22–23 верасня 2005 г. Гомель, 2005. С. 205.

688

При составлении таблицы использованы данные из публикации «Реестра», осуществленной Виленской архнографической комиссией в 1886 г.

689

На Липиничи ротмистр «листов данины господарское» не показал, ссылаясь на то, что они находятся у его брата Лукаша (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 376).

690

В.Л. Носевич называет имя поручика — Ян Фащ (Насевіч В.Л. Гомельская воласць. С. 543). Однако в «Реестре» 1560 г. упоминается гомельский боярин Ян Фащ, владевший пятью пустовщизнами острова Дуровицкого при селах Уваровичи и Юрковичи (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 371, 372, 373). Безусловно, название острова связано с рядом находящимся селом Дуровичи, но очевидно, что гомельский боярин и поручик гомельской роты — это совсем не одно и то же лицо.

691

Дым — податная единица в ВКЛ, обычно дом и двор (хозяйство) одной крестьянской семьи (Голубеў В.Ф. Сялянскае земле — ўладанне і землекарыстанне на Беларусі. С. 164).

692

Службы — разнообразные по площади и составу земельные угодья, которыми распоряжались, как правило, два-три крестьянских хозяйства (дыма). Служба являлась основной единицей обложения в пользу государства (Спиридонов М.Ф. Закрепощение крестьянства Беларуси. С. 205; Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. Мн., 2008. С. 68–69).

693

Копа — денежная единица, равная 60 грошам. Грош состоял из 10 пенезей.

694

О церковном землевладении в Гомельской земле см.: Жудро Ф.А., Сербова И.А., Довгялло Д.И. Город Гомель. Географическо-статистический очерк//Записки Северо-Западного отдела Императорского Русского географического общества. Кн. 2. Вильна, 1911. С. 307–309; Макушников О.А. Гомель с древнейших времен до конца XVIII в. С. 139–152; Кузьмин А.В. Гомельская и Жлобинская епархия//Православная энциклопедия / Под ред. патр. Алексия II. М., 2006. Т. 12. С. 10.

695

Островом в большинстве случаев называли свободное от деревьев пространство посреди леса. Однако и иная особенность лесной растительности (например, лиственный лес посреди хвойного) также могла быть названа островом.

696

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 356; АЮЗР. Т. 1. № 142. С. 153.

697

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 363–364; АЮЗР. Т. 1. № 142. С. 153.

698

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 344. Земля Михалевская (АЗР. Т. V. № 16. С. 38).

699

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 352.

700

Там же. С. 345.

701

Там же. С. 357.

702

Там же. С. 374.

703

АЗР. Т. V. № 16. С. 65. Фрагмент с описанием владения церкви Святого Миколы в Волотове пропущен в публикации «Реестра», осуществленной в 1886 г.

704

АВАК. Т. XIII. № 100. С. 373.

705

Там же. С. 375.

706

Там же. С. 369.

707

Там же. С. 355.

708

АЗР. Т. II. № 48. С. 59–60.

709

Там же.

710

Там же. № 208. С. 373. В заголовке документа церковь Святого Николы ошибочно названа гомельской.

711

АЗР. Т. III. СПб., 1848. № 9. С. 21–22.

712

Там же.

713

Жудро Ф.А., Сербова И.А., Довгялло Д.И. Город Гомель. Географическо-статистический очерк. С. 308; Кузьмин А.В. Гомельская и Жлобинская епархия. С. 10.

714

Рогалев А.Ф. От Гомиюка до Гомеля. С. 193. Милча Поповская отмечена к западу от Гомеля и на карте 1777 г. (Белицкой округ//Атлас, состоящий из 12 окружных и 1 генеральной карты).

715

Голубеў В.Ф. Сельская грамада ў Беларусі XVI–XVIII стст. паводле дакументаў маёнтка Брашэвічы Віленскага каталіцкага біскупства і суседніх вёсак//Зборнік навуковых прац у гонар 70-год дзя Міхаіла Фёдаравіча Спірыдонава. Мн., 2007. С. 140, 154.

716

НИАБ. Ф. 694. Оп. 7. Д. 259. Л. 11–20.

717

Насевіч В.Л. Гомельская воласць. С. 543.

718

Голубеў В.Ф. Сялянскае землеўладанне і землекарыстанне на Беларусі. С. 86; Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Стрэшынскай воласці. С. 205–206. Например, в инвентаре Стрешинской волости 1628 г. встречаются села Тереничи и Уваровичи (Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. Мн., 2008. С. 253).

719

Голубеў В.Ф. Сялянскае землеўладанне і землекарыстанне на Беларусі. С. 86; Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Стрэшынскай воласці. С. 205–206.

720

Голубеў В.Ф. Сельская абшчына ў Беларусі XVI–XVIII стст. С. 250.

721

Среди горвальских сел, известных по инвентарям XVIII в., ни одно из четырех сел Халецких не названо (Голубеў В.Ф. Абшчына ў сацыяльным і гаспадарчым жыцці насельніцтва Горвальскай воласці. С. 66–67, 69).

722

Липиничи уже в «Реестре» 1560 г. названы «селом Чечерским» (АВАК. Т. XIII. № 100. С. 369).

723

Макушнікаў А.А. Рубяжы Гомійскай воласці ў XII–XIV стст. С. 42–59.

724

Там же. С. 45.

725

О принадлежности Гомеля к Северской земле см.: Русина Е.В. Персональный состав северских князей во второй половине XIV в.//Историческая генеалогия. Екатеринбург; Париж, 1993. Вып. 2. С. 14; Она же. Сіверська земля. С. 43, 51. Е.В. Русина со ссылками на источники показывает, что даже в XVII в. сохранялось представление о Гомеле как о северском городе (Русина О. Сіверська земля. С. 44).

726

В основу данного указателя положены методики, разработанные М.Ф. Спиридоновым и А.И. Грушей (Спиридонов М.Ф. Населенные пункты Менского повета в 1567 г.//Актуальныя пытанні вывучэння і выдання Метрыкі Вялікага Княства Літоўскага: Матэрыялы міжнароднай навук. — практ. канфер. (Мінск, 11–12 лістапада 2003 г.). Мн., 2005. С. 160–162; Груша А.І. Метадычныя рэкамендацыі па публікацыі рукапісных актавых кірылічных крыніц у Беларусі (XIII–XVIII стст., перыяд Вялікага княства Літоўскага). Мн., 2003. С. 152–156).

Content

Виктор Николаевич Темушев
Русско-литовское пограничье
Гомельская земля в конце XV — первой половине XVI в.

Введение

Глава 1 Формирование московско-литовской границы в XV — начале XVI в.

Глава 2 Гомельская волость до конца XV в.

Глава 3 Гомельская волость под властью Москвы и формирование уезда в 1500–1535 гг

Глава 4 Гомельский уезд к началу московско-литовской войны 1534–1537 гг

Глава 5 Вопрос о Гомеле на переговорах 1537 г

Глава 6 Гомельская земля в первые годы после возвращения в состав ВКЛ (1535–1560 гг.)

Глава 7 Изменения в составе Гомельской волости после 1537 г

Заключение

Поселения Гомельской земли в XV — первой половине XVI в.

Список сокращений

Библиография

Примечания