Ленин Владимир Ильич

Воронин Александр Иванович

Эйдельман Борис Львович

Поляк А I

Сонкин А М

Сонкин С М

Люльев Б Э

Кровацкий А Я

Рудерман Г Е

Даргольц М Г

Даргольц (Липовецкая) Ц И

Торсуева (Быстрицкая) Е В

Виленский Илья

Ноткин Александр

Гершанович Д

Сольц А

Вигдорчик Н А

Шучанский И Л

Мицкевич С И

К двадцатипятилетию первого съезда партии

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ Р.К.П. (б)

КОМИССИЯ ПО ИСТОРИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И Р.К.П (БОЛЬШЕВИКОВ)

К ДВАДЦАТИПЯТИЛЕТИЮ ПЕРВОГО СЪЕЗДА ПАРТИИ

Группа участников I-го съезда

I. СТАТЬИ.

К двадцатипятилетию Первого Съезда Партии.

«Русским соц.-демократам предстоит масса дела по удовлетворению запросов пробуждающегося пролетариата, по организации рабочего движения, подкреплению революционных групп и их взаимной связи, по снабжению рабочих пропагандистской и агитационной литературой, по объединению разбросанных по всем концам России рабочих кружков и социал-демократических групп в единую с о ц и а л-д е м о к р а т и ч е с к у ю р а б о ч у ю п а р т и ю».

Ленин. «Задачи русских соц.-демократов».

Бруснев в своих воспоминаниях рассказывает, между прочим, о том, как та организация, какую он и его товарищи строили сначала в Петербурге, а затем в Москве, поставила ближайшей задачей завязать связи с крупнейшими промышленными центрами России. «По отъезде Райчина из Москвы, — говорит т. Бруснев, — у нас наметился такой план действий: Кашинский едет в Киев и заводит там связи с рабочими (по явкам, полученным от Мельникова), Егунов едет в Тулу с нелегальной литературой, а затем — в Ревель и Ригу, я — в Петербург».

Проведение этого плана намечалось незадолго до ареста Брусневекой группы, а арестована группа в мае 1892 года. Стало быть, еще в начале девяностых годов за шесть лет до первого съезда партии, одна из самых замечательных соц.-демократических организаций ставила своей задачей объединение всех социал-демократических сил наиболее крупных промышленных центров. В десятом параграфе программы этой группы определенно указывалась, как главная задача теку-

[3]

щего момента, создание партии пролетариата. «Признавая рабочий пролетариат, как экономическую категорию, верховным носителем идей социализма, мы приложим все старания к возможно более широкой постановке пропаганды и агитации среди фабрично-заводских рабочих с целью непосредственного создания элементов будущей рабочей партии. К этому нас обязывают специфические особенности переживаемого нами момента общественно - экономического развития»[1]. Таким образом, тот план действий, о котором говорит Бруснев, был только претворением в плоть и кровь того, что было написано в программе организации. Иэ воспоминаний других участников этой организации мы теперь знаем, насколько солидные связи в рабочей среде были у этой группы и насколько близкое и деятельное участие принимали в пропаганде и агитации сами рабочие. В. А. Шелгунов, Н. Д. Богданов. К. Норинский, А. Е. Карелин, В. М. Карелина, В. В. Святловский, М. С. Ольминский рассказали об этом. Правда, в программе группы уделяется очень видное место политическому террору, правда, пропаганду идей социализма предполагается вести не только в рабочей среде, но и «среди демократической интеллигенции всех общественных категорий» и даже «среди сектантов-рационалистов», — все это верно, но нельзя забывать прежде всего, что переживаемый момент был моментом переходным, — умирающие группы народничества давали свой последний бой новой могучей силе, — марксизму, судорожно хватаясь за те связи в рабочей среде, какие остались у народников еще от славных героических времен «Народной Воли». Наряду с этими народническими революционными кружками рабочих возникали уже и кружки чисто социал-демократические; еще шла работа очень часто совместная, пропагандисты народники ходили в кружки, организованные социал-демократами и, наоборот, соц.-демократы посещали кружки рабочих, собранные народниками[2]. Но уже чувствовалась сила новой идеологии, ее влияние на рабочих. Рабочие — как это было в Петербурге, — явно склоняются к соц.-демо-

[4]

кратии после долгой предварительной работы и самостоятельного искания путей. Это самостоятельное искание новых путей олень характерно для революционеров того времени (рабочих и интеллигентов). В этих исканиях много незрелого, принципиально невыдержанного, но в них уже чувствуется веяние нового времени: рабочий класс в программах таких кружков занимает уже почетное место. В программе Мельниковского кружка прямо ставится задача, — «приобрести как можно более сознательных сторонников среди крестьян и рабочих»; вопрос об учредительном собрании этой программой решается тоже с точки зрения «блага рабочего класса». «Необходимо, — говорится в программе, — чтобы значительное количество промышленных рабочих и крестьян понимало значение своих представителей в собрании и в случае необходимости было бы готово поддержать их требования». Самая допустимость политического террора («содействие наше террористической борьбе») измеряется «продуктивностью данного факта с точки зрения рабочей организации».

Впрочем, что же говорить о принципиальной невыдержанности таких кружков, как харьковский, если даже в Петербурге, так называемая, группа Благоева выработала программу, в которой, как совершенно правильно выражается о ней Б. Николаевский, «элементы лавризма и особенно лассальянства играли, несомненно, более крупную роль, чем элементы научного социализма»[3]. Несомненно, однако, что группа Благоева была первая в России социал-демократическая группа, которая видела «центр тяжести» всей своей работы «в организации рабочих». Так определяют свою физиономию авторы письма из этой группы к Плеханову и его товарищам. Вместе с тем авторы (или автор) этого письма сообщают, что в их взглядах и во взглядах рабочей группы «Народной Воли» на работу среди пролетариата нет никакой разницы («на непосредственную деятельность среди рабочих они смотрят совершенно одинаково с нашей группой»). Это подтверждает и такой свидетель и непосредственный участник работы, тогда еще народоволец, как М. С. Ольминский. Сказав о том, что шли разговоры о слиянии благоевского и народовольческого кружка, Ольминский,

[5]

однако, прибавляет: «Благоевцы от переговоров не отказывались, но от слияния уклонялись». Хотя в одни и те же кружки ходили и народовольцы и соц.-демократы, хотя точек соприкосновения было очень много, однако, что-то мешало окончательному объединению. Неизвестно, во что вылились бы эти попытки слияния, если бы обе группы прожили дольше, но пока факт остается фактом: уже в 1883 году в России возникает, независимо от «Группы Освобождения Труда», социал-демократическая группа, просуществовавшая до 1887 года. Если же принять во внимание, что и благоевцы работали в тех же районах, где потом развернулась работа брусневцев, если вспомнить, что в воспоминаниях всех выдающихся рабочих указывается на то, что в их кружках участвовали старые товарищи давно ужо занимавшиеся пропагандой, то преемственная связь между двумя группами не только у интеллигентов, как, напр., у Ольминского, который работал в одно время с благоевцами и затем в начале 90-х годов с брусневцами, но тем более и у рабочих — несомненна.

Таким образом, группа Бруснева — несомненная преемница, и продолжательница дела, начатого Благоевым, Харитоновым, Латышевым и их товарищами. Но что не удалось благоевцам, то в очень большой степени удалось этому второму по времени отряду русских социал-демократов, —  выйти из узких рамок одного города и до известной степени выработать и осуществить такой план действий, который ставил своей задачей объединить работу нескольких крупнейших городов России. Сами объективные условия, — экономическое развитие страны, стихийное развитие рабочего движения — толкали к этому. Действительно, к началу 90-х годов и даже в конце восьмидесятых годов во многих городах возникают совершенно самостоятельно рабочие кружки, представляющие сначала, как и в Петербурге, смесь народничества и соц.-демократизма. Таков, напр., кружок Мельникова в Харькове. Интересно и на этом кружке проследить, как логика развивающегося рабочего движения заставляет его выйти из узких рамок одного города и перебросить свою деятельность в другие пункты рабочего движения, — в Ростов-на-Дону, в Таганрог. Мельников, как известно, завел связи с кружками этого города. Из печатаемых в этом сборнике воспоминаний

[6]

работницы табачницы Е. Торсуевой видно, что в ее кружке были рабочие, которые участвовали в тех кружках, какие относятся ко времени работы в Ростове Мельникова (члены Мотовиловского кружка, с которым был связан Мельников). Постепенно этот ростовский Торсуевский кружок отказывался от старых народнических традиций и переходил к марксизму. Сам Мельников окончательно стал соц.-демократом в Крестах и по выходе из тюрьмы он, как об этом говорит Бруснев, передал свои киевские связи петербуржцам[4]. Объединение работы отдельных cоц.-демократических кружков, стихийно повсюду возникавших, вызывалось ростом рабочего движения и ростом этих кружков. А что, действительно, в начале девяностых годов повсюду в крупнейших промышленных, торговых и умственных центрах такие соц.-демократические кружки возникали, об этом теперь мы имеем сотни документов и свидетельств. Кроме Петербурга и Москвы отчасти в конце 80-х и начале 90-х годов велась социал-демократическая пропаганда в Нижнем-Новгороде{1}, Казани, Самаре, Саратове, Пензе, Воронеже, Твери, Костроме, Иваново-Вознесенске, Риге, Ревеле, Туле, Калуге, Орле, Киеве, Одессе, Николаеве, Екатеринославе, Елисаветграде, Кременчуге, Ростове-на-Дону, Таганроге, на Кавказе и на Урале.

О Польше и Западном крае говорить не приходится, — начало девяностых годов и там — время возникновения многочисленных соц.-демократических кружков и групп. И повсюду, в борьбе, происходившей между старой революционной идеологией, народнической и новой, социал-демократической, побеждала эта последняя. Выходило как-то так, что молодые люди, интеллигенты и рабочие, ходившие в кружки самообразования, организованные очень часто народниками, учились там, слушали своих учителей — народников, но стоило только появиться какому-нибудь стороннику учения Маркса или произойти какому-нибудь выдающемуся факту в рабочей жизни, как добрая половина (если не вся) молодежи переходила на сторону нового учения. Т. Мицкевич рассказывает, что первые нижегородские кружки конца восьмидесятых

[7]

годов были народнические. Но стоило появиться на нижегородском горизонте марксисту П. Н. Скворцову (1891 г.) как социал-демократическое течение стало господствующим и в Нижнем. Из нижегородского кружка Скворцова вышли, по словам С. И. Мицкевича, выдающиеся деятели соц.-демократы позднейшей эпохи — Ванеев, Сильвин, Мицкевич, Гольденберг, Владимирский. Кружок Григорьева и Кузнецова в Нижнем - Новгороде развил очень большую работу. Судя по документам, относящимся к этому кружку, можно утверждать, что кружок ставил себе задачи гораздо более обширные, выходящие за пределы чисто местной работы; у кружка были связи почти по всей Волге[5].

Под влиянием пропаганды П. Н. Скворцова возникли соц.-демократические кружки в г. Казани, — кружок Федосеева[6] (1888-1889 г.г.), а Федосеев затем уже, позже, высланный во Владимир, начал соц.-демократическую работу и здесь, попытавшись связаться с фабричными рабочими этого промышленного района. Из Казанского Федосеевского кружка вышел, например, известный затем деятель партии И. X. Лалаянц и его жена, Прасковья Ивановна Лалаянц; там же работал Санин — литератор и переводчик соц.-демократической немецкой литературы. В Самаре народовольческие кружки самообразования Д. П. Скляренко эволюционировали к марксизму с приездом туда в 1889 году В. И. Ульянова (Ленина): сам организатор кружков А. И. Скляренко из «вевиста»[7] (он называл себя до встречи с т. Лениным последователем экономиста-народника В. В.) превратился в марксиста, а за ним, конечно, последовали и его ученики. В Пензе возникает кружок Теплова, в Воронеже — кружок Н. А. Ряховского, в Туле — Хинчука; в Калуге — кружки Доброхотовых, Авилова и др. в начале 90-х годов; в Твери, в середине 90-х годов, работает член Петербургского Союза Борьбы — Зиновьев, в Иваново-Вознесенском районе (сначала в Орехове-Зуеве и Иванове, а затем в Кохме) — рабочие Семенников, Талантов и другие.

[8]

На Урале возникновение первых социал-демократических кружков относится также к началу 90-х годов. (Между прочим, кружок Точисского, одного из соц.-демократов, работавшего в Петербурге в период между группой Благоева и Бруснева в 1889 г.).

Что касается юга, то здесь социал-демократическое движение и первые кружки самообразования возникают в некоторых городах еще в конце восьмидесятых годов, например в Киеве. Там еще в 1887 году работал соц.-демократ Абрамович и из его кружка остались рабочие, бывшие членами кружков, где работали товарищи, подготовлявшие первый съезд Р.С. Д.-Р.П. В- Одессе из народнических кружков возникают первые марксистские кружки в конце 80-х и начале 90-х годов. Д. Б. Рязанов (Гольдендах), бывший крестным отцом первых соц.-демократических кружков в Одессе, определенно заявлял о себе на допросах, как о стороннике доктрины научного социализма[8]. «По своим убеждениям, заявил Д. Б. Рязанов, «причисляю себя к научным социалистам, учение которых заключается в признании невозможности улучшения общественных отношений, как только посредством изменения экономических отношений, образующих по их мнению базис всех общественных отношений». За ним шли кружки Ю. М. Стеклова и Г. В. Цыперовича[9]. После разгрома этих кружков работа не остановилась и как это видно из воспоминаний Даргольцев, помещаемых в нашем сборнике, действовали многочисленные кружки сначала среди ремесленников, а затем и среди фабрично-заводского пролетариата. Другой крупнейший промышленный центр юга, — Екатеринослав, перешел к соц.-демократическим кружкам тоже в конце 80-х годов[10]. В 1889 году врач Тейтельбаум начал там соц.-демократическую пропаганду. В начале девяностых годов в Екатеринославе действовали соц.-демократические кружки самообразования, в которых принимали участие Лейбов, Лейтейзен (Линдов), Фрейдель, Вульфович, Мандельштам Григорий, Винокуров и другие. В 1892 г. этим кружкам удалось завязать связи с рабочими, а в 1893 году уже действовал рабочий кружок на Брянском заводе. В 1893

[9]

же году Точисский уезжает в Харьков и, надо думать, там продолжает работу, начатую Ю. Д. Мельниковым и В. Д. Перазичем (Солодухой). Из Одессы соц.-демократическое движение распространяется в соседние города — Елисаветград, Кременчуг, Николаев. В Николаеве в 1897 году образуется своя самостоятельная организация, а в Екатеринослав, Елисаветград, Кременчуг и Полтаву в середине 90-х годов попадают товарищи, высланные царским правительством из Вильно, Витебска, Минска и Гомеля. На Кавказе соц.-демо-кратические кружки возникают в начале 90-х годов из кружков самообразования в Тифлисе, затем в Баку' и других пунктах. В середине 90-х годов на Кавказе появляется возможность для соц.-демократов (Н. Жордания) использовать даже легальную грузинскую газету «Квали»[11].

О развитии соц.-демократического движения в Вильне и о связях виленских соц.-демократов с общероссийским движением говорить не приходится: достаточно вспомнить брошюру «Об агитации» Кремера и Мартова и ту роль, какую идеи, развиваемые в ней, играли в определенный момент движения девяностых годов.

Из работы т. Эйдельмана о первом съезде Р.С.-Д.Р.П. видно, как Киев становился идейным центром соц.-демократического движения на юге. Но отсюда было бы неправильно заключать, что другие соц.-демократические организации не делали попыток выйти из узких рамок своей организации одного города. В середине и особенно в конце 90-х годов почти все крупнейшие соц.-демократические организации пытались развить свою работу и в глубь и в ширь и, завязавши связи с родственными организациями других ближайших городов, превратиться в более или менее крупный центр целой области или района. Это делали Петербург и Москва, когда организаторы группы Бруснева ставили своей задачей связать Москву и Петербург и затем связаться с Киевом, Тулой, Ригой, Ревелем, Нижним; это делала затем позже Москва, связавшись с Иваново-Вознесенском, Ореховым, Костромой, Тверью. Эти же задачи ставила и разрешала Виленская соц.-деыократическая группа, которая, впрочем, была связана не

[10]

только с ближайшими городами и местечками, но и с русскими крупнейшими городами, — с Петербургом, Харьковом (оттуда приезжали в Вильно, по словам Ю. Мартова, Л. Б. Файнберг, Е. Левин, А. П. Лурье), Киевом (через Я. М. Ляховского), Одессой (откуда наезжал Копельзон и куда направилась для работы П. О. Гордон). Из воспоминаний Даргольца видно, что и Одесская соц.-демократическая Организация пыталась завязать связи с иногородними соц.-демократическими организациями и превратиться в центр одной большой соц.-демократической организации целого района. «Решаем расширить, — говорит Даргольц, — свою базу работы, как в Одессе, так и в других городах юга, путем создания, где их нет, соц.-демократических групп и их объединения в одну общую. Для этой цели командируем Гринштейна в Николаев, Кременчуг, Кудельмана — в Екатеринослав, меня — в Елисаветград. Каждый из нас наделяется литературой и определенными заданиями. Вскоре посылается Фрида Липовецкая с литературой для передачи в Екатеринослав Кудельману». Связаться с другими городами пытался и Николаев. Рабочее движение в середине девяностых годов разрослось настолько, что даже анахронизмом становился отдельный кружок изолированных от всего мира соц.-демократов, которые варятся в собственном соку. Требовались более широкие рамки организации, чем рамки только одной какой-либо группы одного города. Все, — и экономическое развитие страны с расширяющимся рабочим движением, и беспомощность отдельной Организации поставить работу на прочные ноги, и естественный обмен людьми, случайно или по воле жандармов переселявшихся из одного города в другой, и необходимость действовать по общему плану против общего врага, у которого как раз сильной стороной и был этот план, эта система и аппарат для борьбы с соц.-демократами, — все заставляло подумать об объединении разрозненных сил. Наконец, и это самое главное, и в идейном отношении еще не было того единства, которое только и делает непобедимой армию пролетариата. Потребность в таком единстве и согласованности действий стала чувствоваться уже в середине девяностых годов везде, где только соц.-демократическое-движение принимало более или менее широкий размах. А уже в первой половине девяностых годов оно во многих

[11]

местах такой размах приняло. Потребность уйти от узкозамкнутых кружков чувствовалась везде; стихийное развитие самого рабочего движения заставляло думать о новых методах работы. Эти задачи текущего момента очень хорошо были выражены известной брошюрой «Об агитации». Насколько велики были потребности в этом новом слове, сказанном авторами брошюры «Об агитации», свидетельствует сам Ю. Мартов. «Уже в следующем году оказалось, что мысли, развитые нами на основании нашего опыта, шли навстречу тем настроениям, которые складывались повсюду в марксистских группах после первого увлечения кружковой пропагандой». Правда, вместе с тем положительным, новым и необходимым, что вносила в русское соц.-демократическое движение брошюра «Об агитации», она несла и ту, как выражается Мартов, «ограниченность политического горизонта», ту теорию стадий, то принижение сознательности перед стихийностью, которые так резко выразились потом в так называемом экономизме. Однако, выражая до известной степени назревшие потребности, брошюра «Об агитации» не охватывала всего содержания работы, которую надлежало развернуть нашим ер цикл-демократическим организациям. А до какой степени необходимо было внести планомерность и сознательность в тот хаос и кустарничество, какие царили на местах, видно хотя бы из того, что не было ни одной более, или менее сильной группы, которая не стремилась бы объединить так или иначе развертывающееся вокруг нее движение. В этом отношении очень интересны воспоминания т. Виленского, который говорит, что та группа в Витебске, где он работал в 1893-1895 г.г., чувствуя, что ей не хватает связи с другими организациями, разослала товарищей по разным городам для ознакомления с постановкой работы. Товарищи поехали в Вильно, Минск, Могилев, Гомель, Киев, Кременчуг, Полтаву, Феодосию. В апреле 1897 г. товарищи снова съехались вместе. Произошло что-то вроде конференции, на заседание которой пригласили и приехавшего из-за границы 3. Гуревича.

«После докладов с мест, — говорит автор воспоминаний, — в которых каждый делился своими впечатлениями, решили формулировать краткую программу. Оживленную дискуссию вызвало название нашей, если не партии, то организации».

[12]

Сказав дальше о том, что организация отмежевалась от народившегося уже тогда экономизма, автор воспоминаний продолжает: «Само собой разумеется, что назвать нашу группу — «Партия» никто и не думал. Это была просто формулировка теоретических и практических итогов нашей подготовительной работы». Разве не тем же занималась и большая московская организация в 1894 и 1895 годах, когда, по словам М. Лядова, «на одном из своих заседаний возбудила вопрос о необходимости выпустить манифест с изложением основной точки зрения организации по главнейшим вопросам, чтобы этим манифестом раз навсегда закрепить политическую физиономию организации». «Инициаторы этой идеи,— говорит Лядов, — в самом факте издания манифеста видели первый шаг к созданию единой партии».

«Тогда эта идея была оставлена». Нужно было укрепить свою собственную московскую организацию, прежде чем мечтать о создании партии.

«Весной 95 года, после того как московская организация окрепла настолько, что, выдержав ряд провалов, продолжала функционировать и все расширяться, она снова подымает вопрос об издании манифеста. Но теперь она уже ставит вопрос иначе. Теперь она уже знает о самостоятельном существовании целого ряда организаций, работающих в других местах. Теперь, по ее мнению, было бы желательнее издать этот манифест не от имени одной организации, а от имени всех Наличных действующих организаций. Желательно, чтобы этот манифест был результатом коллективного опыта всех социал-демократов практиков. Поэтому необходимо, чтобы манифест был выработан на съезде. Но этот съезд не должен ограничиваться выработкой одного манифеста: он должен создать партию, а с этой целью нужно, чтобы он утвердил в качестве центральной организации одну какую-нибудь наиболее старую и опытную организацию».

«Чтобы осуществить на деле идею о съезде, москвичи командируют двух товарищей, чтобы те при помощи местных связей разыскали все действующие организации и связали их с Москвой».

Из воспоминаний т. Б. Л. Эйдельмана мы знаем, что такое ознакомление организаций друг с другом действительно происходило, что киевляне однажды выслушали даже до-

[13]

клад москвича, что они сами завязали с той же целью, как и москвичи, уже несколько позже связи с Петербургом, Иваново-Вознесенском; очень основательно обсуждали вопрос о делегации на съезд от известных им организаций, с какими у них были связи (Одесса, Харьков, Екатеринослав, Николаев). Но идея о съезде во второй половине 90-х годов уже положительно носилась в воздухе. Эту идею выдвигает группа «4-го листка», петербургская группа народовольцев, настолько далеко разошедшаяся со своими товарищами народовольцами, что своим предложением созвать съезд всех соц.-демократических организаций она вызывает протест всех еще оставшихся верными народовольческому знамени. По словам В. Махновца (Акимова), «листок № 4» группы народовольцев вышел весной 1896 года, а летом этого же года Н. К. Крупская[12] ездила на юг специально для того, чтобы столковаться с южанами о съезде. «Летом 1896 года я поехала в Киев, — говорит в своей статье т. Крупская, — чтобы столковаться об издании общей нелегальной газеты и о подготовке съезда партии. Я должна была повидать Веру Кржижановскую и Тучапского, но, заехав предварительно в Полтаву, я встретила там Тучапского, Румянцева, Аарона Лурье, Саммера. Обо всем столковались в Полтаве».

Таким образом идея съезда действительно носилась в воздухе. То обстоятельство, что киевлянам удалось практически осуществить эту идею, реализовать ее, так сказать, это объясняется стечением ряда благоприятных условий, о которых подробно говорит т. Эйдельман в своей работе. Но необходимо подчеркнуть, что вопрос об объединении всех соц.-демократических сил выдвигался уже давно и в особенности всякий раз, как какая-либо большая соц.-демократическая организация развивала свою, работу вглубь. Как мы видели, этот вопрос, правда, в зачаточной форме, стоял еще перед Брусневской организацией. Он в гораздо более оформленном виде стоял перед «Петербургским Союзом Борьбы» еще в 1894 году, когда Союз задумал издание своего органа. Тов. Ленин в своей книге «Что делать», рассказывая о периоде «Союза борьбы» 1894 г. в Петербурге, по этому поводу говорит следующее:

[14]

«При этом особенно важно установить тот, часто забываемый (и сравнительно мало известный) факт, что первые социал-демократы{2} этого периода, усердно занимаясь экономической агитацией (и вполне считаясь в этом отношении с действительно полезными указаниями тогда еще рукописной брошюры «Об агитации») — не только не считали ее единственной своей задачей, а напротив, с самого начала выдвигали и самые широкие исторические задачи русской социал-демократии вообще и задачу ниспровержения самодержавия в особенности». Тов. Ленин говорит далее о том, что в предполагавшемся и уже готовом к выпуску первом номере соц.-демократического органа «Рабочее Дело» (не следует смешивать его с «Рабочим Делом» экономистов), к сожалению, погибшим в руках жандармов, также обрисовывались эти исторические задачи, русских соц.-демократов. И само собой разумеется, что организация, для которой были ясны исторические задачи русской соц.-демократии, не могла не поставить разрешение этих задач иначе, как при помощи революционного движения рабочего класса, во главе которого стоит боевая его организация, революционная социалистическая партия. И мы знаем, что именно из среды деятелей «Петербургского Союза борьбы 1894-1895 г.г.» вышла наиболее яркая, наиболее выпуклая, наиболее научная формулировка как необходимости создания партии, так и способов разрешения всех тех основных задач, какие выдвигала тогда вся в высшей степени сложнейшая обстановка русской действительности.

Никто другой, а именно товарищ Ленин формулировал все эти вопросы и задачи в своей известной брошюре «Задачи русских социал-демократов». Брошюра эта, поистине, может быть названа настоящим манифестом нашей партии в эпоху первого съезда, ибо здесь неизмеримо полнее, неизмеримо глубже и научнее выражены задачи, какие предстояло разрешить русской соц. - демократии и в первую голову здесь наиболее отчетливо и ясно поставлен вопрос о необходимости создания классовой партии пролетариата. Написанная на основании опыта работы «Петербургского Союза 1894-1895 г.г.», она дышит, кроме необыкновенной силы теоретической мысли, еще и всем пылом и страстью и драматизмом настоящей, доподлинной борьбы пролетариата. Выдвигая идею создания

[15]

партии (а, стало быть, и съезда, ибо как иначе возможно было создать партию при наличии уже сильных организаций и даже целой партии, «Бунда»?), эта работа Ленина расчищала вместе с тем те авгиевы конюшни «экономизма», которые уже успело засорить правое оппортунистическое крыло русской соц.-демократии. Отношение соц.-демократии к буржуазии, роль классов в предстоящей революции и взаимоотношение их партий между собою, самостоятельный путь рабочего класса и руководящая роль его партии в предстоящей борьбе, роль пролетариата как гегемона в революции и создание пролетарской партии, отвечающей этой роли — все нашло свое выражение в этой замечательной работе. Такую работу мог написать только гениальный вождь пролетариата, и вместе с тем практик, сам участвовавший в борьбе, словом, по выражению П. Б. Аксельрода, «революционер, счастливо соединяющий в себе опыт хорошего практика с теоретическим образованием и широким политическим кругозором» . Случайностью, вернее, как говорит товарищ Ленин в «Что делать» по другому поводу, «вследствие недостатка у них (т.-е{3}. у революционеров с.-д. В. Н.) революционного опыта и подготовленности» объясняется то обстоятельство, что «манифест» 1-го съезда писал будущий контр-революционер П. Струве. Да, вследствие недостаточной теоретической подготовленности действовавших тогда практиков писал «манифест» — П. Струве, и в этом нет ничего обидного для киевлян, осуществивших практически идею созыва съезда, ибо нужно было иметь положительно гениальную прозорливости вождя и всестороннюю образованность марксиста, чтобы тогда уже предвидеть всю сущность предательской политики буржуазии и вскрыть это уже в своих ранних работах против народников, с одной стороны, и Струве и плетущихся за ним оппортунистов — с другой, как это сделал уже тогда Ленин. Вопрос об объединении действующих соц.-демократических организаций в партии, в брошюре Ленина ставится со всей отчетливостью и во всей своей широте.

«Разве эта организация — говорится там о «Союзе Борьбы» 1894-1895 г.г.: не представляет из себя именно зачатка революционной партии, которая опирается на рабочее движение, руководит классовой борьбой пролетариата, борьбой против капитала и против абсолютного правительства, — не

[16]

устраивая никаких заговоров и почерпая свои силы именно из соединения социалистической и демократической борьбы в одну нераздельную классовую борьбу петербургского пролетариата?»

«Возможно ли отрицать, — говорится дальше: «что подобная организация, объединяющая, по крайней мере, крупнейшие центры рабочего движения в России (округа Спбургский, Московский, Владимирский, южный и важнейшие города, как Одесса, Киев, Саратов и т. д.), располагающая революционным органом и пользующаяся, таким же авторитетом в среде с.-петербургских рабочих, каким пользуется «Союз Борьбы» — что подобная организация была бы крупнейшим политическим фактором в современной России, — фактором, с которым правительство не могло бы не считаться во всей своей внутренней и внешней политике? Руководя классовой борьбой пролетариата, развивая организацию и дисциплину среди рабочих, помогая им бороться за свои экономические нужды и отвоевывать у капитала одну позицию за другой, политически воспитывая рабочих и систематически неуклонно преследуя абсолютизм, травя каждого царского башибузука, дающего почувствовать пролетариату тяжелую лапу полицейского правительства, подобная организация была бы, в одно и то же время, и приспособленной к нашим условиям организацией рабочей партии и могучей революционной партией, направленной против абсолютизма».

Этот вопрос об объединении русских соц.-демократических групп в единую партию в конце брошюры формулирован кратко и вместе необыкновенно ярко, отчетливо: «Итак, за работу же, товарищи! Не будем терять дорогого времени. Русским социал-демократам предстоит масса дела по удовлетворению запросов пробуждающегося пролетариата, организации рабочего движения, подкреплению революционных групп и их взаимной связи, по снабжению рабочих пропагандистской и агитационной литературой, по объединению разбросанных по всем концам России рабочих кружков и социал-демократических групп в единую Социал-Демократическую Рабочую Партию». Смешно было бы отрицать огромную заслугу, которую оказали киевляне пролетариату тем, что на деле показали, что вопрос объединения партии — вопрос разрешимый  даже в самодержавной

[17]

России, но еще смешнее было бы отрицать, что, со всей исчерпывающей глубиной и полнотой, теоретически был поставлен (положим, не только теоретически, были и попытки, как мы видели, приступить к практическому его решению) не маленькой провинциальной, хотя и хорошо организованной группой, а людьми теоретически являющимися лучшими учениками Маркса и стоявшими во главе самой большой, самой революционной организации 1894-95 г.г. и главное организацией, создавшейся в среде самого революционного и сознательного отряда русских рабочих, в Петербурге. Дух «Петербургского Союза Борьбы» его революционной эпохи, дух его лучших вождей витал в то время, когда делались первые попытки объединения с.-д. в партию и когда затем фактически соц.-демократы в 1903 г. создали эту партию.

Но еще курьезней кажутся теперь претензии некоторых товарищей, оспаривающих у киевлян приоритет по созыву первого съезда, как это пытается сделать т. Новополин во втором номере «Летописи революции» — органе Екатеринославского бюро Истпарта.

«Вполне естественно, говорит т. Новополин: при таких условиях, что на первом съезде «союзов борьбы» за освобождение рабочего класса в Минске в 1898 г. екатеринославский союз не только участвует, но даже самая мысль о съезде исходит от него»[13]. Тов. Новополина, невидимому, ввел в заблуждение конец фразы т. Эйдельмана, когда он говорит о екатеринославском союзе и поясняет, что екатеринославский союз занялся объединением разнородных элементов, находившихся в то время в Екатеринославе. Киевляне практически поставили вопрос об объединении, киевляне завязали для этого связи, киевляне сносились с русскими организациями и с «Группой Освобождения Труда», киевляне, наконец, послали в Екатерикослав т. Петрусевича, будущего делегата на съезде от Екатеринослава. Об этом свидетельствует всё, — и воспоминания участников съезда, и документы, и подготовительная работа киевлян, (например коллоквиум, о котором говорит т. Эйдельман) и, наконец, состояние организаций в Киеве и других центрах. Это вещи общеизвестные. Об этом, например, говорит, кроме

[18]

Б. Л. Эйдельмана, и П. Л. Тучапский в своих воспоминаниях «Из пережитого»: «На-ряду с местной работой «лидеры» группы «Рабочее Дело» главным образом, Б. Л. Эйдельман, уже в конце 1896 г. и начале 1897 г. начали принимать участие в подготовке к объединению всех с. -д. групп России. Эта мысль возникала и в других центрах с.-д. работы и не могла не возникать, так как она подсказывалась самою жизнью: по мере того, как развивались отдельные с.-д. организации, чувствовалась необходимость в руководящем и координирующем центре, в постановке общего печатного органа, в устройстве общей техники и, наконец, в надлежащей организации доставки нелегальной литературы из-за границы».

По вопросу о работе «Екатеринославекого Союза борьбы» в деле подготовки съезда все становится понятно, если принять во внимание, что тов. Петрусевич, делегат съезда от Екатеринослава, как уже было вышеуказано, направлен в Екатеринослав именно из Киева. Об этом в согласии с Б. Л. Эйдельманом говорит и П. Л. Тучапский: да и при выборе делегата на съезд, как об этом рассказывает в своих воспоминаниях т. Виленский, сначала выбрали не т. Петру севича, а т. Виленского и так как он отказался (он работал в типографии вместе с т. А. Поляком), то послали т. Петрусевича.

А. Д. Поляк.

Интересно попутно отметить, что печатаемым в настоящем сборнике письмом Плеханова к киевлянам окончательно рассеивается то мнение, будто бы «Группа Освобождения Труда» отрицательно отнеслась к направлению, взятому в особенности во втором номере «Рабочей Газеты».

В предисловии к брошюре Ленина «Задачи русских социал-демократов», Аксельрод по этому поводу говорит: «Считаю не лишним отметить тот факт, что около того времени, когда предлагаемое произведение писалось, готовился к печати № 2 «Рабочей Газеты», вышедшей в свет, если не ошибаюсь, в декабре прошлого или январи настоящего года. Этот номер газеты по самому своему содержанию, по подбору фактов и явлений русской жизни, по известиям, сообщаемым в нем, и по задачам, которые редакция выдвинула на первый план, представляет собою практическое применение в области литературной пропаганды тактики, указы-

[19]

ваемой нашим автором». Ссылки на заметки в «Vorwarts» будто бы указывающие на приверженность «Рабочей Газеты» к экономизму, тоже неосновательны (мы приводим их в нашем сборнике, в приложении): в них приводится только содержание двух вышедших номеров «Рабочей Газеты», при чем во второй заметке указывается, что в передовой статье второго номера ставится вопрос о необходимости организации единой партии. В высшей степени интересен текст приветствия русских социал-демократов по поводу пятидесятилетнего юбилея революции 48-го года, текст, помеченный 18-м, мартом 1898 г. и как раз за подписью тех четырех союзов, которые принимали участие на съезде. Судя по этому тексту, направление союзов было далеко не «экономическое» и не склонное к соглашательству с буржуазией.

Аксельрод прямо считает, что задачи и основные вопросы, поставленные в порядок дня русской социал-демократии В. И. Лениным в его брошюре, киевляне перенесли в область практического применения; кроме того теперь после опубликования письма Г. В. Плеханова (на страницах заграничной «Летописи Революции») не остается никакого сомнения в том, что направление «Рабочей Газеты» «Группою Освобождения Труда» одобрялось. Плеханов говорит определенно: «Товарищи. Вы спрашиваете: сочувствую ли я нашему изданию? На этот вопрос я отвечу вам другим вопросом: как мог бы я не сочувствовать вам? В моих глазах ваш орган также и наш орган, орган всех тех, которые принадлежат к русской социал - демократической партии».

Далее Плеханов в своем письме указывает, что величайшим злом современного русского социал-демократического движения является его групповой характер, то что так удачно было потом названо «кустарничеством». Это было действительно величайшим злом, можно сказать, ахиллесовой пятой молодого движения, и лучшей иллюстрацией этого являлась организация так называемой «Русской социал-демократической партии», органом которой было «Рабочее Знамя»[14].

[20]

В передовой статье этого органа тоже ставился вопрос об объединении, но стоит только просмотреть хотя бы эту статью или брошюру рабоче-знаменцев «Задачи русской рабочей партии» и сравнить ту постановку вопроса, какую давала эта брошюра, например, с той, какую давала брошюра Ленина, чтобы понять, за кем была и жизнь и теоретически-правильное разрешение проблемы. В нашу задачу не входит ни изложение истории созыва первого съезда, ни истории группы «Рабочего Знамени», но нам думается, что всякому, изучающему историю нашей партии, небезъинтересно сравнить иную постановку вопроса о задачах русской социал-демократии, как раз в то время, когда собирался первый съезд и когда задачи русских социал-демократов выяснялись и ставились так, как они ставились деятелями, работавшими в одной из наиболее революционных организаций России, именно т. Лениным, одним из организаторов «Петербургского Союза Борьбы».

Задачи русских социал-демократов в указанной брошюре рабоче-знаменцев определяются так: «Задачей русской рабочей партии является — выяснять рабочим их положение и зависимость этого положения от существующего политического и экономического строя и создать прочную партийную организацию, которая могла бы превратить разрозненную борьбу рабочих в разных местах и по разным поводам в общую борьбу против общего врага».

Говоря далее о методах борьбы, программа считает «возможным выставить, как общее правило, что широкая массовая деятельность, в видах ее большей безопасности, а, следовательно, и большей прочности достигнутых ею результатов, должна вестись исключительно при помощи печатного слова».

Ограничивая свою массовую работу только путем воздействия на массы печатным словом, группа «Рабочего Знамени», ставит неотложной задачу выработки отдельных личностей из общей массы рабочих, — «личностей, которые могут современем{4} стать членами партии». При этом при формировании партии, при сплочении этих отдельных личностей и организаций в единую прочную и боевую партию, программа не считала важным единое теоретическое мировоззрение. «Что же касается чисто теоретического характера,

[21]

то мы полагаем, что партия без всякого для себя ущерба может в этом отношении предоставить каждому право «сметъ свое суждение иметь». Только при книжном отношении к революционной деятельности можно усмотреть серьезное препятствие к совместной работе в различном отношении к вопросам о научных основах нравственности, материалистическом понимании истории, свободе воли и так далее».

Нечего говорить, что такая постановка вопроса, сводящая всю деятельность партии и ее организации, сплочение ее членов только к узкой практической деятельности, как бы правильной ни казалась практическая постановка дела, шла вразрез со всеми традициями соц.-демократии. Совершенно не так ставился вопрос брошюрой Ленина, где, как раз наоборот, теоретическая чистота основных положений программы ставилась главнейшим условием объединения. «Направляя все свои силы, — писал т. Ленин, — на деятельность фабрично-заводских рабочих, русская социал-демократия готова поддерживать тех русских революционеров, которые приходят на практике к постановке социалистической работы на почву классовой борьбы пролетариата, не скрывая при этом нисколько, что никакие практические союзы с другими фракциями революционеров не могут, не должны вести к компромиссам или уступкам в теории, в программе, в знамени».

Действительность очень скоро показала, кто был прав: Ленин или рабоче-знаменцы; очень скоро различное понимание самых отвлеченных вопросов теории, казалось бы, немогущих помешать столковаться Бернштейну и ортодоксам, экономистам и искровцам, в частности, вопросы исторического материализма, приводимого в качестве примера в программе «Рабочего Знамени», разъединили так сильно правое и левое крыло русской социал-демократии, что та глубокая пропасть, которая образовалась с тех пор между двумя течениями русской соц.-демократии, не заполнялась, а расширялась и углублялась все больше и больше.

Именно этим довольно индиферентным отношением к коренным вопросам теории и объясняется такое легкое отношение рабоче-знаменцев к П.П.С. и другим фракциям, к их совместной работе с П.П.С., и даже самое название их партии не Российская, а русская. Объяснение некоторыми товарищами этого слова в названии партии (напр., тов.

[22]

Сольца) тем, что рабоче-знаменцам хотелось развить «ту идею, что Российская партия может быть образована только впоследствии, путем слияния национальных, социал-демократических партий и ей должна предшествовать организация национальной русской партии», хотя, быть может, и правильно передает мотивы, руководившие людьми, вырабатывавшими программу, но, конечно, не может заслонить того соображения, что здесь при выработке названия партии как раз и сказалось то пренебрежительное отношение к теории, на которое только что было указано.

Развитие событий и дальнейшее формирование нашей партии только подтвердило тот правильный путь, на который стали организаторы первого съезда и те товарищи, которые впоследствии на втором съезде завершили дело, создания боевой классовой социалистической партии пролетариата.

Чистота теоретических позиций первых соц.-демократов, выковывавших наше идейное оружие еще до первого съезда в борьбе с мелкобуржуазной идеологией народничества, непримиримая твердость в отстаивании этих позиций, «узость искровцев», как любили выражаться наши противники, и помогли одержать победу в схватке с оппортунистами в эпоху «экономизма»; то же упорное отстаивание этих теоретических основ, а не безразличное к ним отношение помогло большевикам затем удержать свои революционные позиции во время раскола после второго съезда партии, пережить невиданную реакцию третье-июньского Столыпинского режима и эпохи империалистской войны и, высоко держа все то же свое старое знамя, победить всех соглашателей и оппортунистов всех толков и наименований и доказать в борьбе за диктатуру пролетариата, что именно твердость и чистота наших теоретических позиций помогла пролетариату штурмовать не только землю, но и небо.

___________

Предлагаемый сборник является собранием новых документов и материалов, освещающих историю первого съезда, а отнюдь не ряд сводных работ или исследований по этому вопросу. Для исследований еще, быть может, не настало время при том бешеном темпе жизни, которым несемся мы вперед по революционному пути. Но материалы и документы, как думаем мы, представляют интерес не только для исто-

[23]

рика, а и для всякого интересующегося прошлым нашей партии. Материал, заключающийся в нашем сборнике — двоякого характера: статьи, воспоминания и документы.

Прежде всего мы даем статью тов. Б. Л. Эйдельмана, участника первого съезда, дополняющую и разъясняющую его работы, какие появились уже на страницах русских органов. К такого же сорта материалам относится и статья Даргольца о социал-демократических организациях в Одессе в начале девяностых годов. Как дополнение к ней идут воспоминания Даргольц-Липовецкой.

Затем идут воспоминания рабочих, членов социал-демократических организаций времени первого съезда, либо принимавших деятельное участие в подготовке съезда, либо бывших членами организаций, выполнявших планы, какие вырабатывались центральной киевской организацией.

В этом же отделе помещаются воспоминания товарищей рабочих эпохи 1-го съезда, но работавших не в Киеве, а в других организациях, напр., Е. Торсуевой — в Ростове-на-Дону, Ноткина — в Гомеле. С первого взгляда может показаться, что эти воспоминания никакого отношения к первому съезду не имеют. Но такой взгляд был бы весьма ошибочным. Нам хотелось показать не только ту обстановку, из которой вырастал съезд, но и как отразился этот период в воспоминаниях рабочих тех городов, где царила кружковщина и которые либо были так или иначе связаны с Киевом, либо прямо создали свои организации под непосредственным влиянием Киева.

Эти воспоминания иллюстрируют ту мысль, которая говорит, что несмотря на идейный и организационный разброд, царивший в 90-е годы, особенно в конце, и по преимуществу в провинции, близкой к Киеву, все же замечалось и с каждым днем все больше и больше росло стремление связать свою обособленную работу с работой соц.-демократов в других городах, так или иначе влить ее в общероссийское или, по крайней мере, областное русло. В этом отношении заслуживают внимания воспоминания И. Виленского о Витебске, где были попытки выработать тоже что-то вроде программы и создать нечто более солидное, чем изолированный кружок. О воспоминаниях А. Поляка говорить не приходится , — это один из активнейших деятелей рабочего движения на юге России эпохи первого съезда, связующее звено

[24]

между Одессой и Киевом, член и киевской и одесской организаций и, наконец, организатор техники «Киевского Союза борьбы», арестованный в типографии в ночь с 11 на 12-е марта 1898 года.

Воспоминания киевских рабочих, — А. и С. Сонкиных, Люльева — представляют большой интерес потому, что рисуют ту идейную атмосферу, какую сумел создать такой выдающийся рабочий, как Ю. Д. Мельников.

Ю. Д. Мельников

Люльев и Сонкины — настоящие ученики Мельникова, обучившего их слесарному и токарному ремеслу с целью поступления их на завод для пропаганды среди рабочих. В их простых безхитростных рассказах личность Мельникова обрисовывается хотя и кратко, но в высшей степени ярко. Заслуживают внимания и небольшие воспоминания Лизы Торсуевой, одной из интереснейших работниц нашего движения, одной из основательниц Донского Комитета Р. С.-Д. Р. П., участницы всех наиболее выдающихся эпизодов борьбы ростовских рабочих 90-х годов и получившей свое революционное воспитание среди остатков тех кружков, которые были созданы в Ростове-на-Дону еще Ю. Д. Мельниковым.

Воспоминания А. Сольца и Гершановича относятся к «Рабочему Знамени» и освещают некоторые стороны этой организации. Особенно воспоминания Гершановича рисуют яркими красками фигуру рабоче-знаменца М. Лурье.

Без сомнения, лучше было бы дать сборник воспоминаний, охватывающих всю Россию в эпоху первого съезда, но это, к сожалению, невыполнимо, да кроме того и то, что мы даем, думается, достаточно рисует настроение и деятельность рабочих той эпохи.

Второго рода материалы нашего сборника это — документы и некоторые мелкие сообщения.

Мы здесь печатаем два вышедших номера «Рабочей Газеты», той газеты, которая должна была стать общепартийным органом: должен же иметь историк и вообще изучающий историю партии ту газету, с именем которой связан первый съезд нашей партии, и которая и сама по себе представляет большой интерес. Издание нашей русской нелегальной литературы идет медленно, а спрос наших организаций и учреждений, изучающих, историю партии, на этот сорт литературы, очень велики.

[25]

Далее мы даем перечень статей, которые должны были пойти в третьем номере «Рабочей Газеты». Она, как известно, была конфискована жандармами в рукописном виде при арестах в ночь с 11 на 12-е марта 1898 г. Перечень статей мы извлекли из дел о Первом Съезде, хранившихся в Историко-революционном архиве в Киеве[15]. Письмо Г. В. Плеханова из зарубежной «Летописи Революции» к деятелям «Киевского Союза борьбы» дополняет этого рода документы. Первый раз появляется в печати и следующий интересный документ — брошюра, принадлежащая перу Н. А. Вигдорчика: «Новая победа русского рабочего движения». Она была написана Н. А. Вигдорчиком по поводу закона 2-го июня 1897 г. о введении 11½ часового рабочего дня в фабр.-заводских предприятиях, вырванного у правительства петербургскими стачками ткачей. Эту победу рабочего класса и разъясняет Вигдорчик в своей брошюре. Содержание брошюры лучше, чем что бы то ни было, убеждает читателя, насколько далек был «Киевский Союз борьбы» от экономизма. Брошюра находится в деле № 29/1898, Киевского Истор. рев. архива и представляет листовку в 8-ю долю листа печатного шрифта в несверстанном виде в 52 стр. Набрана она рукой А. Поляка и конфискована жандармами во время их налета на типографию «Киевского Союза борьбы» в ночь с 11 на 12-е марта 1898 г. Эхо по поводу этой брошюры жандармы с торжеством докладывали царю: «.... при чем в квартире мещанина еврея Айзика Поляка обнаружена тайная типография, в которой в момент обыска печаталось второе издание брошюры под названием «Новая победа»[16]. Брошюра была набрана тов. Поляком и находилась в типографии во время обыска. Там же находилось и небольшое количество нового набора (начало брошюрки), то «второе издание», о котором с торжеством говорят жандармы. Прокламация «Киевского Союза борьбы», «Письмо киевским рабочим» от 26-го марта 1898 г. находится в деле № 20, т. X, 1898 г. о «Киевском Союзе Борьбы»... Историко-революц. архива в Киеве. Она представляет полулист, исполнена на мимео-

[26]

графе и трактует об арестах 11 и 12-го марта 1898 г. по всей России. Интересна тем, что в ней содержится сообщение об издании органа «Рабочая Газета» и оповещается пролетариат о возникновении партии. Ни количества экземпляров выпущенной прокламации, ни имени автора установить не удалось.

Обвинительный акт, вернее, постановление Особого Совещания трех министров по делу «Киевского Союза Борьбы» взято нами из дела № 20/т. XII/1898 г. «о Киевском Союзе Борьбы». Curriculum vitae П. Л. Тучапского, написано им самим и нами только сделан перевод с украинского. Письма Ю. Д. Мельникова мы печатаем здесь, так как они, хотя и писаны из тюрьмы и из Астраханской ссылки, представляют большой интерес для характеристики этого замечательного революционера и социал-демократического деятеля 90-х годов.

Выдержки из «Форвертс» за 1898 год мы сочли необходимым привести здесь в переводе, так как иногда приводятся в доказательство склонности «Рабочей Газеты» к экономизму как раз именно эти заметки в органе Немецкой соц.-демократической партии (см., напр., В. Махновец, его статью о съезде в журн. «Минувшие Годы»).

Приводя документы, относящиеся к первому съезду Р. С.-Д. Р. П., мы считали необходимым перепечатать и еще два документа из области нелегальной литературы — это передовую статью из первого номера «Рабочего Знамени» и «Программу Рабочего Знамени», как материал, рисующий другую попытку к объединению соц.-демократических организаций в партию.

Наконец, еще один документ, как будто бы не имеющий отношения к юбилею партии, воспроизводим впервые мы здесь. Это статья Ленина: «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни» Как видно из примечания, написанного тов. С. И. Мицкевичем, это одна из статей, которые писались В. И. Лениным еще в начале 90-х годов, — статей, чтение которых и разбор в кружках, организованных, напр., Скляренко служило таким прекрасным средством пропаганды соц.-демократических идей и учения Маркса в применении к российской действительности. Нам хотелось показать, что не во всех кружках периода кустарничества, или, вернее, пере-

[27]

хода от народничества к марксизму царил первозданный хаос: были и такие кружки, где вырабатывался тот взгляд на историю вообще и российскую действительность в частности, который помог созданию нашей Коммунистической партии. Ведь борьба с народничеством, отказ от народнических заблуждений были первым шагом по пути выработки научного-мировоззрения русских социал-демократов, которое и помогло правильно поставить вопрос о задачах российской социал-демократии в 90-х годах.

Литература о первом съезде Р. С.-Д. Р. П.

До появления воспоминаний одного из организаторов и участников съезда Б. Л. Эйдельмана и статьи В. Махновца (Акимова) — о первом съезде на русском языке не только точных сведений, но и вообще более или менее подробных сообщений в печати не было. Воспоминания Б. Л. Эйдельмана появились в 1907 г., а статья В. Махновца — в 1908 году, и с тех пор до Октябрьской революции обстоятельных статей по этому вопросу не появлялось. После октября в литературе о первом съезде появилось несколько новых статей, и многие факты, которые в царские времена оглашению не подлежали, получили всестороннее разъяснение. Этим отсутствием сведений только и можно объяснить тот факт, что большинство авторов, писавших о съезде, сообщало неверные сведения, как о лицах, принимавших участие в съезде, так и об организациях, пославших делегатов (напр., Мартов, Батурин, Невский и др.). Но и в настоящее время можно считать, что полных, исчерпывающих сведений об этом знаменательном событии в нашей партии мы не имеем. Литература вопроса небогата, так как множество статеек и заметок имеет второстепенный характер. Мы приводим ниже все, что могли найти на русском языке, но, конечно, наш список не претендует на полноту.

1. Батурин, Н. «Очерк истории соц.-демократии в России». Первое изд. 1906 г., в серии «Лекции и рефераты». После второго изд. в 1918 г. уже с приложением статьи М. С. Ольминского появилось множество изданий этой прекрасной книги. Первому съезду уделяется немного, места. И в первом и во втором издании неправильно указано, что на съезде были делегаты от «Харьковского Союза борьбы» и от заграничного «Союза русских соц.-демократов». Их там не было.

2. Бубнов, А. «Основные моменты в развитии коммунистической партии в России». Изд. Истпарта.

3. Б. Д. (Б. Л. Эйдельман), см. ниже.

4. Горев, Б. И. (Гольдман), «Марксизм и рабочее движение в Петербурге четверть века назад». «Красная Новь» № 3.

[28]

1921 г. Здесь говорится о выборе делегата «Петерб. Союзом борьбы» на предполагавшийся съезд еще в 1897 г., который, однако, не состоялся и был превращен в конференцию-«коллоквиум»

5. Егоров, А. «Зарождение политических партий и их деятельность». Общественное движение в России в начале XX в. Т. I. Здесь также неверно назван загр.. «Союз русских соц.-демократ.» в числе делегаций.

6. Ельницкий, Е. «История раб. движения в России» Ч. I. Петербург, 1918 г. Неверно указывается загр. «Союз русск. соц.-дем», как делегация на съезде.

7. Зиновьев, Г. «Из истории нашей партии». Здесь, впрочем, говорится всего несколько слов о П. Струве по поводу «Манифеста» съезда, им написанного.

8. Каменев. Л. «В. И. Ленин и история коммунистической партии».

9. Кремер, А. «Основание Бунда». «Пролетарская революция» № 11, 1922 г. Москва. Истпарт.

Его же. Та же статья на евр. языке в «Рабочем Календаре» в 1902 г. Первая статья на русском языке есть перевод появившейся первоначально на еврейском языке статьи. Это небольшая статья, в которой, между прочим, за исключением Ванновского, перечислены все делегаты.

10. Крупская, Н. К. «Союз борьбы за освобождение раб. класса». «Творчество». Литер.-худож. журнал № 7-10 1921 г. Здесь содержится ценное указание о шагах, предпринятых «Петербургским Союзом борьбы» еще летом в 1896 году к созыву съезда по поездке т. Крупской с этой целью на юг.

11. Ее же. Заметка в 11-м номере «Пролетарская Револ.» под заглав. «К вопросу о первом съезде Р. С-Д. Р. П.».

12. Линдов, Г. «Краткий очерк истории росс, соц.-демокр. раб. партии». Петербург. Несколько изд. Здесь уже делегации названы правильно.

18, Левицкий. «Исторический очерк разв. росс. с.-д. раб. партии». Москва. 1917 г.

14. В. Ленин. «За 12 лет», — «Задачи русских соц.-демокр.» и «Что делать?», а также предисловие. Статьи имеют значение, так как в них дается оценка, между прочим, эпохи съезда.

15. Листок работника № 8. Здесь напечатан «Манифест» и постановления съезда.

16. Лейтейзен. См. Линдов.

17. Луначарский, А. «Великий переворот», Москва.

18. Лядов, М. «История росс, соц.-демокр. раб. партии». Несмотря на многие неточности, и здесь имеется очень ценное, указание на подготовку съезда еще в 1895 году.

19. Мартов, Л. «История росс, соц.-демокр. раб. партии». В первом издании неправильно указаны, как присутствовавшие на съезде, Перазич и Теслер, зато не указан Ванновский. Во втором изданий эти ошибки исправлены.

[29]

20. Махновец, В. (Акимов). «Первый съезд Российской соц.-демокр. раб. партии». «Минувшие годы», № 1-2, 1908 г. Статья интересна по многим подробностям, но содержит зато много погрешностей, на которые указывает Б. Эйдельман в статье, помещ. в № 1 «Прол. революции».

21. Его же. «Очерк развития соц.-демокр. в России». Петербург, 1906 г. О съезде мало, но очень много об обстановке, которая предшествовала съезду. Как и первая, эта книга написана в узко-фракционном стиле.

22. Невский, В. «К вопросу о первом съезде Росс, соц.-демокр. раб. партии». «Пролет, рев»., № 1. Имеются в примечании интересные документы: набросок (проект) П. Л. Тучапского, как бы манифеста или программы и др. Неверны сведения о делегации.

23. Его же. «Южно-русский Раб. Союз в гор. Николаеве в 1897 г.». Эта работа касается съезда только косвенно, в ней имеются некоторые данные о связях Киева с Одессой, Екатериноелавом, обрисована роль Киева, как организационного центра.

24. Его же. «К 25-ти летию партии». «Пролет, рев»., № 14.

25. Его же. «Харьковское дело Ювеналия Мельникова и других». Сборн. Истпарта «От группы Благоева к Союзу борьбы». В статье обрисована личность Мельникова, как одного из замечательнейших организаторов киевской с.- д. организации. -

26. Ноский, П. «Письмо Г. В. Плеханова в редакцию «Рабочей Газеты», «Летопись революции», Берлин—Петербург— Москва. Заметка посвящена письму Г. В. Плеханова, написавшего киевским с.-Д. письмо, в котором оценивалось направление «Раб. Газ.» и выражалась солидарность с этим направлением. Письмо Г. В. Плеханова приводится с примечаниями Н—ского.

27. Новополин, Г. «Из истории рабочего движения» (1880-1903 г.). «Летопись революции» № 2. Гос. Изд. Украйны{5}. Екатериносл., 1923 г. Неверно обрисована роль Екатеринослава, как инициатора съезда.

28. Перазич, В. «Ювеналий Мельников и Харьковский рабочий кружок». Еженедельник «Правда», № 14. Москва, 1921 г.

29. Его же. Еще о Харьковском рабочем кружке конца 80-х годов. (По поводу статьи В. Невского «Харьковское дело Ювеналия Мельникова и других». «Красная Летопись», № 4, Петроград. В этой заметке даны исправления тех погрешностей, которые допущены в работе В. Невcкого).

30. Петербуржец, см. Тар.-Тахтарев.

31. Спиридович, А. «Революционное движение в России». Выпуск I., С.-Петербург., 1914 г.

Его же. «История большевизма в России». Париж, 1922 г. Приводим для полноты и эти «сочинения» охранника.

32. Тахтарев, К. М. «Очерк Петерб. раб. движения в 90-х годах». Несколько изд. (есть и нелег.). Изд.Г - ье. Петр. 1918 г.

33. Тучаgcкий. П. Л. «Из пережитого ». Девяноетые годы. Одесса. 1923 г. Гос. Изд. Укр. Воспоминания участника съезда.

[30]

Книжка очень важная и интересная, так как вносит очень много детален, упущенных другими авторами, писавшими о съезде.

34. Фин-Енотаевский. Маленькая заметочка под заглавием: «К вопросу о первом съезде Р. С.- Д. Р. П.». Заметка важна по тому, что здесь же напечатаны заметки Н. К. Крупской, А. И. Елизаровой-Ульяновой и Б. Л. Эйдельмана. «Пролет, рев.». № 6.

35. Эйдельман, Б. Л. «К истории возникновения Российской соц.-демокр. рабочей партии», перепечатка первой его статьи-воспоминаний, помещенной в истор. сборнике «Пролет. Револ.» № 1. Имеются очень ценные примечания.

36. Его же. «К истории возникновения Росс. соц.-демокр. раб. партии», Истор. сборник «Наша страна», № 1, 1907 г. И эта и вышеназванная статья — одно и то же и представляет ценнейший источник по вопросу о первом съезде.

37. Его же. Письмо в редакцию «Пролет. Рев.» № 6.

38. Его же. Письмо в редакцию «Пролет. Рев.» № 8.

39 Его же. Письмо в редакцию «Пролет. Рев.» № 9.

Все три письма исправляют неточности разных авторов, писавших о съезде.

40. Его же. «О партийном архиве», «Правда»,№ 23, — 1919г.

41. Его же. «О партийном архиве», «Правда» №41 — 1919 г.

42. Его же. «О первом партийном съезде», «Правда» № 55, 12. III —1919 г.

43. Эрда. «I съезд Р. С.-Д. Р. П.» — в книжке Вееукраинского изд. 1921 г. Шесть съездов нашей партии 1898-1917 г.г. Ничего нового не дает, плохонькая заметка.

44. «Русский Рабочий», № 1, октябрь .1898 г., непериод. изд. союза русск. соц.-револ.

Упоминание о первом съезде, конечно, имеется еще во многих книгах и статьях, впрочем, не дающих ничего нового (напр., в охранной литературе, в «Обзоре важнейших жанд. дозн.» за 1898 г., в докладе Муравьева в книге «Револ. движ. в России» с пред. Л. Мартова, К-во «Летописец». СПБ. 1907 г. и т. п.). Из нелегальной литературы о съезде и его постановлениях говорится в протоколах II съезда Р. С.-Д. Р. П. при обсуждении вопроса о «Бунде» (см., напр., стр. 70-71 и 134-135; «Второй очередной съезд Р. С.-Д. Р. П.» Женева 1903 г.). «Манифест» съезда и постановления перепечатывались неоднократно. Перепечатаны{6} они, между прочим, и в «Пролетарской революции», в № 1. На немецком языке был напечатан в «Форвертс». В этой же газете в № 231, от 3/Х — 1897, в № 13 от 16/1 за 1898 год помещены заметки о киевской «Рабочей Газете».

По вопросу о «Рабочем Знамени», кроме указаний, встречающихся во всех книгах и статьях, трактующих о первом съезде, указанных выше, отсылаем читателя, кроме того, к статье С. Н. Валка в «Красной Летописи», № 2-3, Валк, С. Н. «К документальной истории» «Рабочего Знамени».

В. Невский

[32]

Именины Российской Коммунистической Партии.

В марте 1923 года Р. К. П. празднует 25-летие со дня первого съезда (1898, г.). Значит нашей партии теперь двадцать пят лет? Нет, не значит. Наша партия почти вдвое старше. Нашей партии исполнится в октябре сорок лет. Началом ее надо считать основание группы «Освобождение Труда» в 1883 году.

Год этот весьма знаменателен. В 1883 году человечество стало, по словам Энгельса, ниже на целую голову. В этом году умер Маркс.

Истории угодно было взамен Маркса дать человечеству ту партию, которой выпало на долю приступить к осуществлению высшей идеи марксизма — диктатуры пролетариата. Вот в каком году родилась наша партия.

Но и день ее рождения тоже знаменателен. Истпарту мы поручим исследование о стиле Плеханова (старый или новый он), но первое произведение группы «Освобождение Труда», предисловие к брошюре: «Социализм и политическая борьба» подписано 25 числом октября. На каком основании можно сказать, что наша партия получила свое начало 25 октября 1883: года? А вот на каком.

Какой процесс происходит при основании политической рабочей партий? Ответ дан давно: соединение рабочего движения с социализмом. Точнее — это значит развитие рабочего класса из класса в себе в класс для себя.

Потому что проникновение ясной мысли социализма в авангард рабочего класса — это и есть основа процесса превращение рабочего класса в класс для себя.

И это явление было налицо в 1883 году. Уже существовало тогда в России рабочее движение, и налицо было социалистическое сознание, проникшее в авангард рабочего класса. Существовали уже в России кружки рабочих, которые назывались новонародовольческими, но по существу социал-демократические.

Но в таком случае, почему бы не считать началом нашей партии Северно-русский рабочий союз?

Потому, — что там была только попытка, которая была обречена на неудачу. Ибо оба элемента, соединение которых

[32]

Дом в Минске (с улицы).

должно было дать политическую рабочую партию, были недостаточно зрелы: и рабочий класс и социалистическая теория, особенно вторая. Что и сказывалось в неудаче попытки[17]. Так было к концу 70-х годов.

Но не то было к началу 80-х. Подобно тому, как группа «Осв. Тр.» свидетельствует о зрелости социалистической мысли, так кружок Благоева знаменует собою зрелость рабочего движения[18].

Само появление этих двух организаций в 80-х годах и есть следствие и показатель этой зрелости.

Так что к этому времени оба элемента, которые, объединяясь, дают политическую рабочую партию, были налицо.

При наличии этих двух условий, раз созданная организация рабочей партии никогда не умирает.

Вот почему так высоко ценят этот момент объединения двух начал рабочего класса, в лице отдельных единиц из авангарда, и ясной социалистической теории. Вот что по этому поводу говорит Энгельс в предисловии к процессу коммунистов.

«Я никогда не забуду того импонирующего впечатления, которое произвели на меня эти три настоящих человека, в то время, когда я сам лишь стремился стать человеком». «Я познакомился со всеми тремя в 1843 году в Лондоне: это были первые революционеры-пролетарии, которых приходилось видеть» (стр. 5).

Это были: сапожник Генрих Бауер, наборщик Карл Шаппер и часовщик Молль. Это руководители «Союза Справедливых».

И в своих статьях в «Прол. Рев.», № 1, и здесь нам приходится касаться чрезвычайно, повидимому, мелких и малозначащих эпизодов рабочего движения нашего далекого прошлого. Конечно, не надо переоценивать таких доисторических организаций нашей партии, как все те интеллигентские соц.-дем. кружки (1893-1896 годов, и даже более ранние — 1891 года) Питера, Москвы, Киева и др. городов, которые потом, в 1897 году и в 1898 году, пытались создать партию.

[33]

Но не нужно и недооценивать их.

В самом деле, такая верхушечная организация (большей частью из интеллигентов), если только она доказывает свое понимание в деле завязывания непосредственных, постоянных и более или менее прочных связей с миром рабочих, она является, в случае своего успеха, ответом на требования развивающегося рабочего класса. Являясь ответом и следствием рабочего движения, она постепенно и медленно превращается из следствия в причину, давая толчок и усиливая темп этого движения. С этой точки зрения, изложение истории этих доисторических времен нашей партии заслуживает известного внимания.

Значение таких моментов ясно чувствуется участниками или предугадывается.

И вот почему они всегда так запечатлеваются.

Вот что о подобных моментах пишет Плеханов. «На тех из них (рабочих), которые уже отсидели известное время в тюрьме, я смотрел снизу вверх: я еще ничем не доказал своей преданности делу, а они успели уже постоять за него, — говорил я себе и смотрел на них почти с благоговением, как смотрит, вероятно, всякий молодой, не бывавший в переделках, революционер, на опытного, пострадавшего за дело товарища».

(Плеханов: «Русский рабочий в революционном движении», стр. 7).

Итак, движение конца 70-х годов (Халтурин и др.)[19] это была одна из неудачных попыток создать политическую рабочую партию. Причины неизбежной неудачи указаны выше.

Только 1883 год дал начало нашей партии. Однако полного совершеннолетия наша партия достигла только в 1903 году, когда была принята программа.

Но что же тогда остается на долю первого съезда 1898 года?

Остается немного, но и немало: остается получение собственного имени, это не только форма, здесь не отделима форма от содержания, событие очень важное, послужившее, с

[34]

одной стороны, признаком роста сил, элементов партии, о которых пишет Плеханов в вышеуказанном предисловии, а с другой стороны, само но себе послужившее стимулом (толчком) к дальнейшему движению. Наш теперешний праздник есть в полном смысле слова именины партии.

II. Первый съезд.

Кто был на съезде? На съезде присутствовали представители четырех Союзов борьбы за освобождение рабочего класса [Петерб., Москва, Киев, Екатеринослав, Бунд (союз евр. рабочих) и группа «Рабочей Газеты»]. Связи наши по России были обширнее тех организаций, представители которых присутствовали на съезде; Были города, о рабочем движении которых мы имели вполне ясное представление, и, если бы не необходимость конспирировать, эти города могли бы быть представлены на съезде, напр., Одесса, Николаев, Иваново-Вознесенск (последний имел право представлять стоявший близко к группе В. Д. Перазич), не говоря уже о более мелких, группировавшихся и обслуживавшихся теми крупными центрами, которые на съезде участвовали. Кроме того, некоторые рабочие центры не приняли в съезде участия по причине отсутствия зрелой организационной верхушки, напр., Харьков. Иные еще потому, что не успели еще настолько самоопределиться, чтобы порвать сомнительные связи с не социал-демократическими элементами и, вставляя палки в колеса нашей соц.-демократической повозки, не успели отделиться от некоторой сомнительной самобытности в организационном строительстве, как группа «рабочих-революционеров» (будущее «Рабочее Знамя»)[20].

Группа «рабочих революционеров», насколько мы ее знали по Киеву в лице ее представителя наборщика Моисея Лурье, представляла собою зародыш направления, которое потом возглавлял Махайский.

Для товарищей, которым это покажется новым, для которых, так сказать, «безмолвны Кремль и Прага», должен

[35]

указать, что в описываемое время (это было время борьбы за второй киевский рабочий комитет) руководитель группы в Киеве, талантливый конспиратор, наборщик Моисей Лурье, нанес нам большой вред. Воспользовавшись нашими спорами о пропаганде и агитации, он успел отнять у нас некоторых из наиболее развитых наших работников. Вот почему у нас во втором киевском рабочем комитете не было Г. Е. Рудермана, который был в первом. Вот почему на расширенном собрании киевского раб. комитета для выборов на съезд не было Раисы Страж-Фридман. Они ушли в кружок рабочих революционеров к Лурье. Мало того, под влиянием той же организации, которую тогда смешивали (отчасти правильно) с возникшей тогда в Киеве, из группы старых народовольцев, группы соц.-рев., под влиянием все той же агитации кружка раб.-рев., некоторые перешли прямо к социалистам-революционерам, напр., два брата Юв. Дм. Мельникова: Вячеслав и Олимпий. (Они перешли к соц.-рев. Соколову). Вы видите, что я имею полное право говорить о палках в колесах. Это было как раз время борьбы за 2-й рабочий комитет. Тогда же, когда мы все-таки успели одержать верх, после жарких боев, среди большинства, так как на нашей стороне была, во-первых, революционная истина, во-вторых, что не менее важно, и по этой самой причине, на нашей стороне был громадный авторитет Юв. Дм. Мельникова, который говорил, что в этом вопросе правда — на стороне впередовцев, т.-е. группы «Раб. Дело», — тогда, продолжая борьбу, кружок рабочих революционеров, старался отколоть от наших групп, усиленно готовившихся к съезду некоторых интеллигентов. Предложение в этом смысле было сделано пишущему эти строки в Киеве, а в Питере — Степ. Ив. Радченке. И только после съезда , и манифеста кружок рабочих-революционеров превращается в «Рабочее Знамя». Вот каковы были киевские отношения и иногородние между соц.-дем. и бывшим кружком рабочих-революционеров (позже «Раб. Знамя»).

Здесь нужно отметить еще чрезвычайную важность хороших общепонятных формулировок сущности споров, в которых замешаны массы.

На вечере воспоминаний в Киеве, в январе 1923 г., оказалось, что почти все участники помнили формулу, сы-

[36]

гравшую большую роль при переходе от кружковщины к агитации массовой. Эхо именно упоминаемые мною слова Юв. Дм. Мельникова, что лучше поднять массу на дюйм, чем одного человека на 3-й этаж. (См. «Пролет. рев.», № 1).

На вечере выяснилось, что есть три вариации этой формулы (аршин, милим. и пр.). При чем мысль эта приписывается трем различным лицам, каждый называет особое лицо. И вот, подобно нашей формуле за переход к агитации, черев кружок раб.-рев. была рождена другая, которая переход к агитации в массах сводила к тому, что интеллигенция хочет иметь в массах, не давая им настоящих знаний, «слепое орудие». Менее сознательные на эту удочку пошли. Теперь понятно, надеюсь, как тяжела была наша борьба с этим «слепым орудием», и как тяжело далась нам победа над соединенными силами наших противников: раб.-рев. и соц.-револ. Надеюсь также, что теперь ясно, что о Махайском я упомянул не понапрасно. Одного из рабочих, этого периода я видел потом в 1905 году некоторое время в рядах сторонников Махайского. Сейчас он коммунист.

В № 44 «Правды», за 27 февраля 1923 года, в 10-м тезисе (25 лет Р. К. П.) напечатано: «Часть группы «Рабочее Знамя» имела намерение в 1898 голу выделиться в особую социал-демократическую партию в противовес тем с.-д. организациям, которые были заражены экономизмом» (столбец 6-й).

Не имела «намерения выделиться», а выделилась, образовав партию. Точного названия сейчас не припомню, кажется: русская с.-д. партия. Но самое важное это речь о противовесе «экономизму». Поскольку речь идет о времени, чрезвычайно близком к дням 1-го съезда, мне это кажется весьма сомнительным. Исправлять прошлое — дело безнадежное. Мотивы же этой организации, ее цели выяснены выше.

Касаясь еще формальных связей групп-участниц съезда, нужно напомнить, что по первому предполагавшемуся уставу съезда (о котором у меня сохранились указания в моей статье в «Прол. Рев.», № 1) предполагалось иметь по два представителя от каждой организации: одного рабочего и другого интеллигента.

Такая формула демократического представительства диктовалась молодостью некоторых организаций, привлечь которые мы желали. И вне конспирации это, конечно, было бы возможно

[37]

осуществить. Даже и при конспирации, но при условии съезда за границей. Интересно, что следы этого первого устава сказались на выборах рабочих групп.В записках Люльева, Поляка, Виленского, Линовецкой-Даргольц и Даргольца имеются вполне соответствующие истине указания на этот счет.

Но благо революции — высший закон для революционера. И посему демократизм пришлось похерить.

Даже если бы нас было на съезде и меньше, не девять, а только шесть, напр., соответственно числу организаций, то и тогда мы бы имели право говорить от имени пролетариата всей России.

Морально мы представляли весь пролетариат как дерущийся на войне авангард делает дело всей армии. А ведь это и есть право, вернее — обязанность для авангарда пролетариата осуществлять его диктатуру. Когда-то и меньшевики как будто это понимали. Только Октябрьская революция вывихнула им мозги, когда им, как пассажиру спросонья, на заре подъезжающему к станции назначения, начинает казаться, что поезд идет в обратном направлении. Но вернемся к теме.

Устами съезда говорил не только пролетариат, а вся революционная Россия.

Вот почему мысль, высказанная на съезде, чтобы в манифесте было сделано указание на наследование знамени борьбы с самодержавием от «Народной Воли», была для нашей партии полезна. Кто думает иначе — плохой диалектик: он отражает предыдущую ступень развития, когда шла борьба между марксизмом и народничеством, и народничество еще было живой силой, которую нужно было бить. Для съезда это была превзойденная ступень. Мы просто вступили во владение имуществом побежденного. Для нас противник уже не существовал. Оставалась священная реликвия, омытое кровью во многих боях славное знамя, которым мы завладели по праву победителя. И будучи добрыми революционерами, все, до собственной шкуры (по образцу Жишки), желающие использовать для дела революции, мы ставили этот трофей в наш храм, желая всеми способами привлечь в него наибольшее количество молящихся. А указание на преемственность от «Народной Воли» могло содействовать как притягательная

[38]

сила для тех, которые пришли к марксизму, предварительно пройдя через народничество. Если такому большому пароходу, как тот, на котором прибыл в партию т. Ольминский, показалось удобным или приятным причалить именно к этому месту манифеста, то тем больше притягивало это место более мелкие суда. Т. Ольминский пишет: «Этот день настал (назвать себя соц.-дем. Б. Э.) по прибытии в Сибирь, когда удалось прочесть манифест первого съезда об образовании Рос. Соц.-Дем. Рабочей Партии. В нем, между прочим, было сказано: «ставя главнейшей из ближайших задач партии в ее целом завоевание политической свободы, социал-демократия идет к цели, ясно намеченной еще славными деятелями старой «Народной Воли>. Но средства и пути, которые выбирает соц.-демократия, иные» (сборник «От Благоева», стр. 78). Плохо понятая мысль была в манифесте еще хуже выряжена.

Нам, киевлянам, хорошо спевшимся, эта мысль была вполне понятна. Но оставшиеся два члена первого Ц. K., не киевляне оба, не усвоили, повидимому, этого главного. И поэтому они и не заметили даже, что к цитируемому выше абзацу манифеста прибавлено нечто неверное о преемственной связи между нашей партией и партией «Народной Воли». Выше процитированного сейчас места в манифесте сказано: «Как движение, так и направление социалистическое, Российск. С.-Д. Р. П. продолжает дело и традиции всего предшествовавшаго революционного движения в России». Что мы, как социалисты, продолжаем традиции «Н. В.», это, конечно, было неверно. Кстати сказать, готовясь иметь дело о будущим, незнакомым нам и неизвестным редактором не только манифеста, но и, может быть, вашей газеты (за него предварительно ручался Радченко), мы, киевляне, относились к этому с большим недоверием. Последняя добродетель была нам свойственна в высшей мере. В нашем Ц. К. об этом контроле чужака у нас был особый разговор.

III. Группа «Рабочей Газеты».

Первый съезд созвала группа «Рабочей Газеты». Но так как многие смешивали эту организацию с другими киевскими организациями, с которыми «Рабочая Газета» находилась в

[39]

кровном родстве, то мы тут и выяснили это родство. Предком всех киевских с.-д. организаций является киевский с.-д. кружок начала 90-х годов. Тот самый, который подготовил и издал первый перевод Эрфуртской программы, скоро после его появления в 1891 году. В это время кружок состоял из пяти членов. Кроме меня, туда входили: Серг. Конст, Мержвинский, Д. К. Лаврентьев, Ив. Ив. Чорба и Як. Макс. Ляховский. В это время связи кружка с рабочими были слабые. Во втором периоде существования этого кружка количество его членов увеличивается, и связи с рабочими все расширяются. А с 1893 года уже имеется много рабочих кружков. Вот эта-то организация (первого и второго периода) и есть дед «Рабочей Газеты».

Отцом же является следующая стадия развития вышеописанной группы, когда, в результате споров о пропаганде и агитации, все киевские группы перемешались и из них возникла новая группа, решившая перейти к агитации. Это была группа «Рабочее Дело», издавшая первые два киевского рабочего листка «Вперед» и первую широко распространенную по Киеву прокламацию, о которой говорится в записках Поляка, Сонкина и Рудермана.

А из «Рабочего Дела», после Киевской конференции 17-18 марта 1897 года, вышли две организации: одна местная, киевская, — это «Киевский Союз Борьбы за освобождение рабочего класса» и другая —общероссийская, которая, по названию газеты, и присвоила себе наименование группы «Рабочей Газеты». Поэтому не надо смешивать ни деда с отцом, ни последнего с двумя его сыновьями: Киевским Союзом борьбы и группой «Раб. Газ.».

Из членов первого периода с.-д. кружка в группу «Рабочей Газеты» вошел только я один, в то время я уже знал о том, что близка кружку В. Гр. Крыжановская{7}. Остальные вошли, частью, из с.-д. кружка второго периода: Вигдорчик, Лесенко, Щен, а другие и того позже: Соф. Влад. Померанц-Перазич, Розенберг, Павел Лукич Тучапский, П. И. Белоусов, А. Дав. Поляк. Последними были Стингер и Тесслер. Все они входили в Киевский Союз борьбы вместе с другими. (В последние месяцы я уже совсем не касался киевской работы и не знал ее). Но отдельно они составляли группу «Рабочей Газеты».

С. В. Померанц-Перазич.

[40]

Какова причина успеха группы «Раб. Газ.», когда другие группы, напр., Московский Рабочий Союз, также думавшие об объединении, успеха не имели?

С. В. Померанц-Перазич.

Не имела также успеха такая богатая силами группа, как первый Союз борьбы в Питере, А маленькая группа, весьма бедная силами вообще и в особенности по сравнению с Петерб. Союзом, успела. Главных причин две. О других написано в № 1 «Прол. Рев.». Группа была крепко сколоченной, дисциплинированной, хорошо слаженной организацией, настоящим живым механизмом, каждый член которого исполнял нужную функцию. Задачи создать объединенную центральную организацию для всей группы были чрезвычайно ясны после записки, о которой рассказано у меня во второй статье «Пролет. Рев.». Мало того, что мы все знали, что исполнить это необходимо, — мы знали также и то, что дело это из всех организаций в то время могла сделать только наша организация, несмотря на относительную ее слабость. В этом мы себе отдавали полный отчет. Больше того. Мы ясно сознавали (я это мое воспоминание проверил при личной встрече со старыми товарищами в этом году), что если далее мы после съезда провалимся все, то и тогда сделанное будет полезным шагом. Я помню сложившуюся у меня формулировку положения дел. Я говорил, что мы пройдем этот мост по-американски, т.-е.мы его быстро пройдем, хотя мост наш после этого и провалится, может быть. А шаг вперед все-таки будет сделан.

Надо кстати сказать, что последний месяц мы уж очень торопились. Казалось, что все готово, и если не скоро успеем собраться, то провалимся. Надвигающийся провал мы все чувствовали. За многими явно следили. Как известно, аресты Зубатовым были предприняты Не в связи со съездом. У него набралось достаточно выслеженных, которых он и решил арестовать. Наша группа была хорошо спевшимся кружком. Хотя в конце существования, когда мы готовились к своему американскому переходу через пошатнувшийся мост, группа, члены которой продолжали работать и в местных киевских делах (по Киев. Союзу Борьбы, в дела которого я лично в последние месяцы перед съездом совсем почти перестал вмешиваться), группа наша, говорю, несколько расхлябалась, расшаталась, развинтилась. Начали игнорировать

[41]

некоторые правила конспирации. Новые члены (последние два) и без того были плохо связаны с нами и нашей старой выучкой. Они оказывали в этом смысле разлагающее влияние на более молодых членов нашей организации. По истине alles was entsteht ist werth, das es zu Ende geht.

Все, что родилось, т.-е. заслужило жизнь в одно время, достойно своей гибели в другое, при изменившихся обстоятельствах. Лишний раз я имел случай в этом убедиться при беседе с одним старым (но не очень), бывшим членом нашей группы. Когда я, узнав из разговора, что в одном заседании исполнительного органа Киевского Союза борьбы принимал участие совершенно чужой человек, Гандер[21], оказавшийся потом провокатором, указал б. товарищу (это была женщина), что это было по нашим тогдашним правилам ненужным, неконспиративным и, следовательно, преступным, то мой тон в этом случае (разговор происходил в январе 1923 г.) настолько приблизился к моему старому выговору, предшествующему настоящей, по-старому, головомойке, что товарищ, смеясь, при приходе мужа своего, заявила ему, что Борис Львович сейчас, перед его приходом, собирался наложить на нее взыскание за проступок против правил конспирации, совершенный ею ровно 25 лет тому назад. Она была, тогда членом Исполкома К. С. Б. Расхлябавшись, наша группа приближалась вполне заслуженно к своей смерти. Конечно, ничто не вечно под луной, но жить подпольно пять лет, скажем (как наша группа жила) или шесть-семь — это вполне зависело от крепости организации, конспиративности, аккуратности и подобных качеств, ничего сверхестественного в себе не заключающих. Все погибающее заслуживает своей погибели, как все вновь рождающееся своей жизни. И я это припомнил, когда в январе этого года читал доклад жанд. генерала Новицкого о том, что ему сообщил его сотрудник (все тот же Гандер), сыгравший известную роль и при ликвидации жандармами нашей группы. Главную роль он сыграл при арестах Одесской группы.

Задача объединения диктовалась и чувствовалась всеми организациями. Но для выполнения очередной задачи, оказалось, существовала только одна надлежащая организация.

[42]

Существует легенда, что в определенное время года, ночью, конечно, бывают такие вещи: боги живут только во тьме, так вот разверзаются небеса, и, если бодрствующий в это время благочестивый еврей не пропустит момента, то по каждому его слову наступает исполнение желаний. Ситуация, при которой возможно исполнить тот или другой революционный план или шаг, не всегда налицо. Но когда она наступает, нужна соответствующая организация для ее выполнения. Таково было положение перед съездом. И наша группа оказалась на месте. И в подобном случае во главе оказывается не наиболее сильный, а наиболее приспособленный. Таково примерно было положение России в Октябрьской революции. Наиболее отсталая, она оказалась наиболее приспособленной, по своей организации, чтобы в надлежащий момент оказаться на высоте.

Но в чем же, однако, причина зрелости нашей группы? Начнем с того, в самом ли деле наша группа дозрела до создания партии? Одним из признаков зрелости организации является институт профессионалов. У нас в группе был один, по крайней мере, последний год приблизительно до ареста, — пишущий эти строки. И затем, что самое важное, для достижения зрелости нужно время.

Вот тут-то сыграл большую, очень большую роль Юв. Дм. Мельников, который был равен в нашей группе целой армии агитаторов и пропагандистов, — этот человек стоил целой армии.

IV. Юв. Дм. Мельников[22]

Но раньше, чем говорить о нем и его значении для нашей группы, надо сказать о его прошлом.

В 80-х годах в России существовали рабочие кружки, которые себя не считали народовольческими и себя так не называли.

Они себя называли новонародовольческими. Но по своим целям и задачам они были социал-демократическими. Наши архивы хранят у себя материалы по этим кружкам. И есть еще

[43]

надежда и через живых участников[23] движения того времени изучить эти кружки детальнее. Этот переходный период от народнических рабочих кружков к марксистским надо еще изучить. Но и те материалы, какие об этом периоде имеются сейчас, дают возможность сказать, что такие кружки, по крайней мере, к концу 80-х годов существовали во многих городах. Вот что пишет Акимов: «Многие из первых социал-демократических групп назывались даже новонародовольческими» (первый съезд Р.С.-Д.Р.П. «Минувшие годы», 1908 г., № 2, стр. 128), и дальше также: «В середине 80-х годов ко времени окончательной гибели народовольческих организаций мы находим уже целый ряд социал-демократических групп в России, а именно: в Петербурге, Москве, Киеве, Казани, Нижнем-Новгороде, Ростове, Риге, Вильне, Минске и др., точно указанные у Лядова. При этом «состав первых кружков поражал марксистов-пропагандистов высокой степенью подготовленности своих членов» (Лядов, ч. I, стр. 55 и 64 цитирую по ст. Ольминского в сборнике «От Благоева»). В связи с этим интересно сопоставить воспоминания о 1 марта 1887 года И. Д. Лукашевича: «Хотя мы являлись по роду практической деятельности непосредственными продолжателями партии «Народной Воли», но по своим теоретическим воззрениям мы были социал-демократы». (Цитаты по ст. Ольминского, там же стр. 4.) Дальше, там же: «Он (Ал. Ильич Ульянов) прочитал нам написанное; мы одобрили и решили напечатать эту программу. По своему характеру она была переходной между программой Народной Воли и соц.-демократическою».

Переходим непосредственно к харьковскому кружку Мельникова конца 80-х годов, в котором принимал участие и Владимир Давыдович Перазич. Последний пишет: «Это была пора теоретических исканий в связи с выяснившимся крушением народовольчества, пора первого размежевания в Харькове ощупью, без знакомства с произведениями Плеханова, намечавшегося марксизма и революционного народничества («Еженедельник Правды», № 14, стр. 25), и там же на стр. 26 рассказывается о подобной же попытке в Пензе,

[44]

со слов П. Ф. Теплова[24]. По поводу харьковского кружка можно вполне согласиться с мнением тов. Невского, когда он делает свое заключение в результате изучения дела Мельникова. Тов. Невский пишет («Прол. Рев.», № 1): «Харьковский кружок был одной из замечательных попыток рабочих, без знакомства с марксистским учением, самостоятельно найти новые пути, не народовольческие» (стр. 115-116 там же), и в другом месте: «Харьковский кружок рабочих конца 80-х годов представлял собою кружок, в котором, несмотря на влияние интеллигентов-народовольцев, рабочие самостоятельно искали новых путей».

А вот что еще пишет о харьковском кружке В. Д. Перазич: «Эта книга («Исторические письма» Лаврова) среди рабочих давала осечку». И необходимо было переходить «на политико-экономические темы и обсуждение текущих дел». Здесь мои слушатели требовали и брали у меня лишь то, что я мог дать из того небольшого марксистского багажа, который был накоплен у меня к тому времени. Таким образом, не я на них, а они на меня оказывали воспитывающее влияние, производя на меня прямо-таки давление в сторону развития начатков марксизма» (стр. 23-34, Перазич, «Красная Летопись», № 4). «Дальнейшее воспитание в этом направлении я получил в тюрьме от Ювеналия» (там же). Еще Вл. Дав. Перазич указывает на «трезвость мысли о роли крестьянства», на неразделение иллюзии автора о «прочности социалистических убеждений учащейся молодежи». «Полагаю, — пишет Перазич, — что Ювеналий попросту тогда, только не знал, что говорит «прозой марксизма» (там же, стр. 23).

И еще из ст. тов. Невского: «если принять во внимание свидетельство о том, что Ювеналий Мельников о социал-демократии впервые услышал от Абрамовича в Крестах (а это мною записано со слов Мельникова, см. «Прол. Револ.», № 1, Б. Э.), то становится понятно, что харьковский кружок рабочих, совершенно самостоятельно, ничего не зная

[45]

о марксизме, — правда, ощупью, шел по пути, указанному Марксом». (104).

И в этом кружке, харьковском, и в других подобных, сталкиваясь с теми или иными течениями в интеллигенции, рабочие сами выбирают то, что годно для них. Например: «Северно-русский рабочий союз» —свою программу составил с наклоном к соц.-демократизму, вопреки интеллигентским влияниям. А вот что пишет К. М. Норинский, описывая дискуссию: «Из интеллигенции прибыли со стороны народовольцев: Сущинский, Зыков (повидимому), А. А. Федулов, а от социал-демократов Герм. Бор. Красин и В. В. Старков» (сборн. «От Благоева», стр. 17). Сначала выступил народоволец. Говорил часа два. «Развиваемые тезисы были сильны, убедительны не только для нас, но и для людей, более сильных в подобных вопросах. Но мы остались непреклонны. С нашей стороны отповедь получилась в пользу соц.-демократов», хотя ораторы соц.-демократы по словам К. М. Норинского, были слабее (там же, стр. 17).

Подобный же случай выбора своей пролетарской линии против сильной речи Троцкого описан в одесской записке М. Г. Даргольца.

В чем тут сила? Как это объяснить? Дело объясняется просто: говорит классовый инстинкт. Но нет ничего хитрее инстинкта. Железная стружка соответственной величины с непреодолимой силой прокладывает себе путь к магниту. Вот в чем разгадка. Рабочие берут свое, руководствуясь классовым инстинктом. Во всяком случае таких кружков, как харьковский Мельникова-Перазича, уже отмечено несколько, например, в Ростове[25]), а было их гораздо больше. Тут для истпартов еще много работы. Но особенно отчетливо вырисовывается кружок харьковский и яркий его выразитель Ю. Д. Мельников. Само собою напрашивается параллель между харьковским слесарем и вятским столяром, между выразителем рабочего движения конца 70-х г.г., Халтуриным, и движения конца 80-х годов, Мельниковым.

Если исключить деятельность Халтурина, как народовольца-террориста, которая ему была навязана стечением обстоятельств, то вся главная его работа, которая так вы-

[46]

пукло изображена Плехановым, есть та же работа, которую делал Мельников. Как вятский столяр, Степан Халтурин, знаменует собою высшую ступень развития рабочего класса 70-х годов, так харьковский слесарь, Ювеналий Мельников, знаменует собою высшее достижение авангарда рабочего класса конца 80-х годов.

Но Мельников был одним из тех, которые создали тот мост, ту смычку, которая соединила рабочее движение с социализмом. Юв. Дм. Мельников был одним из первых рабочих социал-демократов в России.

Переходим к его роли для нашей группы «Рабочей Газеты» и ее всех предшественников.

Из сказанного ясно, какую большую-силу группа «Рабочей Газеты» и все те, которые ей предшествовали (до марксистского кружка 91-93 годов включительно) имели в лице Мельникова. С первого же дня, когда он примкнул к нашему кружку через меня, он всегда был впереди. Нашу прямую линию до съезда включительно наша группа вела всегда вместе с ним. На наших собраниях интеллигентских кружков он не бывал, отчасти потому, что в самый интенсивный период нашей деятельности он часто сидел в тюрьме или был в Ромнах, в ожидании приговора, либо там же в тюрьме.

Только А. Д. Поляк иногда бывал на собраниях ядра партий. Чаще на празднествах.

Но ни один важный вопрос, возникавший в наших группах, не проходил и не решался без его мнения.

Сношения постоянные поддерживал с ним я.

Без него наша группа не имела бы времени, чтобы развиться (при условиях подпольной жизни) до решения вопросов о создании общерусской газеты и партийного объединения.

Мы бы провалились раньше, как это было с другими организациями (в Питере, Москве и др. местах), если бы у нас не было этой большой силы.

Мы знаем хорошо всех участников наших групп. Ювеналий Дмитриевич Мельников был большим человеком, человеком большого политического масштаба за спиной нашей скромной, маленькой, но хорошо и крепко сколоченной, спевшейся, хорошо сложенной группы «Рабочей Газеты», собравшей I съезд.

[47]

Кто играл в этой живой машине роль двигателя, передаточной части и рабочего инструмента? В разное время разные лица. Но роль Мельникова была чрезвычайно велика.

Уже одна только прочность нашей позиции в рабочей среде чего стоит. И это в значительной степени благодаря его влиянию. То же самое в самые острые моменты борьбы. Шла ли речь о пропаганде и агитации, шла ли борьба с враждебными группами (соц.-рев. и рабочих-революционеров), была ли это борьба за 2 й рабочий комитет,—всегда для нас было чрезвычайно важно, что он был с нами.

Для меня лично он сыграл особенно большую роль. Наша близость и общность взглядов создали мне особое место с самого начала моего знакомства с соц.-демократическим кружком первого его периода. Тут, правда, сыграл роль и еще один эпизод из моей жизни. Этому первому кружку пяти (я был пятым) стало известно, что между гимназией и университетом я короткое время занимался в Одессе физическим трудом, сначала на Пересыпи при хлебных складах по нагрузке зерна, где я был одним из двух подавальщиков при весах, а потом на одной фабрике. Но главная причина моей силы в группе была та, что я был вместе с Мельниковым, которого знали еще двое из четырех (Чорба и Ляховский). Заодно уже тут скажу по поводу иронии авторов записок о неуспешности моей по части слесарного дела. Я пришел, конечно, учиться ремеслу, чтобы потом пойти на завод. Но очень скоро заметил, что вокруг мастерской Ювеналия Дмитриевича начинают собираться те самые рабочие, ради знакомства с которыми я шел учиться работе. Естественно, что работой я перестал интересоваться. Интересно, что и сам Мельников сначала не заметил этого и был недоволен моим неуспехом. Тем более, что первую, пробу он похвалил. Я опилил тогда шестигранную гайку.

Но вопросу о создании партии Мельников один из первых заговорил со мною.

Это был, без сомнения, выдающийся большой человек.

Комната, в которой происходил съезд.{8}

V. Новая книжка о съезде.

(По поводу книжки П. Л. Тучапского «Из пережитого»).

Прежде всего отметим одну ошибку. П. Л: Тучапский пишет: «Надо сказать, что мы умышленно издали первый помер, не прибегая к литературной помощи идейных создателей русской социал-демократии, чтобы показать, что русская социал-демократия может держаться и собственными силами, что она не является эмигрантской затеей, как склонны утверждать ее враги» (стр. 65). Все здесь неверно. Это было бы вполне не в духе нашей группы. Никому мы ничего «умышленно» показывать не желали, а работали только в меру наших сил (довольно-таки слабых литературных сил)[26]. А по поводу «эмигрантской затеи» мы забыть давно позабыли. Это для нас было из музыки прошлого. Это воспоминание Тучапского, когда еще противник был жив и силен. Для группы противник этот был мертв. И тратить силы на размышление, чтобы нанести еще лишний удар, было занятием весьма мало производительным. А у революционеров время дорого. Время — жизнь. Попусту же тратить охоты не было. Это его воспоминание оставляем на его совести; тут группа наша не при чем. Кроме того, первый номер был в этом смысле, в смысле «показа» и не казист. Вторая ошибка по поводу Одессы, с которой будто «наша группа не успела ознакомиться» (стр. 66). На этой ошибке устанавливаться не стоит. Об этом достаточно сказано всеми участниками (см. записки и в этом сборнике).

В связи с появлением книжки П. Л. Тучапского приходится несколько изменить и свое мнение по поводу некоторых ошибок Акимова.

Но раньше всего по поводу одесского провокатора Гандера. После одесских записок М. Г. Даргольца н Ц. И. Линовецкой-Даргольц мне приходится признать, что Акимов

[49]

имел основание говорить, что речь шла о выборе Гандера на съезд. Правда, попасть на съезд Гандер во всяком случае не мог, так как и вообще было решено, что Одесса делегата иметь не будет, но Акимов имел сведения, что в одесской рабочей группе разговоры о выборе Гандера были, так как, повидимому, была речь о кандидатуре либо А. Д, Поляка, либо Гандера. Еще надо сказать, о требованиях П. П. С. к группе «Рабочей Газеты» по поводу работы Бунда. Согласно с Акимовым и мнение П. Л. Тучапского. После этого я должен сказать, что возможно, что этот эпизод может быть изложен у Акимова и Тучапского вернее, чем у меня. У меня (на стр. 75 «Пролетарск. Революции») сказано, что «прямого отношения к съезду они (эти переговоры) не имели». У Тучапского на стр. 66 сформулировано два требования.

Теперь мы должны перейти к самому важному пункту. Речь идет о том, были ли делегаты с императивными мандатами или нет. И Акимов и Тучапский утверждают, что да. Тучапский пишет: «делегаты должны были явиться на съезд с выработанными ответами на все эти вопросы и с императивными мандатами») (стр. 62). Так как согласны с Тучапским еще два мнения старых товарищей, которых я имел возможность спросить по этому поводу, кроме того, у меня хранится в памяти один эпизод, относящийся сюда, то я считаю возможным осветить этот вопрос. Дело вот в чем. Первая часть указания Тучапского, что делегаты «должны были явиться с выработанными ответами» вполне согласуется с задачами и целями собирателей съезда. Порядок дня должен быть обсужден по местам, — не явиться личным мнением делегата. Но была ли речь о прямой императивности? Я полагаю, что первая часть «о выработанных ответах» конечно безусловно верна. А что касается настоящей императивности, то, повидимому, дело обстояло так. Ведь протоколов не вели. Записей не было. Поэтому при личных переговорах, каковы бы ни были постановления конференции 17-18 марта 1897 г., мы напирали на первой части. Вторую, об императивности, оставляли в тени. Дело в том, что на конференции нашу группу представлял Вигдорчик. Своих личных воспоминаний о постановлениях у меня нет. Но для освещения вопроса послужит сохранившийся у меня в памяти эпизод со

[50]

съезда, который я до сих пор не знал куда приткнуть. Мне помнится, что по какому-то вопросу, перед принятием решения путем голосования, кто-то из делегатов заявил, что в данном случае он связан решением своей группы. Тогда на съезде был поставлен вопрос, можно ли принимать решения, обязательные, для всех, голосованием по всем вопросам или нет. И решен был этот вопрос утвердительно. Значит: то, что вопрос об императивности мандатов на конференции (1897 г.) подымался, можно оставить вне сомнения. Но также без сомнения при личных переговорах со мною, когда я лично передавал порядок дня съезда, вопрос об императивности, если где и возникал (хотя я этого совершенно не помню), мог мною разрешаться, согласно основным целям собирателей съезда так, как это сформулировано в первой части формулировки Тучапского, т.-е. в cмысле выработки всех этих ответов на местах. Иначе и не могло быть. Мы должны были делать уступки молодым организациям. Но чем более мы, собиратели, себя чувствовали сильнее, по мере этого мы этот вопрос острием обращали к местным организациям, т.-е. гарантию, какую от съезда хотели иметь местные группы, мы превращали в гарантию съезда от личных и случайных мнений делегатов. Вообще надо сказать, что на формальностях мы не задерживались. Например, каждая делегация, независимо от числа делегатов, имела один голос. А между тем с первых же заседаний съезда, как только мы заметили, что по всем важным вопросам мы имели большинство, мы перестали считаться с этим постановлением и голосовали персонально, а не по делегациям.

VI. Несколько слов об авторах записок, киевлянах.

Высшее нравственное правило, каким руководится буржуазный мир, давно сформулировано Салтыковым-Щедриным: всяк за себя — топи своего ближнего. Девиз пролетария-революционера: один за всех и все за одного. Все авторы записок, во время своего активного участия в движении, отдали все свое самое лучшее, что у них было. Иначе они не стали бы революционерами. Хотя никому, кажется, из них не досталось счастья остаться в активных рядах непрерывно до последних дней. Я здесь хочу отметить их ре-

[51]

волюционную работу каждого в отдельности. Буду говорить только о времени до образования первого Киевского рабочего комитета, когда еще сам принимал участие также в пропаганде.

Первый рабочий, с которым меня познакомил Як. Макс. Ляховский, был Вешнер, ювелир, о котором пишет В. Э. Люльев.

Для читателя ясно, что с нашей точки зрения не столько Люльев нашел себе учителя из жажды знаний, а революционер Вешнер подобрал для пропаганды более или менее подходящего человека. В. Э. Люльев дал нам связи с заготовщиками и вообще с ремесленниками, в том числе с Г. Е. Рудерманом, который потом и вошел в первый Киевский рабочий комитет. Значение последнего — тоже поддержка связей с ремесленниками. Особенно великие услуги по завязыванию связей с заводскими рабочими в этот же период принадлежат Сол. Моис. Сонкину. У него для этого было много данных. Но уже ко времени образования первого рабочего комитета он дал все свое самое лучшее. И его кандидатура в первый рабочий комитет была отвергнута, а вошел Рудерман, у которого тогда было меньше связей и возможностей; но он дал свое самое ценное именно в комитете, будучи вполне на своем месте в этой организации. Абр. Моис. Сонкин в это время оказал движению громадные услуги и завязыванием связей, и особенно смелостью, и исключительной, выдающейся находчивостью в распространении прокламаций. В первое время это было неоценимо, когда многие боролись против прокламаций. Он, например, мог передать для распространения папиросницам фабрики Эгиза (Фома неверующий, я любил в некоторые ответственные моменты быть на месте в роли постороннего. Описываемый здесь факт я наблюдал на противоположной стороне улицы, если мне память не изменяет, это было на Черногрязской улице, либо вообще в этом районе на Подоле. Как сейчас вижу это место перед собою, на спуске) прокламации, подстерегая папиросниц у ворот, во время обеденного перерыва, представившись им галантерейным прикащиком, галантно передавая им прокламации под видом рекламы самого лучшего магазина самых нужных для барышень товаров.

Трудно прибавить что нибудь новое к прекрасному портрету Альб. Давид. Поляка, который нарисовал т. Невский.

[52]

А. Д. Поляк был дерзок в своей работе до самозабвения, революционер до последнего здорового кусочка своих слабых легких.

Ант. Яков. Кровацкого я тоже знал. Я тогда знал всех выдающихся рабочих.

А. Я. Кровацкий

У Бурже есть рассказ под заглавием «Никогда не отказывайте женщине в свидании». А я считал своим долгом всегда видеть наибольшее количество рабочих. И товарищи-интеллигенты мне помогали в том, знакомя меня с теми, которые чем-нибудь выдвигались из массы. В этом порядке я знал и Олю Вольфсон, о которой так много хорошего вполне заслуженно говорится во многих записках этого сборника.

Из бундовских рабочих или бывших бундовцев больше всего я знал Марка Душкана. Этот из работников революционеров — один из выдающихся.

Хочется еще сказать два слова о Дм. Ник. Неточаеве. О нем говорит Кровацкий в своей записке и т. Луначарский в «Великом перевороте», также А. М. Сопкин. Я его знал только как хозяина конспиративной квартиры для нашего 1-го рабочего комитета. Он был в этом отношении замечателен. Он нас встречал в своем маленьком деревянном домике и немедленно, просто, без слов оставлял нас. Сгорел этот домик, когда я в этом году посетил мать его. У матери я видел его фотографическую карточку, такую самую, какая напечатана в сборнике. На карточке была подпись: ничего лишнего.

И мне припоминается автор и хозяин нашей конспиративной квартиры. И на лице его и в его поведении по отношению к нам — действительно ничего лишнего.

Написал тут только о тех, кого лично знал.

У нас с Юв. Дмитр. была своего рода игра. По одной черточке человека дать предсказание ближайшей революционной роли работника. Свое самое лучшее А. Я. Кровацкий дал уже после моего ареста. Эдуард Францевич Плетат, пользовался заслуженно большим авторитетом среди железнодорожников.

Э. Плетат

Когда мы перешли к широкому разбрасыванию прокламаций, он оказал большие услуги.

Всякий раз, как я его видел, и недавно в 1923 г., мне приходили в голову стихи Пушкина: «У старого Будрыса

[53]

было три сына, такие же как и он, три литвина». Э. Ф. Плетат тоже литвин. И при этом мне рисовался большого роста, крепко сложенный человек. Ему теперь 72 года. Мне пишут, что на юбилейном вечере жел.-дор. мастерских он вручил красное знамя самому молодому комсомольцу, сказал пару слов, и расплакался.

VII. Несколько замечаний о киевских воспоминаниях

Б. Горева-Гольдмана.

Горев был делегатом Петербургского Союза Борьбы[27] на Киевской конференции 17-18 марта 1897 года. Этим именем я называю первую неудачную попытку киевлян (гр. «Рабочее дело», издавшей первые два №№ Киев. раб. листка «Вперед») созвать партийный съезд.

Б. Горев пишет, что представителем от Екатеринослава был Петрусевич. Эю неверно. Петрусевич-то был, но он представлял польскую соц.-дем. группу (Красная Новь, № 3, стр. 123). Далее Б. Горев ошибается в описании наружности московского делегата. Он был высокого роста, с белокурыми волосами, такие же усы. Большую рыжую бороду, про которую пишет Горев, он, конечно, видел, но владелец ее не был московский делегат. Специально о Киеве Б. Горев пишет мало, и некоторые сообщения не соответствуют действительности. Он пишет о великом конспираторе. Этим именем с некоторой иронией мы называли другого, ушедшего из нашего кружка члена, а не меня. И называли его так за любовь к излишним и сложнейшим планам с переодеваниями и гриммировкой. Так, например, он советовал делать при покупке пишущей машины. Машина эта была куплена потом очень просто и ловко Д. В. Лесенко. Что касается причин, по которым Петербургская организация решила послать своего делегата, то первой причиной служило то, что питерцы и сами были озабочены вопросом о съезде. Н. К. Крупская пишет: «Летом 1896 года я поехала в Киев, чтобы

[54]

столковаться об издании общей нелегальной газеты и о подготовке съезда партии. Я должна была повидать Веру Кржижановскую и Тучапского. Но, заехав предварительно в Полтаву, я встретила там Тучапского, Румянцева, Арона Лурье, Саммера. Обо всем столковались в Полтаве. («Творчество», № 7-10, 1920).

Во-вторых, мы настойчиво их звали. Я помню хорошо продолговатую столовую, где я присутствую на заседании Союза. Нас трое или четверо мужчин и не меньше двух женщин. Как сейчас, слышу голос председательствующего, обращающегося к полной молодой девушке: «Зинаида Павловна, докладывайте». До последних дней я думал, что это имя и отчество Якубовой[28], фамилию которой я слышал тогда же в Вильне, вероятно, от А. Кремера, как и какую-то тяжелую личную историю из жизни арестованного тогда же Авг. Гофмана. Это была, весьма вероятно, одна из моих первых поездок в Питер. Хорошо помню прекраспую фотографию этого самого Гофмана на комоде комнаты, где я тогда получил ночевку. Вилсу извозчичий двор, грязноватую деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, в эту комнату. Кто председательствовал, не помню. Вероятно, не Радченко. С ним я потом видался так часто и подолгу в свои последующие приезды в Питер, что, вероятно, помнил бы его председательство. Точно указать время не могу. Помаю, снег на улицах, или падающий снег. Но ни года, ни времени года установить не могу. Когда меня 1-го мая 1900 года увозили из тюрьмы в ссылку, также падал снег. Все же, однако, это было, вероятно, незадолго до Киевской конференции. Еще Б. Горев ошибается по поводу происхождения названия «Рабочей Газеты». Об этом смотри в записке А. Д. Поляка.

В заключение нужно еще перечислить погибших членов Киевской организации. Умер Сергей Константинович Мержвинский. Он был поэтом, кажется, печатался. Мне об этом передавали бундовцы. Он был, кажется, родом из Минска.

Вижу его красивую фигуру, с выразительным лицом, оригинально как-то боком носящего свою красивую голову. Так и кажется, что чрезвычайно осторожно передвигается человек,

[55]

боясь уронить что-нибудь, находящееся на его голове. Затем умер Роман Викторович Розенберг, врач. Он был сотрудником наших изданий и пропагандистом. Сотрудничал со студенческой скамьи в местных газетах, как и Н. А. Вигдорчик. Он писал по экономическим вопросам в «Киевском Слове» и в «Волыни». Он собирался писать популярный учебник по политической экономии. Неизменный спутник И. А. Вигдорчика. Если где увидели одного, то невольно ищете другого.

Умер молодой Петр Ильич Белоусов, чрезвычайно милый, но нервный человек. Подвижное лицо, с постоянно сокращающимися отдельными мускулами липа, когда он говорил. Говорит он, и говорят все мускулы его лица.

Умер Демьян Васильевич Лесенко, ловкий и дельный работник. Ему в моих воспоминаниях посвящена отдельная главка, как и многим другим.

Еще следовало мне сказать о неверном изображении Степана Ивановича Радченко-конспиратора, но и об этом будет речь в моих воспоминаниях.

Б Эйдельман.

II. ВОСПОМИНАНИЯ.

А. СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧ. РАБОТА В КИЕВЕ В ЭПОХУ I СЪЕЗДА.

Воспоминания.

Приехал я в Киев в октябре 1895 года из Гомеля. Еще летом, когда я был в Киеве, то познакомился с Н. А. Вигдорчиком и решил осенью приехать в Киев и там устроиться. По приезде моем в Киев Вигдорчик познакомил меня с Б. Л. Эйдельманом. На другой или третий день Эйдельман повел меня к Ю. Д. Мельникову, с которым мы скоро сошлись. Систематического воспитания в кружках под чьим-либо руководством я почти не получил. Единственный кружок, в котором я участвовал, это в Минске, в зиму 1892-1893 годов, откуда я должен был скоро уехать, так как я не имел работы. После полутора года проживанья в Минске, когда у меня уже был довольно обширный круг знакомых, в том числе портные Ас, Файвешев, слесарь Гусинский и другие, в зиму 1892-93 гг., как я уже говорил, был устроен кружок для занятий по политической экономии.

[56]

Занимался с нами старый народоволец Е. А. Гальперин. К весне я лишился работы и из Минска должен был уехать, так как мне предложили место в типографии в Гомеле. Приехав в Гомель в мае 1893 года, я через несколько месяцев собрал вокруг себя всех более или менее лучших рабочих и ремесленников города и всех тех, которые стремились к знанию и развитию. В мои задачи теперь не входит описание работы в Гомеле и Новозыбкове, а потому подробно о Гомеле в другой раз.

Как я уже говорил, вскоре после моего приезда в Киев меня познакомили с Б. Л. Эйдельманом и Ю. Д. Мельниковым, тут же я познакомился с Г. Е. Рудерманом. Работу для существования я нашел в типографии Корчак-Новицкого, где и проработал до 18 апреля 1896 года, когда я был арестован. Как только я познакомился с Мельниковым мы вчетвером (Эйдельман, Мельников, Рудерман и я) начали обсуждать, что делать и с чего начать. К моему приезду в Киеве было: у Мельникова связи и знакомство в железнодорожных и пароходных мастерских, у Рудермана — у заготовщиков и через его родственника Кассовского —среди токарей по дереву и на фабрике роялей и пианино. У меня через Раису Страж-Фридман (умерла от тифа в 1919 г. в Киеве) — с портняжными и другими ремесленниками города. После некоторых обсуждений мы решили вести работу, поскольку возможно не разбрасываясь и не забегая вперед. На первое время решили использовать все связи для постановки кружков, для устной агитации, пропаганды и занятий по общеобразовательным предметам. Некоторая почва для этого уже была — происшедшая забастовка заготовщиков и в пароходных мастерских. На первое время мы ограничились составлением писем к товарищам за подписью «сознательных рабочих», с разъяснением смысла и значения забастовок и призывом их к дальнейшим забастовкам и к борьбе за свои интересы.

28 января был устроен группой П.П.С. вечер памяти повешенных пролетариатцев: Куницкого, Досовского, Бордовского и Петрусинского. На этом вечере из нашей группы были Мельников и я. Собрались туда человек 25, с некоторыми из них мы потом тесно сошлись и участвовали вместе в работе; это Плетат, Зборович и два брата Поляке-

[57]

вичи. Мельников, Эйдельман, Рудерман и я каждую пятницу вечером собирались вместе на Соломинке в квартире Неточаева и подводили итоги за неделю и намечали работу на будущую неделю. Со стороны интеллигентов у нас был Эйдельман, но не как представитель интеллигентской группы: он от нашего имени вел сношения с интеллигентской группой. С Мельниковым и Эйдельманом в отдельности мы встречались чаще. Помню, при одной встрече у Мельникова зашла речь о газете «Работник» органе П.П.С. и, так как я немного читал по-польски, Мельников передал мне два номера. Прочитав там некоторые заметки, мною было высказано пожелание, чтобы была газета и на русском языке. На это Мельников, всецело соглашаясь с пожеланием, указал, что у нас нет шрифта для типографии и нет подходящего материала и обстановки. Первое скоро нашлось, так как у меня в Гомеле на квартире Оли Вольфсон был оставлен сундучек со шрифтом. Мельников немедленно, воспользовавшись ее проездом через Гомель, привез шрифт в Киев. Шрифт был привезен в рассыпанном виде, и Мельников, Эйдельман и я в один вечер привели его в порядок. Мельников же до поры до времени прятал его у себя. Пока решили обойтись гектографированной газетой. Вскоре начала издаваться газета «Вперед» на гектографе в ограниченном количестве, и нам не хватало на раздачу, но увеличивать количество мы не могли из-за технических затруднений. Таким образом регулярная наша работа шла, и мы уже готовились к празднованию 1-го мая (18 апреля), но Мельников был арестован 11 апреля, а я — 18 апреля. 1-е мая в Киеве все-таки отпраздновали в лесу, где читалась новенькая брошюрка Н. Вигдорчика «Как министры заботятся о рабочих».

После месячного ареста, я был освобожден, но пришлось уже искать новую типографию для работы. Такая работа нашлась в типографии газеты «Киевское Слово».

Летом 1896 года кружок Раисы Страж-Фридман провалился, и, вследствие ожидания приезда в Киев Николая II, чистка и слежка были усилены. Пришлось усилить осторожность , и помню, я уехал недели на две в Гомель.

По возвращении из Гомеля и наняв новую квартиру, мы начали опять понемногу собирать рабочих и устраивать кружик. В июле месяце в Киев приехали Моисей Лурье и Оля

[58]

Вольфсон. Моисей Лурье был членом кружка рабочих революционеров. Сам преданный революционер и наборщик, работавший во многих типографиях России и Польши, он имел довольно тесные связи с отдельными рабочими в городах, и эти рабочие в разных городах и составляли группы рабочих революционеров. По приезде он начал вести агитацию среди отдельных членов наших кружков за непосредственный переход к политической борьбе, ссылаясь на то, что экономическая борьба есть борьба за «пятачек» прибавки и не стоит завлекать на это рабочих, так как для нас ясно, что главным виновником нашего тяжелого положения является политический строй. Но большого успеха он не имел, и ему удалось завлечь на свою сторону только несколько отдельных рабочих. В общем мы все вместе были связаны, но каждый вел свою линию. Моисей Лурье вскоре из Киева уехал. У него в Харькове был кружок, в который входили Гершанович и Гельман. Приехав в Киев зимой 1896-1897 гг., Моисей Лурье привез брошюрку, отпечатанную в типографии группы рабочих революционеров. Брошюрка эта была составлена из предисловия и постановлений Международного съезда в Лондоне 1896 г.

Оля Вольфсон после кратковременного пребывания в Киеве отправилась вместе с покойным Алтер Драпкиным в Кременчуг. В Кременчуге они сошлись с местными интеллигентами Орловым и Левиной и начали заниматься и устраивать рабочие кружки.

В Киеве устройство кружков и занятий с ними продолжалось, а также продолжалось и издание газеты «Вперед». С осени 1896 года у нас начались дебаты по поводу массового распространения прокламаций. Главным образом, я говорил обо всем этом с Б. Л. Эйдельманом. Последний в принципе был согласен, но всегда ссылался на отсутствие повода и людей для выполнения. Наконец, в феврале месяце, в день выхода Ю. Д. Мельникова из тюрьмы, мы собрались вместе и под влиянием повторной Петербургской забастовки текстильщиков решили выпустить прокламацию с разъяснением значения этой повторной забастовки и распространить ее на заводах. Через несколько дней ко мне были принесены прокламации, и вечером Г. Рудерман, А. Сонкин и я пошли их разбрасывать на заводы. На заводе Гретера и

[59]

Криванек должен был разбросать прокламации А. Сонкин, но, вследствие каких-то непредвиденных причин, он это сделать не мог, и я в пять часов утра пошел ко времени смены рабочих разбрасывать их. Успех был громадный. На всех заводах и фабриках заговорили открыто, и все церберы ничего не могли поделать с теми, которые читали открыто прокламации на заводах, ибо факт случайного нахождения их был налицо. Конечно, заподозрили поднадзорных на заводах, но сделать ничего не могли. Это положило начало массовому распространению прокламаций и показало па деле, что можно перейти к более серьезной работе в более организованном виде[29].

В это время выяснился результат моего весеннего ареста. Не предпринимая против меня мер как против политического, меня выслали из Киева, как еврея, не имеющего права жительства. Проделала это полиция таким путем. По правилам в Киеве никто не мог работать в типографии без разрешения инспектора типографии и еврей, получив разрешение от инспектора и став на работу, тем самым получал право жительства. Но теперь инспектор мне отказал в разрешении, тогда хозяин типографии Кульженко, куда я поступил после «Киевского слова», объявил мне расчет. На мой вопрос инспектору он заявил, что полиция ему предписала не давать мне разрешения. Таким образом я был выслан из Киева, не как политический, а как еврей, не имеющий права жительства. Но и эта высылка имела свое значение. Хотя я в типографии проработал не долго и прочной связи завести там не мог, тем не менее рабочие типографии, узнав о моей высылке, в первую же получку прислали ко мне двух представителей и выразили свое сочувствие присылкой мне денег на дорогу. Помню, у меня были несколько рабочих, и мы все были рады этой встрече, так как этим было положено основание к завлечению и типографских рабочих, которых раньше в Киеве завлечь было трудно.

[60]

Хотя «не все они читают сумбур пустой», тем не менее факт был налицо, что типографские рабочие, как масса вступили в движение позже.

Когда меня выслали из Киева, было решено ставить нелегальную типографию, и мне дали поручение по дороге домой, куда выслали мой паспорт, поискать в Минске или в Вильне валик для печатания, а остальные принадлежности мы решили приготовить сами.

16 февраля я уехал из Киева. В Минске я застал Моисея Лурье, у которого я купил за 75 рублей валик от от катальной машины. Валик он потом привез в Киев в июле месяце. Вернувшись в Киев, я отправился оттуда в Харьков, но не для работы, а исключительно пополнить типографию шрифтом. Там я поступил в типографию, собрал себе часть материала и шрифта, а также набрал заголовок «Рабочая Газета». Б. Горев в своих воспоминаниях говорит, что название «Рабочая Газета» было принято по его предложению. Не знаю, кто был на колоквиуме в марте 1897 г., но знаю, что в это время до колоквиума я уехал в Харьков и во время Ветровской демонстрации был там. Набрал же я заголовок «Рабочая Газета» просто потому, что мы все время, говоря с Эйдельманом о газете, говорили, что нужно называть ее так. Таким образом, название «Рабочая газета» появилось независимо от колоквиума. Когда в Харькове у меня все было готово, я от службы отказался и отвез все это в Киев. Приехав из Харькова, я отправился в Кременчуг и Николаев, где у меня были знакомые, подыскать, не найдется ли помещение для типографии, но там мне не понравилось, ибо хозяйка в Николаеве, на которую я рассчитывал, оказалась неподходящей для этой роли. Вернувшись в Киев, я в тот же вечер, на квартире Померанц-Перазич, встретился с Эйдельманом, который рассказал, что все время спорящие между собою интеллигентские группы пришли к соглашению и решили назвать организацию «Киевский Союз Бopьбы за освобождение рабочего класса». Тут же на квартире Перазич было предложено первомайскую прокламацию выпустить печатным способом. Сказано — сделано. Эйдельман отправился заказывать прокламацию, а я — приготовлять, чтобы можно было отпечатать (как печаталась прокламация, кратко описано в майском номере «Голоса рабочих» в Самаре за

[61]

1917 год). После напечатания этой прокламации, я отправился в Харьков, чтобы не быть в Киеве. Повез я туда пачку Киевских прокламаций и передал часть А. Ф. Кондратенко, который работал на Бельгийском заводе, и часть наборщику Борису Динцеру. Из Харькова я поехал в Екатериноcлав, а оттуда в Гомель. По приезде из Гомеля в Киев я был настолько измучен, что по настоянию товарищей отправился в Ромны к Ю. Д. Мельникову на отдых. Ю. Д. по моему рисунку изготовил рамку для типографии. В Киеве была пока заказана касса в виде ящика для художника, там же был заказан мраморный столик. К сожалению, я забыл, кто приготовил ящик, мраморный же столик заказал и привез на квартиру Померанц Д. В. Лесенко. Когда все было готово, я в первых числах июля заперся на квартире С. В. Померанц под видом больного родственника, который никого не пускает к себе в комнату и днем никуда не ходит и даже из комнаты никуда не выходит, и начал печатать первый номер «Рабочей Газеты». Работал один с помощью С. В. Померанц 25-28 дней, хорошенько не помню. После отпечатания номера я его отвез на дачу около Киева, где его сброшюровали. После выхода номера я опять отправился в путешествие; был в Харькове, Гомеле, Екатеринославе и Кременчуге. В конце августа я отправился в Одессу, где у меня жила сестра, приехавшая из Гомеля. Через нее я познакомился с Цецилией Липовецкой-Даргольц. Последняя познакомила меня со всеми своими знакомыми, и я вошел в их группу. К сожалению, в числе ее знакомых был и Гандер. В Одессу я привез с собой «Рабочую Газету». Кстати, Троцкий в своем письме к Невскому пишет, что он со мною встретился в публичной библиотеке в Одессе. К сожалению, я этого случая не помню. Знаю, что вскоре после моего приезда в Одессу Липовецкая мне сказала, что есть оказия, через одного бывшего одесского реалиста, который имеет связи и кружок в Николаеве, отправить туда литературу, и я в тот лее вечер принес на квартиру Липовецкой «Рабочую газету», а она передала это молодому человеку, который потом оказался Л. Д. Троцким. Пробыв в Одессе до ноября, я потом по телеграмме из Киева, поехал туда печатать второй номер. Второй номер мне помогали печатать, кроме Соф. Влад., Конст. Прок. Василенко и Е. С. Этингер. Когда

[62]

второй номер был готов, была устроена вечеринка на квартире. В. Г. Кржижановской, на которой собралась вся группа «Рабочей Газеты». После этого было решено поставить типографию па постоянной квартире, где бы она работала беспрерывно[30]. Для этой цели я отправился в Екатеринослав, где жило тогда много знакомых. После переговоров, хотя хозяйки мы и не достали, решили все-таки типографию открыть и пока отпечатать брошюру о законе 2 июня 1897 г. Активное участие в постановке типографии в Екатеринославе приняли Душкан, Гальперин, Виленский, Гуревич. Последние двое вскоре поселились на квартире со мною вместе. После кратковременной работы оказалось, что за квартирой следят, и пришлось оттуда уйти. В один удобный час вся типография была вынесена и спрятана. Через несколько дней была нанята новая квартира, куда мы переселились и принялись работать. Был поставлен слесарный станок и приобретены кое-какие слесарные инструменты, а в следующей комнате была поставлена типография. Работали мы недолго, около двух недель, брошюра была вся готова, и мы, ввиду выяснившихся ненадежных условий, собрались перевезти типографию на другое место или в другой город. Так как к этому времени должен был приехать в Екатеринослав Эйдельман с решениями съезда, я отправился к нему и отнес ему отпечатанный экземпляр брошюры. Мы условились насчет дальнейшей работы, но по возвращении от Эйдельмана, мы через час были арестованы. В период, когда нельзя было работать и пришлось прятаться, типография хранилась на квартире Бункиной. Несмотря на сильную слежку за мною и за некоторыми другими, тем не менее, жандармы не могли проследить, кто приносил и выносил типографию, что было доказано на допросе, когда жандармы поверили в мою сказку о том, что я сам приносил и уносил ее и что Гуревич и Виленский никакого отношения к этому не имели. Фактически же ти-

[63]

пографию переносили от Бункиной на квартиру почти всю Виленский и Гуревич. На съезде я быть не мог, так как в это время работал в типографии, хотя на одном из собраний Одесской группы (группа не знала, что я работаю в типографии) был разговор о том, чтобы я поехал на съезд представителем от Одессы. Узнал я о решениях съезда частью при кратковременном свидании с Эйдельманом, а остальное через два месяца после перевода меня в Киевскую тюрьму из Одессы. После арестов членов съезда, работа на местах не прекратилась, и в Киев из южных городов стали приезжать, обращаясь к Киевской организации, как к центру, за литературой и всякими другими материалами. Деятельным продолжателем работы Киевской группы были С. М. Урицкий и К. П. Василенко. Последние были арестованы в 1899 г. осенью

А. Поляк.

Воспоминания.

А. Сонкин

Впервые я познакомился с Борисом Львовичем Эйдельманом, который захаживал к нам в дом и всегда интересовался моей жизнью, чтением, работой и досугом. В то время я служил бакалейным приказчиком в торговом купечестве. Мой старший брат, Соломон Сонкин, был знаком с Борисом Львовичем Эйдельманом, Ювеналием Дмитриевичем Мельниковым и Иваном Ивановичем Чорбой, которые приходили к нам на дом и работали в кузнице для дела нелегальной мастерской, которую основал Мельников. Я заинтересовался всеми лицами, но, ввиду конспиративности, мне многое было недоступно. С посещением Ю. Д. Мельниковым нашей квартиры, я завязал с ним знакомство, и через некоторое время оставил приказчицкую службу и перешел в революционную подпольную мастерскую Ю. Д. Мельникова учиться работать токарному мастерству. В мастерской я занимался с Борисом Львовичем Эйдельманом, а в кружке — с П. Д. Тучапским. Моими товарищами по мастерской были: С. Сонкин, Н. В. Ефимов, Б. Л. Эйдельман, Ю. Д. Мельников и несколько других. Поработав 3 месяца, я оставил мастерскую и отправился в поисках работы в Киевские пароходные мастерские. Когда я первый раз вступил в мастерские, то был оглушен шумом машин, лязгом цепей и вообше шумом громадной мастерской. Я думал, что никак нельзя справиться со всеми

[64]

этими движущимися частями машин, с хлопающими пассами, которые передвигали рабочие. С поступлением в пароходные мастерские токарем, мне было тяжело выполнить возложенные на меня обязанности, как на опытного токаря. Но благодаря завоеванию симпатий со стороны рабочей среды, я быстро освоился с работой и привлек на свою сторону многих рабочих. Во время моей работы в пароходных мастерских я вел пропаганду среди рабочих и распространял нелегальную литературу. Лучших рабочих я старался привлекать к Ю. Д. Мельникову, который продолжал их революционное развитие. Продолжая свою деятельность, я наткнулся на некоторых рабочих, которые уже имели небольшое понятие о литературе через студента Неточаева. Я заинтересовался последним и отвел его к Ю. Д. Мельникову для выяснения его революционной деятельности. Через некоторое время (в первых числах марта 1894 г.) мы устроили забастовку для улучшения быта рабочих, после которой нас всех рассчитали. Оставшись временно без работы, я начал вести более интенсивно свою революционную деятельность, стал распространять прокламации по Киеву, по заводам и фабрикам. Накопившаяся у меня литература, как прокламации и книжки, была распределена мною между солдатами, в открытые окна по вечерам. После пароходных мастерских, я работал на электрической станции, где продолжал вместе с другими товарищами свою деятельность. С электрической станции, я поступил на завод Гретера и Криванека. 11 марта 1898 г. я был арестован и после 6-ти месячного заключения был выслан в г. Николаев под гласный надзор. По приезде моем в Николаев, я застал моих товарищей: Б. Люльева и Краснощекова. Привыкшие к деятельности, мы быстро отыскали в предместье заводы и фабрики, где по инициативе Б. Люльева устроили гектограф и печатали прокламации, которые сочиняли втроем, и которые там же и распространялись. После долгих поисков работы, мне удалось поступить на Черноморский судостроительный завод. Через некоторое время администрация завода узнала о моей поднадзорности и начала за мною косвенно следить. Но чем больше была слежка, тем более заинтересовывались мною ближайшие рабочие, на которых я оказывал, некоторое влияние. Проработав там зиму, к весне (1 мая 1899 г.) мне удалось вызвать механическую мастерскую на празднование 1 мая, и вслед

[65]

за этой мастерской вышли все остальные. Часть рабочих разошлась, а часть направилась в лес, где провела пролетарский праздничный день. После празднования первого мая жандармерия взялась за меня посерьезней: часто проверяла мою квартиру, и в результате выслала меня из г. Николаева в г. Кременчуг. После приезда в Кременчуг, я долгое время не мог устроиться и желал перевестись в Полтаву, где, как я знал, находились большие колонии политических. Из Кременчуга я желал выехать потому, что в этом городе не было промышленности и я не мог работать, а также не было товарищей. Мое желание исполнилось и я переехал в Полтаву. Несмотря на то, что Полтава — маленький городок, без промышленности, а потому и без рабочих, она все таки оживила меня, и я встретил многочисленных товарищей с разных концов России. Там концентрировалась вся литература как легальная, так и нелегальная, посылаемая из разных местностей России, а также из-за границы. Часто собирались мы около Юлия Осиповича Цедербаума, который с нами читал, писал рефераты, и который первый снабдил и продолжал нас снабдить газетой «Искра» и другой литературой. Кроме Цедербаума, мы проводили время на рефератах В. Г. Короленко и Руссова, бывшего украинофилом. Но славный поборник света, добра и правды был неутомимый Юлий Осипович Цедербаум (псевдоним —Мартов). Он вокруг себя собрал всех ссыльных, и в мертвой Полтавщине устроил столовую, куда собирались все работавшие и безработные. Там разбирались литературные произведения и там же был решен вопрос — чествовать при представлении пьесы «Власть тьмы» Льва Николаевича Толстого, как борца за свободу. Нами были заготовлены прокламации, и мы, явившись в театр и разместившись в равных местах галлереи между 2-м и 3-м действием, бросили прокламации по театру и крикнули: «Да здравствует борец Л. Н. Толстой. Полиция, присутствовавшая на спектакле, бросилась в разные стороны и, конечно, сейчас же заметила поднадзорных, и мы в эту ночь в числе 40 человек были арестованы и препровождены в арестантские исправительные роты, где просидели 5 недель. Жандармерия хотела из этого сделать большое дело, для того чтобы рассеять ссыльных Полтавы по разным северным городам. Мы решили не отвечать на допросах и отказались от пищи, в

[66]

виде протеста против нашего заключения, и 3 суток не принимали пищу. По истечении этого времени, между нами оказались больные, и нас начали постепенно освобождать. Вскоре после этого освобождения, надзор за мною был окончен, и я, благодаря Полтавской организации мог переехать в Екатеринослав и связаться там с Комитетом. Я был снабжен Мартовым и Стеселем большим количеством нелегальной литературы, как «Искра», и другими книгами. По прибытии в Екатеринослав (1900 г.) я застал разгромленный комитет, от которого остались отдельные лица в конспиративных квартирах, но неимеющие связи с рабочим движением. Будучи в Николаеве я познакомился со студентом харьковского политехникума Виктором Леонтьевичем Копом. Сошелся я с этим человеком, дружили, но активного участия в николаевской жизни он, не принимал. Также встречался с ним в Полтаве, а затем встретился с ним в Екатеринославе, как с деятелем комитета. Так как Екатеринослав был совершенно разгромлен, нам пришлось всю работу начинать сызнова, и поэтому мы наняли 2 квартиры: одну — в городе, другую — на Амуре (предместье Екатеринослава) для того, чтобы на одной из них проводить нелегальную работу. Во время нашей работы в Екатеринославе, мы начали искать знакомства среди рабочих, и вот оставшийся комитет указал нам старого рабочего Волошина, который мог, по словам комитета, дать нити нашей дальнейшей работе, но который впоследствии оказался провокатором и предал нас жандармерии. Последняя знала о наших действиях с первых же дней нашего приезда. Мы, не зная, что провокатор Волошин предал нас, пред праздником 1 мая 1901 г. перетранспортировали из города на Амур, на нелегальную квартиру, громадное количество первомайских прокламаций, которые мы ночью распространяли по предместью. После расклейки всех прокламаций, мы встретились с обходом, который заранее был предупрежден о наших действиях, и нас, т. е. меня и Копа арестовали и отправили в Амурский участок, а на завтра — в городскую тюрьму. После нескольких месяцев тюрьмы, меня выслали из Екатеринослава в Гомель, под надзор полиции, где ничего существенного не было, и откуда я после некоторых хлопот переехал в Одессу. Прожив в Одессе 3 месяца, я, по приговору Екатеринославского суда, был выслан в Сибирь на 3 года. По пути

[67]

следования этапным порядком, я побывал во многих тюрьмах России; так, из Одесской тюрьмы я попал в Киевскую, из Киевской в Тульскую, из Тульской в Самарскую, из Самарской в Красноярскую, а из последней в Александровскую центральную тюрьму. Самое большое впечатление произвели на меня Одесская и Самарская тюрьмы, благодаря своему порядку, тишине, и особенно планировке т.-е. крестообразному устройству. Александровская центральная тюрьма служила для отправки ссыльных по разным местам Сибири. В ней я застал деятелей Томской революционной типографии: Аргунова, Савинкова и других. Я скоро подружился с ними, мы проводили время досуга за игрой в бабки. Особенно отличался уменьем в этой игре Аргунов, который постоянно оставался победителем. В скором времени я был отправлен из Александровской, центральной тюрьмы в село Братское, находящееся на реке Ангаре Иркутской губ. Нижне-Удинского уезда, за 300 верст от железной дороги. Прибыв в село Братское, я застал там уже небольшую колонию ссыльных, приблизительно около 10 человек, которая с течением времени все более и более разрасталась. Ясно, что в таком глухом месте мы все сплотились и жили общей жизнью. За время нашего пребывания в селе, мы помогли бежать из Сибири некоторым из наших товарищей, доставая им подложные паспорта и снабжая их всем необходимым. Село Братское -служило центром для перехода ссыльных из отдаленных местностей Якутской области. Однажды через село прошел старый революционер Данилов из Колымска, именующий себя «обитателем земного шара». Я заинтересовался им и вообще жизнью ссыльных в Якутской обл. и между прочим стал его расспрашивать о жизни Б. Л. Эйдельмана. Он мне дал сведения о жизни его в Якутской области, которые меня очень интересовали. Вскоре после этого я был освобожден и уехал из Сибири. Революцию 1905 г. я переживал в Киеве. Анти-еврейские погромы, подавление рабочего и крестьянского движения сильно на меня повлияли. И когда в 1907 г. ко мне обратились представители местной организации с.-p., с просьбой оказать им содействие по приготовлению бомб, я это предложение охотно принял. Когда части бомб были нами заготовлены, последовал провал (предательство Азефа) и вся с.-р. организация была уничтожена.

22 января 1923 г. А. Сонкин.

[68]

Мои воспоминания.

В 1892 году я приехал с военной службы домой. Дома я узнал, что моего шурина арестовали по политическому делу. А из разговора с сестрой я также узнал, за что был арестован ее муж Леон Беркович[31]. Тут же, в доме моего отца, я познакомился с Борисом Львовичем Эйдельманом, который приходил как знакомый моей сестры. Однажды, в разговоре с Эйдельманом, на вопрос: что я думаю? что читаю? я ответил, что до военной службы я работал в качестве кузнеца, а теперь хочу поступить на другую работу. Он меня пригласил к себе. Я охотно пошел в условленный час и день. Эйдельман стал со мной заниматься, читать разные книги по истории культуры и много других. После нескольких дней таких посещений мне уже Эйдельман давал читать брошюры: «Кто чем живет» Дикштейна, Лафарга, «Машина, как фактор прогресса» и другие. В промежуток этого времени в нашем доме я случайно познакомился с Ювеналием Дмитриевичем Мельниковым, и он меня просил заходить к нему. Он жил на Дорогожицкой улице д. № 15. Я раза два побывал у Мельникова и рассказал Эйдельману, что познакомился с очень интересным человеком. Эйдельман сказал, что тоже знаком с Мельниковым, и мы условились видеться у Мельникова. Там, у него, я познакомился с Иваном Чорбой и другими, фамилии которых остались для меня неизвестными. У Мельникова я застал маленькую слесарную мастерскую с небольшим токарным станком. И вот часто, беседуя с Эйдельманом и Мельниковым о рабочем вопросе, о нуждах рабочих, об эксплоатации хозяевами и заводчиками рабочих, читая много разных книг на эту тему, мы приняли решение, чтобы в нашей мастерской подготовлялись люди для поступления на большие заводы и оттуда вербовали людей для кружков и вели пропаганду, с кем можно будет, на экономические и политические темы. Я охотно принял предложение обучаться токарному ремеслу и усиленно, под руководством Мельникова, стал изучать токарную

[69]

работу. Со мной вместе были еще другие ученики, которые подготовлялись для заводов, и учились некоторые интеллигенты, в том числе и Эйдельман. Но они работать не научились. Я же после 3-х месяцев обучения решил, что можно отправиться на завод. Понятно, в промежуток этого времени по вечерам у нас велись кружковые занятия, как по самообразованию, так и по пропаганде. Больше всех занимались с нами Эйдельман, Мельников и Чорба. В наш кружок до поступления на завод, больше всего входило ремесленников разных профессий, среди которых выделялись: Поляк, Рудерман, Люльев и другие. Итак, я пошел в пароходные мастерские просить работы. Меня приняли на 80 копеек в день токарем, а через 2 недели мне уже платили по 1 р. 20 коп. в день. Там я познакомился с Зборовичем, который принес рам большую пользу в вербовке рабочих. Конечно, все рабочие много раз были приглашены в нашу штаб-квартиру, т.-е. к Мельникову. Там их фильтровали, отделяли тех, которые оставались у нас, а других под теми или другими предлогами отдаляли от кружка. Так я поработал около 3-х месяцев. Вдруг меня без всяких причин уволили с работы. Причины для меня были ясны, но администрация мне ничего не объявила. Пробыв еще в нашей революционной мастерской около месяца, я по настоянию Мельникова и Эйдельмана решил пойти на самый крупный машиностроительный завод Гретера и Криванека. Пошел, стал под ворота выжидать мастера; подхожу, прошу работы по токарному делу. Он говорит, что работа только ночная. Я принял предложение на ночную смену и в тот же день пошел на работу. Трудно было, и, признаться, трусил. Когда я попал в громадный механический цех и когда меня поставили около большого станка и дали работу, которую я никогда не видел, то думал, что мое дело пропало. Но при желании и знании, что это нужно для общего дела, ничто не могло остановить меня. Я попросил товарища токаря, который мне показал, как справиться с работой, хотя и не совсем удачно. Мастер на завтра сделал выговор, но я обещал постараться работать лучше. И действительно, поработав 2 недели, я уже считался токарем не хуже среднего. Когда я освоился и ознакомился с моими товарищами по работе, я приступил к своей заветной мечте: вербовать товарищей

[70]

в наш кружок. 1-й товарищ, которого я привел к Мельникову, был Бычков, умерший в Полтавской тюрьме после операции аппендицита. Это был один из моих лучших товарищей по работе на заводе Гретера. Он остался до последнего дня своей жизни смелым, честным революционером и борцом за рабочее дело. Так за 1-й год работы, много товарищей рабочих я знакомил с Мельниковым, и у нас уже был сильный кружок сознательных рабочих с завода Гретера. Когда у нас образовался рабочий комитет[32], от Гретера были я и Бычков, от юго-западных железных дорог — Плетат и Кровацкий, от ремесленников — Люльев и Рудерман, от других мастерских — я не помню. Объединяли нас всех Мельников и Эйдельман. После долгих споров с другими товарищами — интеллигентами, которые примыкали к с.-p., мы решили перейти к активной работе, т.-е. поднять массы, так как единичные рабочие и кружки нас не удовлетворяли. И вот в 1897 году была распространена по всем заводам прокламация о Петербургской грандиозной забастовке рабочих. Пачку прокламаций мне принес на квартиру Поляк в 11 часов вечера, а утром в 5 часов я отправился на завод и разбросал их около будки завода и в самом заводе[33]. Эта прокламация наделала столько шума и разговоров среди рабочих, так что только об этом и говорили целый день. На завод днем прискакали жандармы, опрашивали всех, но никто не мог ничего сказать, откуда прокламации взялись. Но заводская администрация указала на меня, как на человека, который читает газету рабочим. Мы тогда коллективно выписывали газету «Русские Ведомости», и во время обеда, зимой, в кочегарке, а летом на воздухе читали корреспонденции из Берлина о рейхстаге и речах Бебеля и др. Это чтение у нас вошло в обычай; как только кончим обед, сейчас, «а ну-ка, газету читать». Между прочим маленькая деталь. Утром, когда я отправился с пачкой прокламаций на завод, моя жена, на 8-м месяце беременности, от волнения, родила преждевременно дочь. Пришлось прибегнуть к помощи врача. Это был доктор Гельфер. Вот почему этот случай остался у меня

[71]

в памяти. Это было 4 февраля 1897 г. — первая соц.-демократическая прокламация в Киеве[34]. Ночью у меня был обыск, но кроме новорожденной дочери ничего не нашли, и я продолжал работать как раньше, хотя на меня уже косо смотрели. Каждый раз, когда на заводе бывали какие-нибудь случаи, напр., уменьшение расценки, увечье какого-нибудь рабочего, грубость или побои мастера, непременно, при этом появлялся листок, с призывом бороться за свои экономические и политические интересы, с указанием разных требований для достижения своих целей. Главным орудием борьбы мы советовали объявить стачку тогда, когда на заводе много работы и срочные заказы. И не долго пришлось ждать. Летом, того же года, я и Бычков и другие наши товарищи подготовили стачку всего механического и котельного цехов, в числе 1.200 человек, и выставили требование о сокращении рабочего дня, увеличения расценки на работу, и оставления старой расценки на предметы, которые хорошо оплачивались, и др. требования, которых я точно не помню; помню только, что вечером, когда дали гудов и первая смена должна была итти домой, а на завод пришла уже другая смена, мы не уходили с завода и потребовали директора завода чеха Колаша. Это был человек маленького роста, худой, невзрачный, к тому же злой, скверный и подлый человек. Он иначе не общался с рабочими, как «тыкал», ругал всех рабочих отборной руганью и любил бить рабочих по щекам, в особенности подростков и простых рабочих. Когда его позвали в механический цех, он пришел и стал около большого строгального станка. В один момент было потушено электричество{9}, и он очутился на доске строгального станка, и станок был пущен в ход. Но счастье его, что он был маленький и пролез в отверстие доски нижней части станка, где ему только спину немного выровнило, а то пожалуй его постругало бы совсем заново. Работать уже никто не работал. Сначала заперли ворота и никого не хотели выпустить. Но потом всех выпустили и мы разошлись по домам, а на завтра все собрались на завод и предъявили свои требования. Скоро весь завод был окружен казаками и жандармами. Стали

[72]

звать в контору отдельных рабочих и расспрашивать у них, кто агитатор и кто бросил директора на строгальный станок, Обещали за это многое, но к чести наших товарищей никто из 1.200 человек не выдал ни одного товарища; вот какая у нас была спайка в механическом цехе. Ночью были аресты, арестованы были я и Бычков, — но продержав нас около недели освободили, за недоказанностью, но за нами уже зорко следили и администрация, и жандармы, и сыщики. Мы же все время продолжали сплачивать как можно больше и больше рабочих. Начались стачки на других заводах и среди ремесленников. Устраивали сходки очень часто, по праздникам, в лесу, за городом, и нас, товарищей, собиралось много со всех заводов и мастерских. Мы ставили кругом цепь своих, чтобы следить кто идет, а сами собирались в одно место, куда являлись наши товарищи интеллигенты и читали нам разные выдержки из газет, а чаще всего говорили речи о нашем тяжелом житье и как от него освободиться, да так, что многие из нас плакали, слушая их. Лучшими ораторами были товарищи: Тучапский, Лесенко и Мельников, последний был везде и всюду. В этом же году мы праздновали 1-го мая, всемирный рабочий праздник. Мы организовались и жандармы не дремали, так что многие, товарищи были арестованы, в том числе и Мельников. Но все-таки долго не сидели в тюрьме, скоро выпустили и опять за работу. Но шпики жить не давали. Бывало соберутся ко мне на квартиру, в одну комнату полуподвального помещения товарищи, туда же приходили интеллигентные товарищи, читать нам лекции по политической экономии, о Марксе, а тут же в окна шпики заглядывают, а с литературой совсем беда, куда спрятать? А больше всего литературы — у Мельникова. И вот однажды мы думали, куда лучше спрятать литературу, долго думали, но тут же, как всегда находчивый Мельников, говорит: «Я надумался: давайте сейчас товарищи устроим». В мастерской стояли колоды для наковальни. Взяли колоду, вырезали в дне большую дыру; заделали таким же кружком, набили ее полную литературой и опять поставили наковальню. А ночью гости, жандармы, обыск, перерыли все, ломали полы и стены, и ушли не солоно хлебавши. На утро Мельников и говорит: «А что нашли чортова батька?» Так у нас продолжалась наша работа до 1898 года. Вначале 1898 г. уже были со-

[73]

брания по выборам на 1-й съезд. Лично я на съезд не выбирал, не помню по каким причинам. На этом я пока заканчиваю свои воспоминания, а о последующей, до 1905 года, моей революционной работе напишу в другой раз.

21 Января 1923 года. С. Сонкин.

Воспоминания.

После 2-хлетнего увлечения сионизмом, мне захотелось научиться русской грамоте, которую я плохо знал. И вот, в поисках учебников и учителя, я случайно познакомился с рабочим, ювелиром Вешнером[35], который познакомил меня со студентом: Эйдельманом, Борисом Львовичем. И так как в то время (это было в 1893 г.) я работал 15-16 часов в сутки, то, отрывая от сна 2-3 часа в сутки, я серьезно стал заниматься, и в то же время мы организовали стачки и добились 12-ти часового, рабочего дня для заготовщиков. Руководил стачками Эйдельман через меня и рабочих: Кадацкого, Красилыцикова и Зеликмана. Во время забастовки я познакомился с интеллигентами: Павлом Лукичем Тучапским, Борисом Шеном и другими, а также с рабочими: Ювеналием Дмитриевичем Мельниковым, Г. Рудерманом, Э. Ф. Плетатом, К. А. Зборовичем, Кровацким, Поляком, с работницами М. Альтшулер и Раисой[36], (фамилии последней не помню). Мы организовали рабочие кружки, где студенты революционеры преподавали политграмоту и занимались по другим предметам. Когда наша организация расширилась, мы образовали своего рода комитет, и так как выборы открыто не могли состояться во избежание провала, наш комитет[37] сложился по назначению. Я и Рудерман были представлены от заготовщиков, Плетат, Кровацкий —от железнодорожников, Зборович—от столяров, Поляк и Алексеев —

[74]

от печатников. Комитет руководил забастовками и рабочими кружками. В 1897 г. мы были уже крепко связаны со всеми киевскими заводами и крупными мастерскими. Но приблизительно в 1896-97 годах, к сожалению, появились раздоры среди интеллигентов, а потом и среди рабочих, на почве программ с.-д. и с.-р. Наши кружки и комитет, кроме Рудермана, держались программы c.-д., но к нам приехал белостокский рабочий М. Лурье, видный революционер и организатор, который стал вербовать среди наших кружков себе сторонников. Ему в этом помогали некоторые с.-р. интеллигенты, которых фамилии я не помню, кроме одного старого народовольца Соколова, а также Рудермана и Раисы. Я был против этих разделений программы, так как это вносило дезорганизацию среди рабочих, и так как ко всяким спорам здесь примешивалось много лишнего и личного, к тому же я считал, что программам пока нет места, когда борьба еще только начинается. В том же году Эйдельман нас пригласил собраться и высказаться о том, как связаться с другими городами и организациями и образовать всероссийскую организацию. Мы собрались в квартире Э. Ф. Плетата, для совещания и выбора представителя на всероссийский съезд. Всех участников совещания я не помню. Помню только Эйдельмана, Плетата, Тучапского и Мар. Альтшулер. Комитет высказался в положительном смысле и наметил меня в качестве делегата, но я отказался, считая себя не вполне годным для такого ответственного дела. Выбор пал на П. Л. Тучапского. В то время, т.-е. в период 1893-95 г.г. родилась у Ю. Д. Мельникова идея, состоящая в том, что необходимо подготовить социалистов рабочих для пропаганды на фабриках и заводах. И с этой целью он основал у себя дома, по Дорогожицкой ул. д. № 15, мастерскую токарно-слесарного ремесла, где он успешно обучал нескольких рабочих вышеназванному ремеслу. Это были — А. Сонкин, бывший приказчик, С. Сонкин, бывший кузнец и Ефимов. Они заняли места на заводе Гретера и в пароходных мастерских и успешно пропагандировали социалистические идеи в рабочих кружках. Я, будучи заготовщиком и находясь в очень узком кругу рабочих, так как всех заготовщиков в то время в Киеве было не более 75-ти человек, также надумал переменить мое ремесло на слесарное, и с этой целью я по-

[75]

ступил на киевскую электрическую станцию, где помощник мастера Полякевич, член нашего кружка, научил меня работать. Через 9 месяцев я оставил электрическую станцию и собирался поступить в пароходные мастерские, где работало до 300 человек и было широкое поле деятельности для пропаганды. Но в марте 1898 года нас всех, в числе 200 человек, арестовали. Многих арестовали, как я слышал, из-за провокационной деятельности некоего Гандлера, которого я не знал и не видел до ареста. Но лично меня выследили в моей квартире, так как Борис Шен занимался в моей квартире, по Воздвиженской ул. с рабочим кружком. Я, в последнее время перед арестом, замечал около моей квартиры филеров охранки, а главное, меня и еще многих моих близких выдал молодой рабочий — табачник, который работал на махорочной фабрике Спилиоти, по фамилии Лазебник. Он жил за Днепром, на Слободке. Там его выследили и арестовали и отправили в Остер, где он сидел в тюрьме при самых отвратительных условиях. Под влиянием этих условий, он попросил жандармского генерала Новицкого, чтоб, тот выхлопотал ему царскую амнистию. За это он обещал ему выдать всех своих товарищей социалистов, и они оба слово свое сдержали, как один, так и другой. В Киевской Лукъяновской тюрьме я просидел 6 месяцев в очень хороших условиях. Начальство было хорошее. Один помощник начальника был сочувствующий. Фамилии его я не помню. В тюрьме я познакомился с новыми лицами. Там же был В. В. Водовозов, который тепло отнесся ко мне, как к новичку. Он меня снабдил книгами, когда, после сортировки, меня посадили в одиночную камеру. Меня, любителя природы, угнетала одиночная камера, так как весна была ранняя. Но я быстро освоился со своим положением. Маленький эпизод был при моем аресте, когда бравый околодочный{10} надзиратель Левицкий приехал меня арестовать. Я за день раньше, т.-е. 10 марта выбрался из квартиры по Воздвиженской ул. на новую квартиру на Андреевском спуске, а на мою прежнюю квартиру переехал мой товарищ Иодис, и успел привести в чемодане нелегальную литературу. Надзиратель Левицкий, приезжая на Воздвиженскую улицу, меня не застал, и на вопросы к квартирной хозяйке, где я, она ответила, что я нахожусь на Андреевском спуске, не

[76]

рассказывая, что я выбрался. Он моментально скачет на Андреевский спуск и, не делая обыска, приглашает меня на мою прежнюю квартиру. Я понял его намерение, поехал с ним на Воздвиженскую ул., предварительно предупредив брата, чтоб он убрал нелегальщину в моем чемодане. На обращение надзирателя ко мне, чтоб я открыл комнату, я сказал, и хозяйка подтвердила, что я давно выбрался, и он был вынужден ехать обратно на Андрееевский спуск, где он обыскивал меня без особого рвения и, конечно, ничего не нашел. Товарищ Иодис, таким же образом, отделался легко, так как новую квартиру не обыскивали, а в старой ничего не нашли. Повторяю, что в тюрьме нам жилось свободно, мы даже собирались, иногда гуляли вместе, некоторое время нам И. Л. Тучапский читал лекции, — он открывал волчок, так называемое, отверстие в дверях а мы таким же способом слушали. Читал он по всем отраслям знаний. Жили мы свободно еще потому, что нас было много политических заключенных, и нас не могли поместить каждого в отдельную камеру, и мы сидели по несколько человек в одной камере. В первых числах сентября 1898 г. меня освободили и выслали, по моему желанию, в город Николаев. Там я поступил работать на завод земледельческих орудий, братьев Донских. Как еврей и как неопытный рабочий, я встретил самое оскорбительное отношение со стороны рабочих, благодаря их невежеству и дикости, и я тогда пережил горькие минуты. В то время выслали из Петрограда 12 рабочих балтийского завода, за то, что во время забастовки они обратились к министру, чтобы он заступился за них перед администрацией завода. Раньше власти провокационно сами предложили рабочим выбрать делегацию для того, чтобы выловить зачинщиков, и некоторые высланные рабочие очутились в Николаеве. Один из них, по фамилии Смолин, поступил на тот же завод, и странно! Мы поняли сразу друг друга и сразу подружились. Смолин был прекрасный мастер и видный представительный человек. Он сразу завоевал симпатии ближайших рабочих, и, видя нашу дружбу, рабочие стали относиться ко мне лучше. Через некоторое время приехали ко мне из Киева, также высланные, мои 2 товарища: А. Сонкин, и Красношеков. Последний познакомил меня с сестрами Бонскими, которые были ближайшими друзьями

[77]

Л. Троцкого. Одна из Вонских отзывалась о Троцком, как об исключительном человеке. Мы очень жалели, узнавши, что его арестовали, перед нашим приездом в Николаев. Кое-как устроившись, мы трое: я, А. Сонкин и Краснощеков стали искать связи среди заводских рабочих, но или их еще не было, или мы не могли их найти, и поэтому мы решили поступить по киевскому последнему способу, т.-е. самим печатать на гектографе прокламации и самим их распространять. Питерские рабочие не годились для нашего дела, так как к сожалению они оказались большими алкоголиками, и я не счел нужным познакомить их с моими двумя товарищами, а потом и сам раззнакомился. Я прожил в Николаеве от последних чисел сентября 1898 г. до марта 1899 г. и уехал в город Баку, куда меня вызвал товарищ заготовщик Красильщиков. Он надеялся, что с моим приездом нам двоим удастся как нибудь связаться с тамошними рабочими, так как в то время никаких рабочих революционных кружков в Баку не было. Я прожил в Баку 18 месяцев и, кроме мелкой революционной работы, ничего серьезного не сделал, так как русская Калифорния, какой Баку был в 1899 году, не располагала к революционной работе. Тогда был большой спрос на рабочие руки, и рабочих прекрасно оплачивали за их труд, а большие деньги вместе с дешевым вином служили плохой почвой для социалистических идей. В 1900 г. меня выслали из Баку в г. Полтаву. Там я застал большую колонию поднадзорных. Их было до 100 человек. Там были люди с крупными именами, богатым прошлым и разными направлениями. Там были В. Г. Короленко, Мартов, Волкенштейн и многие другие. Я там застал моих киевских товарищей: Э. Плетата, Гехта, а потом приехал и А. Сонкин. Там были и украинцы, с которыми я только там познакомился, в лице семьи Руссовa, людей очень интеллигентных, но которые произвели на меня плохое впечатление. Помню, я их считал волками в овечьей шкуре, так как их шовинизм слишком сквозил наружу, а мы были в то время интернационалистами-космополитами. В то время то, что было способным организовываться и сплотиться вокруг более активных членов с.-д. партии в Полтаве, уже было организовано и сплочено до моего приезда, и мне только оставалось войти в готовую организацию, что я и мои товарищи сделали, и я

[78]

принимал некоторое участие в работе lj 1905 г. Здесь моя политическая карьера, благодаря моим материальным и семейным обстоятельствам, пока закончилась вплоть до нашего времени.

1923 г. 20 января Б. Люльев.

Мои воспоминания.

В 1893 году, ранней весной, я познакомился с Иосифом Николаевичем Мушинским. Он был тогда еще гимназистом седьмого класса Киевской первой гимназии, а я — учеником 4-го и последнего класса Киевского Александровского ремесленного училища. При каких обстоятельствах произошло наше знакомство, не буду рассказывать, так как это не имеет особого значения, и притом потребуется много места и времени. Через него я познакомился с резчиком по дереву, Марьяном Андреевичем Конопко (теперь уже умершим). С ним у меня и началась тесная дружба на почве самообразования. Марьян Конопко окончил Киевское двухклассное училище первым учеником, после чего поступил к хозяину учиться резчиком по дереву. В тоже время по воскресеньям он учился в Художественной школе Мурашко рисованию, которое ему было необходимо знать, как большое подспорье в ремесле резчика, а он хотел быть художником-резчиком и, будучи даровитым и очень способным, пробыв около года у хозяина, бросил его и стал работать самостоятельно, у себя дома, получая заказы от мелких столярных мастерских. Работая сам у себя, Конопко много времени посвящал чтению книг и меня привлекал к этому. Мушинский продолжал изредка видаться со мной и Конопко, и спрашивал, что мы поделываем. Я приблизительно рассказал ему о наших планах самообразования, и в этом разговоре он предложил мне одну книжечку, объяснив, что она бесцензурна, т.-е. запрещена, и взял слово с меня, что я буду осторожен, читая ее так, чтобы никто не видел, и по прочтении поделился с ним своим впечатлением (название этой книжечки «Кто чем живет» Дикштейна). Прочитав эту книжку и узнав о прибавочной стоимости и эксплоатации рабочего хозяином, и что все окружающее создано руками рабочего и по праву принадлежит только рабочему классу, я ринулся во - всю

[79]

агитировать рабочих, сверстников по моим летам. Конопко с своей стороны агитировал своих знакомых по школе рисования. Еще у него был знакомый конторщик, служивший в конторе нотариуса, и брат конторщика — сапожник. Ко всему этому прибавляется новое знакомство с Дмитрием Никитичем Неточаевым через того же Конопку, и мы всей этой группой время от времени собираемся и устраиваем совместные чтения по беллетристике, напр.: «Дети подземелья» Короленко, «Борьба за право», кажется, Францоза, и т. п. книжки. Устраиваем кассу на приобретение нелегальной литературы, затем составляем тесную группу из меня, Конопко, Неточаева и его знакомого, коллеги по гимназии, Веселовского. Последний поступил вольно-определяющимся в 5-й саперный понтонный батальон и сагитировал рядового, солдата Ромоданова, нестроевой роты. Он познакомил его с нами, и Ромоданов бывал даже на наших кружковых собраниях. Веселовский, получив нашивки унтер-офицера, стал вести себя некорректно с товарищем Ромодановым и однажды приказал ему почистить сапоги; Ромоданов приказа не послушал и был наказан Веселовским. Узнав от Ромоданова о подобном случае, мы стали бойкотировать Веселовского, прекратив с ним знакомство. Я, работая в Киевских главных мастерских Ю.-3. ж. д., агитировал своего однокашника Адамского, сблизился с Побегаловым, которого познакомил и порекомендовал на квартиру к Конопко. Побегалов был знаком с студентом Дмитрием Ивановичем Ангеловым-Стояновым, который, познакомившись через Побегалова с Антониной Конопко, познакомил ее с Верой Григорьевной Кржижановской, занимавшейся с женским кружком, состоявшим из следующих работниц: Раисы[38], Анюты, Мани[39], фамилий их не помню, и Антонины Конопко. О Вере Григорьевне Кржижановской я слышал от Конопко Антонины. Упоминаемые мною лица, как Ангелов-Стоянов, Вера Григорьевна Крыжановская и женский кружок работниц воскресают в моей памяти во время 1894 и 95 г.г. В этот период времени я знакомился еще с другими лицами из интеллигентного мира, принимавшими

[80]

участие в пропаганде и агитации среди рабочих, работавших в этом направлении: это были: Викентий Мечиславович Богуцкий[40], и Петр Герасимович Полонский. Богуцкий занимался с нами т -е. мною, Конопко, Адамским и Побегаловым, читая нам политическую экономию. После познакомил нас с Полонским, который и продолжал заниматься с нами, читая нам тоже политическую экономию. В тот же самый период времени Неточаев, будучи в связи с нами через Конопко, устраивает летние загородные прогулки, смешанные; там были все упомянутые в начале и середине моих воспоминаний молодые рабочие и такие же молодые интеллигенты: Анатолий Луначарский и Петр Герасимович Полонский. В одной такой прогулке принимали участие: мать Неточаева, Екатерина Ивановна, сестра его Катя и подруга Кати, утонувшая при купании. Была это майская прогулка, состоящая из девиц и молодых людей лет от 18 до 21, количеством около 20 человек. Происходила эта голосеевская прогулка в 1895 году. Это время я помню вот почему. Осенью 1894 г. я перебрался на квартиру в семью Скрипниченко по Мало-Владимирской ул. № 30 (нынешн. ул. Гершуни). Хотя описываемая маевка могла происходить и в 1894 г., но никак не в 1896 г., ибо я в 1896 г. отбывал учебный ополченский сбор, с 1 мая по 1 июня. Казарменный солдатский режим не мог мне дать отпуск позже, чем до 8 часов вечера, а мы вернулись домой на рассвете около 2 часов ночи. Помню другое большое собрание, устроенное Неточаевым у себя на квартире, по Кучменскому яру в зимнее время, но ветхий дом, стоящий почти на открытом месте, не представлял из себя удобной конспиративной квартиры для больших собраний, тем более в рабочем районе. Это собрание было тоже смешанное из рабочих и громадного большинства молодой интеллигенции в возрасте лет от 20 до 22-23. После вечеринки, на которой велись дебаты и разговоры политического характера, происходили разъяснения ученых слов. Разговор был поднят о том, что бы кто сделал с царем, если бы возникла революция? Некоторые высказывались за гильотинирование его, другие заточали в тюрьму или ссылали в ссылку, третьи сдерживались высказывать свое мнение, словом велся

[81]

оживленный спор. Я припоминаю остроумие Анатолия Луначарского; он обратился к собравшимся и предложил предоставить право выбора оружия для состязания в спорах ему и указал на свой язык. Опять был я в период этого времени на одном из больших собраний, происходившем по Константиновской улице на Подоле, где делал доклад о своей заграничной поездке Василий Васильевич Водовозов. На этом собрании преимущественно были интеллигенты. Меня и Конопко пригласил Неточаев, но точно не помню, было нам сказано о дне и времени, а также и пароль. Контролером для пропуска был назначен молодой студент Василенко, если не ошибаюсь. Но довольно уже описывать планы и собрания, носящие характер сближения и поучения рабочих, ибо воспоминаний у меня много и для этого нужно время и иная в личной жизни обстановка. Перейду к беглому описанию практической работы в Киевских главных мастерских Юго-Зап. ж. д., где я работал уже 3 года с 1893 г. с июня месяца в токарном цеху, поступивши на работу еще 19-летним юношей. В 1896 г. я сблизился с Эдуардом Францевичем Плетат. Плетат, видя мои частые беседы с Адамским, подходил к нам и завязывал разговор чисто служебный, невинный. Он занимал в мастерской место разметчика, а это такая служба, которая давала ему возможность с каждым говорить, так как каждый из товарищей нуждался в его совете по работе. Поэтому я и Адамский часто подходили к нему. Припоминаю только одно обстоятельство, что однажды он дал кому-то из нас, Адамскому или мне, книжечку, какую не припомню, хотя смутно в памяти у меня воскресает ее содержание. В ней описывалась жизнь рабочего ткача, пьяницы, который, когда стал лучше зарабатывать, перестал пить, сделался трезвым и, как отличный мастер, занял должность директора фабрики: что-то в этом роде. После прочтения этого рассказа Эдуард Францевич Плетат приглашает меня и Адамского на квартиру и ведет разговор опять о чтении. На работе Эдуард Францевич продолжает со мной сближаться и дает мне писаную прокламацию, письмо, за подписью «товарищ». Содержания письма не помню. Позже немного Плетат дал мне прочитать еще одну писаную прокламацию—что в ней говорилось, я не помню — и говорил мне, чтобы я ее еще кому-нибудь дал прочитать и

Д. Неточаев

[82]

возвратил ему обратно. Прокламация была написана на ремингтоне за подписью К. С. Б. Продолжая бывать у Эдуарда Францевича, я встретил там наших железнодорожных рабочих: Полякевича старшего, Моисеева, Вержбицкого, Злобина. Это были люди уже пожилые, и я с уважением относился к ним. Помню, я встречался у того же Плетата с братьями Мурженскими, рабочими Южно-Русского механического завода. Внутри железнодорожных мастерских я через Плетата познакомился с слесарем Свитенком, Федором Демьяновичем, жившим, одно время по Керосинной ул., а теперь живущим в Америке, с Николаем Георгиевичем Зевакиным; оба они входили в кружок железнодорожных рабочих, с которыми занимался время от времени Владимир Михайлович Сапежко[41]. Конспиратор большой руки, он читал нам отечественную историю, фабричное право и еще какой-то предмет. Помню недовольство Зевакина Сапежко, который, закончив программу преподаваемых предметов, заявил нам, что он считает программу законченной для пропаганды и потому прекращает занятия с нами, и кто из нас хочет пополнить свое образование, то имеет к этому достаточно подготовки, и жаждущий знания обойдется без помощи и будет сам читать и развивать себя, читая по указанию опытных в этом интеллигентов. От совета и указания — какие книги читать, он никогда не откажется. Зевакин и др. продолжали возражать.

Тогда Сапежко сказал: «не важно поднять одного или несколько рабочих в знании на высоту 1 аршина, а важно поднять всю рабочую массу на 1 дюйм». В этот кружок самообразования входили следующие лица: Н. Г. Зевакин,

Ф. Свитенко, Николаев, Григоренко, Злобин, я и М. Конопко (последний — не железнодорожник). О моем участии в Киевском соц.-дем. Комитете, о майском большом собрании в Кадетской роще, о своем первоначальном знакомстве с Ю. Д. Мельниковым, о собрании у Плетата по поводу 1-го съезда, о первых крупных киевских арестах, о споре по поводу перехода от пропаганды к агитации и лицах, принимавших участие в этих спорах, о моих тюремных воспоминаниях, о пребывании моем под надзором полиции я опишу позже при более благоприятных условиях.

25 января 1923 года. А. Кровацшй.

Из прошлого.

Г. Рудерман

Родился я в 1870 г. в селе Долгиново, Игуменского уезда, Минской губ., в мелко-мещанской семье. До 14 лет я учился всяким еврейским учебам и был очень религиозен.

В наше село в то время часто наезжали народовольцы — Хонон Швид (слесарь-ученик Минского ремесл. училища), и его тетка (теперь жена анархиста Кагана, — в Лондоне, — по моим сведениям оба работали с Колчаком в Сибири). Приезжая, они агитировали моего старшего брата Якова. Мне часто удавалось подслушивать их разговоры и споры, и постепенно я заслужил их доверие. Им, особенно Соне Швид, — с ней я встретился после в Слуцке, а затем в 1905 г. в Лондоне, — я обязан своей подготовкой к восприятию, новых идей. В 15 лет я оставил село (куда больше никогда не возвращался) и уехал в Слуцк, где стал заготовщиком[42]. За этот период развития я обязан моему другу Исааку Мишалову (кузнец, — теперь в Америке), который был несколько, года на три, старше. Кстати он остался идеалистом, всей душой предан Советской власти, хотя и не активен.

В Слуцке я прожил больше года, переехал на время в Минск и затем в 1887 г. — в Киев, где прожил до 1889 г. Здесь я познакомился с кружком, который вел работу самообразования и устную агитацию. В кружке — читали Шелгунова, Чернышевского, Щедрина и т. п. литературу. Из нелегальной — разбирали: Крапоткина, Бакунина, номера «Колокола» и некоторую народовольческую литературу (кажется в то время я читал «Андрея Кожухова»), Спорили, горячились и учились, конспирации. Из знакомых того времени — помню Клюгмана (занимался частными уроками, впоследствии доктор и, по сведениям, реакционер), Шнейдина (интеллигент, ставший заготовщиком), Шахина (столяр), — их потерял из виду, — и некоторых других. Были между нами и некоторые студенты киевского университета, — о движении, созданном Абрамовичем, я перед моим отъездом слышал, но связи не имел. В 1889 г. я возвращаюсь в Минск[43] и черев неко-

[84]

торое время был отправлен в Нижний-Новгород, как солдат. При строгой казарменной жизни—для рядового солдата — того времени, о планомерной революционной работе, конечно, не могло быть и речи, но все же постепенно собралась небольшая революционно-настроенная группа солдат и, когда в 1891 г; нас послали в Семеновский уезд (н е у в е р е н) усмирять голодные и холерные бунты, то наша группа разбросала там прокламацию, полученную нами через некоего Калинина (единственная наша связь с внешним миром); У меня осталось впечатление, что прокламация была написана Короленко (н е у в е р е н); она разъясняла причину голода и бессмысленность холерных бунтов. Пятеро из нас были арестованы. Все ли из нас разбрасывали прокламации — я не помню, — по подозрению просидели по 4-5 месяцев на гауптвахте и были освобождены за недостатком улик. Содействовал нашему освобождению поручик Каминский, дававший нам всякие советы и защищавший нас. Мне кажется, что ему мы обязаны тем, что некоторые из тов. не выдали нас. Поручик Каминский остался для меня загадкой: вечно нахмуренный, он почти ни с кем не говорил. В пьяном виде целовался с солдатами и объяснялся в любви им; в трезвом же виде ни на кого не смотрел, но никогда не наказывал. Скоро после этого наша дивизия перешла в Калугу, где я и кончил службу. В Нижнем-Новгороде и в Калуге под влиянием некоторых товарищей, особенно Калинина, я стал соц.-демократом и, когда в 1894 г. возвращался обратно в Киев, у меня уже было более или менее определенное соц.-демократическое воззрение. Хотя у меня не было никаких связей, благодаря оторванности за время службы, все же скоро я почувствовал в воздухе перемену и, подметив недовольство и брожение в моем цехе (заготовщиков), стал работать между ними. Я собрал кружок рабочих (Зеликмана, Горелика, — с последним встретился в Америке, — Маслянкина и других) и стал читать с ними, поскольку мне помнится, серию «Жизнь западно-европейских рабочих» Водовозова и в то же время агитировал за стачку. Выли и общие собрания. Я помню одно из них, всех заготовщиков города, где-то за Днепром, где я выступал за стачку и, кажется, там же и познакомился с Люльевым (за точность не ручаюсь). Я еще раньше заметил чье-то

[85]

влияние, а знакомство с Люльевым меня в этом убедило, и я стал добиваться первоисточника, и скоро через Люльева познакомился с Ю. Д. Мельниковым и Б. Л. Эйдельманом. Наконец, всеобщая стачка заготовщиков за 12-часовой рабочий день была объявлена (были ли другие требования, не помню). Сколько она продолжалась, не помню. Стоит отметить, что в мастерской, где я тогда был закройщиком (на Крещатике у Зиминского) работали тогда 13 часов, против 15 и больше часов в других мастерских, и он соглашался снять этот час без забастовки, но, когда началась стачка, все до одного бросили работу из солидарности. Стачка в общем вначале была проиграна, сколько мне помнится, но она имела очень большое влияние на сознание рабочих и косвенным образом на улучшение их экономического положения. Меня кто-то из рабочих (не помню кто) выдал хозяевам, но последние по неопытности в то время, нужно полагать, вместо жандармского управл. передали дело в цеховое управление, а то, в свою очередь, в губ; управление. Хозяева дали подписку не принимать меня на работу и, конечно, пришлось порядком поголодать. (Помогал мне тогда от времени до времени Ю. Д. Мельников; где он брал деньги не знаю, так как он сам, кажется, не работал). Выручил меня тогда один очень видный присяжный поверенный (фам. не помню), жил в доме Б. Зайцева, кто меня к нему направил, тоже не помню; он сначала задержал бумаги «под сукном», чтобы не дать им перейти в жандармское управл., а потом, спустя довольно продолжительное время, стал требовать ликвидации дела или передачи в жандарм, управл. Дело было ликвидировано и я получил обратно свои документы. Хозяева же, со своей стороны, после нескольких месяцев решили использовать меня (я тогда считался одним из лучших закройщиков города). 2 крупных хозяина Фридлянд и Рабинович, каждый в отдельности, предложили мне работать для них у себя дома. Я сговорился с Рабиновичем. Он открыл мастерскую на мое имя (еврей не имел права содержать две мастерские, также не должны об этом знать и остальные хозяева), и эта мастерская, кстати, пригодилась, как конспиративная квартира (из Гомеля и Кременчуга приезжали товарищи за литературой). В это время я уже был членом Комитета[44].

[86]

О первой стачке портных (их было много) я мало помню. Уже несколько позже, когда я стал вести между ними работу, они с большим восхищением рассказывали, как грузный, тогда уже немолодой, тов. Плетат[45] (железнодорожник) явился к ним на собрание, которое было созвано в какой-то синагоге на Подоле. Произнес им теплую речь, передал им деньги от имени рабочих жел.-дор. мастерских и таинственно скрылся.

Первое время после организации Рабочего Комитета велась подготовительная работа. Организовывали кружки, передавали интеллигентам для занятий и, таким образом, подготовляли агитаторов. (С одним из кружков, организованных мною, занимался покойный тов. Урицкий, — какого цеха не помню). Мы также распространяли нелегальную популярную литературу. (Помнится курьез: однажды, идя на собрание Комитета на Соломинку, я имел под поясом массу литературы. Ночь была темная, и я попал в канаву, промытую водой (это было весной). Литература из-под пояса выскользнула, и я оказался спутанным. С большим трудом удалось мне вылезти из канавы и дотащиться до квартиры, где меня уже ждали товарищи).

Скоро эта работа перестала нас удовлетворять. Движение быстро росло; установилась связь с заводами и мастерскими; масса стала восприимчива, и чувствовалась необходимость реагировать на злободневные вопросы. Начались споры о том, настало ли уже время выпускать открыто прокламаций. Наконец, решили. Я помню это событие. Это был настоящий праздник. Помнится также наше удивление и негодование в то время, когда некоторые, в другое время шумливые товарищи, вдруг струсили и отказались разбрасывать их. Я уже не помню, на какие заводы разбросил Поляк (кажется, у Гретера и еще где-то), я взял завод за Печерском (кажется, Французским назывался). Отправился я туда как раз к окончанию работы и, когда раздался гудок, стал раскидывать прокламации кругом завода с расчетом, что успею сделать это в 10-15 минут, пока рабочие начнут выходить. Обойдя кругом завод и разбросив прокламации, я пустился в город, до которого от завода было довольно

[87]

большое расстояние. Однако, удалось благополучно добраться. Настроение было еще более приподнятое, когда мы все собрались и установили, что первая прокламация обошлась без жертв. Как долго я был в Комитете — я не помню, после чего я пристал к рабочей оппозиции, издававшей после «Рабочее Знамя». Были различные причины недовольства рабочих, но главной из них я считаю: выделение интеллигентов в отдельную группу, желание узурпировать движение и использовав более сознательных рабочих для связи с массой, не дав им возможности влиять на характер самой работы и, как мне кажется, уже тогда начал замечаться уклон у большинства членов интеллигентской группы в сторону оппортунизма. Главное требование было: углубление кружковой работы с отдельными рабочими и вовлечение их в непосредственное руководство работой и более широкую революционную деятельность в массах. Во время общего ареста, в марте, у меня был обыск, и только в первых числах мая я был арестован. Так как в Лукьяновской тюрьме не было места, то меня посадили вместе с другими товарищами, человек 30, в арестантские роты и только после месяца заключения и 5 дней голодовки меня перевели в Лукьяновскую тюрьму.

Г. Рудерман.

Кружок на заводе Гретера-Криванек.

Машино-строительный завод Гретера-Криванек работал, главным образом, на сахарные и винокуренные заводы, в то время находившиеся в стадии высшего развития сахарной промышленности и винокурения.

Получая крупные заказы, Гретер-Криванек расширял свой завод, имея в то время более 2.000 рабочих. Все административные и ответственные должности были заняты чехами, во главе с директором завода К о л а ш. Последний, вышедший в директора из простых рабочих, был властолюбив и деспотичен. Этого маленького роста человечка, очень подвижного, можно было видеть во всех цехах и вечно кричащим до хрипоты. Злобу свою он изливал на рабочих, прибегая к излюбленному им приему, а именно: заметя рабочего, который курил или разговаривал, он старался пройти

[88]

мимо и, не доходя шагов двух, трех ронял из рук карандаш или чертеж, который всегда носил в руках. Просил рабочего поднять, а, когда тот наклонялся за оброненным предметом, Колаш с наскока наносил ему несколько ударов в голову, после чего кричал на рабочего, грозя выгнать с завода, если хоть раз заметит его курящим или разговаривающим во время работы. Мастера также не отставали от директора и старались друг перед другом быть изобретательней в области эксплоатации рабочих. В таких условиях мне пришлось работать в качестве слесаря в механическом цехе бригады Грамса. Бригадир Грамс работал на заводе уже более 20 лет до моего поступления. В этой же бригаде работал со мной слесарь Стасик, фамилии его я не помню, но о нем у меня осталось самое лучшее воспоминание. Тов. Стасик был лет 23, среднего роста, блондин, с голубыми глазами. По тем временам довольно развитой человек, охотно делившийся с нами своими знаниями. Он часто во время обеда собирал вокруг себя молодежь и вел беседы на очень разнообразные темы. Говорилось о производстве картофельной патоки, тут же о спичечном производстве и даже римской эпохе, рабах-гладиаторах и т. д. Каждый раз беседу заканчивал тем, что есть много наук, но они недоступны рабочему классу, так как начальство не желает, чтобы рабочие умственно развивались. Во время таких бесед часто происходили дебаты, и заинтересованным товарищам Стасик давал по затронутым вопросам книги, статьи или брошюры. Потом разбирали прочитанное, и, когда кругозор рабочего несколько расширялся, тов. Стасик переходил к нелегальной литературе. И лишь после подобной предварительной подготовки товарища вводили в кружок, где для него уже начинались регулярные занятия. Кружок собирался раз в неделю; здесь изучали политическую экономию, разбирали газетные статьи политического характера, говорили о борьбе классов и методах этой борьбы и т. д. Новичков учили, как держать себя во время обыска, ареста, допроса жандармерии, о категорическом отказе от показаний, хотя бы применялись самые крутые меры. Кружок рабочих завода Гретера-Криванек в 1899 году состоял из восьми человек: т.т. Стасик, Федор Лазебник, Прокопий Гуменный, кузнец Волков, Федор и Александр Воронины и еще двое, фамилии которых не помню. Летом

[89]

1899 года наши кружковые занятия происходили в кадетском саду. Собирались мы поодиночке, собравшись, усаживались на траве и приступали к чтению и разбору политической экономии. В первые дни наших занятий с большим трудом усваивалось проходимое, но чувствовали нутром, что для того, чтобы выбиться из тьмы и рабства капитала, нужно напрячь всю свою волю и умственные способности, понять и усвоить, и мы с напряженным вниманием слушали пропагандиста, который открывал нам все новые и новые горизонты. Тов. Стасик практически разъяснял нам, что такое прибавочная стоимость, говорил о прибылях капиталистов, концентрации капитала. И у нас являлось ясное понимание всего капиталистического производства и строя; легко усваивалось, так как язык рабочего и его практические подходы и выводы из окружающего давали ясную картину по затронутому вопросу. Таким образом мы постепенно приобретали знания в области политической и экономической наук. Строгая конспирация нашей работы и дружные занятия спаяли ваш кружок братскими узами одной семьи. Летние занятия нашего кружка подходили к концу, и с наступлением осени нужно было подумать о новом месте для занятий. Начались и подготовления к проводам товарищей, идущих в ссылку. Решено было в день отправки их собраться на Киевском вокзале и при отходе поезда тов. Андрей, с южного завода, обладавший сильным и красивым басом, должен был пропеть: „По дороге той проторенной толпой, что Владимиркой сдавна зовется», а остальные хором «Дубинушку». Но жандармерия, видимо, пронюхала про наши планы и в этот день высылку отменила. Мы же прямо с вокзала отправились в кадетский сад для решения некоторых вопросов, и выработки дальнейшего плана наших занятий. Решено было заниматься по очереди у каждого из товарищей под видом вечеринок с чаепитием и карточной игрой. Все товарищи по кружку жили на Шулявке. Собирались обычно у меня или тов. Волкова. Ставили на стол пустую бутылку из-под пива, раскладывали карты и в такой обстановке начинались занятия кружка. Зимою часто устраивались вечеринки с музыкой и танцами, собирались до двадцати пяти, сорока человек. На этих вечеринках часто выступал пропагандист под клиникой «Иван Иванович» (тов. Дивельковский). Вопросы

[91]

вее были злободневные, касавшиеся настоящего момента, больше иностранной политики мирового характера. Слушали с глубоким вниманием, поражались колоссальными знаниями докладчика и оставалось настолько сильное впечатление, что хватало разговоров по выдвинутым вопросам на целый месяц. И всем, конечно, делились с остальными рабочими на заводе во время обеденных перерывов. С января 1900 года начали выпускаться прокламации агитационного характера периодически, приблизительно, два раза в месяц. На обязанности нашего кружка лежало распространение прокламаций по всей Шулявке, на заводе Гретера и по дороге к Святошину. По получении прокламаций, первым долгом мы несли каждый в свой цех и, придя на полчаса раньше, всовывали в щели запертых ящиков верстака, где находились инструменты рабочих. Последние, придя на работу, находили их, бережно клали в карман и, собравшись в общей уборной, читали; чаще кто-нибудь один из грамотных товарищей читал вслух остальным. Был лишь один случай, когда прокламация попала мастеру механического цеха Каспор, которую он и передал в руки жандармерии. На следующий день, как прокламации были распространены на заводе, расклеивались и на телеграфных столбах и просто передавались знакомым рабочим других фабрик, перебрасывались через забор. Раз был такой случай: Федор Воронин и Стасик распространяли прокламации по Шулявке. Федор Воронин сгоряча с прокламациями перекинул через забор и свой годовой паспорт. Во дворе были презлые собаки, но Стасик храбро полез за паспортом и все обошлось благополучно. Способы расклейки прокламаций доходили до виртуозности. В самых людных местах, на глазах городового, наклеивали прокламации совершенно незаметно: маленькое ведерко с клейстером прикрепляли к пуговице рубашки или тужурки, а сверх одетое пальто совершенно его прикрывало, останавливались около места, где нужно клеить, быстро незаметно смазывали из ведерка с клейстером прокламацию и также аккуратно, быстро приклеивали, идя совершенно покойно дальше, так как в руках нет ничего, и значит нет улик. Весной было решено праздновать первое мая, были выпущены прокламации о значении майского праздника с призывом к забастовке на этот день. Прокламация была соста-

[92]

влена удачно и произвела на рабочих впечатление. Мне было поручено распространить 200 штук прокламаций. И вот, идя утром на работу в завод, я захватил их с собой. На углу около завода был рундучек, где торговала чешка, очень плохо говорившая и понимавшая по-русски. Я зашел купить ½ фунта колбасы на завтрак, она отвесила и, вижу, завертывает в старую грязную бумагу, которую я тотчас выбросил и завернул в прокламацию.

Чешка увидала, что у меня много бумаги и стала просить дать ей. Мы сторговались за ½ фунта колбасы, и я охотно вручил ей все прокламации. Последние разошлись в тот же день все на обертку колбасы и хлеба, а в 8 ч. утра во всех цехах можно было видеть, как рабочие читали прокламации. Рабочие ходили и в обеденный перерыв за колбасой, успех был большой, и у чешки в тот же день не осталось ни колбасы, ни прокламаций. Товарищи одобрили мой способ распространения прокламаций. На меня, как проходившего в завод первым, полисмен долгое время смотрел подозрительно, а чешку трясли жандармы несколько дней, и около месяца дежурили около рундучка, в надежде, что она опознает меня. Наступило и первое мая. Правда, не вышла на работу меньшая часть рабочих, но нас это не огорчило, мы чувствовали, что начало все-таки положено и когда-нибудь этот день станет праздником всех рабочих. Организованные рабочие, входившие в партию, празднование первого мая устроили в Голосеевском лесу, далеко за городом. Были расставлены патрули и с паролем, если не ошибаюсь, «Десна», пропускались к мосту назначения сходки. Собралось нас около 80 чел. и здесь я впервые увидел большое количество своих единомышленников, а на поляне среди леса развернутое красное знамя. На этом собрании выступал тов. Иван Иванович, о котором упоминалось раньше, говорил о значении мирового пролетарского праздника, о силе рабочего класса в единении и т. д. И под развернутым, гордо развевающийся, красным знаменем были пропеты: «Марсельеза», «Слезами залит мир безбрежный», «Дубинушка» и другие революционные песни. Расходились по домам также поодиночке. Этот день никогда не изгладится из моей памяти. Да, и на остальных товарищей, видимо, также он произвел глубокое впечатление, у многих на

[92]

глазах были слезы, а сильное волнение передавало глубину их переживаний. И долгое время после первого мая рабочие на заводе собирались и обсуждали вопросы экономического и правового характера. Несколько рабочих за невыход 1-го мая были уволены. Директор Колаш с каждым днем свирепел и придирался к рабочим. Намечалось увольнение с завода нескольких человек, в числе последних был тов. Врублевский. К нему придрались за то, что он принес в завод игрушечного змея, у которого была отломлена голова, и которую он починил на заводе. При выходе с завода через контрольные ворота игрушка была найдена, отобрана, а на другой день он был вызван в контору. Здесь на него набросился Колаш с кулаками, с потоком ругани и объявил, что с завода он уволен и без заштатных. Получив расчет, тов. Врублевский начал дежурить по дороге к заводу, поджидая Колаша. Встретив утром одного, Врублевский его избил до полусмерти. Колаш пролежал после этого недели две в постели. Врублевского хотели арестовать, привлечь за покушение на жизнь Колаша, но Врублевский, предвидя свой арест, скрылся.

В такой сгущенной, тяжелой атмосфере я проработал на заводе до осени 1900 года, когда был арестован за принадлежность к соц.-демокр. партии и распространение нелегальной литературы. Первые дни моего тюремного заключения были даже для меня отрадой: библиотека, громадный подбор книг, возможность читать сколько хочешь, та же сплоченность товарищей заставляла забывать о решетке и лишении свободы. К тому же эти решетки нам не мешали общению друг с другом. Читались рефераты, был и председатель, лишь, как и все, невидимый, так как все это велось через перестукивание в стену. В тюрьме сидело в то время человек 40, и старостой был товарищ, сидевший уже около трех лет, по делу типографии. Жена его так же сидела в женском корпусе, а их сынишка, которому было тогда около 4-х лет, выросший в тюрьме, и которого знали все, был живой связью между женским и мужским корпусами. Он бегал из камеры матери к отцу, от отца к матери, а, если ворота нашего тюремного дворика были закрыты, то он моментально пролезал под воротами и находил отца в кухне или библиотеке. Первый раз на допрос меня повезли в

[93]

закрытой черной карете; дорогой я чуть не лишился сознания, — объясняется это тем, что передо мной везли студента, арестованного за участие в химической обструкции, костюм его был весь пропитан сероводородом, и этот отвратительный запах так убийственно подействовал на мой организм. До допроса я просидел в отдельной комнате с полчаса, пока не пришел в себя. Допрос вел жандармский ротмистр, очень вежливо и любезно предложивший мне папиросу и стакан чаю, от чего я не отказался. Благополучно были записаны ответы на первые вопросы: какой губернии, вероисповедания, но отказ от показаний о принадлежности к партии, распространении нелегальной литературы, о товарищах, принимавших участие в работе партии, привело его в страшное озлобление. Положительно, в его лице появилось что-то звериное, когда он зарычал на меня с угрозой сгноить в тюрьме не только меня, но и отца, и всю семью выслать в Сибирь. Его старания сыграть на моих родственных чувствах потерпели неудачу, я категорически отказался от показаний. Много смеялись в тюрьме над тем, как меня угощал ротмистр чаем, а потом чуть ли не розгами. Это у них, — оказывается, обычный метод. Было еще несколько допросов, но уже ни чаем, ни папиросами не угощали. Ввиду моего категорического отказа от показаний жандармское управление увидело во мне серьезного политического преступника и держало в тюрьме более 3-х месяцев. Но не имея в руках никаких материалов по обвинению, кроме доноса шпика, отпустили меня на все четыре стороны. На завод уже меня не приняли, вечерами же около квартиры вертелись шпики, и товарищи, посоветовали выехать в Конотоп в железно-дорожные мастерские, где было мне поручено создание кружка, что я и сделал, поступив туда слесарем.

Александр Воронин.

[94]

Б. СОЦИАЛ-ДЕМОКР. РАБОТА В ГОРОДАХ ЮГА, СВЯЗАННЫХ С КИЕВОМ.

ОДЕССКАЯ РАБОЧАЯ ГРУППА СРЕДИНЫ 90-Х ГОДОВ К МОМЕНТУ I-ГО СЪЕЗДА ПАРТИИ.

(Отрывки из личных воспоминаний).

М. Даргольц

Товарищ Невский в своем очерке «Южно-Русский Рабочий союз», описывая деятельность Николаевской организации в 1897 г. коснулся и связи руководителя Николаевского союза т. Троцкого с одесскими группами не осветив, однако, по существу работы одесской организации того периода. Точно также и критик т. Невского т. Стратен («Пролетарская революция» № 9), основываясь, между прочим, и на воспоминаниях М. Мрост — не члена нашей Рабочей Группы, а Красного креста, ничего не прибавил к освещению деятельности одесской группы.

Как непосредственный участник организации 1893-1898 г.г., ввиду почти полного отсутствия воспоминаний, очерков этого времени, я попытаюсь рассказать, как одесская рабочая социал-демократическая группа, по указанию т. Невского «кружок пересыпцев»[46], провалившаяся в общем провале южных организаций в ночь на 11 марта 1898 г., берущая свое начало в 1892-93 г.г. и активно начавшая свою работу среди фабрично-заводского пролетариата в 1896 г., как эта группа, в процессе практической своей работы шла по линии организации и собирания разрозненных социал-демократических групп и к необходимости их объединения в один общий южно-русский центр, а затем и к необходимости съезда.

Жизнь нашей одесской группы необходимо разделить на 3 основных периода. Первый период относится к 1892 —

[95]

1893 г.г., когда образовался нелегальный кружок «Трудников» для изучения рабочего вопроса; во второй периоде кружок, дифференцируясь, изучает марксизм и политическую экономию, вырабатывает свое миросозерцание, делает соответственные выводы, подготовляет пропагандистов, учась одновременно организовывать такие же кружки более молодых «трудников» и ремесленников, ведет среди них пропаганду социал-демократических идей, распространяя нелегальную литературу, создавая кассы. К этому периоду 1894-1895 г.г. относится мой первый арест и арест всего кружка. И, наконец, третий период после освобождения из тюрьмы — знакомство с кружком портных и вхождение их в группу, частичное влияние приезжих виленцев, так называемых «оппозиционеров»[47] на изменение нашей тактики в работе, образование рабочей группы для непосредственной работы среди «фабрично-заводского пролетариата», оформление этого на собрании группы с товарищем Троцким и наше расхождение с ним... К этому периоду 1896-10 марта 1898 г. относится командирование членов группы в Елисаветград, Екатеринослав, Кременчуг, Николаев и др. для создания связей и социал-демократических организаций, снабжения их литературой, вхождение А. Д. Поляка в группу, связь с Киевом и «Рабочей Газетой», завершившихся намечением делегата на съезд и общим провалом 10 марта южных организаций.

Первый нелегальный кружок.

Работая по окончании одесского ремесленного училища «Труд» в мастерских училища, как подмастерье столяром, где работало и много посторонних рабочих, я был вовлечен в нелегальный кружок. учеником училища последнего класса Орловским. Но прежде чем говорить о кружке и что представлял собой Орловский, я должен указать на то громадное

[96]

значение, какое сыграло, по-моему, Одесское Ремесленное Училище «Труд», давшее не одно поколение не только вполне грамотных специалистов рабочих, а в дальнейшем и техников и инженеров, но и большой кадр сознательных рабочих, бойцов, революционеров и коммунистов, занимающих ныне не мало видных постов во всех областях нашей советской работы.

Училище «Труд» представляло собой в конце 80-х годов по составу учеников конгломерат самых разнородных элементов. Хотя там учились и сынки средней буржуазии, которые, благодаря процентным нормам, существовавшим для евреев в гимназиях и других училищах, шли сюда по необходимости, но в огромном, подавляющем большинстве своем туда шла протестующая молодежь, не сумевшая приспособиться к существующему начальству, уволенная из гимназий и реальных училищ с определенными уже знаниями и развитием, и, с другой стороны, шла разочарованная и озлобленная после прокатившейся волны еврейских погромов, а также идейная молодежь, бывшие толстовцы из городов Юга России для специального изучения ремесла, чтобы затем итти с определенными целями в рабочую среду. Вся эта молодежь вносила в училище определенный дух независимости, вольности и протеста, придававшие ей совершенно своеобразный характер.

В период конца 80-х годов и начала 90-х годов, когда я учился и окончил это училище среди учеников на-ряду с 14-15 летними были 22-24-х летние вполне развитые юноши, бывшие толстовцы, были и революционеры, приезжие, как я отметил, с определенной целью. Несмотря на то, что училищем заведывал небезызвестный М. Гофман, дававший характеристики учеников в жандармерию, ему не удалось вытравить и подавить вольнодумство учеников.

Учительство школы было тоже не обычное, не учителя в футлярах. Некоторые из них, как Л. Шахрай, Мезеричер, сами способствовали- свободному развитию учеников, другие шли по линии наименьшего сопротивления — не мешали. Так я помню, как некоторые ученики последнего класса, будущие члены нашего кружка, представляли учителю русского языка Шахраю домашние или классные сочинения об утопическом и научном социализме: о Фурье, о Лассале, Чернышевском,

[97]

Михайловском и др. И учитель этот, просматривая- эти сочинения, покачивая головой, приходил порой в $жас, но отдавая обратно, просил быть осторожнее. Из мастеров училища не пзя не отметить модельного мастера Ф. Фекса, чеха, имевшего большое влияние на учеников своей пролетарской психологией, знакомившего нас с положением рабочих Австрии и Германии, с их организациями и пр.

К этому периоду и относится мое вступление в нелегальный кружок, инициатором которого был один из приехавшей революционной молодежи социал-демократ Орловский. Последний произвел на меня тогда чарующее впечатление своей скромностью, простотой в отношениях, мягкостью и чуткостью. Приехав, кажется, из Полтавской губ., начитанный, вполне развитой и определившийся, он сумел создать и подобрать вполне подходящих членов для нелегального кружка. В этот кружок, впервые собравшись на квартире Орловского и Вейнштейна[48], входили кроме указанных товарищей пишущий эти строки, Гринштейн[49], Мильман[50], Рудавский ст.[51], Даревский ст., М. Вернер[52], Лехтман, Шер, Меерсон и целый ряд других учеников и подмастерьев, фамилии которых сейчас не вспомню. Кружок ставил себе целью изучение рабочего вопроса и революционного движения. На первом же собрании мы читали Шелгунова «Пролетариат во Франции и Англии». Помню какое огромное впечатление произвели на меня беседы Орловского, открывшие новые горизонты на действительность и сущность капитализма. Беседа, затянувшаяся за полночь, знакомила с положением рабочего вопроса на Западе и в России и методах борьбы за улучшение положения рабочего класса. Тут же мы решили в дальнейшем, когда речь зашла о прибавочной стоимости, изучать незнакомые нам предметы — «политическую

[98]

экономию». Кроме того образовали кассу с вступительными «и ежемесячными взносами на покупку и распространение книг и помощь арестованным. Уходя с собрания с повышенным настроением мы уже тогда говорили, что надо итти в мастерские, фабрики просвещать рабочих, открыть им глаза на действительность и необходимость борьбы. Постепенно кружок, и каждый член в отдельности, знакомился с историей французской революции, с революционным движением по книжке Туна и с народничеством. Среди нас начали появляться и нелегальные, как тогда мы называли «запрещенные» брошюры, как «Царь-Голод», «Хитрая Механика», Дикштейн — «Кто чем живет», а также и более серьезные, как журналы «Социал-Демократ», отдельные статьи Плеханова, Аксельрода и др. — издания Группы «Освобождение Труда». Развитие большинства членов было довольно высокое, мы чувствовали, что Орловский уже нас не удовлетворяет. В это время Орловский и Вейнштейн были уже связаны с революционной интеллигенцией и молодежью[53], а некоторые практически вели пропаганду в рабочих кружках. Для дальнейших с нами занятий мы получили поднадзорную «интеллигентку марксистку Ганелину[54]). Первый раз пришлось увидеть женщину-социалистку. Начали мы изучать Маркса «Наемный. Труд и Капитал». Но после нескольких бесед мы убедились, что и эта книжка нас не удовлетворяет.

В это время (в конце 1894 г.) на страницах толстых журналов, а потом и более широкой печати, шла живая борьба и полемика между народничеством и марксизмом. Споры столпов народничества Николай—она{11}, Михайловского, Кареева, В. В. с одной стороны и Бельтова-Плеханова с братией с другой носили страстный характер и нашли в нашем кружке живой отклик. Спор, вызванный Бельтовым ставил перед нами конкретный вопрос своего самоопределения. Явилась необходимость выработать определенное миросозерцание. С кружком нашим начал зани-

[99]

маться известный тогда в Одессе журналист, бывший студент, поднадзорный С. Б. Лазарович. Это был человек с громадной эрудицией, огромной памятью, марксист, философски-образованный — он произвел на меня и всех нас глубокое впечатление. Замечательный оратор, — в своих беседах, лекциях (мы изучали Бельтова — «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю»), он сумел привить нам точку зрения классовой борьбы и выработать из нас сознательных революционных марксистов. Удовлетворить потребности нашего кружка было довольно трудно заурядному пропагандисту. Но С. Лазарович вполне нас удовлетворял. В дискуссиях мы затрагивали разные философские вопросы, касающиеся и философских школ, и религиозных, и политико-экономических вопросов, естествознания и чуть ли не требуя объяснения «начала начал». С. Лазарович со своим огромным всесторонним запасом знаний, плавностью речи, убежденностью и авторитетностью умел всегда наши дискуссии ввести в известное русло и всегда бить в одну точку — дать нам основательное марксистско-революционное воспитание и сделать из нас практических сознательных борцов социал-демократов.

По окончании чтения с нами Бельтова, С. Лазарович в дальнейшем с другими кружками не занимался уже, от практической нелегальной работы отошел, ведя, как общественный деятель, культурную и журнальную работу. Как большой, знаток — специалист коммунального хозяйства, он верой и правдой работает в Одесском Комхозе, занимая ответственное положение. Во время своей дальнейшей революционной работы я, как подпольный работник в период «Искры» и позже, не раз обращался к Лазаревичу за помощью и содействием во время поездок в Одессу, и он всегда давал средства на, «Искру» и оказывали другую помощь. За тем же обращались и другие члены кружка. Особенно тепло и внимательно относился он к нам, нелегально работающим революционерам, которыми гордился, как своими учениками. Изучение Бельтова, знакомство с историческим материализмом, научным социализмом и революционным движением ставили перёд нами ясные и определенные практические задачи. Каждый из нас, учась, вел одновременно работу в других кружках. За активную работу среди табачников и в др. рабочих кружках уже был арестован наш член Ф. Мильман. Тогда же нами был

[100]

организован кружок из молодых трудников[55], откуда потом некоторые вошли в нашу основную группу, как Нудельман и др. Была собрана хорошая нелегальная библиотека. Также продолжала существовать касса, казначеем которой я состоял до ареста 10 марта 1898 г.

В это время член кружка Орловский уезжает за границу, но по дороге арестовывается; также арестовывается Вейнштейн в Кременчуге.

Первый провал кружка.

Первое свое боевое крещение я получил в конце 1894 года, арестованный вместе с другими членами нашего кружка. Придя около часу ночи домой после занятия с кружком, я застал дежурившего у ворот городового, свободно пропустившего меня. Пристав же со сворой жандармов прохлаждались в пивной того дома, где я жил (Канатная, 74). Зайдя во двор, я успел сплавить в уборную имевшуюся у меня нелегальную брошюру, по которой вел занятия в своем кружке. Таким образом вещественных доказательств при мне не оказалось. Но при обыске, кроме обычных летальных книг, взята какая-то, чуть ли не лубочная книжечка Георгиевского, название которой не припомню и которая была приобретена мною на толкучем рынке. К этой брошюре жандармы почему-то особенно придирались. Обвиняли меня в распространении нелегальной литературы, пропаганде, устройстве нелегальных собраний и проч. На допросах жандармы очень усердно добивались фамилии интеллигента, занимавшегося с нашим кружком, кличка которого была «Осип», «Старик». Но ввиду того, что о нем знало только 2-3 товарища, которые вели с ним сношения, то раскрыть его, несмотря на «откровенные и искренние показания некоторых малодушных учеников», не удалось. Сам Лазарович был в высшей степени осторожный и умелый конспиратор и часто во время занятий учил нас, как держаться на до-

[101]

просах. В дальнейшей своей практической работе мы припоминали эти уроки и наши ученики усердно применяли это в своей практике прямолинейно и до смешного. Так по делу 10 марта одна работница, содержательница конспиративной квартиры на «Пересыпи» отрицая всякое знакомство с нами, дошла до того, что говорила, что не жила, на этой квартире, не знает и улицы такой, несмотря на запись в домовой книге. Немало крови мы испортили жандармам своей конспирацией. Сношения с С. Лазаревичем я обычно вел через редакции газет, где он тогда работал.

Сиденье в тюрьме — этой тогдашней рабочей академии дало мне молодому рабочему еще больший толчок к революционной работе, большую ненависть к нашему классовому врагу — самодержавию. В тюрьме я узнал об арестах и высылках пионеров нашего рабочего движения в Одессе — Нехамкеса (Стеклова), Цыперовича, Вельтмана и целого ряда, рабочих.

Просидев около 5-6 месяцев в тюрьме я был освобожден под надзор полиции. С тех пор я уже из рядов борющихся рабочих и социал-демократической партии не выходил..

Дальнейшая работа кружка.

После выхода из тюрьмы часть членов кружка отходит, оставшиеся теснее сплачиваются для ведения планомерной' работы. Восстановив свои первоначальные связи с нашими кружками, я начинаю расширять знакомства с рабочими, оставляю мастерские училища и начинаю работать в частных столярных мастерских, чтобы иметь непосредственное соприкосновение с рабочими. Через некоторое время мне удается поступить на большую мебельную фабрику братьев Кайзер. Сначала рабочие относились ко мне с большим недоверием. Евреев вообще там не принимали. Но постепенно лед был пробит. Первую свою получку пришлось по обычаю «спрыснуть». Знакомясь непосредственно с бытом рабочей фабричной массы, живя ее интересами, я исподволь в беседах за верстаком вылавливал отдельных рабочих. Во время обеденного отдыха, тут же в мастерской на стружках, обычно прочитывали газету. Я вместо местной прочитывал корреспонденции из «Русских Ведомостей» Дионео или Иоллоса,

[102]

служившие хорошей темой для дальнейших разговоров. Другие члены кружка также перекочевывают из мастерских на фабрики, ведя там свою работу, расширяя связи.

К этому времени относится мое знакомство с работавшим тогда кружком портных и белошвеек: — Цией Липовецкой, Олей Левинской[56] и К. Душман[57], с которыми член нашего кружка Гринштейн был уже связан. Тогда же в сентябре 1895 г. этим кружком была организована забастовка среди портных, взбудоражившая многих. Оказав поддержку этой забастовке руководством, помещением статей в прессе (Лазаревич, барон Икс) мы связались с этим кружком и миром работниц-ремесленниц, ведя среди них пропаганду в организованных ими кружках. В основном кружке уже функционировала «касса борьбы», организованная в день празднования 1 мая при содействии Поли Гордон[58] и других. Во главе кассы стояло бюро из Душман, Левинской и Липовецкой.

На организацию кружка портных и кассы известное влияние оказал приезд с северо-запада, так называемых «оппозиционеров» рабочих-ремесленников и интеллигентов. Среди последних была вышеупомянутая Гордон (друг Мартова), арестованная потом в Одессе за пропаганду среди портных, а также Айзенштадт[59]. Они же и привезли нам известную брошюру «Об агитации».

На нас эта брошюра, а также и «оппозиционеры» со своими новыми методами борьбы имели известное влияние. Мы начинаем, переходить от узкой кружковщины, которую мы вели к более, правда еще слабой, широкой экономической и политической агитации, которая с конца 1896 года переходит у нас от ремесленников к рабочим фабрик и за-

[103]

водов. Воспитанные на литературе группы «Освобождения труда», мы в своей работе ставили необходимость борьбы рабочих за политическую свободу, за борьбу с своим классовым врагом.

Одновременно с существованием нашего основного кружка, куда входили после первого провала Б. Гринштейн, Нудель-ман[60], Ц. Липовецкая, О. Левинская, К. Душман, М. Вернер, Яков Финкельштейн, Рудавский ст., Баткин, я и еще некоторые. Существовали и некоторые другие разрозненные кружки интеллигентов, с которыми мы имели персональную связь. Так я помню кружок Розенблюма, Винокура, семьи Корнблюмов, выпустивших до ареста гектографированный листок о 1-м мае. Этот листок, написан напечатан и распространен И. Корнблюмом (член Р.К.П.). К 1896 г. у нас уже существовали следующие рабочие кружки, с которыми каждый из нас вел кружковую пропагандистскую работу: кружок сапожников, во главе котораго был В. Корф; арестованный 10 марта по делу нашему, кружок кошелечников, переплетчиков, заготовщиков, 2 кружка портных и белошвеек, кружок фабрики Вальтуха—Баткин, кружки молодых трудников.

Ведя свою работу преимущественно среди ремесленников, мы работой своей недовольны; у нас назревает необходимость перехода на фабрику, а также организации и создания связей с революционными организациями других городов.

Командировка членов группы в другие города.

Члены нашей группы постепенно поступают работать на заводы и фабрики, где близко соприкасаются с заводской массой и видят воочию какую благодарную почву представляет эта настоящая пролетарская масса для революционной работы. Вместе с тем чувствуем свою оторванность, в отсутствии связей с другими городами. Решаем расширить свою базу работы как в Одессе, так и в других городах юга, путем создания где их нет, социал-демократических групп

[104]

и их объединения в одну общую. Для этой цели командируем. Гринштейна в Николаев и Кременчуг, Нудельман в Екатеринослав, меня в Елисаветград. Каждый из нас наделяется литературой и определенными заданиями. Вскоре посылается Фрида Липовецкая с литературой для передачи в Екатеринослав Нудельману.

Приезд в Елисаветград и мой второй арест.

Скрывшись из под надзора полиции, я, приехав в Елисаветград, поступаю столяром на мельницу. В городе работают на полном ходу заводы земледельческих орудий и машин Яскульских, Эльворти, несколько мельниц и ряд фабрик. Социал-демократических организаций никаких не было. Были осколки кружков библейского братства — отрывки толстовцев. Завязав сношения с рабочими — столяром Л. Каменецким[61]), его сестрой портнихой Маней, чертежником завода Яскульских соучеником по училищу Лешинским[62] и другими. Нам удалось создать маленькую группу, которая постепенно расширялась и во время общего южно-русского провала 10 марта также пострадала. Все арестованные были свезены в Одессу.

Работать долго в Елисаветграде мне не удалось. Жандармы разнюхали через известного провокатора Гандлера (о нем ниже), будущего члена нашей группы, с которым мы уже имели сношения, о моем пребывании в Елисаветграде. Жандармы явились ко мне ночью. Я до того был утомлен от тяжелой физической работы от строгания с руки дуба, что совершенно не слышал ни стуков, ни того, что они сломали дверь. Окруживши меня спящего, они долго толкали меня. Открыв глаза, я был поражен огромной сворой жандармов и полицейских. Меня арестовали по телеграфному распоряжению одесской жандармерии, с предписанием немедленной доставки в Одессу. Просидев некоторое

[105]

время в Елисаветградской тюрьме, я был направлен этапным порядком в Одессу. Проходя через славившуюся тогда в среде арестованных балтскую тюрьму, мне впервые воочию пришлось почувствовать, и очень остро, полнейшее унижение всякого человеческого достоинства со стороны начальства, начиная с заикающегося верзилы Елигаветградского помпадура, полицеймейстера Добровольского, злобно разбрасывающего свою слюну от бешенства, не представлявшего себе, как это я жид «осмелился приехать в его город бунтовать рабочих», и, кончая начальником балтской тюрьмы. Арестантов раздевали в дождливую осеннюю погоду и заставляли простаивать во дворе продолжительное время со всякими унижениями. Должен сказать, что балтская тюрьма со своими порядками произвела на меня самое гнетущее впечатление. Ознакомившись за время своей продолжительной революционной деятельности с немалым количеством разных уездных тюрем, такой, как балтская мне не приходилось видеть. Даже сибирские каталажки и этапные дома стоят выше. Но эти унижения человеческого, достоинства нас рабочих больше закаляли и ожесточали, заставляя нас еще яснее чувствовать и видеть виновника всего существующего строя. Попав обратно в «свою» одесскую тюрьму, я почувствовал себя как дома. Просидев на этот раз недолго, я снова был освобожден для окончания своего надзора.

Постепенно начали съезжаться и другие посланные товарищи с мест, наладив связи и набрав известный опыт в работе. К этому времени у нас установилась вполне налаженная связь с Николаевскими работниками.

Первая встреча группы с Л. Троцким и А. Поляком.

Продолжая все ту же кустарную работу и, главным образом, все свои силы отдавая ремесленникам, мы на ряде своих собраний решаем вопрос о необходимости переброски всех своих сил организации на фабрики и заводы, работая исключительно среди фабрично-заводского пролетариата. Особенно остро чувствовалась необходимость такой концентрации сил нами, непосредственно работавшими на заводах. К этому времени я работаю на мельнице Шапиро, а затем —

[106]

на первой на юге России мельнице Вейнштейна, Нудельман — на чугунно-литейном заводе Бертрана, М. Рудавский — на заводе Нотовича, Р. Шатуновский — у Кравковчинского, Лавров — на машиностроительном заводе Белинно-Фендерих, Баткин — у Вальтуха, столяр Иван[63]) — у Жако, Розенфельд — на мельнице Инбер. Всюду на заводах имеются уже свои ребята, и налаженные связи. Имеем ряд конспиративных квартир. Усиленно ведем организационно-пропагандистскую работу. Но силы наши недостаточны. Как я сказал выше, дальше продолжать работу, разбрасывая свои силы, нам представлялось непродуктивным и мало производительным.

И вот на конспиративной квартире у Поли большой и Клары Бернштейн на Пересыпи (на Московской улице) было нами устроено, если не ошибаюсь, в июне 1897 г. большое-собрание, на котором присутствовали кроме группы ряд товарищей из кружков (человек 25). На это собрание был приглашен и представитель николаевской организации Лева Бронштейн (Л. Троцкий). Мы поставили вопрос ребром об оставлении своей работы среди ремесленников и переброске всех на фабрики и заводы. Наша точка зрения была сформулирована Нудельманом резко и прямолинейно; «ни одного человека, ни одной книжки ремесленникам — все на заводы и фабрики». Этот взгляд группы разделяло подавляющее количество членов организации. Но вот выступает с блестящей, сразу поразившей нас всех, речью т. Лева, этот 18-летний юноша, с большой шевелюрой — этот будущий мировой, вождь, и обличает нас своей увлекательной горячей речью. Он выступает против нас, против наших теоретических выкладок, обоснованности и неизбежной необходимости изменения фронта нашей работы.

«Оставлять работу среди ремесленников нельзя, — надо тем и другим», приблизительно так говорил т. Л. Троцкий. Среди нас чувствуется колебание. Но мы, оправившись от этих чар, остаемся при своем. Часть товарищей с Гринблатом уходят, соглашаясь с точкой зрения т. Л. Бронштейна.

[107]

И тогда-то т. Троцкий начал вести кружок молодых трудников, о которых говорит т. Невский.

Товарищ Троцкий произвел на меня тогда прямо ошеломляющее впечатление. Он в своей косоворотке, в пенснэ, с широким лбом, умел{12}, как я отметил уже тогда, очаровывать, и мы я помню, говорили между собою о нем как о будущей силе. Мы его страшно полюбили. И зато, как мы обрадовались, когда сидя в тюрьме, я получил записку от Гринштейна, который писал: «Ура! Лева наш», т.-е., что он стал марксистом. До тех пор мы его считали прикосновенным к народничеству, хотя в действительности он работал как социал-демократ.

После этого решающего собрания мы сконцентрировали все свои силы, все свое внимание на заводах. Каждый член группы, работающий в мастерской, обязан был сам перейти на работу в завод, фабрику. Хуже дело обстояло с нашими девушками. В то время связей с женщинами, работающими на фабриках, у нас совсем не было. Поэтому наши работницы обязаны были бросить свои мастерские. Они шли на друтовую фабрику, пробочную и др., где завязывали сношения.

К тому времени особенно сильна была связь с мельницами, которые мы захватили почти все и стремились их объединить общей кассой и забастовкой, а также специально заказанным и отпечатанным Киевской организацией листком «К мельничным рабочим».

Приблизительно к сентябрю месяцу 1897 г. относится приезд к нам т. Альберта Поляка, члена «группы Рабочей Газеты», с которым мы познакомились через Ц. Липовецкую, Поляк вошел в нашу группу, снабжал нас литературой и новой вышедшей «Рабочей Газеюй», связав нас с Киевом и закрепил наши связи с другими городами.

Прежде чем сказать о том впечатлении, которое произвела на нас «Рабочая Газета», я должен сказать, что товарищ Поляк застал уже у нас в группе Моню Гандлера, известного провокатора, о котором нелишне будет сказать несколько слов.

Провокатор Моня Гандлер.

В средине 90-х годов, начиная с ареста Нехамкеса-Стеклова, Розенблюма, Кульчинского и других в нелегаль-

[108]

ных кружках подвизался молодой рабочий из интеллигентов, машинист и слесарь Одес. водопровода М. Гандлер. Попа—{13} однажды в лапы к жандармам, он был тогда вольноопределяющимся, очевидно, тогда, же был обработан охранкой и стал на службе очень полезным сотрудником ввиду огромных связей его. Оффициальных документов, подтверждающих его службу у жандармов, у меня не имеется — они в свое время, очевидно, были сожжены. Но в делах жандармского Управления{14}, имеются определенные ссылки на свидетельство «нашего сотрудника». Дело историков путем изыскания и изучения архивного материала добыть документы. Я же хочу только дать несколько живых воспоминаний об этом провокаторе члене нашей группы, сумевшем несколько лет работать, постоянно проваливать публику и не быть раскрытым. Гандлер в период 1894-1898 г.г. был окружен ореолом «пострадавшего». И замечательно, что при каждом провале какого-нибудь кружка чувствовалась рука провокатора, но Гандлер умелой рукой умел своевременно через близких ему приятелей невзначай бросить слух — «такого остерегаться, выдает». Слух дальше ширился и дело сделано. Себя он этим ограждал. Так, я помню при арестах Ф. Мильмана, Кульчинского и нас (1894-1895), усиленно муссировался слух о провокаторстве Даревского ст., члена нашего кружка. Это обвинение, как было установлено исходило от Гандлера. То же было при аресте сестер Корнблюм, Асс и других.

Познакомились мы с ним через старых работников, освобожденных из тюрьмы и ввели его в нашу группу. Парень он был очень энергичный и деятельный, по развитию стоял довольно высоко. Старше нас годами, с опытом, он проявил большую активность. Рабочая группа наша после вышеуказанного раскола и вступления А. Поляка проявляла усиленную активную работу. Был распространен листок «к мельничным рабочим», привезенный из Киева Гандлером. Организована пропагандистская и литературная группа в которую входили интеллигенты: М. Замощин[64], Ек. Гран-

[109]

жовская[65], М. Березин[66] и Елена Федоровна[67], которая непосредственно обслуживала нас и работала по нашим заданиям. Была постоянная связь с городами юга; с Николаевом — тесная; одним словом, шла интенсивная работа. Гандлер был в центре всей работы. Без него не проходило ни одно важное дело. Но ввиду существования тогда у нас строгих правил конспирации (о всяких конспиративных делах могло знать только два человека, непосредственно соприкасающихся с этим делом), то многого Гандлер и не знал. Собрания часто происходили у Гандлера на квартире, где бывал и Поляк. Последнего, помню, Гандлер очень обхаживал, относился к нему с большой предупредительностью, чувствуя, очевидно, крупную рыбу. Но убедившись, что от него и у нас он много не добудет, он познакомился с его сестрой К. Поляк, которой сильно вскружил голову. Девица эта была небольшого ума, недалекая. Через нее, на приятельской ноге, он узнавал все, что она знала о брате. Однажды, когда мне нужно было передать 2 кружка для занятий, Гандлер должен был свести меня с Гранковской и Березиным. Условившись с ним только нам обоим известным паролем, который он должен был передать, я в условленное время и в условленном месте, вместо Березина и Гранковской застал жандармского полковника Бессонова, которого узнал уже в тюрьме во время одного допроса; когда встретив меня, он с усмешкой спросил «что узнали?». И кроме того эти самые пароли фигурировали впоследствии на допросах. Тоже с докладом приехавшей из Николаева Ц. Липовецкой о состоянии организации и провала; доклад происходил у меня на квартире в присутствии Гандлер, последний настаивал, чтобы Ц. Липовецкая написала в «Рабочую Газету» корреспонденцию. Все мелочи этого собрания были известны жандармам. В результате вся наша рабочая группа с рядом рабочих кружков были провалены Гандлером 10 марта 1898 г. Но сам Гандлер один из активных членов группы, остался цел и невредим. Это возбудило у всех, особенно у руково-

[110]

дителей, сильнейшее подозрение. И когда я и Гранковская одновременно, не сообщаясь между собой, пришли к одинаковому выводу о несомненной провокационной работе Гандлера и я стал бомбардировать городских товарищей об этом же факте, то какой вой был поднят по этому поводу среди близких приятелей Гандлера! Никто не мог допустить и мысли об этом. На этой почве происходили трагедии. Между прочим с Гранковской мы условились, что она потребует ареста Гандлера, заявив официально о получении от него литературы и пр. Но требования об аресте ни к чему не привели. Он даже для проформы не был арестован.

Характерный рассказ одного бывшего приятеля Гандлера, — не верившего нашим обвинениям, но потом попавшего в тюрьму и убедившегося в правильности наших обвинений. Он рассказывал мне о пережитом им.

С тех пор звезда Гандлера закатилась. Но зато карьера его сразу после нашего дела повысилась. Он быстро получил повышение по службе — из рабочего он стал чуть ли не начальником какого-то отдела на водопроводе. Это окончательно убедило Фом неверующих. Находясь в ссылке, мы получили сообщение, что при возвращении некоторых старых товарищей в Одессу, знавших прежнего Гандлера, работавшего с ними, они брались реабилитировать его. Один из этих товарищей довольно видный работник. Но напрасная работа. Слишком уж скомпрометировал себя Гандлер, чтобы можно было его обелить.

Организация и моменту 1-го Съезда.

Имея членом своей Рабочей группы тов. А. Поляк, непосредственного члена «Рабочей Газеты», мы естественно были осведомлены о целях и задачах группы и о предстоящем партийном съезде. Наша организация шла все время но линии необходимости создания общего мощного центра, который мог бы руководить общей работой, который распределял бы работников и пр. Не помню точно, у меня ли на квартире или у А. Розенфельда[68] мы прочитали привезенный

[111]

Поляком 2 номер «Рабочей Газеты» с передовицей о съезде. Статья эта нам очень понравилась: она вполне отвечала нашему настроению, нашим целям и задачам, которые мы себе намечали и по которым мы шли и своей работе. Мы сочли необходимым послать своего делегата. Наметили ли мы Поляка или Гандлера я не помню. В последние месяцы нашей работы — с декабря 1897 г. до 10 марта 1898 г. — жизнь группы прошла бурно и интенсивно. За ней усиленно следили. Николаев, с которым мы были связаны, доживал последние дни и в январе вся организация была арестована. Незадолго до ареста николаевцев, чувствуя что дни их сочтены, мы послала Ц. Липовецкую для обследования и информирования нас о поведении организации.

В последних числах января арестованы были также члены нашей группы Гринштейн, Я. Финкельштейн и Макодзюб[69]. Последние два товарища привезли из Вены небольшой транспорт литературы. В это же время мы собирались отпечатать брошюру — одобренный группой план организации а дальнейшей работы,— написанную Гринштейном. Но после свидания у Гандлера, куда все трое пошли на совещание о распределении литературы и по поводу брошюры, они не выходе из квартиры Гандлера были арестованы. Жандармы, зная где лежит привезенная литература и техника, пошли ее забирать, но случайно ее не нашли — наши успели вывезти. Жандармы очень сердились, перерыв несколько раз стога сена, но напрасно... К этому, повидимому, времени — январь — февраль 1898 г. — относится распространение листка «К мельничным рабочим».

До этого времени нужно сказать, что мы вели, главным образом, и преимущественно свою работу устно и не даром в докладе жандармов царю Николаю констатируется: «что-местная революционная группа занималась, главным образом, устной пропагандой среди рабочих, что вполне установлено наблюдением» и что «можно было заранее заключить, что обыски дадут в смысле вещественных доказательств наименьшие результаты».

[112]

После распространения листка и устроенных собраний рабочих, меня и других товарищей, работавших на мельницах, как «подозрительных» и неудобных, рассчитали с работы.

3-й провал и тюрьма.

В ночь с 10-го на 11-е марта всю нашу группу и часть кружков арестовали. По именному списку, случайно оставленному жандармерией у Липовецкой на квартире, значилось о производстве 50 обысков. Всего арестованных 34 человека. Я готовился в день ареста отвезти литературу и поэтому был схвачен ночью, поджидавшим меня у калитки ворот жандармом с поличным, и таким образом выбросить литературу не удалось. Жандармы при обыске свидетельствовали, что на моей квартире были арестованы: Ц. Липовецкая, М. Гудавский и еще 2 рабочих, живших у меня. В третий раз попал я в объятия Одесской тюрьмы и теперь уже надолго. От усиленной организационной работы организм был до того расшатан и утомлен, что в течение недели я предавался усиленной спячке.

Жандармы, раздув дело, начиная с ротмистра Ковалевского, лично следившего за мною и Нудельманом, кончая подп. Бергом и полковником Бессоновым, страшно мучили меня своими допросами и бесились нашей тактикой полного отрицания всего, несмотря на наличие, казалось бы, доказательств со стороны провокатора Гандлера. Долго я удивлялся, откуда им известны мельчайшие подробности разговоров, пароли, известные только мне и Гандлеру. Долго не хотелось сознаться, что тут дело не чисто, что это дело рук окруженного ореолом Гандлера, но, как уже писал выше, я и Гранковская Пришли к этому убеждению одновременно, не сообщаясь друг с другом. Подп. Берг, этот хитрый типичнейший жандарм, ученик известного жандармского генерала Пирамидова, впивающийся в свою жертву с кровью налитыми глазами, все пытался добыть у меня некоторые подтверждения и однажды до того взбесился, что выбежал, оставив меня в кабинете, куда влетел ошеломленный старший жандарм Усов и отвел меня в камеру, крайне удивленный. Но за то, как я обрадовался, когда дело наше перешло к

[113]

прокурору; кончились тогда мои терзания и я смог уже спокойно читать и заниматься.

На нашем деле жандармы основательно подработали: полк. Бессонов получил чин генерала, подп. Берг — полковника и проч.

Тюрьма тогда представляла собой настоящий Университет; хотя за нами вначале усиленно следили, но все же мы имели постоянные сношения посредством переписки, перестукивания, затем с арестом студентов и наступлением весны просто разговаривали, раскрыв окна. Надо мной сидел член Киевской группы Д. В. Лесенко[70], контролер Юго-Западной ж. д., связанный с нашей группой через М. Гандлера, который, кстати, уверенно подтвердил мне о провокаторстве Гандлера, а рядом со мною студ. Гохберг, наборщик „Рабочей Газеты", а потом и заведующий типографией «Искра», ныне член РКП, И. Виленский, Кляштерный, Душкан, с которыми я постоянно и усиленно перестукивался. Посредством перестукивания играли в шахматы. Помню, как Л. Троцкий и другие играли целыми вечерами.

С наступлением весны начались рефераты. Особенно были интересны доклады Л. Троцкого, Лесенко, Зива, студентов Долгова, Гринштейна и др. Троцкий изучал, тогда массонство в России и, кажется, написал большую работу об этом. Сидя в тюрьме, пришлось пережить одну голодовку из-за интеллигента Ю. Рабиновича, которая не имела серьезного значения, но из солидарности нам пришлось проголодать 3 суток. Голодовка кончилась, как и следовало ожидать, для нас безрезультатно.

Большинство участников дела постепенно были освобождены и высланы по разным городам под надзор полиции, где и сеяли далее семена революции. Некоторые из малодушных постепенно отходили от рабочего движения.

Наконец, и для нас наступил долгожданный приговор «высочайшего повеления». Я ссылаюсь в Восточную Сибирь на 4 года, Нудельман, Гринштейн, Замощин — на 3 года. Интеллигенты: Гранковская, Березин, Лесенко — в Вятскую на 3 года. Приговор николаевцев почему то запоздал.

[114]

Оставляем Одессу и едем через Киев. В Лукьяновской тюрьме встречаемся с тов. Поляком, Вольфсон и рядом других товарищей и катим дальше в Бутырки, чтобы быть отправленными в Сибирь. А там дальше идет побег из Сибири, работа к 2-му съезду, нелегальная, подпольная работа, побег из тюрьмы и пр., завершившиеся 2-м съездом. Затем опять тюрьма, ссылка до бурных дней революции, но об этом когда-нибудь отдельно.

Высылая нас из Одессы, жандармы полагали, что они с корнем вырвали все, что освободились от крамолы. Но «гони природу в дверь, — она влетит в окно». Остались рабочие, затронутые пропагандой; остались члены кружка. Многие ушли на военную службу, где вели каждый свою работу.

Из трудников в 1901-1902 годах были арестованы старые члены кружка: столяр Миша Вернер, проработавший до 1905 г., а затем эмигрировавший в Канаду, солдат Ройтенштерн Д., Рудавский Л., высланные в Восточную Сибирь и попавшие потом в знаменитую Романовскую историю. Остался еще целый ряд товарищей, которые продолжали старую работу.

Оглядываясь сейчас назад на этот далекий период работы Одесской организации к моменту I партийного съезда, нужно сказать, что она вела к необходимости создания общего центра, который организованно вел бы борьбу в лице рабочего класса , против капитала и выразителя его — самодержавия. По этому пути, к необходимости организации первого съезда и созданию сильной соц.-дем. рабочей партии, а затем и коммунистической, работа шла долго и мучительно через тюрьмы, ссылки, каторги и массу жертв; зато как счастливы те, что дожили до 25-летия нашей славной и могучей коммунистической партии, до настоящих условий, когда мы достигли наших идеалов, к которым стремились, а именно, чтобы средства и орудия производства — этот источник эксплоатации был бы в руках пролетарского государства и теперь, когда власть находится в руках рабочих, мы имеем возможность строить наше коммунистическое государство с помощью сильной Коммунистической партии.

М. Г. Даргольц (Филипп).

Москва, 23 го февраля

1923 г.

[115]

БЕГЛЫЕ ЗАМЕТКИ О СОСТОЯНИИ ОДЕССКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ К МОМЕНТУ 1-ГО ПАРТИЙНОГО СЪЕЗДА.

(По личный воспоминаниям.)

Ц. Даргольц

С рабочим движением впервые я познакомилась в 1895 г., когда мне минуло 20 лет. В январе того же года я, по поручению толстовского кружка, членом которого я состояла, была направлена из Елисаветградского уезда в Одессу, с целью специализации в швейной работе и для организации артельной мастерской — в духе героини романа Чернышевского «Что делать». Приехав в Одессу с лозунгом «непротивления злу насилием», я вскоре поступила в довольно большую по тому времени мастерскую, в которой работало около 20 работниц. Ввиду того, что наша мастерская не работала непосредственно на заказчика, а на крупный магазин готового платья, эксплоатация труда была доведена до максимума. Рабочий день был неопределенный: работали по 14-15 часов, а в сезонное время даже до 16-18 часов.

Характер нашей работы давал возможность довольно большому разделению труда; следовательно, интенсивность его была высокая. Этот способ работы в нашем производстве тогда только вводился на юге и это очень нервировало работниц. Большинство работниц нашей мастерской — жительницы окраины города — молдаванки, были совершенно безграмотными. Неудовольствие своим положением было, но какое-то глухое. Из идейных работниц мастерской была еще одна Оля Левинская, тоже как и я, малограмотная и соприкасавшаяся с толстовством. Мы тут же с ней решили организовать кружок саморазвития, конечно, толстовского толка. Дело не ладилось. Совершенно безграмотная масса при таком длинном интенсивном рабочем дне не давала никакой возможности это осуществить; пользоваться же воскресной школой, которая для кого-то существовала, тоже не удавалось. Пытались, согласно нашим принципам на этот предмет, «сговориться» с хозяйкой. И, конечно, безрезультатно… С тяжелым чувством пришлось убедиться, что хозяева очень туго поддаются всяким красивым словам вроде «равенства» «братства» и другим альтруистическим измышлениям. В этом нас окончательно убедило наше первое столкновение с нашей

[116]

«идейной» хозяйкой по поводу ограничения рабочего дня. Но об этом ниже. Разрушив своего старого бога, пришлось искать другого. Словом, так или иначе — наш маленький кружок, который мы все-таки сорганизовали, убедился, что „непротивлением злу насилием" далеко не уедешь, и мы стали искать другие пути. Некоторая возможность представилась. Дело в том, что к этому, приблизительно, времени относится приезд сперва отдельных лиц, а потом даже целыми группами рабочих и работниц северо-западного края, так называемых „оппозиционеров". Это были все ремесленники и ремесленницы разных специальностей, которые разбрелись по мастерским Одессы. О них можно сказать, что они были первыми организаторами, перенесшими методы и формы борьбы с Литвы в Одессу, и которые будировали рабочую массу ремесленников против хозяев.

Надо сказать, что в смысле рабочего движения на заводах и фабриках к тому времени, насколько мне было известно, почти ничего не было.

Были рассеянные отдельные кружки «саморазвития». Их было, вероятно, несколько. Я лично знаю только о двух — среди учащихся акушерских курсов, куда персонально входили Ал. Льв. Соколовская — потом идейный вдохновитель и одна из руководительниц николаевской организации (ныне член Р. К. П.), Р. Ляховицкая, Маша Барвинская («Зверь») и др., и на зубоврачебных, во главе которого была П. Гордон (близкий тогда друг Мартова). В этих кружках, помню, тогда говорили, что изучают «Капитал» Маркса. Эти кружки быки связаны между собой, а некоторые, вероятно, и со студенчеством. К слову сказать, ни тогда, ни после революционного или даже просто прогрессивного студенчества в Одессе почти не было. Я сужу по тому, что, когда кружки рабочих были организованы, то некому было их передать для занятий. Были отдельные революционеры социал-демократы, как С. Б. Лазарович, Ганелина-Гринцер, Ткач, Айзенштадт («Борода»). Параллельно с нами или даже раньше с 1893-94 г.г. были кружки и из ремесл. училища «Труд», в которых подготовлялись пропагандисты.

Работа была у них довольно серьезная по изучению марксизма. Один кружок вел С. Б. Лазарович. Некоторые из членов кружка, как Гринштейн, Нудельман, действительно

[117]

вышли хорошими пропагандистами. Были и другие кружки, о которых узнавали после арестов, — кружок, в котором работало 4 члена семьи Корнблюмов (И. Корнблюм, член Р. К. П.), кружок рабочих, руководимый Мильманом, разгромленный крупный кружок по делу «России» и, вероятно, другие. У многих из них была жива память о первых с.-д. Одессы, как Гольдендах (Рязанов), а затем и Нехамкес Стеклов, Цыперович, Вельтман-Павлович. О них мы, приезжие, потом узнали, как об основоположниках марксистских кружков в Одессе. Вот все, или почти все, что, по-моему, в то время было в Одессе.

Не могу не подчеркнуть той слабой связи и почти полного отсутствия{15} преемственности в работе, которые замечались после каждого провала, когда приходилось начинать работу почти заново. Объясняется это теми тяжелыми условиями в смысле сыска, какие существовали в то время в. Одессе. Как известно, Одесса за старые грехи была в опале и никто из царской семьи несколько лет ее не посещал. Одесская жандармерия, во главе с известным Пирамидовым, из сил выбивалась, чтобы восстановить свою репутацию.-Помимо обычного большого штата филеров, у них очень хорошо была поставлена агентура. Например, целых 4 года работал известный провокатор Гандлер, проваливая одну группу за другой. Везде чувствовалась опытная рука провокатора. Но он всегда отводил подозрения, взваливая их на кого-либо из участников дела, муссируя эти обвинения среди знакомых. И, только на нашем деле — 10 марта 1898 г. был раскрыт, и то не сразу. Но о нем ниже. Всему этому еще благоприятствовали правильно распланированные кварталы города — внешняя слежка была очень легка и удобна. Как не остерегайся, а все-таки шпику очень легко было, не мозоля глаза намеченной жертве, передавать ее другому, далеко стоящему филеру. Мы это знали а, в свою очередь, усилили свою бдительность. У некоторых товарищей, в конце концов, выработался своего рода спорт — кто кого перехитрит. В результате в Одессе легко было работать — или коренному одесситу, или вообще хорошему, опытному конспиратору.

Таким образом, когда к нам наехали «оппозиционеры» и захотели зажить, как у себя в Вильне, то за ними нача-

[118]

лась усиленная слежка и многим пришлось разбежаться по другим городам юга, что большинство из них и сделало, предварительно сильно взбудоражив одесских ремесленников.

Некоторые из этих товарищей, а именно, Эмма Сахарова — ученица акушерских курсов, Роза — чулочница из Минска, Соня — портниха из Вильны, пригласили нас, нескольских одесских работниц — Катю Душман, Олю Левинскую, Фриду Липовецкую, Матильду Худиш, меня, а вобщем человек 10-12, для празднования 1 мая.

Это было в 1895 г. Празднование было днем и, кажется, на квартире Поли Гордон и, помнится, она объясняла значение этого дня, как рабочего праздника. В тот же день было положено начало организации и основанию «кассы борьбы» со взносом в 50 коп. единовременно и 20 коп. ежемесячно. Членами бюро были избраны О. Левинская, К. Душман и я. Основные задачи кассы, — взаимопомощь во время стачки и, как гласило ее название, борьба с хозяевами.

Все это празднование было довольно примитивно и упрощенно, но все же группа одесских работниц в день 1 мая 1895 г. разошлась с сознанием, что за улучшение своего положения необходимо бороться и, чтобы эта борьба была возможна, нужно о б ъ е д и н и т ь с я, создав свою рабочую организацию; что такие объединения рабочих существуют за границей, где рабочие избрали своим праздником день 1 мая, демонстрируя свою силу перед хозяевами. Нам нужно было также организовать и образовать свою «кассу борьбы», что мы и сделали. Все это сопровождалось чаепитием и пением революционных песен. Тогда же мы получили одно, очень верное указание, что наша организация должна быть в строжайшей тайне, и три «запрещенные» брошюры — «Кто чем живет» — Дикштейна, «Хитрую механику» и, кажется, «8-часовой рабочий день».

Так начал свое существование наш кружок, и уже осенью того же года наша «касса борьбы» была использована, для объявления нами в сентябре забастовки, которая длилась 36 часов (насколько мне известно — первая в нашем цехе).

Интересно было бы знать, сохранились ли у кого-нибудь из одесситов в памяти другие забастовки того времени этого

[119]

цеха в Одессе. Или сентябрь 1895 г. можно считать датой первой забастовки швейного производства в Одессе.

Забастовка, как я уже сказала, длилась 36 часов. Требования были следующие: 12-тичасовой рабочий день, двухнедельная выплата жалованья и вежливое обращение. Последнее было вызвано не столько отношением самой хозяйки — она, помимо эксплоатации, освященной законом, и несвоевременной выдачи жалованья, — обращалась с нами прилично. Сын же, студент, был очень груб с нами. Он во время забастовки грозил сообщить обо всем градоначальнику Зеленому и известному пугалу, жандармскому генералу Пирамидову, чем он нас несколько озадачил, так как мы все же не уяснили себе, что власти могут вмешаться в такой в сущности небольшой конфликт. Мы держались довольно свободно, больше того, нам импонировало сознание, что мы можем предъявлять требования и даже успешно.

Наши требования временно были удовлетворены, но через пару недель от инициаторов забастовки, т.-е. меня и Ле-винской, избавились — нас попросту рассчитали. Мы бегали за защитой к фабричному инспектору и к представителю печати, желая предать это гласности. Толку не добились, но для нас это имело большое общественное значение.

Увольнение наше было нам на руку. Мы перешли в другую мастерскую и там продолжали свою революционную работу.

С организацией этой забастовки (сентябрь 1895 г.) я и считаю свое боевое крещение в моей революционной работе. С тех пор я из рабочего движения и партийной организации не уходила до настоящего времени.

Эта забастовка послужила связью с существовавшим тогда марксистским кружком трудников, с которым я вскоре познакомилась. Узнав о нашей забастовке, представитель кружка явился к нам за получением сведений и оказанием поддержки. Кружок этот ставил своей задачей знакомить рабочих с идеями научного социализма и борьбы за лучшее будущее рабочего класса.

К этому соц.-дем. рабочему кружку я и наш кружок и присоединились.

Перелом этот в моих воззрениях не легко дался мне — ведь нужно было выбить из своей головы толстовские идеи

[120]

«непротивления злу насилием», «самоусовершенствование личности» и пр. Но все же, покончив с этим утопическим мистицизмом при помощи кружка трудников, я стала социал-демократкой.

Таким образом, у нас установилась связь с этим кружком, которая уже больше не прекращалась до ареста 10 марта 1898 года.

Весь 1896 г. прошел у нас в совместном дальнейшем расширении и укреплении кружков ремесленников. Всего было к этому времени около 10 кружков. В каждом кружке было не менее 5-6, но не больше 10-12 человек. Ограниченное количество членов кружка, ввиду вышеуказанного сыска, проводилось очень строго. Это обстоятельство очень осложняло нашу работу. Нужно было много конспиративных квартир, а для этого, в свою очередь, деньги и желающие устраиваться на этих квартирах. Большинство жило при родных. Тут были пущены в ход все способы, всякие уходы из семьи с тяжелыми семейными драмами, с фиктивными браками и т. д.

Так или иначе, организационная работа расширялась и осложнялась. Понадобилось и много денег, и литературы, и людей, но нехватало ни того, ни другого. Кружки же росли. Приходилось одним и тем же членам кружка заниматься и организацией и пропагандой. Помню, как во время обеденного перерыва приходилось просматривать Дикштейна, а вечером по нему заниматься в кружке.

Все же стали вырабатываться некоторые правила; например: — завязалась связь через рабочего или работницу из какой-нибудь мастерской, — первая задача была в 2-3 недели обработать этого товарища; при чем во главу угла ставилась конспирация. Поэтому никогда, нигде ни одного лишнего вопроса, ни в коем случае не спрашивать ни о ком. Заведомо ставилось своей целью не знать фамилию друг друга, дабы не дрогнул ни один мускул в лице на допросе у жандармов (из нас уже никто не сомневался, что рано или поздно к ним попадем) и этим самым не выдавать связь. Итак, обработав нужного товарища, ему же поручали в свою очередь сорганизовать кружок. Стали попадаться довольно часто безграмотные и, кроме всех многочисленных обязанностей, — приходилось более грамотным заняться преподаванием грамоты, но на все это

[121]

нехватало рук... Главные силы нашего кружка — ученики Труда»{16} были перегружены работой. Кое-кто из них уже был арестован, кое за кем уже основательно следили, им необходимо было на время оставить Одессу. Уехал М. Вейнштейн в Кременчуг, Б. Гринштейн — в Елисаветград. Местная интеллигенция была очень законспирирована и к ней добраться было очень трудно. Жизнь шла своим чередом. Началась петербургская забастовка, и тут мы впервые почувствовали, что наша организация связывается и с другими городами. Стали собирать деньги для петербургских рабочих. Характерно указать, что все вопросы борьбы, известия или мысли обсуждались устно, при чем не кем-либо другим, а просто рабочими. Не помню, ни одного листка до конца 1897 года. Так мы собрали сумму, помнится мне, свыше 80 руб., и с гордостью и радостью отнесли нашу лепту старшим товарищам, а именно на квартиру М. Даргольца, где и познакомились с другими членами кружка Эм. Нудельманом и Лехтманом. Этих товарищей не преминули использовать для занятий с кружком портних. Хотя они больше стремились работать на заводах и фабриках, но все же взяли на себя работу и в наших кружках.

Таким образом, можно сказать, что одесское рабочее движение в начале того периода обходилось собственными силами. С нами, т.-е. со старшим кружком занимался Б. Гринштейн, но когда он, по независящим от него обстоятельствам, должен был уехать, то он меня связал с С. Б. Лазаревичем, который фигурировал под именем «Осип» и «Старик». Он был окружен ореолом, — во-первых, благодаря своим знаниям, во-вторых, как уже пострадавший. О нем шла такая легенда, что он сидел в каменном мешке, представлявшем собой круглое ужасное здание (очевидно имелась в виду крепость).

Стоит ему еще раз попасть, то... Что это такое, мы не знали, но чтобы этого не случилось, мы его очень оберегали. Все же с отъездом Гринштейна мне пришлось с ним видеться, и я в категорической форме потребовала помощи для наших кружков. Помощь была обещана, при чем было мне тут же пространно объяснена историческая неизбежность социалистического строя. Также была указана легальная литература и — уже в заключение — целая лекция, как держать себе на допросах, если попадем в лапы жандармов.

[122]

Все сводилось к отрицанию все и вся, не смущаясь жандармскими заявлениями, что они «обо всем все равно знают». Эти уроки конспирации так крепко и прямолинейно были восприняты, что во время нашего ареста вся ваша братия, — за исключением одного из членов молодого кружка новообращенных трудников, — не то что не давала показаний, а просто отрицала все; даже, когда вели на очную ставку М. Даргольца с кружком молодых трудников, которые уличали его в том, что он им послал такого-то, он ответил полным отрицанием.

Также курьезно делала показания одна из хозяек конспиративной квартиры, Поля Левенсон — девушка почти безграмотная. Вот вызывают ее на допрос. Предлагают опознать таких-то и таких-то, ряд карточек и фамилий. Боясь сказать лишнее, она твердо заявляет: «никого и ничего не знаю». Следует целый ряд доказательств с указанием дат, когда кто бывал и т. д. Левенсон продолжает все одно: «никого и ничего не знаю». Преподносится домовая книга. Отрицание продолжается вплоть до того, что не только она там не жила, но отрицает существование самой улицы, квартиры и дома. Следует благоразумное возмущение жандармов: «это дикое упрямство глупых женщин». Вызывается Оля Вольфсон, девушка молодая, развитая с игривым умом. Вот к ней-то решил аппелировать полковник Бессонов, что де женщины «держат себя с таким тупым упрямством» и т. д.

Словом, полковник скорбит о том, что это затягивает дело, и поэтому советует не скупиться в показаниях, потому что женщины доводят все до абсурда и т. д., а между тем они могли бы ускорить дело. Оля Вольфсон с наивнейшей миной спрашивает у полковника:

— Вы, г. полковник, женаты?

Полковник удивленно отвечает утвердительно.

— Ну, — отвечает она, — ваше мнение о женщинах вас до отчаяния не довело.

Оскорбленный полковник прерывает допрос.

Следующий случай: на допросе Ц. Липовецкая, по счету 4, — допрашивает подполковник Берг — с глазами хищника, он так и впивается в душу своей жертвы. Допрос идет об установлении связи Одессы с Николаевом. Липовецкая вспоминает, что есть уличающий, ее рукой написанный, материал, но

[123]

также есть сведения из мужского корпуса, что Л. Бронштейн — Троцкий, знакомство с ней отрицает.

Следует несколько чисто формальных вопросов. «Значит вы никогда в Николаев не ездили, литературу не возили и вообще никого из названных лиц вы не знаете? — язвительно спрашивает Берг. — Так и запишем в протокол». — Липовецкая чувствует, что сейчас будет торжественно преподнесена ее рукой написанная корреспонденция для «Рабочей Газеты» о Николаевском провале, и вдобавок другой экземпляр, переписанный рукой М. Даргольца и взятый при аресте.

Мысль начинает быстро работать. Как отбить аттаку?{17} Благо, что многое не раз обдумывалось в долгие бессонные ночи.

Просматривая последние слова протокола, Ц. Липовецкая прибавляет: «лично не знала». — «Но вы все же о них кое-что знаете?» не скрывая своего удовольствия, заявляет этот хищник. Мысли совершенно оформились, и Липовецкая решила перейти от обороны в наступление, — решила использовать свою малограмотность в письме. «Видите ли, обо всем, что вы тут говорили, я кое-что слышала, даже очень подробно, но, к сожалению, у меня дома остались записки, которые, очевидно, вас бы удовлетворили». Несколько удивленный этим оборотом дела Берг заявил: «Записки, вот они здесь». Начинается целая длинная история с происхождением записок. Конечно, ни единый соответствующий действительности ответ, но все же довольно правдоподобно. О том, что, проездом через станцию Николаев, такой-то, называю фамилию шпика, просил меня передать в Одессе такому-то подробно о нашумевших тогда арестах и так далее. Все это по его личной просьбе было записано под его диктовку и т. д. Но все это я не успела передать, если это вас интересует, то, мол, в вашем распоряжении.

Наконец, последний козырь: «Но тогда зачем это переписывал Даргольц?» — «Ну очень просто, чтоб не краснеть за безграмотность жены». Такой оборот дела довел Берга до белого каления, но он пока сдержанно заявил: «И вы думаете, что в вашу хитросплетенную историю я верю?» — «Если не верите, незачем меня спрашивать». В ответ он со злостью заявляет: «Судить-то вас будут в Петербурге, а не я!» — «Тогда я буду давать те показания, какие я

[124]

считаю нужными, а не то, что вам хочется». Это переполнило чашу. «Но я ни единому вашему слову не верю», бешено вскрикнул Берг, кажется, разорвав протокол, и выбежал из конторы, крикнув на ходу: «уведите ее!» На этом закончились мои допросы, хотя следствие тянулось несколько месяцев.

Я все это говорю, чтобы указать, что все советы о конспирации усердно использовывались. Но активной помощи не было, и мы стонали от отсутствия интеллигентских сил. Обещанная С. Б. Лазаревичем помощь явилась не скоро, вследствие чего нам пришлось долго вариться в собственном соку. Наконец, явился посланный: начались занятия. Наши ребята настроились на марксистский лад. Мы уже сами читали Бельтова и никак не мирились с народничеством, которое, к слову сказать, понималось нами довольно примитивно. Народничество у нас понималось как интеллигентское мышление вообще.

И, когда раз читая нелегальную, серьезную брошюру «Наемный труд и капитал» К. Маркса, руководителем было употреблено такое выражение: «по Марксу это так». Кто-то из нас не выдержал, спрашивает: «а по вашему?» Прямого ответа мы не получили, и этого было достаточно, чтобы взять его на подозрение. В результате были прекращены занятия.

Таким образом, большинству главарей нашего кружка работниц пришлось свое миросозерцание выковывать самим, при чем, можно сказать, между делом. Особенно мы чувствовали свое бессилие, когда мы потом, вместе с кружком трудников, изучали политическую экономию и социологию, которую читал т. Семеновский, где мы с трудом усваивали понятие «дедукция и индукция».

Много времени отдавали чтению из легальной литературы по истории французской революции. «Старый порядок» —Токвиля, «Пролетариат во Франции и Англии» — Михайлова, «Этюды» — Каутского, «История культуры» — Липперта, Энгельса —«Развитие семьи и частной собственности» и пр. Из беллетристики «Углекопы» — Золя, Беллами — «Через 100 лет», Шпильгагена — «Один в поле не воин». Из периодической печати следили, главным образом, за корресспонденциями Иоллоса и Дионео и уже после следили за «Самарским Вестником» — единственной марксистского толка газетой.

[125]

Несмотря на большую перегруженность, каждый из нас считал своей о б я з а н н о с т ь ю всю вышеназванную литературу прочесть и следить за текущими событиями, из которых все, что только возможно было, использовывалось. Напр., в «Новом Слове» — закон 2-го июня. Обсуждалась история итого закона, его связь с забастовками 1896 года, т.-е., чем он вызван и, наконец, насколько он не удовлетворяет интересы рабочих.

Итак весь 1896 год ушел у меня и у нашего кружка портних на выработку своего миросозерцания и расширения деятельности кружков. Внутренняя работа все расширялась.

У нас уже была связь с заводами «Пересыпи», но хотелось наладить правильную связь с иногородними. Для пополнения группы новыми силами очень охотно была принята у нас такая фигура, как Гандлер (потом оказался провокатором). На нем придется несколько остановиться. Мое знакомство с ним было случайное через его жену — учащуюся. Гандлер был человек недюжинный и, главное, подкупал тем, что, будучи сыном состоятельных родителей, порвал с ними всякие связи, — человек со средним образованием — пошел в слесаря. Мы его считали своим. Его происхождение давало ему возможность иметь большие связи в мире интеллигенции, в которой мы так нуждались. Таким образом, когда он предлагал нам поставлять интеллигенцию, это было очень кстати нам и на руку ему. Как рабочий, и уже сидевший, он пользовался большим доверием у группы. Был момент, когда он вызвал подозрение, делая заметки во время разговора на своих манжетах, но он отвел это подозрение указанiем{18} на наличие большого количества поручений, на слабость своей памяти и, наконец, — его манжеты самая надежная конспирация, так как легко смываются. Во всяком случае до провала, 10 марта 1898 года, ему удалось быть вне подозрения. Надо ему отдать справедливость, он немало потрудился для объединения нашей организации и внутренне и внешне; всякую новую связь, новую работу он подхватывал и из сил выбивался, чтобы закрепить и расширить связи, и по совершенно понятным причинам: позже нам стало все ясно.

Приблизительно к этому времени, к началу 1897 года относится появление брошюры «об агитации» и толки о пе-

[126]

реходе от кружковщины к широкой агитации поднятой приехавшей в Одессу Любой Айзенштадт.

В этот же период появился на нашем горизонте А. Поляк, член группы и наборщик «Рабочей Газеты». Знакомство было довольно простое. Сестра А. Поляка, портниха, жила в Одессе; я с ней была знакома; она, в свою очередь, сообщила брату, что есть портниха Цецилия, которая прикосновенна и так далее — этого было достаточно, чтобы через несколько дней он привез нам нелегальную литературу. Альберт поступил в типографию на Ришельевскую улицу, где находилась и мастерская, в которой я работала. Встречались мы очень часто, и я почувствовала в Альберте нужного нам человека. Но он недолго задержался в этой типографии, ему нужно было заработать на поездку в следующий город и найти пару знакомых рабочих, чтобы затем связаться с другими. Сегодня — здесь, завтра — в другом месте. Мне кажется, эта была не столь конспирация, сколько метод связывания города с городом. Альберта знали почти все члены группы, куда он вошел, в том числе и Гандлер. Мы уже были несколько связаны с Николаевом и очень скоро Л. Бронштейн, т.-е. тов. Троцкий, сговорившись с Альбертом, явился ко мне на квартиру за получением нелегальной литературы. Не помню, в этот раз или в другой, когда тов. Бронштейн уезжал из Одессы, я, согласно нашему обычаю следить за своими отъезжающими, оказалась в данном случае в такой роли, и была весьма недовольна тем, что он был в синей блузе. Сочетание синей блузы с высшей степени интеллигентным, симпатичным и выразительным лицом, и как бы смотрящим сверху вниз на все окружающее взглядом, хотя и удовлетворяли мою революционную эстетику, но как девица строгих правил, ставящая выше всего интересы дела, я не могла ему простить такую погрешность в смысле конспирации, тем более, что подозревала, что эта революционная внешность небезызвестна и самому носителю блузы. Мне казалось, что опытному одесскому шпику уж совсем нетрудно выделить эту заметную фигуру, на серообывательском фоне. Еще до приезда Альберта, группа уже имела связи с Кременчугом, куда ездил Вейнштейн, с Елисаветградом через Гринштейна; но все это носило случайный характер. На одном из собраний было решено организованно

[127]

посылать людей в другие города для объединения с местными организациями: М. Даргольца — в Елисаветград, Э. Нудельмана — в Екатеринослав, Б. Гринштейна — в Николаев; в Кременчуге жили Р. Ляховецкая и М. Вейнштейн, которые снабжали нелегальной литературой. Была связь и зарубежная через учащихся в Вене. Там были Макодзюб и Финкельштейн. Скоро была командирована с литературой Липовецкая в Екатеринослав. Связь с Николаевом уже установилась довольно прочная. Уже бывали случаи, обсуждения вопросов о методах работы и среди кого преимущественно должны работать. Хотя у нас еще был недостаток в интеллигентных силах, но уже более или менее постоянная группа, литературная и пропагандистская, в лице, напр., Гранковской (старая рецидивистка, умерла в 1908-1910 году), Елены Федоровны, М. Г. Березина, М. П. Замощина и других. Эта группа играла роль исполнительную. Можно было уж говорить о том, чтобы напечатать листок, когда понадобится и т. п. Также закреплялись связи с фабриками и заводами. На фабрике Вальтуха через раб. Баткина, на Белино-Фендрих —Лаврова, Жако — Ивана; кроме того, наши трудники все работали на заводах Э. Нудельман — у Бертрана, Рудовский М. — у Нотовича, Д. Шатуновский — у Краковчинского М. Даргольц — на мельнице Вейнштейна, Розенфельд — на мельнице Инбера. При чем наши ребята переходили с места на место или их «уходили», или же сами чувствовали необходимость заблаговременно убраться. Таким образом связи с фабриками и заводами все расширялись, и мы сразу увидели необходимость преимущественно работать среди фабрично-заводского пролетариата, а не над ремесленником. Газета тоже была. Вышел первый номер «Рабочая Газета», которую привез тот же Альберт. Газета издавалась Киевской группой и произвела на нас колоссальное впечатление одним своим существованием. Мы были преисполнены гордостью и радостью от одного сознания, что у нас есть свой собственный рабочий орган,, куда можешь обращаться и, главное, что почувствовали посредством этой газеты объединение со всем югом России. Словом, группа «Рабочей Газеты» как, нельзя лучше выразила назревшую потребность у одесситов, которые в сущности имели сравнительно большое количество распропагандированных рабочих, но не было внешней спаян-

[128]

ности, как, например, в Николаеве вокруг органа «Наше Дело». Одесситы испытали почти в 2-х летней работе сравнительную неплодотворность работы среди ремесленников и все преимущество работы среди фабрично-заводского пролетариата.

Альберт Поляк окончательно стал связующим звеном между городами юга России. У него началась. более тесная связь и с Гандлером. Это последнее не вызвало подозрения, так как за Гандлером закрепилась роль посредника, и естественно ему одному надлежало знать все, во всяком случае больше, чем допускалось нашим обычаем знать каждому из нас. Таким образом, как будто в 1897 году уже были все элементы для более или менее организованной и планомерной работы: 1) постоянная группа интеллигенции, обслуживавшая по первому требованию наши нужды; 2) основная и уже количественно разросшаяся и качественно окрепшая и оформившаяся рабочая группа, в которую входили только рабочие и 3) связь с другими городами и самое главное — свой рабочий печатный орган. Таким образом вопрос, где и как работать, был совершенно своевременен. По этому поводу состоялось довольно большое (по нашим тогдашним условиям) собрание, челов. 20-25. Был представитель от Николаева в лице т. Л. Бронштейпа. Вопрос стоял, где преимущественно вести работу при таких, в общем скудных, средствах. Дело доходит до крайности. Представитель Николаева находит, что работать одинаково необходимо, как среди заводского пролетариата, так и среди ремесленников. Спор разгорается и тут-то мы впервые почувствовали в этом 18-летнем юноше силу. И силу большую... Вспоминая это собрание и первое сильное впечатление от ораторского таланта тов. Троцкого, который — со свойственным ему уже тогда красноречием — убеждает нас: «все силы для всех»; я чувствовала, что почва ускользает из-под ног — сама ведь ремесленница. Тут встает упрямый и прямолинейный Нудельман и заявляет не очень красиво, но очень убедительно и резко: «не дадим, работа должна быть перенесена на фабрику и завод; ни одной книжки, ни одного человека ремесленникам». Несмотря на твердость позиции большинства собрания, сила слова т. Л. Троцкого произвела тогда на нас колоссальное впечатление и внесла некоторое замешательство. Многие из нас, сами ремесленницы, хорошо зная этот мир и большую

[129]

склонность к своей мастерской и вообще к своему собственному мещанскому благополучию, решили для себя центр тяжести перенести на заводы. Откололась небольшая группка, которая пошла за Л. Бронштейном, который и вел работу среди них. Наши ребята, относясь с большим уважением и даже с слабостью, я бы сказала, к этому несомненному, на наших глазах развивающемуся, таланту, отнесли этот грех за счет все той же широты народнического — читай, интеллигентского — мышления, которой грешил тогда тов. Л. Бронштейн. Мы утешались тем, что практически т. Бронштейн работает как марксист и были уверены, что революционная энергия выведет его от отживающего народничества нa путь марксизма. Так или иначе, но вопрос был решен. Тут же на собрании вменилось в обязанность каждому из нас связаться с фабрикой или заводом. Были распределены силы, кто куда. Между прочим, это решение, как и много других наших с о в е р ш е н н о к о н с п и р а т и в н ы х постановлений, вынесенных в присутствии провокатора Гандлера, стало известно жандармам, что можно видеть и теперь в архиве Одесского жандармского управления. Особенно солоно пришлось нам, ремеслепницам. Хлопцы так или иначе уже работали на заводах и могли туда попасть. Наши девицы решили выйти из этого положения таким образом: работая где-нибудь в центре города, бегали часов в 5 утра па какую-нибудь фабрику — спичечную, пробочную или друтовую, которая обычно находилась за 3-4 версты от центра. Тут же, под видом «наниматься», удавалось завязывать связи, узнавать об условиях жизни фабрики, расценку и т. п., что для нас приобретало все большее и большее значение. Ведь у нас уже был свой рабочий орган, куда требовался материал. Да и где можно и нужно било осветить рабочую жизнь? Не помню, попадал ли вообще какой-нибудь материал из Одессы в «Рабочую Газету», но одна такая корреспонденция о николаевском движении и провале пишущей эти строки очутилась в жандармском управлении и по ней жандармерия строила нашу связь с Николаевом. Но снесясь с тов. Троцким мы решили отвести от себя это обвинение создав какую-то небылицу.

Факт существования «Рабочей Газеты» был большим стимулом и увеличивал энергию в работе.

[130]

В заключение мне хотелось бы несколько охарактеризовать одесскую работу второй половины 1897 года. В конце августа или в первых числах сентября мы получили первый № «Рабочей Газеты»; злободневных и очень серьезных вопросов у нас стояло два: 1) объединение южпых организаций и 2) правильная постановка работы па местах. Что касается первого, то до известной степени соглашение было достигнуто. Мы уж довольно точно и правильно, как я уже отмечала, связались с Киевом, Кременчугом, Елисаветградом, Екатеринославом и совершенно регулярно с Николаевом, связались даже с работниками. Что же касается второго — планомерности в работе на местах, я бы сказала, никаких достижений — одни попытки; например, мае совершенно не помнится и думаю, что и не было у нас того, что было в Киеве и Николаеве и называлось Южно-Рус. Раб. Союзом или, хотя бы слово «Комитет». А между тем я была в самой гуще организации и, следовательно, не знать об этом не могла. Не помню совершенно, чтобы у нас была какая-нибудь печать. Ясно помню, что была касса, вносились взносы, был целый ряд конспиративных, квартир, но не было организованного центра, за исключением нашей основной рабочей группы. А эта группа хотя решала, постановляла, но никак себя не называла и крещенье, по-моему, мы получили лишь, когда были арестованы жандармами. Работу свою мы вели, главным образом, посредством устной пропаганды и агитации. Эта ненормальность у нас чувствовалась все больше и больше. Была одна попытка к разработке плана нашей организации и поручено было т. Гринштейну этот план схематизировать. Он написал небольшую брошюру. Это было приблизительно в то же время, когда получили «Рабочую Газету». Брошюра эта нами на ограниченном собрании была одобрена. Был заготовлен гектограф, но несмотря на то, что все было готово к печати — света она не увидела. Это как раз совпало с приездом Финкельштейна и Макодзюба, привезших нам небольшой транспорт литературы; вместе с Гринштейном они отправились к Гандлеру на совещания, захватив брошюру для ознакомления с ней и распределения литературы. Но по выходе из квартиры Гандлера они были арестованы.

[131]

Этот арест внес большое замешательство в нашу работу, хотя была положительная сторона — каждый из нас стал думать, что дни наши сочтены и поэтому необходимо скорее закрепить свою работу; такое закрепление мы видели в том, чтобы скорее создать объединенный рабочий центр, который объединял бы все революционные организации, распределяя силы, пополняя там, где были провалы, новыми людьми и, наконец, давал директивы в работе, отсутствие которых так сильно чувствовалось. При каждом аресте когда вырывались работники, не всегда сохранялась преемственность. Поэтому, когда мы получили 2-ой номер «Рабочей Газеты», где обсуждались организационные вопросы — вопросы съезда были очень своевременны. Только съезд и мог создать тот центр, необходимость которого так ощущалась, очевидно, всеми организациями, и Одессой в особенности. После провала Гринштейна и Я. Финкельштейна жандармерия буквально неистовствовала. Объяснялось это тем, что наш провокатор надавал много обещаний на счет техники и транспорта.

Никто больше не был арестован, но жандармы перерыли все наши конспиративные квартиры, ища злосчастную технику и транспорт. Техника случайно не была найдена в той квартире, где произведен был арест, и о которой знал наш провокатор, так как ее успели перенести в другое место. Использовать технику не удалось, так как все наши конспиративные квартиры были провалены, а за многими следили по пятам. Работая в течение 2-3 лет в мастерской, многие из хозяев нас уже узнали и работать становилось в таких условиях все труднее. Некоторым пришлось уходить к буржуазным дамам работать поденно. Отчасти нас принуждали партийные условия нашей работы. Некоторым из нас необходимо было принадлежать к партийным организациям. Тогда собственно началось то, что потном называли быть «п р о ф е с с и о н а л о м». Многие из нас в будущем и пошли, но в то время это было ужасно тяжело. Ведь для этого необходимы были хотя бы минимальные средства, которых у нас не было.

Вопрос о едином партийном центре все назревал и назревал.

Мысль, брошенная киевлянами о подготовке к самому съезду, была для одесситов очень желанным выходом. В предстоящем съезде видели разрешение всех проклятых вопросов; дальше работать, так сказать, без руля и без ветрил стало почти

[132]

невозможным. Слово «съезд» у настоящих подпольников у всех было на устах. Усугубил это желание николаевский провал, который был в январе 1898 г. Дело в том, что работа Николаева на юге России по тому времени считалась очень хорошей. И действительно, за такой короткий период — 8-10 мес. — Николаеву удалось сорганизовать 200-300 ч. Но к концу 1897 г., когда Одесса продолжала вести свою кружковщину,— только с той разницей, что рабочие вербовались не из ремесленников, а из заводского пролетариата — и только начинала переходить на массовую агитацию, Николаевцы в лице Бронштейна, стоя на противоположной точке зрения, все же вели работу массовую. Об их организации знали и вне их кружков. В Одессе работа велась, может быть, более углубленная. Это видно было хотя бы из того, как держались на допросах. Все это, я бы сказала, носило кустарнический характер.

В декабре 1897 г. я, по поручению нашей группы, выехала в Николаев, но Л. Бронштейна и А. Соколовскую не застала. Они где-то отсиживались: готовились к неизбежному концу. У Соколовских застала только Илью Соколовского, который в тот же вечер выехал. Я же, оставшись{19} еще на несколько дней и посоветовавшись с Марией и Гришей Соколовскими и Р. Бонской, на квартире которой я и остановилась: — решила, что лучше временно уехать. Отсюда я уехала в колонию Б е р е з н е г о в а т у ю. Через короткое время Меня известили о николаевском провале. Оставшиеся т.т. Каллафати, Бонская решили было выпустить листок, которой имел целью поднять настроение у рабочих, с одной стороны, и отвлечь внимание — с другой. Это было в последних числах февраля 1898 г. Собрав точные сведения, как о провале вообще, так и об отдельных лицах, я выехала в Одессу. — За последнюю пару месяцев Одесса опять развернула работу и уже усиленно толковали о предстоящем съезде.

Непосвященным точно знать о съезде не полагалось. Было ли намечено нами, кто должен ехать на съезд — сейчас не помню. Было опять созвано общее собрание. В то время была переброска лиц и к нам попали новые товарищи, как О. Вольфсон и др. На этом собрании, на квартире, М. Даргольца, был мною сделан доклад о положении дел в Николаеве.

[133]

Организованность николаевцев меня приводила в восторг и я не скупилась на дифирамбы их работе. Тут же как-то было предложено обо всем сообщить в «Рабочую Газету». Помню, что это предложение очень поддержал наш провокатор, предложив мне лично это сделать (ссылка на мою безграмотность не помогла: Ответ был: переписать сумеет М. Даргольц).

Он не поскупился польстить моему самолюбию. Все это ему, как мы потом убедились, нужно было для жандармерии. Я же, действительно, была в восторге от николаевской работы и исполнила возложенную на меня обязанность. Работа в это время в Одессе стала лихорадочной. Я и Даргольц занялись специально партийной работой. Появилась литература. Нужно было запяться распространением ее внутри и вне Одессы.

Приближался день съезда. Мы все готовились к этому дню, но и жандармерия готовилась по своему, и в ночь с 10 на 11 марта устроила всеобщий провал почти всех южно-русских организаций. В эту ночь в Одессе было арестовано 34 человека. Во главе списка, который был случайно оставлен жандармами на моей квартире при аресте, красовалась фамилия М. Даргольца, именем которого они окрестили Одесское дело. По моему, нашу работу переоценили и зря поставили нас во главу угла и также зря дали Даргольцу 4 года Восточной Сибири, когда другим давали по 2-3 года.

Итак, вместо результатов долгожданного съезда, — всеобщий южный провал. Одесская жандармерия взяла в этом деле пальму первенства. Из всех городов, кроме Киева, арестованные были свезены в Одессу, а именно: из Елисаветграда, Екатеринослава и Николаева. Тут мы поняли, что засели надолго. Настроение у большинства было очень хорошее.

Решили использовать время для пополнения своих знаний. Вообще же, должна сказать, большинство из нас чувствовало себя совсем недурно, особенно, когда нас перестали трепать допросами и удалось получить литературу. Мы начали серьезно заниматься. Особенно в мужском корпусе дело обстояло хорошо: читались рефераты и доклады. Через несколько времени наших женщин, самых неугомонных, человек 10, перевели в мужской корпус (в наказание), так

[134]

как женский тюремный персонал не мог с нами справиться. Мы были этому очень рады. Значительно облегчилась связь с товарищами мужчинами, которые серьезно занимались. К нам стала попадать периодическая печать; помню, как получили журнал «Научное Обозрение». Несмотря на всю бдительность наших церберов, мы в тюрьме же узнали о состоявшемся первом партийном съезде. Многим из нас это извещение придало больше бодрости и уверенности в нашем будущем: так как наконец, оформлено и положено начало тому великому делу, которому мы себя посвятили. О дальнейшей работе, 2-ом съезде, 1905 годе, тюрьмах, ссылке, побеге, подполье, Деникинщине, Махновщине и т. д., до следующего благоприятного случая.

Санатория Гребнево

20/II—1923 г.

Ц. И. Даргольц (Липовецкая).

КРЕМЕНЧУГ НАКАНУНЕ ПЕРВОГО СЪЕЗДА Р. С.-Д. Р. П.

Начало рабочего движения в Кременчуге надо отнести к 1897 г. До этого времени местная интеллигенция вела просветительную работу в кружках смешанного состава. Изучали литературу, философию, политическую экономию. Читали и Лаврова, и Михайловского, и Бельтова, и Чернышевского, и Добролюбова, и Писарева, и много других хороших книг, среди которых попадались и нелегальные.

Был даже кружок марксистского направления, которым с большой любовью и уменьем руководил Абрам Захарович Соркинд.

Особенностью этих кружков, в том числе и нашего марксистского, являлось отсутствие мысли о практической революционной работе, которая сама собою откладывалась в далекое будущее, ибо чем шире становился наш кругозор и развивались умственные запросы, тем больше хотелось учиться.

Рабочие, вкрапленные в эта смешанные кружки, соприкасаясь с интеллигенцией и учащейся молодежью, имели также возможность, получая «даровые уроки», пройти курс учебного заведения и очень часто начинали «экстерничать». Среди работниц было в моде поступать на фельдшерские и акушерские курсы.

[135]

Это мирное житие нашего города нарушила группа гомельских работников, с приездом которых связано начало рабочего движения в Кременчуге.

Ольга Вольфсон, Айзик Поляк, Алтер Драбкин, Клара— это они первые заговорили о «стачке», об «агитации» в противовес бесконечному «накоплению знаний». Они научили нас организовывать чисто рабочие кружки, участники которых не только читали Эрфуртскую программу, Коммунистический манифест, но и «делали стачки»!

Особенно большие заслуги в этом отношении надо признать за Олей Вольфсон.

Пламенный революционер, обаятельный человек, умница, всегда веселая, остроумная — она всех заражала энергией, несмотря на то, что сама была хрупкая, миниатюрная.

Меня познакомил с Олей Марк Орлов, который первый из местных интеллигентов, примкнув к марксизму, сразу принялся за планомерную организацию рабочих кружков и стачечной борьбы. Ему первому и пришлось вынести на себе недоброжелательное отношение «с т а р ш е г о п о к о л е н и я»; так как наши учителя считали такую работу преждевременной, а нас недостаточно к ней подготовленными, недостаточно образованными, чересчур молодыми.

Что касается меня, то я (а, кажется, и не только я одна) была склонна думать, что они, пожалуй, правы; что надо, действительно, еще долго учиться, чтобы иметь право учить других.

Оля рассеяла мои колебания своей неутомимой, самоотверженной работой в подполье, где она, несмотря на свою молодость и слабое здоровье, работала уже не первый год.

Убедить меня в том, что я обладаю знаниями гораздо большими, чем те малограмотные рабочие и работницы, которым я должна была популярно излагать учение Маркса, было, конечно, не трудно. И вскоре была брошена не только мысль об университете и многолетнем накоплении знаний, но даже мысль об окончании гимназии, ибо стремление получить диплом казалось почти преступлением, когда учеба мешала ревотюционной работе.

Весь 1897 год прошел у нас в живой, кипучей деятельности. Были установлены связи с табачниками, железнодорожниками, мельничными рабочими, конфетницами, порт

[136]

ными и др. Велась усиленная пропаганда в рабочих кружках. Устраивались «массовки», были проведены забастовки портных, белошвеек, мельничных рабочих, табачниц. Были налажены сношения с Киевом и Екатеринославом откуда мы получали нелегальную литературу, что касается Киева, то, насколько помню, оттуда получались руководящие указания, связанные в моей памяти с именем Б. Л. Эйдельмана.

Интеллигентов было мало. Кроме уже упомянутых выше товарищей, работали в это время Григорий Розенберг и Борис Тиркельтауб. Зато рабочих, которые с величайшей преданностью и энергией вели подпольную работу, было человек 15.

К сожалению, я не помню, а в большинстве случаев и не знала, фамилии этих товарищей, так как мы, обычно, называли друг друга по имени. Но кременчужане, принимавшие тогда участие в подпольной работе, конечно, помнят Якова, Шифру, Зелика, Эстер, Маню, Зину Тикоцкую, Клару.

Р. Л.

ВОСПОМИНАНИЯ РАБОТНИЦЫ ТАБАЧНОЙ ФАБРИКИ БЫСТРИЦКОЙ, УЧАСТНИЦЫ РОСТОВСКОГО ДВИЖЕНИЯ В 90-Х ГОДАХ.

Е. Торсуева

К 1892 году в городе Ростове насчитывалось: две табачные фабрики с 3.000 рабочих, железнодорожные мастерские —2.000 рабочих, депо и завод Пастухова, на каждом по несколько сот человек и еще несколько мелких фабрик и заводов.

Рабочие были почти сплошь неграмотны. По социальному положению мелкие мещане или домовладельцы.

Лишь в депо и мастерских выделялись грамотностью квалифицированные рабочие. Темнота на табачных фабриках была так велика, что театр считали неприличным местом. Слово социализм уже знали, но оно произносилось шопотом, с ужасом.

Некоторые мне рассказывали, что социалистов сажают в железные башни, где они бесследно пропадают.

При таком положении вещей, будучи работницей на табачной фабрике Асмолова, еще подростком я выделялась грамотностью, которой обязана своей семье. О борьбе и политике я услышала впервые от своего брата Торсуева.

[137]

К этому времени я познакомилась с слесарем железно-дор. мастерских Прокофьевым.

Он, узнав, что я интересуюсь политикой, постарался вовлечь меня в работу. Дал мне программу чтения, снабдил нелегальной литературой и от имени группы социалистов просил меня начать пропаганду на фабрике. Но в то время о политической работе нельзя было и думать. Для начала, пришлось учить грамоте в обед, завтрак и даже во время работы. А иногда беседовать о тяжелом положении на фабрике. Условия труда были действительно каторжные. Зимой работали 14, а летом 18 часов, при чем во время Макарьевской ярмарки, — без обеденного отдыха. Расценки женского труда начинались от 10 коп. до 60. Приказчики были грубы и циничны. Вентиляция отсутствовала. Мужчины на сдельной работе получали до рубля, месячные получали 12 рублей. Эти тяжелые условия давали материал для разговоров, но они же тормозили работу. Времени не хватало не то что для учения, но и для отдыха. Лично мне приходилось читать по ночам. За год мне удалось выучить чтению группу около сорока человек. Им я стала приносить легальную литературу. К этому времени меня нашли годной войти в кружок в составе: Прокофьева, Горбунова (рабочие) и Торсуева (приказчик).. Тут я узнала, что в городе существует кружок интеллигентов. У них имелась библиотека, они сообщались с Москвой и заграницей, откуда получали инструкции. Основание этому кружку лет 6 назад положили ссыльные. Они проникали на фабрики и заводы и даже печатали в Таганроге нелегальную газету. За три года перед этим они подготовляли стачку мастерских. Но она не удалась, и из Ростова были выслапы Волк, Козин и Шестопалов в Вологодскую губернию. А также провалилась табачная лавочка — место связи, мнимый приказчик которой Болдырев также был выслан. Недавно один из работников этого кружка Ветров был арестован полицией, его сбили на провокацию и выпустили. Но он явился в кружок и все рассказал. Ему было предложено покончить жизнь самоубийством, и он отравился.

В силу всего этого политическая работа заглохла. Наш кружок начал новое дело, питаясь литературой из обособленного, почти растаявшего кружка интеллигентов. Кружок получился смешанный. Торсуев уже был знаком с учением

[138]

Маркса и предложил читать «К развитию монистического-взгляда на историю» Плеханова. Горбунов и Прокофьев стояли за «Экономические записки» Карышева, В. В. Михайловского и прочих народников. Я же хотела узнать, как можно больше, и читала и то и другое. Торсуев вел непрерывную полемику с народниками. В это время Торсуев вошел в связь с другим вновь образовавшимся кружком, организованным псаломщиком под кличкой Павел. Павел же организовал кружок из рабочих за Темерником. Но эти кружки просуществовали недолго. Тетка одного рабочего, у которого они собирались, выдала кружок полиции.

Павел был арестован. На допросах он прикинулся сумасшедшим. Полиция провозилась с ним два месяца и выпустила. Но его отрешили от сана и запретили учительствовать. Он впал в крайнюю нужду, так как не принимал ни от кого помощи и вскоре уехал в Америку. Наш же кружок просуществовал полтора года. За это время нами было много прочитано. Читали Иванюкова, Тугана, Железнова, Гегеля, Плеханова, Каутского и всех народников.

Горбунов и Прокофьев выбыли, сказав, что им надоела политика. Но кружок от этого не пострадал. Я привлекла трех работниц и одну швею, а Торсуев железнодорожного рабочего Мочалова, который вел работу как в мастерских, так и па тряпичной фабрике Панченко.

К этому времени возвратились из ссылки Козин, Шестопалов, Волк и Болдырев. Они влились к нам, хотя и не посещали регулярно кружок. Имея старые связи на Заводах, они вели там экономическую пропаганду. В это время Торсуев углубился в философию, стал индивидуалистом и вышел из кружка. Но он всегда сочувствовал социал-демократическому движению. К концу третьего года наш кружок стал чисто марксистским. Читали «Капитал» и прочую литературу по историческому материализму.

Однажды, в 1895 году к нам приехал из Бельгии политический эмигрант. Он привез много литературы, инструкций и пожелал познакомиться с местными работниками. Мы, в количестве 5 человек, собрались за Доном. В большой речи приезжий указал нам на рост иностранного капитала на юге России (сталелитейные заводы в Таганроге и Керчи). Исходя из этого, он рекомендовал нам поставить работу по примеру

[139]

заграничной социал-демократии, т.-е. образовать комитет, разделить город на районы. Каждый комитетчик должен был организовать районный кружок из рабочих. Каждый член этих кружков должен организовать кружок на месте работы.

Литературу он передал в кружок интеллигентов, связь с которыми должен был иметь лишь один член комитета.

К этому времени приехали из Харькова политические работники — Фофанов, Серебряков и старый рабочий «дядя Яша».

И вот в 1895 году был организован Донской комитет российской социал-демократической рабочей партии. В оснований его участвовали: Фофанов, Мочалов, я (Быстрицкая), Мелешко, Тимохин и студент Кривобокое, связавший нас с Москвой. Я, Мочалов и Фофанов взялись организовать районы. Фофанов же вел сношения с Москвой. Для Мелешки был набран кружок рабочих, с которыми он и занимался у себя на квартире. Тимохин работал среди банковых, газетных и других интеллигентных профессий работников, а также заботился о добывании литературы.

Комитет выработал соц.-демократическую программу. При организации районов мы почувствовали, что пять лет прошедшей работы не прошли даром. Нам удалось организовать 10 кружков, по 6 человек в каждом. Мелешко взял 1, Мочалов 2, Фофачов 2, я взяла 4, и приезжий из Москвы студент Кривобокое (Невский)— 1 кружок, он же привез инструкции из Москвы.

Летняя работа протекла так успешно, что на встрече нового года, устроенной для подсчета сил, собралось 60 человек организованных рабочих. Из них 20 человек были из кружка пропагандистов, с которым велась особенно усиленная работа. С ними мы проходили: историю культуры Липперта, Энгельса, Каутского, Летурно, I том Капитала, Плеханова и серию книг по истории Французской революции. Каждый из рабочих, пробывший ½ года в кружке пропагандистов, был обязан организовать свой кружок на месте работы, в котором он должен был вести разговоры об экономической борьбе, читать мелкие брошюры «Эмма» Швейцера и ряд нелегальных книг, приходивших из Москвы. Комитетчикам, кроме своих кружков, приходилось бывать и в других мелких — инструкторами. У рабочих была жажда к

[140]

самым разнообразным знаниям. Приходилось отвечать на вопросы о любви, астрономии, боге, физике и так далее.

Тем комитетчикам, кто не имел университетского образования, приходилось читать ночами, чтобы быть в состоянии ответить на все эти разнообразные вопросы. Комитетом была организована касса взаимопомощи. Взнос взимался в зависимости от жалованья. Кассиром была выбрана я. Вообще время было дорого. В кружках, состоящих из работниц и рабочих, появились праздные разговоры. Я предложила ввести дисциплину. Невнимательному предлагалось, повторить, что говорил пропагандист и на следующий раз приготовить реферат по пройденному. За опоздание взимался штраф от 5 до 20 копеек.

Работа в таком масштабе продолжалась до 1898 года. Чтобы как можно дольше сохранить работников от провала, приходилось комитет окружать непроницаемой тайной. Комитетчики, работавшие на фабриках и заводах, говорили а себе как о связующем звене. О комитете же мы говорили, что там сидят люди могучие, ведущие сношения с заграницей и Москвой и не всегда имеющие место жительства в Ростове. На случай провала комитета, среди пропагандистов были выделены несколько активных рабочих. Им был дан адрес комитетчика Тимохина, который не работал на заводах.

Конспирация была настолько строга, что комитетчики не переписывались, не снимались, не записывали адресов. Отправляясь на работу в кружки, они гримировались, а возвращаясь домой, кружили по городу. Благодари этому, за 3 года из комитета никто не был арестован, за исключением Козина, который работал эпизодически и был арестован 2 раза. За все время ни разу не удалось провести забастовки, так как в комитете имелась тенденция сохранять, силы. В кружках пропагандистов появилась утонченность, а среди рабочих масс — застой. В силу этого комитет решил вступить на агитационный путь. К первому маю 1898 г. были составлены прокламации, в которых была указана цель праздника, как проводится он за границей и предполагалось, не выходить на работу.

Расклейку прокламаций взяли на себя Мочалов, я и Полина Чайченко. Прокламации были расклеены на всех правительственных учреждениях города, на фабриках и за-

[141]

водах, на главных улицах и в городском саду. Даже удалось наклеить несколько штук на парадном жандармского управления. Рабочим были выданы пачки прокламаций для разброски на станках в своих предприятиях, за день до праздника. К утру первого мая на строящейся колокольне Богатянской церкви было повешено знамя товарищем под кличкой «Анархист». На знамени было написано: Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Да здравствует Росс. Соц.-Дем. Раб. Партия! Долой существующий строй! Леса были разобраны, так что знамя висело 3 часа, пока жандармы догадались позвать пожарных. Все это наделало массу шума по городу, вызвало большое оживление среди рабочих и подняло на ноги всю полицию и жандармерию. Была вызвана сотня казаков из Новочеркасска. Но никто из работников не пострадал. Только были арестованы наудачу кое-кто из ссыльных интеллигентов. Комитет с этого времени в глазах рабочих приобрел огромное значение. Вскоре приехали из Луганска, Иваново-Вознесенска, Сулина, Тулы и Таганрога несколько рабочих. Они влились в ростовское движение. Оказалось, что в Баку, Таганроге, Сулине и Луганске работа была слабая. Донской комитет завязал связи с этими городами. В Сулин была послана Полина Чайченко с литературой. В Луганск поехали рядовые работники с целью пропаганды. В Таганрог выехали Шестопалов и Козин. В Новороссийск — Ипат. Приезжие из Иваново-Вознесенска и Тулы 10 человек начали будировать и указывать на необходимость углубления и расширения работы. Они потребовали через Афанасьева связи с комитетом. Так как они уже агитировали на заводах, комитет, чтоб дисциплинировать их силы, устроил собрание за Доном, где от комитета присутствовала я. От иваново-вознесенцев были Орехов, Кудряшев, Туляков, Ваничка, Ионтий и Афанасьев-Ростовский. Возникли прения. Иваново-вознесенцы предложили массовки и агитацию на заводах. Массовки были приняты. Агитация отклонена ввиду возможности провалов.

Вскоре комитет сделал добавку к старой программе — массовки и политическая борьба. За лето в Балабановой роще за Темерником и за Доном были проведены около 20 массовок, с присутствием от 20 до 60 человек.

[142]

Так как работа в Баку шла слабо, туда выехали Орехов и Ипат. Там они наладили дело в два месяца. Орехов вернулся и по своему неуравновешанному характеру застрелился с работницей Наташей Рейнгард. За зиму 1898-1899 г.г. работа росла и вширь и вглубь. Было организовано до 20 кружков. Особенное внимание комитет обратил на пропагандистов. Занятия в их кружках шли по нескольку раз в неделю. Среди пропагандистов выдвинулись: Иван Сгавский — хороший работник и организатор, рискующий всем для дела, ведший агитацию, привлекавший новых членов и предоставивший даже свою квартиру для работы кружков, явок и сходок, «Анархист» — предприимчивый и смелый работник Гущин Иван, также выделявшийся в рядах пропагандистов; приезжий, под кличкой «Рыжий» — человек очень энергичный, благодаря которому удалось наладить систематический выпуск листовок, в которых указывалось на тяжелое положение на фабриках и призывались рабочие к забастовкам; Кузьмич, работавший в гуще — в депо и мастерских.

С весны 1899 года нам удалось, благодаря энергичной работе, привлечь большое количество рабочих депо и мастерских Владикавказских ж. д., в том числе и рабочего Менделя, который привлекал почти ежедневно новых членов в кружки, но отличался странными вопросами и нелепыми предложениями. Работа кружков окончательно приняла характер массовок, которыми руководили комитетчики. Массовки были разбиты по районам. В моем районе оказался Мендель.

Предшествующая усиленная работа в развитии ростовского движения вызвала со стороны жандармов усиленную слежку. Появилась масса новых филеров, ходили слухи, что есть провокаторы. А также появился бывший провокатор Гудзон, который был открыт в начале 90-х годов и после многих побоев со стороны рабочих стал опознавателем приезжих работников на вокзале.

Ввиду странности Менделя и наплыва неорганизованных рабочих меня решено было законспирировать, дав кличку «Вера Васильевна». К этому времени поступили сведения, что во Владикавказских мастерских мастер Раков ведет агитацию и призывает рабочих к забастовке и организации. Я

[143]

предложила Менделю, который лично знал Ракова, свести меня с Раковым для переговоров. Я взяла несколько нелегальных брошюр и, чтоб не обнаружить себя перед Раковым, мелкие рассказы Горького, которые я и читала при его приходе. Мендель начал раскладывать литературу, хотя я и говорила, что мы не для этого пришли. Раков не обратил на литературу внимания и повел себя странно. После этого я не стала вести с ним разговоров, увидя в нем если не провокатора, то человека, которого нужно остерегаться. Менделю же я не подала вида. Спустя неделю Мендель и Раков были арестованы и разнеслись слухи, что они выдают. Вскоре Раков был выпущен, но все к нему стали относиться, как к провокатору. Места собрания были переменены и работа продолжалась. Хотя квартиры комитетчиков никто из новичков не знал, но во всех окружающих обстоятельствах чувствовалась напряженность.

В Ростове в то время существовала легальная литературка, в которой собирались все работники, но держались друг от друга в стороне.

На одной из лекций был опознан в костюме священника Мендель. Все комитетчики были оповещены и разошлись по домам. В этот вечер Раков был избит рабочими у литературки. Возвращаясь домой, я заметила у своей квартиры Гудзона. Наследующее утро у квартиры стояло пять филеров. Но мне их удалось провести, переодев в свой костюм сестру. В этот же вечер я выехала из Ростова в Новороссийск.

После моего отъезда в районе мастерских Влдк. ж. д. было арестовано около 40 человек, в том числе член комитета Фофанов. Козин и Ипат были арестованы в Новороссийске. По письму, найденному у Ипата в Ростове, арестовали Мочалова. Но он отказался от письма, пользуясь тем, что оно не подписано фамилией, и был выпущен. Но силы в Ростове были так велики, что работа продолжалась. Выпускали прокламации, но работа в кружках, во избежание дальнейших провалов, была прекращена.

Через полгода я была вызвана комитетом в Ростов. Жандармский полковник Артемьев говорил всем арестованным на допросах, что никого не выпустит пока не арестует меня. По его мнению, я где-то на Кавказе выпускала про-

[144]

В. Таратута

кламации и пересылала их в Ростов. Я приехала в Ростов и добровольно села в тюрьму. Следствие было закончено, часть работников была выслана в Новочеркаск, часть выпущена. Работа все же продолжалась подготовленными пропагандистами. Кружки, собирались в Нахичевани. К 1 маю 1900 года жандармы арестовали около 50 человек приезжих студентов и кое-кого из интеллигенции. Но этот май прошел тихо и все арестованные были выпущены, часть совсем, а часть под гласный надзор, в том числе и я. Каждый год из Москвы приезжали студенты, привозили литературу и связи. В 1900 году ростовские студенты Кривобоков (В. И, Невский), его жена Любовь Васильевна и Резанов были арестованы в Москве. После 19-ти дневной голодовки Резанов был выпущен под гласный надзор и прибыл в Ростов для восстановления связи.

Через Кузьмича и других работников он получил явку ко мне, так как я вернулась к работе. Им было предложено организовать типографию в районе Ростова; он указал, где взять шрифт.

Шрифт был взят «Анархистом» из областной типографии. Сначала он хотел поступить в типографию рабочим. Но осмотревшись на месте, он решил дело сделать скорей. Пробравшись ночью наг двор типографии, он влез в форточку, забрал весь набор до 8 пудов веса в мешки и вынес его в окно на улицу.

Шрифт был доставлен в Ростов. Типографию поместили в окрестностях Ростова, под видом бакалейной лавки. Работать туда поехали «Анархист», Раиса Старкова и Ставский (младший). Быстро устроившись, они стали печатать прокламации и даже предполагали издавать там газету.

В комитет за это время вошли новые члены: Хавкин, Эшенский, Локерман. В 1901 году решили праздновать новый год. Участников было так много, что всю ночь сменялись группы членов. На несколько кварталов были расставлены часовые. Зарегистрировали до 400 организованных рабочих. Во время речей возник вопрос о переходе к политической борьбе. Часть работников стояла за старую политику экономической борьбы, другая же требовала присоединения и политической борьбы. Вторые победили. На 19 февраля была назначена демонстрация. Устроители разделились по

[145]

районам. Одни должны были привести рабочих мастерских и депо, другие — рабочих табачных фабрик. Шествие должно было итти по Садовой, Заготовлены были прокламации и знамена. Но стройной демонстрации не получилось. Рабочих табачных фабрик совершенно неожиданно распустили раньше обыкновенного, и они разошлись по домам. Нахичеванская группа опоздала. В шествии участвовали только железнодорожники. При виде небольшого количества демонстрантов полиция стала напирать, бросилась к знамени. В защиту знамени раздался выстрел, которым был убит пристав. Был арестован Хавкин Владимир. Нахичеванцы ограничились разброской прокламаций.

Я и Резанов бежали из Ростова. Эта демонстрация положила начало политической борьбе и привела к крупной стачке железно-дорожпых мастерских.

E. Торсуева (Быстрицкая.)

ДОБАВЛЕНИЕ ОТ РЕДАКЦИИ.

Автор воспоминаний Елизавета Викторовна Торсуева, она же Быстрицкая или попросту Лиза, как ее звали в ростовской организации, одна из самых старейших участниц южно-русского рабочего движения с 1892 года. Фабричная работница-табачница, она в 1895 году, когда я познакомился с нею, уже тогда выделялась своим развитием: — начитанностью, теоретической подготовкой и уменьем подходить к рабочим. Высокая, стройная, необыкновенно привлекательной наружности, веселая, смелая и остроумная, она быстро завязывала связи как с серой рабочей массой; так и с радикальной интеллигенцией. Рабочие и особенно работницы, увлеченные ею в организацию, находили у Лизы всегда доброе слово участия, совет и книжку, которых у нее в ее чистенькой комнатке было всегда достаточно.

Лиза поражала всех своею интеллигентностью, уменьем держаться и импонировать даже самым важным и образованным интеллигентам. Этому не мало способствовала вообще та атмосфера умственных интересов, какая царила в доме Торсуевых, из которых выделялся Василий Викторович Торсуев. Он служил где-то приказчиком. Но этот с виду простой

[146]

приказчик был в те времена одним: из самых образованных революционеров в Ростове-на-Дону. Он был, несомненно, выдающимся человеком и одним из первых марксистов, предложивших изучать рабочим и работницам Маркса и Плеханова. Он же и его сестра Лиза Торсуева связали новые ростовские рабочие кружки с остатками старых революционных кружков, организованных в Ростове-на-Дону еще в середине и в конце восьмидесятых годов. Связь эта шла через рабочих Козина и Болдырева, «мнимого приказчика» табачной лавочки, как выражается Лиза; Болдырев, невидимому, был еще членом мотовиловского кружка. Мотовиловский же кружок, как это теперь с несомненностью установлено по делам, имеющимся в Историко-революционном архиве в Петрограде, был связан с Ювеналием Дмитриевичем Мельниковым, да пожалуй Мельниковым и был организован[71]. Как это видно из дел о Мельникове и о Мотовилове (Мельников и Мотовилов были связаны одним и тем же провокатором Курелюком), программа этих первоначальных мотовиловских кружков была чем-то средним, переходным от народничества к марксизму. В мотовиловском и в мельниковском кружках еще только начинали знакомиться с марксизмом, а в кружке Торсуевых, о котором говорит автор воспоминаний, уже серьезно изучали основы научного, социализма (чтение книги Плеханова «К развитию монистического взгляда на историю»), и потому можно по справедливости считать эти торсуевские кружки первыми марксистскими кружками в Ростове-на-Дону, да, пожалуй, и вообще на юго-востоке Рсссии в 1892-1895 годах. Таким образом теперь на основании документальных данных и показаний участников рабочего движения можно установить такую связь между Киевом, Харьковом и Ростовом-на-Дону: в конце 80-х в Харькове и в начале 90-х годов в Киеве действовал Ю. Д. Мельников, который, образовавши рабочие кружки в Харькове, организовал такие же кружки и в Ростове-на-Дону (связь с моговиловской ростовской организацией); остатки этих кружков, как в Харькове, так и в Киеве кружки Мельникова и Эйдельмана) и в Ростове-на-Дону

[147]

(Торсуева) и были связью между рабочим революционным движением конца 80-х и начала 90-х годов. В свою очередь, ростовский кружок завязал связи с Новороссийском, Баку, Таганрогом, Сулином и прочими, близкими к Ростову, пунктами.

К фактической стороне воспоминаний Л. Торсуевой остается мало что прибавить. Связь ростовского торсуевско-козинского кружка с Москвой указана неточно. Студент Ф. И. Кривобокое (В. И. Невский) связался с торсуевским кружком в 1895 году, но только он был тогда еще не студентом, а кончающим гимназистом. Знакомство произошло через двух рабочих, фамилия одного из которых Солдатов. Связь Ростова с Москвой началась только в 1897 году, когда В. И. Невский, действительно, стал студентом и марксистом. Точно так же неправильно и включение в Донской комитет 1895 г. студента Фофанова. Фофанов («Фертанфро Портсигарыч»), приехал в Ростов-на-Дону значительно позже, именно в конце 1899 или в начале 1900 года. Донской комитет (так назвало себя первоначальное ядро, о котором говорит Торсуева) образовался, действительно, в 1895-1896 годах, это был так сказать первый призыв, который нужно отличать от последующих призывов 1900-1901 годов. Связь с Москвой очень деятельно поддерживалась и особенно укрепилась, когда к 1899 году Кривобокову (В. И. Невскому), Любови Васильевне Филипповой-Сафоновой, Александру Федоровичу Нефедову и Петру Ивановичу Квите удалось организовать в Москве довольно сильные кружки, действовавшие в 1897-1900 годах (связи па заводе Гужона, Листа, Прохорова, Гакенталя, Добровых и Набгольц); в 1899 г. провалились Кривобоков (В. И. Невский), Нефедов и Квита, студенты и рабочий Капустин. А. И. Елизарова помнит, как Московский комитет пытался связаться с этой группой. Из Москвы в Ростов студ. Нефедовым и Невским доставлялась литература, а из Ростова — деньги в Москву. В 1900 г. были арестованы Кривобоков (В. И. Невский), Филиппова и др. Выйдя из тюрьмы, курсистка Л. В. Филиппова и врач М. М. Резанов попали в 1901 году (а не в 1900 году, как говорит Торсуева) в Ростов-на-Дону и вступили в ростовскую организацию.

Необходимо сказать еще несколько слов о двух, трех товарищах, упоминаемых Лизой Торсуевой — Раисе Федоровне

[148]

Старковой, ее муже и Кузьмиче. Р. Ф. Старкова — дочь зажиточного ростовского лесоторговца, училась на курсах Лесгафта. В 1900 году она примкнула к соц.-демократическому движению, была выслана из Петербурга на родину и вышла замуж за рабочего, носившего кличку «Анархист». С тех пор она до самой смерти работала, не покладая рук, на организацию, то в качестве пропагандистки, то в качестве нелегальной наборщицы, несмотря на то, что она была обременена огромной семьей и в последние годы много вытерпела от мужа. Умерла она в страшной нужде в Новочеркасске.

Интересными фигурами движения были и доселе здравствующий Кузьмич (Дмитрий Кузьмич Тимофеев живет в Москве), Мочалов, Козин, Резанов, Ставский, Прагин и др., но о них, как и обо всем движении нужно писать целую книгу... Мелешко и Тимохин после 1905 года отошли от движения.

СОЦИАЛ. ДЕМОКР. РАБОТА В ГОРОДАХ РАЙОНА БУНДА, СВЯЗАННЫХ С КИЕВОМ В 90-Х ГОДАХ.

Социал-демократическая работа в Витебске в 90-х годах.

(Из воспоминаний партийного типографа.)

«Каждый член партии должен иметь свою полочку».

(Из речей Н. Ленина в 1903 г.).

«Как един рабочий класс каждой страны, так и должна быть единой его партия».

(Из резолюции когда-то славного И интернационала.)

И. Виленский

Весною 1896 г. группа марксистов г. Витебска, или «учеников» (как их тогда называли), решила перейти из стадии теоретической подготовки к практическому осуществлению своих идей. Эта группа состояла из рабочих (слесарей и переплетчиков) и 2-3 так называемых полуинтеллигентов.

Свою подготовку эта группа получила сначала в «кружке саморазвития» без определенных руководителей, а в 1893-1895 г.г. часть этой группы проштудировала некоторые сочинения Маркса под руководством сосланных под надзор поли-

[149]

ции в Витебск из Екатеринослава Матвея Александровича Соковнина-Заславского[72] и его жены Паулины Яковлевны Дубинской.

В то время, когда со стороны теоретической подготовки эта группа чувствовала себя довольно твердо, отсутствие практической работы давало себя знать.

Было решено разослать некоторых из этой группы в разные города, где уже велась практическая работа, или, по крайней мере, таковая должна была вестись, с тем, чтобы через некоторое время вновь прибыть в Витебск для того, чтоб поделиться впечатлениями из разных мест и этим проверить наши теоретические познания, на основании опыта.

Наши товарищи побывали в Вильно, Минске, Могилеве, Гомеле, Киеве, Кременчуге, Полтаве, Феодосии. Пишущий эти строки направился в Екатеринослав, где и пробыл около 6 месяцев. Оттуда я поехал в Полтаву, чтобы встретиться там с 2-мя другими товарищами и оттуда вместе направиться в Витебск, как было условлено.

В апреле 1897 г. наши товарищи съехались. К тому времени приехал из-за границы наш общий знакомый 3. Гуревич[73]. Решили наше совещание провести не так, как обыкновенно велись у нас собеседования — по семейному, — а официально, т.-е. запротоколировать наши решения, и этим зафиксировать нашу, так сказать, программу. На этих заседаниях присутствовали: три брата Гуревичей:( «Борис», «Эммануил» и «Матвей»)[74]

[150]

Плагов, Б.[75], Абрамов, И.[76], Шалыт, М.[77], Минц, В.[78], Рабкин[79] — «Исаак» и пишущий эти строки — «Илья».

Хотя приезжий из-за границы 3. Гуревич и не был членом нашего кружка но, ввиду важности тех сведений, которые он мог нам дать из-за границы, мы решили его пригласить. И он присутствовал на равных правах со всеми нами.

Эти заседания велись под председательством «Бориса» и им же в общем формулировались наши решения. Заседания, которые длились дней 8-10, происходили на квартире отца И. Абрамова, по соседству с губернской тюрьмой.

После докладов с мест, в которых каждый делился своими впечатлениями, мы решили формулировать краткую программу. Оживленную дисскусию вызвало название нашей, если не партии, то организации.

Как я уже упомянул, наша группа прошла довольно основательпо теорию современнного рабочего движении. Естественно, что другого названия как с.-д. и не мыслили наши товарищи. Но наши встречи в других городах с нарождающимся «экономизмом», а, главное, рассказы 3. Гуревича о том, что между группой «Освобожд. Труда» и другими марксистами уже тогда начались споры, заставили нас после горячей дискуссии прибавить к с.-д. еще слово революционная.

Само собою разумеется, что назвать нашу группу — «партия» никто и не думал.

[151]

Это была просто формулировка теоретических и практических итогов нашей подготовительной работы[80].-

Было решено, до поры до времени, не предавать гласности результаты нашего совещания, а передать одному из наших друзей — племяннику В. Минца (переплетчику 3. Минцу) на хранение, — заделать в переплет какой-либо книги. Мы тогда полагали, что такого рода совещания у нас будут часто и при первой возможности мы бы эту программу проверили и, если тому встретилась бы надобность, опубликовали.

«Революционер полагает, а жандармы располагают»,— говаривали часто наши товарищи. В данном случае так и сбылось. Через год после этого совещания наша группа так рассеялась по земле русской и нерусской, что не только о регулярных совещаниях не могли и думать, но некоторых из них я и другие наши товарищи потеряли из виду и с тех пор не встречали, в том числе В. и 3. Минцов. А один из членов совещания — пылкий, талантливый Плагов, вскоре умер от истощения... Вечная память тебе, дорогой Бенче!

Вскоре после упомянутого совещания, большинство его членов решили направиться для работы в Екатеринослав. Туда поехали три брата Гуревичей: «Борис», «Эмануил» и «Матвей», Рабкин — «Исаак» и пишущий эти строки — «Илья». Из не членов совещания мы решили привлечь еще кое-кого из Витебска, Гомеля и Полтавы.

В начале лета туда съехались, кроме названной пятерки, следующие, хорошо известные нам товарищи: Э. Шевелева[81] (Оля) из Витебска, Б. Вольфсон[82]) (Оля маленькая) и X. Рихтерман[83]) (Елена), из Гомеля и Л. Рабинович из

[152]

Полтавы. В Екатеринославе же присоединился А. Прусс[84] (Саша), молодой парень, с которым я хорошо сошелся за мое первое пребывание в Екатеринославе.

Такая спевшаяся компания быстро освоилась с положением дел и начала связываться с местными социал-демократами, главным образом, с приезжими из других городов.

Благодаря нашим связям, мы вскоре довольно тесно сошлись с компактной группой, высланных в Екатеринослав под надзор полиции из Вильно и Минска.

Эта группа, в большинстве своем, уже имела некоторый практический опыт. За исключением одного интеллигента «Самуила» — Гельфанда[85] (еврейский литератор «Литвак»), эта группа состояла из рабочих-ремесленников. Всего с примыкающими к ним у них было человек 10: Евсей, Герман, Адольф (слесаря), Раиса (перчаточница), Дамский (токарь), Яков (табачник), Ефрем (переплетчик), Эсфирь (портниха). Особенно же выделялся среди них своей активностью и подготовкой как теоретической, так и практической «Марк» — Моисей Душкан[86] (переплетчик).

В своей статье в №. 1 «Пролетарская Революция», тов. Б. Л. Эйдельман, перечисляя участников Екатер. союза борьбы, пишет:

«Из Вильно, в Екатеринославе работал Гальперн, настоящей фамилии не знаю». Это и есть Моисей Душкан, который впоследствии, кажется в 1903 г.,был сослан в Восточную Сибирь под фамилией Гальперн.

[153]

Ha совещаниях представителей двух названных групп (Виленской и Витебской) довольно быстро пришли к решению работать совместно, по определенному плану. Разделили «сферу влияния» — на работу среди ремесленников и на работу среди фабрично-заводских.

Работать среди ремесленников (или, как их тогда называли — городских) — естественно стало большинство из виленцев с «Самуилом» во главе, которые уже давно работали среди еврейских рабочих. (Екатеринославские ремесленники, главным образом, состоят из евреев. К виленцам присоединились некоторые из витебчан (портнихи).

Для работы же среди рабочих заводов, жел.-дор. мастерских и мельниц (их в Екатерипославе много) было выделено большинство из витебских, с «Борисом» во главе, и 3 товарища (слесаря) из виленцев.

С местной соц.-дем. группой (по своему составу, главным; образом, интеллигентской) мы никак не могли сговориться. Несмотря на неоднократные попытки с нашей стороны как-нибудь столковаться насчет совместной работы, эти переговоры шли довольно туго и почти безрезультатно.

Был ли тому причиной осторожный подход к новым людям, или специфическая особенность интеллигенции, не берусь судить. Во всяком случае сговориться тогда не удалось. После некоторых неудачных попыток, мы решили действовать самостоятельно.

Когда же мы начали организовывать кружки, мы неминуемо должны были столкнуться на положительной работе с местными работниками. И, действительно, наши товарищи вскоре узнали, что среди заводских рабочих работают приезжие из Петербурга. Среди них были рабочие: Морозов, Бабушкин[87] и др. Среди городских тоже оказалась группа местных работниц: М. Дунаевская[88], «Роза» и «Оля»[89]) (большая), фамилии не помню, и мн. др. Эта группа была тесно связана с интеллигентской группой.

[154]

Благодаря ли проявленной нами положительной работе или потому, что в интеллигентскую группу вошли приезжие из Кременчуга и Полтавы, А. И. Александров и М. Орлов, которые были уже давно знакомы с некоторыми из нашей Витебской группы, но взаимоотношения между двумя группами начали все больше и больше принимать нормальные товарищеские формы.

О принципиальных разногласиях не могло быть и речи. -Все сходились на том, что необходимо побольше организовывать кружков и поглубже пустить корни среди рабочих, главным образом, фабрично-заводских, но также и среди ремесленников. Все сходились на том, что до поры до времени приходится ограничиваться устной агитацией и пропагандой. О массовом движении пока и речи не могло быть.

Что касается связей с другими городами, то благодаря личным связям, хотя не регулярным, все же часто получалась информация из разных городов, особенно Киева и западных городов. Нелегальную литературу получали, главным образом, из Киева в очень ограниченном количестве. Эта литература не только не была достаточна для массового распространения, но ее еле хватало для занятий в кружках. Даже киевский «Вперед» или «Рабочая Газета №1 попали к нам в единичных экземплярах. «Литературный» голод ощущался буквально всеми нашими товарищами.

К осени 1897 г. отношения между местной и нашей виленско-витебской группой установились хорошие, и работа регулировалась совещаниями представителей. Кроме выше названных, необходимо указать, что в работе в это время принимали участие еще следующие лица: Петрусевич, И. X. Лалаянц[90], А. А. Машицкий[91], Франк-

[155]

фурт[92], Н. Зеликман, Лина Эстрин, Е. Рабинович[93], Р. Левина, Ф. Пружинина[94]), Р. Цейтлин[95], И. Бункина и др.

Когда связи с заводами, фабриками, мельницами и др. мастерскими у нас установились, естественно возникла мысль перейти от устного метода агитации к более широкому — посредством распространения прокламаций. Было решено выпустить одновременно ряд прокламаций. Для каждого завода выбирали тему, которая должна была заинтересовать не только более развитых, но и самых отсталых. Эти прокламации и были выпущены (на гектографе) за подписью Екатеринославского союза борьбы за освобождение рабочего класса, если не ошибаюсь, в январе 1898 г. Это и было первое официальное совместное выступление обеих групп.

Само собою разумеется, что такое неслыханное для Екатеринослава явление подняло на ноги жандармов. Были произведены некоторые аресты, но они почти не затронули главных сил нашей молодой организации.

Трудно ясно изложить те организационные формы, в которые вылился тогда наш «Союз». О строгих организационных формах тогда не могло быть и речи у нашей молодой организации. В общем, установилось следующее: в районе, который охватывает прилегающие к городу заводы и жел. дор. мастерские, работала «фабрично-заводская группа». В городе же на табачных фабриках, мельницах, типографиях и мелких мастерских работала так называемая городская группа.

[156]

Сравнивая организационные формы Екатеринославского союза с Киевским, можно найти много сходного. Если же сравнить «рабочую верхушку» Киевского союза с той же группой Екатеринославского союза, приходится констатировать, что среди екатеринославцев было гораздо больше «обстрелянных». И это вполне естественно, если вспомнить, какая была тогда тяга к новому многообещающему центру фабрично-заводской промышленности.

Не веря своим агитационным талантам, я сосредоточил свое внимание на вопросах организационного характера, а главное на вопросе о «литературе». Таким образом вышло, что мое внимание все более и более сосредоточилось на вопросе о печатании каким угодно способом. Но так как ни гектограф, ни мимеограф не могли удовлетворить нашу потребность, естественно, что мое хотя бы слабое знакомство с типографским искусством и мои познания в слесарном ремесле натолкнули меня на мысль, нельзя ли упростить до минимума печатание типографским способом.

Мои более частые встречи с М. Душканом и постоянные разговоры о «литературном голоде» привели к тому, что и я и он все более и более сообща задумывались над вопросом о типографии. В своих беседах он меня знакомил с постановкой дела печатания незадолго до этого вышедшего журнала на еврейском языке «Рабочий Голос».

Осенью этого года, как известно, состоялось первое совещание соц.-дем. в западной области, и был организован Еврейский рабочий союз («Бунд»), На совещание поехал в качестве гостя и М. Душкан. Он меня посвятил в это, и по возвращении мы с ним обсуждали вопрос об организации нелегальной типографии для русской работы.

Но вскоре после этого приехал к нам в Екатеринослав Айзик Поляк (Альберт) — наборщик и организатор типографии «Рабочей Газеты» — с предложением помочь ему поставить типографию «Рабочей Газеты» в Екатеринославе, так как дальнейшее ее пребывание в Киеве стало невозможным. Естественно, что я отозвался на это предложение и с тех пор отдался всецело делу организации перевода типографии и установки ее в Екатеринославе.

Решено было воспользоваться моим званием мастера кузнечно-слесарного цеха и взять на мое имя квартиру под

[157]

видом слесарной мастерской. Хотя средств для оборудования хорошей мастерской у нас тогда не было, но так как наше длительное пребывание в Екатеринославе мы тогда считали не рациональным, а подготовить типографию, в связи с предстоящим съездом, и выпустить 3 № «Рабочей Газеты», считали необходимым во что бы то ни стало, мы решили временно удовлетвориться хотя бы этой комбинацией. Таким образом было решено, что типография «Рабочей Газеты» переедет в Екатеринослав. Я взял на себя задачу подготовить подходящую квартиру с обстановкой. Альберт же вернулся в Киев организовать отправку типографии из Киева в Екатеринослав. Типография была отправлена и доставлена ко мне на квартиру без особых затруднений. И мы начали, пока прибудет материал для № 3, набирать и печатать книжку под названием «Новая победа»...

Эта брошюра была посвящена рабочему законодательству в связи с вышедшим недавно законом в этой области. Книжка была написана «Натаном», т.-е. Н. А. Вигдорчиком, членом группы «Рабочей Газеты».

________

На съезде, как известно, решено было признать «Рабочую Газету» центральным органом партии. Полагали, как только окончено будет печатание книжки «Новая победа», приступить к набору «Рабочей Газеты» с извещением о съезде.

11 марта 1898 г., когда печаталась обложка этой книжки, ворвались жандармы с ротмистром Ковалевским во главе с криком: «Да тут и вся типография!» — и мы втроем были арестованы.

Массовые аресты в Киеве, Екатеринославе, Одессе, Николаеве, Кременчуге и многих других городах затормозили на некоторое время работу. «Рабочая Газета» и типография того же названия перестали существовать.

Жандармы откровенно и цинично высказывали свою радость. Сидя в тюрьме, некоторые из наших товарищей начали падать духом. Но генералу Новицкому все же не пришлось долго отдыхать.

Уже вскоре после ареста в тюрьму к нам начали доходить весточки, что оставшиеся товарищи довольно скоро освоились с положением и опять начали работать по под-

[158]

капыванию основ самодержавия казавшегося тогда неприступной крепостью..

Несмотря на это, вряд ли кто-либо даже из нас, оптимистов, думал, что ему придется праздновать 25-летие при современных условиях.

«Крот, ты хорошо роешь!»

________

Кроме «Альберта» и меня, был посвящен в это дело М. Душкан. Через некоторое время мы, заметили, что за нами как будто следят. Пришлось временно приостановить работу. Вся типография была среди белого дня унесена из квартиры.

Считаю нужным рассказать, как мы тогда обманули бдительность шпика. Окно нашей квартиры выходило на улицу, и мы заметили субъекта, который гулял без дела по улице. Тогда мы решили дать Душкану (мы тогда полагали, что он, вероятно, завел к нам сего господина) какую-то пачку, чуть ли не грязного белья. Мы рассчитали, что шпик пойдет за ним. С Душканом мы условились, чтоб он водил по городу шпика 2-3 часа. За это время мы вдвоем должны были очистить квартиру. Недалеко жила «Оля» — человек, которому можно было безусловно доверить. Пока Душкан гулял и таскал за собой шпика, мы успели 2-3 раза побывать у «Оли» и таким образом очистить квартиру. После прогулки Душкан опять пришел к нам, и мы ждали гостей, но увы —они тогда не пришли.

Все же мы решили переменить квартиру и пригласить еще одного, а Душкану не позволили больше являться к нам. Мы решили пригласить «Эммануила» Гуревича. Хотя он не решил отдаться всецело этому делу, но ввиду важности и спешности согласился временно работать с условием: войдя в помещение, оттуда не выходить до окончания брошюры и перевода типографии в другой город.

К тому времени у нас разрабатывался план более основательно подобрать постоянных людей, а также подготовить более подходящую обстановку.

Через некоторое время мне удалось достать другую квартиру. После того, как мы убедились, что нас оставили в покое, я перебрался и пригласил к себе «Альберта» и

[159]

«Эммануила». Типография была опять переведена на новую квартиру, и мы начали работать уже втроем.

С начала зимы 1897 года я пришел к заключению, что гораздо больше принесу пользы делу революции, посвятив себя специально организации нелегальных типографий. С тех пор я сознательно стал отстраняться от общей работы и реже бывать на собраниях группы. Только Душкан знал о моих планах.

Когда наша группа стала выбирать делегата на съезд, большинство ее высказалось за меня — заочно поручив Душкану переговорить со мной. Само собою разумеется, что никто из них (кроме Душкана) не знал о моей работе по организации типографии.

При встрече мы с Душканом обсудили положение дел и решили объявить, что я заболел, а представительство нашей группы поручить делегату от интеллигентской группы, как потом оказалось, Петрусевичу.

Илья Виленский.

Отрывки воспоминаний о первом социал-демократическом кружке в Гомеле в 1894 году.

Собственно социал-демократическим кружком его еще в то время назвать нельзя было.

Это был кружок полуинтеллигентов и рабочих, которые собирались у А. Д. Поляка (наборщик), приехавшего из Минска. Он, как я теперь вспоминаю, был сознательнее всех, и под его руководством мы все развивались. Нелегальную литературу мы читали, какая попадалась: народовольческую и социал-демократическую. Литература была в то время, большой редкостью. Попадалась какая-нибудь книжка, мы ее переписывали и затем читали. О преимуществах гектографа мы узнали после; тогда работа пошла легче.

Меня в кружок ввел мой лучший друг Алтер Драбкин, который меня отрекомендовал, и я был допущен в кружок. В кружке, помнится, было человек 15-20. А. Д. Поляк, И. Захарин, А. Драбкин, Бейля (Оля) Вольфсон, Маня Альтшулер, Рися Трифон, Паша Зиман, Гися Драбкин, Шлема Эпштейн, Герман Чертков, Арон Ябров, Щ. И. Локшин, Коткин, Абрам Кисин, С. Тиркельтауб, Ш. Н. Гезен-

[160]

цвейг, Б. Гуревич и я. Это была группа лиц, которые впоследствии разъехались по всей России и словом пламенного пророка пробуждали всех от сна[96]. Я не сумею красиво изложить в литературной форме жизнь и деятельность некоторых членов кружка, но считаю своим долгом поделиться с рабочими воспоминаниями о первых его мучениках, которые, увы, не дожили до торжества рабочего класса, но которые отдали лучшую часть своей жизни, а некоторые и жизнь за торжество идеи социализма.

Когда я был в 1901 году арестован в Киеве, то на допросе Новицкий — жандармский генерал — сказал: «Опять гомельский Это какое-то осиное гнездо. По всей России, где ни арест, там обязательно гомельчанин». Это был привет через жандарма о членах нашего кружка. Новицкий не знал, какое удовольствие он мне доставил своей фразой. Я знал, что наши товарищи работают, что наша работа не пропала и даст хорошие всходы. Выдающимся в нашем кружке, в то время, как я помню, помимо А. Д. Поляка, который, как я уже писал был организатором и руководителем нашего кружка и впоследствии видным деятелем рабочего движения на юге России, были следующие товарищи: И. Захарин, Алтер Драбкин и Бейля (Оля) Вольфсон.

И. Захарин (интеллигент) человек с горячим революционным темпераментом. Довольно упрямый, но безукоризненно честный и верный товарищ, он в Гомеле пользовался большой популярностью и любовью всего населения. Не было ни одного культурного начинания в городе, где бы не участвовал И. Захарин. Он организовал первую бесплатную рабочую библиотеку, которая существует и теперь, бесплатную школу для бедных учащихся, и он же вербовал учителей для этой школы[97]. Когда наш кружок увеличился и нам нужны были лекторы-пропагандисты, то Захарин их доставал. Он в буквальном смысле заставлял сынков гомельской

[161]

буржуазии, учащихся, служить целям рабочего движения. Он их принуждал читать социал-демократическую литературу. Захарин был какой-то стихийной силой, с которой трудно было бороться. И ему подчинялись, а он все использовывал для целей рабочего движения. Много студентов, благодаря его влиянию, впоследствии сделались убежденными социал-демократами. Из-них Миша и Саня Гуревичи — видные деятели «Бунда», Тевель-Гейзикман, Соломон Цейтлин, видный теоретик соц.-демократ, редактор Донской речи и много других. Захарин был арестован в 1897 г., благодаря провокации Бартошкина. Жандармы не могли ему простить возникшее рабочее дрижение в Гомеле, которое они всецело приписывали ему. Они его мучили в тюрьме и довели до сумасшествия. Он кажется жив до сего времени. Гомельской организации Р. К. П. рекомендую устроить его, чтобы он не нищенствовал. Он — одна из первых жертв, понесенных Гомельской социал-демократической рабочей организацией.

Алтер Драбкин{20} вступил в кружок раньше меня. Это был юноша лет 18-19-ти, коренастый с некрасивым, но очень умным лицом, задумчивыми глазами. В нашем кружке он начал выдвигаться, как хороший пропагандист. С рабочими он сходился очень легко, и его рабочие любили. Во рву (часть города в Гомеле, населенная преимущественно рабочими и беднотой) Алтер был свой человек. Не было ни одной вечеринки и торжества во рву, чтобы не пригласили Алтера. Он охотно шел и вербовал членов кружка. Несмотря на массу работы в кружках как организационной, так и пропагандистской, Драбкин ухитрялся урвать время для саморазвития и вскоре стал убежденным социал-демократом марксистом, лучшим пропагандистом нашего кружка. Гомельская работа не могла уже многих удовлетворить, и лучшие из нашего кружка стали разъезжаться. Начался отлет орлов, у которых выросли крылья и им нужна в высь, нужен простор. Первым уехал А. Поляк, за ним А. Драбкин. Он уехал в Двинск, создал там организацию и массовое рабочее движение, работал немного в Вильне, потом уехал в Кременчуг, где совместно с С. Тиркельтаубом, Левандовским и, кажется, Зильберманом (провизор) создали социал-демократический кружок среди кременчугских рабочих. Один мельничный рабочий их выдал, и они были арестованы. Левандовского, Тиркель-

[162]

тауба и Зильбермана сослали в Сибирь. Драбкина же из тюрьмы отправили в полк на военную службу. Драбкин, находясь на военной службе, продолжал свою революционную деятельность, за что подвергся такому режиму, что даже этот железный человек не выдержал — заболел чахоткой. Его чахоточного еще долго мучили, но были вынуждены освободить от военной службы. Он приехал в Гомель полечиться, но жандармы не оставили его в покое и полумертвого сослали в Сибирь, где он вдали от друзей и дорогого ему дела зачах.

Бейля (Оля) Вольфсон. Я ее помню молоденькой, 16-17-ти летней девушкой. Миниатюрная, с миловидным интеллигентным лицом с бесконечно добрыми глазами газели. Когда я вошел в кружок, я обратил внимание, что все члены кружка с какой - то трогательной любовью относятся к ней. Я был вначале удивлен и не мог понять причины. Впоследствии, когда я ее узнал поближе, я подвергся общей участи. Ее обаяние было заметно везде, с кем бы она ни знакомилась, она, помимо своей воли, незаметно покоряла. Дома у родителей и старших сестер она была общепризнанным авторитетом. Все, что Оля делает не может быть плохим. Даже отец ее, человек деспотичный, к тому же старого зажала, мирился с нашим присутствием в своем доме: знакомые Оли не могут быть плохими людьми. Благодаря этому их дом стал центром, куда стекались все революционеры как местные, так и приезжие. Квартира Вольфсона перевидала очень много видных революционеров. Дом считался все время в Гомеле революционным. Старуха мать всех нас считала как бы членами своей семьи — детьми. Заботилась о нас, как мать. Если нужна была кому-нибудь квартира и конспиративные условия позволяли, то шли на квартиру Вольфсон, где находили и приют, и ласку. Это продолжалось все время, даже когда Оли и ее брата М. Б. Вольфсона уже не было в Гомеле. Революционные традиции были сильны в этом доме. Все это благодаря любвеобильному сердцу Оли.

О. Вольфсон

Насколько сильно было обаяние личности Оли в нашем кружке можно заключить из следующего эпизода. У нас в кружке был рабочий слесарь Г. Чертков — развитой, остроумный, с ораторским талантом, но довольно развращенный. Нам не удавалось повлиять на него. Он нас, меня и Драб-

[163]

кина, окрестил кличкой «нравственники», «Ноткин и Драбкин и К-о». Мы чувствовали, что он тлетворно влияет на рабочих, отвлекая их от серьезной работы попойками и оргиями, но порвать с ним нам не хотелось, так как помимо этого, он был прекрасный агитатор, вербовщик среди рабочих и оказывал нашей организации в этой области большие услуги. Он как-то заговорил о женщинах в фривольном духе, нас это, наконец, взорвало, и мы ему задали вопрос: «Что же по твоему Софья Перовская, Гинзбург, Вера Засулич и Фигнер тоже такие?» — Он довольно нахально ответил: «Я с ними не знаком и не знаю, может быть, и они были такие». Тогда Драбкин задал ему вопрос: «Ну, а Оля. Ты знаешь ее? Она тоже такая?» На несколько минут создалась жуткая тишина, мы чувствовали, что стоит ему сказать, — да такая, — и мы его растерзаем. Но он взволнованно сказал: «Ты, брат Драбкин попал в точку. Оля не такая, — и со свойственным ему пафосом воскликнул: — Оля — перл создания. Мои уста не достойны произносить ее святое имя».

Черткова эта вспышка не исправила, но я привел этот эпизод для характеристики Оли. Еще более ярко это чувствовалось в ее влиянии на рабочих и работниц, которых она агитировала. Они ее боготворили. Оля сказала: нужно сделать, и безапелляционно делали.

В мастерской, где она работала, хозяйки с ней обращались мягче. С ней иначе говорили: «Оля, милая, пожалуйста сделайте». Нам в то время казалось, что и жандармы но съумеют с ней быть грубыми.

Помимо обаяния ее личности она была чудесным агитатором. Из нее должен был выработаться впоследствии чудный оратор. Мне не случалось слышать ее на массовках, где она выступала в Вильно, Екатеринославе и Одессе, и поэтому не берусь судить, но на наших кружковых собраниях ее называли, не иначе, как «наш соловей».

Оля Вольфсон уехала из Гомеля одновременно с Адлером Драбкиным. Она работала в Вильно, Киеве, Екатеринославе и Одессе. Была арестована во время крупного провала на юге, в 1897 г., была сослана в Сибирь, оттуда вернулась совершенно больная, но бодрая душой. Мы все ее упросили не бросаться в работу, пока немного не поправит здоровья. Она согласилась, но чтобы быть чем-нибудь

[164]

полезной организации, она взяла к себе ребенка одной революционерки, чтобы та могла поехать на работу. Что было с ней дальше, я не знаю. Я из Гомеля уехал, встретил ее в 1905 г. во время всеобщей забастовки. В Екатеринославе она мне сказала, что решила поехать к старшей сестре в Америку, отдохнуть, поработать над своим развитием, а потом вернуться в Россию, но ее мечты не осуществились. Она уехала с любимым человеком в Америку и через год там умерла.

Они умерли, но их работа видна в сознательности рабочих, которых они пробудили, организовали и вдохнули лучшую часть своей души. Русский пролетариат должен знать имена этих скромных тружеников на ниве создания социалистического строя, до которого, увы! — они не дожили, но они утучнили ее своими мозгами и кровью.

Жаль мне тех, чьи гибли силы

Под гнетущим игом зла,

Жаль мне тех, кого могила

Преждевременно взяла.

Тех борцов, душою чистой

Мысли доблестной вождей,

Что дорогою тернистой

Бодро к цели шли своей.

Словом пламенным пророка

Пробуждали всех от сна,

Я скорблю о них глубоко,

Свято чту их имена.

(Из революционной песни.)

Александр Ноткин.

Воспоминания о группе «Рабочего Знамени».

О Моисее Владимировиче Лурье.

Весною 1896 года я был принят в качестве наборщика в типографию Дворжеца в Минске.

В учетном отделении, довольно большой для Минска типографии Дворжеца, я встретился впервые с Моисеем Лурье, тогда еще молодым человеком. Несмотря на свои рыжие волосы и веснушчатое лицо, он выглядел чрезвычайно симпатично, благодаря своим светлым голубым глазам, полным необъяснимой грусти и задумчивости. Не отталкивал от него и плохой акцент русского языка, выдававший его еврейско-

[165]

польское происхождение. Он был уроженцем города Вильскомира Ковенской губернии.

Я был моложе его всего года на два, но несмотря на то, что я успел в Гомеле, за полугодичное пребывание там, немного понюхать революционной работы, завязать прочные связи среди гомельских товарищей будущих бундистов, все-же я решительно перед Моисеем спасовал. После двух-трех вопросов по политической экономии из маленькой книжки Свидерского «Труд и Капитал», заданных мне Моисеем, не последовало надлежащего с моей стороны ответа и я понял, все свое политическое невежество.

Наше сближение началось с того, что мы стали соседями по верстаку, а вскоре и зажили вдвоем сначала в комнате у Моисея у каких-то набожных евреев, кажется, на Немигской улице, а потом уже в специально нами подысканной комнате у какого-то старого повара по Юрьевской.

Моисей взялся за мое революционно-политическое воспитание. Из русских писателей его любимейшими были Успенский и Салтыков. Он выбирал лучшие рассказы Успенского и заставлял меня читать вслух, а сам комментировал и подчеркивал особенно выдающиеся, по его мнению, места рассказа.

Начал он меня постепенно приобщать и к революционной деятельности. Конечно, он мне не говорил о своих революционных связях в Минске, куда ходит и что делает. Об этом приходилось мне только догадываться и сгорать от любопытства. Но он толкнул меня в определенную область работы для организации. Это — раздобывание шрифта для подпольной типографии. Условия для этого были довольно благоприятные, и в типографии Дворжеца, — как и потом в других типографиях в других городах — мне удавалось эту операцию проделывать довольно ловко и успешно.

В начале осени Моисей уехал, оставив меня одного. По своей обычной конспиративной привычке он не сказал, куда и зачем едет, но только успокоил меня, что он меня не забудет и чтобы я продолжал делать начатое дело — раздобывать шрифт. Взял он от меня письмо в Гомель к моим друзьям рабочим литографам Гельману и Миллеру.

За время нашей совместной жизни я успел сильно привязаться к Моисею, тем более, что мои стремления к рево-

[166]

люционной деятельности прогрессировали и эти стремления тесно связаны были с личностью Моисея, авторитет которого в моих глазах достиг наивысших пределов. Неудивительно поэтому, что я сильно загрустил. Больше уже не развлекали меня попойки с другими наборщиками и другие развлечения. Временно я ушел с головою в типографскую работу. В типографии спешили с отчетом Либаво-Роменской жел. дор. и чтобы ускорить окончание работы наборщикам предложили сдельную плату. Представилась возможность хорошо заработать, разумеется, при 12-14-часовом рабочем дне. Я с радостью за это ухватился, чтобы сразу убить двух зайцев: зашибить деньгу и убить тоску по Моисею.

Из Гомеля от Гельмана я получил письмо, в котором он меня извещал о посещении Моисея. Письмо было написано в приподнятом тоне и ясно говорило, что Моисей произвел огромное впечатление не только на самого Гельмана, но и на многих тогдашних гомельских революционеров и им сочувствующих.

Между тем в Минске в типографии Дворжеца работа отчета заканчивалась. Не обошлось и без стычки с администрацией. Так как на этой сдельщине мы заработали довольно хорошо (от 60 до 80 рублей в неделю), то администрации это показалось чересчур жирным для рабочих и она решила сбавить нам с условленной цены. Началась борьба, выступили на сцену угрозы забастовкой. Администрация решила немедленно рассчитать наборщика А., стоявшего во главе компании сдельщиков и являвшегося представителем для переговоров во время конфликта. Тогда я тоже выступил вперед и потребовал, чтобы и меня рассчитали, а за мною последовали с таким же заявлением и другие наборщики. Таким образом, наборщика А. нам удалось отстоять и добиться расплаты по условленной расценке.

После этого я решил уехать из Минска. Моисей о себе ничего не сообщал и я решил его поискать в Киеве. В Киеве я его не нашел и поехал в Харьков. По счастливой случайности я в Харькове в среде наборщиков натолкнулся на единомышленников, в скорости же получил весточку и от Моисея. В кратком, написанном не совсем твердым почерком, письме он меня извещал, что он скоро будет в Харькове. Он действительно вскоре приехал со свежим экземпляром отчета Лондонского социалистического конгресса 1896 г. под

[167]

фирмой издания «Группы рабочих революционеров». Кажется, он сам его набрал и напечатал, без чьей-либо посторонней помощи. За два дня пребывания в Харькове, которые он отдал большей частью разговорам и беседам со мною, я был посвящен в некоторые подробности той небольшой революционной организации, к которой принадлежал Моисей и в которой я с тайной гордостью стал причислять и себя. Он мне говорил о своем брате Михаиле, о невестке Белле, проживавших в то время в Белостоке, и о других товарищах, работавших в Польше, в Ковне, в Влльне и других городах.

Забрав у меня накопленный шрифт, он опять уехал, наказав продолжать работу по добыванию и обещав о себе дать скоро знать.

В это время я уже состоял членом одного революционного кружка, в который входили рабочие: Борис Линцер, железнодорожник Матросов, литограф Федоров и другие. Руководился кружок студентом-медиком под кличкой Герасим Федорович (Илья Максимович Ромм). В этом кружке мы занимались изучением эрфуртской программы Каутского, непосредственная же революционная работа моя выражалась в помощи Линцеру по завязыванию прочных связей в среде типографских рабочих, на почве создания полунелегальных, полулегальных касс взаимопомощи. Подходить тогда к рабочим с политикой считалось очень рискованным и смелым делом. Я не помню точно взгляда нашего руководителя Герасима Федоровича на нашу работу в рабочей среде, но, кажется, он относился к этой работе если не совсем одобрительно, то во всяком случае терпимо. Другое дело — Моисей. Узнав от меня об этой работе во время его пребывания в Харькове, он резко высмеял меня и товарищей и поставил вопрос о необходимости революционной агитации ребром. Впоследствии это имело на меня свое воздействие и весною того же года, когда у меня жил Гельман и приезжал случайно Поляк, известный впоследствии стачкист и экономист, у нас происходили ожесточенные споры на эту тему и я уже в этих спорах стоял на точке зрения необходимости решительной политической агитации, а также и культурного развития.

В начале лета я покинул Харьков, нагруженный двумя чемоданами шрифта и провожаемый Соломоном (Гельманом)

[168]

и другими товарищами. Побывав дома, у родителей в Гомеле, я получил место наборщика в уездном городке Минской губ. Речице, лежавшем в 40-верстном расстоянии от Гомеля и соединенном с ним железнодорожным сообщением. Я поселился в домике одного крестьянина на окраине городка среди простора полей, вблизи густого леса. И в этом домике в моей большой комнате вдали от всех, скрытые полной безопасностью захолустья, мы провели с Моисеем не мало счастливых вечеров. Раз понаведавшись в Гомель ж моим родителям и узнав, что я поселился в Речице, Моисей стал моим частым гостем. Вполне одобрив мое решение поселиться в тихом городке, он также часто у меня отдыхал душой и телом от тех треволнений, которые давала ему его неутомимая революционная деятельность.

Здесь, во время наших встреч, я еще ближе сошелся с Моисеем, узнал его. Он стал более откровенен относительно работы. В это время он был увлечен террором. Однажды он появился в моей комнате с первым номером бурцевского «народовольца». Я никогда не был террористом, ни в мыслях, ни в действиях своих, напротив, террор мне всегда казался ненадежным делом, но увлечения Моисея на меня действовали и, будучи еще слабым в своих взглядах, я невольно подпал и в этом под его влияние. В Речице был нами решен вопрос о типографии. Брат Моисея Михаил жил в Белостоке и типографию решено было тогда там же организовать. Непосредственно работать в ней выпало на долю меня и Гельмана.

Раньше чем отправиться в Белосток я побывал в Киеве, где Моисей тогда пользовался огромной популярностью во всех революционных организациях, независимо от направления, он успел создать тесный круг своих единомышленников, можно сказать почти целую организацию, занимавшуюся агитацией и пропагандой социалистических идей среди киевских рабочих в духе группы рабочих революционеров.

Скоро мы (я и Гельман) начали работать в типографии. Во время нашей работы Моисей появлялся к нам довольно часто и при нашей замуравленности это было для нас большим праздником. Скоро он к нам привел еще одного товарища — Рувима (Фридмана) и мы зажили более весело.

[169]

Время шло, типография отпечатала тайный циркуляр Горемыкина к фабричным инспекторам и готовилась к печати переведенного с польского рассказа «Шпион». Я получил от родителей неприятные вести. Мать умоляла приехать. Я не устоял, проявил слабость и мои друзья меня отпустили. Я покинул типографию. Спустя месяц, Моисей сидел у меня дома, в Гомеле и жестоко упрекал в малодушии. Я сознавал свою вину и каялся. Он говорил, что такие мальчишеские поступки недостойны революционера, но кончил тем, что начал меня же успокаивать, что, пожалуй, лучше, что я оттуда уехал, что группа лучше меня использует в других местах в агитационных целях.

Наступила весна 1898 г., вызвавшая большое оживление в революционной среде и сопровождавшаяся повальными обысками и арестами. С киевскими эс-эрами и эс-деками был арестован и Моисей, но его не успели хорошо раскусить и расшифровать, продержали несколько недель и выпустили. Он, разумеется, моментально скрылся. Окончился 1-й съезд Р. С.-Д. Р. П. и после, него произошел провал всех его участников. Случились перемены и в нашей группе. Питерцы, киевляне и часть харьковцев, решили создать бок-о-бок с Р. С.-Д. Р. П. русскую социал-демократическую партию с печатным органом «Рабочее Знамя», № 1 которого был отпечатан в Белостокской типографии. Накануне этого у меня был Соломон и от него я узнал все новости. Жандармы свирепствовали,, провокация глубоко пустила свои корни в революционных организациях и в тот момент, когда у рабоче-знаменцев были все шансы занять руководящую роль в русском рабочем движении, в нашей среде тоже завелся провокатор, прервавший жизнь этой молодой многообещавшей организации. Наборщик, с которым Михаил случайно встретился в Питере на квартире Ромма, проследил его вплоть до типографии и выдал ее. В Белостоке были арестованы Михаил с женой и Ольга Кавенок; в типографии там же были взяты Рувим, Раиса и Соломон; в Петербурге — Ромм, Лурье, Шилингер и другие. Моисей случайно не оказался в Белостоке и уцелел. Я, как сейчас, помню то ошеломляющее впечатление, какое произвело на меня появление у меня Моисея с этой печальной вестью. Тогда же он мне заявил, что решил, пока уехать за границу в Лондон, а мне

[170]

советовал оставаться в Гомеле и ждать от него вестей и: дальнейших указаний.

Для меня наступила пора новой революционной работы. Я начал создавать в северо-западном крае оппозиционные организации против течения экономизма в Бунде и Р. С.-Д. Р. П. Не знаю, не берусь теперь судить о моих успехах, но я был убежден, что я продолжаю дело Моисея и нашей группы.

Через год Моисей меня посетил. Это был его первый приезд из Лондона. Он уговорил меня уехать в Варшаву и благодаря ему я в течение шести месяцев работал среди еврейской группы П. П. С. Мои отношения к П. П. С., так же, как Моисея и некоторых других членов нашей группы, были вполне дружественные. Мы признавали, вопреки существовавшему взгляду в Бунде и Р. С.-Д. Р. П., за ними право на самостоятельность. Мои отношении к П. П. С. долго оставались еще такими и только резко изменились с моим окончательным вступлением в «Искру». Живя в Варшаве, я завязал с Моисеем оживленнейшую переписку. Я от него узнал о выходе в Лондоне второго номера «Рабочего Знамени», о том, что он поступил на работу к фондовцам (Фонд Вольной Русской Прессы — Чайковский, Волховской и Гольденберг). Наконец, я получил от него письмо с приглашением ехать в Лондон, где он решил со мною открыть типографию. Я ответил полным согласием, но указал, что у меня нет денег на поездку. Тогда в следующем письме он мне предложил жениться (у меня в Гомеле была невеста), взять приданое и приехать с молодой женой в Лондон. Это было очень характерно для Моисея. Сам человек безусловной революционной этики и пуританин в полном смысле слова, он допускал компромиссы, если это необходимо было для дела.

Я с этой целью уехал из Варшавы в Гомель, но судьбе неугодно было осуществить мою поездку в Лондон. Вернее, это не было желательно уже ныне покойному отцу, который перехватил все письма Моисея, благодаря чему я только встретился с ним спустя полтора года в Киеве, посл-{21} провала Татарова, с которым я организовал киевскую типое графию{22} «Рабочего Знамени», где был отпечатан третий и последний номер этой газеты.

В том же 1901 г. суждено было мне и Моисею крепко засесть.

[171]

Он был арестован на станции Ворожба Киевско-Харьковской ж. д., опознанный шпионом. Я был арестован в Харькове на улице, в конке, прослеженный на свидании с южно-рабоченцем Харченко.

Обоим нам суждено было попасть в Петропавловскую крепость и обоим нам не суждено было иметь там никакого сообщения. Условия этого царского застенка в то время, в этом отношении были очень суровы. Во втором этаже Трубецкого бастиона, где было до пятидесяти казематов, десять-тринадцать узников были рассажены через два — три каземата; надзор за узниками был крайне строгий и невыносимый.

Мы оба попали в Сибирь, но в то время, когда я попал в ближние волости Ачинского уезда, Енисейской губ., откуда через два месяца бежал за границу, Моисей совершал тяжелый путь в Средне-Колымск.

В Лондоне я встретился с его лондонскими друзьями и его фиктивной женой Ф. История этого брака такова: обманутая кем-то и покинутая, Ф. очутилась в невыносимом положении беременной женщины. Оказывается, что в Англии мещанские предрассудки были также сильны и пошлы, как и в отсталой и темной царской России. Моисей, благородства и сочувствия ради, своим фиктивным браком прикрыл «позор» этой девушки-англичанки и получил в ее лице преданнейшего друга на всю жизнь, собиравшегося поехать к нему в далекую ссылку.

Еще несколько слов о семье Чертковых, очень дружественно относившихся к Моисею, несмотря на огромную разницу убеждений. Благодаря Чертковым, он посетил Льва Толстого в его квартире, в Москве, в Хамовниках. Он мне потом рассказывал о беседе с Толстым, об отзывах Толстого о «Капитале» Маркса[98]. Когда Моисей был в Бутырках в Москве, он переписывался с покойным Львом Николаевичем и кажется последний был у него на свидании перед отправкой в Сибирь.

________

О жизни Моисея в Сибири, об его участии в знаменитой Якутской Романовской истории я ничего не знаю.

[172]

Впоследствии, встретившись в Петербурге в 1906 г. во время первой Госуд. Думы, Моисей мне рассказывал о своей революционной деятельности в Чите (Читинская республика) совместно с Курпатовским и Костюшко, казненным генералом Ренненкампфом. Сам же Моисей каким-то чудом избежал этой участи многих тогда видных революционеров, скрывшись чуть ли не из-под плахи.

В этом отношении ему везло.

В Питере наша старая рабоче-знаменская семья не надолго зажила дружной коммуной: Моисей, Раиса, Соломон, Рувими и я. Но, повторяю, не надолго. Судьба разбросала нас, как щепки разбитого после бури судна.

Рувим уехал в Баку, Соломон — в Америку, в Питере остались Раиса, Моисей и я, расбросанные в разных концах города. Коммуна распалась.

Темные тучи реакции грозно надвинулись на революционную Россию. Роспуск I Думы, диктатура Столыпина, взрыв на Аптекарском... В Питере сгустилась атмосфера. Мы с Моисеем одни из всех наших бывших товарищей были среди большевиков. Моисей был серьезно занят организацией боевых дружин и целыми днями пропадал в удельнинском лесу, где происходило обучение стрельбе. Я прятал ему оружие. В это время я занялся тоже военной работой: я вел пропагандистский кружок на Петербургской стороне среди крепостных саперов, тех самых, которые были моими телохранителями в Петропавловском узилище: Но я вскоре был арестован. Просидев 2 месяца в Крестах, я был выпущен до суда под залог. Спустя некоторое время ко мне на Петербургскую сторону на квартиру моих друзей пришла Раиса, и передала письмо от Моисея, который меня вызывал в Териоки. Я к нему немедленно поехал и застал его, совсем больного, в одной из гостинниц Териок. Там же был и видный эс-эр Левит, большой приятель Моисея, которого я встречал раньше за границей в Женеве. Мы весь день провели в беседе. Ни я, ни он не касались политических тем. Его больше всего интересовало, как сложится моя дальнейшая жизнь. Много говорили о Раисе. Стало вечереть, мы сидели у горячего камина и мне не хотелось его покидать. Он кашлял с надрывом и что-то роковое чувствовалось в его кашле.

[173]

На следующей день он с Левитом уезжал в Ганге для посадки на пароход. Я начал с ним прощаться... Страшно тяжело было это прощание, я инстинктивно чувствовал, что больше его не увижу.

Мы расстались... .

Покуда я жил в Питере, я получал вести от него через Раису, которой он писал. Покинув Питер, я окончательно потерял связь с Моисеем.

_________

В 1914 г. я узнал от знакомой семьи 3., что Моисей умер от жестокой горловой чахотки и похоронен в Лозанне, в Швейцарии.

________

Что было бы, если бы Моисей жил в настоящее революционное время? Этот вопрос интересовал меня и ближайших его товарищей. Я думаю, что он был бы правоверным большевиком, несмотря на то, что в нем сидел дух противоречия, а часто и отрицания. Он часто увлекался модными течениями; так, одно время в Сибири, он сильно увлекся учением анархиста Махайского и еще в 1906 г., будучи в Питере, сильно бредил Махайским. Но это ему, однако, не помешало стать в ряды большевиков, Трудно было бы сказать, что было бы сейчас с этим крупным революционером, так преждевременно погибшим, но во всяком случае память о нем должна быть священна и не только для поколения его эпохи, но и для последующих поколений молодых революционеров.

Мои воспоминания являются не полными и, повторяю, совершенно пропускают период его жизни и работы в Сибири, в ссылке и в Романовской истории. Дело товарищей, знавших Моисея по этим периодам, пополнить эти недочеты.

5 февраля 1923 г. Д. Гершанович.

Моя признательность.

25 лет тому назад, одновременное подготовкой I съезда Российской С.-Д. Р. П. и независимо от него, группой питерских социал-демократов, связанной с такими же группами в Киеве я Белостоке, создавалась русская С.-Д.Р.П. Вдохно-

[174]

вителем и инициатором в деле создания этой партии был рабочий-ювелир Михаил Лурье, связанный с большинством питерской группы по Харькову. Как выяснилось впоследствии, он один знал о подготовке первого съезда, но несогласный в основном с группой, организовавшей этот съезд, он скрыл это обстоятельство от товарищей и решил создать свою самостоятельную партию под именем русской С.-Д.Р.П. более известной последующим поколениям под названием «Рабочее Знамя», как назывался издаваемый этой партией орган. Питерская группа в момент появления манифеста Российской партии, который буквально совпал с ее собственным заявлением о своем существовании, была этим обстоятельством очень сконфужена. Теоретический ее основоположник, А. Лурье, с великим смущением говорил мне об этом казусе и о том, что, пожалуй, не стоило создавать сразу две партии, когда и для одной было не слишком много сил. Но энергичный и наиболѣе напористый Михаил Лурье успокоил ого встревоженную совесть. А это очень нужно было. Для А. Лурье вопросы совести имели первейшее значение, между тем новой партии он необходим был, как лучший ее теоретик и литератор. Что отличало эту организацию от других социал-демократических групп, примкнувших к российской партии? В то время, как в последних во главу угла ставилась экономическая борьба рабочих, в первой — главное значение придавалось борьбе политической. Это был первый протест против так называемого экономизма, который, только после возвращения первой группы питерского союза с Лениным и Мартовым во главе, нашел свое реальное и действенное выражение в организации группы «Искра». Название этой партии русской, а не российской, было не случайно. Главный ее организатор, все тот же Михаил Лурье, был тесно связан с П. П. С. и развивал ту идею, что российская партия может быть образована только впоследствии, путем слияния национальных социал-демократических партий и ей должна предшествовать организация национальной русской партии. Этот пункт больше всего интересовал его и брата его Моисея Лурье. Все остальные к нему относились совершенно равнодушно. Мы, более молодые последователи этой организации, жаждали больше политики и мало обращали внимания на национальный во-

[175]

прос. Рабочие, примыкавшие к нам, тоже мало интересовались национальными особенностями нашей программы, а потому возникновение этой партии одновременно и вне всякой связи с российской партией — свидетельство крайнеорганизационной слабости работавших тогда социал-демократических групп, — ценно именно тем, что группировало, готовило социал-демократов, политических борцов. В первой группе была смесь идеалистических настроений и революционной  социал-демократической политики. Последователи ее освободились от идеалистического налета, но сохранили, социал-демократическую революционность. Этой группе, в которой я, хоть и на маленьких ролях исполнителя, работал с самого ее возникновения, в то время, когда только складывалось мое мировоззрение, я обязан тем, что в том великом споре, который делил социал-демократов раньше на искровцев и рабочедельцев, а потом на большевиков и меньшевиков, был всегда на стороне искровцев в первом споре, и большевиков во втором.

А. Сольц.

III. МАТЕРИАЛЫ И ДОКУМЕНТЫ.

Августъ 1897 года.

Рабочая газета № 1[99].

Рабочие всех стран соединяйтесь!

СОДЕРЖАНИЕ: Значенiе рабочей газеты для русскаго рабочаго движенiя. — По Pocciи. (Петербургъ, апрѣль 1897 г. — Харьковъ, февраль 1897 г. — Кiевъ, май 1897 г. — Рига, апрѣль 1897 г. — Изъ жизни еврейскихъ рабочихъ. — Изъ царства Польскаго). — Безпорядки въ Петербургѣ и Кiевѣ. — Государственное управленiе въ Россiи и заграницей. — Изъ заграничной жизни. — (Выборы въ Австрiйскiй рейхсратъ. — Крестьянстве съезды въ Венгрiи). — Русскiй капитализмъ и рабочее движенiе въ Россiи.

[177]

Значенiе Рабочей газеты для русскаго рабочаго движенiя.

Русское рабочее движенiе доказало уже всему мipy, что оно не только существуетъ, по и имѣетъ уже теперь значительную силу. Кто можетъ усомниться въ этомъ послъ iоньской и январской стачекъ Петербургскихъ рабочихъ, стачекъ во время которыхъ рабочiе показали ясное сознанiе своихъ классовыхъ интересовъ, такую стойкость въ борьбѣ за свое правое дѣло? Но, можетъ-быть, эти двѣ стачки являются чѣм нибудь особеннымъ, исключительным, можетъ быть, только въ Петербургѣ рабочiе развились до того, чтобы понять, какъ имъ нужно бороться со своими естественными врагами, со своими эксплуататорами? Нѣтъ, это не такъ: во всей Россiи, гдѣ только стучатъ машины, свистятъ фабричные свистки, рабочiе начинаютъ просыпаться и вступать въ борьбу жестокую и непримиримую съ высасывающими у нихъ кровь капиталистами. Да и не только на фабрикахъ происходить эта борьба: она ведется также непримиримо и въ мелкихъ ремесленныхъ мастерскихъ, вездѣ, гдѣ только работе поняли все громадное различiе своихъ, интересовъ и интересовъ своихъ хозяевъ. Краткое обозрѣнiе тѣхъ стачекъ, которыя происходили за послѣднiе 2 года, ясно покажетъ намъ всю справедливость сказаннаго выше. Гдѣ только не вспыхивали онѣ! Начнемъ съ 1895 года. Вотъ стачка на «Большой Ярославской мануфактурѣ», тянувшаяся съ 17 апреля по 4-е мая, гдѣ пролилась кровь рабочихъ, пострадавшихъ за свое правое дѣло (кровь эта падаетъ вѣчнымъ позоромъ на все русское правительство, начиная съ царя Николая, благодарившаго войска за стрельбу въ безоружную бегущую толпу рабочихъ. Было убито 9 человѣкъ, въ томъ числѣ д ѣ в о ч к а трехъ лѣтъ,

[177]

ранено 7 человѣкъ). Стачка была вызвана штрафами и постояннымъ пониженiемъ расцѣнокъ. Участвовали въ стачкѣ до 2.000 человѣкъ. Кровопролитiе и насилiя были еще въ Тейковѣ и въ Иваново-Вознесенскѣ Владимирской губернiи (осенью 1895 года). И въ одномъ, и въ другомъ мѣстѣ рабочie были доведены до отчаянiя безсовестной эксплуатацией: незаконными штрафами, произвольными расцѣнками и т. д.

Въ Тейковѣ paбочie убили директора фабрики, который сталъ стрѣлять въ стачечниковъ, требовавшихъ хоть немного больше справедливости въ отношенiяхъ къ себѣ. Въ Тейковѣ въ волненiяхъ принимало участiае тысячи три рабочихъ, въ Иваново-Вознесенскѣ — тысячи двѣ. Еще въ двухъ мѣстахъ въ провинцiи понадобились войска, чтобы принудить рабочихъ подчиниться угнетенiямъ фабрикантовъ: На Мазуринской бумагопрядильнѣ (около станщи Кусково, близъ Москвы), гдѣ в стачкѣ принимало участiе 2.000 чел., требовавшихъ прибавки къ своему ничтожному вознагражденiю, и на ткацкой фабрикѣ Прохорова въ Москвѣ. Среди массы остальныхъ стачекъ (въ. Орлѣ, въ Самарѣ, въ Вильнѣ, лѣтомъ въ Иваново-Вознесенскѣ, въ Москвѣ — въ чайномъ складѣ К. и С. Поповыхъ и въ желѣзно-дорожномъ депо на Московско-Курскомъ вокзалѣ) обращаетъ на себя особенное внимаше стачка въ г. Бѣлостокѣ, гдѣ 26 тысячъ рабочихъ всѣхъ городскихъ фабрикъ въ августѣ 1895 г. отказались работать, такъ какъ фабриканты и всякое начальство хотѣли ввести разсчетныя книжки, прямо заводившiя новую барщину для рабочихъ. Стачка тянулась двѣ недѣли; стачечниковъ сломилъ только «царь-голодъ». Мы еще ничего не говорили о Петербургѣ, а въ Петербургѣ между тѣмъ, именно въ концѣ 1895 года начался тотъ ужасающiй правительство и фабрикантовъ рядъ стачекъ, который тянется непрерывной цѣпью черезъ весь 1896 г. и переходить въ 1897-й, рядъ, освѣщаемый безпримѣрной дѣятельностью «Союза борьбы за освобожденiе рабочаго класса». Иетер-бургшае рабочie съ, своимъ славнымъ «Союзомъ» соста-вляютъ могучй передовой отрядъ русской рабочей армш. Ихъ геройская борьба, сопровождаемая массами жертвъ,— примѣръ для рабочихъ всей остальной Россiи...

Въ Петербургѣ въ ноябрѣ и декабрѣ 1895 г. были стачки: на суконной фабрикѣ Торнтона, на табачной фа-

[178]

брикѣ Лаферма, въ «Товариществе механическаго производства обуви» и на ткацкой фабрикѣ Лебедева. Вотъ въ сколькихъ местахъ, въ самыхъ различныхъ углахъ Pocciи, были проявленiя борьбы русскихъ рабочихъ противъ гнета капита листовъ и правительства. Нужно прибавить, что, наверное, было много такихъ доказательствъ пробужденiя русскихъ рабочихъ и решимости ихъ бороться съ своими притеснителями за лучшую жизнь, но мы просто не знаемъ этого: вѣдь писать въ газетахъ объ этомъ не позволяютъ.

Перейдемъ теперь къ 1896 г. Всякiй изъ нашихъ читателей сейчасъ, вѣроятно, подумалъ при этихъ словахъ о Петербургской стачке, бывшей летомъ 1896 г. Да это вполне понятно; кому не известна эта славная попытка 30-ти тысячъ Петербургскихъ рабочихъ отстоять свои права на человеческое существованiе.

Лето 1896 года навсегда останется въ памяти русскихъ рабочихъ. Этой громадной стачке предшествовали въ Петербурге волненiя на многихъ фабрикахъ: на Путиловскомъ заводе, на бумагопрядильнѣ Кенига, на бумагопрядильнѣ Воронина среди рабочихъ «Новаго Адмиралтейства» и казеннаго Александровскаго чугунпаго завода. Что касается провинцiи, то и въ 1896 году волненiя рабочихъ были въ очень многихъ местахъ: въ Москве (въ июне, августе и ноябре, при чѣмъ въ очень многихъ местахъ съ болышимъ успехомъ[100], въ Нижнемъ-Новгороде, въ Вильне, Кiеве, Одессе, Костроме (стачка 350 ткачей на фабрикѣ бр. Зотовыхъ), Белостоке, Ковнѣ, Вильковишкахъ (здесь рабочie добились путемъ стачки уменьшнiя рабочаго дня на 1 часъ); въ Ковровскомъ уезде Владимирской губ. на фабрикѣ Ник. Дербелева рабочie достигли такимъ же путемъ (стачкой 500 чел.) введения 9-ти часоваго рабочаго дня. Если мы обратимся къ началу 1897 года, то и здесь на первомъ месте нужно будетъ поставить Петербургъ съ его январской стачкой 15 тысячъ рабочихъ

[179]

разныхъ фабрикъ и заводовъ, стачкой, которая победила и заставила уступить не только фабрикантовъ, но и правительство: вѣдь именно вслѣдствiе этой стачки петербургскiе ткачи и прядильщики съ 16 апреля работаютъ съ 6-ти час. утра до 7-ми час. вечера съ полутора часами на обѣдъ, что последовало по распоряжетю самого министра финансовъ, который раньше такъ непримиримо сопротивлялся даже «законнымъ требованiмъ рабочихъ» (см. книж. «Какъ министръ заботится о рабочихъ»); потому же самому и рабочiе механическихъ заводовъ въ Петербурге работаютъ теперь только 11 час., а в железнодорожныхъ мастерскихъ по субботамъ прекращаютъ работу на 2 часа раньше обыкновеннаго. Кроме большой Петербургской стачки были еще стачки въ Петербурге же на шелко-ткацкой фабрикѣ Гольдарбейтера, гдѣ рабочie добились сокращенiя рабочаго дня (съ 12-ти до 11-ти час.), въ Москве (между прочимъ, на механическомъ заводе Доброва и Набголъца, гдѣ тоже было достигнуто стачкой сокращенiе рабочаго дня на 1 часъ), въ Серпухове (на фабрикѣ Коншина, гдѣ была произведена масса самыхъ возмутительныхъ насилiй по отношенiю къ рабочимъ).

Уже изъ одного этого краткаго и неполнаго перечисленiя стачекъ и волнещй рабочихъ въ два последнихъ года ясно до очевидности, какъ широко и могуче развивается русское рабочее движенiе, какъ все больше и больше просыпается у русскихъ рабочихъ классовое самосознанie, поддерживающее рабочихъ въ ихъ борьбе съ своими угнетателями, капиталистами и правительствомъ, которое постоянно становится на сторону капиталистовъ. Вместе съ стачками о пробужденiи сознательности рабочихъ въ Россiи свидетельствуетъ еще одно явленiе — это неудержимое стремленiе рабочихъ къ знанiю. Среди рабочихъ все чаще и чаще встречаются люди, которые урываютъ каждую свободную минуту, чтобы почитать хорошую книгу, составляютъ библиотеки и для себя и для сроихъ товарищей, переполняютъ воскресныя школы и техничесiе курсы, не досыпаютъ и не доедают, чтобы только утолить свой умственный голодъ. Нелегко достается русскому рабочему знанiе; ведь у него почти нѣтъ времени для отдыха, потому что все его время стремится забрать ненасытный капиталистъ, нѣтъ и лишней копейки, которую онъ могъ бы

[180]

истратить на покупку интересной и важной для него книги. И тѣмъ не менѣе русскiй рабочiй упорно и неутомимо работаетъ надъ своимъ умственнымъ развиыемъ, надъ раскрытiемъ своихъ глазъ на мiръ Божiй.

Что же хочетъ знать русскiй рабочiй, что для него наиболѣе важно и интересно? Конечно, ему интересно все, что делается вокругъ него, но важнее и нужнее всего — знать все, касающееся рабочаго класса. И рабочiй не можетъ не стремиться къ такому знанiю, потому что все кругомъ, всякая мелочь жизни рабочихъ наталкиваетъ его на вопросы, почему такъ дурно живется рабочимъ и такъ хорошо, ихъ хозяевамъ? Везде ли это такъ, и если въ другихъ странахъ рабочимъ живется лучше, то почему? Будетъ ли когда-нибудь время, когда рабочie будутъ вести вполне человеческую жизнь, будутъ имѣть время на отдыхъ, самообразованiе, развлеченiя? Такой рабочй, который стремится ответить себѣ на эти вопросы, скоро убедится, что другой дороги для улучшенiя жизни рабочих нѣтъ, кромѣ единодушной, упорной и стойкой борьбы соединившихся между собою рабочихъ противъ всѣхъ, кто ихъ угнетаетъ и давить. Вотъ такъ рабочiй, ищущiй знанiя, приходить къ тому же, на что другихъ рабочихъ толкаетъ сама жизнь, т.-е. къ борьбе за свои интересы. Разница только въ томъ, что для него, для такого сознательнаго рабочаго, вполне ясно, какъ нужно бороться, потому что онъ знаетъ, какъ въ другихъ странахъ победно боролись и борются наши товарищи, да и о борьбе русскихъ рабочихъ онъ знаетъ больше другихъ. Чемъ больше будетъ такихъ сознательныхъ рабочихъ, тѣмь успешнее будетъ борьба рабочихъ, тѣмъ скорее придетъ ихъ победа. Мы уже видели, какъ pyccкie paбoчie начинаютъ бороться даже въ глухихъ уголкахъ Россiи за свои права, мы видѣли, какъ широко разрастается русское рабочее движенie. Но вездѣ ли рабочie одинаково сознаютъ всю важность своей борьбы? Знаютъ ли они о сотняхъ тысячъ русскихъ рабочихъ, интересы которыхъ одинаковы съ ихъ интересами и которые, можетъ бьпь, в ту же минуту тоже борются за свои права? Знаютъ ли, на-конецъ, о миллшнахъ заграничныхъ товарищей, которые готовы протянуть руку своимъ русскимъ братьямъ? Къ несчастью, теперь такихъ вполне сознательныхъ рабочихъ немного, просто потому, что имъ негде найти ответы на эти вопросы.

[181]

У насъ въ Россiи правительство стоить на стороне фабрикантовъ и помещиковъ противъ рабочихъ (это уже видно изъ того, какъ оно усмиряетъ войсками стачки рабочихъ) и потому старается, чтобы рабочie подольше оставались въ темноте и не понимали, какъ имъ добиться лучшей жизни. Поэтому правительство запрещаетъ все те книжки, въ которыхъ разсказывается о положенiи рабочихъ и о необходимости имъ соединиться для дружной борьбы съ хозяевами. Поэтому такiя книжки не продаются открыто и достать ихъ довольно трудно, а между тѣмъ именно въ нихъ рабочie могутъ найти наиболѣе нужныя для нихъ знанiя, знанiя, научающая сознательно бороться за свои интересы. Вотъ для того, чтобы сообщать рабочимъ такое знанiе, мы и на-чинаемъ издавать рабочую газету для всѣхъ русскихъ рабочихъ, гдѣ бы они не жили. Мы думаемъ, что наша газета нужна теперь не только потому, что она будетъ разъяснять все вопросы, касающiеся рабочаго движенiя у насъ и заграницей, но и потому, что она будетъ о б ъ е д и н я т ь русскихъ рабочихъ. Русское рабочее движенiе теперь такъ выросло, что нужно подумать о постоянномъ общенiи русскихъ рабочихъ между собою, о взаимной поддержке ихъ въ борьбѣ, объ ихъ тесномъ братскомъ союзѣ. Вѣдь только соединившись въ одинъ могучiй союзъ, въ одну могучую, рабочую парию, pyccкie paбoчie победятъ фабрикантовъ и правительство. Эта рабочая пария представить такую силу, бороться съ которой никто не будетъ въ состоянiи, сопротивляться которой никто не посмѣетъ. Вотъ наша рабочая газета и будетъ содействовать такому великому дѣлу. Изъ нея русскiе рабочie вездѣ, даже въ самыхъ глухихъ уголкахъ Россiи, будутъ знать о жизни и борьбе своихъ товарищей, будутъ имѣть возможность поддерживать ихъ въ трудную минуту, могутъ сговориться о какой-нибудь общей стачке или другомъ средстве борьбы съ общимъ врагомъ. Если теперь, уже русскiе рабочie борются иной разъ очень успешно со своими могущественными врагами, теперь, когда они дѣйствуютъ разрозненно, и вступаютъ въ борьбу не вполне подготовленными, то какихъ препятствiй не преодолеютъ они, дружно соединившись и вооружившись тѣмъ знанiемъ, къ которому они такъ горячо стремятся? Наша газета постарается помочь тому, чтобы это счастливое время поскорее наступило.

[182]

Она постарается разъяснить, рабочимъ ихъ собственное положенiе, указать, что нужно сделать, чтобы измѣнить его, будетъ сообщать постоянно свѣдѣнiя о рабочемъ движенiи въ Россiи и заграницей, и всѣмъ этими будетъ соединять всѣхъ русскихъ рабочихъ для дружной, единодушной общей борьбы съ общими врагами. Всего этого, конечно, рабочie не найдутъ въ обыкновенныхъ газетахъ, потому что тамъ запрещено писать о несчастномъ положенщ рабочихъ и о способахъ, какъ это положенiе измѣнить. Вотъ почему рабочимъ необходима своя рабочая газета, которая бы говорила всю правду о положенiи рабочихъ, звала бы ихъ на борьбу и учила бороться. Наша «Рабочая Газета» и будетъ это дѣлать и тѣмъ съ своей стороны помогать великому дѣлу освобожденiя рабочаго класса.

Да здравствуетъ рабочее дѣло!

Да здравствуетъ освобожденie рабочаго класса!

По России.

П е т е р б у p г ъ. Апрѣль, 1897 года. Вѣроятно, очень многими читателями «Рабочей Газеты» известно о январской стачкѣ 15.000 петербургскихъ ткачей и прядильщиковъ. Они добивались, чтобы работать отъ 6-ти час. утра до 6-ти час. вечера съ полутора часами на обѣдъ, чтобы повысили расценки, чтобы по субботами кончали работу въ 2 часа, словомъ, добивались того же, что хотѣли завоевать у фабрикантовъ и правительства во время славной стачки лѣтомъ прошлаго года. Правительство такъ испугалось стачки, что въ самомъ ея началѣ, выставило вездѣ на фабрикахъ объявления такого содержанiя: съ 16-го апрѣля на всѣхъ ткацкихъ фабрикахъ будутъ работать только съ 6-ти ч. утра.до 7-ми час. вечера съ полутора час. на обѣдъ. Конечно, это было еще не то, чего хотѣли рабочie, такъ какъ все-таки рабочiй день для нихъ будетъ 11 съ половиною час. (не считая времени на обѣдъ), а не 10 с пол. час., какъ они требовали, однако же и такую уступку правительства и фабрнкантовъ можно смѣло назвать победой рабочихъ. Эти завоеванные свободные полтора-два часа дадутъ имъ возмож-

[183]

ность подумать о новой борьбѣ, придадутъ имъ бодрости и новыхъ силъ… Послѣ изданiя этого объявленiя стачка все-таки продолжалась, стачечники требовали, чтобъ сокращение рабочаго дня было введено сейчасъ же, а не съ 16 апреля, и при том, чтобы работать только съ 6-ти до 6-ти. На нѣкоторыхъ фабрикахъ рабочимъ сдѣлали неболыше уступки, повысили расценки (на старо-сампсонiевской мануфактурѣ и на фабрикѣ Гука), объявили, что работать отъ 6 до 7 будутъ не съ 16 апреля, а съ 1 апреля, а по субботамъ работа будетъ кончаться в 1 часъ дня (на фабрикѣ Паля). Почему же стачечвикамъ не удалось заставить правительство и фабрикантовъ окончательно покориться ихъ требован1ямъ? Дѣло въ томъ, что у нихъ не было достаточно денегъ, чтобы можно было здѣсь, въ Петербургѣ, зимой, въ январские морозы долго прожить безъ работы, а затѣмъ, и это самое главное, они не могли сговориться между собой: вѣдь всякiя собранiя рабочихъ у насъ въ Россiи запрещены.

Мы, петербургсие рабочie, еще разъ убедились, какъ для успеха борьбы нужно поступать: нужно держаться дружно и единодушно, нужно имѣть побольше кассъ на случай стачки и главное нужно добиться, чтобы правительство дало рабочимъ право собранiй{23}, на которыхъ они могли бы сговориться относительно своихъ интересовъ.

Съ 16 апреля на всѣхъ ткацкихъ и бумагопрядильныхъ фабрикахъ в Петербургѣ; дѣйствительно работаютъ отъ 6 до 7 часовъ, фабриканты повысили расценки, чтобы предупредить волненiя рабочихъ, заработокъ которыхъ долженъ былъ уменьшиться отъ сокращения рабочаго дня. Но они повысили расценки не на столько, чтобы плата осталась прежняя (повышение равняется всего 7 проц., а чтобы плата осталась прежняя, нужно расценки повысить на 10-15 процент.). Новыя стачки, конечно, не заставятъ себя ожидать, потому что петербургсые ткачи и прядильщики ни за что не помирятся с уменьшенiем своего и безъ того жалкаго заработка.

На Новой Бумагопрядильнѣ была ужъ стачка, во время которой надъ рабочими совершались ужасныя, возмутительныя насилия: на мирныхъ, безоружныхъ людей была выпущена орда царскихъ башибузуковъ, которые ихъ били нагайками, и кулаками, не разбирая ни пола, ни возраста, а въ заключенiе все 3.000 раб. были высланы изъ Петербурга.

[184]

Въ послѣднее время было очень много арестов среди рабочихъ и среди интеллигентовъ, сочувствующихъ рабочимъ. Правительство всѣми силами старается, чтобы paбoчie покорно, какъ какiе-нибудь бараны или телята, подчинились фабрикантамъ и давали сдирать съ себя по три шкуры. Но оно не испугаетъ рабочихъ, никогда они не превратятся въ безсловесныхъ животныхъ и сумеютъ принудить своихъ враговъ признать ихъ людьми и дать имъ человѣческiя права. Во время нашей борьбы съ капиталистами мы, петербургскiе рабочie, очень хорошо поняли, каково наше правительство и каковы наши порядки. Если у кого-нибудь изъ насъ еще были надежды, что за насъ заступятся царь или его чиновники, то эти надежды теперь исчезли безвозвратно. Мы теперь знаемъ, что помочь намъ — можемъ мы только сами. Для этого намъ нужно, прежде всего, добиться перемены теперешнихъ русскихъ порядковъ на такie, какъ за границей. Намъ нужно, чтобы нами правили не самодержавный царь и его самодержавные чиновники, которые служатъ нашим эксплуататорамъ, а выборные отъ всего русскаго народа, въ томъ числѣ и отъ насъ, рабочихъ. Намъ нужно право устраивать, какiе мы только захотимъ общества и союзы, собирать сходки, чтобы говорить о своихъ дѣлахъ, организовывать стачки, издавать безъ всякихъ запрещенiй наши рабочiя газеты, въ которыхъ можно было бы говорить всю правду о нашемъ положении. Однимъ словомъ, намъ нужна политическая свобода{24}.

Заграничные рабочiе потому и могутъ съ такимъ успѣхомъ бороться за свое освобожденiе и идти все ближе къ своей последней цѣли — устройству такого общества, гдѣ не будетъ ни бѣдныхъ, ни богатыхъ, ни фабрикантовъ, ни рабочих, — что у нихъ есть политическая свобода! Если мы не добьемся политической свободы, то еще долго правительство и фабриканты будутъ дѣлать съ нами все, что захотятъ. Вотъ почему теперь нашъ петербургский союзъ борьбы за освобожденiе рабочаго класса постоянно говорить о необходимости требовать отъ правительства политическихъ правь. Говорить «Союзъ» объ этомъ и въ тѣхъ двухъ листкахъ, которые онъ выпустилъ передъ первымъ мая (19-мъ апреля) этого года. Въ одномъ изъ нихъ (рѣчь товарища на всемiрный рабочiй праздникъ 1-ое мая), «Союзъ» указываете на громадные

[185]

успехи русскаго рабочаго движенiя и заявляетъ, что перваго мая «первое требование рабочих — политическая свобода». «Paбoчie, а вмѣстѣ съ ними и весь народъ должны получить право участiя въ законодательстве и управлении государствомъ, право свободно собираться, устраивать союзы и стачки, свободно обсуждать свои дѣла и имѣть свободныя книги и газеты (свобода печати)». Конечно, сразу нельзя добиться политической свободы, но каждый годъ 1-го мая рабочie должны непременно (говорится в листке), заявлять требование политическихъ правь и, конечно, правительство принуждено будетъ уступить, опасаясь народнаго взрыва. Рядомъ съ требоватемъ политической свободы, листокъ ставить требованiе 8-ми часового рабочаго дня; нечего конечно говорить какое громадное значенiе имѣетъ это требование, объединяющее рабочихъ всего мipa.

Второй листокъ «Союза» (подъ названиiемъ «Всемiрный рабочiй праздникъ 1-го мая»), точно так же говорить о необходимости для рабочихъ прежде всего добиваться политической свободы, которая только и дастъ возможность русскому рабочему классу успешно стремиться къ полному своему освобождение рядомъ съ рабочими другихъ странъ. Оканчивается листокъ такими словами: «Поклянемся товарищи, въ этотъ великiй и торжественный день, что мы и впредь будемъ вести ту же упорную борьбу за лучшее будущее, не пугаясь преследованiй, не смущаясь пораженiями, и не соблазняясь грошевыми уступками; будемъ передавать этотъ заветъ единенiя и борьбы до тѣхъ поръ, пока вмѣстѣ съ рабочими всего мipa не изменимъ теперешняго несправедливаго порядка на такой, при которомъ не будетъ больше ни капиталистовъ, ни рабочихъ, ни богатыхъ, ни бедныхъ. И мы будемъ бороться руку объ руку съ рабочими всего мipa, а наше великое дѣло — освобожденie рабочаго класса. Мы будемъ бороться, не боясь никакихъ жертвъ, и мыпобедимъ».

______

Х а р ь к о в ъ. Февраль 1907[101] года. Самымъ важнымъ событiемъ у насъ за последнiй годъ является стачка на мельнично-машинно-строительномъ заводе Бельгийскаго общества. Заводь этотъ недавно выстроенъ и на немъ былъ введенъ рабочiй день отъ 6 часовъ утра до 6-ти часовъ вечера съ перерывами въ полтора часа. Черезъ полгода,

[186]

однако, управленiю (администрацiи) завода показалось черезчуръ уже тяжелымъ платить рабочему за 12 час. столько, сколько, на другихъ сосѣднихъ заводахъ платили за 13 и больше часовъ работы. И вотъ, въ начале ноября прошлаго года администрацiя (управленiе) объявила рабочимъ, что они должны работать отъ 6 часовъ утра до 7 часовъ вечера, т.-е. 13 час. вместо 12. Это постановленie до того возмутило рабочихъ, что они всѣ, числомъ 160, отказались продолжать работу. Тогда администращя, думая запугать лишенiемъ заработка, предложила всеми недовольным взять разcчетъ. Каково же было ея удивлете, когда у конторы собрались для разcчета все! Не теряя, однако, надежды, что самая расплата, можетъ быть остановитъ болѣе робких, встревоженная администрацiя приступила къ разcчету. Вероятно въ поведенiи рабочихъ видна была твердая решимость добиться своего, потому что послѣ разсчета какого-нибудь десятка рабочихъ, контора прюстановила дальнейшую выдачу денегъ и согласилась оставить работу на прежнихъ условiяхъ, а по первому требование рабочихъ приняла обратно только что разсчитанныхъ товарищей. Такими образомъ на этотъ разъ дѣло кончилось полной побѣдой рабочихъ благодаря тому, что рабочiе рѣшительно заявили свою волю и держались дружно.

До поры до времени администрация притихла, чтобы при удобномъ случай тѣмъ вѣрнее возобновить свою попытку. Такой случай скоро представился и 5 января настоящего, года администрацiя снова попыталась закабалить рабочихъ на одинъ лишний часъ. Время было выбрано удачно: Рождественскiе праздники только что кончились и, значить, вcѣ сбереженiя и средства, какия только могли быть у рабочихъ, были уже израсходованы. Воспользовавшись этимъ стесненнымъ положенiемъ, администрацiя предложила рабочими новыя книжки, в которыхъ рабочiй день обозначался от 6 час. до 7 часовъ вечера. Вечеромъ, передъ уходомъ рабочie получили книжки и ушли домой, а 7-го числа явились всѣ на заводъ во время, но къ работе не приступали. Вскорѣ явился и самъ хозяинъ и указалъ, что новый рабочiй день зведенъ не по его воле, а по предложение фабричного инспектора, котораго онъ не смѣетъ ослушаться. Тогда всѣ 160 человѣкъ направились по городу къ фабричному инспектору. Тотъ ихъ грубо принялъ и согласился говорить только съ выборными

[187]

(делегатами). Обиженные рабочie хотѣли было направиться къ высшимъ властямъ, но фабричный инспекторъ выслалъ къ нимъ своего помощника, который, обещанiемъ разобрать дѣло по справедливости, успокоилъ ихъ. Послѣ разбора дѣла (здѣсь всѣ рабочie увидѣли, что ихъ хозяинъ нахально лгалъ, сваливая вину на инспектора), помощникъ инспектора согласился, что они могутъ оставить работу, но только послѣ двухъ недель. Черезъ двѣ недели рабочie явились за разчетомъ. Тутъ уже ждала ихъ полицiя съ казаками и по указанно хозяина арестовала 4 рабочихъ: вѣдь у правительства всегда правъ хозяинъ, а виноваты рабочiе! Въ этотъ день все-таки три четверти всѣхъ рабочихъ получили разсчетъ, а на четвертый день явились и прочie.

Увидѣвъ, что всѣ усилiя его напрасны, управляющiй пошелъ на уступки, предложилъ уменьшить время на полчаса, прибавить къ платѣ отъ 10 до 20 копѣекъ и уничтожить некоторыѣ другия тяжелыя условiя. Рабочiе вернулись на заводъ, но четвертая часть ихъ вовсе не пришла, не желая имѣть дѣло съ такимъ управляющимъ. Конечно, будь у рабочихъ больше средствъ, они могли бы добиться своего, но и тѣ уступки, которыя долженъ былъ сделать управляющiй, не маловажны и объясняются только дружнымъ поведенiемъ рабочихъ во время стачки. Эта борьба указала рабочимъ, какъ важно выбрать удачное время: будь время иное, — рабочie могли бы продержаться дольше, и уступка администрацiи была бы полнее. Нѣтъ, однако, худа безъ добра. Теперь рабочiе только защищались; наученные же опытомъ, правда, горькимъ, рабочie дождавшись труднаго для хозяевъ времени, сами объявятъ имъ войну и навѣрное уже выиграютъ. Много помогала в минувшей борьба поддержка другихъ рабочихъ, которые несли съ готовностью помощь, какъ нравственную, такъ и матерiальную своимъ борющимся братьямъ. Да развѣ можетъ быть иначе?

Вѣдь только единенiе можетъ дать рабочимъ ту силу въ борьбѣ съ общимъ врагомъ, которая заставить его отступать передъ медленнымъ, но неудержимымъ движенiемъ рабочих впередъ.

______

Кieвъ. Май 1897 года. Послѣ новаго года у насъ, произошло немало событiй, показывающихъ, что и кiевскiе

[188]

рабочiе вступаютъ въ решительную борьбу со своими притѣснителями-хозяевами. Не проходитъ недѣли, чтобы рабочie то на одномъ заводѣ, то на другомъ не вступили въ защиту своихъ правъ и не потребовали уступокъ отъ капиталистовъ.

Въ февралѣ бросили было работу токаря на механическомъ заводе Греттера. Они были возмущены нахальствомъ своего мастера Казанека, прячущаго часть рабочаго заработка в свой карманъ или в карманъ своихъ любимцевъ. Узнавъ, что токарные станки остановились, Греттеръ поспѣшилъ прiѣхать в мастерскую. Токаря заявили, что они требуют выдачи удержанных в послѣднюю получку денегъ. Это требование Греттеръ обещалъ исполнить. Тогда токаря принялись за работу. Но нѣсколько дней спустя рабочимъ представился случай снова доказать, что они умѣютъ действовать дружно. Нисколько дней спустя послѣ описаннаго случая, мастеръ несправедливо разсчиталъ одного изъ рабочихъ. Все рабочie вмѣстѣ потребовали, чтобы онъ не былъ увольняемъ. Контора завода уступила рабочимъ, не желая раздражать ихъ

Приблизительно въ то же время портные, работающiе у Людмера, Ходорковскаго, Жердера и Глозмана сговорились работать на 3 часа въ сутки меньше. Раньше они кончали работу въ 12 час. ночи, а теперь работаютъ только до 9-ти час. Хотя плата у портныхъ не по-денная, а по-штучная, но они поняли, что полѣзнее отдохнуть тремя часами болѣе, почитать и поучиться, чѣмъ выбиваться изъ силъ изъ-за нѣсколькихъ копеекъ.

Имѣть немного свободнаго времени для отдыха и науки захотѣли также рабочiе изъ столярной мастерской Рожнецкаго. Хозяину вздумалось начинать работу въ 8 час. утра и кончать в 8 час. веч.; раньше же подмастерья работали у него съ 7 до 7. Прежнiе порядки были лучше: свободный часъ вечеромъ дороже для рабочаго, чѣмъ утромъ, когда нѣтъ охоты ни читать, ни побесѣдовать с толковыми людьми. Поэтому рабочie не обращали вниманiя на новое постановленiе хозяина и стали приходить по-прежнему въ 7 час. утра и уходить въ 7 час. вечера. Рожнецкiй, чтобы напугать ихъ и принудить къ послушанiю, заявилъ разсчетъ; рабочie, однако, и не думали уступать, а разошлись по другимъ мастерскимъ. Какъ ни хотѣлось хозяину пригласить ихъ къ себѣ назадъ, но было поздно: они рѣшили не имѣть дѣла

[189]

съ упрямымъ хозяиномъ, такъ грубо стѣснявшими ихъ свободу. Недавно сокращенiя рабочаго дня потребовали рабочie въ столярной мастерской Кимаера. Управляющш послѣ получасоваго разговора убѣдился, что рабочie твердо будутъ стоять за свое дѣло, а то, пожалуй, устроятъ стачку — и согласился уступить. Раньше у Кимаера работали отъ 6 час. утра до 7 час. веч., а теперь отъ 7 до 7.

На борьбу съ хозяевами у насъ поднялись не только рабочie, но и работницы. На табачной фабрикѣ братьевъ Когенъ завѣдывающш безсовѣстно обманывалъ папиросницъ при выдачѣ табаку, вслѣдствie чего работницамъ приходилось платить штрафы или покупать недостающiй табакъ на свои деньги. Онѣ решили пойти съ жалобой въ контору. Управляющiй, узнавъ объ ихъ намѣренiи, впалъ въ бешенство и грозилъ удалить нѣкоторыхъ работницъ изъ фабрики. Однако красть табакъ онъ пересталъ и въ концѣ концовъ такъ-таки и побоялся разсчитать смѣлыхъ работницъ, помѣшавшихъ ему продолжать грабежъ.

Еще большихъ уступокъ добились работницы на корсетной фабрикѣ Дютуа. Управляющему Динаэру однажды вздумалось держать работницъ часомъ больше, противъ обыкновеннаго. Многiя корсетницы, не желая утомлять себя лишней работой, ушли домой. За это Динаэръ наложилъ на каждую изъ нихъ штрафъ въ 15 копѣекъ. Нѣсколько дней спустя на фабрикѣ появились листки, въ которыхъ разъяснялось работницамъ, что онѣ не должны платить этого штрафа, такъ какъ онъ не допускается даже закономъ. Динаэръ, прочитавъ одинъ изъ листковъ, испугался, какъ бы работницы не потребовали фабричнаго инспектора. Фабричные инспектора не любятъ мѣшать фабрикантами въ обиранiи рабочихъ, пока рабочie молчатъ. На фабрикѣ Дютуа дѣлается множество беззаконiй, о которыхъ инспекторъ будто бы не знаетъ. Если бы его позвали работницы, то ему неловко было бы не исполнить ихъ законныхъ требованiй. Чтобы замять дѣло и задобрить работницъ, Динаэръ не только возвратилъ штрафныя деньги, но пересталъ делать вычеты за иголки, назначилъ нѣсколькими работницамъ награду (правда, всего въ 6 руб), и прежнюю грубость въ обращенiи заменил необыкновенной любезностью. Однако фабричный инспекторъ все-таки нагрянулъ, и это случилось вотъ какъ. Мѣсяцъ спустя послѣ пер-

[190]

ваго листка, на фабрикѣ Дютуа появился второй листокъ, призывавшiй работницъ добиваться новыхъ уступокъ, а именно: чтобы штрафы записывались в книжки, чтобы вычеты за испорченные корсеты производились правильно, чтобы мастерская убиралась не на счетъ работницъ и некоторыхъ другихъ. Вслѣдъ за появленiемъ этого листка на фабрикѣ, прибыль фабричный инспекторъ. Работницы повторили ему всѣ свои требованiя, и почти всѣ они были исполнены, а управляющiй получилъ выговор за неисполненiе фабричныхъ правилъ.

Большое оживленiе между рабочими вызываютъ листки, начавшiе появляться на фабрикахъ и заводахъ въ послѣднее время довольно часто. Листки распространялись на машиностроительномъ заводѣ Шиманскаго, въ пароходныхъ мастерскихъ, на механическомъ заводе Греттера, на фабрикѣ Кимаера, въ корсетной мастерской Дютуа, в желѣзнодорожныхъ мастерскихъ и въ нѣкоторыхъ другихъ мѣстахъ. Листки эти издаются «Каевскимъ Союзомъ борьбы за освобождеше рабочаго класса». Кроме листковъ, у насъ, въ Кiевѣ, съ декабря прошлаго года стала издаваться рабочая газета «Впередъ». До сихъ поръ вышло въ свѣтъ 2 номера. Жандармы и сыщики никакъ не могутъ помешать распространенiию листковъ и газеты: они сделали обыскъ у нѣсколькихъ рабочихъ, чтобы навести страхъ на болѣе робкихъ, но ничего не нашли — и ушли ни съ чѣмъ.

Самое важное событiе, которымъ мы можемъ поделиться съ рабочими другихъ городовъ — это празднованiе 1-го мая. 19 апреля на несколькихъ заводахъ у насъ появились листки, выясняющiе значенiе майскаго праздника. «Присоединимся же и мы,—говорилось въ концѣ листка, — «къ всемiрному рабочему празднику 1 мая; отпразднуемъ и мы, чѣмъ можемъ, этотъ великiй день. Пусть каждый изъ насъ забудетъ свои мелкiя частныя дела и проникнется мыслью, что онъ членъ великой рабочей семьи, борецъ за одно общее великое дѣло. Постараемся, чтобы как можно болѣе товарищей присоединилось къ этому дѣлу, постараемся увеличить наши силы и приблизить нашу побѣду. Пусть скорѣе наступитъ то счастливое время, когда въ день перваго мая мы открыто и смѣло выйдемъ на улицу, развернемъ рабочее знамя и громко воскликнемъ: да здравствуетъ первое мая — всемiрный праздникъ рабочихъ! Да здравствуетъ борьба за свободу и счастье!»

[191]

1 мая 532 желѣзнодорожных рабочихъ послѣ обѣда не вышли на работу, а остались дома или пошли за городъ. Собравшись небольшими компанiями, они бесѣдовали о рабочемъ дѣле, пѣли рабочiя песни, провозглашали тосты за свободу, равенство и братство до поздней ночи, Рабочiй праздникъ у насъ въ Kieвe явно празднуется впервые. Конечно, по почину желѣзнодорожныхъ рабочихъ съ следующаго года начнутъ его праздновать и paбoчie другихъ заводовъ.

______

Р и г а. Апрѣль 1897 годъ. Майскiй праздникъ прошелъ у насъ довольно оживленно. Хотя рабочее не бросали работы, но то, что случилось въ нашемъ городѣ 19 апреля вызвало много толковъ и среди рабочихъ, и среди жандармовъ, и среди фабрикантовъ. На заводахъ, по фабричнымъ дворамъ, на улицахъ и въ коридорахъ вблизи рабочихъ квартиръ было разбросано множество листковъ, объясняющихъ, что такое всемiрный рабочiй праздникъ и какъ его праздновать. Эти листки (прокламации) были расклеены на заборахъ и стѣнахъ заводовъ; ихъ находили и въ ящикахъ для писемъ. Фабриканты никакъ не ожидали появленiя прокламаций. Они были поражены, узнавъ, что на иных заводахъ их читали всѣ рабочie. На первыхъ порахъ они не знали какъ тутъ быть. Одинъ изъ нихъ — владѣлецъ механическаго завода Фельзперъ — обратился за советом к неизмѣннымъ друзьямъ всѣхъ фабрикантовъ — жандармамъ. На заводъ немедленно прибылъ жандармскiй офицеръ и прокуроръ суда; однако и они не знали, что дѣлать. Произвести у всѣхъ рабочихъ обыскъ — дѣло слишкомъ длинное и утомительное. Посадить всѣхъ въ тюрьму, такъ за что же? Стали бранить рабочихъ за то, что они читаютъ запрещенные листки, убѣждали отдать ихъ и, наконец, стали грозить тюрьмой, обѣщая помилованiе тѣмъ, кто отдастъ прокламацiю по доброй воле. Нашлось нѣсколько рабочихъ, повѣрившихъ этому запугиванiю и отдавшихъ свои листки жандармскому офицеру. После этого жандармы нѣсколько разъ вызывали ихъ на допросы, пытаясь узнать, откуда рабочie взяли листки, кто ихъ читалъ, кто принесъ, кто разбрасывалъ и тому подобное.

Узнать ничего не удалось. Эти допросы все-таки успѣли надоесть трусливымъ рабочимъ, между тѣмъ какъ ихъ това-

[192]

рищей, не отдавшихъ листковъ, такъ и оставили въ покоѣ. 19 апрѣля жандармскiй офицеръ и прокуроръ пробыли на заводѣ полдня, мѣшая своими рѣчами и разспросами работать. Такимъ образомъ, хотя сами рабочie не рѣшились оставить работу, но на дѣлѣ, благодаря жандармамъ, вышло такъ, что они не работали, а деньги за этотъ день все-таки получили.

На другомъ механическомъ заводѣ «Фениксъ» одна прокламащя была наклеена лакомъ на дверяхъ. Чтобы снять ее, пришлось унести ее вмѣстѣ съ дверью въ контору. Въ тотъ же день 19 апрѣля мастеровые завода «Фениксъ» такъ прибили рабочаго-сыщика, который вывелъ ихъ своей наглостью изъ терпѣнiя, что сыщикъ заболѣлъ и лишился возможности работать. Контора разсчитала его, какъ ни прiятно было капиталистамъ имѣть между рабочими сыщиковъ, мѣшающихъ имъ объединиться и сговориться, но они не захотѣли содержать его на свой счетъ, лишь только онъ сталъ неспособенъ къ труду. Послѣ этого происшествiя жандармское управленiе потребовало у мастера, чтобы онъ написалъ, какъ держатъ себя рабочie и кого изъ нихъ онъ считаетъ опаснымъ для хозяевъ и жандармовъ.

Очень радушно была принята майская прокламащя также рабочими Балтiйскаго Вагоннаго Завода. Въ концѣ апрѣля у насъ вспыхнула стачка на одной предмѣстной ткацкой фабрикѣ. Работу бросили вмѣстѣ всѣ рабочie — и мужчины и женщины. Они требуютъ повышенiя заработной платы. Чѣмъ кончится стачка — -еще не извѣстно.

Изъ жизни еврейскихъ рабочихъ.

Отъ редакцiи.

Въ Россiи живетъ около 5 миллiоновъ евреевъ. Большинству изъ нихъ живется очень тяжело. Русскiй народъ относится къ нимъ недружелюбно. По своему невѣжеству онъ думаетъ, что они виноваты въ его горькомъ житьѣ. Действительно, евреи иногда спаиваютъ народъ, обираютъ его непосильными процентами, обманываютъ, обвѣшиваютъ и обмѣриваютъ; но то же самое и гораздо чаще дѣлаютъ и pyccKie кулаки-мiроѣды. Простой человѣкъ мало разби-

[193]

рается в томъ, кто его губитъ. Онъ чувствуетъ, что ему живется скверно, тяжело, что силъ у него нѣтъ терпеть и онъ ищетъ, на комъ бы выместить свою злобу. Съ дѣтства, съ самой колыбели ему постоянно толкуютъ, что во всемъ виноваты евреи — вотъ онъ и озлобляется противъ нихъ, дѣлается ихъ врагомъ, а подчасъ и бросается ихъ бить и разорять ихъ имущество. Но и кромѣ простого народа у евреевъ не мало враговъ. Русскiе ростовщики, кулаки, купцы, торговцы, фабриканты — всѣ видятъ въ евреяхъ конкурентовъ, отъ которыхъ хотѣлось бы избавиться. Чѣмъ больше притѣсняютъ евреевъ, чѣмъ меньше имъ даютъ правь, тѣмъ для русскихъ капиталистовъ выгоднѣе. Русскому капиталисту хочется, чтобы ему никто не мѣшалъ высасывать соки изъ его рабочихъ, изъ его покупателей или изъ его должниковъ. Удивительно ли, что онъ врагъ евреевъ, и постоянно кричитъ, что евреи погубили русскiй народъ? Да къ тому же надо ему и глаза отъ себя отвести, а то, пожалуй, увидятъ, что въ дѣйствительности-то губить русскiй народъ онъ самъ.

Что думаютъ капиталисты, то, конечно, думаетъ и правительство. Известно, что оно всегда дѣлаетъ такъ, какъ выгоднее богатымъ. Вотъ почему оно такъ преслѣдуетъ евреевъ. Чтобы устранить ихъ конкуренцiю, оно запрещаетъ имъ свободно проживать въ Россiи, запрещаетъ имъ жить въ селахъ и деревняхъ, не принимаетъ ихъ на государственную службу, ограничиваетъ ихъ поступленiе въ учебныя заведенiя и прочее и прочее.

Тяжело жить среди столькихъ ограниченiй, среди такой вражды и непрiязни. Скученные въ немногихъ городахъ, не имѣя права выехать оттуда, встречая всюду недружелюбie и злобу, евреи влачатъ самое жалкое, самое бедственное существованiе и многiе из нихъ, проклиная судьбу, бросаютъ родину, бѣгутъ изъ Россiи, чтобы искать себѣ прiюта и счастья въ далекихъ странахъ. Къ русскимъ большинство изъ нихъ относится враждебно. Еще бы! Что видятъ они отъ русскихъ, кромѣ притѣсненiй и злобы, кромѣ насилiя и вражды?

Но въ послѣднее время и среди русскихъ и среди евреевъ появились люди, которые поняли, что эта вражда безсмы-

[194]

сленна и вредна. Эти люди — сознательные рабочiе pyccкie и еврейскie{25}.

Pyccaie рабочiе сказали себѣ: «Среди евреевъ есть много ростовщиковъ и эксплуататоровъ (грабителей), но развѣ изъ-за этого нужно ненавидѣть весь еврейскiй народъ? Развѣ такихъ эксплуататоровъ мало среди насъ, русскихъ? Съ нашими русскими эксплуататорами мы боремся, будемъ бороться и съ еврейскими. Но всѣхъ тѣхъ, кого грабятъ, обираютъ и притѣсняютъ, всѣхъ угнетенныхъ и страдающихъ мы считаемъ своими братьями и друзьями, а не врагами. И еврейскiе рабочie наши братья. Развѣ они не страдаютъ отъ своихъ притѣснителей, какъ и мы, развѣ они не могутъ насъ поддержать въ борьбѣ, развѣ не одинъ у насъ врагъ, не одна цѣль, не одни желанья? Между рабочими нѣтъ ни еврея, ни православнаго, ни католика. У рабочихъ всего мipa одна вѣра — вѣра въ лучшую жизнь, въ свободу, въ счастье».

Въ то же время сознательные еврейскiе рабочie сказали себѣ: «Мы ошибались, когда думали, что всякiй еврей нашъ другъ, а всякiй русскiй нашъ врагъ. Какой другъ намъ еврей-ростовщик, еврей-фабрикантъ, обирающiй насъ самымъ безсовестнымъ образомъ? И какой врагъ намъ русскiй рабочiй, иногда работающiй у того же хозяина, что и мы, терпящiй те же бедствiя и притесненiя, что и мы? Нетъ, капиталистъ — еврей ли, русскiй ли — нашъ врагъ, а рабочий — еврей ли или русскiй нашъ другъ и товарищъ. Съ капиталистами мы будемъ бороться, а съ рабочими объединяться. Рабочie всего мipa должны объединиться.

И вотъ уже нѣсколько летъ, какъ среди еврейскихъ рабочихъ началась такая же борьба со своими хозяевами, такое же рабочее движенiе, какъ и среди русскихъ. Во многихъ мѣстахъ еврейсше paбoчie успѣли добиться многихъ уступокъ. Съ каждымъ годомъ увеличивается число сознательныхъ еврейскихъ рабочихъ, которые объединяются въ союзы, кассы, читаютъ книги, газеты, развиваются и учатся. Все больше и больше среди еврейскихъ рабочихъ ростетъ сознанiе того, къ чему должны стремиться рабочie всего мipa, какiя ихъ цѣли, какъ имъ бороться, чего имъ можно требовать сейчасъ и чего они будутъ требовать въ ближайшемъ будущемъ. На еврейскомъ языке существуетъ много

[195]

книгъ, объясняющихъ рабочему всѣ эти вопросы. Нѣкоторые изъ них переведены на русскiй языкъ, такъ же какъ и нѣко-торыя русскiя переведены на еврейскiй. Недавно на еврейскомъ языкѣ начала выходить рабочая газета — «Еврейскiй работникъ». До сихъ поръ вышли 3 номера. Еврейскiе рабочie чутко прислушиваются къ тому, какъ идетъ борьба у насъ, русскихъ рабочихъ, и съ радостью привѣтствуютъ всякую нашу победу. Во время летней петербургской стачки они изъ своихъ небогатыхъ средствъ удѣлили 100 рублей на помощь стачечникамъ. Будемъ же и мы слѣдить за тѣмъ, какъ борются наши товарищи еврейскiе рабочie. Будемъ радоваться ихъ побѣдамъ, помогать имъ въ нужде, будемъ жить одной общей жизнью — какъ это слѣдуетъ братьямъ по общему дѣлу. Будемъ твердо помнить, что для рабочаго нѣтъ еврея, поляка или немца, для него существуютъ только угнетенные и угнетатели. Угнетенные евреи, нѣмцы, поляки — наши братья, а угнетатели, хотя бы и русскiе — наши враги.

* * *

В а р ш а в а, декабрь 1896 рода. У насъ существуетъ «Еврейскiй Рабочiй Союзъ», который стоитъ во главѣ нашего рабочаго движенiя. Онъ руководитъ борьбой рабочихъ, распространяетъ среди нихъ книги, листки, рабочую газету.

Осенью 1896 года, когда во всѣхъ ремесленнхъ заведенiяхъ по обыкновенiю наступилъ сезонъ усиленной работы, союзъ выпустилъ листокъ къ еврейскимъ ремесленнымъ рабочимъ, въ которомъ убеждалъ рабочихъ не изнурять себя 17- и 18-часовой работой, не работать по ночамъ, а ограничить свой рабочiй день 12-ю часами и требовать повышенiя платы. Taкie же листки выпускалъ онъ и по другимъ поводамъ. Что дѣятельность его не осталась безъ влiянiя на рабочихъ, можно видѣть по цѣлому ряду стачекъ и столкновенiй, которыя не прекращались у насъ всю зиму. Стачки были у насъ въ мастерскихъ, гдѣ изготовляютъ кошельки, среди щеточниковъ и у портнихъ. Особенно интересны стачки портнихъ. Портнихи у насъ вообще считаются самыми отсталыми среди рабочихъ и работницъ Варшавы. Однако, те нечеловѣческiя условiя, въ которыхъ оне живутъ, расшевелили и ихъ. И оне решили выступить на защиту своихъ

[196]

интересовъ, своихъ правъ, своего человѣческаго достоинства. Въ одной мастерской, гдѣ хозяйка просто - на - просто бьетъ мастерицъ и особенно ученицъ, мастерицы потребовали прекращенiя этихъ безобразий. Такой отпоръ со стороны работницъ не пришелся, конечно, по душѣ хозяйкѣ, и она всю свою злобу излила на одну мастерицу, которой отказала. Но съ тѣхъ поръ она все-таки не рѣшается поднять руку на мастерицъ. Въ другой мастерской столкновенiе произошло изъ-за длины рабочаго дня.

Передъ еврейскими праздниками хозяйка потребовала, чтобы работницы работали 15-16 час. въ сутки, да еще работали ночи напролетъ. Работницы же ни за что не соглашались работать больше 12 час. и на ночную работу не оставались. Хозяйка ничего не могла съ ними сдѣлать и, чтобы хоть кому-нибудь отомстить за доставленную ей непрiятность, отказала 2-мъ мастерицами, не заплативши имъ за двѣ недѣли.

Из всхъ этихъ фактовъ вы видите, что и у насъ рабочiе уже зашевелились, что и у насъ началась уже борьба рабочихъ за улучшенiе ихъ положенiя. Эта борьба была бы сильнѣе, если бы наши рабочie были хоть сколько-нибудь организованы, объединены, если бы у насъ были кассы, на которыя рабочie могли бы разсчитывать, начиная борьбу. Многихъ рабочихъ удерживаетъ отъ стачки мысль, что они останутся безъ хлѣба и будутъ голодать вмѣстѣ со своими семьями. Но и кассы и объединенiе не заставятъ себя ждать: наши рабочie уже начинаютъ организоваться. Мы имѣемъ поэтому полное право бодро смотрѣть впередъ и ожидать широкаго развитiя нашего рабочаго движенiя.

* * *

В августѣ 1896 года въ одномъ изъ городовъ еврейской осѣдлости[102] еврейскiе рабочie дали спектакль, сборъ съ ко-тораго предназначался на расширенiе рабочей библiотеки. Давали: 1) «Борьба за существованiе» — разсказъ, передѣланный для сцены однимъ рабочимъ, и 2) «Религiя капитала». Всѣ роли исполняли рабочie и работницы. На спектаклѣ присутствовало человѣкъ 60, главными образомъ ра-

[197]

бочихъ; черезъ неделю этотъ спектакль повторили въ присутствiи 80 человѣкъ. Наконецъ, по желанно публики, онъ былъ дань въ третiй разъ. Представленiе каждый разъ заканчивалось пѣнiем революцiонныхъ рабочихъ пѣсенъ. Все представленiе шло на еврейскомъ языкѣ.

* * *

В и л ь н о. Въ продолженiе всего 1896 г. у насъ не прекращались стачки среди сапожниковъ. Всего ихъ было 14, съ общимъ числомъ участниковъ около 100 чел. Рабочie главнымъ образомъ требовали повышенiя поштучной платы. Одна стачка произошла изъ-за 12-ти часового рабочаго дня. Результатъ стачекъ нужно считать вполне благопрiятнымъ. Въ 6 мастерскихъ (въ одной изъ нихъ рабочie прекращали работу три раза) требованiя рабочихъ были удовлетворены. Въ двухъ стачки не удались, потому что рабочie держались недостаточно дружно. Въ двухъ случаяхъ рабочiе не вернулись къ своимъ прежнимъ хозяевамъ, а поступили на другiя мѣста или разъѣхались. Въ общемъ заработная плата въ мастерскихъ, гдѣ стачки удались, повысилась на 50 коп. въ недѣлю. Особенно сильное впечатлѣние на всѣхъ виленскихъ рабочихъ произвела стачка въ мастерской Лихинскаго. Мастерская Лихинскаго самая большая въ городѣ. Въ ней работаетъ 32 рабочихъ — 17 евреевъ и 15 литовцевъ.

Приблизительно въ серединѣ августа рабочie уговорились съ хозяиномъ работать по 12 час. в день от 8 до 8. Не прошло послѣ этого уговора двухъ дней, как случилась спѣшная работа. Лихинскй былъ увѣренъ, что рабочie будутъ сидѣть позже 8 час. Но ровно въ 8 час. всѣ рабочie ушли. Взбѣшенный этимъ Лихинскiй рѣшилъ отказать тѣмъ рабочимъ, которые, по его мнѣнiю, были главными подстрекателями въ мастерской. Это и было поводомъ къ стачкѣ. 19 августа 22 человѣка евреевъ и христiанъ бросили работу. Требованiя, выставленный рабочими были следующiя: 1) чтобы хозяинъ никогда не требовалъ отъ рабочихъ болѣе, чѣмъ 12-ти часовой работы, 2) чтобы онъ повысилъ плату на 10-15 коп. со штуки, 3) чтобы в мастерской находились часы, 4) чтобы хозяинъ расплачивался съ рабочими въ самой мастерской, чтобы можно было контролировать хозяина.

[198]

въ расплатѣ съ рабочими, 5) чтобы хозяинъ расплачивался съ рабочими сполна, а не оставлялъ за собою долговъ, какъ это онъ дѣлалъ раньше и 6) чтобы онъ не отказывалъ никому изъ рабочихъ. Хозяинъ нисколько разъ уговаривалъ рабочихъ прекратить стачку, обещая имъ выполнить большую часть ихъ требованiй. Рабочie же упорно настаивали на выполнении всѣхъ своихъ требованiй. Не добившись ничего уступками, Лихинскiй сталъ угрожать рабочимъ: пугалъ ихъ жандармами, фабричнымъ инспекторомъ. Но угрозы дѣйствовали на рабочихъ еще меньше, чѣмъ уступки. В конце концовъ, Лихинскiй принужденъ былъ уступить и исполнить всѣ требованiя рабочихъ. Стачка эта привлекла къ себѣ вниманiе не только дружными, и стойкимъ поведенiемъ рабочихъ, но еще и тѣмъ, что это у насъ первая стачка, в которой вмѣсте участвовали и евреи и христiне. Какое еще нужно доказательство, что у еврейскихъ и христiанскихъ рабочихъ одни интересы, что они должны идти рука объ руку?

Изъ царства Польскаго.

Апрель 1897 года.

Рабочее движенiе, этотъ страшный призракъ, не дающiй капиталистами спокойно пользоваться богатствомъ, нажитымъ «честными трудомъ», все больше развивается, захватывая новые и новые уголки. Теперь еще мы имеемъ дѣло съ отдѣльными проявленiями сознательности рабочихъ, но зато эти проявленiя повторяются все чаще и чаще, и замѣчаются повсюду по всей странѣ. И дѣйствительно, чуть не ежедневно доносятся отовсюду извѣстия о борьбе рабочих, которая нерѣдко оканчивается ихъ побѣдою. Такъ напр., подъ Островцомъ на стале-литейномъ заводе рабочie оставили работу, требуя повышенiя платы. Начало этой борьбы»относится еще къ октябрю прошлаго года, когда хозяева уменьшили заработную плату; тогда рабочie пытались противиться, этому, однако несогласiе между ними и неясное пониманiе своихъ интересовъ сдѣлали напрасными ихъ усилiя. Съ этого, однако, времени рабочie не переставали думать о новой борьбѣ и наконец, дождавшись удобнаго времени, 15 января они всѣ предупредили хозяина, что они оставятъ заводъ, а съ

[199]

1 февраля никто не явился на занятiя. Ни угрозы директора, ни вмешательство полицiи — ничто не помогло. Наученные горькимъ опытомъ рабочie уже дружно держались и только тогда принялись за работу, когда имъ обѣщали прибавку.

На фабрикѣ Лильпопа и Рау 31 марта было объявлено объ увеличенiи рабочаго времени, а кромѣ того о запрещенiи приносить съ собою завтракъ, чтобы не отнимать у хозяина нѣсколько минутъ столь любимаго имъ рабочаго труда. Рабочie признали эти распоряженiя невыгодными для себя и потребовали ихъ отмѣны; это и было исполнено на другой день, когда даже фабричный инспекторъ заступился за рабочихъ.

В мастерской Кальмуса рабочiе добились 10-ти часового рабочаго дня, отвоевавъ полтора часа на обедъ и полчаса на завтракъ изъ 12 часового дня.

У Вейля уже 4 недели тянется борьба и рабочie держатся дружно.

На пивоваренныхъ заводахъ еще въ 1891 году началась борьба и рабочie, благодаря хорошей организацiи и своему согласiю, добились сокращещенiя рабочаго дня на 3 часа, повышенiя платы на 2 руб. в недѣлю и одного дня отдыха еженедѣльно. Но с 1893 года заводчики то тут, то там, увидѣвши, что нѣтъ прежняго согласiя между рабочими, пытались отнять хоть день отдыха. Удалось добиться всего только заводу Михлейда, гдѣ нашлась такая часть рабочихъ, которая отказалась отъ дня отдыха. Этотъ поступокъ до того возмутилъ рабочихъ другихъ заводовъ, что у Михлейда снова была сдѣлана попытка вернуть свою потерю; но дѣло велось спустя рукава, и при первой угрозѣ удалить всѣхъ — рабочie вернулись къ заняыямъ на прежнихъ услов1яхъ. Вообще своимъ поведенiемъ эти рабочie не только повредили себѣ, но также и другими, потому что заводчики теперь уже болѣе смѣло станутъ нападать на нихъ.

Въ этомъ случаѣ, конечно, очень виноваты и рабочie, которые своей трусостью испортили все дѣло; но мы ихъ не такъ будемъ обвинять, если вспомнимъ, каковы порядки на всѣхъ заводахъ и фабрикахъ. Напрнмѣръ, на фабрикѣ Боргмана и Шведе одинъ рабочiй былъ настолько смелъ, что заявилъ свое неудовольствie, когда у него украли плату за 10 часовъ работы. За эту смѣлость его пытались, силой

[200]

выгнать изъ фабрики, но товарищи вступились за него и грозили всѣ оставить работу. Прибывший фабричный инспекторъ все-таки призналъ виновнымъ рабочаго и наказалъ его двухнедѣльнымъ удаленiемъ съ фабрики. Фабричному инспектору тутъ же жаловались на недоплату за трудъ, на малый заработокъ, но онъ только удивлялся, находя по книжкамъ все въ порядкѣ; даже болѣе, — по книжкамъ выходило, что рабочихъ нанимали по 9 коп. за часъ, а платили по 10 коп.; отсюда фабричный инспекторъ выводилъ, что рабочie должны по гробъ быть благодарны за доброту хозяевъ. (Дело в томъ, что при найме рабочему говорили, что цена въ книжке поставлена такъ себѣ, для виду, а что онъ будетъ получать поштучно и настоящую цену. Такимъ образомъ, хозяинъ защитилъ себя отъ всякой ответственности за недоплату). На этой же фабрикѣ есть касса для помощи больнымъ; составлена она изъ вычетовъ по 30 коп. изъ каждой получки рабочаго и по 20 коп. — помощника его. Этой кассой можетъ пользоваться рабочий не раньше какъ черезъ недѣлю послѣ начала болѣзни, но бѣда въ томъ, что в кассѣ почти никогда нѣтъ денегъ, а рабочихъ 1.000 чел. Положимъ, неудивительно,— вѣдь кассой управляетъ заводское начальство, а не сами рабочie, а начальство отлично заботится о рабочихъ. Вотъ недавно в Сосновцахъ фабриканты просили генералъ-губернатора прислать имъ полкъ казаковъ на жительство. Они ищутъ помощи казаковъ отъ грабежей, — но далеко вѣрнѣе будетъ, если мы скажемъ, что они, отечески заботясь о спокойствiи рабочихъ, желаютъ имѣть и нагайки для нихъ. Сначала правительство предложило имъ самимъ построить казармы, но потомъ сжалилось надъ этими слабыми мipa сего и решило взять постройку на свой счетъ: у нихъ во всемъ полное согласiе и они другъ друга постоянно поддерживаютъ.

У насъ же еще довольно долго придется говорить о необходимости единенiя, хотя ужъ все чаще и чаще рабочie помогаютъ другъ другу въ бѣде, при чѣмъ ихъ не раздѣляетъ ни различiе языковъ, ни тѣ границы, которыми отдѣлено одно государство отъ другого. Въ самое послѣднее время польскie paбoчie, высылаемые въ Сибирь за служенiе своему дѣлу, получили от русских 200 руб. Эта помощь показываеть, что рабочie уже начинаютъ сознавать себя братьями в одной

[201]

великой всемiрной семьѣ. Пусть же этотъ примѣрь не останется одинокимъ, пусть наши враги-капиталисты знаютъ, что мы всегда поможемъ другъ другу в борьбѣ с ними, которая, такимъ образомъ, съ каждыми часомъ будетъ все легче и легче для насъ.

Безпорядки въ Петербургѣ и въ Кiевѣ.

Въ началѣ текущаго года жандармы арестовали въ Петербурге Марiю Вѣтрову за то, что при обыскѣ въ ея квартирѣ были найдены запрещенный книги[103]. Вѣтрова была посажена в Петропавловскую крѣпость; тамъ жандармы обращались съ нею грубо, безчеловѣчно. Несчастная, доведенная ими до отчаянiя, лишила себя жизни самосожженiемъ.

Виновникъ мученической смерти Вѣтровой — правительство. Оно издало законъ, по которому ее бросили в тюрьму, оно установило произволъ жандармовъ, ничѣмъ не стѣсняемыхъ въ своихъ зверствахъ; оно отдало беззащитную Вѣтрову въ руки этих кровопiйцъ-жандармовъ. Если бы такое потрясающее событiе, какъ смерть Вѣтровой, произошло гдѣ-нибудь за границей, то правительству пришлось бы какъ преступнику, держать отвѣтъ передъ народомъ. У насъ, в Россiи, правительство дѣлаетъ все, что ему угодно, и никто не имѣетъ права требовать у него отчета в его дѣйствiяхъ. Такихъ жертвъ правительственнаго беззаконiя, какъ Вѣтрова, было немало. Однако, на этотъ рази само правительство увидѣло, что поведете его вѣрныхъ слугъ-жандармовъ было черезчуръ возмутительно; извѣстiе о смерти Вѣтровой могло бы вызвать негодованiе у самыхъ равнодушныхъ людей. Поэтому правительство решило всѣ свѣдѣнiя объ участи Вѣтровой держать втайнѣ. Но слухи проникли изъ-за тюремныхъ стѣнъ и министерскихъ кабинетовъ на бѣлый свѣтъ и быстро разнеслись по Петербургу и другими городами. Нашлись люди, рѣшившiе явно выразить свое негодованiе правительству и разгласить о его новомъ преступленiи по всей Россiи. У нихъ не было возможности ни привлечь убйцъ к суду, ни напе-

[202]

чатать о случившемся в газетахъ. Они сделали единственное, что было возможно, — устроили торжественныя шествiя по улицамъ Петербурга и Кiева с пѣнiем «Вечной памяти» по Вѣтровой; въ Петербургѣ было одно такое шѣствiе — 4 марта; въ немъ участвовало около 6.000; въ Kieвѣ шествiй было 3 (18 марта — 2 и 19 марта — 1), а участвиковъ около 1.000 чел. Попытки устроить подобныя шествiя были и в другихъ городахъ, но онѣ были неудачны. Цѣлью этихъ шествй или демонстрацiй было — показать правительству, что его позорное участiе въ убiйствѣ Вѣтровой станетъ известно всему мipy, что есть не мало людей, возмущенных правительственными порядками и что у этихъ людей хватить смѣлости открыто и громко заявить свое негодованiе. Таким образомъ, демонстрацiя была направлена не только противъ одного этого злодѣянiя царских слугъ, но противъ всѣхъ тѣхъ порядковъ, при которыхъ допускаются подобныя зверства.

Въ демонстрацiи участвовали, главнымъ образомъ, студенты, затѣмъ статсiе и женщины, и очень немногiе рабочie. Однако, демонстрацiя имѣла большое значенiе и для рабочихъ. Произволъ, несправедливость и насилiя жандармовъ, полицiи, чиновниковъ и всего правительства, постоянно даютъ себя чувствовать и рабочимъ: захотятъ ли они стачкой добиться лучшей жизни, устроятъ ли кассу на случай безработицы, или станутъ читать рабочiя газеты и книги, имъ сейчасъ же начинаютъ грозить или тюрьмой или казацкими нагайками.

Рабочимъ очень невыгодны теперешнiе порядки, при которыхъ правительство всегда защищаетъ фабрикантовъ и всегда притѣсняетъ рабочихъ. Поэтому-то и во время мартовскихъ демонстрацiй правительство боялось, какъ бы въ шествiяхъ не приняли участiя рабочiе. Особенно сильно струсили полицiя и жандармы въ Кieве. Чтобы не допустить рабочихъ къ участию въ демонстрацiи, повсюду по казеннымъ и частнымъ дворамъ были разставлены войска, на площадяхъ стояли казацкiе патрули, солдатамъ роздали боевые патроны, из сосѣднихъ городовъ прислали драгунъ и, наконецъ, заставили рабочихъ казенныхъ заводовъ работать въ воскресенье, въ которое ожидали новой демонстрацiи. Однако, рабочихъ между участниками шествiй почти не было: они еще слишкомъ слабо объединены, еще мало закалились в борьбѣ со своими бли-

[203]

жайшими врагами — капиталистами, еще слишкомъ плохо понимаютъ свое рабочее дѣло, чтобы участвовать въ демонстрацiи, направленной противъ правительственныхъ беззаконiй. Со временемъ, понявъ свои интересы и сознавъ свою силу, они, конечно, не станутъ ждать призыва отъ студентовъ, а смело и открыто вступятъ въ борьбу съ хозяевами, съ правительствомъ и со всеми, кто станетъ на пути къ ихъ побѣде.

Тѣмъ не менѣе, мартовская демонстрацiя принесла рабочимъ много пользы: она имъ ясно показала, какъ могущественны они, какъ ихъ боится правительство. Одного предположенiя, что тысяча, другая изъ кiевскихъ рабочихъ устроить демонстрацiю, было достаточно для того, чтобы держать наготове десятки тысячъ войскъ. Откуда же правительство наберетъ солдатъ, когда на защиту своихъ правь подымутся миллiоны рабочаго народа?

Изъ заграничной жизни.

Выборы въ Австрiйскiй рейхсратъ.

Многiе изъ нашихъ читателей, вѣроятно, знаютъ о тѣхъ порядкахъ, которые существуютъ за границей во всѣхъ евро-пейскихъ государствахъ (кромѣ Турцiи, которая одна похожа по своему управленiю на Россiю) и что эти порядки гораздо лучше и благопрiятнее для рабочихъ, чѣмъ наши pyccкie. Въ этомъ, разумѣется, никто не будетъ сомнѣваться, потому что хуже и безправнѣе положенiя русскаго рабочаго нельзя себѣ представить. Нигдѣ за границей нѣтъ запрещенiя рабочимъ собираться и говорить о своемъ положенiи, а у насъ и это даже запрещено: ужъ нечего говорить о запрещенiи всякихъ рабочихъ союзовъ, стачекъ, рабочихъ газетъ. Ни одной страны нѣтъ, гдѣ бы такъ, какъ въ Россiи, старались помешать рабочимъ стать сознательнѣе и почувствовать свою силу. Тѣмъ не менѣе и за границей порядки не вездѣ одинаково хороши для рабочаго класса. Раньше были они вездѣ одинаково нехороши для рабочихъ, но рабочie постарались добиться уступокъ отъ правительствъ и, конечно, уступки были тѣмъ больше, чѣмъ большую сознательность, сплоченность и силу проявляли paбoчie. Только въ тѣхъ государствахъ, которыя являются наиболѣе отсталыми и въ которыхъ

[204]

рабочiе еще не успѣли стать силой, порядки являются не вполнѣ благопрiятными для нихъ. Къ числу такихъ странъ привадлежитъ одна изъ пограничныхъ Россiи — Австрiя.

До самаго послѣдняго времени Австрiя имѣла такую конституцiю (порядокъ правленiя): высшая власть въ странѣ принадлежитъ собранiю депутатовъ, выбранныхъ населенiемъ всей Австрiи; этот «рейхсратъ» (по русски это значитъ «государственный совѣтъ») издаетъ законы, устанавливаетъ налоги, разсматриваетъ государственный бюджетъ (т.-е. роспись доходовъ и расходовъ), решает вопросы о войнѣ и мирѣ и вообще занимается самыми важными государственными дѣлами.

До этого года въ рейхсратѣ было 353 депутата; они выбирались такимъ образомъ: право выбирать депутатовъ имѣли только такiе граждане, которые платили не меньше 5 гульденовъ (около 4 руб.) прямыхъ налоговъ. Какъ вычислилъ одинъ заграничный писатель (Адлеръ) вслѣдствiе такого закона могли выбирать депутатовъ въ рейхсратъ только одна третья часть всѣхъ жителей Австрiи мужского пола, имѣющихъ больше 24 лѣтъ (только съ этого возраста въ Австрiи гражданинъ можетъ быть избирателем). Такимъ образомъ остальныя двѣ трети были лишены права участвовать въ управленiи государствомъ черезъ своихъ представителей. Эти двѣ трети составлялись изъ тѣхъ, которые не платили прямыхъ налоговъ, или платили ихъ очень мало, т.-е. значить, изъ невладѣющихъ ничѣмъ, кромѣ своей рабочей силы, или имѣющихъ очень ничтожное имущество. Къ этимъ политически безправнымъ принадлежали всѣ рабочie, всѣ безземельные и малоземельные крестьяне, бѣдные ремесленники. Этого, однако, мало. Даже та треть гражданъ, которая имѣла избирательныя права, могла ими пользоваться только очень неравномѣрно. Всѣ эти граждане раздѣлены на 4 разряда (на 4 избирательный курiи): 1) крупные землевладѣльцы (богатые помѣщики), 2) торгово-промышленныя палаты (капиталисты), 3) города и 4) сельскiе округа. Крупные землевладѣльцы выбираютъ 85 депутатовъ, торгово-промышленныя палаты — 21, города — 118, сельскiе округа — 129.

Такъ какъ помѣщиковъ и капиталистовъ (членовъ торгово-промышленныхъ палатъ) очень мало по сравненiю съ горо-

[205]

жанами, а особенно съ крестьянами, то и выходить, какъ говорить Адлеръ, что 168 крестьянъ съ избирательными правами имѣютъ столько же политическаго значенiя, какъ 46 горожанъ или одинъ единственный землевладѣлецъ. Къ этому нужно прибавить еще, что въ сельскихъ округахъ крестьяне не прямо избираютъ депутатовъ, а сначала только особенныхъ выборщиковъ (приблизительно на 500 чел.—1), и тѣ уже, собравшись со всего округа, выбираютъ депутата для цѣлаго округа. Помещики и правительство пользуются этими порядками для того, чтобы напугать или подкупить выборщиковъ и заставить ихъ выбрать депутата, прiятнаго помѣщикамъ и правительству: напугать или подкупить гораздо легче, когда выборщиковъ немного. Поэтому и крестьяне часто выбираютъ въ рейхсратъ помѣщиковъ или священниковъ, которые нисколько не заботились объ интересахъ своихъ избирателей, а только о своихъ собственныхъ (т.-е. своего класса). Мы видимъ теперь, какъ несправедлива была избирательная система въ Австрiи, какъ все было устроено, чтобы, во-первыхъ, рабочie и безземельные крестьяне не могли посылать своихъ депутатовъ въ рейхсратъ и во-вторыхъ,, чтобы помѣщики и капиталисты имѣли побольше влiянiя на государственныя дѣла (вѣдь если бы на помѣщиковъ и капиталистовъ смотрели так же, какъ на крестьянъ, то они не могли бы посылать ни одного депутата въ рейхсратъ, такъ как 1 крестьянскiй депутатъ приходился на 10.000 съ лишнимъ избирателей, а помѣщиковъ и капиталистовъ и разомъ не наберется въ Австрiи 10.000). Понятно, само собою, что собранiе депутатовъ только отъ болѣе зажиточной, болѣе привилегированной части населенiя Австрiи рѣтало всѣ государственныя дѣла такъ, какъ это было выгодно этой части населенiя, и нисколько не обращало вниманья на бѣдствiя и нужды политически-безправныхъ пролетарieвъ и прлу-пролетарieвъ (т.-е. рабочихъ, безземельныхъ и малоземельныхъ крестьянъ. и т. д.). Съ какой стати эти представители крупного землевладѣнiя, крупной и средней буржуазiи стали бы заботиться о тѣхъ, на эксплуатацiии которыхъ основано ихъ собственное благополучie? Вѣдь то, что полезно пролетарiямъ, вредно ихъ эксплуататорамъ и наоборотъ...

Такое положенiе вещей могло, однако, продолжаться только до тѣхъ поръ, пока политически-безправные слои на-

[206]

селенiя (рабочiе, главнымъ образомъ) не почувствовали, что они сила, и не потребовали и себѣ такихъ же правъ, какими пользовались богатые привилегированные классы (помещики, капиталисты и средняя буржуазiя). Промышленность въ Австрiи все больше развивалась и вмѣстѣ съ ней росъ и развивался рабочiй классъ. Мало по малу рабочiе начинали понимать свое положенiе, сознавать общность своихъ интересовъ (т.-е. прюбрѣтать классовое самосознанiе) и, наконецъ, образовали свою рабочую партiю (она называется соцiалъ-демократической, какъ и рабочая пария въ Германнiи и другихъ странахъ).

Теперь нѣтъ города въ Австрiи, въ которомъ бы рабочie не соединялись въ союзы для поддержки другъ друга, въ борьбе съ капиталистами и не примыкали бы къ соцiалъ-демократической партiи. Среди крестьянъ тоже возникаютъ партiи, которыя въ союзѣ съ рабочими хотятъ добиться и для себя тѣхъ правъ, которыхъ они лишены теперь. Образованiо такихъ партiй среди рабочих и крестьянъ много помогаетъ то, что в Австрiи можно устраивать болышiя собранiя (митинги) для обсужденiя своего положенiя, издавать свои газеты, основывать кассы для стачекъ и т. д.

Австрiйскiе рабочie быстро поняли, что они только тогда могутъ помочь себѣ прочно и основательно, когда и они будутъ посылать своихъ депутатовъ въ Австрiйскiй рейхсратъ, такъ какъ эти депутаты будутъ тамъ добиваться введенiя лучшихъ законовъ относительно заработной платы, рабочаго дня, страхованiя рабочихъ отъ несчастныхъ случаевъ и т. д. Въ полезности такой парламентской работы ихъ убѣждалъ примеръ въ особенности нѣмецкихъ рабочихъ, которые провели очень много хорошихъ законовъ въ германскомъ парламентѣ.

Поэтому Австрiйская рабочая партiя стала постоянно заявлять передъ правительствомъ требованiе о введенiи всеобщаго, равнаго, прямого, голосованiя для всѣхъ жителей Австрiи, начиная съ 21 года, т.-е. чтобы каждый австрiскiй гражданинъ, достигшiй 21 года имѣлъ право подавать голосъ при выборе депутата въ рейхсратъ, безъ различiя — помѣщикъ онъ, капиталистъ, крестьянинъ или рабочiй. Это требованiе соцiалъ-демократическая партiя заявляла вездѣ: на собранiях, созванныхъ нарочно

[207]

для этой цѣли, на собранiяхъ другихъ партiй, во время празднованiя 1 мая, въ своихъ рабочихъ газетахъ... Десятки и сотни тысячъ рабочихъ устраивали манифестацiи и требовали введенiя всеобщаго права голосованiя. 27 iюня (или по заграничному счету 9 iюля) 1893 года больше 50.000 рабочихъ пришли къ помѣщенiю рейхсрата и требовали всеобщаго избирательнаго права.

«Въ этотъ день, — говоритъ одинъ изъ самыхъ главныхъ членовъ австрийской соцiалъ-демократической партiи, Адлеръ, — глухiе услышали голосъ народа, слѣпые увидали, что избирательная реформа не будетъ снята съ очереди до тѣхъ поръ, пока Австрiя вместо теперешняго порядка управленiя (конституцiи) не будетъ имѣть новаго европейскаго избирательнаго права, пока, по крайней мѣpѣ, эта одна политическая привилегiя имущихъ классовъ не исчезнетъ». Въ собранiи 27 iюня было сдѣлано, между прочимъ, такое постановленiе: «Настоящее собранiе протестуетъ противъ лишенiя болѣе чѣмъ двух третей народа избирательнаго права и требуетъ, как основу и предварительное условie, серьезной защиты народ-ныхъ интересовъ, уничтожетя политическихъ преимуществъ всѣхъ привилегированныхъ классовъ и введенiя всеобщаго, равнаго и прямого избирательнаго права для всѣхъ гражданъ государства, безъ различiя пола, достигшихъ 21 года». Въ концѣ постановленiя говорится, что рабочie не успокоятся и не испугаются никакихъ жертвъ, пока не добьются, не завоюютъ всеобщаго избирательнаго права. Кромѣ манифестацiй, заявленiй на собранiяхъ и въ газетахъ у рабочихъ возникала иногда мысль о всеобщей стачкѣ, как средствѣ добиться всеобщаго избирательнаго права. Подъ давлетем рабочей партш правительству пришлось подумать объ уступкахъ. Конечно, привилегированные классы ни за что не хотели допустить къ участiю въ управленiи государствомъ рабочiй классъ, въ особенности на совершенно равныхъ правахъ, какъ этого требовали рабочie. Австрiйское правительство, однако, ясно увидѣло, что не удовлетворить совсѣмъ требовавнiй рабочихъ опасно и потому старалось такъ измѣнить порядокъ выборовъ, чтобы какъ можно меньше повредить интересамъ привилегированныхъ. классовъ. Оно предлагало нѣсколько плановъ такихъ измѣнений, но рейхсратъ все не соглашался принять ихъ; все ему каза-

[208]

лось, что слишком много уступокъ делаютъ рабочимъ и другимъ, до тѣхъ поръ безправнымъ вслѣдствie своей бѣдности, людямъ. Наконецъ, рейхсратъ принялъ такой планъ измѣненiй въ порядкѣ выборовъ: всѣ прежнiе избирательные разряды (кypiи) остаются и выбираютъ то же самое число депутатовъ, какъ и прежде, но къ нимъ прибавляется еще одна кypiя, въ которой голосуютъ всѣ граждане мужского пола, достигшие 24 лѣтъ, и которая выбираетъ новых 72 депутата въ рейхсратъ. Вотъ чего добились австрiйскiе paбoчie; теперь и лишенные всякой собственности имѣютъ право голоса и участвуютъ въ управленiи. страною, выбираютъ представителей своихъ интересовъ въ рейхсратъ.

Конечно, это еще очень далеко отъ того, чего добиваются рабочiе, но все-таки и это лучше, чѣмъ ничего. Привилегированные классы сохранили свое преобладанiе, потому что они выбираютъ въ 5 разъ больше депутатовъ, чѣмъ вся Австрiя (353 и 72). Но теперь, тѣмъ не менѣе, рабочей партiи гораздо легче бороться за свои интересы, чѣмъ тогда, когда она была лишена всякой возможности имѣть своихъ депутатовъ въ рейхсратѣ.

В февралѣ и мартѣ этого года происходили первые выборы в рейхсратъ послѣ введенiя новаго закона относительно пятой курiи, — первые выборы, въ которыхъ приняли участiе рабочie, безземельные крестьяне и проч. Само собой понятно, какъ интересно знать ихъ исходъ, увидѣть, какъ воспользовалась ими соцiалъ-демократическая партiя... Эти выборы должны были ясно показать силы сознательныхъ рабочихъ въ Австрiи. Оказалось, что изъ 72 депутатовъ 5-ой курiи, выбранныхъ теперь въ рейхсратъ, 14 соцiалъ-демократовъ. Такимъ образомъ, уже и теперь одна пятая Австрiи оказалась соцiалистической. Это большая побѣда австрiйскихъ рабочихъ; она должна поднять ихъ энергiю, должна ободрить ихъ и дать имъ новыя силы для дальнѣйшей борьбы. Всего за соцiалъ-демократовъ подано около 900.000 голосовъ. Для первыхъ выборовъ это очень много. Въ другихъ странахъ сначала соцiалъ-демократы не вмѣли такъ много сторонниковъ. Нужно сказать, что если бы выборы производились такъ, какъ слѣдуетъ, т.-е. если бы всякiй подавалъ спокойно и безъ принужденiя голосъ за того, за кого онъ хочетъ, то соцiалъ-демократы имѣли бы, навѣрное,

[209]

больше 14 депутатовъ. Но этого не было: правительство и привилегированные классы старались мѣшать выбору соцiалъ-демократовъ, которыхъ они считаютъ (и совершенно вѣрно) самыми страшными своими врагами. Въ некоторыхъ мѣстахъ, впрочемъ, и само населенiе не понимаете еще, гдѣ его настоящiе друзья и гдѣ враги. Но, наверное, и тамъ поймутъ скоро, что истинными защитниками интересовъ бѣдняковь могутъ быть только соцiалъ-демократы. В этой мысли ихъ можетъ утвердить поведенiе представителей рабочихъ в рейхсрате, гдѣ они уже успѣли проявить себя, какъ борцы за справедливость, несмотря на то, что засѣданий рейхсрата было до сихъ поръ очень мало. Каждый разъ при началѣ заседанiй рейхсрата, какъ и всѣхъ другихъ собранiй представителей народа въ конституцioныхъ странахъ, произносится отъ имени государя тронная рѣчь, в которой объясняется, какiе законы думаетъ предложить правительство и вообще въ какомъ направленiи думаетъ оно дѣйствовать. Въ этомъ году при открытiи рейхсрата тронная речь говоритъ о необходимости издать такiе законы, чтобы paбoчie были довольны своимъ положенiемъ, но, конечно, чтобы и фабриканты не были очень обижены. Затѣмъ тронная рѣчь обещаетъ, что правительство въ скоромъ времени предложите рейхсрату издать законъ объ обезпеченiи рабочихъ отъ несчастныхъ случаевъ и на случай болѣзни. Конечно, въ этихъ словахъ австрiйскаго правительства нельзя не видѣть слѣдствiя уже одного появленiя депутатовъ отъ рабочихъ въ рейхсрате. Первые шаги соцiалъ-демократов в рейхсрате заставляютъ даже противниковъ рабочихъ называть их защитниками униженныхъ и оскорбленныхъ.

Самый важный вопросъ, по которому говорили рѣчи представители рабочихъ, это вопросъ о злоупотребленiяхъ правительства при выборахъ въ одной австрiйcкой провинции, именно въ Галицiи. Здесь правительство старалось, чтобы выбирали только прiятныхъ ему и высшимъ классамъ людей, и потому полицiя делала самыя возмутительныя вещи съ непослушными ей избирателями, арестовывала ихъ, отбирала силой у нихъ карты, на которыхъ писались имена выбираемыхъ и переправляла имя рабочаго кандидата на имя кандидата правительственнаго. Кое-гдѣ народъ такъ былъ возмущенъ этими поступками, что оказывалъ вооруженное

[210]

сопротивление: въ одномъ cелѣ былъ убитъ чиновникъ, который, какъ думали избиратели, переправлялъ имя рабочаго кандидата Казакевича на имя правительственнаго кандидата Мохнацкаго. Полицiя вызывала войска и, въ концѣ концовъ, оказалось, что въ Галицiи во время выборовъ было убито 8 человѣкъ, ранено 29 и арестовано 800. Соцiалъ-демократъ Дашинскiй сказалъ прекрасную рѣчь по поводу всѣхъ этихъ ужасныхъ событiй, въ которой обвинялъ правительство, забрызганное кровью, какъ онъ выразился, и требовалъ, чтобъ была избрана комиссiя изъ 36 членовъ рейхсрата для подробнаго разсмотрѣнiя этого вопроса. Такъ какъ дѣло шло о бѣдныхъ людяхъ, то рейхсратъ, въ которомъ и теперь больше всего депутатовъ отъ богачей, не согласился на предложенiе Дашинскаго и это дѣло будетъ разсмотрено въ комиссiи, которая занимается другими дѣлами и въ которую не вошелъ ни одинъ соцiалъ-демократъ.

Второе дѣло, по которому уже высказались соцiалъ-демократы, это — дѣло освобожденiя изъ тюрьмы одного крестьянина (по фамилiи Шаера), выбраннаго депутатомъ. Депутата въ Австрiи не имѣютъ права арестовать, но если бы соцiалъ-демократы не возбудили ходатайства, чтобъ его сейчасъ же освободили, то его могли бы долго продержать въ тюрьме потому только, что вѣдь простой человѣкъ, крестьянинъ а не какой-нибудь важный баринъ — крупный землевладѣлецъ или капиталистъ.

Наконецъ соцiалъ-демократы сейчасъ же внесли въ рейхсратъ предложенiе, чтобы въ Австрiи было введено всеобщее, равное, прямое избирательное право. Это предложенiе еще не обсуждалось и неизвѣстно, добьются ли теперь уже представители рабочихъ, чтобы теперешнiя привилегiи высшихъ классовъ были уничтожены, но если не теперь, то все-таки очень скоро австрiйскiе рабочie этого добьются, потому что ихъ сознательность и ихъ сила растутъ день ото дня.

Кромѣ этихъ предложенiй, внесены были соцiалъ-демократами еще предложенiя: 1) объ изданiи закона относительно обезпеченiя рабочихъ на старость и 2) объ освобожденiи арестованныхъ жителей того села, гдѣ былъ убитъ во время выборовъ правительственный чиновникъ. Эти предложенiя тоже еще не обсуждались.

[211]

Эхо все только начало действiй представителей рабочихъ въ австрiйскомъ парламентѣ. Конечно, они не остановятся на этом и будутъ неуклонно стремиться къ тому, чтобы путемъ парламентской борьбы подготовить путь къ освобожденiю рабочаго класса отъ всякаго гнета политическаго и экономическаго.

Все, что они будутъ делать въ этомъ направленiи, мы въ свое время сообщимъ нашимъ читателям.

Крестьянскiе съезды въ Венгрiи.

За послѣдше годы въ Западной Европѣ все чаще и чаще раздавался вопросъ: какъ и какими образоыъ привлечь крестьянъ къ рабочему движенiю. Какъ имъ доказать что освобожденiе рабочаго класса поведетъ къ освобождение всѣхъ угнетенныхъ и обиженныхъ. Поймутъ ли крестьяне цѣли и стремленiя сощализма? Захотятъ ли они вмѣстѣ съ рабочими за нихъ бороться? Bсѣ эти вопросы заставляли сильно призадуматься и не всегда эти мысли были веселаго характера. Враги рабочаго движенiя чувствовали, что именно здѣсь больное мѣсто социалистовъ и съ явиымъ злорадствомъ,восклицали: «Ну, хорошо, предположимъ, что всѣ рабочie поняли общность своихъ интересовъ, предположим, что всѣ рабочiе объединились, но остается вѣдь крестьянская масса, что вы съ ней сделаете! Развѣ вы не знаете, что мужикъ всегда остается мужикомъ, что онъ всегда придерживается старыхъ порядковъ, что онъ никакъ не можетъ оторвать своихъ мыслей отъ своего клочка земли, что онъ всѣ причины зла видитъ только въ своих грѣхахъ? Ну, скажите, какъ вы съ нимъ справитесь? Какъ вы ему укажете, что его интересы одинаковы съ интересами неимущаго рабочаго-пролетарiя, на котораго онъ, крестьянинъ собственникъ, смотритъ свысока? Эти слова казались соцiалистамъ преувеличенными, но они не могли не сознаться, что въ нихъ есть доля правды. На первый вопросъ крестьянина, «что такое соцiализмъ», такъ разcуждали они, — ему придется ответить:

«Соцiализмъ стремится къ тому, чтобы земля, машины, фабрики, заводы, однимъ словомъ, земля и всѣ opyдiя производства перешли въ руки производителей, въ руки цѣлаго общества. Вся теперешняя эксплуатащя, весь теперешнiй

[212]

грабежъ происходить отъ того, что некоторыя частныя лица, пользуясь своей силой, заставляютъ массу голодающихъ людей работать въ свою пользу. Вслѣдствiе этого, одна часть общества трудится и живетъ впроголодь, а другая ничего не дѣлаетъ и живетъ припѣваючи. Соцiализмъ стремится положить конецъ теперешнимъ порядкамъ и установить болѣе справедливыя отношенiя между людьми. Весь ходъ жизни неизбежно приводить къ такой перемѣнѣ во всѣхъ общественныхъ отпошенiяхъ; это доказали такiе ученые соцiалисты какъ Марксъ, Энгельсъ и другiе». Рабочему, не имѣющему ничего, кромѣ своей рабочей силы, эта мысль доступна и въ высшей степепи привлекательна. Терять рабочему нечего! Хуже ему быть не можетъ. При теперешнихъ порядкахъ онъ и его дѣти обречены на тяжелую, исполненную лишенiй жизнь, на попиранiе своего человеческаго достоинства, на преждевременную смерть. При будущихъ порядкахъ рабочему и его дѣтямъ улыбается жизнь свободнаго человека.

Рабочiй, разъ усвоивъ себѣ цѣль и стремленiя соцiализма, въ своихъ интересахъ старается ознакомить съ этими стремленiями своихъ товарищей-рабочихъ. Тутъ ему на помощь является многочисленность рабочихъ въ городе, на фабрикѣ. Онъ имѣетъ возможность встречаться съ сотнями товарищей. Одинаковое положенiе, сходство между всякимъ родомъ эксплуатацiи объединяетъ и сплачиваетъ рабочую массу. Листокъ, газета, рѣчь, обращенная къ одному рабочему подходитъ по своему содержанiю для десятковъ тысячъ другихъ. Вотъ почему соцiализмъ все болѣе и болѣе проникаетъ въ рабочую среду.

Не такъ дело обстоитъ въ деревнѣ. Что касается зажиточнаго крестьянина, то онъ настолько доволенъ своимъ по-ложенiемъ, что ему о лучшихъ порядкахъ заботиться нечего. Для него даже въ извѣстномъ смысле важно, чтобы порядки не нарушались! Ему важно, чтобы его работа могла тихо и спокойно продолжаться. Земля, которая пока еще щедро вознаграждает его трудъ, ему дороже всего на свѣте. Мысль, чтобы эта его земля принадлежала не ему, а цѣлому обществу, ему совсѣмъ не по душѣ.

Крестъянинъ, уже отчасти обеднѣвшiй, все еще ожидаетъ какого-то улучшенiя. Его мысли направлены на урожайный годъ, на счастливое лѣто. Онъ все еще надѣется обзавестись

[213]

скотиной, стать опять зажиточнымъ крестьяниномъ. Земля, которая его въ теченiе долгихъ лѣтъ прокармливала, ему дороже всего на свѣте. Къ ней,, къ этой землѣ и прикованы всѣ его интересы и мысли. Крестьяне, занимающiеся отхожими промыслами или уже превратившiеся въ батраковъ, по своему безнадежному положенiю наиболѣе легко могут усвоить соцiалистическiя идеи (т.-е. къ чему стремятся рабочiя, соцiалистическiя партiи), но до сихъ поръ крупной помѣхой являлась ихъ разрозненность, затѣмъ то, что они менѣе грамотны и понятливы, чѣмъ городской пролетарiй и, наконецъ, мѣшали и старые крестьянскiе предразсудки. Но вотъ за послѣднее время въ Западной Европѣ все вышеприведенныя условiя начинаютъ мало-помалу исчезать, и соцiалистическое движенiе захватываетъ понемногу и крестьянъ. Причиной этого, главнымъ образомъ, является ростъ крупнаго землевладѣнiя. При росте крупнаго землевладѣнiя изъ года въ годъ тысячи крестьянъ превращаются въ батраковъ, или же вынуждены заниматься отхожими промыслами. Съ другой стороны, одновременно съ ростомъ крупнаго землевладѣнiя также развиваются и совершенствуются пути сообщенiя (проводятся желѣзныя дороги, начинаютъ ходить пароходы и т. д.). Благодаря дешевому и скорому проѣзду, крестьяне имѣютъ возможность встрѣчаться не только другъ съ другомъ, но, что болѣе важно, съ городскимъ пролетарiатомъ.

Сходки, газеты, агитацiонныя рѣчи стали в деревняхъ Западной Европы обычнымъ явленiемъ. Теперь далее болѣе зажиточные крестьяне не отстаютъ отъ рабочего движенiя, хотя ихъ число значительно меньше. Они, эти зажиточные крестьяне, видѣли слишкомъ много примѣровъ быстраго обедненiя своихъ сосѣдей, чтобы не бояться за свою собственную будущность. Они рады присоединиться къ такой силѣ, которая была бы въ состоянiи отстаивать крестьянскiе интересы. Особеннаго вниманiя заслуживаетъ въ этомъ отношенiи Beнrpiя[104]. Тамъ за послѣднiя 30 лѣт крупное землевладѣние развилось с неимовѣрной быстротой. Крестьянское добро со дня на день переходило въ руки эксплуататоров, тысячи семействъ становились бездомными и наводнили всѣ углы

[214]

и дороги. Понятно, что господа крупные землевладельцы не упустили этого случая изъ виду и давили рабочихъ до смерти. Придетъ кто-нибудь наниматься на лѣто на работу, такъ съ него, нищаго пролетарiя, требуютъ 3 дня безплатной работы «за то», такъ объясняетъ крупный землевладѣлец, «что вообще тебя нанимаютъ; такихъ, какъ ты, теперь много; не хочешь — другого найму». И вепгерскiй обездоленный крестьянинъ дарить миллiонеру три дня своей жизни в теченiе лѣта. За этотъ подарокъ его еще заставляют работать 18 часовъ въ сутки. Но это еще не все. Заработная плата выдавалась натурой. Товары всегда оказывались тухлыми и гнилыми. Крестьяне долго, долго терпѣли, но потомъ рѣшили положить конецъ этимъ порядкамъ. Они по примеру Западно-Европейскихъ рабочихъ, объединились и устроили 2 съѣзда: одинъ съезд состоялся въ январѣ, другой в февралѣ 1897 г. Нужно было видѣть на съѣздахъ этихъ крестьянъ, нужно было слышать ихъ гнѣвныя рѣчи противъ своихъ эксплуататоров, чтобы понять сколько у нихъ на душѣ накипѣло. Смѣло и гордо звучали ихъ слова, и какъ-то невольно чувствовалось, что они, эти разоренные и обездоленные крестьяне готовы голову сложить за улучшенiе своего положенiя.

На съездахъ сначала говорилось о цѣломъ рядѣ вопросовъ; касающихся практическихъ целей, какъ требованiе обязательнаго 12-ти часоваго рабочаго дня (имѣя въ виду 8-ми часовой рабочiй день), отмѣны безплатной работы, отмѣны платы товарами и другихъ беззаконiй. А затѣмъ крестьяне рѣшили протянуть свою руку рабочимъ соцiалистическим партiямъ всего мiра и объявить себя с ними согласными во всѣхъ ихъ цѣляхъ и стремленiяхъ. Главными образомъ они решили стремиться къ тому, чтобы земля принадлежала всему обществу, а не частными лицамъ.

Эти два крестьянскихъ соцiалъ-демократическихъ съезда произвели необыкновенный шумъ. Друзья рабочаго движенiя возликовали, враги же были настолько умны, что постарались скрыть свой испугъ, и все въ одинъ голосъ заговорили о крестьянскихъ нуждахъ. Подумаешь, въ самомъ дѣлѣ, до съездов, они, какъ будто и не знали о томъ, что крестьянин эксплуатируется, что крестьянину с году на год все хуже и хуже живется.

[215]

Видя, что крестьянинъ теперь уже не сноситъ безропотно ихъ беззаконiя, отлично понимая, что этими двумя съездами дѣло не кончится, помѣщики и капиталисты чувствуютъ себя совсѣмъ нехорошо. Рабочiе вмѣстѣ съ крестьянами представляютъ для нихъ непобѣдимыхъ противниковъ. Вотъ поэтому-то они и прикидываются друзьями крестьянъ. Но уже поздно, господа капиталисты! Западно-Европейскiе рабочie — мастера пользоваться своими правами. Они на крестьянскихъ србранiяхъ и въ своихъ газетахъ отлично растолкуютъ крестьянину, кто его врагъ и кто другъ. Часть крестьянства уже теперь это отлично понимаетъ. Крестьянскiе соцiалистическiе съезды не остались и без практических послѣдствий. Министръ земледѣлiя нашелъ нужнымъ присутствовать на этихъ съѣздахъ, газеты заговорили о крестьянскихъ нуждахъ, а крупные землевладѣльцы найдутъ, вѣроятно, необходимыми умѣрить свой торгашескiй пылъ и сделать крестьянамъ должныя уступки.

Русскiй капитализмъ и рабочее движенiе въ Россiи.

"3а нами победа!"

Заключительный призыв одного Петерб. листка.

Pocciя переживаетъ въ настоящее время тотъ промышленный переворотъ, который совершился в западно-европейскихъ государствахъ почти сто лѣтъ тому назадъ. Государства эти могутъ потому служить примеромъ того, къ чему приводить развитiе въ стране капиталистическаго способа производства.

Капиталистическое производство совершенно преобразило иностранныя государства.

Прежнiя мелкiя ремесленныя мастерскiя уступили свое мѣсто гигантскимъ фабрикамъ, въ которыхъ, соединены подъ одной кровлей тысячи рабочихъ. Прежнiя самостоятельныя крестьянскiя хозяйства замѣнены крупными сельско-хозяйственными фермами, занимающими тысячи батраковъ. Ремесленнник и кустарь превратились въ фабричнаго рабочаго, крестьяпинъ — въ батрака. Мало того. Эти выросшiя, громадныя капиталистическiя предпрiятiя продолжаютъ неустанно

[216]

шагъ за шагомъ отвоевывать рынокъ у мелкихъ: мелкiйпромышленникъ побивается крупнымъ, мелкiй землевладѣлец вытѣсняется крупнымъ сельскимъ хозяиномъ. Ремесленники и кустари, купцы и мелкiе предприниматели, крестьяне и мелкiе землевладельцы — всѣ эти слои населенiя все болѣе и болѣе переходятъ въ ряды пролетарiата.

Капиталистическiй способъ производства разлагаетъ, такимъ образомъ, постепенно все общество на два класса, на классъ имущихъ и неимущихъ, на богатыхъ и бедных, буржуазию и пролетарiатъ. Ряды имущаго класса, владѣющаго всѣми средствами производства, все уменьшаются; въ то же самое время происходитъ ростъ неимущаго класса, класса пролетарieвъ, обладающихъ одной только рабочей силой. Чѣмъ шире становится капиталистическое хозяйство, чѣмъ больше отраслей промышленности оно захватываетъ, тѣмъ все болышiе слои населенiя превращаются въ пролетарieвъ.

Такъ капиталистическiй способъ производства безостановочно пополняетъ ряды пролетарiата все новыми и новыми рекрутами, доставляемыми всѣми классами населенiя.

Но капиталистическiй способъ производства увеличиваетъ не только численный составь пролетарiата, онъ создаетъ не только многочисленный классъ пролетарieвъ, т.-е. классъ, сильный своимъ количествомъ, онъ создаетъ — и это особенно важно — классъ отборныхъ сознательныхъ, тѣсно сплоченныхъ, солидарныхъ пролетарieвъ.

Работа на фабрикѣ убѣдительнѣе всякихъ словъ обнаруживаетъ рабочимъ всю противоположность ихъ интересовъ съ интересами капиталистовъ. Въ то время какъ рабочiй, не разгибая спины, работаетъ весь день и получаете жалкiй заработокъ, котораго ему едва хватаете па пропитанiе, его хозяинъ-капиталистъ, только изредка являющiйся на фабрику, живетъ въ полномъ довольствѣ, припеваючи. Рабочiй выбивается изо всѣхъ силъ и ничего не имѣете, капиталистъ же бездѣльничаетъ и все у него въ излишкѣ. Вся жизнь рабочаго сложилась какъ будто только для того, чтобы все работать на капиталиста. Утромъ, когда еще только свѣтаетъ, онъ спѣшитъ уже на работу; кончилъ работу, онъ торопится домой уснуть — и подумаешь для чего? — чтобы завтра чуть свѣтъ снова приняться за хозяйскую работу. Так проходять

[217]

дни за днями, недѣли за недѣлями, такъ проходятъ цѣлые годы и вся жизнь рабочаго. И когда рабочiй, преждевременно состарившiйся, делается неспособнымъ къ труду, его ждетъ голодная смерть. «Мне не нужны неспособные къ работе рабочie», —услышитъ въ ответъ этот рабочй, отдавшiй капиталисту всю свою жизнь, принесшiй ему в жертву всѣ свои радости.

Между тѣмъ въ противоположность жизни рабочаго, жизнь капиталиста является сплошным праздником: роскошная обстановка, всѣ удобства жизни, утонченныя блюда, дорогiя вина, балы, концерты, театры, лѣтнiя поѣздки — всѣмъ спешить насладиться незнающiй куда дѣвать свободное время капиталистъ .

И только здѣсь, на фабрикѣ, рабочiй впервые получаетъ возможность познать, что все богатство, которымъ такъ кичится капиталиста, вся роскошь и всѣ удобства жизни, которыми располагает капиталист, вся сила и значенiе, которымъ онъ пользуется — все это создано потомъ и кровью рабочихъ, все это дѣло рабочихъ рукъ.

Мало того, что рабочiй отдаетъ капиталисту свою собственную жизнь, онъ приноситъ ему въ жертву свою семью — жену и дѣтей. Замѣна ручнаго труда машинньшъ сделала излишнимъ искусство и ловкость рабочаго. Теперь рабочихъ искусныхъ можно замѣнить неискусными, дорогихъ — дешевыми, можно потому болѣе дорогой трудъ мужчинъ заменить болѣе дешевымъ трудомъ женщинъ и дѣтей. Эксплуатация женщинъ и дѣтей — этихъ самыхъ беззащитныхъ между беззащитными — изнуренiе ихъ непосильною работою становится при капиталистическомъ производствѣ самымъ обыденнымъ и широко распространеннымъ явлешемъ. Работа всѣхъ членовъ семьи является теперь даже неизбежною необходимостью: то, что раньше зарабатывалъ рабочiй, работая одинъ, безъ семьи, теперь онъ можетъ получить только, посылая на фабрику жену и детей.

Каждый новый день приносить рабочему все новыя и новыя бѣдствiя. Страсть къ наживѣ, боязнь потерять рынокъ заставляютъ капиталиста высасывать изъ рабочаго все больше и больше труда. Средствомъ къ этому служатъ — удлиненiе рабочаго дня, отмѣна праздниковъ, уменьшенiе заработной платы, введенiе ночной работы, штрафы и т. п. и т. п.

[218]

Кромѣ всего этого, здоровью и жизни рабочихъ грозить, на каждомъ шагу большая опасность. Каждую минуту онъ можетъ быть задавленъ и раздавленъ той гигантской машиной, къ которой онъ словно прикованъ и которая движется съ исполинской силой и безумной быстротой.

Чѣмъ хуже живется рабочему, тѣмъ лучше живется капиталисту. Чѣмъ дольше работаетъ рабочiй, тѣмъ лучше для капиталиста. Онъ не устаетъ отъ того, что рабочее время длится слишкомъ долго, онъ не погибнетъ отъ убiйственной обстановки труда на фабрикахъ: большiя, просторныя мастерскiя стоятъ денегъ, а одного рабочаго можно легко замѣнить другимъ. Ему нѣтъ дела до того, что жизнь рабочаго подвержена крайней опасности: приспособленiя, ограждающiя рабонаго, дороги, а жизнь рабочаго ему ничего не стоить.

Капиталистическiй способъ производства создалъ, такимъ образомъ, цѣлую пропасть между рабочими и капиталистомъ; онъ вмѣстѣ съ тѣмъ способствовалъ. тому, чтобы рабочiй созналъ эту пропасть, чтобы онъ понялъ противоположность своихъ интересовъ съ интересами капиталиста, чтобы онъ понялъ, кто его эксплуататоръ, его врагъ. Ставя въ подобныя ycловiя эксплуатации все большую и большую массу населенiя, увеличивая ряды неимущихъ, распространяя нищету и эксплуатацiю на большинство народа, делая нищету и бѣдность явленiемъ обыденнымъ и общераспространеннымъ, капиталистическое производство содѣйствовало тому, чтобы рабочiй понялъ, что не онъ, рабочiй, виноватъ въ своихъ бедствiяхъ, а его эксплуататоръ, капиталистъ.

Если работа на фабрикѣ проливаетъ рабочему постоянный света на взаимныя отношенiя рабочихъ и капиталистовъ, если она даетъ рабочему возможность понять и разобраться въ своихъ несчастiяхъ, то она вмѣстѣ съ тѣмъ показываетъ ему выходъ изъ его бѣдственнаго положейя.

Соединяя сотни рабочихъ въ одно мѣсто, фабрика ставить ихъ въ одинаковыя, равныя условiя эксплуатацiи. На фабрикѣ между рабочими не существуетъ никакихъ различныхъ ступепей, никакихъ чиновъ. Всѣ рабочie — простые рядовые одной промышленной армiи. Если и есть рабочie, занимающie высшiе мѣста, то число ихъ крайне незначительно и они теряются въ общей массѣ рабочихъ. Огромное

[219]

же большинство рабочихъ работаетъ въ одинаковыхъ условiяхъ, и отдѣльный рабочiй не имѣетъ возможности улучшить свое положенiе для себя одного. Его положенiе можетъ улучшиться только тогда, когда улучшится положенiе всѣхъ eго товарищей. Эта одинаковость условiй приводитъ рабочаго невольно къ мысли о томъ, что интересы его солидарны съ интересами другихъ рабочихъ; это равенство условiй труда и эксплуатацiи пробуждаетъ въ рабочемъ чувство солидарности, сознанiе, что все рабочiе — братья.

Мало того. Работая на фабрикѣ, каждый отдельный рабочiй участвуетъ только въ созданiи одной какой-нибудь части предмета; весь же предметъ есть продуктъ соединеннаго труда рабочихъ целой фабрики или даже нѣсколькихъ фабрикъ. Эта работа научаетъ понимать рабочаго, что, взятый въ отдельности, онъ безъ своих товарищей ничего не значить; она раскрываетъ рабочимъ глаза на значенie совместной работы, на силу союза. Повседневная, пепрекращающаяся борьба съ капиталистами, каждая одержанная побѣда и каждое вынесенное пораженiе только подтверждаютъ рабочимъ всю важность союза, единенiя, только подкрѣпляютъ въ рабочихъ чувство солидарности.

Капиталистическiй способъ производства способствовалъ, слѣдовательно, тому, чтобы рабочie сознали противоположность интересовъ труда и капитала, чтобъ они поняли солидарность своихъ собственныхъ интересовъ, чтобъ они сознали силу совмѣстной сплоченной борьбы, силу и значенiе союза.

Иностранные рабочie не замедлили воспользоваться этимъ могучимъ орудieмъ — союзомъ.

Посмотрите на эти двигающееся въ день перваго мая — этотъ великiй международный праздникъ рабочихъ — стройные ряды рабочихъ, прислушайтесь къ рѣчамъ ораторовъ, взгляните на могущественные рабочie союзы и вы поймете, что рано или поздно заграничные рабочie станутъ такими же господами своей страны, какъ и нынѣшнiе капиталисты. Часы эксплуатацiи рабочаго сочтены. Въ революцiонныхъ пѣснях, распеваемыхъ ежегодно перваго мая рабочей армieй, вся иностранная буржуазiя и правительство слышать свой похоронный гимнъ.

Капиталистическiй способъ производства самъ порождаетъ, такимъ образомъ, людей, которые разрушать этотъ строй,

[220]

а вмѣстѣ со строемъ уничтожатъ и эксплуатацiю, и рабство, и нищету, и бѣдность.

Капиталистическое производство само воспитываетъ въ рабочемъ тѣ качества, которыя дѣлаютъ изъ него пепобѣдимаго врага.

Разъ, слѣдовательно, въ странѣ развивается капитализмъ, то этимъ самымъ можно быть увѣреннымъ въ томъ, что съ теченiемъ времени въ ней вырастетъ рабочiй классъ, что онъ сплотится и сплоченный направится противъ своего общаго врага — эксплуататора. Победа не заставить себя долго ждать.

Разъ потому будетъ доказано, что въ Россiи развивается капиталистическое хозяйство, то отсюда само собою станетъ очевиднымъ, что и рабочее движенiе въ Россiи является такимъ же пепобѣдимымъ движенiемъ, как на Западе.

Что же говорить въ пользу того, что въ Россiи развивается капитализмъ?

Прежде всего цифры, т.-е. данныя, касающияся самыхъ разнообразным сторонъ экономической жизни Россiи.

Обратимся потому раньше всего къ этимъ цифрамъ.

Всякое капиталистическое общество характеризуется тѣмъ, что въ немъ все продукты, изготовляемые трудомъ, становятся товарами. Чѣмъ шире становится капиталистическое хозяйство, тѣмъ больше производится товаровъ. По росту товаровъ можно потому заключить о ростѣ капитализма. Но въ капиталистическомъ обществѣ товары изготовляются въ громадномъ количествѣ, при чѣмъ не для мѣстнаго, а для болѣе или менѣе отдаленнаго рынка. Слѣдовательно, бóльшая часть товаровъ раньше, чѣмъ быть потребленной, должна быть перевезена съ мѣста производства на мѣсто сбыта, т.-е. должна попасть на желѣзные, водяные и др. пути сообщенiя. Отсюда понятно, что количество товаровъ, провозимыхъ по различнымъ путямъ сообщенiя, должно указывать довольно вѣрно на развитiе въ стране капиталистическаго хозяйства.

По даннымъ о перевозкѣ товаровъ по однимъ только желѣзнымъ дорогамъ Россiи оказывается, что въ 1881 году перевезено грузовъ на 2½ миллиарда, а въ 1893 г. — около 5 миллiардовъ, т.-е. въ течете 13 летъ количество

[221]

перевезенныхъ грузовъ увеличилось вдвое, а слѣдовательно, увеличилось вдвое количество произведенныхъ товаровъ.

Для большей наглядности развитiя въ Россiи капитализма обратимся къ отдѣльными отраслямъ производства.

Начнемъ съ каменноугольной промышленности. Оказывается, что въ 1880 году всего добыто въ Россiи угля 200 милл. пудовъ, а въ 1893 году — 464 милл. пуд., что составляете для 13-тилѣтняго промежутка увеличенiе въ 2^1/3 раза.

Каменный уголь представляетъ собою одинъ изъ важнѣйшихъ продуктовъ горнозаводской промышленности и является однимъ изъ самыхъ существенныхъ условiй для процветанiй другихъ отраслей труда. Слѣдовательно, по одному только росту каменноугольной промышленности можно безошибочно заключить о развитiи всѣхъ другихъ отраслей труда.

Возьмемъ далѣе желѣзодѣлательную промышленность.

Всего чугуна, желѣза и стали было выработано въ 1881 году около 65 милл., а въ 1896 г. — около 152 милл. пуд., т.-е. въ теченiе 15-ти лѣтъ производство желѣзодѣлательной промышленности болѣе чѣмъ удвоилось. Это удвоившееся производство, однако, не въ состоянiи удовлетворить потребности въ желѣзе, какъ объ этомъ свидѣтельствуетъ безпрерывное возрастанiе иностраннаго ввоза, несмотря даже на то, что желѣзо обложено очень высокой пошлиной. Такъ, въ 1890 г. привезено въ Россiю чугуна, железа и стали на 15 милл. руб., а въ 1895 г. — на 26 миллионовъ.

Подобный же ростъ производства мы находимъ и въ хлопчато-бумажной промышленности, изготовляющей различнаго рода ткани. Обороты русской хлопчато-бумажной промышленности достигали въ 1883 г. около 278 милл. руб., а въ 1893 г. — 385 милл. руб., т.-е. за десятилѣтiе возрасли на 107 милл. рублей. «Русское хлопчато-бумажное, производство, — читаемъ въ Вѣстнике Финансовъ, — находится въ настоящее время въ столь цвѣтущемъ состоянiи, что, не довольствуясь почти полнымъ вытѣсненiемъ иностранныхъ фабрикатовъ съ огромнаго внутренняго рынка, расширяетъ съ каждымъ годомъ отпускъ своихъ издѣлiй въ другия государства — въ персi., Турцiю, Румынiю, Китай и др.».

Еще одна цифра. Въ началѣ семидесятыхъ годовъ производство русскаго керосина едва достигало 1 мил. пуд.

[222]

Въ 1881 году добыча нефти достигает 41 милл. пуд., а въ 1895 г. — 347 милл. пудов, т.-е. за послѣднiе только 15 лѣтъ добыча русскаго керосина увеличилась почти в десять разъ. Русская нефтепромышленность удешевила керосинъ, доставила ему широкое распространенiе среди многочисленнаго населенiя Pocciи и, не довольствуясь однимъ русскимъ рынкомъ, стала искать себѣ выхода на иностранные рынки.

Итакъ, возьмемъ ли мы каменноугольную, желѣзодѣлательную, хлопчатогбумажную или нефтяпую промышленность — все говорить о росте и развитii въ Россiи капиталистическаго производства. Въ самомъ дѣлѣ. Стоить только приглядѣться къ дѣйствительной жизни; стоить только прочесть перечень построенныхъ за послѣднее десятилѣтiе и строющихся желѣзных дорогъ, пароходовъ, судовъ; стоить только внимательно слѣдить, за числомъ возникающихъ в послѣднее время металлургическихъ, машино-строительныхъ, механических, рельсо-прокатныхъ и др. фабрикъ и заводовъ — и станеть очевиднымъ безъ дальнѣйшихъ доказательствъ, что промышленная Россiя претерпѣла за последнiя 2-3 десятилѣтiя коренную ломку, что въ экономической жизни Россiи произошелъ громадный переворотъ.

Ha-ряду съ ростомъ товаровъ, расширенieмъ товарнаго рынка идетъ поглощенiе мелкихъ предпрiятiй крупными. Возьмемъ для примера снова каменноугольную промышленность. «Число небольшихъ шахтъ, — говорится в отчете углепромышленниковъ, —уменьшается, а производство крупныхъ предпрiятiй в то же самое время увеличивается». Действительно, въ 1882 г. на одну крупную шахту приходилось 9½ тысячъ вагоновъ (вмѣстимость ваг. 600 пуд.), а въ 1896 году — 17.000 вагоновъ, почти вдвое большее количество угля.

Подобныя же данныя имѣются относительно и другихъ отраслей русской промышленности: крупныя предприятiя повсюду побивають и вытѣсняютъ мелкiя и становятся еще болѣе крупными. Во всѣхъ отрасляхъ промышленности возникаютъ гдгантскiя компанiи съ громадными капиталами. Ремесленникъ, кустарь, крестьянинъ теряютъ мало-по-малу почву подъ ногами, они не въ силахъ уже болѣе конкурировать съ крупными предпрiятiями, вооруженными всѣми усовершенствованiями техники. Прежний

[223]

кустарь и вчерашнiй ремесленникъ бросаютъ свое ремесло и идутъ въ города на фабрику, гдѣ они увеличиваютъ ряды городского тролетарiата. Крестьянинъ же либо ищетъ спасенiя въ переселенiи на дальнiй востокъ, либо отправляется въ городъ на отхожie промыслы, либо становится батраком, нанимаясь на земледѣльческiя работы и пополняя собой армiю сельскихъ рабочихъ. Ежегодно с наступленiемъ весны многолюдныя толпы тянутся изъ деревень въ города. Это движенiе изъ деревни въ городъ и происходящiй отсюда, какъ обнаружила послѣдняя всероссiйская перепись, ростъ городовъ является новымъ подтвержденieмъ капиталистического развитая Россiи.

Городъ и деревня, фабрика и ферма, все это — живыя свидетельства совершающагося въ Россiи глубокаго экономическаго переворота. Русскiй капитализмъ пустилъ глубокiе корни.

Такъ говорятъ безсловесныя цифры.

Такъ вторятъ имъ своими речами и дѣствiями тѣ классы населенiя, которые являются прямыми детищами капитализма.

Капитализмъ, какъ мы видѣли, разлагаетъ общество на два класса, — на классъ капиталистовъ и классъ рабочихъ, на буржуазiю и пролетарiатъ.

Где же русская буржуазiя и русский рабочiй? Какъ и въ чѣмъ проявили они себя?

Въ самый разгаръ всеросййской выставки въ Нижнемъ-Новгородѣ, за нѣсколько дней до прiѣзда царя, в нижегородской газетѣ «Волгарь» появилась передовая статья, получающая особый интересъ въ виду времени и мѣста ея напечатанiя. «Всероссiйское купечество, — такъ начинается эта статья, — дѣятельно готовится къ встрѣчѣ царя на нижегородской вылетавкѣ». «Составляя наиболѣе крепкую часть народа — продолжаетъ «Волгарь» — купечество наиболѣе всѣхъ другихъ сословiй сохранило в себѣ самобытный русскiй духъ... Оно все можетъ... оно является именно тѣмъ оплотом, на который въ правѣ разсчитывать государство, при дальнѣйшемъ развитiи въ купеческой средѣ образования». Неужели, спрашиваешь себя въ недоумѣнiи, это говорить русское купечество, то самое купечество, которое еще такъ недавно не смѣло заявлять о своемъ существованiи? Куда далось прежнее холопство, прежняя готовность во всемъ повиноваться? Откуда взялся этотъ неслыханный доселѣ тонъ?

[224]

Оно все может!.. «Оно, — поясняетъ намъ далѣе «Волгарь», — единственно сильное въ наше время и своею зажиточностью... (оно) составляетъ оплотъ торгового и промышленного могущества Россiи». Да, оно все можетъ! Приглядитесь къ тѣмь подачкамъ, которыя русское купечество получает от правительства; присмотритесь какъ правительство печется о русских капиталистахъ, какъ оно внимательно прислушивается к ихъ нуждамъ и потребностямъ, какъ оно радѣет объ ихъ прибыли, какъ оно чутко ко всѣмъ ихъ запросамъ, и вы поймете, что русское купечество дѣйствительно стало силой, что оно дѣйствительно все можетъ. Недаромъ же правительство побраталось съ этой силой, недаромъ же оно заключило съ нимъ тѣсный и братскiй союзъ. Да, русская буржуазiя пока еще все можетъ. Но только пока...

Какъ немыслимъ одинъ конецъ палки безъ другого, такъ и немыслима буржуазiя безъ пролетарiата. И дѣйствительно, вся исторiя последнего пятилетiя является самымъ убѣдительнымъ подтверждениемъ роста русскаго рабочаго. Всѣ стачки, бывшiя въ самыхъ различныхъ городахъ Россiи, свидѣтельствують о томъ, что русскiй рабочiй уже созналъ противоположность своихъ интересовъ съ интересами капиталиста, что онъ уже понялъ, что сила его въ объединении, въ сплоченности, въ союзѣ. Русскй рабочий уже присоединюсь свой голосъ къ международному кличу, рабочихъ: «Пролетарiи всѣхъ странъ соединяйтесь!» — кличу, переходящему изъ города въ деревню, изъ страны въ страну, отъ поколѣнiя къ поколѣнiю и всюду сзывающему всѣхъ порабощенвыхъ и угнетенныхъ сплотиться противъ общаго врага.

Въ лице петербургскихъ рабочихъ русскiй рабочiй заявилъ о своихъ требованияхъ не менѣе громко, чѣмъ русское купечество.

Развитiе въ Россiи капитализма является самымъ вѣрнымъ залогомъ того, что рабочее движенiе въ Россiи будетъ рости, что оно будетъ крѣпнуть: каждая новая фабрика, каждый новый заводъ означаетъ усиленiе армiи русскаго пролетаpiaтa, каждый новый день въ этомъ развитiи, каждый новый шагъ на этомъ пути означаетъ усиленiе солидарности и сплоченности русскихъ рабочихъ. И все насъ приближаетъ къ тому моменту, когда съорганизованный, объединенный русскiй рабочiй разорветъ всѣ связываюпця его цѣпи.

[225]

Первымъ должно пасть самодержавное правительство русскаго царя. Съ паденiем русскаго самодержавiя, рушатся тѣ оковы, которыя со всѣхъ сторонъ окружаютъ русскаго рабочаго, и русскiй рабочiй очутится тогда лицомъ къ лицу со своимъ ближайшимъ врагомъ — буржуазieй.

Съ паденiемъ царскаго деспотизма, вмѣстѣ съ тѣмъ откроются тѣ шлюзы, которые отделяли русскаго рабочаго отъ иностранныхъ рабочихъ. Черезъ открывшiеся шлюзы русское рабочее движенiе сольется съ движенiемъ иностранныхъ рабочихъ въ единый, мощный, всесокрущающiй потокъ, который въ своемъ теченiи разорветъ всѣ цѣпи рабства, разрушитъ всѣ формы эксплуатацiи.

Этотъ могучiй международный потокъ рабочих приведетъ страждущее человечество въ царство свободы, равенства и братства.

И не будетъ на свѣгѣ ни слезъ, ни вражды,

Ни безкрестныхъ могилъ, ни рабовъ,

Ни нужды безпросвѣтной, мертвящей нужды,

Ни меча, ни позорныхъ столбовъ.

Современный вѣкъ, вѣкъ эксплуатацiи, рабства, и угнетенiя, вѣкъ нищеты и разврата, невежества и огрубѣнiя сделается для будущаго общества преданiемъ какой-то сѣдой старины.

Послѣднiя извѣстiя.

2 iюня изданъ новый законъ о продолжительности рабочаго дня на фабрикахъ и заводахъ. Подробное изложенiе и критику этого закона мы дадимъ въ следующемъ номере, здесь же ограничимся лишь несколькими замечанiями.

Новый законъ устанавливаетъ: 1) 11½ часовъ дневной работы; 2) 10-часов. ночную работу; 3) 10 час. въ субботы и канунъ праздниковъ и 4) запрещаеть работу въ воскресные и праздничные дни.

Новый законъ является отвѣтомъ со стороны правительства на цѣлый рядъ стачекъ, бывшихъ въ разныхъ концахъ Россiи, въ особенности на две нослѣднiя петербургскiя стачки.

Единственная цѣль правительства — успокоить рабочихъ. Но этой цели оно, конечно, не достигнетъ. Новый законъ дастъ русскимъ рабочимъ ничтожное облегченiе. Вводимое

[226]

имъ сокращенiе раб. дня слишкомъ незначительно. Кромѣ того, въ немъ есть достаточно лазеекъ, дающихъ возможность фабрикантамъ не исполнять его.

Во-первыхъ, они могутъ сколько угодно удлинять рабочiй день при помощи сверхурочной работы. Загѣмъ они могутъ обращаться къ министру съ ходатайствомъ объ измѣненiи того или иного постановленiя закона. И министру дана власть менять законъ, какъ ему угодно.

Pyccкie paбoчie отвѣтятъ на новый законъ новой борьбой за 10-часовой рабочiй день.

Въ августѣ этого года (от 23 по 28-е по стар. стилю) въ Цюрихѣ (Швейцарiя) произойдетъ международный съѣздъ представителей отъ рабочихъ для обсужденiя вопросовъ фабричнаго законодательства. На этомъ конгрессѣ будутъ представители отъ рабочихъ: нѣмецкихъ, англiйскихъ, французскихъ, австрiйскихъ, итальянскихъ, бельгiйскихъ, швейцарскихъ, польскихъ и русскихъ. На съѣздѣ будутъ обсуждаться слѣдуюнце вопросы: 1) воскресная работа; 2) работа дѣтей и подростковъ; 3) работа женщинъ; 4) работа взрослыхъ мужчинъ; 5) ночная работа и работа въ отрасляхъ промышленности, вредныхъ для здоровья и 6) средства и пути къ осуществление рабочаго законодательства.

Важнѣйшия опечатки и пропуски{26}.

Стр. 1 л. ст. 21 строки сн. напечат.: «показали ясное» должно быть: «показали такое ясное». Стр. 2 л. ст. 24 стр. сн. —«является»—«тянется». Стр. 5 пр. ст. пропущено внизу слѣд. прим. къ слову «запрещены» (12 стр. сн.): «О январьской стачкѣ подробно разсказывается въ рабочей газетѣ «Петербургскiй Рабочiй Листокъ». Стр. 7 пр. ст. 3 стр. снизу — «вступили» —выступили». Стр. 21 л. ст. 14 стр. сн. — «чтобы порядки» — «чтобы теперешнiе порядки ».

За недостаткомъ мѣста ст. «Государственное управл. въ Россiи и загр.» не могла быть помещена.

Типография Русскихъ Соцiалъ-Демократов.

НОЯБРЬ 1897 ГОДА.

Рабочая газета № 2[105].

Рабочiе всѣхъ странъ, соединяйтесь!

Ближайшiя задачи русскаго рабочаго движенiя.

Когда говорятъ о рабочемъ движенiи в Англiи, Германiи, Францiи или другой какой-либо заграничной страны, то у всякаго передъ глазами встаетъ вполнѣ ясная картина. Тамъ существуютъ громадные рабочiе союзы и могущественныя рабчiя партiи. Тамъ устраиваются многочисленный собранiя и съезды, на которыхъ открыто обсуждаются нужды и задачи рабочихъ. Въ парламентах[106] засѣдаютъ преставители отъ рабочихъ, неустанно защищающiе ихъ интересы и заявляющiе ихъ требованiя. Наконецъ, тамъ существуетъ рабочая пресса, распространяются въ громадномъ количествѣ газеты, журналы, книги, посвященные рабочему вопросу. Короче, и словомъ и дѣломъ, заграничное рабочее движенiе заявляетъ о себѣ. Его всѣ знаютъ и о немъ всѣ говорятъ. Злѣйшiе враги рабочаго движенiя не могутъ отрицать его существованiе и его силу.

Не то у насъ. Подъ гнетомъ царскаго самодержавiя рабочее движенiе не можетъ жить открытою жизнью. У насъ запрещены и преследуются paбoчie союзы и собранiя; у насъ нѣтъ парламента, нѣтъ представителей отъ рабочихъ, у насъ

[228]

нѣтъ прессы, которая открыто бы защищала интересы рабочихъ. Во всей странѣ никто не можете публично говорить о русскомъ рабочемъ движенiи. И не только наши враги отрицаютъ его существованiе, но немало найдется и рабочихъ, которые не знаютъ, что въ Россiи существуетъ рабочее движенiе.

А между тѣмъ русское рабочее движенiе не только существуетъ, но и имѣетъ уже значительную силу. Объ этомъ свидѣтельствуютъ не только стачки и волненiя рабочихъ, то и дѣло вспыхивающее въ разныхъ концахъ Россiи, объ этомъ свидѣтельствуетъ и множество другихъ фактовъ. Правда, у насъ нѣтъ открытыхъ, всеми признанныхъ, союзовъ. Но у насъ существуютъ тайные союзы и кассы, помогающiе борьбѣ рабочихъ, объединяющiе ихъ и разъясняющiе имъ ихъ положенiе. Намъ запрещаютъ устраивать собранiя и публично обсуждать интересующiе насъ вопросы; но это не мѣшаетъ намъ устраивать собранiя тайныя. У насъ запрещаютъ книги, въ которыхъ свободно обсуждается рабочiй вопросъ. Но мы читаемъ и распространяемъ книги запрещенныя. У насъ не бываете открытыхъ и торжественныхъ съѣздовь представителей рабочихъ, но это не мѣшаетъ имъ съѣзжаться тайно, не мешаете также русским рабочими посылать своихъ представителей на международные paбoчie съѣзды за границей[107].

Въ Россiи не существует парламента, мы не принимаемъ участiя въ изданiи законовъ, однако, упорной борьбой и намъ иногда удается вырвать у правительства полезный для насъ законъ. Изданiе закона 2 июня сего года объ ограниченiи рабочаго дня знаменуетъ славную победу русскаго рабочаго движения.

И с каждыми днемъ русское рабочее движенiе все болѣе и болѣе усиливается. Тяжелое экономическое положенiе неудержимо толкаете русскаго рабочаго на борьбу за лучшую жизнь. Никакие притеснения правительства не въ состоянiи прекратить эту борьбу. На мѣсто каждаго, вырваннаго изъ строя, борца за рабочее дѣло, появляются двое других. Каждый рабочiй, высланный съ поля борьбы, переноситъ эту борьбу въ новое мѣсто, способствуетъ ра-

[229]

спространению рабочаго движенiя въ Россiи. Каждый выстрѣлъ въ толпу рабочихъ будитъ массу рабочихъ, внушая ей вражду и ненависть къ притѣснителямъ. Такъ, несмотря на тяжелое ярмо правительственныхъ притѣснений, рабочее движенie растетъ и крѣпнетъ.

Каковы же ближайшiя задачи русскаго рабочаго движенiя, къ чему оно, прежде всего, должно стремиться?

Pyccкie paбoчie находятся подъ двойнымъ гнетомъ — подъ гнетомъ капиталистической эксплуатацiи и подъ гнетомъ правительственныхъ притѣснений. Они страдаютъ не только отъ чрезмерного, изнуряющаго труда и от нищенской платы, не только отъ вредныхъ условiй труда, порождающихъ болезни и раннюю старость; не только отъ того, что ихъ дети вырастаютъ безъ материнскаго ухода и обречены съ дѣтскаго возраста на губительную фабричную работу, не только отъ всѣхъ этихъ и еще тысячи другихъ экономическихъ условiй, — русскiе рабочie страдаютъ еще и от своего политическаго безправiя. Они страдаютъ отъ того, что по малѣйшему подозренiю каждаго изъ нихъ могутъ оторвать отъ родныхъ и друзей, бросить въ тюрьму и сослать въ Сибирь. Они страдаютъ отъ того, что за малѣйшую попытку борьбы за улучшенiе своего положения ихъ объявляютъ бунтовщиками, высылаютъ противъ них, какъ противъ неприятельской армии, войско, которое не останавливается даже передъ пролитiем невинной крови женщинъ и дѣтей. Русскiе рабочie страдаютъ отъ того, что имъ запрещаютъ читать книги, гдѣ выясняется положенiе рабочихъ, запрещаютъ собираться, устраивать союзы, кассы. Короче, русскiе рабочie страдаютъ еще от того, что они не пользуются никакими политическими правами.

Тяжела борьба съ капиталистическимъ гнетомъ, не легко рабочему добиться улучшенiя своего экономическаго положенiя, но въ тысячу разъ это становится труднѣе, когда рабочiй не имѣетъ права ни говорить, ни писать, ни читать, ни собираться, ни объединяться, ни бороться. И хотя никакiя преслѣдованiя не могли остановить роста русскаго рабочаго движенiя, однако неизмеримо сильнѣе было бы это движенiе, и неизмѣримо крупнее были бы его успѣхи, если бы pyccкie paбoчie пользовались политическими правами. Если бы в наши стачки не вмѣшивалась ни полицiя, ни жандармы,

[230]

ни войско, если бы наши союзы могли жить открытою жизнью, если бы голосъ, призывающiй насъ на борьбу, могъ безпрепятственно раздаваться передъ многотысячной массой, если бы ни какiя книги, газеты, прокламацiи не подвергались преслѣдованию и наши лучшiе товарищи не вырывались изъ нашей среды, — тогда русское рабочее движенiе играло бы такую же роль въ жизни Россiи, какую играютъ западно-европейскiя рабочая партiи въ жизни заграничныхъ государствъ.

Въ желѣзныхъ тискахъ правительственнаго гнета становится уже тесно русскому рабочему движенью. Какъ воздухъ нуженъ всякому живому существу, такъ нужна намъ политическая свобода. Не добившись свободы стачекъ, собранiй, союзовъ, слова и печати, не добившись права принимать участiе въ управлении страной и въ изданiи законов — мы никогда не сбросимъ съ себя гнетущихъ насъ цѣпей экономическаго рабства. Вотъ почему, борьба съ самодержавнымъ правительствомъ за политическую свободу — есть ближайшая задача русскаго рабочаго движенiя.

Но для того, чтобы выполнить эту трудную задачу, для того, чтобы одержать побѣду надъ царскимъ правительствомъ русское рабочее движенiе должно еще вырасти и окрѣпнуть. И не только армiя борющихся русскихъ рабочихъ должна увеличиться въ количестве, но каждый солдатъ этой армiи долженъ яснѣе понять цѣли и средства своей борьбы и научиться итти дружно, въ ногу со своими товарищами. Но этого мало. Подобно тому, какъ тысяча солдатъ, объединенныхъ въ одинъ полкъ, имѣющихъ одного вождя и одно знамя, проявляютъ въ войне гораздо бóльшую силу, чѣмъ десять тысячъ разрозненныхъ, лишенныхъ предводителя и потерявшихъ знамя, — точно также и русское рабочее движенiе удесятеритъ свои силы, если выступить какъ единое стройное цѣлое съ общимъ именемъ и стройной организацiей. Уже недостаточно того, что pyccкie рабочie сочувствуют другъ другу: нужно, чтобы они содействовали. Мало того, что они понимаютъ эначенiе и пользу единенiя: нужно, чтобы они дѣйствительно объединились. Наступаетъ пора, когда отдѣльные, разбросанные всюду рабочie, кружки и союзы должны превратиться въ одинъ общiй союзъ или одну общую партiю. Эта партiя

[231]

будетъ способствовать объединение русскихъ рабочихъ и росту русскаго рабочаго движенiя; она будетъ направлять силы и средства оттуда, гдѣ они въ избыткѣ, туда, гдѣ въ нихъ нуждаются; она будетъ руководить борьбой русскихъ рабочихъ, будетъ стремиться къ тому, чтобы сдѣлать эту борьбу стройной и организованной. Русское рабочее движенiе, пока не замѣтное и скрытое, проявится наружу во всей своей силе.

Всякая партiия, выступающая впервые на арену исторiи, должна прежде всего развернуть свое знамя. На этомъ знамени она должна начертать тѣ цѣли, за которыя она намѣрена бороться, и не только ближайшiя, но и самыя отдаленный, конечныя цели. И русскiе рабочie, выступая какъ объединенная сила, какъ партiя, должны развернуть свое знамя, должны показать своимъ друзьямъ и врагамъ, кто они, къ какимъ цѣлями они стремятся и какими средствами пользуются для достиженiя этихъ цѣлей.

Какое же знамя будетъ развѣваться надъ русскимъ рабочимъ движенiемъ? Конечно, то самое знамя, на которомъ великiе учителя рабочихъ Марксъ и Энгельсъ начертали слова: «Пролетарiи всѣхъ странъ, соединяйтесь!», то знамя, подъ которымъ борятся передовые рабочiе всѣхъ странъ земного шара, къ которому и въ Poccin примыкаютъ почти всѣ рабочie кружки, кассы и союзы. Это красное знамя международной соцiал-демократiи. Русская рабочая партiя будетъ партieй соцiал-демократической.

Объявивъ себя соцiалъ-демократами, объединенные русскiе paбoчie тѣмъ самыми вполне ясно и определенно покажутъ, каковы ихъ цѣли и стремленiя, каковы ихъ ближайшiя и дальнѣйшiя задачи, каковы ихъ средства и способы борьбы.

Развернувъ надъ собой знамя социалъ-демократiи, они покажутъ, что подобно соцiалъ-демократамъ всего мipa, они стремятся не только къ частичными улучшенiямъ своего положенiя, не только къ увеличенiю заработной платы, сокращенiю рабочаго дня, введенiю страхованiя рабочихъ, не только къ прюбрѣтению политическихъ правъ, но что ихъ конечною цѣлью является полное переустройство общества на соцiалистическихъ началахъ, т.-е. созданiе та

[232]

кого общественнаго строя, когда фабрики, заводы, пути сообщенiя, земля и всѣ вообще средства производства будутъ находиться въ рукахъ общества, когда всѣ члены общества будутъ равны, когда не будетъ сытыхъ тунеядцевъ и голодныхъ работниковъ. Далѣе, объявивъ себя соцiалъ-демократами, русскiе paбочie покажутъ, что достижение своихъ цѣлей она считаютъ возможнымъ только путемъ постепеннаго развитiя самосознанiя въ рабочемъ классѣ, его объединенiя и неустанной борьбы съ господствующими классами. Словом, pyccкie paбoчie присоединяются к тѣмъ цѣлямъ и средствамъ, которыя выработали ихъ заграничные товарищи путемъ долгаго и тяжелаго опыта.

Образованiе русской соцiиалъ-демократической партiи дастъ сильный толчекъ развиия русскаго рабочаго движенiя. Окрѣпшее и усилившееся русское рабочее движенiе свергнетъ иго самодержавiя и добьется политической | свободы. А когда мы получимъ возможность открыто говорить и писать все, что угодно, собираться въ собранiя, устраивать союзы и стачки, когда мы добьемся права участвовать въ изданiи законовъ и въ управленiи страной, тогда наша борьба пойдетъ впередъ семимильными шагами. Наша рабочая партiия выростетъ и окрѣпнетъ и прiобрѣтетъ такое же громадное значенiе, какое имѣютъ партiи нашихъ заграничныхъ товарищей. Она сольется съ ними въ одинъ международный рабочiй союзъ, въ одинъ всемiрный могучiй потокъ, который смоетъ съ земли нищету, рабство, невѣжество, преступленiе и создастъ новый мiръ, — мiръ счастья и справедливости .

Внутреннее обозрѣнiе.

Большей части Россiи угрожаетъ голодъ. Со всѣхъ концовъ въ газетахъ появляются извѣстая о полномъ неурожаѣ, о продажѣ скота за безцѣнокъ, о повышеши цѣнъ на хлѣбъ и на муку, о паденiи заработной платы сельскимъ рабочимъ. Оказывается, что изъ 63-хъ губернiй европейской Россiи въ 44-хъ — болѣе или менѣе значительный недородъ ржи, а, урожай пшеницы — еще хуже; яровые хлѣба и травы уродились тоже совсѣмъ плохо. И тѣ хлѣба, которые уродились, на умолотъ вышли совсѣмъ плохи. Повторится навѣрное то-

[233]

же, что было въ голодный годъ, 1891-92-й, а тогда голодъ принесъ съ собой неисчислимыя бѣдствiя. По вычисленiю одного писателя, число жертвъ голода 1891-1892 г.г. можно считать въ миллiонъ человѣкъ, въ четыре раза больше, чѣмъ погибло въ несчастную крымскую войну. А сколько людей разорилось и перешло въ разрядъ безземельных и безлошадныхъ. Это повело за собой увеличенiе числа ищущихъ работу и потому паденiе заработной платы, и не только въ деревняхъ, но и въ городахъ. Между тѣмъ, цены на хлѣбъ ведь повысились, так что рабочимъ пришлось пережить тоже очень плохое время. Что же дѣлаетъ правительство, чтобъ устранить голодъ, чтобъ доставить населению неурожайныхъ мѣстностей хлебъ изъ тѣхъ мѣстъ, гдѣ урожай былъ лучше? Пока правительство устроило только совещанiе изъ разныхъ чиновниковъ, чтобъ опредѣлить нужду населенiя въ хлѣбѣ, и эти чиновники нашли, что населенiе обойдется и своими средствами. Тѣ учрежденiя, на обязанности которыхъ по закону лежитъ прокормленiе населенiя, именно земства (изъ выборныхъ, главнымъ образомъ, отъ помѣщиковъ, хотя есть тамъ и небольшое число крестьянъ) хлопочутъ о всякихъ льготахъ населенiю неурожайныхъ мѣстъ — о невзысканiи податей, напримеръ, въ этотъ годъ, о пониженiи провозной платы за провозъ хлѣба въ неурожайныя мѣста (чтобъ хлебъ стоилъ дешевле), наконецъ, о выдаче денегъ изъ государственного казначейства на покупку хлѣба, на продовольствie и семена... Однако опытъ 1891-1892 годов показываетъ, что правительство не откажется отъ взысканiя податей. (Въ 1891-1892 г. хотя само правительство объявило о существованiи голода, оно не прекратило «выколачиванiя» недоимокъ). И теперь уже въ газетахъ были известiя, что правительство приказываетъ взыскивать подати (напримѣръ, въ Ряжскомъ уѣздѣ Рязанской губ.), «у полицiи есть уже распоряженiе о взыскании всякого рода податей» и «такъ какъ отъ урожая продать нечего, то на уплату податей и на продовольствiе производится усиленная продажа скота, отчего цѣны, на скотъ весьма упали». Въ Донской области предписано «требованiе объ уплате платежей (выкупныхъ) предъявлять неукоснительно и пользуясь всякимъ случаемъ полученiя, какъ отдельными крестьянами, такъ и цѣлыми обществами, денегъ отъ заработковъ, промысловъ, оброчныхъ статей, продажи скота и

[234]

проч.» И это именно потому, такая строгость, что «въ отношенiи урожая настояний годъ будетъ весьма тяжелымъ». Совсѣмъ какъ-то особенно устроена голова у царскихъ чиновниковъ! Взыскивать какъ можно строже подати потому, что населенiе и безъ того съ голоду умираетъ! Что касается до просьбъ земства о денежной помощи, то вотъ какъ правительство отвѣтило Воронежскому земству: оно признаетъ затруднительнымъ (проклятый канцелярскiй языкъ!) выдать 1.560.000 рублей на продовольствie васеленiя Воронежской тубернiи, такъ какъ земство не приняло во вниманiе заработка крестьянъ въ отхожихъ промыслахъ, а также съ продажи не необходимаго крестьянскаго имущества; кромѣ того, изъ пособiя въ 1.500.000 руб., выданнаго въ 1891-1892 г.г., возвращено только 179 т. р. Болѣе наглаго отвѣта нельзя себѣ представить. Какое это «не необходимое» имущество у голодающихъ крестьянъ? Развѣ неизвѣстно правительству, что мужикъ и въ урожайный годъ живетъ, едва сводя концы съ концами? Что же онъ продастъ, не раззоряясь въ конецъ? А это упоминанiе о невозвращенной ссудѣ! Да вѣдь если воронежскiе крестьяне не возвратили ссуды, то, значитъ, они такъ раззорены, что не могутъ ея возвратить, вѣдь, если бы они имѣли хоть какую-нибудь возможность возвратить, то развѣ царская полицiя не содрала бы съ нихъ все, что только могла? Вѣдь упрекнуть нашу полицiю въ отсутствiи усердiя никакъ нельзя. Вотъ онѣ — «отеческiя» заботы «царя-батюшки» о своихъ вѣрноподданныхъ, которые чуть не молятся на него! Кто же, наконецъ, откроетъ глаза русскому крестьянину? Кто разъяснитъ ему что «царь-батюшка» — убiйца, обрекающiй на голодную смерть сотни тысячъ людей, своимъ потомъ и кровью поддерживающихъ его самодержавie? Лишь русскiй рабочiй, проникнутый классовымъ сознанiемъ, сумѣетъ это сдѣлать.

Въ то время, какъ Россiи угрожаете голодъ, ея «обожаемый монархъ», послѣ пышнаго npieмa въ Петербургѣ различныхъ государей, послѣ ряда баловъ, обѣдовъ, смотровъ (на которые были потрачёны сотни тысячъ, содранныхъ съ нищаго народа), отправился въ Варшаву. Въ Варшавѣ ему былъ оказанъ блестящiй прiемъ, и главное, не начальствомъ мѣстнымъ, не полицiей и жандармами, а «всѣми слоями мѣстнаго населенiя», какъ выражаются казенныя газеты, а

[235]

за ними и частныя. Что же сделалось съ поляками, которыхъ такъ преслѣдуетъ правительство и которые до сихъ поръ такъ ненавидели это правительство? Почему вдругъ поляки такъ полюбили царя и правда ли, что всѣ слои населенiя одинаково восторженно встрѣчали царя? На эти вопросы очень хорошiй ответь даетъ газета нашихъ польскихъ товарищей «Работникъ». Въ передовой статье въ № 24 «Работникъ» говорится по поводу «союза, заключенная господами съ царемъ» слѣдующее: «Мы уже неоднократно указывали, какъ подъ влiянieмъ развитiя капитализма и выступленiя на поле битвы пролетарiата, польскiе господствующiе классы отказались отъ прежнихъ своихъ политическихъ плановъ и все свое вниманiе направили на то, чтобы не допустить уничтоженiя существующаго порядка, оэезпечивающаго имъ доходы съ труда рабочихъ. Сознавая свое безсилiе и необходимость опереться на царское правительство, пошли они такъ далеко, что говорятъ теперь съ царемъ такимъ языкомъ, какимъ обращались къ нему до сихъ поръ только егр вѣрнейшие подданные въ Москве». Итакъ, вотъ причина, почему польская буржуазia и польсие помѣщики устроили такой npieмъ царю: это потому, что польски пролетарiатъ сталъ слишкомъ грозенъ. Царь обошелся милостиво съ своими «вѣрноподданными»: онъ наградилъ ихъ орденами и чинами, уверялъ ихъ въ своей «благосклонности» и очень скоро далъ имъ еще более существенныхъ доказательствъ своего расположенiя, именно выстрѣлами своихъ солдатъ въ волновавшихся рабочихъ въ Гутѣ-Банкове[108]. Наши польскiе товарищи хорошо знали и раньше, а теперь убѣдятся еще разъ, что изъ себя представляетъ царское правительство и когда-нибудь при помощи русскихъ товарищей посчитаются за всѣ жертвы, понесенныя ими въ ихъ постоянной борьбе за свое политическое и экономическое освобожденiе. Мы, русскiе paбочie, протягиваемъ руку нашимъ братьямъ, польскимъ рабочимъ, и будемъ бороться дружно рука объ руку съ ними подъ знаменемъ соцiализма противъ нашихъ общихъ враговъ, царскаго правительства и капиталистовъ. Противопоставимъ союзу царя съ капиталистами — братский союзъ пролетарiевъ всѣхъ народностей русскаго государства, и тогда мы побѣдимъ.

[236]

Подавая руку помощи польской буржуазiи въ ея борьбѣ съ польскимъ пролетарiатомъ, русское правительство, конечно, дѣлаетъ все возможное, чтобы помешать пробужденiю самосознанiя въ русскомъ пролетарiатѣ. Прежде всего оно направляетъ свои усилiя на то, чтобы задержать распространeнiе въ Россiи просвѣщенiя. Если бы мы захотели перечислить все то, что дѣлаетъ наше правительство, чтобы держать народъ въ невежестве, у насъ не хватило бы мѣста и времени. Страшныя затрудненiя при открытая безплатвыхъ народныхъ библiотекъ, исключенiе изъ числа допущенныхъ въ библioтеки книгъ, такихъ, которыя хоть немного могутъ развить читателя и т. д. и т. д., — все это ведетъ къ одной цели, чтобъ народныя массы не поняли всего ужаса своего положенiя и не возмутились противъ правительства. Однимъ изъ средствъ достигнуть этого служитъ передача народныхъ школъ въ руки духовенства. Всѣ знаютъ, конечно, что такое русское духовенство; невѣжественные попы и дьячки, заботящiеся только о собственномъ благополучiи, ужъ никакъ не могутъ въ своихъ школахъ дать что-нибудь полезное народу. Псалтырь да церковное пѣнiе — вотъ тотъ камень, который даетъ церковно-приходская школа вмѣсто хлѣба — хоть бы первоначальнаго развитiя и уменья разбираться въ окружающемъ мipe. Недавно состоялось «высочайшее повеленiе» «о дополнительномъ ассигнованiи изъ государственнаго казначейства по 1.500.000 р. ежегодно на церковно-приходскiя школы. Итакъ, еще полтора миллiона народныхъ денегъ пойдутъ на распространенie мрака и невѣжества.

Кромѣ искорененiя просвѣщенiя, царское правительство съ особымъ, усердieмъ уничтожаетъ непрьятныя ему вѣрованiя. Недавно въ г. Казани собирался съѣздъ русскаго духовенства, который долженъ былъ обсудить, какъ бороться съ отступившими отъ православiя «вредными людьми» (раскольниками, сектантами). Совещанiя съезда лучше всего показываютъ, въ какой ужасной, просто безчеловечной стране мы живeмъ. Развѣ можно кого-нибудь заставить вѣровать не такъ, какъ онъ вѣруетъ? Развѣ это не величайшее насилiе надъ совѣстью — принуждать кого-нибудь отказаться отъ своей вѣры? На съѣзде между тѣмъ предлагались самыя ужасныя мѣры противъ «вредныхъ» сектъ, между прочимъ, предлагалось хлопотать, чтобъ правительство отбирало детей

[237]

у сектантовъ и воспитывало ихъ въ православiи. На что уже терпѣливыя русскiя газеты, дрожащiя за свое существоваше, но и тѣ ужаснулись при этомъ предложенiи и не хотели вѣрить, чтобъ могло быть въ самомъ дѣлѣ сдѣлано такое предложенiе. По этому поводу Левъ Толстой помѣстилъ въ газете «С.-Петербургсыя Вѣдомости» письмо, въ которомъ указалъ, что хлопотать съѣзду объ отбиранiи дѣтей было лишнее, такъ какъ по русским законамъ и теперь можно отбирать дѣтей (по 39-й статьѣ устава о предупрежденiи и пресѣченiи преступленiй. Кроме того, въ письмѣ Толстого указано, что въ конце апрѣля этого года въ Самарской губ. въ 3-хъ молоканскихъ семьяхъ (молокане-сектанты) на основанiи этого закона отобрали 5-хъ дѣтей, возрастомъ отъ 11-ти до 2-хъ лѣтъ. Bcѣ хлопоты, какъ сообщаетъ Толстой, не привели ни къ чему. Намъ нечего прибавлять къ этому письму. Пусть сами читатели подумаютъ, можно ли жить дольше при такихъ законахъ, которыя позволяютъ отрывать дитя отъ матери.

Ha-ряду со всѣми этими фактами насилiя, притѣсненiй и жестокости как-то странно слышать, что правительство издаетъ цѣлый рядъ законовъ и постановленiй, имѣющих цѣлью улучшить положеше рабочихъ. Не успѣлъ появиться знаменитый законъ 2 iюня, ограничивающiй рабочiй день взрослыхъ рабочихъ, как Мин. Фин. издалъ дополнительныя къ нему правила, которыя заключают въ себѣ ограниченiе сверхурочной работы[109].

Вслѣдъ за изданiемъ правилъ появилось распоряженie о распространенiи одной части нашихъ фабричныхъ законов (Правилъ о взаимныхъ отношенiяхъ фабрикантовъ и рабочихъ) «на нѣкоторыя ремесленныя заведенiя». Наконецъ, издано распоряженiе о томъ, чтобы фабриканты еженедѣльно вывешивали отчетъ о капиталѣ, образующемся изъ штрафовъ. Откуда же появилась такая доброта у нашего правительства? Это понять не трудно. Закон 2 iюня и дополняющiя его правила явились как слѣдствie многолѣтней борьбы всего русскаго рабочего класса за сокращенiе рабочего дня — и въ

[238]

особенности двухъ последнихъ петербургскихъ стачекъ. Распространенiе фабричныхъ законовъ на ремесленныя заведенiя было добыто волненiями и стачками нашихъ товаршцей-ремесленниковъ въ Западном краѣ[110] и въ Царстве Польскомъ (недаромъ же прежде всего это распоряженiе примѣнено въ Варшавѣ). Наконецъ, постановленiе О вывѣшиванiи отчетовъ о штрафномъ капиталѣ является прямымъ отвѣтомъ на стачку въ Гутѣ-Банковой. Такимъ образомъ, всѣ эти постановленiя являются не добровольнымъ даромъ отъ чистаго сердца со стороны русскаго правительства, а вынужденной уступкой рабочему движенiю въ Россiи и Польшѣ. Эти побѣды рабочаго движенiя надъ царскимъ самодержавieмъ являются единственнымъ свѣтлымъ лучемъ въ окружающем насъ мракѣ русской жизни. Этотъ лучъ наполняетъ душу увѣренностью, что и у насъ въ Россiи скоро наступить давно ожидаемый разсвѣтъ.

По Pocciи.

М о с к в а, май и iюнь. 16 мая на фабрикѣ Габай въ напиросномъ отделенiи произошла забастовка рабочих и работницъ. Причина, вызвавшая эту забастовку, заключалась въ слѣдующем: владѣльцы фабрики, вслѣдствie промышленнаго кризиса, задумали уменьшить рабочiй день на полчаса. Рабочie, получающiе здѣсь плату сдѣльно и вырабатывающiе отъ 10 до 8 руб. въ мѣсяцъ, опасаясь, что сокращенiе рабочаго дня повлечетъ за собой уменьшенiе ихъ и безъ того скудного заработка, рѣшили просить о прибавкѣ по 6 коп. на 1.000 напиросъ, что составляетъ около 9 коп. въ день, такъ какъ въ теченiе дня каждый рабочiй вырабатываетъ до 1.500. Утромъ 16 мая рабочie и работницы папироснаго отделенiя въ количествѣ 400 человѣкъ собрались на дворѣ фабрики, потребовали директора и заявили ему о своемъ требованiи. Директоръ попросилъ ихъ не бросать работы и обождать нѣсколько дней, въ теченiе которыхъ будетъ разсмотрѣно ихъ требованiе, и ушелъ со двора; приказчикъ же, видя, что народъ не расходится, послалъ за полицiей, которая не замедлила явиться, переписала всѣхъ рабочихъ и по частям

[239]

отправила въ Бутырскую тюрьму. Перепись продолжалась отъ 11 час. дня до 4 час. утра следующего дня. Рабочихъ и работницъ, между которыми были также и дѣти (около 90 человѣкъ), все это время держали во дворе и въ теченiе почти цѣлыхъ сутокъ они ничего не ѣли. Обращенie полицiи, вначале довольно вежливое, къ концу дня становилось все грубѣе и грубѣе. На просьбу о разрѣшение укрыться подъ навесомъ отъ довольно сильнаго, лившаго въ то время дождя полицiя отвечала отказомъ. Рабочie, особенно женщины и дѣти, были сильно измучены голодомъ и 18-часовымъ стоянiемъ подъ дождемъ Съ некоторыми изъ женщинъ сделалась истерика, а двѣ изъ нихъ, по просьбе владельцевъ фабрики, вмѣсто «Бутырокъ», были отправлены въ находящиеся при фабрикѣ прieмный покой. Черезъ два дня всѣ рабочie были выпущены и приняты на фабрику, За исключешемъ 10 человѣкъ которыхъ этапнымъ порядкомъ отправили на родину. Требованiе рабочихъ исполнено не было.

Въ серединѣ iюня сего года, въ Москве на товарной станцiи Московско-Казанской жел. дор. забастовало около 160 человѣкъ «крючниковъ». Забастовка вызвана была слѣдующими причинами. Владѣльцы тоаровъ — лабазники и скупщики заявили начальнику станцiи, что крючники, при перетаскиванiи груза, прорываютъ крючьями мешки и этимъ вводятъ ихъ въ лишнiе расходы. (Дѣйствительно убытокъ отъ прорванныхъ крючьями при погрузке мешковъ бываетъ не малый, такъ какъ во время перевозки изъ нихъ много высыпается муки, крупы и зерна.) Начальникъ станцiи, желая удовлетворить лабазниковъ, заявилъ рабочимъ, чтобы со следующаго дня клади таскались ими отнюдь не крючьями, а прямо руками. Исполненiе этого требованiя для крючниковъ было почти невозможно, такъ какъ для того, чтобы поднять и пронести голыми руками куль пудовъ 7-8 весомъ, пришлось бы обломать всѣ ноги; они рѣшили отказаться. Придя на следующiй день на работу, они потребовали начальника станцiи и стали просить его разрѣшенiя попрежнему употреблять при нагрузкѣ крючья. Тотъ отвѣтилъ, что просьбы ихъ онъ исполнить не можетъ, такъ какъ это, молъ, не его дѣло, и посовѣтовалъ имъ обратиться къ начальнику тяги. Для переговоровъ съ этимъ последнимъ крючники отправились къ правленнiю, около котораго, нѣсколько въ стороне, ихъ ожи-

[240]

далъ взводъ казаковъ; однако ихъ помощи не потребовалось. Изъ переговоровъ съ начальвикомъ тяги выяснилось, между прочимъ, слѣдующее обстоятельство: за выгрузку и погрузку вагона (тара 700 пуд). Правленiемъ дороги назначается рабочимъ по 2 руб., платили же имъ лишь по 70 к. съ 1.000 пуд., что составляетъ по 49 к. за вагонъ. Такимъ образомъ, три четверти ассигнуемыхъ Правленiемъ денегъ систематически крались у крючниковъ ихъ ближайшимъ начальствомъ, которое и дѣлилось между собой, придерживаясь, вѣроятно, въ распредѣленiи украденныхъ денегъ ieрархической системы. На просьбу рабочихъ начальникъ тяги отвѣчалъ: «идите къ своему начальнику (нач. тов. станцiи), и спрашивайте у него». Выведенные изъ терпѣнiя крючники, видя, что просьбами ничего не добьешься, рѣшили забастовать и разошлись по домамъ, сговорились не приниматься за работу до тѣхъ поръ, пока не будутъ удовлетворены ихъ требовавнiя. Теперь уже, кромѣ разрѣшенiя таскать кладь попрежнему при помощи крючьевъ, они требовали увеличенiя платы за выгрузку и погрузку вагона до 2 руб. и смѣщенiя старшаго, наблюдающего за ними рабочаго, что вызывалось грубымъ обращенiемъ послѣдняго. Все время забастовки рабочie вели себя спокойно и не допускали никакихъ безчинствъ. Управляющей дороги попробовалъ было заменить крючниковъ золоторотцами, хитровцами и отчасти своими служащими; но всѣ они, проработавъ лишь одинъ день и не выработавъ болѣе 20 коп., отказались продолжать работу, и на следующiй день не явились. Несмотря на довольно слабое движенiе, получился весьма значительный застой въ доставкѣ и отправкѣ грузовъ. Наконецъ, на 8-й день забастовки, управляющей дороги, видя безвыходность своего положенiя, потребовалъ для переговоровъ нѣскольких крючников, при чѣмъ произошло соглашеше на слѣдующихъ условияхъ: 1) плата за погрузку и выгрузку вагона назначалась 1 р. 40 к., 2) кладь разрешено было таскать крючьями и 3) расплату съ рабочими производить во-время. Старшiй остался не смѣненнымъ. Стойко и дружно продержавшись 8 дней, крючники добились своего, потерявши лишь 6-7 товарищей, получившихъ расчетъ. Дѣло обошлось безъ вмешательства полицiи.

Е к а т е р и н о с л а в ъ. Май 1897 года. Въ концѣ мая въ желѣзнодорожныхъ мастерскихъ произошла забастовка по слѣ-

[241]

дующему поводу. Расчетъ производится тамъ два раза въ мѣсяцъ, — по субботамъ, которыя слѣдуютъ за первымъ и пятнад-цатымъ числомъ каждаго месяца. Такъ какъ праздникъ Троицы пришелся въ Воскресенье 1 iюня, то рабочie, нуждаясь въ деньгахъ на праздникъ, просили управляющаго выдать имъ деньги въ субботу передъ первымъ iюня. Управляющiй же настаивалъ, чтобы выдача произошла обязательно въ субботу, слѣдующую за первымъ числом, т.-е. 7 iюня. Такимъ образомъ рабочимъ предстояло остаться безъ копѣйки денегъ на праздникъ и на всю следующую неделю. Чтобъ добиться своего, рабочie бросили работу. Управляющiй грозилъ рабочимъ отвѣтственностью, доказывалъ имъ, что они поступаютъ беззаконно, но, въ концѣ концовъ, принужденъ былъ уступить требованiю рабочихъ. Забастовка продолжалась всего полдня. Участвовало въ ней всего 500 ч.

С. Н а в о л о к и, Костромской губ. Май 1897 г. 14 мая сего года на фабрикѣ Т-ва Волжской мануфактуры бумажныхъ и льняныхъ изделiй Миндовскаго и И. Бакакина въ с. Наволокахъ, Кинешемскаго уезда, Костромской губ., ткачи в числѣ 1.136 человекъ (248 мужчинъ, остальные — женщины), послѣ предварительнаго заявления требованiя объ увеличенiи заработной платы управляющему фабрикой Косаткину и дирек. фабр. А. Бакакину, прекратили работу на фабрикѣ. 14 мая рабочie просили только о прибавкѣ 20 проц. къ существующему расцѣнку заработной платы. Когда же ихъ просьба не была уважена, ихъ требованiя осложнились и свелись къ слѣдующему: 1) увеличенiе заработной платы на 20 проц.; 2) установленiе платы за простои станковъ, происшедшiе не по вине рабочихъ; 3) установленiе платы за излишнiе противъ расценки выработанные аршины, такъ называемые «долгie аршины»); 4) увольненiе управляющаго фабрикой Косаткина, не принимающаго жалобъ рабочихъ, увольняющаго рабочихъ съ фабрики безъ всякихъ причинъ и вообще крайне несправедливо относящагося къ рабочимъ. Хотя на другой же день, т.-е. 15 мая администрацiей фабрики и было вывѣшено объявленiе о томъ, что за простои станковъ, происшедшiе не по винѣ рабочихъ, а также за излишнiе сработанные аршины будетъ рабочимъ уплачиваемо, тѣмъ не менѣе рабочie настаивали на удовлетворенiи всѣхъ своихъ требованiй, и стачка продолжалась целый мѣсяцъ до 13 iюня.

[242]

Эта стачка ткачей на фабрикѣ Миндовскаго и Бакакина была вызвана главнымъ образомъ систематическимъ пониженieмъ заработной платы, въ то время какъ на другихъ фабрикахъ она повышается. Поводомъ къ забастовкѣ послужилъ вывѣшенный за нѣсколько дней до Пасхи новый расцѣнокъ на перiодъ съ Пасхи по Октябрь сего года, не только болѣе низкiй, чѣмъ летнiй расценокъ 1896 года, но даже ниже зимняго 1897 года, тогда какъ летннiй расценокъ всегда и вездѣ бываетъ выше зимняго.

Прошлогоднiй и нынѣшннiй расцѣнки устанавливаютъ такую низкую заработную плату', что ткачу положительно на нее нѣтъ возможности существовать, и если фабрика, несмотря на это, все-таки имѣетъ полный комплектъ рабочихъ, то это объясняется тѣмъ, что почти всѣ рабочie фабрики вербуются изъ мѣстнаго населенiя, съ значительнымъ преобладанiемъ женщинъ. Рабочie на фабрикѣ настолько не порываютъ связь съ землей, что трудно рѣшить, какое занятiе является главнымъ и какое — побочнымъ: земледѣлie или работа на фабрикѣ. Осенью прошлаго года изъ 926 ткачей, работавшихъ полный мѣсяцъ, безъ прогула, 410 человѣкъ зарабатывало менѣе 9-ти рублей (минимумъ 4 съ, пол. руб.), остальные по 9 р. и выше. Такой низкiй заработокъ и могъ быть терпимъ только мѣстнымъ населенiемъ. Если же случалось, что нанимался на фабрику пришлый людъ, какъ, напримеръ, ны-нѣшнимъ летомъ, вологодскiе рабочie, то они принуждены были, послѣ дневной работы на фабрикѣ, ночью заниматься разгрузкой судовъ на Волге.

Но и при такомъ низкомъ уровнѣ заработной платы рабочему приходится немало терять отъ такъ называемыхъ «долгихъ аршиновъ» — «примеръ», попросту сказать, мошенническихъ обмѣровъ. Эти обмеры имеютъ мѣсто на очень многихъ фабрикахъ и мануфактура Миндовского и Бакакина не предетавляетъ въ этомъ отношенiи исключенiя. Такъ напримеръ, на фабрикѣ бр. Зотовыхъ въ Костромѣ эти обмѣры практиковались въ особенно широкихъ размѣрахъ и послужили поводомъ къ большой забастовкѣ въ прошломъ году. Сущность «долгихъ аршиновъ» заключается въ следующему: практически дознано, что изъ основы въ 65 арш. можно выткать 59½ 60 или 60½ арш. Эти уклоненiя не принимаются въ расчетъ и готовый кусокъ будетъ

[244]

считаться за 60 арш. Но такъ какъ основа приготовляется въ другомъ отделенiи, а не въ ткацкомъ, и выдается ткачамъ на руки уже навитой на «навой» и для нихъ не представляется возможными проверить число аршинъ, то тутъ-то администрацiи фабрики открывается широкое поле для злоупотребленiй и мошенничества; выдается основа съ этикеткой въ 65 арш.; в действительности же въ ней 75 арш., и болѣе, а выработанный кусокъ — считается въ 60 арш., въ самомъ же деле онъ заключаетъ въ себѣ 70 арш. и болѣе. Это злоупотребленiе было такъ хорошо обставлено, что въ течете цѣлыхъ 16 лѣтъ не было замечено рабочими. Сколько этихъ «долгихъ аршинъ» даромъ пошло въ карманъ фабриканта въ эти долгiя 16 лѣтъ! И сколько бы еще продолжалось это надувательство рабочихъ, если бы не обнаружили его осенью прошлого года рабочie фабрики бр. Зото-выхъ. Какъ тщательно хранили фабриканты тайну появленiя на Божiq свѣтъ этого экстраординарнаго вида прибавочной стоимости и какъ ревниво заботились они о томъ, чтобы грязныя рабочiя руки не осквернили своимъ прикосновенiемъ дѣвственной чистоты только что народившихся тканей, — видно изъ того, что на фабрикѣ Зотовыхъ рабочie, пытавшiеся промерить сработанную ими ткань, подвергались немедленному изгнанiю съ фабрики.

Кроме вышеописанныхъ обмѣровъ, на фабрикѣ Миндовскаго и Бакакина, заработокъ ткачей еще болѣе понижался вслѣдствie невольныхъ простоевъ станковъ по причинѣ ли поломки ихъ, или отъ недостатка матерiала, неподготовки основы и т. п. За подобные простои рабочими иичeго не платилось. Насколько вопiяло къ Господу это весьма чувствительное для рабочихъ злоупотребленie рабочими времеменемъ — это милое детище наших патрiархальныхъ фабричными нравовъ, — видно изъ того, что даже «начальство», взирающее спокойными взоромъ на всяческiя невзгоды рабочих и обладающее завидною способностью многое не видѣть вовсе, а иное представлять въ какомъ-то особенно розовомъ свѣтѣ, — обратило на это свое вниманiе: незадолго до стачки фабричная инспекцiя отобрала отъ фабрикантовъ тайную подписку доплачивать рабочимъ за простой станковъ. Рабочie ничего объ этомъ не знали. Рабочимъ готовился прiятный сюрпризъ: сюрпризъ долженъ былъ размягчить суровое

[244]

сердце рабочихъ и преисполнить его умилениемъ къ ниспосланному Господомъ подарку и чувствомъ благодарности за неожиданную милость къ фабриканту, — исполнителю воли Всевышняго. И какъ же долженъ былъ поморщиться фабриканта, когда увидѣлъ плату за простои станковъ въ числе требованнiй выставленных стачечниками! Роль великодушнаго, доброхотнаго даятеля пришлось перемѣнить на гораздо менѣе эффектную роль эксплуататора, вынужденнаго уступить справедливымъ требованiямъ рабочихъ. Henpiятнoe разочарованiе!

Во все время, стачки, продолжавшейся цѣлый мѣсяцъ и причинившей громадные убытки хозяевамъ фабрики, рабочie вели себя спокойно и сдержанно, сознавая всю важность предпринятая дѣла и благопрiятнаго исхода стачки, чѣмъ поставили, съѣхавшиеся въ большомъ количествѣ «властей» в довольно затруднительное положенiе: рабочie ведутъ себя настолько спокойно, что некого привлекать. Тогда прибѣгли къ испытанному средству, вю что бы то ни стало отыскать зачинщиковъ: это дѣлается очень просто: кто стоить впереди и много говоритъ — зачинщикъ, кто стоить позади и молчитъ, несомнѣнно тоже зачинщикъ. После такого упрощеннаго розыска были найдены, наконецъ, столь желанные зачинщики, и вся свора гостей разъѣхалась. 7 человѣкъ рабочихъ были привлечены к судебному следствiю: трое, въ томъ числѣ одинъ изъ привлеченныхъ по представленiю костромскаго губернатора Шидловскаго, были высланы административно по распоряжениiю министра внутрен. дѣлъ за пределы костромской губернiи съ запрещенiемъ жительства въ губернiяхъ съ фабричной промышленностью.

Такъ кончилась стачка на нашей фабрикѣ. Кромѣ приведеннаго выше, пока удовлетворено отчасти только одно требованiе стачечниковъ: повышенъ заработокъ на 10 проц. Какъ ни малъ этотъ успѣхъ, это все-таки успѣхъ. Но не въ этихъ непосредственныхъ только результатахъ заключается значенiе стачки. Прiобрѣтенный опытъ, одушевленiе борьбою, увѣренность въ единодушной поддержкѣ товарищей — таковы неисчислимые результаты всякаго одухотвореннаго рабочаго движенiя, —результаты, ичмѣющiе громадное значенiе для дальнѣйшей борьбы рабочаго класса за свое освобожденiе, а вмѣстѣ за освобожденiе и счастье всего человѣчества.

______

В и л ь н о. Октябрь 1897 года. Не первый годъ рабочее населенiе нашего города какъ еврейское, такъ и христiанское (литовское)[111] ведетъ борьбу съ хозяевами. Припомнимъ стачку 200 рабочихъ и работницъ на табачной фабрикѣ Эдельштейна во II половине 1895 года, продолжавшуюся 2 недѣли и кончившуюся побѣдой стачечниковъ, настоявшихъ. на томъ, чтобы не ввели на фабрикѣ женскаго труда вмѣсто труда папиросников. Начавъ съ борьбы за мелкiя улучшенiя,рабочie нашего города дошли до сознанiя необходимости сокращенiя рабочего дня до 10 часовъ (не считая 2 часа, на завтракъ и обѣдъ), и в послѣднiе 3-4 года во многихъ ремеслахъ это требованie рабочихъ осуществлено. Выйдите лѣтомъ въ 8 час. вечера на улицу и вы убѣдитесь, сколь-значительная часть рабочихъ ужъ не работаетъ въ это время. Этотъ успѣхъ борющейся части рабочихъ нашего города заражаетъ и пассивные слои, и борьба за 10-часовой рабочiй день становится все популярнее въ нашей рабочей массе. Конецъ прошлаго года можетъ служить поворотнымъ пунктомъ въ исторiи нашего рабочаго движенiя. Администрацiя открыла систематическiй и жестокiй походъ противъ рабочихъ нашего города. Полицiя и жапдармерiя соперничаютъ другъ съ другомъ, чтобы отличиться перед высшими вачальствомъ ловлей «бунтовщиковъ». Хозяева-евреи, бывшiе прежде въ презренiи у властей, стали ихъ желанными гостями. Ихъ принимаютъ радушно и одного ихъ словеснаго доноса достаточно, чтобы засадить въ тюрьму и гноить по мѣсяцамъ десятки рабочихъ. Власти поняли, какъ опасны для нихъ всѣ попытки рабочихъ улучшить солидарными усилiями свое положенiе, они поняли, что солидарная борьба закаляетъ рабочихъ, и что извѣстный досугъ, за который борется теперь масса, ей нуженъ для изученiя своего положенiя, своихъ интересовъ, и что это изученiе должно ее привести къ сознанiю, что съ самодержавieмъ связаны ея нищета и невѣжество, ея униженiе и безправie. Нигдѣ, гдѣ ведется борьба еврейскаго пролетарiата, ни въ Варшавѣ, Белостокѣ, Минскѣ, Ковнѣ и друг., нѣтъ столько жертвъ царскаго самодержавiя, какъ у насъ. И изъ городовъ съ еврейскимъ населетемъ

[246]

власти такъ обрушиваются на нашъ городъ, потому что они считаютъ его разсадникомъ идей борьбы и свободы, раз-садником классоваго самосознанiя рабочихъ. Однако никакiя преслѣдованiя не въ силахъ остановить ростъ нашего рабочаго движенiя. Сила его особенно проявилась въ текущемъ году въ праздноваванiи перваго мая. Наканунѣ (по нашему стилю 18 апрѣля) по всему городу были расклеены и распространены на еврейскомъ языке (печатныя), на польскомъ и русскомъ — (гектографированныя) майскiя прокламацiи, выставлявшiе требованiе сокращенiя рабочаго дня и политическихъ правъ (въ еврейскихъ — кромѣ того, еще подчеркивалось требованiе гражданскаго равноправiя). Никогда прежде ни одно явленiе, кажется, не взволновало такъ городъ, какъ эти прокламацiи. Какъ угорѣлые, бегали рано утромъ хозяева, мнoгie съ кипяткомъ в рукахъ, и смывали или срывали со стѣнъ листки. Нѣсколько дней и ночей полицiя и жандармы были на ногахъ, «предупреждая и пресѣкая» ожидавшiяся преступленiя, и, однако же не могли предупредить майскаго собранiя литовскихъ рабочихъ, на которомъ восторженно были встрѣчены посланные еврейскими рабочими делегаты. Тревога, охватившая администрацiю, убѣдительнѣе всего сказалась въ слѣдующемъ тайномъ мѣропрiятiи. 1 мая (19 апрѣля по русскому) городъ былъ оцепленъ войсками, какъ въ военное время. То же повторилось и въ русское первое мая. Въ эти дни можно было убѣдиться, какъ глубока классовая рознь въ нашемъ городѣ, этомъ центрѣ мелкаго производства, гдѣ, казалось, совмѣстная работа большинства рабочихъ со своими хозяевами въ мелкихъ мастерскихъ, должна бы нѣсколько смягчить отношенiя между эксплуатируемыми и эксплуататарами. Этотъ городъ тогда представлялъ собою два класса людей, говорящихъ на разныхъ языкахъ, другъ друга глубоко ненавидящихъ. Хозяева человѣконенавистнически, со злобой, чуть ли не съ пѣной у рта, отзывались о рабочемъ движенiи. Къ нимъ присоединилась буржуазная интеллигенцiя и духовенство, призывавшее громы небесные на мятежныя головы безбожныхъ бунтовщиковъ. Но рабочiе — иные с явной, другie съ затаенной радостью читали, собравшись кучками листки, подчеркивая особенно тѣ мѣста, гдѣ говорилось, что «у рабочихъ есть только обязанности, но нѣтъ правъ, у хозяевъ же есть только права, но нѣтъ никаких обязанностей». По-

[247]

лицiя была взбешена, и безсильная ея злоба сказалась въ нелѣпых слухах, которые она стала распространять по городу о борющихся рабочихъ. Власти всегда такъ дѣлаютъ. Когда онѣ замѣчаютъ, что общественное мнѣнiе начинаетъ склоняться въ пользу рабочихъ, то прибѣгаютъ къ клеветѣ и забрасываютъ ихъ грязью. Администрацiя распространила тревожные слухи, что рабочie-христiане готовятъ еврейскiй погромъ, что скоро они начнутъ поджигать фабрики и заводы вообще. Въ отвѣть на это мѣстная еврейская и литовская соцiалъ-демократiя выпустила на еврейскомъ и польскому языкахъ прокламацiи «ко всѣмъ виленскимъ рабочимъ и работницамъ», гдѣ разъяснялся смысл мѣропрiятiй властей въ день 1 мая и давалась оцѣнка вышеупомянутымъ слухамъ. «Рабочимъ — такъ заканчиваются прокламацiи — незачемъ бояться теперь погромовъ. Эти времена канули въ вѣчность. Было время, когда правительство, чтобы отвлечь вниманiе рабочаго класса отъ насущныхъ вопросовъ, чтобы затемнить пониманiе имъ истинныхъ причинъ своей бѣдности, т.-е. его классовое самосознанiе, натравляла русскихъ рабочихъ и крестьянъ на евреевъ. Но теперь рабочiе ужъ не стадо барановъ, слѣпо следующее указанiю начальства. Теперь, какъ въ христiанскомъ, такъ и въ еврейскомъ пролетарiатѣ все болѣе и болѣе развивается и крѣпнеть сознанiе, что интересы рабочихъ всѣхъ вѣрованiй и народовъ одни и тѣ же, что они въ силу этого другъ другу братья, и глубоко ошибутся власти въ рабочихъ, если и теперь вздумаютъ прибѣгнуть къ своимъ старымъ преступнымъ прiемамъ, для того, чтобы посѣять среди нихъ рознь и ихъ одурачить».

Аресты и общски тѣмъ временемъ шли своимъ чередомъ. Рабочее же движенiе не только не задерживалось, но принимало болѣе. глубокiй характеръ и втягивало такiе слои рабочихъ, «гдѣ — по выраженiю одного писателя — настолько сгустился мракъ, что туда, какъ казалось, не могъ даже проникнуть лучъ сознанiя». Въ городѣ нашемъ, на берегахъ Вилiи работаетъ около 300 (евреевъ преимущественно) разъемщиковъ плотовъ («вашевниковъ» — по-мѣстному). Работали они отъ зари до зари, простаивая даже въ непогоду и слякоть цѣлые дни въ воде и разнимая плоты. Подростки же, «ездоки», втаскивающiе на коняхъ брусья на берегъ, гдѣ они складываются въ дровяныя кучи, по цѣлымъ днямъ не

[248]

слѣзаютъ съ коней. Среди рабочихъ этого ремесла сильно развиты профессiональныя болезни — грыжи, опухоли на ногахъ и ревматизмъ. Происходитъ много несчастныхъ случаевъ. Ихъ чрезвычайной бѣдности соответствуетъ и ихъ низкое умственное развитiе. Грамотна далее по-еврейски — ничтожнѣйшая ихъ часть. И вотъ эти, какъ ихъ называютъ у насъ «подонки рабочаго сословiя», оказались способными проникнуться тѣми высокими чувствами и мыслями, которыя характер изуютъ рабочiй классъ. И они поняли, что короткiй рабочiй день — благо, и что солидарная борьба за него — лучшее ручательство въ успехѣ. Въ iюне бросили работу около 250 разъемщиковъ плотовъ, потребовавъ сокращенiя рабочего дня до 10 часовъ (не считая 2 часовъ на обедъ и завтракъ) и некоторыхъ другихъ облегченiй. Эта удачно кончившая стачка, продолжавшаяся всего два дня, подняла духъ рабочаго населенiя нашего города. Въ iюне же евреи столяры-рабочie въ количестве 200 чел. потребовали сокращенiя рабочаго дня до 10 часовъ. Не прошло и двухъ дней, какъ хозяева сдались. Не успѣли улечься волненiя отъ этихъ двухъ стачекъ, какъ въ iюле забастовало свыше 1.000[112] каменщиковъ (преимущественно христiанъ). Они выставили требованiе листка — «Литовскихъ соцiалъ-демократовъ», распространеннаго наканунѣ стачки. Это было въ разгаръ строительной горячки, и подрядчики и хозяева въ тотъ же день уступили.

Никогда прежде рабочее населенiе нашего города не переживало такого волненiя, какъ въ эти летнiе мѣсяцы. Чуть ли не каждая недѣля приносила свои новости. Бастовали рабочie цементной фабрики Морейно и Либо (100 человѣкъ, къ нимъ «Литовскiе соцiалъ-демократы» обратились съ листкомъ), водопроводчики, рабочie столярной фабрики Вилькомирскаго, сапожники и портные некоторыхъ мастерскихъ, кожевники заводовъ Менке (отца и сына) и др., и вездѣ преобладающимъ требованiемъ было сокращенiе рабочаго дня. Въ концѣ августа началось волненiе среди трубочистовъ, кончившееся арестомъ чуть ли не всѣхъ рабочихъ-трубочи-стовъ города.

[249]

Во всѣ эти лѣтнiе мѣсяцы повальные обыски и аресты не прекращались. Въ одну изъ пятницъ на улицѣ было забрано утромъ 12, вечеромъ 8 еврейскихъ рабочихъ разныхъ ремеслъ. Среди каменщиковъ арестовано было человѣкъ 40. Послѣ начавшаго броженiя среди парикмахеровъ, требовавшихъ субботняго отдыха, арестовано 20 парикмахеровъ. По доносу хозяевъ-кожевниковъ засадили въ тюрьму 30 кожевниковъ; точно также арестовано было въ iюлѣ около 15 сапожниковъ. Среди арестованныхъ имеются, кромѣ перечисленныхъ, еще булочники, портные, разъемщики плотовъ и др. Можно подумать, что у насъ тайная полицiя дѣйствуетъ очень успешно, но въ сущности всѣ эти аресты вызваны исключительно доносами хозяевъ и тѣхъ отдѣльныхъ рабочихъ, которые перешли въ ряды измѣнниковъ рабочему дѣлу (вотъ некоторые изъ нихъ: Рафалка — бывшiй столяръ, найденный 6 апрѣля с. г. убитымъ, и Элька-литографщикъ); жандармы пряглашаютъ къ себѣ хозяевъ и записываютъ имена мало-мальски подозрительныхъ, по мнѣнiю послѣднихъ, рабочихъ, — и за этимъ слѣдуютъ аресты. До послѣдняго времени жандармы производили аресты преимущественно въ рабочей средѣ, надѣясь, что рабочie оговорятъ кого-нибудь изъ «руководителей своихъ» («намъ «интеллигентики» нужны, вѣдь они у васъ вершаютъ всѣ дѣла», такъ говорятъ жандармы аре-стованнымъ  рабочимъ, давая этимъ знать, что они считаютъ рабочихъ баранами), но мѣстному жандармскому генералу и всей его сворѣ пришлось убѣдиться, что доносы и предательства — отличительная черта евреевъ-хозяевъ, но не рабочихъ. Встрѣтивъ отпоръ со стороны рабочихъ и разочаровавшись въ возможности собрать какiя-нибудь улики противъ подозрѣваемой ею интеллигенцѣи, жандармерiя въ ночь съ 19 на 20 сентября с. г. арестовываетъ слишкомъ 30 человѣкъ[113]. Въ эту ночь, по заявленiю жандармскаго полковника Васильева, поставлено было на ноги 120 человѣкъ полицiи, при чeмъ не соблюдали даже законныхъ формальностей, обязывающихъ присутствie прокурора при обыскѣ и представленie обыскиваемому или арестуемому предписанiя, подписаннаго прокуроромъ. Но полицiя жестоко ошиблась въ расчетѣ, очевидно она шла ощупью и набрела на первыхъ встрѣчныхъ,

[250]

руководствуясь простымъ подозренiемъ. У арестованной интеллигенцiи ничего не было найдено. По городу жандармеpiя распространяла слухи, что она «собрала богатую жатву», что она нашла у арестованныхъ много компрометирующихъ бумагъ, даже пишущую машину.

Такъ думаютъ власти подавить борьбу рабочихъ за насущные интересы, заглушить голосъ протеста сознательной части мѣстнаго пролетаpiaia на вопiющее безобразie нашейжизни. Эти безобразiя достигаютъ высшей точки въ предѣлахъ такъ называемой черты еврейской осѣдлости, этой истинной юдоли плача и горя. Евреи, исключая крупнѣйшихъ богачей, имѣютъ право жительства только в Северо-западномъ крае, Польшѣ и нѣкоторой части южной Россiи, и то только в городахъ. Въ остальныхъ мѣстахъ полицiя на нихъ устраиваетъ настоящую травлю (припомним массовыя высылки преимущественно евреевъ-рабочихъ изъ Москвы, Риги, Кiева и др.) , и этапнымъ порядкомъ отправляетъ ихъ въ мѣста еврейской оседлости. Конечно отъ этого страдаетъ, главнымъ образомъ, только бѣдная часть населенiя — paбoчie, не могущiе держать полицiю на откупу. Согнанная со всѣхъ концовъ Россiи, скученная въ городахъ — еврейская рабочая масса представляетъ ужасающую картину бѣдности. Заработная, плата еврейскихъ рабочихъ такъ низка, какъ нигдѣ въ другом мѣстѣ. Квартиры ихъ — это большей частью жалкiя лачуги. — Къ тому же присоединяется сознанiе полнейшаго безправiя. Власти позволяютъ себѣ въ отношенiи къ евреямъ-рабочимъ такiя выходки, которыя себѣ не позволять къ не еврейскому населенiю. Такъ, напр., въ Минскѣ и Вильнѣ. околодочные надзиратели по распоряжение губернскихъ властей неоднократно ходили по городу и отбирали палки у прохожихъ рабочихъ-евреевъ, а сопротивлявшихся арестовывали. Но подъ лохмотьями столь презираемыхъ властями еврейскихъ-рабочихъ бьется пролетарское сердце и изъ этого изстрадавшагося сердца все громче и громче раздается крикъ протеста, призывъ къ борьбѣ. Исключительныя же политическiя условiя, имѣющiя убить въ еврейскомъ пролетарiате все живое и держать его на уровнѣ животныхъ, какъ разъ служатъ лучшей почвой для распространенiя въ немъ освободительныхъ идей. Вотъ почему такъ популярна въ еврейской массе нашего города и другихъ городовъ политическая нелегальная

[251]

литература. Преслѣдованiя властей не отпугали массы отъ этой литературы и от освободительнаго движенiя, а наоборотъ, все больше толкаютъ ее на путь политическая самосознанiя. Какъ разъ в послѣднiй годъ, когда открылся вышеупомянутый походъ властей противъ рабочаго движенiя, послѣднее сделало во всѣхъ отношенiяхъ небывалые успехи. Административная высылка рабочихъ во время стачекъ все болѣе и болѣе научаетъ рабочихъ, что бороться съ хозяевами надо не такъ, какъ прежде. Прежде боролись рабочie отдѣльныхъ мастерскихъ со своими хозяевами. Теперь же все чаще и чаще выступаютъ рабочie за свои требованiя всѣмъ ремесломъ. Припомнимъ стачку столяровъ, разъемщиковъ плотовъ и др. Успѣхи политическаго воспитанiя рабочихъ сказываются в томъ, что послѣднее время появились на еврейскомъ языкѣ три соцiалъ-демократическихъ органа: 1) «Еврейсий работнiкъ» (издающiйся съ конца 1896 г. — вышло 3 номера, печатается 4 и 5); 2) «Голосъ-рабочихъ» (печатается въ Россiи съ августа с. г. — вышло 6 номеровъ); 3) «Рабочiй листокъ» (гектографированное изданiе; началъ выходить въ мартѣ с. г., всего вышло 9 номеровъ). Эти и другiя издания читаются нарасхватъ рабочими нашего города и другихъ городовъ — это служитъ лучшими осужденiемъ и отвѣтомъ на систему гоненiй нашего правительства. Но самыми лучшимъ отвѣтомъ на эти преслѣдованiя можетъ служить образовавшiйся въ сентябре сего года на съѣздѣ представителей еврейскихъ соцiалъ-демократическихъ группъ «Общееврейскiй рабочiй союзъ въ Россiи и Польшѣ», объявившiй своими органами «Еврейскiй работникъ» и «Голосъ рабочихъ» и соединившiйся съ «Союзомъ русскихъ социал-демократовъ за границей». Ha-ряду съ общими политическими требованiями русской соцiал-демократiи этотъ «Союзъ» особенно подчеркиваетъ требованie гражданскаго равноправiя для евреевъ.

Къ этому «Союзу» примыкаютъ съ радостью еврейкiя соцiалъ-демократическiя группы разныхъ городовъ, какъ видно изъ слѣдующаго сообщенiя 6-го № «Голоса рабочихъ»: «На собранiи представителей «Еврейскаго соцiалъ-демократическаго рабочаго союза въ Варшавѣ» единогласно и восторженно принято было предложенiе вступить въ «Общееврейскiй рабочiй союзъ въ Россiи и Польшѣ».

[253]

Еврейскiй народъ долго гнулъ шею, безропотно перенося гоненiя царскаго правительства, тщетно ожидая пришествiя Мессiи, спасителя и избавителя, и вотъ Мессiя пришелъ, — этотъ спаситель и избавитель — возставшiй еврейскiй пролетарiатъ; онъ-то, совместно борясь съ рабочими русскими, польскими, литовскими и другихъ народностей, населяющихъ наше отечество, добьется лучшихъ дней.

* * *

Въ моментъ образованiя «Общееврейскiй рабочiй союзъ въ Россiи и Польшѣ» послалъ засѣдавшему въ Гамбургѣ, годичному съѣзду германской соцiалъ-демократической партiи телеграмму следующаго содержанiя:

«Вновь образовавшiйся всеобщiй еврейскiй рабочiй союзъ въ Россiи и Польшѣ поздравляетъ съѣздъ германской соцiалъ-демократической партiи и желаетъ его трудамъ наилучшихъ успѣховъ. Долой русское самодержавie! Да здравствуетъ интернацiональная соцiалъ-демократiя».

По поводу этой телеграммы въ одномъ изъ октябрьскихъ номеровъ немѣцкой соцiалъ-демократическойгазеты «Форвертсъ» (Впередъ) была помещена следующая редакцiонная замѣтка:

«Вотъ уже нѣсколько лѣтъ, какъ наши еврейсие товарищи, не взирая на сильныя затрудненiя, съ неослабной энергией работаютъ надъ созданieмъ и распространенiемъ тайныхъ рабочихъ союзовъ въ большей части городовъ Западной Россiи. До сихъ поръ эти организацiи различныхъ городовъ находились въ случайной связи другъ съ другомъ. Теперь же, повидимому, какъ это можно заключить изъ поздравительной телеграммы нашихъ еврейскихъ товарищей въ Россiи, эти мѣстные союзы настолько уже окрепли, что стало возможным соединить многiе изъ нихъ въ одинъ общiй союзъ. Есть нѣсколько причинъ, почему въ еврейскомъ пролетарiате раньше, чемъ въ русскомъ, пробудилось классовое и политическое самосознание; между этими причинами нужно отмѣтить близость Западной Европы. Отсюда слѣдуетъ также, что еврейскiе рабочie должны были раньше, чѣмъ ихъ русскiе товарищи, соединиться въ общiй союзъ, выходящiй за предѣлы мѣстныхъ организацiй. Но еврейские рабочiе, какъ это было указано въ докладѣ русской соцiалъ-демократiи на лондонскомъ соцiа-

[253]

листическомъ конгрессѣ, являются въ нѣкоторомъ смыслѣ авангардомъ всероссiйскаго пролетарiата; поэтому все, что достигнуто въ настоящее время еврейскими рабочими, будетъ безъ сомнѣнiя достигнуто и прочими россiйскими рабочими. Мы съ большою радостью привѣтствуемъ вновь образовавшiйся еврейскiй рабочiй союзъ и видимъ въ его возникновенiи первый шагъ къ образованiю союза всероссiйскаго пролетарiата, общерусской рабочей партiи».

Новое Преступленiе русскаго правительства,

Д о м б р о в о, Петроковской губ. Еще разъ прогремѣла слава русскаго побѣдоноснаго оружiя, прогремѣла, разнеслась по бѣлому свету и глубоко запала въ сердце каждому рабочему. Русскихъ воиновъ было всего одинъ полкъ, а непрiятелей — болѣе четырехъ тысячъ. И кто же были эти непрiятели? Это были мирные рабочie завода «Гута-Банкова», находящагося въ мѣстечке Домброво, Петроковской губернiи.

При «Гуте-Банковѣ» существовала касса взаимопомощи, составленная изъ взносовъ, взимаемыхъ съ рабочихъ. Директоръ «Гуты» Гартингъ произвольно распоряжался деньгами, бывшими въ кассѣ, не отдавая, вопреки закону, отчета въ состоянiи кассы и не допуская контроля надъ нею со стороны рабочихъ. Деньги шли на личные расходы Гартинга, на сосодержаше больницы и врачей[114], а рабочимъ въ случаѣ увѣчй и болѣзни, выдавались жалкiе гроши. 2 сентября сего года 2.000 рабочихъ, вызвавъ Гартинга и окружнаго инженера Кондратовича, потребовали возвращенiя взятыхъ у нихъ въ кассу денегъ и замены директорскихъ правилъ постановленiями, утвержденными министромъ. Директоръ и инженеръ обѣщали отвѣтить черезъ 2 недѣли. За это время Гартингъ, то хитростью, то любезностью пытался примирить рабочихъ съ мыслью, что денегъ имъ не придется получить. Раньше славившiйся своею грубостью, онъ вдругъ сталъ называть рабочихъ «милыми дѣтьми», «дорогими господами». О деньгахъ онъ говорилъ, то — что они высланы въ Варшаву, то — что они хранятся у правительства, то — что онъ ихъ

[254]

намѣренъ пожертвовать на костелъ (Домброво — польское мѣстечко). Рабочie, однако, оставались твердыми в своемъ pѣшенiи не допускать явнаго грабежа своихъ трудовыхъ денегъ. Назначенный двухнедѣльный срокъ ужъ быль на исходѣ, а рабочie не думали отказаться отъ своего требованiя. Гартингъ увидѣлъ, что выручить его могутъ одни жандармы. Онъ обратился къ нимъ за дружескою помощью и получилъ ее. Въ ночь на 15 сентября было арестовано 8 рабочихъ. Гартингъ, повиднмому, полагалъ, что этотъ арестъ запугаетъ рабочихъ и лишитъ ихъ «подстрекателей». Однакоже, и на этотъ разъ онъ промахнулся, въ своихъ расчетахъ. На слѣдующiй день всѣ рабочie бросили работу, обѣщая возвратиться къ ней лишь послѣ освобожденiя арестованныхъ товарищей. Въ тотъ же день, 15 сентября, въ Домброво прибылъ: начальникъ уезда съ казаками, 16 сентября — 2 роты стрѣлковъ, 17 сентября — еще 2 роты и вице-губернаторъ и, наконѣцъ, 18 — помощникъ генералъ-губернатора жандармскiй генералъ Онопрieнко. Нѣкоторые рабочie предполагали, что Онопрieнко прiѣхалъ разобрать дѣло по справедливости, но жандармскiй генералъ не замедлилъ доказать, что разсчитывать на заступничество и справедливость жандармовъ — величайшее заблужденiе со стороны рабочихъ. Начальникъ уѣзда Данильчукъ велѣлъ рабочимъ собраться къ 5 часамъ вечера передъ конторой. Толпу рабочихъ, женщинъ и дѣтей съ двухъ сторонъ окружило войско. Начальникъ уѣзда прочелъ имъ объявленiе правленiя «Гуты» объ увольненiи всѣхъ рабочихъ за самовольное оставленiе работы. Затѣмъ объявленiе было прочтено вторично, и Данильчукъ сталъ уговаривать толпу и особенно женщинъ и дѣтей, разойтись по домамъ. Онъ прочелъ объявленiе еще разъ, и послѣ этого раздалась первая команда. Толпа немного отодвинулась. Послышалась вторая команда и холостой залпъ. Рабочiе стали медленно расходиться: выбраться изъ тѣснаго проулка было нелегко. Онопрieнко крикнулъ: «Пли!» На земле лежало трое убитыхъ и 4 тяжело раненыхъ.

Правительство нашло, что оно оказало еще слишкомъ небольшую помощь проворовавшемуся Гартингу. 19 сентября петроковскiй губернаторъ Миллеръ объявилъ, что, если рабoчie не примутся за работу, то будутъ высланы: иностранные подданные — за границу, а русскiе подданные — на родину.

[255]

Заграничные рабочiе тотчас же возвратились в «Гуту», а за ними и всѣ остальные. Рабочимъ было объявлено, что деньги изъ кассы взаимопомощи уже не принадлежатъ имъ. 50 рабочих арестовали.

А Гартингъ не нарадуется на такое ловкое обращенiе рабочей кассы в его личную собственность. Губернаторъ, вице-губернаторъ, начальникъ уѣзда и жандармскiй генералъ продолжают занимать свои должности, ищут новых жертвъ для правительственнаго произвола, берутъ взятки и ждутъ орденовъ и повышенiй.

Правительство, солдаты и рабочiе

Хозяинъ одного лѣсопильнаго завода в Рязанской губ. устроился очень удобно с мѣстным батальоннымъ командиромъ, который обѣщал ему отпускать в теченiе 8 мѣсяцевъ солдатъ на всѣ работы при заводѣ. Таким образомъ, находчивый капиталистъ избавлялся от обязанности подчиняться даже тѣмъ немногим ограниченiямъ, которыми обставленъ у нас  произволъ капиталистовъ. Солдаты не имѣютъ права заключать контрактовъ, а потому имъ нельзя выдать разсчетныхъ книжекъ и условiя их работы и договора совершенно уходятъ из под контроля фабричной инспекцiи. Вообще наемъ солдатъ на работы служитъ очень часто въ рукахъ нанимателей удобным орудiем противъ требованiй рабочихъ. Содержимый на счет государства (т.е. тѣхъ, съ кого государство берет налоги), солдатъ охотно беретъ за свой трудъ ничтожную плату, сверхъ того солдатъ всегда можетъ быть усмиренъ в случаѣ «неповиновенiя» — стоитъ только поговорить с его начальникомъ; наконец, работа солдатъ не подчиняется надзору фабричной инспекцiи. Старший фабричный инспекторъ Рязанской губ., узнавъ об этомъ случаѣ, обратился къ министру финансовъ съ запросомъ, какъ ему поступить; вѣдь по закону всѣ, работающiе на фабрикахъ, должны быть снабжены разсчетными книжками, а солдаты не могут вовсе подписывать договора. Министръ финансовъ обратился за разъясненiями къ военному министру и послѣднiй, конечно съ вѣдома перваго, издалъ распоря-

[256]

женiе, безусловно поспрещающее посылать солдатъ на фабричныя и заводскiя работы, «так какъ онѣ в большинствѣ связаны с чрезмѣрнымъ трудомъ и вредны для здоровья». — Такимъ образомъ, военный министръ, повторяемъ, с вѣдома всемогщаго министра финансовъ, призналъ, что фабричные рабочiе в большинствѣ случаевъ трудятся чрезмѣрно, въ условiях гибельныхъ для здоровья.Когда писатель говоритъ в книжкѣ или газетѣ о томъ, что положенiе рабочаго в Россiи тяжело и что фабрика разрушаетъ его жизнь, то такая книга запрещается правительствомъ, и только тайно, незаконно, под страхомъ преслѣдованiя можно распространять такiя мысли. Когда рабочiе говорятъ о томъ, что их трудъ чрезмѣрно продолжителенъ и просятъ объ его сокращенiи, имъ отвѣчаютъ, что ихъ требованiе незаконно и несправедливо. Не далѣе какъ на прошлом году циркуляръ министра финансовъ къ фабричнымъ инспекторамъ объявилъ, что у насъ отношенiяхозяевъ къ рабочимъ самыя отеческiя, и что недовольство рабочихъ и ихъ безпорядки происходятъ, лишь благодаря лѣнтяямъ и безнравственнымъ личностямъ или же подъ влiянiем бунтовщиковъ, желающихъ поссорить рабочихъ с хозяевами. Отчего же то положенiе рабочаго, которое въ прошломъ году объявлено не оставляющимъ желать ничего лучшаго, нынѣ оффицiально признано тяжелымъ? Отчего лживый языкъ министра изрекъ внезапно правду, а его привыкшее къ подлогамъ перо написало тѣ самые слова, под которыми готовы подписаться мы, соцiалисты, «бунтовщики»?. Потому, что рѣчь зашла о кровномъ, живомъ интересѣ правительства, а, слѣдоватѣльно, и тѣхъ владѣющихъ классовъ, господство которыхъ правительство отстаиваетъ. Рѣчь шла о сохраненiи силъ и здоровья солдатъ, вооруженное войско это та сила, которая оберегаетъ существующiй порядокъ, господство богатых классовъ. Кто такой солдатъ? Вѣдь  въ большинствѣ случаевъ, это тотъ же рабочiй, временно оторванный отъ обычной трудовой жизни для того, чтобы защищать  государство эксплуататоровъ отъ его враговъ: внѣшнихъ, т.-е.конкурентовъ, и внутреннихъ, т.е. угнетенныхъ, стремящихся избавиться отъ своего угнетенiя. Оторванный насильно отъ своей семьи, вынужденный служить подъ угрозой арестантскихъ ротъ за попытку уклониться отъ исполненiя

[257]

«священнаго долга», рабочiй становится солдатомъ и съ этнхъ поръ попадаетъ въ привиллегированное положенiе: его силы и здоровье принадлежатъ государству эксплуататоровъ и не должны расточаться направо и налѣво; ихъ берегутъ и охраняютъ и трудъ, которымъ заняты его братья-рабочiе, считается для него чрезмѣрнымъ и вреднымъ для здоровья, какъ оно и есть на самомъ дѣлѣ.

А когда рабочiй, занятый на фабрикѣ, сознаетъ и почувствуетъ, чго его трудъ чрезмренъ и опасенъ для здоровья, когда онъ потребуетъ болѣе человеческой жизни, когда онъ вступить въ стачку, — тогда правительство вышлетъ для его усмиренiя солдата, который долженъ быть достаточно силенъ и здоровъ, чтобы успѣшно выполнять свои обязанности. Тогда рабочаго силой заставятъ вернуться къ «чрезмѣрному и вредному для здоровья» труду и тогда ему снова будутъ внушать, что жизнь его на фабрикѣ прекрасна, и только лѣнтяи и негодяи съ этимъ несогласны. Когда же солдатъ проведетъ свои нѣсколько летъ въ казарме и вернется къ прежней трудовой жизни, тогда онъ можетъ снова и безпрепятственно предаться чрезмѣрному труду, вредному для здоровья, тогда онъ можетъ въ свою очередь наслаждаться прелестью той фабричной жизни, того порядка вещей, поддержке котораго онъ служил, для охраны котораго государство ему даровало 3-4 года свободы отъ чрезмѣрнаго и тяжелаго труда; а на его мѣсто вновь отрываются свежiя, непочатыя силы; все идетъ къ лучшему въ этомъ лучшемъ изъ мiров. А потому нѣтъ ничего удивительнаго, если правительство, защищающее интересы капиталистовъ, своимъ новымъ распоряженiемъ лишило нѣкоторыхъ хозяевъ возможности на выгодныхъ условiяхъ пользоваться трудомъ солдатъ. Поступая такъ, правительство имѣло въ виду высшie интересы всего класса эксплуататоровъ, интересы порядка, который обезпечиваетъ ихъ эксплуатацiю; оно дѣйствовало, какъ и всегда, въ интересахъ капиталистовъ, и каждый разумный капиталистъ отлично понимаетъ, что въ этомъ случаѣ надо смирить свой аппетитъ и что сохраненiе бодрости и здоровья солдата, важнее тѣхъ лишнихъ рублей, которые можетъ ему дать ихъ безконтрольная эксплуатацiя.

Поэтому, когда мы видимъ, что тотъ или другой министръ неожиданно высказалъ открыто правду, мы можемъ

[258]

болѣе не сомнѣваться въ томъ, что и это рѣдкое явленiе произошло въ тѣхъ же великихъ цѣляхъ, ради которыхъ наши правители всѣ вмѣстѣ и каждый порознь так часто и нагло лгутъ: мы можемъ не сомнѣваться, что правда на этотъ разъ, как во всѣхъ другихъ случаяхъ — ложь, употреблена для одной и той же священной цѣли, — упроченiя и обереганiя того порядка, который означаетъ наше порабощенiе.

Положение ткачей и прядильщиков в Шуйско-Ивановском фабричном районе Владимирской губернии.

<Изъ доклада, предназначеннаго для Международнаго конгресса ткачей въ Рубе (Франiя) 1897 г.).

Неплодородная почва и густое населенie давно уже побудили жителей Владимирской губ, искать въ торговлѣ и въ внѣземледѣльческихъ промыслахъ средства для своего существованiя. Съ давнихъ поръ владимирцы занимаются ткачествомъ и пряденiемъ, и въ настоящее время Владимирская губернiя по своему промышленному развитiю занимаетъ первое мѣсто послѣ С.-Петербургской и Московской губернiй. Въ дальнѣйшемъ изложенiи мы будемъ говорить преимущественно о ткацкой и прядильной промышленности Шуйско-Ивановскаго фабричнаго района, но при этомъ мы отмѣтимъ также тѣ явленiя, которыя имѣютъ мѣсто не только въ изслѣдуемомъ районѣ, но и въ другихъ мѣстахъ Владимирской губ.

Число и размѣръ ткацкихъ, прядильныхъ и ситце-печатныхъ фабрикъ, растетъ не по днямъ, а по часамъ, фабриканты получаютъ себѣ от 15-30 проц. на свой капиталъ и все идетъ прекрасно. Плохо живется лишь творцу этого капитала и этихъ процентовъ, нашему брату рабочему. Онъ не только получаетъ жалкую плату (10-15 руб. въ мѣсяцъ), живетъ въ конурахъ и впроголодь, но долженъ еще напрягать всѣ свои силы на борьбу съ ухищренiями фабрикантовъ, имѣющими цѣлью его дальнѣйшее обездоленiе. Къ счастью, рабочie поняли угрожающую имъ опасность и начали оказывать сопротивленiе Хотя рабочie борются съ фабрикантами сравнительно слабымъ оружiемъ, такъ какъ у нихъ нѣтъ прочной организацiи, имъ все же удалось достигнуть кое-чего и предотвратить многое.

[259]

Началомъ борьбы Владимирскихъ рабочихъ съ фабрикантами слѣдуетъ считать 1883-1885 г.г. Съ этого времени каждый годъ рабочie волновались и устраивали стачки тона той, то на другой фабрикѣ, а иногда волненiя разомъ охватывали рабочихъ нѣсколькихъ фабрикъ. Во время этихъ стачекъ рабочимъ приходилось выносить и голодъ, и казацкiя нагайки, а затѣмъ тюремное заключенiе по приговору суда, но все это не уменьшало движенiя среди рабочихъ; напротивъ, за послѣднie годы, стачки устраиваются чаще, чѣмъ раньше. Относительно прieмовъ борьбы слѣдуетъ сказать, что в 80-хъ годахъ рабочie довольно часто прибегали къ насилiямъ: они выбивали стекла въ фабричныхъ корпусахъ, уничтожали имущество, избивали нелюбимыхъ мастеровъ и даже вступали въ борьбу съ солдатами, казаками и полицiей.. Такiя «б о е в ы я» стачки продолжались, приблизительно, до 1890 г., а загѣмъ рабочie перешли къ «мирнымъ» стачкамъ. Такой переходъ къ м и р н о й борьбѣ былъ вполнѣ понятенъ: на сторонѣ фабрикантовъ всегда была организованная военная сила, открыто бороться съ которой было бы безумно. Мы не будемъ описывать всѣхъ жестокостей, которыя допускались солдатами и въ особенности звѣрями-казаками въ отношенiи рабочихъ. Скажемъ только, что не разъ приходилось видѣть, какъ солдаты нападали на рабочихъ, сбивали ихъ на землю и прикладами били лежачихъ. Въ 90-хъ годахъ, какъ мы сказали выше, тактика рабочихъ изменилась: рабчie никого и ничего не трогаютъ[115], спокойно выходятъ изъ фабрики и заявляютъ фабриканту, что они не войдутъ въ корпусъ до тѣхъ поръ, пока не будетъ удовлетворено то или другое требованiе. Въ настоящее время какъ правительство, такъ и фабриканты прекрасно понимаютъ, что для нынѣшнихъ стачекъ войска не нужны, такъ как сила рабо-

[260]

чихъ кроется не въ кулакѣ, а въ товарищеской поддержкѣ. Тѣмъ не менѣе правительство продолжаетъ посылать войска въ тѣ мѣста, гдѣ происходятъ стачки. Вмѣстѣ съ войсками къ стачечникамъ являются разныя власти: губернаторъ, жандармскiй полковникъ, прокуроръ и фабричный инспекторъ. Власти начинают уговаривать «бунтарей», а въ это время шпiоны рыщутъ среди стачечниковъ, отыскивая «руководителей». Ночью эти «руководители» попадают въ тюрьму. Жаловаться на такiе беззаконные аресты некуда и некому. За отсутствieмъ организации среди рабочихъ и поддержки со -стороны рабочихъ другихъ городовъ, стачечникамъ приходится выносить страшную нужду и нерѣдко даже и голодъ. Вот почему стачки среди русскихъ рабочихъ, вообще, и, в частности, въ Шуйско-Ивановскомъ фабричномъ районѣ, продолжаются не болѣе 1-2 недѣль, если только фабрикант не уступить раньше.

Въ стачкахъ всегда принимают участiе и женщины; правда иницiатива въ стачкахъ принадлежитъ мужчинамъ, но женщины въ этихъ случаяхъ всегда поддерживают требованiя мужчинъ. После стачки бывает судъ, который приговаривает такъ называемыхъ зачинщиковъ (всѣхъ судить невозможно) къ тюремному заключешю на время отъ нѣсколькихъ недѣль до одного года и 4 месяцевъ. Болѣе же выдающiеся рабочie не отдаются подъ судъ: их административнымъ порядкомъ ссылают или подвергают одиночному заключенiю на 1-2 года.

И несмотря на такiя суровыя наказанiя, стачки не прекращаются и, какъ мы сказали выше, повторяются чаще и чаще. За что же борются русскiе рабочie?

Рабочiй день. Самая упорная и продолжительная борьба велась за уничтоженiе ночной работы и вообще за сокращенiе рабочаго дня. Ткачи и прядильщики гор. Шуи и Иваново-Вознесенска путемъ неустанной борьбы добились отмены ночных работ.

До послѣдняго времени въ городе Иваново-Вознесенскѣ была только одна фабрика (прядильная фабрика торговаго дома Н. Гарелина и С-вья), гдѣ производилась ночная работа; рабочie потребовали уничтоженiя ночной работы, и фабрикант, боясь стачки, уступилъ; с Пасхи текущаго (1897) года ночныхъ работ нѣтъ и на этой фабрикѣ. Такимъ образомъ,

[261]

въ настоящее время ни на одной ткацкой и прядильной фабрикб в Шуѣ и Иваново-Вознесенскѣ работы по ночамъ не производятся. Любопытно, что борьба за уничтоженie ночныхъ работъ из городовъ перешла на фабрики, расположенныя в глухихъ деревняхъ. Здесь также, какъ и въ городахъ (Шуѣ и Иваново-Вознесенскѣ), ткачи требуютъ уничтоженiя ночныхъ работъ (от 10 ч. вечера до 4 час. утра). Борьба ведется очень успѣшно. Такъ, въ сентябрѣ. 1896 г. ткачи (500 чел.) на фабрикѣ Товарищества Мануфактуръ Н. Дербенева С-вья при деревне Каменковѣ Ковровскаго уѣзда послѣ 7 дневной стачки добились отмѣны ночной работы. 9 мая 1897 года получено извѣстiе, что такую же пообѣду одержали ткачи (1.500 чел.) на фабрикѣ. товарищества Горканской мануфактуры (при деревнѣ Горкахъ Ковровскаго уѣзда). Пройдетъ 2-3 года, и ночныхъ работъ не будетъ нигдѣ во всемъ Шуйско-Ивановскомъ фабричномъ районѣ. А между тѣмъ 15 лѣтъ тому назадъ, в 1882 г., рѣшительно на всѣхъ ткацкихъ и прядильныхъ фабрикахъ работа производилась целыя сутки 2 смѣнами, из которыхъ, каждая работала или по 12 часовъ (в 2 npieмa) или же одну недѣлю по 8 час., а другую по 16 часовъ ежедневно. Нужно замѣтить, что въ борьбѣ съ фабрикантами принимали участiе исключительно одни прядильщики и ткачи, но зато только они одни добились уничтоженiя ночныхъ работъ, 9 часоваго рабочаго дня (въ г. Иваново-Вознесенскѣ) и болѣе высокой платы, тогда как рабочie ситце-печатныхъ фабрикъ[116], никогда не участвовавшiе в борьбѣ, работаютъ отъ 5 час. утра до 8 час. вечера и имѣютъ меньшую заработную плату. В заключенье нужно сказать, что борьба рабочих Шуйско-Ивановскаго района за сокращенiе рабочаго дня не мало способствовала той побѣдѣ, которую недавно одержалъ весь

[262]

борющiйся русскiй пролетарiатъ. Мы говоримъ объ изданiи правительствомъ закона о сокращенiи рабочаго дня.

Заработная плата. Борьба рабочихъ за заработную плату не отличалась такимъ постоянствомъ и такимъ успѣхомь, какъ борьба за сокращеше рабочаго дня Рабочимъ чаще приходилось бороться противъ ея пониженiя, чѣмъ за ея повышенiе. Однимъ из чаще всего употребляемыхъ способовъ понижать заработную плату является система расплаты съ рабочими товарами и особыми ярлыками.

В настоящее время на всѣхъ фабрикахъ, подчиненныхъ контролю фабричной инспекцiи, эта система уже отжила свой вѣкъ, а между тѣмъ, еще такъ недавно эта система была страшнымъ средствомъ для эксплуатацiи рабочихъ и причиной многихъ волненiй и забастовокъ. Правда, въ городахъ эта система практиковалась менѣе, чѣмъ на фабрикахъ, находящихся въ уѣздѣ. По крайней мѣрѣ, въ 1883 г. въ г. Иваново-Вознесенскѣ эта система совсѣмъ не практиковалась, а в Шуѣ она имѣла мѣсто только на двухъ фабрикахъ. Не то было по деревнямъ. Обыкновенно каждый фабрикантъ имѣлъ при фабрикѣ харчевую лавку (а иногда и кабакъ), гдѣ рабочимъ отпускались въ кредитъ всѣ товары, по цѣнамъ произвольно навначеннымъ фабрикантомъ. Если у фабриканта не было своей лавки, то онъ входилъ в соглашенiе съ сосѣднимъ торговцемъ. - Рабочiй в такомъ случаѣ получалъ ярлыкъ, по которому и отпускались ему товары, а потомъ вся сумма забраннаго товара вычиталась фабрикантомъ при выдачѣ заработной платы. Такъ какъ цѣны на товары въ томъ и другомъ случаѣ были чрезмѣрно высоки, то рабочiй очень часто не только не получалъ денегъ отъ фабриканта, но даже оставался у него в долгу. Правильныхъ выдачъ денегъ не было, а потому рабочий, нуждаясь въ деньгахъ и не имѣя возможности получить ихъ изъ фабричной конторы, шелъ въ лавку, бралъ первый попавшiйся товаръ и на стороне продавалъ его за то, что дадутъ, теряя отъ 25 до 50 проц. той стоимости, за которую онъ отпущенъ изъ лавки, а для удовлетворенiя потребности рабочихъ в водкѣ имъ обыкновенно выдавались записки въ ближайший къ фабрикѣ кабакъ или трактиръ. Фабриканты имѣли отъ лавокъ доходу от 40 до 80 проц. на затраченный капиталъ, и разница в цѣнахъ однихъ и тѣхъ же продуктовъ, даже на сосѣднихъ фабрикахъ

[263]

колебалась отъ 20 до 100 проц. Недовольство рабочихъ этой системой расплаты товарами побудило русское правительство издать законъ (3 iюня 1886 г.), по которому «расплата съ рабочими, вмѣсто денегъ, — купонами, условными знаками, хлѣбомъ, товаромъ и иными предметами воспрещается» подъ угрозой штрафа отъ 50 до 300 руб. Русское правительство хорошо знает, насколько непрiятна такого рода расплата рабочимъ, а потому въ то же время былъ изданъ другой законъ: если фабрикантъ будетъ принуждать рабочихъ получать плату товаромъ, и послѣдствieмъ этого будутъ волненiя рабочихъ, то фабрикантъ подвергается аресту до 3 мѣсяцевъ. Правда этотъ законъ остался только на бумагѣ, и никогда не примѣняется в дѣйствительности.

Штрафы и вычеты. Штрафы и разные вычеты — могучее средство въ рукахъ фабрикантовъ противъ рабочихъ, а потому и понятно, что борьба рабочихъ противъ чрезмѣрныхъ штрафовъ и вычетов отличалась такою же интенсивностью, какъ и борьба, за сокращенiе рабочаго дня. Въ прежнее время штрафамъ положительно не было конца, а такъ какъ размѣръ штрафа зависѣлъ всецѣло отъ усмотренiя фабричной администрации, тo очень часто штрафы составляли значительную статью дохода. Разнымъ вычетамъ съ рабочихъ также не было конца: вычитывали не только за баню, дрова, уголь, воду, инструменты, но даже за медикаменты, хотя по закону, изданному еще въ 1866 году, фабриканты обязаны лѣчить рабочихъ безплатно. Въ отчете за 1882-1883 годы фабричный инспекторъ д-ръ Песковъ приводитъ нѣсколько примѣровъ, изъ которыхъ видно, что въ одяомъ случаѣ было взыскано съ рабочихъ на содержинiе больницы 2.400 рублей, тогда какъ содержанiе больницы обходится въ 1.845 руб., въ другомъ случаѣ было взыскано 4.003 руб., а содержанiе больницы стоить только 2.579 рублей и т. п.

На одной фабрикѣ взыскивалось 60 коп. за пользованiе челнокомъ, а на другой взыскивалось за утраченную разсчетную книжку въ первый разъ 30 коп., а во второй — 50 коп. Приводить другiе примеры мы не будемъ; скажемъ только, что такiе чрезмѣрные штрафы, постоянно раздражая рабочихъ, вели къ частымъ безпорядкамъ и волненiямъ. Наиболѣе сильные безпорядки были произведены въ 1885 году рабочими на фабрикѣ Товарищества Никольской Мануфак-

[264]

туры, Саввы Морозова, когда сразу забастовало 7.000 рабочихъ. Правительство поняло, что произволъ фабрикантовъ долженъ быть ограниченъ и издало 3 ноня 1886 г. законъ, по которому штрафы, взысканные съ рабочихъ, должны итти не въ карманъ фабриканта, а исключительно на удовлетворенiе нуждъ самихъ рабочихъ.

Но и послѣ всѣхъ этихъ побѣдъ положенiе рабочихъ въ Шуйско-Ивановскомъ районѣ; еще крайне печально. Никакихъ организащй въ видѣ обществъ в з а и м о п о м о щ и нѣтъ, да и трудно ожидать, что такiя общества будутъ разрѣшены русскими правительствомъ, которое такъ подозрительно относится къ самымъ невиннымъ культурными начинанiямъ, въ родѣ народныхъ чтенiй, библютекъ и т. п. О семейныхъ квартирахъ рабочихъ (въ фабричныхъ казармахъ) одинъ писатель (Любимовъ) говоритъ слѣдующее: «Общее впечатлѣние, получаемое при взглядѣ на эти минiатюрныя клѣтки, въ которыхъ теснятся цѣлыя семьи съ грудными и разнаго возраста дѣтьми, тяжелое, безотрадное. Вездѣ, по большей части, устроены деревянныя нары, покрытыя какими-нибудь тряпьемъ; на немногихъ нарахъ было замѣчено присутствie одеялъ и подушекъ. Воздухъ до крайности спертый, влажный и не чистый. Стѣны вездѣ покрыты темными пятнами сырости, грязны и запачканы. Въ общемъ, видъ этихъ каморокъ внушаетъ сожалѣнiе къ ихъ обитателямъ». Прибавимъ, что каждая каморка (одна комната) служитъ помѣщешемъ для 2-3 семей. Не лучше на фабрикахъ и помѣщенiя для холостыхъ рабочихъ. Порядка и опрятности въ нихъ еще меньше, чѣмъ въ семейныхъ каморкахъ. Общiя казармы представляютъ изъ себя гномадныя комнаты, сплошь заставленная нарами или изрѣдка желѣзными кроватями. Часто одна комната служитъ помѣщешемъ для 200-300 и даже 400 человекъ. Ни столовъ, ни стульевъ нѣтъ, очень шумно, — одними словомъ, приходится жить точно на базарѣ. Владимирскiе рабочie «питаются единственно почти одними только хлебомъ, пустыми щами, да гречневой кашей съ саломъ или постными масломъ, —  и лишь весьма редко позволяютъ себѣ лакомиться говядиной, солониной или головниной». Просматривая въ 1883 году книжки рабочихъ по забору харчей, докторъ Песков нашелъ, что рабочie одной фабрики только въ маѣ и октябрѣ имѣли мясо, а въ остальные мѣ-

[265]

сяцы питались исключительно постной пищей. Мы видимъ такимъ образомъ, что у нашихъ владимирскихъ товарищей осталось еще много работы: долго и упорно придется имъ еще бороться для того, чтобы достигнуть такого положенiя, при которомъ имъ возможно будетъ вести болѣе человѣческiй образъ жизни. Пожелаемъ имъ успѣха въ этой тяжелой борьбѣ! Побѣда, одержанная рабочими одного района, представляетъ шагъ къ улучшенiю участи всего русскаго рабочаго класса.

Изъ разныхъ мѣстъ.

— Намъ доставлено нѣсколько изданiй, появившихся за послѣднее время въ разныхъ городахъ Россiи. Въ августѣ въ Кременчугѣ была распространена прокламацiя по поводу стачки портныхъ съ просьбой о поддержкѣ стачечниковъ..

—- Въ Клинцахъ (Черниговской губернiи), въ октябрѣ появился листокъ, въ которомъ рабочie призываются къ объединенiю и борьбѣ съ хозяевами противъ вводимой съ наступленiем зимы пониженной расцѣнки.

— Изъ Kieвa намъ присланъ отчетъ Кiевскаго «Союза борьбы за освобожденiе рабочаго класса», за время отъ 1 февраля по 1 августа 1897 г. Изъ отчета видно, что за отчетный перioдъ бюджетъ «Союза» равенъ 1.300 руб. 71 к.,и что союзомъ распространено 14 прокламацiй. Кромѣ отчета, прислано 12 прокламацiй, распространенныхъ послѣ изданiя отчета; всѣ онѣ касаются различныхъ фактовъ изъ повседневной жизни рабочихъ. Изъ листковъ общаго характера отмѣтимъ «Письмо ко всѣмъ кiевскимъ рабочимъ о новомъ законѣ».

Въ одномъ изъ южныхъ городовъ появился № 1 рабочей газеты «Наше Дѣло». Тамъ же распространены были прокламацiи.

— Въ Фастовѣ (Кiевской губернiи) появился листокъ на машиностроительномъ заводѣ.

Заграничная жизнь.

Стачка рабочихъ на виноградниках.ъ в ъ. Италiи.

Въ Италии очень распространены виноградныя плантацiи. Число занятыхъ на нихъ рабочихъ и работницъ очень

[266]

значительно. Въ послѣднее время, вслѣдствie большого предложенiя свободныхъ рукъ, предприниматели во всѣхъ производствахъ, между прочимъ, и хозяева виноградниковъ, пытаются уменьшить поденную плату и удлинить рабочiй день. Одну изъ такихъ попытокъ, вызвавшую дружный и сильный отпоръ со стороны рабочихъ, я хочу здѣсь изложить. Въ Болонской долинѣ есть мѣстечко Молинелла, окруженное все виноградниками, гдѣ работаетъ очень много народу. Мѣсто тамъ очень болотистое и лежитъ далеко от рабочихъ квартиръ, такъ что работницамъ приходится, мало того, что стоять весь день въ болотѣ, но еще, терять полтора часа на ходьбу изъ дома. Поэтому здѣшнiя работницы получали на 25 сантимовъ въ день больше, чѣмъ работницы другихъ виноградниковъ. Въ начала iюня 1897 года хозяева болотистыхъ виноградниковъ попытались воспользоваться безработицей и сбавить плату работницамъ на всѣ 25 сантимовъ. На это рабочie и работницы ответили общей стачкой. Къ нимъ сейчасъ же присоединились и работницы другихъ виноградниковъ, такъ какъ знали напередъ, что если хозяевамъ удастся понизить заработокъ тѣмъ, то сейчасъ же попытаются тоже сделать и съ ними. Хозяева тотчасъ же обратились къ правительству съ просьбой о высылкѣ войска, и полицiи, чтобъ наблюдать за работами и чтобы стачечники не мѣшали работать тѣмъ, которые, будучи довольны, своимъ положенieмъ, хотели продолжать свои работы. Но — увы! — явившимся войскамъ нечего было делать: ни одного рабочаго, — виноградники совершенно пусты. Стачку, какъ видите, начали очень дружно.

Сейчасъ же работницы и рабочie устроили общее собранiе и постановили слѣдующiя требованiя хозяевам: 1 лиру 10 сант. въ день на болотистыхъ виноградникахъ, а 1 лиру на сухихъ; 11 часовой рабочiй день съ 2 часами отдыха. Хозяева же хотятъ 12-часоваго рабочаго дня и предлагаютъ гораздо меньшую заработную плату. 13 iюня условились собраться для переговоровъ хозяева и представители рабочихъ. Но хозяева не явились, надѣясь, что голодъ заставить рабочихъ уступить. Но они жестоко ошиблись. Стачка все разросталась. Къ стачечникамъ стали присоединяться и рабочie сосѣднихъ виноградниковъ. Пронесся слухъ, что въ одной деревушкѣ работа на виноградникахъ не прекра-

[267]

щена. Тогда собралась громадная толпа работницъ и рабочихъ и отправилась туда уговаривать своихъ товарищей оставить работу. Удалось и этихъ привлечь къ стачке. Домой въ свои деревни стачечники вернулись съ твердой вѣрой въ свои силы, въ свою солидарность и съ пѣнiемъ соцiалистическаго гимна.

Встревоженное правительство прислало артиллерiю и пѣхоту для защиты хозяевъ, хотя никто ихъ не трогалъ; рабочie держали себя спокойно, только вели оживленную агитацiю и настойчиво требовали улучшенiя условiй труда. Несмотря на нужду, голодъ, аресты, преслѣдованiя они не уступали. Въ мѣстечко Ардженту, гдѣ сидели арестованные рабочiе, стали стекаться изъ деревушекъ стачечники и съ криками: «Да здравствуетъ соцiализмъ! Да здравствуетъ солидарность рабочаго класса! Все или ничего!» подступили къ тюрьме. На ихъ требованiе выпустить товарищей, офицеръ ответилъ командой «пли». Двѣ женщины тяжело ранены. Подоспѣлъ еще народъ, собралось около 600 работницъ, которыя расположились передъ тюрьмой и рѣшительно заявили, что не уйдутъ, прежде чѣмъ не выпустятъ ихъ товарищей. Властямъ пришлось уступить, и арестованные были освобождены. Хозяева, наконецъ, соглашаются увеличить заработную плату, но съ тѣмъ, чтобы удлинить рабочiй день на полчаса. Работницы и слушать не хотятъ о такихъ условiяхъ и настаиваютъ на исполненiи всѣхъ своихъ требованiй. Волненiе среди стачечниковъ увеличивается. Стачечный фондъ истощается, аресты усиливаются, обращенiе полищи и солдатъ самое грубое и вызывающее. Сама полицiя вызываетъ рабочихъ на столкновенiя, чтобы придать всей стачке характеръ бунта и подавить ее вооруженной силой. Но npieзжаетъ изъ Рима рабочiй депутатъ Андрей Коста и держитъ горячiя рѣчи на целомъ ряде собранiй. Онъ убѣждаетъ рабочихъ вести себя спокойно, стойко бороться другъ за друга, не уступать хозяевамъ ни въ какомъ случаѣ, организуетъ денежную помощь стачечникамъ и входитъ въ переговоры съ хозяевами. «Товарищи, — говорить онъ на одномъ собранiи, — мужества, побольше мужества! Въ этой борьбѣ на нашей сторонѣ стоятъ тысячи рабочихъ, которые, хотя и живутъ въ иныхъ условiяхъ, чѣмъ вы, но также являются жертвами современнаго соцiальнаго строя, также въ награду за свои

[269]

труды ничего не видятъ, кромѣ нищеты. Борясь за себя, вы боретесь за другихъ, вы боретесь за всѣхъ эксплуатируемыхъ и обиженныхъ». И мужество, единодушiе и дисциплина рабочихъ одержали верхъ надъ скряжничествомъ[117], разнузданностью, грубостью и произволомъ хозяевъ и ихъ всегдашнихъ защитниковъ — полицiи и солдатъ. Черезъ нисколько дней всѣ требованiя стачечниковъ были удовлетворены, а на виноградникахъ опять закипѣла работа.

Такой блестящiй успѣхъ Болонской стачки прiободрилъ остальныхъ рабочихъ, и теперь на виноградникахъ почти всей долины рабочie волнуются и требуютъ улучшенiя своего жалкаго, нищенскаго существованiя. Гдѣ рабочie выступали дружно, смѣло, единодушно, тамъ хозяевамъ ничего не оставалось дѣлать, какъ уступить рабочимъ: иначе имъ пришлось бы разориться.

Цюрихскiй съѣздъ.

Однимъ изъ вопросовъ, наиболѣе интересующихъ въ настоящее время заграничныхъ рабочихъ, является вопросъ о фабричномъ законодательствѣ. Проведенie такихъ законовъ, которые защищали бы рабочихъ отъ эксплуатацiи фабрикантовъ, — законовъ, устанавливающихъ нормальный рабочiй день, ограничивающихъ работу дѣтей и женщинъ, законовъ. о страхованiи рабочихъ отъ болезни, старости, безработицы и пр. — проведенiе подобныхъ законовъ является ближайшей задачей рабочихъ всего мipa. Это именно та задача, относительно которой рабочie проявляютъ больше всего единодушiя. По всякимъ другимъ вопросамъ, напримѣръ, релипознымъ, не существуетъ еще полнаго единогласiя между рабочими. Такъ, напримѣръ: не всѣ еще рабочie за границей примкнули къ соцiализму, не всѣ еще считаютъ своею конечною цѣлью полное уничтожеше современнаго капиталистическаго строя и созданie на его развалинахъ соцiалистическаго строя. Болѣе отсталые рабочie придерживаются еще буржуазныхъ взглядовъ и думаютъ, что измѣнить существующей строй невозможно. Существуютъ даже такiе рабочie, которые находятся подъ влiянiемъ духовенства и проявляютъ преданность богу и царю. Конечно, въ концѣ концовъ, всѣ эти разногласiя исчезнутъ. Съ каждымъ днемъ все больше

[269]

и больше рабочихъ становится подъ знамя соцiализма. Но есть вопросы, въ которыхъ, и теперь несмотря ни на какiя разногласiя, всѣ рабочie проявляютъ полное единодушiе. Всѣ признаютъ необходимость улучшенiя положенiя рабочихъ въ настоящее время и однимъ изъ самыхъ лучшихъ средствъ для этого считаютъ изданiе законовъ, охраняющихъ рабочихъ.

Вотъ почему на бывшемъ въ августѣ мѣсяцѣ въ Цюрихѣ (Швейцарiя) международном конгрессѣ (съѣздѣ) для обсужденiя вопросовъ законодательной защиты рабочихъ сошлись представители отъ рабочихъ союзовъ самыхъ разнообразныхъ яаправленiй, начиная отъ союзовъ соцiалъ-демократическихъ и кончая самыми религiозными католическими союзами. На зтомъ съѣздѣ было около 400 представителей отъ рабочихъ союзовъ Швейцарiи; Германiи, Италiи, Австрiи, Францiи, Бельпiи, Англiи. Было на съѣздѣ и три представителя отъ рабочихъ нѣкоторыхъ городовъ Россiи[117].

Первый вопросъ, обсуждавшiйся на съѣздѣ, былъ вопросъ о воскресномъ и праздничномъ отдыхѣ. Работа въ воскресные и праздничные дни вредна не только потому, что она изнуряетъ силы рабочаго, отнимая у него время, необходимое для отдыха, но еще потому, что она лишаетъ его возможности пользоваться его политическими правами. Работая въ воскресенье, рабочiй не имѣетъ ни одного дня для того, чтобы посѣтить какое-нибудь рабочее собранiе, послушать «своего оратора, принять у чатстiе въ обсужденiи какого-нибудь жгучаго вопроса. Такимъ образомъ воскресная работа задерживаетъ ростъ самосознанiя рабочихъ. Поэтому конгрессъ высказался за полное воспрещенie воскресной работы для всѣхъ рабочихъ безъ различiя професiй. Въ тѣхъ же производствахъ гдѣ нельзя прерывать работы ни на одинъ день, рабочiй, занятый въ воскресенье, долженъ имѣть свободнымъ другой день недѣли.

По вопросу о работѣ дѣтей и подростковъ съѣздь постановилъ, чтобы работа дѣтей моложе 15-лѣтняго возраста была совершенно воспрещена. Въ погонѣ за прибылью капиталистъ не останавливается передъ самой страшной эксплуатацiей дѣтскаго труда. До изданiя законовъ, ограничивающихъ

[270]

дѣтскiй трудъ, англiйскiе капиталисты, напримѣръ, не гнушались заставлять 5-7 лѣтнихъ дѣтей работать въ копяхъ по 12 часовъ въ сутки. Легко понять как отражалась такая работа на здоровьи малютокъ, и какiе могли выростать изъ нихъ рабочiе. Въ настоящее время работа дѣтей ниже извѣстнаго возраста почти вездѣ запрещена, но самый возрастъ этотъ слишкомъ низокъ. (Такт, въ Россiи разрѣшается работа дѣтей съ 12-лѣтняго возраста). Конгрессъ нашелъ, что только съ 15 лѣтъ можно пускать рабочаго па фабрику, и что до этого времени онъ долженъ посѣщать школу.

По вопросу о трудѣ взрослыхъ мужчинъ конгрессъ высказался за установленie закономъ 8-часового рабочаго дня. Тамъ, гдѣ нельзя сразу сократить рабочiй день до 8 час., должен быть временно установленъ рабочiй день, возможно близкiй къ 8-часовому. Сверхурочная работа должна быть ограничена, и въ законѣ должно быть точно указано, сколько часовъ сверхурочной работы разрѣшается въ теченiе дня и въ теченiе года.

Болѣе всего пренiй возбуждалъ вопросъ о работѣ женщинъ. Представители отъ рабочихъ союзовъ, находящихся подъ влiянiемъ духовенства, высказались за полное воспрещенiе женскаго труда. Это, по ихъ мнѣнiю, возстановитъ семью рабочаго, разрушенную фабрикой. Такое требованiе вызвало горячiй отпоръ со стороны представителей соцiалъ-демократовъ. «Неужели, —сказалъ вождь нѣмецкихъ рабочихъ, Бебель, —вы думаете, что ваше рѣшенiе устранитъ капиталистическiй строй? А если нѣтъ, то что будутъ дѣлать массы выброшенныхъ изъ фабрикъ женщинъ? Имъ останется одно изъ двухъ: или брать работу на домъ — а это еще хуже, чѣмъ работать на фабрикѣ, — или же обратиться къ проституцiи». Но воспрещенiе женской работы не въ состоянiи даже возстановитъ семью. Оно повлечетъ за собою большее обремененiе работой мужа и, слѣдовательно, еще болѣе удалитъ его отъ жены и дѣтей. Далѣе женщина, прикованная къ кухнѣ и къ дѣтской, не можетъ быть развитымъ человѣкомъ и, слѣдовательно, не можетъ быть настоящимъ товарищемъ и другомъ своему мужу. «Только трудящаяся и всесторонне развитая женщина, — сказала Клара Цеткинъ, представительница нѣмецкихъ работницъ — будетъ настоящей

[271]

женой своему мужу и истинной матерью своимъ дѣтямъ». Предложеше о воспрещенiи женскаго труда было отвергнута на конгрессе 165 голосами противъ 98. Вместо этой мѣры конгрессъ высказался за цѣлый рядъ другихъ мѣръ съ цѣлью> защиты женскаго труда. Эти мѣры суть слѣдующiя: 1) Рабочiй день женщины не долженъ продолжаться болѣе 8 часовъ въ сутки и 44 часа въ недѣлю (въ субботу работа должна кончаться въ 12 часовъ дня). 2) Предпринимателямъ должно быть воспрещено по окончанiи работы давать работницамъ работу на домъ. 3) Роженицы не должны быть занимаемы промышленнымъ трудомъ въ продолженiи 8 недѣль. 4) За равную работу женщины должны получать одинаковую плату съ мужчинами.

Особенно интересно для насъ, русскихъ рабочихъ, тѣ постановленiя, которыя сдѣланы съѣздомъ по послѣднему обсуждавшемуся ими вопросу, — по вопросу о томъ, какими средствами могутъ быть осуществлены всѣ выставленныя выше требованiя. Съѣздъ постановилъ, что для этого необходима прежде всего инспекцiя, въ которую по возможности входили бы сами рабочie, которая была бы достаточно многочисленна и которая бы не находилась ни подъ какимъ давленiемъ начальства. Но одной инспекцiи мало. Нужно, чтобы сами рабочiе умѣли себя защищать. А для этого съѣздъ требуетъ:

1) Полной свободы рабочихъ союзовъ.

2) Введенiя всеобщаго, равнаго, прямаго и тайнаго избирательнаго права при выборахъ въ парламенты, въ учрежденiя городскаго и сельскаго управленiя и пр.

Таковы главнѣйшiя постановленiя, сдѣланныя цюрихскимъ конгрессомъ по вопросамъ законодательной защиты рабочихъ. Читатель, конечно, самъ понимаетъ какое громадное значенiе имѣетъ такой съѣздъ для нашихъ заграничныхъ товарищей. Каждый членъ съѣзда, уѣзжая къ себѣ на родину, уносилъ съ собою ясное сознанiе предстоящихъ ему и его товарищамъ задачъ и твердую увѣренность въ международной общности рабочихъ на пути къ намѣченнымъ цѣлямъ. Намъ, русскимъ рабочимъ, этотъ съѣздъ еще разъ показалъ, какъ далеко отстали мы отъ нашихъ заграничныхъ товарищей, какъ много еще нужно намъ бороться для того, чтобы добиться тѣхъ требований, которыя они намѣтили, какъ свою ближайшую задачу.

[272]

Международному конгрессу для законодательной защиты труда, собирающемуся въ Цюрихѣ въ августѣ

1897 года.

От Союза борьбы за освобождение рабочего класса и Еврейской рабочей социал-демократической организации одного из городов Западной России.

Фабричное законодательство царской Россiи также молодо, какъ и вызвавшее его рабочее движенiе. Волненiя рабочихъ 1884 и 1885 гг. вызвали законы отъ 3 iюня 1885 г. о воспрещенiи ночной работы женщинамъ и подросткамъ на фабрикахъ по обработкѣ волокнистыхъ веществъ и въ особенности законъ отъ 3 iюня 1886 г, о взаимныхъ отношенiяхъ между фабрикантомъ и рабочими. Волненiя же 1896 и 1897 г.г. вызвали къ жизни законъ 2 iюня 1897 г. объ ограниченiи продолжительности рабочаго дня[118]. Рядомъ съ этимъ шло распространенiе фабричнаго законодательства и спецiальнаго фабричнаго надзора на все большее и большее пространство Россiйской имперiи. Такъ первоначально (въ 1886 г.) особыя правила объ отношенiяхъ фабрикантовъ и рабочихъ имѣли силу только въ 3 губертяхъ, въ 1893 г. — въ 5 губ., въ 1894 уже — въ 18 губ., въ 1896 — въ 26 губ.; теперь же на основами новаго закона уже всѣ 34 губ. Россiи подчинены фабричному надзору. Но русское фабричное законодательство, это — единственная область общаго русскаго законодательства, обнаруживающая некоторые признаки идущей впередъ жизни. Остальныя же области русскаго законодательства обогащаются все новыми поправками, сводящими на ничто почти всю либеральную реформу Александра II. Кромѣ поправокъ, открыто вводимыхъ въ законодательство и урѣзывающихъ права русскихъ обывателей, министерства дѣйствуютъ еще путемъ обязательныхъ для подвѣдомственныхъ имъ областей секретныхъ предписанiй. Каждое новое движенiе русскаго пролетариата создаетъ рядъ

[273]

такихъ секретныхъ предписанiй. Такъ, напримѣръ, во время стачекъ нашихъ товарищей въ Петербурге 1896 и 1897 г.г. министерство внутреннихъ дѣлъ разослало редакцiямъ журналовъ и газетъ секретные циркуляры, запрещающiе помещать какiя-либо замѣтки, статьи, свѣдѣнiя о рабочемъ дѣлѣ, заработной плате и вообще объ отношенiяхъ фабричныхъ рабочихъ къ хозяевамъ-фабрикантамъ (январскiй циркуляръ 1897 г.), а также свѣдѣнiя о стачкахъ и волненiяхъ на нашихъ фабрикахъ и заводахъ (iюньскiй циркуляръ 1896 г.). Ввиду всего этого, ввиду отсутствiя всякихъ правь у русскихъ рабочихъ можетъ показаться совершенно призрачнымъ значенiе фабричнаго законодательства в Россiи, тѣмь болѣе, что ответственность передъ судомъ нарушителей фабричныхъ законовъ совершенно ничтожна, а новый законъ о сокращенiи рабочаго дня даже никакихъ спецiальныхъ наказанiй не устанавливаетъ за нарушенie его, и, слѣдовательно, оно будетъ наказываться лишь 29 ст. устава о на-казанiяхъ, налагаемыхъ мировыми судьями, — за неисполненiе законныхъ распоряженiй, требованiй или постановленiй правительственныхъ или полицейскихъ властей, а равно и земскихъ и общественныхъ учрежденiй. За такое неисполненiе полагается наибольшiй штрафъ въ 50 руб.

Это все можетъ привести къ выводу, что участiе русскихъ рабочихъ в конгрессе для законодательной защиты труда не имѣетъ для нихъ особаго значенiя.

Но мы, русскiе рабочiе, несмотря на отсутствие у насъ какихъ бы то ни было правь, которые обезпечивали бы точное иополненiе фабричнаго законодательства, заинтересованы въ его расширенiи. Вамъ, западно-европейскимъ собратьямъ нашими, давно уже пользующимся свободой печати, сходокъ, стачекъ, свободой устраивать союзы и прочими политическими правами, вамъ, которые настолько срослись со всѣмъ этимъ, что лишенiе этой свободы равносильно для васъ лишению возможности дышать, — можетъ показаться непонятной, прямо призрачной борьба рабочихъ, не пользующихся хотя бы частью изъ перечисленныхъ правъ. Между тѣмъ такая борьба имѣетъ мѣсто в нашемъ отечестве. Встаютъ впервые на защиту своихъ интересовъ русскiе пролетарiи, до сихъ поръ безропотно сносившiе иго безправiя, для которыхъ нищета, мракъ и невѣжество были родной стихieй. И русский

[274]

рабочий, воспитанный въ духѣ покорности, встрѣчаетъ въ первый же перiодъ своего пробуждения въ законодательной защитѣ нѣкоторую опору, которая позволяетъ ему вырости в мѣру человѣка.

Законъ о 12-часовомъ рабочемъ днѣ для ремесленниковъ, изданный еще въ 1785 г. создалъ законную почву для рабочей агитацiи, особенно проявившейся въ западномъ краѣ. Понятно, что да недавеняго времени этотъ законъ существовали на бумагѣ, и по мѣрѣ роста промышленности въ Россiи — рабочiй день въ ремесленныхъ, мастерскихъ все болѣе удлинялся. Обычнымъ явленiемъ пять лѣтъ тому назадъ было 15, 16 и еще болѣе рабочихъ часовъ въ сутки въ ремесленныхъ мастерскихъ. Но все ухудшающее положенiе «вызвало ремесленных рабочихъ на борьбу. И этотъ, докрытый плѣсеныо законъ, былъ откопанъ ими и сталь боевыми кличемъ агитацiи. Сама полиция, фабричная инспекцiя и прочiя власти бываютъ вынуждены стать въ этомъ требоваванiи на сторону волнующихся рабочихъ. Но чтобы добиться введенiя этого закона рабочимъ приходилось и приходится предварительно собираться для обсуждения способовъ дѣйствiй. Собранiя вели и ведутъ къ организацiи тайных союзовъ съ цѣлыо борьбы съ хозяевами вообще, и за законный 12-час. рабочiй день в частности. А введение 12-часового рабочаго дня такимъ путем указываетъ рабочимъ, что законъ этотъ становится фактомъ, только благодаря ихъ с о ю з н ы м ъ усилiямъ, это же въ свою очередь расширяетъ и увеличиваетъ союзы. Такъ шло и идетъ рабочее движенiе въ ремесленномъ производстве той части Россiи, которая охвачена движенiемъ. Законъ о 12-часовомъ рабочемъ днѣ играетъ, следовательно, существенную роль въ расширенiи агитацiи за сокращенiе рабочаго дня, в развитiи чувства общности, солидарности. Законъ этотъ способствуетъ развитiю потребности въ собранияхъ, союзахъ и свободѣ слова. Рабочiе при отстаиванiи этого закона все: болѣе убѣждаются, что хозяева — классъ враждебный имъ, что для надлежащей борьбы съ ними у нихъ недостаетъ извѣстныхъ правь. Они убѣждаются, что полицiя, жандармерiя и другiя власти — ихъ отъявленные враги, съ особенной яростью преслѣдующее ихъ общее, солидарное выступленiе хотя бы на защиту закона. Защищать законъ можно, но только не скопомъ, а въ одиночку,  — говоритъ

[275]

русский законъ, говорятъ власти. Но защищать законъ въ одиночку для рабочихъ обозначаетъ подчиненiе произволу, и выходъ изъ этого противорѣчiя paбочie находятъ о д и н ъ — въ требованiи политическихъ правъ.

Такую же роль играютъ и сыграютъ и другiе pyccкie фабричные законы. Въ особенности крупное значенie будетъ имѣть законъ о сокращенiи рабочаго дня для фабричныхъ рабочихъ, изданный 2 iюня сего года. Такая поразительно быстрая уступчивость со стороны правительства требованiямъ рабочихъ, впервые выставленнымъ 1896 года, объясняется боязнью правительства, чтобы экономическая агитацiя рабочихъ не перешла въ политическую, чтобы борьба противъ фабрикантовъ не перешла въ борьбу против правительства. И эта боязнь служить лучшимъ ручательствомъ, что впредь правительство будетъ уступать напору экономическихъ требований рабочихъ. Этотъ законъ окрыляетъ надежды и поднимаетъ энергiю сознательной части русскаго пролетариата, потому что, какъ онъ ни несовершененъ и ни жалокъ, онъ все же показываетъ рабочими их силу, если они выступаютъ сообща, солидарно, силу, которая вырвала у правительства эту уступку требованиями рабочихъ. Этотъ законъ убѣждает рабочихъ, насколько ведетъ къ цѣли ихъ массовое, запрещенное закономъ движенiе противъ чрезмерно длиннаго рабочаго дня, и слѣдовательно какъ бы освящаетъ агитацiю за сокращенiе рабочаго дня, которая, мы въ этомъ убѣждены, въ скоромь времени въ силу этого закона охватить всѣ фабричные города нашего отечества и рядомъ съ этими вызоветъ и упрочить потребность въ свободе слова, союза, стачекъ и пр. Забитый русский пролетарий, встрѣчая защиту въ созданномъ его волненiями законодательствѣ, поднимается въ собственномъ мнѣнiи о себѣ, какъ о человеке и какъ о членѣ рабочаго класса, и развитiе русскаго фабричнаго законодательства въ этомъ смыслѣ важно для русскаго пролетарiата, какъ одно изъ условий, неизбѣжно ведущихъ къ постепенной гибели самодержавiя. Вы видите, товарищи, что для насъ, русскихъ рабочихъ, въ настоящiй историческiй моментъ расширение фабричнаго законодательства важно не только само по себѣ, какъ нѣкоторая защита нашего здоровья, нашихъ женъ и дѣтей, но и какъ факторъ, воспитывающiй наше классовое и политическое самосознаниiе, cлѣ-

[276]

довательно, какъ факторъ, подтачивающiй русское самодержавie.

Привѣтъ вамъ горячiй, товарищи, и пожеланiе успѣшнаго окончанiя предпринятыхъ вами трудовъ. Труды ваши дадутъ и намъ, какъ и западно-европейскимъ собратьямъ нашимъ, агитационный боевой кличъ въ борьбе съ нашими эксплоататорами.

Долой русское самодержавiе!

Да здравствуетъ международная соцiальная демократия!..

Союзъ борьбы за освобожденiе рабочаго класса и Еврейская рабочая соцiалъ-демократическая организация одного изъ городовъ Западной Pocciи.

Конецъ iюля 1897 г.

ЗАМЕТКА О СЕКРЕТНОМЪ ЦИРКУЛЯРѢ МИНИСТРА ВНУТРЕННИХЪ ДѢЛЪ

отъ 12 августа 1897 г. № 7587.

Обращаема вниманie нашихъ читателей на чрезвычайно интересный «секретный циркуляръ министра внутреннихъ дѣлъ отъ 12 августа 1897 г.», изданный недавно въ видѣ отдельной брошюры «Группой рабочихъ революцiонеровъ». Этогъ циркуляръ такъ хорошо обрисовываетъ отношенiе правительства къ рабочему движенiю, что о немъ стоитъ поговорить. Вотъ въ краткихъ словахъ его содержанiе. Начиная съ мая прошлаго года въ Петербургѣ, Москвѣ и другихъ большихъ городахъ Pocciи происходятъ очень частыя стачки и вообще волненiя среди фабричныхъ, заводскихъ и «даже цеховыхъ» рабочихъ. Разслѣдованiе обнаружило, что это движенiе среди рабочихъ принимаетъ свой стройный видъ подъ влiянiемъ преступной пропаганды «интеллигентовъ», заключающейся въ кружкахъ рабочихъ «преподаванiемъ» «новѣйшихъ (?) политико-экономическихъ и социалистическихъ теорiй», развивающихъ рабочихъ въ «противоправитедьственномъ направленiи» и распространяющихъ черезъ своихъ слушателей «возмутительныя» воззванiя къ рабочимъ. Тѣ улучшенiя въ положенiи рабочихъ, которыя предпринимаются правительствомъ и фабрикантами, приписываются исключительно влiянiю стачекъ и укрѣпляютъ въ рабочихъ вѣру въ полезное

[277]

дѣйствiе «всякаго рода дѣйствiй скопомъ, самоуправства и насилiя какъ по отношенiю къ правительственной власти, такъ и въ отношенiи фабрикантовъ». Признавая, что рабочее движенiе «является весьма опаснымъ для государственная порядка и общественная спокойствiя», министръ приказываетъ губернаторамъ предпринять противъ рабочаго движенiя цѣлый рядъ меръ (въ 11-ти пунктахъ). Вотъ главныя изъ этихъ мѣръ. 2) «предписать полицiи установить самое строгое наблюденiе за фабриками, заводами, мастерскими и мѣстами разселенiя рабочихъ, донося о всякихъ волненiяхъ и устраняя поводы к неудовольствiямъ, «когда рабочie имѣютъ основанiе жаловаться»; 3) обратить вниманiе полицнi на появление интеллигентовъ среда рабочихъ и на распространенiе «преступныхъ изданий»; подозрительныхъ интеллигентовъ арестовывать и передавать жандармамъ; 4) «безусловно воспрещать всякiя сходки рабочихъ» и зачинщиковъ арестовывать, если сходка собиралась для уговора къ стачкѣ; 5) въ случаѣ стачки, если не удастся устроить соглашенiе рабочихъ съ фабрикантами, объявлять срокъ стать на работу или получить расчетъ; тѣхъ рабочихъ которые не станут на работу, если они не нарушили законныхъ сроков, высылать на родину, если же нарушили, то высылать по этапу... 10) всѣхъ рабочихъ, которые будутъ сопротивляться администрации или будутъ подстрекать къ этому другихъ рабочихъ, арестовывать и ходатайствовать передъ министромъ внутреннихъ дѣлъ объ ихъ высылке изъ данного мѣста и 11) объявлять на тѣхъ фабрикахъ, гдѣ обнаруживается волненiе, что рабочie, которые будутъ мешать товарищамъ стать на работу или будутъ наказывать ихъ за это, будутъ арестованы и высланы подъ надзоръ. полицiи въ «отдаленныя губернии». Особенно замѣчательно следующее мѣсто циркуляра: «во всѣхъ случаяхъ стачекъ и забастовокъ я (министръ внутр. делъ) рекомендую» передавать дѣла жандармамъ, такъ какъ часто по закону въ этихъ дѣлахъ нѣтъ никакого преступленiя, да если и найдетъ судебный слѣдователь преступленiе, то такое неважное, что по закону не имѣетъ права арестовать обвиняемаго, а жандармы могутъ арестовать безъ всякихъ признаковъ преступленiя (законы, конечно, не про нихъ писаны), что очень важно при волненiяхъ рабочихъ.

[278]

Вотъ каковъ новый циркуляръ правительства. Правительство такъ боится рабочаго движенiя, что даже свои собственные законы находить слишкомъ слабыми для борьбы съ нимъ. Оно прямо говорить: по отношенiю къ рабочимъ вмѣсто закона должно быть беззаконiе, потому что такъ для фабрикантовъ и для меня выгоднѣе». Ну, что жъ, такъ и запишемъ. На войнѣ, какъ на войнѣ. Чего жъ и ждать намъ отъ своихъ заклятых ъ враговъ?

СЕКРЕТНЫЕ ЦИРКУЛЯРЫ МИНИСТЕРСТВА ФИНАНСОВЪ

г.г. чинамъ фабричной инспекцiи отъ 2-го iюля 1896 года.

Согласно распоряжению Его Превосход. г-на Министра Финансовъ и въ дополненiе къ циркуляру отъ 7 iюня 1895 года № 199, Департаментъ Торговли и Мануфактуръ долгомъ считаетъ увѣдомить васъ, что о всякомъ замѣченномъ вами явленiи, указывающемъ на преступную пропаганду среди рабочихъ, какъ и вообще о стачкахъ на фабрикахъ и заводахъ, вамъ надлежить незамедлительно сообщать не только департаменту Торговли и Мануфактуръ, но и мѣстной полицiи.

За директора вице-директоръ Ланговой.

Начальникъ Отдѣленiя Кобеляцкий.

Отъ 13 сентября 1897 г. Предсѣдателямъ фабричныхъ присутствiй.

Изъ имѣющихся въ министерстве финансовъ свѣдѣнiй усматривается, что данныя о налагаемыхъ на основанiи п. 2, ст. 52 уст. промышленности присутствiями по фабричнымъ дѣламъ на завѣдывающихъ промышленными заведенiями взысканiях за нарущенiе закона о взаимныхъ отношенiяхъ фабрикантовъ и рабочихъ помѣщаются иногда въ мѣстныхъ перioдическихъ изданiяхъ, и что свѣдѣнiя эти черпаются иногда въ канцелярiяхъ присутствiй. Относясь всегда съ надлежащей строгостью ко всѣмъ закононарушенiямъ фабрикантовъ и заводчиковъ, министерство финансовъ тѣмъ не менѣе находитъ, что отягченiе наказанiя опубликованiем постановленiя Присутствгя представляется едва ли справедливымъ такъ

[279]

какъ подобная мѣра по иностраннымъ законамъ, однороднымъ съ упомянутымъ выше (напечатанiе въ газетахъ рѣшенiя на счетъ обвнняемаго) считается дополнительнымъ и весьма строгимъ наказанiемъ. Вслѣдствie сего, министерство финансовъ по соглашенiю съ министромъ внутреннихъ дѣлъ признало соотвѣтственнымъ установить, чтобы вышеприведенныя рѣшенiя Присутствий на будущее время не разглашались.

Обь изложенномъ долгомъ считаю сообщить Вамъ, Милостивый Государь, для зависящихъ распоряженiй, присовокупляя, что подлежащiе чины фабричной инспекцiи поставлены уже въ извѣстность о настоящемъ разъясненiи.

За Мин. Финансовъ, товарищъ министра

Сенаторъ Иващенковъ.

За директора вице-директоръ Ланговой.

Министра внутреннихъ делъ[119].

1) 18 января 1880 г. О воспрещенiи печатать какiя-либо свѣдѣнiя объ арестахъ по политическим дѣламъ и о производимыхъ по нимъ дознанiямъ и слѣдствiяхъ.

2) 29 сентября 1882 г. О безусловномъ запрещенiи печатать какiя-либо сведения о политическихъ преступникахъ.

3) 25 апрѣля 1883 г. О запрещенiи печатать свѣдения какъ о личномъ составе сыскной полицiии, такъ и дѣятельности ея.

4) 29 апрѣля 1895 г. О запрещенiи печатать статьи, касающiеяся внутренней жизни отдѣльныхъ войсковыхъ частей и могущiя колебать основы военной дисциплины.

5) 8 iюня 1895 г. О запрещении печатать статьи, трактующiя о безпорядкахъ на нашихъ фабрикахъ и заводахъ и объ отношенiяхъ рабочихъ къ хозяевамъ.

6) 4 января 1897 г. О запрещенiи печатать какiя-либо статьи, замѣтки и разсужденiя о заработной платѣ, рабочемъ дне и отношенiи фабричныхъ рабочихъ къ фабрикантамъ-хозяевамъ.

[280]

Поелѣднiя извѣстiя.

П е т е р б у р г ъ. Октябрь 1897 года. На Митрофаньевской мануфактурѣ въ субботу 11-го и понедѣльникъ 13-го забастовали 500 ткачей. Требовали повышенiя расцѣнка. Теперь въ среднемъ 60 коп. въ день. Обѣщано разсмотрѣть. Стали на работу.

О д е с с а. Октябрь 1897 года. Въ сентябрѣ произошла стачка портных въ мастерской магазина готоваго платья М., гдѣ работаютъ 21 человѣкъ. Требовали увеличенiя поштучной платы. Простояли полтора дня, и хозяева сдались

Хроника арестовъ.{27}

Рига. Въ iюлѣ и августѣ арестованы редакторъ латышской газеты, его соредакторъ, нѣсколько студентовъ и трое рабочихъ.

Л и б а в а. Въ апрѣлѣ арестовано 17 чел., среди нихъ нѣсколько рабочихъ. Въ iюлѣ полицiя заманила въ таможню кочегара иностраннаго подданнаго и арестовала его; обвиняютъ его въ перевозкѣ нелегальной литературы.

К о в н о. Въ концѣ iюня здѣсь арестованъ Феликсъ Деружинскiй и 11 рабочихъ.

М и н с к ъ. Здѣсь сидятъ уже семь мѣсяцевъ 8 рабочихъ; всѣ они обвиняются въ пропагандѣ и агитацiи. Въ октябрѣ арестованъ рабочiй Кейлеръ съ женою.

Л о д з ь. Въ августѣ взято 7 столяровъ; всѣ еще сидятъ.

К i e в ъ. Въ сентябрѣ арестованъ студентъ Евтихiй Савостьяновъ.

В и л ь н о. Въ послѣднiе два мѣсяца взяты: Рувимъ Челаховичъ, Швечь, жена Трусевича (самъ Трусевичъ сидитъ уже нѣсколько мѣсяцевъ). Въ ночь съ 19 на 20 сентября арестованы: докторъ Домашевичъ, дантистъ Мозесъ, дантистка Средницкая, домохозяинъ Твардовскiй, фотографъ Козловскiй (въ послѣднихъ градусахъ чахотки), Касперовичъ, служащiй в управленiи Полѣсскихъ желѣзныхъ дорогъ, Преображенскiй, Одинъ еврейскiй частный учитель и еще нѣсколько интеллигентовъ

[281]

и много рабочихъ. Въ настоящее время во всѣхъ трехъ виленскихъ тюрьмахъ сидитъ около ста рабочихъ.

Е к а т е р и н о с л а в ъ. Въ октябрѣ въ желѣзнодорожныхъ мастерскихъ арестованъ рабочiй Корецкий еще 9 рабочихъ.

О д е с с а. Въ сентябрѣ арестованы рабочie: Гринштейнъ, Левинская, Макодзюбъ и Финкельштейнъ.

______

Вышли слѣдующiя новыя изданiя.

«Союза борьбы за освобожденiе рабочаго класса»:

1) С.-Петербургскiй рабочiй листок № 2-й.

2) Десятилеѣтiе Морозовской стачки.

3) Объясненiе закона о штрафахъ.

4) Что нужно знать и помнить каждому рабочему.

Изданiя «Союза русскихъ соцiалъ-демократовъ»:

5) Работникъ 3-4.

Другiя соцiалъ-демократическiя изданiя:

6) Что цари сдѣлали для народа.

7) Объ агитацiи.

Изданiя «Группы рабочихъ-революцiонеровъ»:

8) Циркуляръ министра внутреннихъ дѣлъ губернаторамъ.

______

П о ж е р т в о в а н i е. Отъ рабочихъ 33 рубля.

П о п р а в к а: На страницѣ; 22 въ статьѣ «Изъ разныхъ мѣстъ» въ замѣткѣ «Изъ Кiева» пропущено: «Последнiе листки подписываются «Кiевскiй рабочий комитетъ», изданiе «Кiевскаго союза борьбы за освобожденiе рабочаго класса».

С о д е р ж а н i e. I. Ближайшiя задачи русскаго рабочаго движенiя. II. Внутреннее обозрѣнiе. III. По Pocciи: 1) Москва, 2) Екатеринославъ, 3) с. Наволоки, Костромской губ., 4) Вильно. IV. Новое преступленiе русскаго правительства. V. Правительство, солдаты и рабочiе. VI. Положенiе ткачей и прядильщиковъ въ Шуйско-Ивановскомъ фабричномъ районѣ. VII, Заграничная жизнь: 1) Стачка рабочихъ на виноградникахъ въ Италiи, 2) Цюрихскiй съѣздъ. VIII. Международному конгрессу для законодательной защиты рабочихъ. IX. Заметка о секретномъ циркулярѣ; министра внутреннихъ

[282]

дѣлъ. X. Секретные циркуляры. XI. Послѣднiя извѣстiя:

1) Петербургъ 2) Одесса. ХII. Хроника арестовъ. XIII. Списокъ новыхъ изданiй.

За недостаткомъ мѣста статья «Рабочiuя собранiя въ Берлинѣ» будетъ помѣщена въ слѣдующемъ номерѣ.

Типографiя русскихъ соцiал-демократовъ.

К о п и я

с копии Д. № 20, т. 10

за 1898 г., стр. 343.

Порядок!!!

? ? ? 1898 года № 3.

«Рабочая Газета»[120].

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

Порядок

Надписанные на рукоп. номера.

№ 1.

Манифест ?

-

№ 2.

Новая попытка подавить рабочее движение

№ 15

№ 3.

Внутреннее обозрение

№ 14

По России

№ 4.

Петербург

№ 2

№ 5.

Нижний Новгород

24

№ 6.

Иваново-Вознесенск

25

№ 7.

Орехово-Зуево

23

№ 8.

Тверь

6

№ 9.

Екатеринослав

№ 3

№ 10.

Вильно

26

№ 11.

Варшава

8

№ 12.

Корюковский завод

22

№ 13.

Черкасы

№ 21

№ 14.

Юзово

№ 4

№ 15.

Пермь (Урал)

№ 5

№ 16.

Киев

27

№ 17.

Из разных мeст

12

Заграничная жизнь.

№ 18.

Из разных мест

№ 11

№ 19.

(Бюджет)

№ 28

№ 20.

Город и деревня — Кольцова (?)

№

№ 21.

Хроника арестов

17

№ 22.

Вышли издания

18

№ 23.

Фельетон «Рабочие собрания в Берлине»

16

[283]

Письмо Г. В. Плеханова в редакцию «Рабочей Газеты».

(Из личного архива П. Б. Аксельрода.)

Печатаемое нами ниже письмо Г. В. Плеханова, адресованное редакции выходившей в 1897 году в Киеве, с.-д.-ой «Рабочей Газеты», до сих пор нигде опубликовано не было. История его такова:

В сентябре 1897 года, вскоре после выхода № 1 «Рабочей Газеты» (22 августа 1897 года), группа «Рабочей Газеты» (Эйдельман, Вигдорчнк, Тучапский и др.) поручили своему члену, недавно скончавшемуся Тучапскому, ехавшему по другому делу за границу «побывать у членов заграничного союза русских социал-демократов, спросить их мнение о вышедшем номере и, может быть, о сотрудничестве[121]. Сотрудничество их группа ценила, «как некоторую предварительную гарантию выдержанности в с.-д. принципах[122]. Тучапский побывал в Цюрихе и в Женеве, говорил с П. Б. Аксельродом, Б. А. Гинсбургом-Кольцовым и Г. В. Плехановым и заручился их обещанием писать для «Рабочей Газеты»[123].

Обещание свое они сдержали. Уже в ноябре или декабре 1897 года[124], приехавший в Киев член Цюрихского с.-д. студенческого кружка Теслер, привез спрятанные в переплетах двух книжек «Русского Богатства» статью П. Б. Аксельрода, вошедшую потом в его брошюру: «К вопросу о современных задачах и тактике русских с.-д.[125],

[285]

статью Б. А. Кольцова: «Город и деревня» и приводимое ниже письмо Г. В. Плеханова.

Это последнее не вполне удовлетворило членов группы «Рабочей Газеты». Они находили, что звучащий в письме Г. В.Плеханова «упрек в игнорировании политической борьбы»[126] не вполне ими заслужен, и что, во всяком случае, после ознакомления с № 2 «Рабочей Газеты» (вышел 20 декабря 1897 года) сам Г. В. Плеханов его не повторил бы. Они признавали, по крайней мере, так рассказывает теперь Б. Эйдельман, что в № 1 было не мало «фигур умолчания» в тех местах, где рѣчь касалась политических тем, но считали, что причиной этого было не «игнорирование политической борьбы», а исключительно желание сделать газету доступною для «малоподготовленного серого читателя». Однако эти стороны № 1 «Рабочей Газеты» среди группы вызывали недовольство, и номер второй газеты был составлен «без фигур умолчания, определеннее, ярче и интереснее».

На неизбежно возникающий при этом интересный с точки зрения истории развития с,-д. идей вопрос, — не повлияло ли на это усиление политических моментов в газете общение редакции ее с представителями «Группы Освобождения Труда», —воспоминания Эйдельмана не дают определенного ответа. Есть только некоторые косвенные указания, позволяющие, однако, на наш взгляд, с большой долей убедительности, утверждать, что ответ на этот вопрос должен быть дан положительный. За это говорят следующие соображения.

П. Л. Тучапский вернулся из-за границы, а следовательно, и ознакомил своих товарищей по группе с отзывами представителей «Группы Освоб. Труда» о № 1 «Раб. Газ.», в период, когда велась «работа над собранием материалов второго номера «Рабочей Газеты»[127]. А между тем из рассказа самого Эйдельмана мы знаем, что именно к этому времени, — перед самым выпуском второго номера, — относится введение в газету наиболее определенных в политическом отношения мест; уже сданные в типографию статьи были пересмотрены; передовая статья, наиболее яркая в по-

[285]

литическом отношении была даже «почти бся при втором редактировании переписана (Н. А. Вигдорчиком) наново[128]) и т. д. Иными словами, именно в этот период, после возвращения Тучапского[129], в содержание газеты были введены изменения как раз в том направлении, о котором говорили и писали Плеханов, Аксельрод и Кольцов. Такое совпадение едва ли можно объяснить случайностью.

Статьи Аксельрода и Кольцова редакцией «Рабочей- Газеты» были приняты и должны были появиться в № 3 «Рабочей Газеты». Относительно письма Г. В. Плеханова воспоминания Эйдельмана не дают определенного ответа[130]. Он сообщает только, что на редакционном собрании «была высказана мысль, что если бы не фраза Плеханова, что «дорогие товарищи как будто бы забыли, что всякая классовая борьба есть борьба политическая»[131], то письмо его по выше упомянутой причине[132] могло бы быть напечатано. Но мысль о пропуске этой фразы была немедленно отвергнута[133]. Это указание надо, повидимому, понимать, как указание на отклонение мысли о напечатании письма Г. В. Плеханова.

[286]

Если это и так (прямого ответа у Эйдельмана, повторяем, нет, и, возражая Акимову, он не опровергает прямо категорического утверждения последнего о том, что письмо должно было быть все же напечатано), то во всяком случае не-помещение этого письма не означало какого бы то ни было изменения в отношении редакции к авторитету Г. В. Плеханова, как теоретика с.-д.-тии. В этом отношении очень характерно указание рукописи, найденной у Эйдельмана при его аресте в ночь с 11 на 12 марта 1898 года и являющейся, судя по ее тексту, чем-то вроде наказа «Киевского Союза Борьбы за Освобождение Рабочего Класса», в котором тогда работали главные руководители «Рабочей Газеты», представителю этого Союза на 1-й Съезд Р.С.-Д.Р.П. В этой рукописи имеется такая фраза: «Если программа будет написана не П л е х а н о в ы м, то ее нужно дать Пл. для рассмотрения[134].

При арестах, проведенных Зубатовым в начале марта 1898 года, группа «Рабочей Газеты», к этому времени уже объявленной на I Съезде Центр. Органом Партии, и избранный на этом Съезде Ц. К. были арестованы почти полностью. При аресте Б. Л. Эйдельмана у него были, наряду с другими документами, захвачены и принятые для  № 3 «Рабочей Газеты» статьи Аксельрода и Кольцова и письмо Г. В. Плеханова. В архиве Департамента Полиции и других соответствующих учреждений полученный в России экземпляр письма Г. В. Плеханова не сохранился, — по крайней мере В. И. Невский, работавший над этими делами и извлекший из них ряд интересных документов, о нем молчит. Повидимому, он погиб. Даваемый нами текст печатается с подлиннику, писанного рукой самого Г. В. Плеханова и сохранившегося в личном архиве П. Б. Аксельрода. Повидимому, это и есть тот оригинал, с которого в Цюрихе, перед отъездом в Россию Теслера, была снята, в приспособленном для упаковки в переплет виде, посланная в Россию копия.

Б. Н.-ский

______

Товарищи, вы спрашиваете: сочувствую ли я вашему изданию? На этот вопрос я отвечу вам другим вопросом: как мог бы я не сочувствовать вам? В моих глазах ваш

[287]

орган есть также и наш орган, орган всех тех, которые принадлежат к русской социал-демократической партии.

Не подумайте, что это просто один из тех комплиментов, которые в политической жизни иногда так же неизбежны, как и в салоне, и которые в сущности ничего не выражают и никого ни к чему не обязывают. Нет, это не комплимент.

Нечего греха таить: в настоящее время у нас, в России, не редко одна социал-демократическая группа довольно равнодушно смотрит на то, что делают другие группы, своим делом часто считается у нас только дело своей группы, а дела других групп трактуются почти как чужие, или во всяком случае, как такие, которые можно предоставить, их собственной участи, если только этого потребует хотя бы незначительный местный интерес.

Преобладание узкого группового духа составляет один из величайших недостатков современного нашего социал-демократического движения. Но сам я этим грехом не грешу, да и не могу грешить. Принужденный жить за границей, я уже самым положением своим лишен возможности смотреть на наше дело с точки зрения интересов той или другой русской группы. Для меня и для моих ближайших товарищей, членов заграничного союза русских социал-демократов, существуют только интересы целого, только общие интересы русского социал-демократического движения. А кто смотрит на дело с этой точки зрения, тот не может, относиться равнодушно к вашему предприятию.

Ваш орган посвящен обсуждению общерусских задач социал-демократического движения. Это показывает, что и вы не ограничиваете вашего поля зрения местными делами; это очень хорошо. Сближение местных групп, слияние его в стройно организованное целое стало теперь необходимым условием дальнейших успехов русской, социал-демократии.

Вторым и не менее важным условием его дальнейших успехов является выработка и распространение в наших рядах правильных взглядов на политические задачи нашей партии в России. Если я не ошибаюсь, в настоящее время наши русские товарищи не всегда помнят ту чрезвычайно важную мысль Маркса, что всякая классовая борьба есть борьба политическая. Забыть об этом хотя бы только

[288]

на минуту можно лишь тогда, когда местные групповые дела и практические задачи текущего дня сосредоточивают на себе все внимание деятелей. Я уверен (орган), посвященный обсуждению общерусских интересов, будет способствовать устранению также и этой слабой стороны нашей социал-демократии. Я уверен, кроме того, что когда вы объясните вашим читателям, в чем состоят истинные, «настоящие», — а не случайные, местные, — политические взгляды русских социал-демократов, тогда под ваше знамя окончательно встанут все те, которые и теперь уже разделяют ваше стремление, но удерживаются от полного слияния с вами ошибочным представлением о политических стремлениях русских социал-демократов.

Это очень важный вопрос, дорогие товарищи. Его можно назвать вопросом из вопросов нашего революционного движения. Разъясняйте его, возвращайтесь к нему, спорьте о нем на страницах вашего органа. Может быть скоро мне придется попросить у вас гостеприимства для статьи по этому поводу. Но теперь я распространяться о нем не могу, а только порекомендую вам послесловие Аксельрода к женевскому изданию известной брошюры об агитации[135], оно проливает на него много света.

Преданный вам Г. Плеханов.

КОПИЯ С КОПИИ.{28}

Д. № 20, т. 10,

ст. 344.

Жандарм. Архив.

Эти прокламации, без обозначения времени в числе 16 экземпляров найдены в ретирадном месте завода «Гретера, Криванек и К^0», находящемся в 2- х верстном расстоянии от г. Киева, 26-го марта 1898 г. рано утром. Подпись

В. Новицкий.

Письмо киевским рабочим.

Борясь с капиталистами, русский рабочий вскоре должен был столкнуться с царским правительством, которое всегда и везде защищало и защищает интересы его эксплоататоров.

[289]

Против рабочих, на помощь капиталистам, царское правительство высылает полицию, жандармов и войска. Царские министры в своих тайных циркулярах приказывают не удовлетворять даже законные требования рабочих, предписывают немедленно высылать без суда подозрительных рабочих. Еще не прошло и четырех лет со времени вступления на престол Николая II, и «всемилостивейшие» руки царя уже успели обагриться невинной кровью, это — кровь наших ярославских и товарищей домбровских, осмелившихся требовать и подумаешь чего? — уменьшения хозяйского гнета.

Эта каждодневная непрекращающаяся борьба убедила рабочих, что на их требования лучшей человеческой жизни царское правительство всегда отвечало и отвечает штыками, выстрелами, тюрьмой и каторгой. Русский рабочий убедился, что правительство самодержавного царя дорожит интересами одних только капиталистов, что капитал — это тот бог, на которого оно не перестает молиться. Русский рабочий понял, что его борьба с капиталистами есть вместе с тем и борьба с самодержавным правительством, стоящим за плечами каждого капиталиста, и русский рабочий смело и бодро вступил в эту борьбу: на знамени русского пролетариата начертаны роковые для самодержавия слова — политическая свобода.

По всем городам России возникают социал-демократические союзы, разбрасываются запрещенные книги и листки, издаются рабочие газеты, появляется печатный русский социал-демократический орган «Рабочая Газета». Русский пролетариат накануне возникновения с.-д. партии в России. Все эти признаки пробудившагося в русском пролетариате-политического самосознания русского должны были не на шутку встревожить правительство. Уверенное, что рабочее движение создано какими-то агитаторами, царское правительство пытается вырвать этих «бунтовщиков» из рабочей

[290]

среды и таким образом подавить рабочее движение. Оно производит с этой целью массовые обыски и аресты. Таков смысл и тех обысков и арестов, которые были в ночь с 11 на 12 марта у нас, в Петербурге, в Москве, в Харькове, в Екатеринославе, Николаеве и других городах. Но правительство глубоко ошибается: арестами и обысками, штыками и оружием, тюрьмой и каторгой не остановить ему рабочего движения.

Растущий в России капитализм, залог того, что русское рабочее движение будет расти и крепнуть. Сила пролетариата в единении и союзе. И перед дружной борьбой нашей с деспотизмом должно будет отступить и самодержавное правительство.

Сплотимся же, товарищи, во имя этого великого дела. И нашей сплоченностью скуем тот молот, которым разобьются тяжелые цепи самодержавного гнета. Вперед, товарищи, победа за нами.

Киевский рабочий комитет.

Киев. «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».

Новая победа русского рабочего движения{29}

Рабочiе всѣхъ стран, соединяйтесь!

Новая побѣда русскаго рабочаго движенiя[136].

По поводу закона объ ограниченiи рабочаго дня на фабриках и заводахъ.

Изданiе Кевскаго Союза борьбы за освобожденiе рабочаго класса.

1898 года.

Типографiя русскихъ соц.-демократовъ.

Глава первая.

2-го iюня прошлаго года наше правительство издало закон объ ограниченiи рабочаго дня на фабрикахъ и заводахъ. До сихъ поръ фабриканты имѣли право держать рабочихъ на фабрикѣ сколько имъ было угодно. Новый законъ ограничиваетъ право фабрикантовъ безпредѣльно удлинять рабочiй день и устанавливаем предѣлъ для рабочаго дня въ 11½ час. Такимъ образомъ то, чего съ

[291]

такимъ трудомъ и такъ давно добивались русскiе рабочie — ограниченiе рабочаго дня — правительство установило въ одинъ день, однимъ росчеркомъ пера. Всѣ газеты, прислуживающiеся правительству, в одинъ голосъ стали возносить его за такое благодѣянiе. «Вотъ какъ нашъ батюшка-царь заботится о своихъ подданныхъ, — говорили они, — теперь русскимъ рабочимъ не на что жаловаться, имъ даже лучше будетъ житься, чѣмъ заграничнымъ рабочимъ». А министерская газета — «Вѣстникъ Финансовъ» — поспѣшилъ по этому поводу еще разъ повторить, что «правительству одинаково дороги как интересы фабрикантов, такъ и интересы рабочихъ». Посмотримъ же, насколько это вѣрно, посмотрим, съ какой цѣлью правительство издало новый законъ и какое онъ будетъ имѣть значеше для русскихъ рабочихъ.

____________

Было время и не так давно оно было, когда почти каждая рѣчь и каждая книжка, в которыхъ указывался рабочему выходъ изъ его тяжелаго положенiя, — начиналась и кончалась такими словами: «хозяинъ врагъ рабочаго; съ хозяиномъ рабочiй долженъ бороться за улучшеше своего положенiя, онъ долженъ требовать отъ него сокращенiя рабочаго дня, увеличенiя заработной платы и пр.». Это было время, когда русскзй рабочiй видѣлъ передъ собою только своего ближайшаго врага — капиталиста и всѣ свои усилiя направлялъ на борьбу именно съ этимъ врагомъ. Но это время, когда рабочiй боролся только со своимъ хозяиномъ, когда онъ зналъ только экономическую борьбу, — это время для многихъ русскихъ рабочихъ миновало. Теперь настало другое время, стали слышаться другiя рѣчи.

Нѣтъ на свѣтѣ лучшаго учителя, как жизнь. Ничто для человека не бываетъ такъ ясно и понятно, ничто имъ такъ легко не запоминается, какъ то, что онъ изучилъ собственными боками, что онъ испыталъ на самомъ себѣ. И русскимъ рабочимъ жизнь успѣла дать нисколько такихъ уроковъ, которые ихъ многому научили. При первыхъ же попыткахъ борьбы с хозяевами за улучшенiе своего положенiя, pyccкie рабочiе натолкнулись на новаго врага, котораго они раньше и не подозрѣвали. Оказалось, что за спиной фабрикантовъ стоять солдаты, полицейскiе и жандармы, готовые

[292]

по первому приказанiю броситься на рабочихъ. Оказалось, что тысячи чиновниковъ, военныхъ и статскихъ, маленькихъ и большихъ до министровъ включительно готовы, къ услугамъ фабрикантовъ, — готовы по первому ихъ слову и даже не дожидаясь ихъ слова, употребить всѣ мѣры, чтобы подавить всякую попытку борьбы со стороны рабочихъ. Оказалось, наконецъ, что самъ царь, в которомъ народъ до сихъ поръ чтилъ защитника слабыхъ и угнетенныхъ, скрѣпляетъ своею властью и своимъ словомъ всѣ зверства, всѣ притѣсненiя, которые продѣлываются его подчиненными. Все правительство сверху до низу предстало предъ русскимъ рабочимъ, какъ одна враждебная сила, мѣшающая ему идти впередъ по пути къ лучшему будущему. И не только въ открытомъ бою — во время стачекъ или волненiй — приходится ему встрѣчаться съ этой силой. Нѣтъ, она опутываетъ его постоянно: она старается подрѣзать рабочее движенiе въ самомъ корнѣ; она старается, чтобы в среду рабочихъ не проникъ ни одинъ лучъ свѣта, чтобы даже мысль о борьбѣ не возникла въ умѣ рабочаго. Правительство запрещаетъ книги, въ которых разъясняется положенiе рабочихъ, арестуетъ, сажаетъ въ тюрьмы и ссылаетъ людей, которые осмѣливаются указывать рабочимъ на ихъ горькое житье и учить ихъ какъ выбиться изъ безпросвѣтной нужды на широкую и свѣтлую дорогу. Тратя громадныя деньги на содержанiе жандармовъ и шпiоновъ, оно на школы отпускаетъ жалкiе гроши. Да и въ тѣ немногiя школы, которыя имѣются, оно старается насовать побольше поповъ, чтобы поповскимъ духомъ заглушить въ рабочихъ всякую жажду свѣта, научить ихъ страху Божьему и покорности[137].

Нѣсколько лѣтъ горькаго опыта показали передовымъ русскимъ рабочимъ, что до тѣхъ поръ имъ не добиться прочныхъ и значительныхъ уступокъ отъ капиталистовъ, пока имъ будетъ преграждать путь враждебная сила правительства. Они поняли, что право устраивать союзы и кассы, право устраивать стачки, собираться на собранiя, открыто говорить и писать, все что угодно, —наконецъ, право участвовать въ государственномъ управленiи и въ изданiи законовъ,

[293]

что всѣ эти политическie права необходимы рабочему для успѣха борьбы с хозяевами, т.-е. для успеха экономической борьбы. Но вмѣстѣ съ тѣмъ русскiе рабочie поняли, что этихъ правь правительство не дастъ добровольно, что для достиженiя ихъ нужна упорная и трудная борьба. Такимъ образомъ жизнь выдвинула новую задачу для русскихъ рабочихъ — борьбу за свободу союзовъ, стачекъ, собранiй, слова и печати, — наконецъ, борьбу за участiе въ государственномъ управленiи. Политическая свобода стала теперь ближайшимъ требованiемъ русскихъ рабочихъ, а политическая борьба — ихъ насущнѣйшею задачей.

Такимъ образомъ притѣсненiя. и насилiя, которыми правительство старалось подавить рабочее движенiе, принесло русским рабочимъ не одинъ только вредъ, но и пользу. Никто никогда не доказалъ бы русскимъ рабочимъ такъ ясно и убѣдительно, что правительство — ихъ врагъ, какъ это сдѣлало само правительство своей политикой штыковъ и нагаекъ. Подъ громъ выстрѣловъ и подъ свистъ нагаекъ распространялась среди русскихъ рабочихъ мысль о политической свободѣ.

И само правительство, не могло, конечно, не понять, что прѣследованiя представляютъ изъ себя палку о двухъ концахъ, что в то время, как одииъ конецъ бьет рабочихъ, другой роетъ могилу самому правительству. Правительство давно поняло, что кромѣ крутых мѣръ нужны другiя, которыя не раздражали бы рабочихъ, а успокаивали бы ихъ, которыя показывали бы имъ, что правительство — не врагъ имъ, а другъ, и распространяли бы не вражду къ правительству, к преданность ему. Къ этой цѣли могутъ вести, очевидно, мѣры улучшающiя положенiя рабочаго класса, устраняющiя тѣ бѣдствiя и невзгоды, отъ которыхъ онъ страдаетъ и которыя толкаютъ его на борьбу. Такими мѣрами и являются наши фабричные законы. Первые фабричные законы были изданы въ 1882 г. Они ограничивали трудъ жен-щинъ, дѣтей и подростковъ. Затѣмъ въ разное время былъ изданъ цѣлый рядъ другихъ законовъ — о найме рабочихъ, о о штрафахъ и пр. Къ числу этихъ же законовъ относится и новый законъ о длинѣ рабочаго дня на фабрикахъ и заводахъ.

Вы спросите, что можно имѣть противъ такихъ мѣръ, какъ фабричные законы? Развѣ это не самыя разумныя меры,

[294]

какiя только можно придумать для того, чтобы потушить рабочее движенiе? Голодный человѣкъ готовь биться до послѣдней капли крови, чтобы добыть себѣ хлеба. Не лучше ли вмѣсто того, чтобы бить и наказывать его, накормить его до сыта? Тогда безъ всякихъ мѣръ насилiя, онъ перестанетъ кричать. То же самое можно сказать относительно рабочаго движенiя. Нѣтъ лучшаго средства успокоить рабочихъ и навѣки прекратить их борьбу, какъ кореннымъ образомъ измѣнить ихъ положенiе, совершенно устранить то, что вызываетъ ихъ недовольство. Но вотъ бѣда: такая задача совершенно не по плечу нашему правительству. Самодержавное правительство, стремящееся къ коренному улучшенiю положенiя рабочихъ, такъ же немыслимо, какъ немыслимъ мокрый огонь или горящая вода. Что значить кореннымъ образомъ улучшить положенiе рабочихъ? Это значить совершенно уничтожить гнетъ и эксплуатацiю. Это значить дать прежде всего рабочимъ политическую свободу, дать имъ право говорить, писать и читать все, что угодно, призвать ихъ къ участiю въ государственномъ управленiи, позволить имъ самимъ распоряжаться своею судьбою. Можетъ ли самодержавное правительство, которое потому и самодержавно, что хочетъ само держать все въ своихъ рукахъ, — можетъ ли оно добровольно отдать всю свою власть в руки народа? Вѣдь это значило бы для него самому себя убить. Ясно, что оно не только не будетъ само это дѣлать, а наоборотъ, будетъ противъ этого бороться такъ же упорно и отчаянно, какъ борется человѣкъ, защищающiй свою жизнь.

Далѣе, коренное улучшенiе жизни рабочихъ должно заключаться въ совершенномъ уничтоженiи эксплоатацiи. Это значитъ не только сократить рабочiй день, или увеличить заработную плату, или оградить опасныя части машинъ на фабрикахъ. Это все, конечно, полезно для рабочихъ, но это не коренные улучшенiя, не коренные потому, что они не уничтожают самаго корня зла —эксплоатацiи, т.-е. того, что одинъ человѣкъ живетъ трудомъ другого. Только тогда исчезнетъ окончательное недовольство рабочихъ, а вмѣстѣ съ ним и рабочее движенiе, когда люди вообще перестанутъ делиться на богатыхъ и бѣдныхъ, счастливыхъ и несчастливых, на капиталистовъ и рабочихъ, — перестанутъ дѣлиться на такихъ, которые не знаютъ труда и пользуются всѣми

[295]

благами жизни, и на такихъ, которые изнываютъ въ трудѣ и не знаютъ насдажденiй и радостей жизни. Для того, чтобы наступило такое коренное улучшенie въ жизни рабочихъ, капиталисты должны лишиться своихъ преимуществъ должны отказаться отъ своихъ богатствъ отъ безпечной и праздной жизни и сдѣлаться обыкновенными людьми, какъ и всѣ. Согласятся ли они на это добровольно? И наше правительство, защищающее ихъ интересы и идущее съ ними рука объ руку — сдѣлаетъ ли оно хоть одинъ щагъ къ такому коренному улучшенiю положенiя рабочихъ? Да что говорить о коренныхъ улучшенiяхъ! Даже такихъ мѣръ, которые имѣли бы какое-нибудь серьезное значенiе для рабочихъ, оно предпринять не въ состоянии. Оно никогда добровольно не введетъ: ни 8-часового рабочаго дня, ни страхованiя отъ несчастныхъ случаев, отъ болѣзни, старости и безработицы, ни другихъ подобныхъ мѣръ. Оно не сдѣлаетъ всего этого потому, что всякая мѣра, приносящая серьезную пользу рабочим, сопряжена съ серьезнымъ вредомъ для интересовъ капиталистовъ.

Но если такъ, если наше правительство не способно не только на коренные мѣры къ улучшенiю положенiя рабочихъ, но даже не склонно вводить вообще какая-либо значительныя улучшенiя, то къ чему могутъ сводиться всѣ его фабричные законы. Это понять не трудно. Представьте себѣ, что у васъ есть врагъ, который хочетъ притвориться вашимъ. другомъ. Онъ будетъ дѣлать видъ, что оказываетъ вамъ услугу за услугой, будетъ вамъ постоянно говорить, какъ, дорого ему ваше счастье. Но на самомъ дѣлѣ никакого добра онъ вамъ не сдѣлаетъ. И если вы не совеѣмъ простоватый человекъ то вы легко раскусите всѣ его коварные замыслы и поймете, что за дружескими словами кроется все та же вражда къ вамъ. То же самое съ русскими фабричными законами. Эти законы только на первый взглядъ улучшаютъ положенiе рабочихъ. Въ дѣйствительности же они таковы, что никакой значительной пользы рабочимъ отъ нихъ быть не можетъ. Обойдите всю Россiю и разспросите всѣхъ рабочимъ, много ли улучшилось ихъ положенiе отъ фабричныхъ законовъ. Вамъ, конечно, отвѣтятъ, что ни о законахъ, ни объ улучшенiяхъ никто ничего не слыхал. И если вы внимательно прочтете наши фабричные законы, то вы увидите,

[296]

что въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго, что такъ оно и должно быть. Вы увидите, что во всѣхъ ихъ, отъ начала до конца, правительство постоянно одной рукой отнимаетъ то, что успело дать другой. Какой-нибудь законъ даетъ рабочимъ извѣстное облегче, но какое-нибудь примѣчанiе или дополненiе къ нему, или другой законъ совершенно или на большую часть уничтожаетъ пользу перваго закона. Pyccкie фабричные законы состоять изъ двухъ половинъ: въ одной правительство даетъ, въ другой отнимаетъ.

Для того, чтобы убѣдиться въ этомъ, приведем нисколько примѣровъ изъ нашихъ фабричныхъ законовъ.

Глава вторая.

Всякому ясно, что какъ бы хороши ни были какiе-нибудь законы, польза отъ нихъ будетъ только тогда, когда они будутъ исполняться. А для того, чтобы законы исполнялись, нуженъ надзоръ. Поэтому предположимъ на время, что наши фабричные законы не оставляютъ желать ничего лучшаго и спросимъ себя, кто надзираетъ за ихъ исполненiемъ? За исполненiемъ фабричныхъ законовъ призваны смотреть фабричные инспектора, Они набираются правительствомъ изъ техниковъ, инженеровъ, механиковъ; это все народъ, знающiй толкъ въ машинахъ, но чаще всего не имѣющiй ни малѣйшаго понятiя о рабочемъ, о его жизни, горестяхъ и нуждахъ[138]. Къ тому же правительство зорко следить за тѣмъ, что бы в фабричные инспектора попадали люди «вполнѣ благонадежные». А благонадежный человѣкъ, это такой, который во всю свою жизнь ни разу ни словомъ, ни дѣломъ не выступалъ противъ правительства или капиталистовъ и не только не выступалъ самъ, но даже, не

[297]

знался с людьми, которые дѣлали что-нибудь подобное. Могутъ ли такiе благонадежные техники понять рабочаго и защитить его отъ эксплоатацiи, могутъ ли они быть строгими по отношенiю къ фабрикантамъ?

Посмотрите далее, какiе приказанiя получаютъ эти и безъ того смирные фабричные инспектора отъ своего высшаго начальства. Кто читалъ книжечку «Какъ министръ заботится о рабочихъ», тотъ имѣетъ понятiе объ этихъ приказанiяхъ. Тамъ разсказывается объ одномъ секретномъ циркулярѣ, который въ 1896 г. былъ разосланъ министромъ финансовъ фабричнымъ инспекторамъ. Въ этомъ циркулярѣ министръ разъяснилъ фабричнымъ инспекторамъ ихъ обязанности. Въ случаѣ стачекъ или какихъ-нибудь волненнiй на фабрикахъ, фабричные инспектора, по мнѣнiю министра, должны обязательно становиться на сторону фабрикантовъ, должны стараться, чтобы фабриканты не дѣлали никакихъ уступокъ рабочимъ, даже въ томъ случаѣ, если требованiя рабочихъ они, фабричные инспектора, сами считаютъ законными. Всѣ заботы фабричныхъ инспекторовъ должны быть направлены къ тому, чтобы у рабочихъ не просыпалось сознанiе противоположности ихъ интересовъ интересамъ хозяина. Для этого они должны скрывать отъ рабочихъ всѣ беззаконiя и притѣсненiя капиталистовъ и, наоборотъ, разглашать во всеобщее свѣдѣнiе тѣ улучшенiя, какiе где-нибудь, когда-нибудь ввелъ какой-нибудь фабрикантъ. Ясно, что, получая такого рода инструкции, фабричные инспектора не могутъ быть очень склонными раскрывать нарушенiе законовъ со стороны фабрикантовъ и привлекать ихъ за это къ отвѣтственности. Такимъ образомъ и состав фабричныхъ инспекторовъ, и получаемые ими начальственные предписанiя мало ручаются за то, чтобы наши законы исполнялись.

Но это еще не все. Фабричные инспектора подчинены «Губернскимъ по фабричнымъ дѣламъ присутствiям». Въ эти присутствiя можно жаловаться на дѣйствiя фабричныхъ инспекторовъ. Эти же присутствiя издаютъ бóльшую часть правилъ, подробно разъясняющихъ, какъ примѣнять фабричные законы. Какъ видите, фабричныя присутствiя имеютъ большую власть: отъ нихъ въ значительной степени зависитъ, какъ примѣняются фабричные законы и какъ они исполняются. Спрашивается, изъ кого состоятъ эти Присут-

[298]

ствiя? Что рабочихъ тамъ нѣтъ — объ этомъ нашим читателямъ говорить нечего. Всякiй рабочiй знаетъ, что ни его, ни его товарищей ни въ какiе такiе присутствiя никогда не приглашали. Кто же тамъ засѣдаетъ? Во-первыхъ, губернатор, во-вторыхъ, вице-губернаторъ, въ-третьихъ, прокуроръ окружнаго суда, въ-четвертыхъ, начальникъ губернскаго жандармскаго управленiя; далѣе фабричный инспекторъ, предсѣдатель губернской земской управы и городской голова. Наконецъ, туда могутъ приглашаться фабриканты. Неправда ли, настоящiй волчiй совѣтъ! Излишне доказывать, что такого рода присутствiя меньше всего могутъ заботиться о нуждахъ рабочаго. И нѣтъ ничего удивительнаго въ томъ, что всѣ предписанiя, которыя они дѣлаютъ фабрикантамъ, напоминаютъ только знаменитый приказъ слона в Крыловской баснѣ:

«По шкуркѣ, так и быть, возьмите;

«А больше их (овецъ) не троньте волоскомъ[139].

Наконецъ, нужно принять еще во вниманiе число фабричныхъ инспекторовъ. Вѣдь будь у насъ хоть золотые инспектора, но если ихъ будетъ на всю необъятную Россiю, напримѣръ, одинъ, то ясно, что толку отъ него не будетъ никакого. Поэтому важно знать сколько у насъ фабричныхъ инспекторовъ, достаточно ли ихъ для того, чтобы услѣдить за всеми фабриками и заводами. И вотъ оказывается, что фабричныхъ инспекторовъ у насъ далеко не достаточно, что на каждаго изъ нихъ приходится огромное пространство, за которымъ они совершенно не въ состоянiи услѣдить. Въ Австрiи, напримеръ, хотя тамъ и больше желѣзныхъ дорогъ и сообщенiе легче, чѣмъ у насъ, на каждаго фабричнаго инспектора приходится въ 10 разъ меньше пространства, чѣмъ въ Россiи. При самомъ сильномъ желанiи русскимъ фабричнымъ инспекторамъ было бы очень трудно вни-

[299]

мательно слѣдить за всѣми фабриками я заводами, которые находятся въ ихъ вѣдѣнiи. А когда у фабричныхъ инспекторовъ такого желанiя нѣтъ, тогда о правильномъ надзоре, конечно, и говорить нечего. Вотъ почему не только въ уѣздахъ, но и въ крупныхъ уѣздныхъ городахъ многiе рабочiе не видятъ никогда въ глаза фабричныхъ инспекторовъ.

Таковъ-то надзоръ за исполненiемъ нашихъ фабричныхъ законовъ.

Выше мы сделали предположенiе, что наши фабричные законы не оставляютъ желать ничего лучшего. Теперь мы видимъ, что если бы это и было такъ въ дйствительности, то и тогда вся польза этихъ законовъ уничтожалась бы тѣм, что за исполненiемъ ихъ некому слѣдить. Фабричные инспектора, которымъ приходится надзирать за огромнымъ пространством, — фабричные инспектора, не имѣющiе понятiя о жизни и нуждахъ рабочихъ, набранные изъ прихвостней богатыхъ, находящiяся подъ постояннымъ давлениемъ министерскихъ предписанiй, которыя ставятъ имъ въ обязанность ограждать капиталистовъ отъ притязаннiй рабочихъ, — фабричные испектора, подчиненные фабричнымъ Присутствiям, гдѣ непремѣнными членомъ состоитъ, между прочимъ, такой другъ рабочихъ, какъ начальникъ жандармовъ, — такiе фабричные инспектора, если и могутъ за чѣмъ-нибудь следить, такъ это только за неисполненieмъ полезныхъ для рабочихъ законовъ. Если мы будемъ смотрѣть на все наши фабричные законы, какъ на уступку со стороны правительства, которая имѣетъ цѣлью улучшить положенiе рабочихъ и тѣмъ, успокоить ихъ, то мы можемъ сказать, что правительство совершенно уничтожило пользу этой уступки, учредивъ такой фабричный надзоръ, какъ наши фабричные инспектора и наши присутствiяя по фабричными дѣламъ. И следовательно, мы были правы, говоря, что оно одной рукой даетъ, а другой отнимаетъ.

Глава третья.

Еще болѣе мы въ этомъ убедимся, когда перейдемъ къ разсмотрѣннiю отдѣльныхъ фабричныхъ законовъ. Возьмите законъ о найме рабочихъ (Уставъ о промышленности, ст. 86-106). Вотъ, напр., ст. 95 гласитъ: «При наймѣ на

[300]

срокъ неопредѣленный, каждая изъ договаривающихся сторонъ, можетъ отказаться отъ договора, предупредивъ другую сторону о своемъ намѣренiи за двѣ недели раньше». Повидимому полезный для рабочихъ законъ. Въ самомъ дѣле онъ запрещаетъ хозяину выбрасывать рабочихъ на улицу безъ всякаго предупрежденiя и неожиданнымъ отказомъ оставлять ихъ безъ хлѣба. Законъ обязываетъ хозяина дать рабочему двухнедельный срокъ для прiисканiя места. Такимъ образомъ 95 статья даетъ некоторое облегченie рабочему.

Но правительство боится, какъ бы такое облегченiе не стѣснило слишкомъ фабрикантовъ, и вотъ оно въ 105 ст. спешитъ отнять назадъ то, что дало в 95. В 105 ст. перечисляются случаи, когда заведывающiй фабрикой или заводомъ имѣетъ право расторгнуть договоръ (т.-е. разсчитать рабочаго) безъ предупрежденiя. Оказывается, что это право дается хозяину, если робочiй не явится на работу болѣе трехъ дней сряду безъ уважительныхъ причинъ. Но мало ли есть причинъ, которые для рабочаго очень уважительны, а хозяину покажутся неуважительными? Что бы ни случилось съ рабочимъ, какая бы причина не помѣшала ему явиться на работу, хозяинъ, — если только рабочiй не нуженъ ему, — всегда можетъ назвать ее неуважительной и выгнать рабочего. Конечно, рабочiй можетъ жаловаться въ судъ, но на судѣ не хозяину придется доказывать, что онъ имѣлъ право расторгнуть договоръ, а рабочему придется доказывать что причина, помѣшавшая ему явиться на работу, была достаточно уважительна. А такую вещь не всегда легко доказать. Нужно доставлять всякiя удостовѣренiя, искать свидѣтелей. На все это нужно и время и деньги. До этого ли рабочему, неожиданно оставшемуся съ семьей безъ хлѣба?

Другой случай, когда согласно 105 ст. хозяинъ имѣетъ право разсчитать рабочаго безъ предупрежденiя, это — дерзость или дурное поведение со стороны рабочаго. Этотъ пунктъ 105 ст. даетъ хозяину полную возможность обходить 95 ст. Въ самом дѣлѣ, чего только нельзя назвать дерзкимъ поведением. Одно какое-нибудь возраженiе со стороны рабочаго достаточно, чтобы хозяинъ придрался къ нему: «а, такъ ты дерзости говоришь, ступай вонъ!» Поди потомъ доказывай на судѣ, что ты не сказалъ дерзости! Однимъ

[301]

словомъ, если хозяину захочется уволить рабочаго немедленно безъ всякихъ предупрежденiя, то онъ, благодаря 105 ст., всегда можетъ найти для этого возможность. Ну, а если рабочему нужно по какой-нибудь причинѣ неожиданно уйти отъ хозяина, имѣетъ ли онъ на это право? Вѣдь такихъ случаевъ можетъ быть много. Напримѣръ, у рабочаго умеръ или заболѣлъ близкiй родственникъ или другъ, сгорѣло имущество, взяли въ солдаты кого-нибудь изъ членовъ семьи, и рабочiй хочетъ проститься съ ними. Можетъ ли рабочiй въ такихъ случаяхъ уйти съ фабрики? Наконецъ, можетъ ли онъ уйти, вслѣдствie дерзкого обращенiя со стороны фабричного начальства? Нѣтъ, рабочiй никогда, ни въ какомъ случаѣ не имѣетъ права самовольно расторгнуть договоръ, онъ можетъ только требовать расторженiя, т.-е. подать въ судъ прошенiе объ этомъ и дожидаться, пока судъ разрешить ему оставить фабрику. Заболѣвшiй родственникъ успѣетъ умереть, умереть, умершiй истлѣетъ въ землѣ, на мѣстѣ пожара выростетъ трава, а хозяинъ, оскорбившiй рабочаго, успѣетъ десять разъ оскорбить его снова, пока придетъ желанное разрѣшенiе суда.

Теперь посмотримъ, какое наказанiе полагается фабриканту или рабочему за нарушенiе 95 статьи. Чемъ наказываютъ фабриканта, если на судѣ будетъ доказано, что онъ не имѣлъ права уволить рабочаго безъ предупрежденiя? Фабрикантъ въ такомъ случаѣ несетъ «имущественную ответственность», т.-е. отвѣчаетъ своимъ имуществомъ, платитъ штрафъ до 50 р. Наоборотъ, в случаѣ самовольного ухода рабочаго, т.-е. ухода безъ разрѣшенiя суда, рабочiй подвергается «личной» отвѣтственности, отвѣчаетъ не своимъ имуществомъ, а своею личностью, подвергается не штрафу, а аресту. Нарушенiе одного и того же закона влечетъ для рабочаго гораздо болышее наказанiе, чѣм для фабриканта. Самовольный уходъ рабочаго считается уголовнымъ преступленieмъ, т.-е. преступленiемъ не противъ того фабриканта, отъ котораго рабочiй ушелъ, а противъ всего государства. Поэтому, хотя бы фабрикантъ и простилъ рабочаго, но государство, т.-е. правительство, его не оставить безъ наказанiя и посадить подъ арестъ. И такiе случаи происходятъ сплошь и рядомъ. Вотъ, что, напримеръ, пишетъ го-

[302]

родской судья Иваново-Вознесенска[140]: ткачиха Максимова была привлечена къ суду за самовольный уходъ съ фабрики. На суде она показала, что ушла вследствie беременности и головокруженiя. Ввиду такого объясненiя фабрикантъ отказался отъ обвиненiя, но судья не имѣлъ права окончить дѣло миромъ и долженъ былъ подвергнуть Максимову аресту. Таковы-то наши фабричные законы. Больная работница ушла с фабрики, не имѣя возможности предупредить объ этомъ за двѣ недѣли. Даже каменное сердце фабриканта смягчилось, когда онъ узналъ истинную причину ухода. Но правительство не знаетъ жалости къ рабочимъ. Даже больные и то должны работать!

Послѣ всего сказанного не нужно, конечно, дальнѣйшихъ доказательствъ въ пользу того, что 95 ст., на первый взглядъ улучшающая положенie рабочихъ, на самомъ дѣлѣ уничтожается другими постановленiями, следующими за ней.

Глава четвертая.

Обратимся теперь къ нашимъ законамъ «о работѣ малолѣтнихъ подростковъ и жещинъ» (ст. 107-126). Прежде всего нужно замѣтить, что всякiй законъ, ограничивающiий женскiй и дѣтскiй трудъ, имѣетъ очень большое значенiе для рабочихъ. Чѣмъ больше развивается промышленность, чѣмъ крупнѣе становятся фабрики и заводы, чѣмъ болѣе совершенствуются машины, тѣмъ все больше и больше открывается возможность для фабрикантовъ замѣнять трудъ взрослыхъ рабочихъ — трудомъ женщинъ и дѣтей. Когда отъ рабочихъ требовались сила, искусство, навыкъ, тогда ихъ нельзя было замѣнить ни дѣтьми, ни женщинами. Но когда все стало приводиться въ движенiе силами природы — водой, паромъ, электричествомъ, — тогда сила человѣка сдѣлалась лишней, когда появились самые тонкiие и сложные инструменты и машины, которые сами режутъ, пилятъ, точатъ, ткутъ, прядутъ, — тогда ловкость и умѣнье рабочаго потеряли свое значечймъе. Такимъ образомъ взрослый рабочей со

[303]

своею силою, умѣньемъ, опытностью сделался лишнiмъ для промышленности. Его стали заменять дѣтьми и женщинами, которымъ можно платить гораздо меньше. Фабриканту нѣтъ дѣла до того, что эта замена оказывается гибельной для рабочего класса; что тысячи взрослыхъ и здоровыхъ мужчинъ остаются безъ работы или должны работать за невозможно низкую плату, что семья рабочаго, лишенная матери и хозяйки, разрушается, что дѣти его выростаютъ безъ призора и ухода; что не выйдя еще изъ дѣтскаго возраста они должны идти на фабрику, гдѣ ихъ неокрепшее здоровье гибнетъ отъ духоты, пыли, жары и непосильнаго труда, — что фабриканту за дѣло до всего этого? Ему нужно добыть прибыль, а сколько при этомъ погибнетъ человѣческаго счастья, здоровья и жизни—это его не касается[141].

И вотъ — во всѣхъ странахъ, когда начала развиваться промышленность, начиналась и страшная эксплоатацiя дѣтей и женщинъ. Въ Англiи, напримѣръ, въ тридцатыхъ годахъ настоящаго столѣтiя фабриканты употребляли 7-ми, 6-ти и даже 5-лѣтнихъ дѣтей для работы въ копяхъ. Эти малютки должны были проводить подъ землею, въ темнотѣ и сырости по 12-14 час. въ сутки. Но борьба англiйскихъ рабочихъ положила конецъ этимъ безобразiямъ. Правительство принуждено было издать цѣлый рядъ законовъ, ограничивающихъ трудъ женщинъ и дѣтей. То же имѣло мѣсто и въ другихъ иностранныхъ государствахъ.

После освобожденiя крестьянъ въ 1861 г. у насъ, въ Россiи, начала также быстро развиваться промышленность. Появились громадные фабрики и заводы, стали вводиться самыя усовершенствованныя машины, а вмѣстѣ съ тѣмъ началось вытѣсненiе взрослыхъ рабочихъ женщинами и дѣтьми. Pyccкie рабочie ответили на это волненiями и стачками, которыя не разъ сопровождались разрушенiемъ машинъ и разоренiемъ фабрикъ. Много времени прошло, пока русское правительство издало законъ объ ограничены труда женщинъ и дѣтей; много успѣло вырасти хилыхъ и больныхъ рабочихъ, еще больше ихъ умерло, не достигнувъ зрѣлаго возраста. Только въ 1882 году появились, наконецъ, законы «о работѣ малолѣтнихъ подростковъ и женщинъ». Посмо-

[305]

тримъ же, каковы эти законы, насколько они защищаютъ дѣтей и женщинъ отъ эксплуатацiи фабрикантовъ.

Въ существенныхъ чертахъ эти законы состоятъ въ следующемъ:

1) Дѣти, не достигшия 12-ти лѣтъ, къ работамъ не допускаются (ст. 108).

2) Малолѣтнiе въ возрастѣ отъ 12 до 15 лѣтъ не могутъ быть занимаемы болѣе 8 час. въ сутки (чистая работа). При этомъ работа не должна продолжаться долѣе 4 час. сряду (ст. 109). .

3) Малолѣтнiе до 15 лѣтъ не могутъ быть занимаемы ночною работою (отъ 9 вечера до 5 часовъ утра), а также работою въ воскресные и праздничные дни (ст. 110).

4) Малолѣтки до 15 лѣтъ не могутъ быть занимаемы въ нѣкоторыхъ особо вредныхъ для здоровья производствахъ (ст. 111),

5) Подростки въ возрастѣ отъ 15 до 18 лѣтъ и женщины не могутъ быть занимаемы ночною работою въ тѣхъ фабрикахъ, гдѣ обрабатывается хлопокъ, лент, и шерсть (ст. 122),

Вотъ и всѣ ограниченiя женскаго и дѣтскаго труда, которыя имѣются въ нашихъ законахъ. Не правда ли, не очень много? Дѣти 12 лѣтъ могутъ работать по 8 час, въ сутки. Нѣтъ никакого сомнѣнiя, то такая работа дѣйствуетъ разрушительно на ихъ здоровье. Кромѣ того, отработавъ 8 час., они не имѣютъ ни времени ни силъ для школьныхъ занятей. Слабое здоровье и невѣжество — вотъ удѣлъ, который ждетъ дѣтей рабочихъ въ будущемъ. Далѣе, законъ совершенно не ограничивает дневного труда подростковъ и женщинъ. Мальчика въ 16 лѣтъ фабрикантъ имѣетъ право заставлять работать отъ 5 утра до 9 вечера, т.-е.

16 час.! Столько же можетъ работать и женщина. Много ли пользы семьѣ рабочаго отъ закона, который позволяете матери и хозяйкѣ работать на фабрикѣ по 16 час. въ сутки? Когда ей смотрѣть за хозяйством, когда заботиться о дѣтяхъ? И какихъ дѣтей можетъ родить женщина, изнуряющая себя такимъ непосильнымъ трудомъ? О школахъ для обученiя дѣтей, работающихъ на фабрикахъ имѣется нѣсколько статей (112-119), въ которыхъ хозяевамъ рекомендуется (именно рекомендуется, а не приказывается) открывать школы.

[305]

Но если хозяева не исполняютъ того, что имъ прямо предписывается закономъ, то будутъ ли они обращать вниманiе на его рекомендацiи?

Однако, какъ ни мало то, что заключается въ законѣ, было бы еще хорошо, если бы правительство и на этотъ разъ, какъ и всегда, не постаралось изъ боязни слишкомъ обидеть фабрикантовъ, — урѣзать этотъ законъ, внеся въ него такия статьи, примѣчанiя и дополненiя, которыя, если не совсѣмъ, то на добрую половину уничтожаютъ его значенiе.

109 ст. устанавливаетъ 8-часов. день для малолѣтнихъ рабочихъ. Но къ ней имѣется примѣчанiе, въ которомъ разрѣшается работать и 9 час. на тѣхъ фабрикахъ, где работаютъ двумя сменами по 9 час. Значить въ этомъ случаѣ малолѣтнiе могутъ работать столько же, сколько и взрослые. Ст. 110 запрещаетъ малолѣтнимъ ночную работу, но въ примечанiи къ ней уже делается исключенiе: въ стеклянномъ производствѣ ночная работа допускается.

Та же статья (110) запрещаетъ малолѣтнимъ работу въ воскресные и праздничные дни. Но фабричные присутствiя имѣютъ право разрешать такую работу, если и взрослые рабочie работаютъ въ воскресенье и праздники. Ночной трудъ женщинъ и подростковъ воспрещенъ на нѣкоторыхъ производствахъ. Но, во-первыхъ, ночь, по понятiямъ правительства, кончается въ 5 часовъ утра, такъ что съ того времени работа женщинъ и дѣтей уже разрешается. Во-вторыхъ, те же присутствiя по фабричнымъ деламъ имѣютъ право разрѣшать ее, правда, въ особо важныхъ случаяхъ. Но къ числу такихъ особо важныхъ случаевъ относится «накопленie эаказовъ передъ ярмарками»! Само собою разумѣется, что если у фабриканта не накоплено заказовъ, то онъ не будетъ нуждаться въ ночной работѣ не только подростковъ и женщинъ, но и взрослыхъ рабочихъ. Наконецъ, ночныя работы подростковъ и женщинъ разрѣшаются, «если означенный работы исполняются ими одновременно и совместно съ главами их се-мейств». Вы удивляетесь, какая разница работаетъ ли женщина одновременно со своимъ отцомъ или мужемъ, или нѣтъ? Разве не одинаково ей приходится оставлять домъ и детей на произволъ судьбы, развѣ не такъ же вредно отзывается на ея здоровьѣ ночная работа? Но видите ли

[306]

въ чѣмъ дѣло: правительство заботится о нравственности рабочихъ. Въ объяснении къ закону сказано: «разрѣшенiе ночныхъ работъ женщинъ и подростковъ... допущено въ видахъ «огражденiя добрыхъ нравственныхъ основъ семейной жизни, которые могутъ быть поколеблены при разобщенiи на ночное время родителей съ дѣтьми и женъ съ мужьями». Безстыдство этихъ словъ бросается въ глаза само собой. Думать только объ интересахъ капиталистовъ, отдавать имъ въ жертву здоровье дѣтей и женщинъ, разрушать семьи рабочихъ и при этомъ притворяться, что заботится о нравственности рабочихъ — что можетъ быть безстыднѣе этого?

Такимъ образомъ мы видимъ, что законы «о работѣ малолѣтнихъ, подростковъ и женщинъ», какъ и всѣ другiе наши фабричные законы, не вносятъ существенныхъ облегченiй въ жизни рабочаго.

Чтобы покончить съ нашимъ бѣглымъ обзоромъ русскихъ фабричныхъ законовъ, намъ слѣдовало бы разсмотрѣть еще законы о штрафахъ и показать, что и въ нихъ правительство одной рукой даетъ, а другой отнимаетъ. Но о штрафахъ мы говорить не будемъ, а отошлемъ читателя къ книжечкѣ: «Разъясненiе закона о штрафахъ», гдѣ онъ найдетъ много доказательствъ тому, что мы выше сказали.

Глава пятая.

Все то, что мы говорили до сихъ норъ, должно было убедить нашихъ читаиелей въ двухъ вещахъ: во-первыхъ, что фабричные законы вводятся правительствомъ съ цѣлью потушить рабочее движенiе, что они составляютъ не болѣе какъ уступку грозной силѣ борющихся рабочихъ. И во-вторыхъ, что правительство старается изо всѣхъ силъ сдѣлать эту уступку как можно менѣе полезной для рабочихъ и какъ можно менѣе вредной для фабрикантовъ. Какъ непрiятель во время войны, уступая врагу какую-нибудь частицу земли, старается сжечь и уничтожить на ней все полезное, такъ и русское правительство, вынужденное сделать рабочимъ извѣстныя уступки, старается по возможности свести ихъ пользу и значенiе для рабочихъ къ нулю. Рабочiй, понявши все это, не будетъ вѣрить никакимъ розсказаямъ о благо-

[307]

дѣянiяхъ и заботахъ правительства по отношенiю къ рабочими. Ко всякому новому благодѣянiю правительства, ко всякому новому проявленiю его заботь, онъ отнесется съ недовѣрieмъ, и сколько бы правительство не оказывало такихъ благодѣянiй, онъ не перестанетъ считать его врагомъ рабочихъ.

Съ такимъ же точно недовериемъ долженъ отнестись всякiй русскiй рабочiй и къ новому закону «объ ограниченiи рабочаго дня на фабрикахъ и заводахъ». Этотъ законъ не составляетъ исключенiя изъ всѣхъ прежних нашихъ фабричныхъ законовъ. Такъ же, какъ и всѣ остальные, новый законъ введенъ правительствомъ не изъ искренняго желанiя добра рабочимъ, а вслѣдствiе горькой необходимости сдѣлать имъ уступку. Такт, же, какъ и всѣ другiе законы, онъ не полонъ, общипанъ и обдерганъ со всѣхъ сторонъ; какъ и другiе, онъ состоитъ изъ двухъ половинъ, изъ которыхъ, одна уничтожаетъ. Наконецъ, какъ и всѣ остальные законы, новый законъ, не можетъ, удовлетворить русскихъ рабочихъ.

Разсмотримъ же подробно новый законъ, чтобы убѣдиться, насколько это справедливо.

Законъ 2 iюня 1897 года объ ограниченiи рабочаго дня на фабрикахъ и заводахъ заключается въ слѣдующемъ. Прежде всего рабочiй день взрослыхъ рабочихъ ограничивается 11½ часами чистой работы, т.-е. не считая времени на завтраки, обѣдъ и проч. Во-вторыхъ, въ субботы и кануны праздниковъ работа сокращается до 10 час. Въ-третьихъ, ночная работа ограничивается 10 ю часами. Наконецъ, воспрещается работа въ воскресные и праздничные дни.

Не нужно, конечно, долго доказывать, насколько полезны для рабочихъ подобныя ограниченiя. Можно смѣло сказать, что слишкомъ длинный рабочiй день, слишкомъ изнурительная работа является самымъ страшными зломъ въ жизни рабочаго. Все, чѣмъ горька и тяжела эта жизнь, все, что дѣлаетъ ее безпросвѣтной, все это прямо или косвенно связано съ тѣмъ зломъ, которое причиняетъ, рабочему слишкомъ длинный рабочiй день. Болезни, ранняя старость, преждевременная смерть, умственное отупѣнiе, невѣжество, грубость — все это результаты чрезмѣрной работы. Трудно сохранить человѣческiй сбразъ, когда живешь на подобie животнаго,

[308]

когда съ утра до ночи, отъ колыбели до смерти работаешь безъ конца. Трудно при такихъ условiяхъ выбиться рабочему изъ окружающей его темноты, трудно приобрѣсти каьая-нибудь знанiя, трудно сговориться и объединиться со своими товарищами. А безъ знанiй, безъ объединенiя, невозможна борьба, а безъ борьбы невозможно улучшенiе положенiя рабочаго. Наконецъ, длинный рабочiй день оказываетъ самое пагубное влiянiе на заработную плату. Чѣмъ длиннее рабочiй день, тѣмь заработная плата ниже. Рабочiй, которому приходится это слышать въ первый разъ, обыкновенно не вѣрить этому. Онъ привыкъ думать и слышать обратное, а именно, что чѣмъ больше рабочй работаетъ, тѣмь больше онъ получаетъ. Но спросите себя, кто больше получаетъ: слесарь на механическомъ заводе или, напримеръ, ткачъ. Первый получаетъ больше, хотя работаетъ обыкновенно меньше. Возьмите далѣе въ одномъ и томъ же производствѣ, хотя бы въ механическомъ, крупную фабрику и мелкую мастерскую. В послѣдней рабочтi день длиннѣе, а заработная плата ниже. Сравните, наконец, разныя страны между собой — и вы увидите, что тамъ, где рабочiй день больше, тамъ и плата ниже, да иначе и быть не можетъ.

Чѣмъ рабочiй день длиннѣе, тѣм тупѣе и забитѣе рабочie, тѣмъ меньше между ними единодушiя и объединенiя — тѣмь, значитъ, больше ихъ можно притѣснять и тѣмъ меньшую плату соглашаются они получать. И, наоборотъ, чѣмъ больше сокращается ихъ рабочiй день, тѣмъ они становятся развитѣе, тѣмъ больше развиваются ихъ потребности и тѣмъ большую плату требуютъ они себѣ за работу. И другимъ еще путемъ чрезмѣрно длинный рабочiй день влiяетъ на сокращенiе заработной платы.

Если, напримѣръ, двое работаютъ такъ много, что дѣлаютъ за троихъ, то ясно, что этотъ третiй останется безъ работы и своею конкуренцiею будетъ понижать плату тѣхъ которые работаютъ[142].

До сихъ поръ у насъ въ Россiи рабочiй день взрослыхъ рабочихъ на фабрикахъ и заводахъ былъ совершенно неограниченъ. Хозяева заставляли рабочихъ работать столько, сколько могли. А благодаря тому, что русскiй рабочiй еще

[309]

мало развитъ, мало понимаетъ свои интересы, не умѣетъ еще твердо и постоянно защищать себя отъ притѣсненiй — благодаря этому русскiе капиталисты могли удлинять рабочiй день до очень значительныхъ размѣровъ.

Ни одна заграничная страна не знаетъ такого длиннаго рабочаго дня, какой существуетъ у насъ. И поэтому ни въ одной странѣ не велики такъ бѣдствiя рабочаго класса, какъ въ Россiи. Все тѣ гибельныя послѣдствия, которыя влечетъ за собой чрезмѣрно длинная изнурительная работа — усиленная болѣзненность и смертность, невежество, умственная неразвитость и нравственное огрубѣнiе, наконецъ, чрезвычайно низкая заработная плата — все это на русскомъ рабочемъ проявляется съ особенной силой.

Насколько велики бедствiя отъ длинного рабочаго дня, настолько, конечно, благодѣтельно его сокращенiе. Уменьшенiе болѣзненности и смертности въ рабочей средѣ, подъемъ умственного развитiя рабочихъ, ростъ ихъ сплоченности и объединенiя, повышенiе заработной платы, короче — постепенное превращенie рабочаго изъ вьючнаго животнаго въ человѣка, — вотъ последствiя отъ сокращенiя рабочаго дня. Вотъ почему настолько полезенъ для рабочихъ законъ объ ограниченiи рабочаго дня. Но чѣмъ полезнѣе какой-нибудь законъ, издаваемый правительствомъ, тѣмъ болѣе недовѣрiя должен онъ возбуждать. Посмотрите, въ самомъ деле, черезъ чьи руки прошелъ новый законъ, прежде чѣмъ появиться на светъ Божiй и вы увидите, насколько такое недоверie основательно. Новый законъ нѣсколько мѣсяцевъ разсматривался въ комиссiи, которая состояла изъ важныхъ чиновниковъ и фабрикантовъ и въ которой председательствовалъ самъ министръ финансовъ г., Витте. Потомъ этотъ законъ поступилъ въ государственный совѣтъ и тамъ его обсуждали всѣ министры и важнѣйшiе русскiе чиновники. Наконецъ, из государственного совѣта законъ поступилъ на высочайшее утвержденiе и самъ императоръ всеросiйскiй, самодержецъ Николай II подписалъ его. Итакъ, вотъ черезъ какiе руки прошелъ новый законъ, вотъ кто такiе благодѣтели, заботящiеся о благѣ русскихъ рабочихъ. Фабриканты, министры, чиновники, государь — это все старые знакомые, которыхъ уже русскiй рабочiй знаетъ и которымъ онъ уже научился не довѣрять. Фабриканты — это те самые фабриканты, которые

[310]

безжалостно высасываютъ изъ рабочихъ соки, которые своими машинами калѣчатъ и отправляютъ на тотъ свѣтъ ежедневно тысячи рабочихъ, которые при малѣйшемъ требованiи съ нашей стороны зовутъ войско, полицiю, хлопочутъ объ арестѣ и высылкѣ безпокойныхъ рабочихъ, которые рука объ руку съ жандармами наполняютъ фабрики шпiонами и выслѣживаютъ насъ какъ воровъ! Это они то наши исконные, непримиримые враги стали заботиться о нашемъ счастьи! Или чиновники, которые смотрятъ на весь рабочiй народъ, какъ на низшее племя людей, которое достойно лишь кнута и ежевых рукавицъ? Или министры — и особенно министръ финансовъ г. Витте. Мы уже знаемъ какие благодѣтельныя предписанiя давалъ онъ фабричнымъ инспекторамъ, какъ онъ училъ ихъ защищать фабрикантовъ отъ рабочихъ. Не онъ ли во время лѣтней петербургской стачки запретилъ фабрикантамъ дѣлать какiя бы то ни было уступки рабочимъ, обѣщая выплатить убытки изъ казны[143]. А государь императоръ! Вѣдь это онъ объявилъ въ 1895 году свое царское спасибо солдатамъ, стрѣлявшимъ въ рабочихъ во время стачки въ Ярославле, когда были убиты 1 рабочiй, 1 женщина и 1 ребенокъ и когда 18 рабочихъ было ранено.

Неужели же всѣ эти господа, принесшiе столько зла рабочимъ, способны сдѣлать какое-нибудь благодѣянiе рабочимъ? Нѣтъ, такое благодѣянiе можетъ быть только вынужденнымъ. Очевидно, какая-то сила заставила ихъ смѣнить внезапно свой гнѣвъ на милость и отъ преслѣдованiй и крутыхъ мѣръ, перейти вдругъ къ изданнiю благодѣтельныхъ законовъ.

И читатель, конечно, понимаетъ какая это сила. Это все тотъ же страхъ передъ русскимъ рабочимъ движенiемъ, о котогомъ мы говорили въ началѣ, все та же боязнь, что при помощи штыковъ и тюремъ не только не остановишь рабочаго движенiя, но, пожалуй, еще усилишь его, прививъ рабочимъ мысль о политической свободѣ. Особенно испугали правительство двѣ послѣднiя петербургскiя стачки (въ iюнѣ 1896 года и въ январѣ 1897 г.). Никогда еще въ России не было такихъ громадныхъ стачекъ: въ первой стачкѣ уча-

[311]

ствовало 300 тысячъ чел. Но что особенно важно, — никогда еще рабочiе не вели себя такъ умѣло, не проявляли столько стойкости, единодушiя и смѣлости. Фабричной инспекцiи и полицiи приходилось не разъ слышать такте ответы со стороны рабочихъ, которые показывали, что рабочiе уже давно перестали видѣть все зло только въ своихъ хозяевахъ, что многiе изъ нихъ уже ясно представляютъ ceбѣ всѣ бѣдствiя, которыя причиняютъ рабочимъ правительство — однимъ словомъ, что въ средѣ рабочихъ распространяется враждебное отношенie къ правительству и зрѣетъ готовность вступить съ нимъ въ борьбу.

Но вотъ первая стачка прекратилась. Частью аресты, высылки и всякаго рода насилiя, частью голодъ и лишенiя, связанныя съ безработицей, частью обѣщанiя, данныя правительствомъ заставили рабочихъ взяться снова за работу. Правительство хотя и вздохнуло свободно, но все-таки поняло, что нужно сдѣлать уступку рабочимъ, чтобы не вызвать снова такой страшной стачки. Такъ какъ главное требованiе рабочихъ было сокращенiе рабочаго дня, то правительство и стало разбирать вопросъ о подобномъ сокращенiи. Но тяжело дѣлать уступки своимъ врагамъ. Вяло и неохотно взялось правительство за этотъ вопросъ. То одного, то другого фабриканта приглашали въ министерство для совѣщанiя о томъ, насколько можно сократить рабочiй день, безъ за-мѣтнаго ущерба для фабрикантовъ. Но отъ этих совѣщанiй дѣло мало подвигалось впередъ. Петербургскимъ рабочимъ надоѣло ждать. 2 января 1897 г. вспыхнула новая стачка, въ которой приняло участiе 18.000 человѣкь. Опять главное требованiе рабочихъ было сокращенiе рабочаго дня до 10½ час. Тутъ правительство испугалось уже не на шутку. Какъ, въ Петербургѣ, въ сердцѣ Россiи, подъ самымъ носомъ у царя, въ городѣ, гдѣ на каждаго жителя приходится по шпiону и по десятку штыковъ — въ Петербургѣ рабочiй классъ настолько возбужденъ и настолько сознателенъ, что можетъ устраивать одну стачку за другой, несмотря ни на какiя преслѣдованiя! Кто поручится, что все рабочее населенiе Петербурга не возстанетъ въ одинъ прекрасный день и не потребуетъ себѣ политическихъ правъ — свободы союзовъ, собранiй, свободы слова, участiя въ управленiи государствомъ? Кто поручится, что рабочее населенiе другихъ городовъ Рос-

[312]

сiи не откликнется на призывъ Петербургскихъ рабочихъ и не поддержитъ ихъ? Устоитъ ли тогда самодержавное правительство, справится ли оно съ этой народной волной, не смоетъ ли его эта волна съ лица земли? Нѣтъ, шутить съ огнемъ опасно! И правительство поторопилось дать рабочими оффицiальное обѣщанiе, что съ 16 апреля оно введетъ сокращенный рабочiй день. Вы спросите, почему же именно съ 16 апрѣля, а не въ другой какой-нибудь срокъ? А потому, что 19 апрѣля (по заграничному календарю — 1 мая) рабочiе всего мiра празднуютъ великiй праздникъ рабочихъ. Правительство боялось въ этотъ день новыхъ волненiй со стороны рабочихъ и введенiемъ сокращеннаго рабочаго дня, накануне майскаго праздника, думало успокоить рабочихъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, назначенiемъ этого срока оно выдало себя, еще разъ показавъ рабочимъ, какъ оно боится всякихъ волненнiй съ ихъ стороны.

И вторая петербургская стачка прекратилась. Правительство не осмѣлилось нарушить своего обѣщанiя и съ 16 апрѣля ввело во всѣхъ петербургских фабрикахъ 11½-часовой рабочий день.

Но вѣдь въ Россiи не одинъ только городъ Петербургъ и не одни петербургскiе рабочiе устраивали стачки и требовали сокращенiя рабочаго дня. Петербургские рабочiе только наиболее развитые изъ русскихъ рабочихъ, а петербургскiе стачки только наиболѣе громадныя. Правительство поняло, что нужно успокоить не только петербургскихъ рабочихъ, но и рабочихъ всей Россiи, что нужно ввести сокращение рабочаго дня для всѣхъ русскихъ рабочихъ. Въ январѣ 1897 г., тотчасъ послѣ стачки, была учреждена упомянутая выше комиссiя для выработки закона о сокращенiи рабочаго дня. Русскiя комиссiи своею медлительностью вошли въ пословицу. Обыкновенно они вырабатываюсь законы по нѣскольку летъ. Куда имъ торопиться? Члены комиссiй полу-чаютъ хорошее жалованiе, а правительство и само не особенно торопится впередъ. Но комиссiя для выработки закона о сокращенiи рабочаго дня действовала съ лихорадочною поспешностью. Ко 2 iюня законъ не только былъ выработанъ, но обсужденъ въ государственном совѣтѣ и утвержденъ государемъ. И все это въ какiе нибудь 4 мѣсяца. Очевидно, что-то торопило министровъ, чиновниковъ и фабрикантовъ

[313]

ввести поскорѣе благодѣтельный для рабочихъ законъ. Ихъ торопилъ призракъ рабочихъ волненiй.

Теперь вы легко поймете кого долженъ благодарить всякiй русскiй рабочiй за новый законъ. Не фабрикантовъ, не правительство, потому что они дали этотъ законъ не добровольно, а принуждены были его дать. Всякiй русскiй рабочiй долженъ благодарить за него своихъ товарищей, которые во всѣхъ концахъ Россiи безпрерывно боролись и наводили своей борьбой страхъ на капиталистовъ и правительство; и особенно онъ долженъ благодарить славныхъ петербургскихъ рабочихъ за то, что они своими двумя огромными стачками нанесли самый сильный ударъ врагамъ рабочихъ и вырвали у нихъ уступку, которую они долго не хотѣли сделать.

Глава шестая.

Итакъ, русское рабочее движенiе заставило правительство сделать новую уступку. Какова же эта уступка? Велико ли будетъ ее значенiе для рабочихъ, много ли пользы принесетъ она имъ? Мы уже выше ответили на этотъ вопросъ. Мы уже сказали, что правительство старалось всѣми способами урѣзать новый законъ и свести его пользу къ нулю.

Прежде всего вводимое новымъ закономъ сокращенiе рабочаго дня совершенно ничтожно. Правда, у насъ есть фабрики, гдѣ работаютъ по 16, 17 и даже 18 час.; тамъ рабочей день сократится на 4, 5, 6 час. въ сутки. Такое сокращенiе, конечно, нельзя назвать ничтожнымъ. Но зато у насъ есть много фабрикъ, гдѣ рабочiй день продолжается 12-13 час. Тутъ сокращенiе рабочаго дня будетъ равняться всего ½ и 1 часу. Наконецъ не мало у насъ фабрикъ, гдѣ работа продолжается еще менѣе, чѣмъ устанавливается закономъ. На многихъ фабрикахъ работаютъ 11½ час., 11 и даже 10 час. Здѣсь новый законъ не только не принесетъ пользы рабочимъ, но фабриканты еще могут удлинить рабочiй день, чтобы достигнуть предѣловъ, устанавливаемыхъ закономъ.

Такимъ образомъ мы видимъ, что новый законъ, будетъ имѣть неодинаковое значенiе для всѣхъ русскихъ рабочихъ. Для одной части рабочихъ онъ вводитъ значительное сокращенiе рабочаго дня, для другой сокращенiе

[314]

будетъ ничтожно. Наконецъ, есть третья часть, которой отъ новаго закона вовсе не будетъ ни тепло, ни холодно. Спрашивается, какъ же велики каждая изъ этихъ частей, сколько рабочихъ въ Pocciи почувствуетъ пользу отъ новаго закона и сколько совершенно не почувствуетъ никакой пользы? Для того, чтобы отвѣтить на этотъ вопросъ нужно имѣть свѣдѣнiя о томъ, какова длина рабочаго дня на русскихъ фабрикахъ. Оказывается, что въ среднемъ изъ каждыхъ ста русскихъ рабочихъ:

34 работаютъ не болѣе 11 час.

46 »  болѣе 11, но не болѣе 12 час.

20 » болѣе 12 час.

Другими словами треть (34 на сто) всѣхъ русскихъ фабричныхъ рабочихъ работаетъ менѣе, чѣмъ устанавливается новымъ закономъ. Значить, для цѣлой трети этотъ законъ не имѣетъ ровно никакого значенiя.

Далѣе почти половина (46 на сто) работаютъ не болѣе 12 час., такъ что самое большее, что имъ можетъ дать новый законъ, — это сокращенiе рабочаго дня на полчаса. И, наконецъ, только для пятой части (20 на сто) — сокращенiе будетъ болѣе чѣмъ на полчаса, на 1, 2, 3 час. и т. д. Забудемъ на время, каковы наши фабричные инспектора, какъ они слѣдятъ за исполненiемъ законовъ; не будемъ пока говорить и о тѣхъ лазейкахъ, который имѣютея въ законѣ, о той его части, гдѣ правительство отнимаетъ.

Допустимъ, что новый законъ будетъ исполняться со всею строгостью, что фабрикантамъ не будетъ никакой возможности обходить его. И что же? Даже въ такомъ случаѣ только пятая часть всѣхъ русскихъ рабочихъ почувствуетъ сколько-нибудь замѣтное облегченiе отъ новаго закона. А остальныя четыре пятыхъ будутъ тратить свое здоровье и силу столько же, сколько и раньше. Посмотримъ далѣе, какъ велико то облегченiе, которое распространяется на одну пятую нашихъ товарищей. Согласно новому закону, имъ придется работать 11½ час. Если прибавить сюда полтора часа, которые полагаются на обѣдъ и хоть часъ на ходьбу на фабрику и съ фабрики — то выйдетъ, что они каждыя сутки будутъ жертвовать фабрикѣ 14 час. Что же остается для себя? 10 час. — это на все, на сонъ,

[315]

на отдыхъ, на ѣду, на чтенiе и пр. Это, конечно, слишкомъ мало. Заграничные рабочiе требуютъ теперь повсемѣстно 8-часоваго рабочаго дня. Они говорятъ: 8 час. на работу, 8 час. на сонъ и 8 час. на отдыхъ, ѣду, чтенiе, развлеченiя, собранiя — вотъ какъ должны быть распределены сутки. И въ некоторыхъ странахъ такой рабочiй день уже существуетъ. Такъ въ 4-5 штатахъ Северной Америки закономъ установленъ 8-часовой рабочiй день. Въ Австралiи рабочiе работаютъ тоже не болѣе 8 час. Mногiе горнорабочie въ Англiи работаютъ даже менѣе 8 час. Но если еще за границей и не вездѣ добились 8-часоваго рабочаго дня, то во всякомъ случаѣ большинство работаетъ тамъ менѣе 11½ час. Въ Англiи, напримѣръ, въ среднемъ, рабочiй работаетъ въ недѣлю 56 час. Согласно же нашему новому закону pyccкie рабочiе будутъ работать въ недѣлю 67½час. (5 дней по 11½ час. = 57½ и 10 час. въ субботу, всего 67½ час.), т.-е. на 11½ час. больше. Въ Америкѣ громадное большинство рабочихъ работаетъ 10 час. въ день и менѣе. Только одна пятидесятая часть рабочихъ работаетъ больше 10 час., т.-е. 10½, 11 час. Рабочiй же день въ 11½ час., покажется американскому рабочему невозможнымъ. А у насъ между тѣмъ это «законный» рабочiй день. Наконецъ, 11½час. рабочiй день на цѣлый часъ длиннѣе того, что требовали петербургскiе рабочiе во время своихъ стачекъ. А между тѣмъ, выставляя требованiя 10½ часоваго дня, петербургскiе рабочiе были очень скромны, потому что такой рабочiй день отнюдь нельзя назвать коротким. Но правительство и это скромное требованiе считало слишкомъ «неумѣреннымъ». Нельзя же въ самомъ дѣлѣ, дать все, что требуютъ! Можно же урвать хоть одинъ часокъ? Конечно, можно, но что скажутъ на это pyccкie рабочiе — это другой вопросъ.

До сихъ поръ мы говорили только о первой части закона — о той, въ которой правительство «даетъ». И мы видѣли, какъ мало то, что оно даетъ, какъ ничтожно облегченiе, вносимое новымъ закономъ въ жизнь рабочаго. Но насъ ждетъ еще другая часть закона, въ которой правительство начинаетъ делать всякiя примѣчанiя, исключенiя, дополненiя и пр., которыя всѣ направлены къ тому, чтобы

[316]

отнять какъ можно больше изъ того, что оно успѣло дать.

Посмотримъ же, что оно отнимаетъ и что въ концѣ концовъ, остается отъ всего закона. Новый законъ ограничиваетъ длину «рабочаго дня». Но что такое рабочiй день? Очевидно, это то время, которое рабочiй работаетъ на фабрикѣ Значить, если законъ говорить, что рабочiй день не можетъ, продолжаться. долѣе 11½ час., то это нужно понимать такимъ образомъ, что хозяинъ не имѣетъ права держать рабочаго на работѣ болѣе 11½ час. Это, кажется, очень просто. А если такъ, то значить никакая работа послѣ 11½ час. не должна быть разрѣшена. Короче мы хотимъ сказать, что законъ о длинѣ рабочаго дня не будетъ имѣть никакого значенiя, если разрѣшить работу послѣ свистка, т.-е. сверхурочную работу.

Предположимъ, что вы работали до-сихъ поръ, отъ 6 час. утра до 10 час. вечера и имѣли 2 часа на обѣдъ и завтракъ. Вашъ рабочiй день продолжался, значить, 14 час. Теперь по новому закону вашъ рабочiй день долженъ продолжаться не болѣе 11½ час. Чтобы выполнить предписанiе закона, хозяинъ вашъ долженъ перенести свистокъ съ 10 час. веч. на 7½. Онъ такъ, и сдѣлаетъ. Но одного этого вѣдь еще мало. Вопросъ въ томъ, уйдете ли вы въ 7½ час. домой или останетесь еще работать долѣе. А что если хозяинъ заставить васъ послѣ свистка работать еще 2½ часа, т.-е. опять до 10 час. Какой толкъ вамъ будетъ отъ новаго закона? Изъ этого примѣра ясно, что для того, чтобы ограничить рабочiй день не только на бумагѣ, но и въ дѣйствительности, необходимо воспретить или, по крайней мѣрѣ, ограничить сверхурочную работу. Во всѣхъ странахъ, гдѢ имѣется законъ объ ограниченiи рабочаго дня, вмѣстѣ съ тѣмъ ограничена и сверхурочная работа. Въ Швейцарiи, напримѣръ, гдѣ рабочiй день ограниченъ 11 час., сверхурочная работа допускается только съ особаго каждый разъ разрѣшенiя мѣстныхъ властей. Но даже съ разрѣшенiемъ она не можетъ продолжаться свыше двухънедѣльнаго срока. За разрѣшенiемъ же о продолженiи сверхурочной работы долѣе этого срока нужно обращаться къ правительству. А швейцарское правительство не то, что наше. Оно не такъ, легко дозволяетъ нарушать

[317]

полезныя для рабочихъ постановленiя. Въ Англiи въ ткацко-прядильной промышленности установлена закономъ рабочая недѣля въ 56½ часов. При этомъ сверхурочная работа совершенно воспрещена[144]. Въ другихъ производствахъ, гдѣ также закономъ ограниченъ рабочiй день для женщинъ и подростковъ, сверхурочная работа ограничена слѣдующимъ образомъ. Она можетъ продолжаться не болѣе 2 час. въ день, при чѣмъ такихъ дней съ сверхурочной работой должно быть не болѣе 5 въ недѣлю и не болѣе 48 въ годъ.

Такимъ образомъ англiйскiй законъ ограничиваетъ сверхурочную работу 96 часами въ годъ. Подобныя постановления имѣются въ Австрiи и во Францiи.

Кромѣ прямого ограниченiя числа часовъ, сверхурочной работы, правительство можетъ уменьшить зло, происходящее отъ нея и косвеннымъ путемъ. Во-первыхъ, законъ можетъ постановить, чтобы сверхурочная работа оплачивалась обязательно дороже обыкновенной, напр. въ полтора, въ 2 раза. Этого, однако, уже будетъ достаточно, чтобы фабриканты прибѣгали къ сверхурочной работѣ только въ случаѣ крайней необходимости.

Во-вторыхъ, въ тѣхъ производствахъ, гдѣ бываетъ сезонная работа, можетъ быть установленъ о т п у с к ъ рабочимъ въ тихое время года, конечно, съ сохраненiемъ платы. Вы, напр., въ продолженiи зимы выбивались изъ силъ, работая ежедневно, кромѣ обыкновенныхъ 11½ час., еще 4-5 сверхурочныхъ; хозяинъ, благодаря такой каторжной работѣ съ вашей стороны, выполнилъ всѣ заказы и получилъ громадный барышъ. Наступаетъ лѣто, — мертвый сезонъ для вашего производства. Хозяинъ съ с набитыми карманами отправляется куда-нибудь на воды, а вы остаетесь безъ работы и, слѣдовательно, безъ хлѣба.

Развѣ не справедливо, чтобы вы въ это время получили хоть часть той лишней прибыли, которую вы доставили хозяину своей сверхурочной работой. Такое предложенiе можетъ показаться русскимъ рабочимъ совершенно несбыточнымъ. Они привыкли не работать только въ двухъ случаяхъ: или

[318]

когда они больны, или когда у нихъ нѣтъ работы, т.-е. когда они голодны. Но быть сытымъ и здоровымъ и не работать хотя бы недѣлю — такое житье имъ даже не снится. А между тѣмъ предложенiе объ отпускѣ вполнѣ серьезно обсуждается англiйскими рабочими.

Однимъ словомъ, есть достаточно способовъ ограничить сверхурочную работу и уменьшить причиняемое ею зло. Спрашивается, что же сдѣлало наше правительство въ этомъ отношенiи?

Въ самомъ законе 2-го iюня по поводу сверхурочной работы было сказано только то, что она допускается «не иначе какъ по особому соглашенiю съ рабочими». Это было такой злой насмѣшкой надъ рабочими, такимъ откровеннымъ издѣвательством надъ ними, что правительство, очевидно, само испугалось своей откровенности. Въ самомъ дѣле, что такое «особое соглашенiе»? Напримѣръ, если хозяинъ скажетъ рабочему: «работай 4 часа послѣ свистка, а иначе убирайся къ черту»,—то это тоже будет соглашенiе, потому что рабочiй принужденъ будетъ «согласиться». Но тaкie «особые соглашенiя» существуютъ положительно по отношенiю ко всѣмъ притѣсненiямъ, какiя только встрѣчаются на нашихъ фабрикахъ. Развѣ рабочiе получаютъ нищенскую плату не по «особому соглашению»? Конечно, да. Имъ говорятъ: «согласны вы получать столько то»? — и они принуждены сказать; «согласны», потому что имъ выбирать не съ чего — или голодная смерть — или нищенская жизнь; они выбираютъ послѣднее. Развѣ въ душныхъ, пыльныхъ, зловонныхъ мастерскихъ paбoчie работают не по «особому соглашеннiю»? А калечатся у опасныхъ машинъ, выносятъ грубое, зверское обращенiе, подвергаются всякимъ вычетамъ и штрафамъ не по «особому соглашенiю»? Наконецъ, длинный рабочiй день, который само правительство теперь ограничиваетъ, — развѣ онъ существуетъ у насъ не по «особому соглашеннiю»? Однимъ словомъ, допускать сверхурочную работу «только подъ условiемъ особаго соглашенiя» — это значить допускать ее когда угодно.

Полное разрѣшенiе сверхурочной работы настолько полно и совершенно уничтожило бы значенiе новаго закона, что правительство испугалось, какъ бы обманъ не былъ слишкомъ ясенъ и какъ бы вмѣсто успокоенiя умовъ, в средѣ рабочихъ

[319]

не получилось еще большаго возбуждения. Поэтому оно рѣшило ограничить сверхурочную работу, но сдѣлало это опять-таки такими образомъ, , чтобы фабриканты возможно менѣе почувствовали какiя-нибудь неудобства. В «правилахъ», изданными въ качествѣ дополненiя и разъясненiя къ закону 2-го iюня, правительство ввело для ограниченiя сверхурочной работы очень сложную и запутанную систему, за которой не только наши, но и болѣе бдительные фабричные инспектора не были бы в состоянiи услѣдить. Прежде всего всѣ сверхурочный работы дѣлятся на обязательныя для рабочихъ и на необязательныя. Обязательныя вписываются въ расчетную книжку и въ правила внутренняго распорядка. Отъ нихъ paбoчie не имѣютъ права отказаться. Къ обяза-тельнымъ работами относятся, во 1-хъ,тѣ, которыя необходимы по самому характеру производства, напр., на химическихъ заводахъ, гдѣ продолжительность извѣстной работы нельзя заранѣе опредѣлить и где прекращенiе работы раньше времени можетъ испортить весь продуктъ. Далее сюда относятся работы сезонныя, т.-е. такiя, которыя, какъ говорятъ Правила, «приурочены къ краткимъ перiодамъ времени». Обязательными работами Правила считаютъ также такiя работы, какъ, напр., въ тинографiяхъ, гдѣ время отъ времени (напр. передъ выходомъ въ свѣтъ еженедѣльнаго или ежемѣсячнаго журнала) накопляется много работы. Болѣе подробныя указанiя относительно того, какiя работы обязательны, и какiя нѣтъ, — предоставляется дѣлать фабричнымъ инспекторамъ.

Помимо всѣхъ этихъ работъ, которыя рабочiй обязанъ, исполнять по окончанiи своей обычной 11½-часовой раработы, разрѣшаются еще сверхурочныя работы необязательныя, т.-е. такiя, отъ которыхъ рабочiй имѣетъ право отказаться (конечно, если не боится умереть съ голоду). Необязательныя сверхурочныя работы, одлако, ограничиваются закономъ, а именно: одинъ рабочiй въ продолженiи года не можетъ быть занятъ на сверхурочной работѣ болѣе 120 ч.

Если бы мы могли быть увѣрены, что послѣ изданiя закона ни одинъ русскiй рабочiй не будетъ работать болѣе 120 часов въ годъ срерхурочной работы, то мы сказали бы, что законъ принесетъ рабочимъ значительную пользу. Но мы какъ разъ увѣрены въ противном. Прежде всего можно

[320]

ручаться, что въ разрядъ «обязательныхъ» на практикѣ войдетъ очень и очень много всевозможныхъ работъ, которыя въ настоящее время исполняются русскими рабочими, какъ необязательныя. Уже по тѣмъ примѣрамъ, которыя приводятся въ правилахъ, вы можете убѣдиться въ этомъ. Работа въ типографiяхъ, напр., включается въ число обязательныхъ. Почему? Потому что тамъ время отъ времени накопляется много работы. Но развѣ это накопленiе неожиданно? Разве въ типографiи, гдѣ, напримѣръ, каждую неделю издаютъ газету, нельзя предвидѣть такое накопленie и устранить сверхурочную работу при помощи увеличенiя числа рабочихъ. Вѣдь во всѣхъ фабрикахъ, гдѣ прибѣгаютъ въ широкихъ размѣрахъ къ сверхурочной работе, существуетъ подобное накопление работы. То ярмарки, то усиленные заказы, то наступленiе сезона — какая-нибудь причина всегда существуетъ. Ограничить сверхурочную работу значить именно сдѣлать такъ, чтобы подобное накопленiе работы не отражалось на здоровьѣ и жизни рабочихъ и не требовало бы отъ нихъ чрезмѣрнаго изнурительнаго труда. Но наше правительство этого не понимаетъ. Не поймутъ это, конечно, и наши фабричные инспектора, которымъ, какъ мы видѣли, предоставляется право указывать, какiя работы обязательны для рабочихъ и какiя необязательны.

Послѣ того, какъ рабочiй отработаетъ свои «нормальные» 11½ часовъ и еще нѣсколько часовъ сверхурочныхъ обязательныхъ, его могутъ заставить работать еще «необязательную» работу, однако, въ общемъ, въ теченiи года не болѣе 120 часовъ. Тутъ возникаетъ вопросъ, въ продолженiи какого времени можетъ хозяинъ использовать эти 120 часовъ, т.-е. сколько сверхурочныхъ часовъ допускаются въ одинъ день. Отвѣта на это вы въ правилахъ не найдете. Слѣдовательно, хозяинъ можетъ заставить рабочаго работать хотя бы десять часовъ въ день лишнихъ. Вы скажете, не все ли равно сколько приходится «сверхурочной работы въ одинъ день, лишь бы всего на всего ее было немного. Вы будете не совсѣмъ правы. Во-первыхъ, для рабочаго не безразлично, тратитъ ли онъ свои силы равномѣрно, напр., по полчаса въ продолженiи 240 дней, или же неравномѣрно — напр., если онъ работаетъ по 6 часовъ въ продолженiи 20 дней, а затѣмъ совершенно освобождается отъ сверхурочной работы.

[321]

Въ то время какъ въ первомъ случаѣ сверхурочная работа не отразится вредно на его здоровья, во второмъ она можетъ сильно расшатать его. Но что особенно важно, — въ дозволенiи хозяевамъ распределять сверхурочную работу по своему желанiю кроется лазейка, дающая возможность обойти законъ. После того, какъ рабочiй въ продолженiи короткаго времени отработалъ всѣ свои 120 часовъ, его можно расчитать и взять другого, который «имѣетъ право» снова работать 120 часовъ, а затѣмъ третьего и т. д. Фабриканту не важно, работаетъ ли у него Степанъ или Иванъ, лишь бы кто-нибудь работалъ.

Далѣе спрашивается, кто и какъ будетъ считать эти 120 часовъ. Всякому понятно, что въ счетѣ здѣсь все дѣло. И правительство это понимаетъ. Потому-то оно и установило такого рода учетъ сверхурочной работы, что на практикѣ онъ поведетъ к страшнымъ злоупотребленiямъ. Если бы оно постановило, что данная фабрика или заводъ не могутъ работать въ теченiе года болѣе 120 часовъ сверхъ нормальнаго рабочаго дня, то счесть эти часы было бы легко. Нужно было бы только записывать, когда запирается ежедневно фабрика. Другое дѣло, если нужно считать сверхурочную работу каждаго рабочаго. На фабрикахъ, гдѣ работаютъ тысячи рабочихъ, для этого потребуется чуть ли не цѣлая канцелярiя... А такъ какъ учетъ этотъ предоставляется самимъ фабрикантамъ, то ясно, что такого рода сложная и запутанная система имъ очень на руку.

Однимъ словомъ заставляя рабочихъ работать обязательную или необязательную работу, дѣлая это законно или незаконно, во всякомъ случаѣ русскiе фабриканты, при новомъ законѣ не ощутятъ серьезныхъ затрудненiй въ пользованiи сверхурочной работой.

Глава седьмая.

Возможность такъ или иначе пользоваться сверхурочными работами сделаетъ для фабрикантовъ совершенно не чувствительнымъ новый законъ. Однако правительство боится, какъ бы фабриканты не обвинили его въ строгости къ нимъ и въ невниманiи къ ихъ интересамъ. И вотъ оно устанавливаетъ еще цѣлый рядъ отступленiй отъ требованiй закона

[322]

2-го iюня. Эти отступленiя касаются прежде всего работъ непрерывныхъ, т.-е. такихъ, которыя нужно производить без-прерывно днемъ и ночью. Таковы, напр., работы на чугуннолитейныхъ заводахъ. По новому закону двѣ смѣны рабочихъ — дневная и ночная — могутъ вмѣстѣ работать только 21½ часовъ: дневная— 11½ часовъ, а ночная — 10. Въ непрерывныхъ же работахъ требуется 24-часовая работа. Какъ же быть? Можно поступить двояко. Можно не разрѣшать отступленiя отъ закона, и тогда фабрикантамъ придется ввести у себя трехсмѣнную работу по 8 часовъ. Но можно разрѣшить рабочимъ работать по 12 часовъ, т.-е. прибавить къ дневной сменѣ полчаса, а к ночной — два часа. Первый способъ невыгоденъ для фабрикантовъ и выгоденъ для рабочихъ, второй — наоборотъ. Что же избрало правительство? Вы, конечно, сами догадываетесь. Въ непрерывныхъ работахъ дозволяется 12 часовая работа каждой смѣны.

Далѣе дѣйствie новаго закона не распространяется на рабочихъ, занятыхъ вспомогательными работами, напр.: кочегары, истопники, сторожа, ремонтные рабочiе и пр. Этимъ рабочимъ приходится или начинать работу раньше другихъ, или кончать позже, когда фабрика уже останавливается. Такимъ образомъ по самой природѣ своей работы они во многихъ случаяхъ принуждены работать больше другихъ. Но въ такомъ случае нужно ихъ вознаградить какимъ-нибудь образомъ. Законъ можетъ требовать для такихъ рабочихъ двойной или полуторной платы за время сверхурочной работы или можетъ установить обязательный отпускъ такимъ рабочимъ для восстановленiя силъ истощенныхъ чрезмѣрной работой. Однако не отъ нашего правительства можно ожидать такихъ законовъ.

Несмотря на всѣ эти отступленiя, правительство все еще неуверено, предвидены ли имъ всѣ случаи, когда фабририканту понадобится обойти законъ. И вотъ, на всякiй случай оно оставляетъ имъ право ходатайствовать объ «о т с т у п л е н i я х» отъ постановленнiй о продолжительности и распредѣленiи рабочаго времени и въ другихъ о с о б о-в а ж н ы х ъ, исключительныхъ случаяхъ. Стоитъ только вспомнить, насколько нашему правительству дороги интересы рабочихъ, чтобы заранее рѣшить, что къ такимъ ходатайствамъ оно отнесется очень благосклонно, и что «особо-важныхъ и исключительныхъ» случаевъ оно найдетъ много.

[323]

Что же, однако, будетъ, если не смотря на всѣ эти лазейки, дополненiя, отсаупленiя и пр. и пр. какой-нибудь фабрикантъ все-таки нарушитъ законъ? Какое наказание полагается ему за это? Мы знаемъ, какъ правительство не скупится на наказанiя, когда дѣло идетъ о рабочихъ. За самовольный уходъ оно наказываетъ рабочихъ арестомъ до одного мѣсяца. Еще строже наказанiе за стачку. При этомъ правительство все болѣе и болѣе усиливаетъ это наказанie: в 1885 г. «зачинщики» наказывались арестомъ отъ 3-хъ недѣль до 3-хъ мѣсяцевъ. Въ 1890 г. уже отъ 4-хъ мѣсяцевъ до 8. Другiе участники стачки въ 1885 г. подвергались (т.-е. должны были подвергнуться, потому что на самомъ дѣлѣ невозможно всѣх участниковъ стачки сажать въ тюрьму) аресту отъ 7 дней до 3-хъ недѣль; въ 1890 г. уже отъ 2-хъ до 4-хъ мѣсяцевъ. Далеко не такъ щедро правительство на наказанiя по отношешю къ фабрикантамъ; Въ новомъ законѣ ни слова не сказано о томъ, чѣмъ наказываются фабриканты за нарушенiе его. Это значить, что наказанiе будете налагаться какъ за всякое нарушеше какого-нибудь распоряженiя, т.-е. въ видѣ штрафа не свыше 50 рублей. Если у фабриканта работаютъ сотни или тысячи рабочихъ, то такой штрафъ для него, конечно, не страшенъ. Нарушенiе закона, хотя бы въ теченiи одного дня, сторицей окупить штрафъ въ 50 р. или еще менѣе — (вѣдь сказано до 50 р.). Но вѣдь фабричные инспектора заглядываютъ на фабрики не очень часто. Не одинъ, значить, день можно будетъ нарушать законъ, до тѣхъ поръ, пока это будетъ замѣчено. Однимъ словомъ, и со стороны наказанiя новый законъ совершенно не страшенъ для фабрикантовъ.

Таковъ законъ 2 iюня, объ ограничении рабочаго дня на фабрикахъ и заводахъ. Послѣ всего сказаннаго нами объ этомъ законѣ излишне, конечно, говорить о томъ, представляетъ ли онъ благодѣянiе для рабочихъ со стороны царскаго правительства и доказываетъ ли онъ, что правительству одинаково дороги интересы рабочихъ и фабрикантовъ; излишне также говорить, осчастливитъ ли этотъ законъ рабочихъ настолько, чтобы имъ жилось даже лучше, чѣмъ живется заграничнымъ рабочимъ, и чтобы послѣ изданiя его имъ уже больше не на что было жаловаться.

[324]

Но значенiе закона заключается не въ томъ, какое влiянiе окажетъ онъ на положенiе русскихъ рабочихъ. Его значенiе въ томъ, что онъ покажетъ имъ, что они представляютъ несокрушимую силу, что передъ ихъ дружной сплоченной борьбой отступаетъ даже могущественное царское правительство. Какъ бы ничтожна ни была польза отъ новаго закона, изданiе его представляетъ громадную уступку со стороны русскаго правительства. Раньше правительство нисколько не стеснялось тѣхъ притѣсненiй, которые переносилъ рабочiй. Теперь оно старается прикрыть ихъ законами. Раньше оно не думало, что скажетъ рабочiй на эти притесненiя, теперь оно очень тревожится этимъ и хитростями старается замазать рабочему глаза. А къ хитрости прибѣгаютъ тогда, когда начинаютъ слабѣть. Вотъ почему pyccкie рабочiе имѣютъ полное право видѣть въ новомъ законе одну изъ крупнейшихъ победъ своихъ надъ правительствомъ. Этой побѣдой они могутъ гордиться передъ рабочими всего мipa, эта побѣда должна наполнить ихъ сердца мужествомъ для дальнѣйшей борьбы и дать имъ увѣренность въ дальнейшихъ побѣдахъ.

Вмѣсте съ тѣмъ новый законъ долженъ еще разъ показать русскимъ рабочимъ, что правительство — врагъ рабочихъ и что съ этимъ врагомъ нужно также бороться, какъ и съ капиталистами. Видя какъ правительство вытравляетъ всякую пользу изъ тѣхъ уступокъ, который оно делаетъ рабочему движенiю, каждый русскiй рабочiй долженъ прiйти къ заключенiо, что никакихъ прочныхъ и значительныхъ улучшенiй въ своей жизни ему не добиться, пока царитъ въ Pocciи самодержавное правительство, пока одни чиновники, прихвостни богатыхъ, распоряжаются его судьбой. Онъ долженъ понять, что русскiй рабочiй классъ на пути къ полному освобожденiю отъ гнетущихъ его бѣдствiй, долженъ предварительно освободиться отъ ига чиновничьяго правительства, долженъ завоевать себѣ политическую свободу. Только тогда, когда мы будемъ пользоваться полной свободой стачекъ, союзовъ, собранiй, слова и печати, когда у насъ будетъ такое же государственное устройство, какъ въ заграничныхъ государствахъ, гдѣ весь народъ черезъ своихъ представителей принимаетъ участiе въ управленiи страной и въ изданiи законовъ, —

[325]

только тогда наша борьба пойдетъ впередъ семимильными шагами, и только тогда возможно будетъ прочное и значительное улучшенiе положенiя рабочихъ.

И тогда вмѣсто нынѣняго обглоданнаго и общипаннаго закона объ ограниченiи рабочаго дня, мы легко добьемся законодательного установленiя 8-ми часового рабочаго дня.

(Н. Вигдорчикъ)

[326]

Curriculum vitae

(написанное самим П. Л. Тучапским).

Павел Лукич Тучапский.

Родился 15 января 1869 г., в селе Восидцах Таращанского уезда Киевской губ., сын священника. Образование получил в 4-ой Киевской гимназии, потом в коллегии П. Галагана и университете св. Владимира на историко-филологическом факультете, который и окончил в 1893 году с дипломом 1-й степени. В 1894-1895 годах отбывал воинскую повинность, с конца 1895 по конец 1896 года работал помощником секретаря Полтавской губернской земской управы, с 1897 г. по март 1898 — железнодорожная служба в Киеве; с половины марта 1898 по июнь 1900 — заключение в Лукьяновской тюрьме по обвинению в соц.-демократической работе; с июня 1900 по март 1904 — ссылка в Вологодскую губ. за эту работу; с 1904 до начала 1905 — железнодорожная служба в Вильне; с января 1905 по август 1905 г. — работа в виленской газете Украинской спилки Р. С.-Д. Р. П. «Правда»; с конца 1906 до конца 1907 был сотрудником разных газет и журналов и занимался переводами с немецкого; с конца 1907 по 1921 — педагогическая деятельность в средних школах Одессы; был членом Одесского «Общества истории и древностей» и «Одесского библиографического общества»; в 1917 читал лекции в Народном университете по политическим вопросам; с начала революции —постоянная литературная работа (помимо журналов и газет), организация музея при Одесском Отделе Вукоспилки, работа в учебном подотделе Одесского Губсоюза, работа в комиссии по разработке революционных

[327]

архивов при Одесском Губархиве, в конце 1921 — библиотекарь Публичной библиотеки В. У. А. Ч. и в то же время работа в Киеве для Энциклопедического и библиографического словаря В. У. А. Ч. [Умер 4 июля 1922 г. в Киеве. В.Н .].

Изданные работы.

1. Идеалы Шевченко и Украинская действительность (под псевдон. Е. С. Львов 1892 г.).

2. Сборник постановлений Грязовецкого уездного земства. Вологда. 1904 (редакция).

3. Сборник постановлений Вологодского губ. земства. Вологда. 1904 ,(уч. в ред.). \

4. Кто такие социал-демократы. Львов. 1906 (под псевд. Сергей Михайлович).

5. То ке самое на русск. яз. Львов 1906.

6. Что такое рабочая партия (псевд. С. Михайлович). Изд. «Знание». Спб. 1906.

7. Иван III и зарубежные евреи. Оттиск из XXXII т. «Записок Одесского Общества Истории и Древностей».

8. Кто такие социал-демократы и чего они хотят. Одесса. 1917 г.

9. О формах правления (Монархия и республика). Одесса. 1917 г.

10. Национальный вопрос. Одесса 1917 г.

11. А. И. Герцен. Его жизнь и деятельность. Одесса. 1920 г. Изд. Одесск. Отд. Центросоюза.

12. А. Менгер. Новое учение о государстве. Перевод. Два изд. Скирмунта 1904 и 1905 г.г.

13. Ф. Меринг. «Очерки по истории немецкой соц.-демократии». Изд. Порской. Киев. 1905.

Сданы в рукописи в печать.

1. Хрестоматия по истории революционного движения в России в XIX в. Одесса. Губизд. 1921.

2. <Из пережитого». Воспоминания. С начала по конец 90-х годов. Одесса. Губизд. 1921 г.

[328]

Приготовлено к печати.

1. Роль Драгоманова в револ. движении России и Украйны.

2. Национальное взгляды Драгоманова.

3. «Памяти Народной Воли». Сдано в комиссию по разраб. револ. арх. при Од. Губарх.

4. «История одного показания». — Из воспоминаний. Сдано Предс. Одес. Арх. для револ. сборника.

5. Биографии: Аксельрода, Ашенбренера, Адашева. Приняты для Энциклопед. Словаря.

6. Биогр. Аксельрода и Ашенбренера (более подробные). Приняты для биогр. Словаря.

Принимал участие в след. период, изд.

1. «Народ». Галин. радик. газета (псевд. Е. С. Нач. 90-х г.г.).

2. «Жизнь и слово». Галиц. радик. газ. (конец 90 г.г.).

3. «Вперед», нелег. Киевск. раб. газ. Изд. соц.-дем. (97-98 гг.){30}

4. «Рабочая Газета», нелег. соц.-дем. раб. газ. Киев. (97-98 гг.)

5. «Северный Край». Ярославль, нач. 900 г.г.

6* «Русские Ведомости». 1904 г.

7. «Петербургские Ведомости» 1904 г.

8. «Вестник Жизни». Петроград (псевд. Лукашевич).

9. «Киевская Мысль». 1907 г.

10. «Друг Народа». 1907 г. Киев.

11. «Южный рабочий». 1917-1920 г.г. Одесса.

12. «Объединение». Альманах, ч. 3. Одесса.

[329]

Письма Ю. Д. Мельникова.

От редакции.

Печатаемые ниже семь писем Ю. Д. Мельникова, представляют ценный материал для характеристики этого замечательного организатора русских рабочих, и хотя по происхождению не пролетария, но, затем настоящего рабочего слесаря и одного из первых марксистов.

Первые три письма от 4 ноября и 12 ноября 1889 г. и 1 января 1890 года относятся к первому периоду деятельности Ю. Д. Мельникова, когда он был арестован но делу Харьковского и Ростовских кружков. Писал он эти три письма матери из тюрьмы Харьковского исправительного арестантского отделения. Письма дышат необыкновенной теплотой и переполнены увещаниями и успокоениями горюющей матери. Интересны заключительные строки второго письма: «Не унывай моя милая — авось, да небось — это только в утешение и могу предоставить, но ведь, до Рождества совсем не далеко, больше ждали. А о себе, право, не знаю, что и сказать — потому бывает и жутко, а скажу по-совести, что коли бы ни ты да Галька (вероятно, первая жена Ю. Д. Мельникова, А. А. Галковская В. Н.) — так и горюшка-б мало. Ты пойми сама: не стыдно мне ни капельки сидеть в кутузке, да еще и окружающие относятся так, что этого и в голову не полезет».

В высшей степени характерны письма (№ 4 и 5) из Петербурга (к матери), когда Мельников из провинциальной тюрьмы попал в «Кресты». Пораженный грандиозностью столичной, тюрьмы, он картинно описывал суровый режим «Крестов» и резюмирует свои впечатления так: «столько разных «нельзя», что сразу может показаться, что и жить-то нельзя — ложись и помирай! Одначе ж ничего, живут люди; живу и я уж третий месяц — и жив!» Но несмотря на суровость режима, он так оценивает новую и старую обста-

[330]

новку: «Разные «гуманности» провинциальной тюремной администрации до крайности надоели мне. Ведь тошнит, когда приходит к тебе в камеру тюремщик и ведет с тобой либеральные разговоры».

Очень интересны последние письма из ссылки второй жене Марье Семеновне Кулеш (№ 6, 7 и 8), из Царева Астраханской губ., куда незадолго до смерти был выслан Мельников. Здесь описывается глухое темное провинциальное болото и чувствуется, что уже и сам автор писем знает о близком конце. В последнем письме он так прямо и говорит о себе: «Есть в голове мысли — можно бы и поделиться с тобой, да к чему все это, ежели приходится от чахотки пропадать?» Эти строчки написаны 17 марта 1900 г., а 19 апреля, стало быть, через месяц и два дня Мельников умер.

Читая письмо Мельникова (№ 8), где он рассказывает, как он больной вынужден был для заработка взяться за ремонт судна и как эта работа и доконала его; понимаешь эту предсмертную тоску, какой дышат его последние письма: в далекой провинции, один без семьи, больной, без сил, без хороших врачей он вынужден взяться за тяжелую работу и погибнуть.

Хочется два слова сказать еще об общем тоне писем: они отличаются какой-то милой простотой и женственностью, теплом Украйны веет от них.

№ 1.

Адресъ мой: Харьковъ. Начальнику Харьковскаго Исправительного Арестантскаго Отдѣденiя; для меня.

4 ноября 1889 года.

Третье уже письмо посылаю тебѣ, мама! Не знаю, милая моя, дорогая, получила ли ты ихъ! Вчера только видѣлъ Лиду и отъ нея узналъ, что ты у дяди, поэтому 1-е письмо я послал въ Ромны на твое имя, а 2-е на (неразборчиво) Вѣрѣ Павловнѣ для тебя! Буду писать такъ, какъ если бы это письмо было ее. Арестованъ я еще 29 сентября въ Ростовѣ. Меня перевели сюда въ Харьковъ, а Галька осталась въ Ростовѣ. Ничего тебѣ не могу сказать за что и проч.—

[331]

объ этомъ писать нельзя! Эхъ, милая мама, тяжело уже больно, когда про тебя вспомню! А что касается самой кутузки, такъ вѣдь я настолько не избалованъ жизнью, что мнѣ она совсѣмъ не страшна. Вся тяжесть ея сводится у меня къ лишенiю свободы — это для меня въ особенности чувствительно — я вѣдь, что твоя (не разборчиво) ею пользовался! Ну, а что касается физическихъ и матерiальныхъ удобствъ — такъ я не пользовался лучшими и живя на свободѣ. Комната моя въ Арестантскихъ Ротахъ — ты, вероятно, видѣла это зданiе, когда была у насъ въ Харьковѣ. Зданiе стоитъ на верху холодной горы, да я на самомъ 3-м этажѣ обитаю. Въ окно видѣнъ весь Харьковъ, какъ на ладони. Бываетъ такое освѣщенiе города иногда, что у меня передъ глазами является чудная панорама. Обыкновенно же городъ покрыть туманомъ! Комната громадная, сухая, свѣтлая, теплая, что твой дворецъ. Одинъ недостатокъ — клопы. Ты только вообрази, что твой Юва испугался и тогда можешь составить себѣ понятiе о количествѣ ихъ. Кормятъ хорошо по всѣмъ статьям. Обѣдъ приготовленъ такъ иногда, что напоминаетъ мнѣ мою маму! Иногда только появится какая нибудь панская выдумка, которую я не могу переваривать, а то вообще хорошо! Видѣлъ Лиду, она тебѣ, вѣроятно, тоже писала обо мнѣ. Вотъ тебѣ все пока. Прибавлю развѣ, что читаю, пищу дневникъ, словомъ, нахожу многоразличныя занятая, чтобы убить время. Заняться чѣмъ нибудь серьезнымъ пока не удалось, хотя надѣюсь и на это! Ну, да довольно обо мнѣ. Вотъ положенiе Гальки плоховато. Она, бѣдная, больно ужъ поддалась. Сначала, пока я былъ въ Ростовѣ — она не унывала. Ну, а когда меня перевели, она совсѣмъ упала духомъ. Пиши, моя милая мама, не такъ мнѣ, какъ ей. Хоть это ее будетъ разшевеливать. Попроси Вѣру о томъ же. Адресъ ея таков: Ростов-на-Дону (неразборчиво).

Политическое (неразборчиво). Съ своей стороны я, конечно, не зѣваю и пишу, но вѣдь (неразбор.) время идетъ такъ, что въ суткахъ 48 часовъ, а мое письмо, самое длинное прочесть въ ½ часа можно. Ну, а какъ же вы поживаете? Как чувствуешь себя ты, мама? Эхъ, дорогая. Вѣдь знаю я все это! Да что же ты подѣлаешь! Пиши, мама милая! Пиши обо всемъ, что зъ батькомъ, зъ дядей, что Вѣра, Вада, карапузы наши? Знаешь, мама, я иногда думаю, что

[333]

кутузка повлiяетъ чрезвычайно благотворно на меня. Вѣдь я жилъ, жилъ, жилъ. Впечатлѣнiй цѣлая куча каждый день, подсчитать ихъ, привести въ систему не приходилось. Ну, а теперь ужъ подсчитаю — добро времени сколько хочешь. А то вѣдь не хватало и письма написать. Все (неразб.) все торопился куда-то. А теперь любопытныя местечки попадаются иногда у меня въ дневникѣ на этотъ счетъ. Бестолковое письмо тебѣ написалъ — чувствую, а потому что не то въ головѣ — ужъ извини, моя дорогая! Думаешь про тебя, тутъ бы дѣйствовать нужно и руками и умомъ, а я про фантазiи да про дневники рѣчь повелъ. Прощай, голубка моя! Твой Юва. Поцѣлуй дитвору и всѣхъ и батька! Написалъ бы ему, но что?!

№ 2.

Коли хочешь, я могу подробно описать свое житье-битье. Теперь не пишу потому, что теб;ѣ и такъ жутко, а, то что я написалъ бы,—не весе* лое — ведь какъ ни на есть кутузка!

12 ноября 1889 года.

Прiуныла вѣрно, совсѣмъ, моя мама дорогая. Да я, оселъ этакiй, еще написалъ тебѣ письмо такое, что и безъ бѣды испугаешься. Не унывай, моя милая, не такъ страшенъ чортъ, якъ его малюютъ. Положенiе наше, то-есть собственно твое не такъ безнадежно, какъ съ перваго раза показывается. Разсуждай сама. Очень вѣдь возможно, что меня (неразборчиво), ну и тогда представилась бы такая же картина, какъ и теперь, то-есть ты не пользовалась бы моими личными силами. Теперь наше положеше вотъ каково. Ежели меня или Галю выпустятъ до Рождества — деньги мы достанемъ — ну вотъ и дѣло въ шляпѣ. Такъ ли, иначе ли раньше Рождества предпринять намъ ничего не удалось бы, потому что деньги выручить нельзя раньше. Ну, а теперь разсуждай и такъ, серденько, что насъ, то-есть ни меня, ни Гали не выпустятъ. — Опять же таки деньги достанемъ и тогда только Лидѣ придется подтянуться. Живется ей теперь трудно единственно лишь потому, что запуталась она. Разъ деньги

[333]

будутъ — это мы живо распутаемъ. Не забывай, что частью Толя можетъ подсобить — вѣдь онъ получаетъ 25 рублей на всемъ готовомъ. Устроимъ какую либо кухмистерскую, либо что другое и заживемъ, а тiмъ часомъ я освобожусь — право, моя дорогая, понапрасно ты убиваешься! Теперь все дѣло сводится только лишь к деньгамъ. Получить ихъ довольно таки хитро. Дѣло просто въ томъ, что придется известную политику зъ батькомъ Галькинымъ вести. Дѣло тѣмъ болѣе хитрое, что лично мнѣ сюда носа совать не годится, а Галя, якъ ты знаешь, плохой политикъ. Ну, а все жъ таки ты и тутъ не унывай — въ концѣ-то концовъ, будетъ по нашему. Жутко теперь тебѣ у дяди, не печалься — за батьковське, конечно, я не отвѣтчикъ. Ну, а за теперешне оддякую — это ты можешь ему и сказать. Сколько я знаю, онъ во мнѣ работника уважаетъ. Чувствую, что говорю единственно лишь головою, а сердце мовчить — да хай лучше мовчить — глупое вѣдь оно! Не думай голубка, мама, что оно дѣйствительно молчитъ, — нѣтъ, я его крѣпко-на-крепко въ кутузку засадил — сиди и молчи! Пиши, голубка, Галѣ — ну, а что касается более подробныхъ плановъ нашего устройства, такъ я, въ свое время сообщу — у меня ихъ есть нѣсколько, на выборъ. Пока приходится сидѣть спокойненько и ждать. Ну, а о себѣ, что сказать. Живъ и здоровъ и хожу не безъ сапоговъ — что и тебѣ желаю. Не унывай, моя милая — авось, да не бось — это только въ утѣшенiе и могу предоставить, но вѣдь до Рождества совсѣмъ не далеко — больше ждали. А о себѣ право не знаю, что и сказать — потому бываетъ и жутко, а скажу по совѣсти, что коли-б не ты да Галька — такъ и горюшка бъ мало. Ты пойми сама: не стыдно мнѣ ни капельки сидѣть въ кутузкѣ, да еще и окружающiе относятся такъ, что этого и въ голову не полѣзетъ. Лишенiй никакихъ, ну чего же? Прощай, моя дорогая мама; дитвору поцѣлуй и не унывай. Дядьку поклонъ. Твой Юва.

№ 3.

1 Генваря 1890 года.

Зъ новымъ годомъ, мама, моя милая!

Зъ новымъ счастьемъ, зъ новою жизнью!

[335]

Неужто, моя дорогая, такъ и не будетъ тебѣ новой жизни?! Нѣтъ, мама, какъ ни скверно тебѣ, а все же надежду терять не годится! Давно уже я писалъ тебѣ — все поджидалъ, авось, де - опредѣлится мое положенiе. Хотѣлось къ празднику написать, да прослышалъ, что слѣlствie окончено и дѣло передано прокурору Судебной Палаты. Вотъ я и понадѣялся на то, что онъ скажетъ мнѣ что либо. Выходитъ, я ошибся — и прокуроръ былъ и все же я остаюсь въ томъ же неопредѣленномъ положенiи. Слѣдственно и писать то мнѣ нечего. Тоже, все nj же, живъ, здоровъ, бодръ — унывать и не думаю. Видно, ужъ такой я уродился неунывающий. Да вѣдь и отъ тебя, мама, больше 2-х мѣсяцевъ я не получаю писемъ! Впрочемъ, можетъ-быть, ты и писала, да только мнѣ не передали — здѣсь это бываетъ. Конечно, знаешь, что Галю выпустили — больше мѣсяца назадъ тому. Ну, а толку зъ сего, какъ видно, вышло не много! Писалъ я тебѣ, дорогая моя, что нужно предпринять — и къ удивленнi. — не вижу никакихъ предпршятiй. Что жъ это такое? Неужели изъ-за щепетильностей взаимныхъ дѣло не ладится? Эхъ, беда, право, съ этими щепетильностями. Такъ я и предчувствовалъ, что ничего-то хорошаго не сдѣлаете вы — так и выходить! Вѣдь я ровно ничего не знаю — это разъ, а 2-е то, что хоть бы и зналъ — ровно ничего не могу сдѣлать, такъ какъ переписка съ Галькою запрещена. Впрочемъ, съ жандармами я развязался теперь; завтра напишу прошенie Г-ну Прокурору о разрѣшенiи переписки — тогда, можетъ-быть, не удастся ли что сделать! Эхъ, да что жъ это я — вѣдь словами горю не подсобишь. А впрочемъ вѣдь и писать тебѣ больше не о чѣмъ. Ты сама подумай, мама, о чѣмъ я тебѣ могу писать: сижу какъ въ клетке, каждый день хожу гулять. Гулять — это называется походить часъ во дворѣ, который и пространствомъ и высокими стѣнами напомиваетъ большую комнату, потолокъ которой составляетъ небо. — Вотъ тебѣ и весь мiръ божiй! Не забудь еще, что прогулка эта въ сообществѣ двухъ вооруженныхъ часовыхъ, которые очень тщательно слѣдятъ — какъ бы это я не порхнулъ чрезъ ограду. Да вотъ, кстати, —ужасаетъ тебя то, что сижу, я въ Арестантской Ротѣ. Господь съ тобою — ничего здѣсь такого страшнаго нѣту, какъ тебѣ мерещится. Арестантская рота — это зданiе, въ которомъ сидитъ 400 человѣкъ —

[335]

положимъ, что компанiя не ахти какая, но вѣдь я жъ въ одиночной, т.-е. сижу подъ замкомъ въ отдельной комнатѣ, да еще около двери часовой. (Сирѣчь защита отъ пугающихъ тебя арестантовъ.) Ну, а, если иду гулять — такъ предварительно дворъ очищается, то-есть прогоняютъ, всѣхъ оттуда. Ну, а затѣмъ не слѣдуетъ забывать, что арестанты — тоже люди! — Я таки самъ представлялъ ихъ какими-то звѣрями. Ну, а теперь вижу, что люди. Есть, конечно, и звѣри, но они и здѣсь составляюсь рѣдкость. А вѣдь зверей и на воле — слава тебѣ господи — водится! Ну, а что касается тѣхъ людей, съ которыми я непосредственно сталкиваюсь т.-е. тюремнаго начальства — и оно люди — т.-е. не то, что идеалы тамъ какiе. — Ну, нѣтъ, а люди такiе, какихъ въ каждомъ мѣстѣ вволю! Ну, если ко всему этому ты прибавишь, что я, какъ политическiй, находящiйся подъ слѣдствiемъ (это значить вѣдь, что я могу быть совершенно невиненъ) пользуюсь кой-какими льготами — ты будешь имѣть почти полную картину моей жизни и всего прочего. Напиши-ка, мама, про себя, какъ живется-можется, что думаешь? Теперь, вѣроятно, письма будутъ доходить исправнѣй. А мнѣ было бы великое удовольствiе получить вѣсточку. Ты не смущайся, что вѣсточка-то не радостная. Вѣрь, милая, что когда посидишь 5 месяцевъ въ одиночкѣ — и печальной вѣсти радъ будешь. Горе, коли никакой нѣтъ! Ну, что жъ еще тебѣ сказать? Надѣялся, что можно будетъ на поруки выдти — да видно не удастся. Впрочемъ я похлопочу! Ну прощай мама, милая — авось новый годъ дастъ что-либо новое. Поздравь дядю, тетю и дѣтокъ зъ новымъ годомъ — Поклонъ имъ низенькiй! Ну, а нашу дитвору крѣпко цѣлую. Витѣ лучше всего прочитай письмо мое. Скажи, что и рад бы ему написать отдѣльно, но вѣдь и нечего и не стóитъ. Авось, да небось. Все же дѣло къ концу идетъ, а не къ началу. — Видно, придемъ же таки къ нему когда нибудь!

Ну, прощай, моя милая, дорогая мама.

И весь твой Юва.

Батько, кажется, въ Ромнахъ — я ему напишу!

[336]

№4

«За думою дума роем вилiтае...

Одна давить серце, друга разривае,

А трейтяя тихо-тихесенько плаче

У самому cepцi... И нiхто не бачить!..»

С. П. Т. 4 ноября 1890 года.

Прости, моя дорогая, милая мама, за долгое молчанie! — Первое время нельзя было писать, а потому хлопотал за Гальку —все хотѣлось добыть ей паспортъ и вообще устроить ее. Теперь это достигнуто. Галька в Пензѣ на фельдшерскихъ курсахъ и имѣетъ (нужно думать) паспортъ. Говорю все это совсемъ не с цѣлью оправдать свое молчанiе — нѣтъ! — Всякiя хлопоты не могли бы, конечно, помѣшать написать тебѣ, голубка моя, если бы была охота! Да и не охота, а я ужъ не знаю и что. Охота, желанье написать было, и сильное; и пробовалъ было —да не выходило дѣло. Обстановка теперешней жизни больно уже неприглядна! Хотѣлось написать тебѣ, что-либо утѣшительное, ободряющее, а выходило далеко не то! Врать же не хотѣлось. Ну, вотъ я и откладывалъ: пускай, де, успокоюсь немного, пообвыкну, а до тѣх поръ, можетъ быть узнаю, твой адрес (я вѣдь не знаю его до сихъ поръ). На имя Толи я уже разъ писалъ тебѣ, а ответа нету. Не знаю поэтому какъ тебя и найти. А впрочемъ, и это говорю не въ оправданiе, а только лишь желая показать, на какiя хитрости пускался твой Юва, чтобы оттянуть время, хотя бы и цѣною самого обмана. Ну, да кто старое помянетъ, — тому глазъ вонъ! Лучше я опишу тебѣ свое житье-бытье, которое и есть главный виновникъ моего молчанiя. Перво-на-перво о внеѣней обстановке: грандiозность сооруженiя (постройка всего здания тюрьмы), съ электрическимъ освѣщенiем, с паровымъ отопленieмъ, съ паркетнымъ поломъ и проч. — все это было бы интересно посмотрѣть! Право, мама, ты пришла бы въ восхищенiе, если бы показать тебѣ все приспособленнiя для удобства, комфорта, которыми обладает наука в XIX вѣкѣ —

[337]

«вѣкѣ пара и электричества». Обидно дѣлается, когда видишь, что все это примѣняется в тюрьмѣ прежде, чѣм введено в жизнь, даже состоятельныхъ людей. Долго было бы описывать частности и подробности, направленныя, повидимому, къ удобству и комфорту. Да и не стоить описывать. — Вдь это только первое впечатлние, обшiй взглядъ, который скоро долженъ былъ уступить мѣсто другого рода впечатлѣнiям. Комнатка: 5 шагов длины и 3 ширины, потолокъ сводомъ, одно окошко, хотя и не очень маленькое, но пропускающее очень мало свѣта; аспидный полъ; паровая печка, которая не очень грѣетъ, да электрическая лампа, которая тушится тогда, когда хочется свѣта, и свѣтить, когда хочется спать — все это будто не гармонируетъ съ примѣненiями научныхъ усовершенствованiй! Но все это еще не бѣда. Не особенно обидно, когда обижаетъ тебя какое-либо электричество, либо морозит тебя «паровое отопленiе», а вотъ о людяхъ нельзя того же сказать. Самое естественное желанiе, когда запрутъ тебя в клѣтку, это посмотрѣть, что дѣлается за предѣлами клѣтки. — Вотъ и выглянула я въ окно. Въ тотъ же моментъ форточка въ двери открылась и самымъ вежливымъ образомъ произносится: «Смотрѣть въ окно нельзя» — Потому правило! — И какъ начали меня донимать разными нельзя: нельзя пѣть, даже въ - полголоса, нельзя имѣть больше одной книги —столько разныхъ «нельзя», что сразу можетъ показаться, что и жить-то нельзя — ложись да помирай! Одначе-жъ ничего, живутъ люди; живу и я ужъ третiй мѣсяцъ — и живъ! Хотѣлъ прибавить еще «здоровъ», но этого сказать не могу. Похварываю немного! Вообще всякiя проявленiя личности, индивидуальности намѣренно подавляются, — подавляются прямо с цѣлью сдѣлать заключенiе в тюрьмѣ болѣе тяжелымъ, а следственно и дѣйствительнымъ въ смысле исправленiя, «Господа, — здѣсь тюрьма,» —встрѣтили насъ чуть не въ дверяхъ тюрьмы, когда кто-то изъ насъ закурилъ папиросу. — И дѣйствительно, въ такомъ родѣ, было все послѣдующее отношенiе. И какъ ни странно тебѣ покажется, мама, а это-то отношенiе замѣчательно хорошо влiяетъ, на меня по крайности. Разныя «гуманности» провинцiальной тюремной администрацiи до крайности надоѣли мне. Вѣдь, тошнитъ, когда приходитъ къ тебѣ въ камеру тюремщикъ и ведетъ с тобою либеральные разговоры. Да, такъ говорю, что здеш-

[338]

нiя отношенiя крайне успокоительно дѣйствуютъ на меня. Никто тобой не интересуется, мало кто знаетъ даже фамилiю, а величаютъ меня больше — № 826, чтобы не забыть, къ рукаву пальто пришили и номеръ. Такое отношенiе является, конечно, не результатомъ какой-либо дисциплины (хотя она есть конечно, — и даже очень ея предовольно!), а просто результатомъ извѣстной Питерской индиферентности. Навѣрно изъ разсказовъ Лиды знаешь, что обилie людей, постоянныя встрѣчи съ незнакомыми прiучаютъ относиться безучастно, холодно, офицiально. Ну, такъ вотъ и здѣсь замѣтна эта особенность. Теперь ко всему этому я уже попривыкъ, одначе очень усердно считаю, сколько дней осталось до срока! Осталось 124 дня, а просидѣлъ только 78 — страсть! Ну, да и довольно объ этомъ. Как-то ты, дорогая мама, живешь? Где ты прiютилась? Не знаю я хорошенько, что будетъ со мною по выходѣ изъ тюрьмы. Вѣроятно закрѣпятъ меня въ Ромнахъ. Въ солдаты, если и возьмутъ, такъ навѣрно не сразу (иначе меня пришлось бы прямо въ лазаретъ назначить на поправку). Пиши поэтому, что ты теперь дѣлаешь и что намѣрена предпринять съ весны. Быть-можетъ, мне удастся пристать къ тебѣ въ компанiю. Само собою, что я тоже кой-что проектирую. Если у тебя не окажется ничего опредѣленного, так тогда ты приставай ко мнѣ. Вообще хотѣлось бы заблаговременно орieнтироваться, хотѣлось бы знать гдѣ и что придется дѣлать. Пиши поэтому подробнѣй про свои планы, а я про свои стану писать, когда узнаю хорошенько о своей будущей судьбѣ, а то вѣдь все на пескѣ у меня построено. Ну, прощай, моя милая, дорогая. Крепко-накрепко целую тебя. Твой Юва. Поцѣлуй дитвору крѣпко. Всѣмъ, кто не забылъ — поклонъ до самой земли. Ну прощай. — Пиши больше, дорогая, подробнѣй! Юва.

Адресъ мой: С.-Петербургская тюрьма одиночнаго заключенiя на Выборгской сторонѣ. Камера № 826 — Заключенному Ю. М.

Адрес Гальки: Пенза. Нагорная улица, домъ Тяпкиной.

Где Вера и что съ ней? Пошли ей мой адресъ и просьбу писать. Прощай. — Пиши!!!

[339]

№ 5.

«Тяжело жить дома сь бедностью

Даромъ хлѣбъ сбирать подъ окнами;

Тяжелѣй того въ чужихъ людях.

Быть въ неволѣ, въ одиночествѣ.

Дни проходить здѣсь безъ солнышка

Ночи темныя — безъ мѣсяца»...

С. П. Т. 17 февраля 91 года.

Хотѣлъ было, моя дорогая, милая мама, начать письмо стихомъ Кольцова — да видно не приходится: В самомъ дѣлѣ есть здѣсь и солнышко (да еще какое — так и пахнет весной!) и мѣсяцъ (да еще какой: въ нашихъ краяхъ такой рѣдко и бываетъ,—ясный да блѣдный — точно серебро полированное!), а все какъ то не то — и солнце и мѣсяцъ не радуют: не наши они, а какiе то чужiе. Дни тянутся страшно! Ждешь не дождешься срока, хотя и оcталось-то всего 22 дня. Воображаю, какъ было бы тяжело ожидать срока, если бы я былъ здоров. А то вѣдь я еще калѣка: еле хожу на костылях. Должно быть прекурьезное зрѣлище представляю я, движущiйся на 4-хъ ногахъ — я, который вообще не любилъ двигаться медленно! Къ счастью, послѣ тифа, мои нервы маленько поустроились. Кажется самый характеръ перемѣнился: — появилась какая то (никак не ожидаемая) флегма — я даже нѣсколько пополнѣлъ, какъ выразился докторъ, а, попросту сказавши, разжирѣлъ какъ никогда не былъ на волѣ. Само собою понятно, полагаю, что ожирездесье есть следствie сравнительно спокойного хостоянiя духа: сначала, по причинѣ болѣзни и слабости, какъ то ни о чем не думалось, а потомъ будто вошло въ привычку. А впрочемъ, такое философское состоянiе (лучше сказать, состоянiе годованнаго кабана) оказалось крайнѣ не прочным. — Недавно получилъ я отвѣть на свое прошенiе, въ которомъ мнѣ объявляютъ, что я могу выбрать мѣсто жительства по желаннiю и что могу ѣхать въ это выбранное мѣсто на свой счет по проходному свидѣтельству. Известiе крайнѣ радостное, ибо, въ противномъ случаѣ я рисковалъ остаться въ больницѣ послѣ срока, просто по причинѣ болѣзни. Все это хорошо. Но вот, когда

[340]

пришлось выбирать, соображать да смѣкать — тутъ-то старая натура моя и проявилась: Разволновался — бѣда! Предполагалось ѣхать в Ромны, но Галя моя въ Пензѣ и пишетъ, что управится со своими экзаменами только к Iюлю. По этой причинѣ она зоветъ меня въ Пензу. Если къ этому (не особенно важному) соображенiю прибавить то, что въ случаѣ очень вѣроятнаго (этотъ вопросъ еще не выясненъ окончательно) прикрѣпленiя къ разъ выбранному мѣсту жительства, мнѣ рѣшительно нечего будете дѣлать въ Ромнахъ, такъ станетъ вполнѣ понятнымъ мое затрудненiе и волненiе. — Такъ я до сихъ поръ и не рѣшилъ еще куда поѣду. Во всякомъ случаѣ — до скорого свиданiя. Трудно предположить, чтобы мнѣ не удалось повидать тебя, хотя бы и не въ Ромнах. Ну, прощай. Крѣпко цѣлую тебя, моя голубка.

Твой Юва.

Р. S. Всѣ вѣроятiя за то, что быть мнѣ въ Ромнахъ, а впрочем — это скоро увидим. — Будь молодцемъ!

Адресъ Гальки: Пенза, Казанская улица, домъ Сѣдова, квартира Лапина.

Поклонъ всѣмъ, кто хоче!

№ 6.

13 iюня 99 г.

Пишу тебѣ, моя дорогая Мася, хотя отъ всей души желаю, чтобы это письмо не застало тебя въ Ромнахъ. Да и писать то, правду сказать нечего. Царевъ, это — такое мѣсто Богоспасаемое, лучше котораго кажется уже не бываете. Начать съ того, что и добраться до него было не легко. Когда я прибылъ въ Царицынъ — оказалось, что путь, о которомъ я тебѣ писалъ (па пароходѣ до Булгакова Затона), не существуетъ частью потому что пароходы туда не ходятъ, частью же потому, что разливъ воды не спалъ еще, и мѣстами совсѣмъ нельзя ѣхать на лошадяхъ. Когда я началъ спрашивать о томъ, какъ мнѣ пробраться въ Царевъ— мнѣ предложили по крайности 10 маршрутовъ, такъ какъ настоящаго, общепризнаннаго пути не существуетъ въ это время года. Не знаю, по сколько удачно выбралъ я одинъ

[341]

изъ маршрутовъ, но, оказалось, что пароходъ, на которомъ я поѣхалъ высадилъ меня на пустомъ берегу Волги за 7 верстъ отъ ближайшаго жилья. Положенiе поистине траги-комическое. Ни души вокругъ — сижу себѣ на берегу и посвистую. А дѣло то къ ночи. Идти пѣшкомъ не могу, ибо не совладаю съ багажомъ своимъ, а бросить его жаль. Наконецъ, судьба послала мнѣ нѣкоего торговца, который проѣзжалъ недалеко отъ того мѣста — на мои отчаянные вопли о помощи остановился. Онъ же и доставилъ меня въ Царевъ, но ужъ зато и содралъ же! Цареьъ — обратился ко мне пока только ласковыми своими сторонами. Былъ у исправника — очень любезенъ. Обѣщалъ меня не трогать и меня просилъ о томъ же! Великолепно! Нѣтъ, право онъ мнѣ понравился. Думаю съ нимъ на охоту ѣздить, а онъ то оказывается охотникъ, да еще и престрастпый. Очевидно, угадывая мои желанiя, онъ обѣщалъ посодѣйствовать тому, чтобы меня поскорѣй перевели обратно въ Астрахань. Былъ въ съѣздѣ — тамъ мне сказали, что теперь, нѣтъ предсѣдателя, отъ котораго зависитъ принять меня на работу, — онъ въ отпуске, но что въ Царевѣ умѣютъ цѣнить «образованнаго» человека, и что, конечно, на работу разсчитывать я могу вполнѣ. Работа то будетъ писарская, рублей на 20 въ месяцъ. Вечеромъ пошелъ дать тебѣ телеграмму и вотъ тутъ то Царевъ предсталъ въ полномъ своемъ величiи. Написалъ я телеграмму и прошу записать мой адресъ, чтобы обезпечить доставку твоей телеграммы мне. Зачѣмъ? — спрашиваютъ. — Вѣдь мы Васъ знаемъ! Удивляюсь, конечно. Откуда? — Да какъ же, говорятъ, вѣдь Вы сегодня npiexaли къ намъ въ Царевъ и остановились у дѣда Ушинина. — Ну — благо!!! Итакъ, нанялъ квартиру и послалъ тебѣ телеграмму и жду.

Твой Юва.

Если ты это письмо получишь, такъ знай, что наканунѣ выѣзда ты должна дать телеграмму такого рода: «Выѣзжаю такого то числа Мася» и я, своевременно получивъ ее, встречу тебя въ Царицыне, куда меня обѣщали пустить.

Мой адресъ: г. Царевъ, Астраханской губ., Михайловская улица, домъ Прокопенкова.

А для телеграммъ: Царевъ Астраханской Ушинину.

[342]

№ 7.

17 iюня 99 г.

И какъ не стыдно, какъ не совестно, моя дорогая, милая, голубка, ругаться за то что долго не писалъ? Ну, а что писать то было? Вѣдь то письмо, на которое ты отвѣтила мнѣ, было первое, въ которомъ я могъ дать тебѣ хоть какой-либо адресъ. А это значить, что это первая ночь, которую я провелъ въ сколько нибудь подходящей обстановкѣ для того, чтобы хоть письмо написать. До тѣхъ поръ я былъ или въ поезде или же ночевалъ гдѣ либо въ дешевомъ трактире. — Согласись, что это не располагало по душѣ разговаривать хоть бы и письменно, а то и просто дѣлало невозможнымъ написать, по той простой причинѣ, что и пера - чернила подъ рукой не было. Ну, да ладно. Что тебѣ теперь писать то? Вѣдь все мое настроенiе, или, вѣрнѣе, состоинiе духа очень опредѣленно укладывается въ очень нехитрую формулу: «Скучно, Маська-Масюрка, окончательно!!!» Работы я еще себѣ не нашелъ, да и трудно это по состоянiю моего здоровья. Правда, я поправился и очевидно поправляюсь, но это сопровождается субъективнымъ ощущнiемъ слабости. Я какъ-то опустился, размякъ окончательно и расположенъ лежать и ничего не дѣлать. Впрочемъ, это съ физiологической точки зренiя объяснимо, да такъ оно и должно быть. Ну, вотъ. Имѣю возможность читать, но мало ею пользуюсь. Имею возможность пойти въ гости поговорить съ хорошимъ человѣкомъ, но это мало утѣшительно. Здешнiй хорошiй человѣкъ — замученъ онъ, сплетничаетъ, выдохся, значитъ.

Раздражителенъ онъ — ажно тебя разбираетъ, какъ только сунешься къ нему. Вотъ сидишь и скучаешь до одуренiя. Нужно бы строить свою собственную норку, свою обстановку, въ которой бы не чувствовалось еще растлѣвающей скуки вынужденнаго бездѣйствiя, въ которой и самъ бы отдыхалъ, да и хорошему человѣку предоставилъ бы возможность отдохнуть. Но сделать что-либо въ этомъ направленнiи безъ тебя мнѣ не подъ силу. Сижу поэтому и тебя поджидаю. Хотѣлъ было употребить это время на леченiе — опять не выходитъ. Хорошаго врача тутъ нѣтъ, кажется, такъ же какъ и въ Ромнахъ, а лечиться самому (начать

[343]

пить кумысъ, котораго тутъ много и дешевъ онъ) настроенiе мѣшаетъ — просто сказать лѣнь, не охота. Попробовалъ было пойти къ «лучшему» врачу — а онъ посмотрѣлъ меня да и говорить: «Ничего у Васъ нѣтъ — и грудь здорова и сердце — словомъ окончательно Вы здоровы». Что тутъ ему сказать? — Такъ отчего-же, докторъ, силъ у меня нѣтъ, отчего работать я не могу? — «А я почемъ знаю, говорить — Быть можетъ было у васъ что либо острое, а теперь нѣтъ. Погуляйте, де, поправьтесь, а тамъ можно будетъ вамъ придумать что либо вродѣ грязей». (Тутъ есть грязи, помогающая отъ ревматизма и вотъ объ нихъ то я собственно и хотѣлъ было съ нимъ посовѣтываться), а теперь — нельзя. Ну, словомъ сказать, дуракъ онъ. Говорить здоровъ, а совѣтуетъ поправиться прежде! Отчего поправляться то? — Отъ здоровья что-ли? — Такъ и ушелъ я отъ него ни съ чѣмъ. И опять мнѣ скучно окончательно? И квартира моя буржуазная мнѣ надоѣла. Первое время хлопоталъ о томъ, чтобы держать ее опрятно, какъ и подобаетъ ей буржуазной. (Вѣдь за, одинъ балкопъ плачу 7 рублей то!), а теперь бросилъ — плевать окончательно! Пыль, вездѣ окурки — словомъ, мерзость запустенiя — наплевать! Вотъ ужо получу твою телеграмму — приберу тогда, такъ и быть.

Ссылка вѣдь здѣсь, Мася! Право не хочется и подтягивать себя.

№ 8.

17 марта 1900 г.

Что тебѣ написать, Bѣpa? Ты уже знаешь, что лѣто я провелъ въ Царевѣ, гдѣ приходилось жить на готовыя деньги и нельзя было ничего заработать. Поэтому, какъ только осенью прошлаго года мнѣ удалось перебраться въ Астрахань, я естественно весь ушелъ въ исканiе заработка. Это мнѣ и удалось въ значительной мѣрѣ. Мнѣ не только удалось самому устроиться очень выгодно, но пристроить также и всѣхъ товарищей-рабочихъ. Я взялся ремонтировать морской корабль. При чѣмъ получалъ жалованiя по 100 рублей да предполагалась еще большая награда въ случаѣ успѣшнаго окопчанiя работы. Дѣло въ томъ, что въ такой. успѣхъ плохо вѣрится, потому что взялся я сдѣ-

[344]

лать ремонтъ за 15.000 рублей тогда, когда корабль уже былъ сданъ заводу за 23.000 рублей. Значить я, пo просту вырвалъ изо рта у заводчика. Ну ладно. Теперь уже дѣло сдѣлано. Корабль оконченъ. И все было бы хорошо, если бы я не захворалъ. А то вышло такъ, что проработать мнѣ удалось только мѣсяцъ. Только, только удалось мнѣ организовать работы на судне (тамъ работали до 100 человѣкъ), какъ я и захворалъ и вотъ уже 1½ месяца не встаю съ кровати. По счастью я съумѣлъ окончить работу и будучи больнымъ, значитъ, жалованiе я получалъ, а вотъ ужъ насчетъ награды не знаю, выдадутъ ли ее мнѣ. Если да —уѣду въ деревню на поправку. Вообще плохая моя жизнь безъ здоровья. И планы роятся и чувствую себя способвымъ быть полезнымъ не только для себя но и для окружающихъ, и все это очень естественно прекращается... — заболѣлъ и стопъ! Поэтому то и писать не охота. Есть въ головѣ мысли — можно бы и подѣлиться съ тобой, да къ чему все это, ежели приходится отъ чахотки пропадать?

Прощай твой Юва.

Адресъ: Астрахань, Безроднинская ул., д. Лупитиной, № 56.

Напишу когда буду чувствовать себя лучше!

Господину прокурору Киевской Судебной Палаты{31}

Копiя с копiи

С е к р е т н о.

Господину Прокурору Кiевской Судебной Палаты

Государь Императоръ, по всеподданнѣйшему докладу моему обстоятельствъ дела о бывшемъ студентѣ мѣщанинѣ Борисѣ Эйдельманѣ и другихъ, обвиняемыхъ въ государственномъ преступленiи, въ 22 день

[345]

Марта 1900 года Высочайше повелѣть соизволилъ разрешить настоящее дознанiе адмидистративнымъ порядкомъ съ тѣмъ, чтобы, по вмѣненiи нижепоименованныхъ обвиняемыхъ, за исключевieмъ Табачника, Блувштейна, Жозефины Доманской, Бруштейна, Лисянской, Бржезицкой и Ольги Мазараки, въ наказанiе предварительнаго заключенiя.

I) Выслать подъ гласный надзоръ полицiи: а) въ Восточную Сибирь: Бориса Эйдельмана и Льва Теслера — на восемь лѣтъ, Айзика Поляка — на шесть лѣтъ, Сару (Софью) Померанецъ, она же Померанцъ, Константина Солодухо — на пять лѣтъ, Рашу (Рашель) Стражъ — на четыре года и Бенцiона Кауфмана — на три года, и б) въ Вологодскую губернiю: Казимира Петрусевича —на пять лѣтъ, Павла Тучапскаго — на четыре года, Николая Бердяева, Петра Бѣлоусова, Андрея Дмитрieвскаго, Викентiя Дрелинга, Леопольда Заливcкаго, Bѣpy Крыжановскую, нынѣ по мужу Тучапскую, Николая Мукалова, Петра-Валенса Полонскаго, Адама-Андрея Рабчевскаго, Бориса-Павла-Эдуарда Шена, Казимира Шуляковскаго — на три года, Ивана же Баглѣя — на два года.

II) Подвергнуть заключенiо въ тюрьмѣ: Вацлава Климовича — на шееть месяцевъ, Арона Блувштейна и Арона Табачника — на три мсяца, а затѣмъ подчинить гласному надзору полиѣцiи: Климовича — на три года внѣ столицъ, сюличныхъ губернiй, университетскихъ городовъ и тѣхъ фабричныхъ мѣстностей, въ коихъ пребыванiе его Министерствомъ Внутреннихъ Дѣлъ будетъ признано вреднымъ, Блувштейна и Табачника — на одинъ годъ въ чертѣ еврейской осѣдлости, за исключенiемъ, однако, университетскихъ городовъ и тѣхъ фабричныхъ центровъ,

[346]

гдѣ присутствie названныхъ обвиняемыхъ Министерствомъ Внутреннихъ Дѣлъ будетъ признано нежелательными.

III) Отдать подъ гласный надзоръ полицiи въ чертѣ еврейской оседлости: а) Моисея Гинзбурга, Израиля (Сруля) Коссовскаго, они же Касовскiй, Венiамина Люльева — на три года, Итту Бункину, Афроима Виленскаго, Хаима Гельфанда, Давща Гехта, Менделя Гуревича, Абрама Краснощека, Абрама-Овшiя Круша, Хонона Лившица, Венiамина Маркова, Арiю-Лейбу Молдавскаго, Элiю-Хайкеля Пекерскаго, Геню (Евгенiю) Рабиновичъ, Шейну (Александру) Ратнеръ и Лейзера Шеренциса — на два года; Малку Альтшулеръ, Двосю Богорадъ, Янкеля Болотнаго, Песю Зиманъ, Абрама Сонкина и Шлему-Арон а Хаскина —на одинъ годъ въ избранныхъ ими мѣстахъ жительства, воспретивъ, однако, всѣмъ перечисленнымъ лицами проживанiе в теченiе указанныхъ сроковъ въ университетскихъ городахъ и тѣхъ мѣстностяхъ фабричнаго раiона, въ коихъ присутствie ихъ Министерствомъ Внутреннихъ Дѣлъ будетъ признано вреднымъ, и б) Исаака Биска, Миндлю (Мину) Богорадъ, Хаю-Фейгу Богорадъ, Еселя Бруштейна, Нахмана Донина, Мордуха (Мотеля) Завалкова, Еву Лисянскую, Нисона Мининберга, Ицку Миркина, Фроима Прицкера (Фраду Пружинину), Янкеля Соловейчика, Ефрема Фрейдина, Ицку (Исаака) Штейна, Вигдора Штейнбарга и Кейлю Эстринъ — на одинъ годъ въ избранныхъ ими мѣстахъ жительства.

IV) Подчинить гласному надзору полицiи: а) Ивана Колесника, Бориса Кранцфельда и Луку Терпило — на три года; Раису Баглѣй, урожденную Брауде ,

[347]

Гумберта-Александра Валенцкаго, Анатолiя Вержбицкаго, Дмитрiя Иваненко, Александра Iогансена, Севастьяна Каленскаго, Ивана Капрана, Романа Маевскаго, Эдуарда Илетата, Павла Рудина, Марiю Смидовичъ и Василiя Степанова — на два года; Александра Иванова, Осипа Iодиса, Григорiя Макаренко, Александра Охоцкаго и Александра Соболевcкаго — на одинъ годъ въ избранныхъ ими мѣстахъ жительства, но вне столицъ, столичныхъ губернiй, университетскихъ городовъ и тѣхъ фабричныхъ центровъ, где пребыванiе поименованныхъ обвиняемыхъ Министерствомъ Внутреняихъ Дѣлъ будет признано нежелательнымъ; б) Ревекку Цейтлинъ — на два года въ мѣсте жительства ея матери — мѣстечкѣ Рудне, Могилевской губернiи и в) Карла Зборовича, Елизавету Чарномскую — на два года, Николая Алексеева, Владимира Асмолова, Леонида Асмолова, Ольгу Бѣлоусову, урожденную Яцимирскую, Веру Водовозову, урожденную Шейдакову, Юлiуса Глуглевича, Жозефину Доманскую, Констанщю Доманскую, Марiю Доманскую, Устина Илюка, онъ же Иллюкъ, Ивана Корженевскаго, Владимира Соболева, Михаила Теличко, Станислава Трубнаго и Нарциза Якубовскаго — на одинъ годъ въ избранныхъ ими мѣстахъ жительства, съ воспрещешемъ Зборовичу въ теченiе срока надзора проживания въ столицахъ, столичныхъ губернiяхъ и тѣхъ мѣстностяхъ фабричнаго раiона, въ коихъ присутствiе его Мпнистерствомъ Внутреннихъ Дѣлъ будетъ признано вреднымъ.

V) Отдать студентовъ университета св. Владимира — Василiя Михайлова, Константина Василенко и Маркуса Берлинер-

[348]

блay подъ особый надзоръ ихъ учебнаго начальства: перваго — на два года, прочихъ — на одинъ годъ, съ замѣною этого наказанiя, въ случаѣ выхода или увольненiя названныхъ обвиняемыхъ изъ университета ранѣе окончанiя указанныхъ сроковъ, гласнымъ надзоромъ полицiи на все остающееся до истеченiя сихъ сроковъ время — Берлинерблау — въ чертѣ еврейской оседлости, Михайлова и Василенко — въ избранныхъ ими мѣстахъ жительства.

VI) Выдержать Ольгу Бржезицкую и Ольгу Мазараки подъ арестомъ при тюрьмѣ въ теченiе десяти дней каждую, и

VII) Принятiемъ означенныхъ мѣръ взысканiя относительно Раши (Рашели) Стражъ, Константина Солодухо, Вацлава Климовича, Бенцiона Кауфмана, Луки Терпило, Айзика Поляка, Бориса Кранцфельда и Хонона Лившица разрѣшить и другiя прiостановленныя о нихъ дознанiя, производившiяся при С.-Петербургскомъ, Московcкомъ, Кiевскомъ, Черниговскомъ губернскихъ, Донскомъ областномъ и Одесскомъ жандармскихъ управленiяхъ, а въ отношенiи Хаима Гельфанда оставить безъ дальнѣйшаго исполненiя воспоследовавшее о немъ 19 февраля 1897 года Высочайшее повеленiе.

О таковой Монаршей воле, мною одновременно съ симъ сообщенной: къ исполненiю — Министру Внутреннихъ Дѣлъ въ отношенiи высылки и подчиненiя обвиняемыхъ главному надзору полицiи и Министру Народнаго Просвѣщенiя на предметъ учрежденiя надъ Михайловымъ, Василенко и Берлинерблау особаго надзора ихъ учебнаго начальства, — и для свѣдѣнiя Прокурорамъ С.-Петербургской, Московской, Харьковской, Одесской и Виленской Судебныхъ Палатъ, поставляю Ваше Превосходительство въ извѣстность, вслѣдствiе рапорта 9 сентября 1899 года за

[349]

№ 900 и въ дополненiе къ ордерамъ отъ 19 мая и 2 iюня 1899 года за №№ 1326 и 1430, для зависящихъ съ Вашей стороны распоряженiй о заключенiи въ тюрьму Климовича, Блувштейна и Табачника, выдержанiи подъ арестомъ Бржезицкой и Мазараки и вмѣненiи подлежащимъ лицамъ въ наказанiе предварительнаго содержанiя подъ стражею.

Къ сему считаю нужнымъ присовокупить, что, но состоявшемуся съ Министерствомъ Внутреннихъ Дѣлъ соглашенiю, настоящее дознанiе прiостановлено: относительно Эстеръ Зильберманъ, Шаи Лапидуса и Евгенiи Этингеръ — впредь до ихъ явки или задержанiя; въ отношенiи Вейлы Вольфсонъ, нынѣ по мужу Гуревичъ, Моисея (Мовши-Хаима) Душкана, Марiи (Миндель) Зеликманъ, Абрама Мильштейна, Эстеръ-Рейзы Орловой, урожденной Левинъ, Мордуха-Лейбы Орлова и Ицки-Гершона Рудермана — для совмѣстнаго разсмотрѣнiя съ другими производящимися о нихъ дѣлами, и относительно Максимилiана-Шимона Высоцкаго, Шлемы Давидовича, Виктора Жеглинскаго, Луки Лисецкаго, Антона Савицкаго, Филиппа Тарары, Васюпя Ткаченко, Людвига Трубнаго, Залмана-Давида Фрейдина и Моисея Яголковскаго — до предварительнаго сношенiя съ Военнымъ Министерствомъ, и прекращено: въ отношенiи Залмана Берхина, Ицки Бѣлинькаго, Ицки-Янкеля Гельфанда, Полины (Песи) Гиберманъ, Всеволода Лопатина, Нины Лопатиной, Мордуха Люльева, Николая Муравьева, Георпя Паляницы, Абрама Слосмана, Марiи Тартаковской, Мечислава Турчука, Никиты Федорчука, Марiи Шуляковской и Моисея Энтина — по недостаточности уликъ и относительно Хаима Гехта — за смертью его.

[350]

Подлинное дознанiе, съ относящимися къ оному приложенiями, будетъ возвращено по минованiи въ немъ надобности.

Министръ Юстицiи Статсъ-Секретарь Муравъевъ.

За Завѣдывающаго Канцелярiей Максимовскiй.

Надписанному «Элiю-Хайкелу Пекерскаго» — вѣрить.

В ѣ р н о:

Секретарь при Прокурорѣ Кiевской Судебной Палаты

Слѣпушкинъ.

[351]

Три корреспонденции из России в «Форвертс».

О социал-демократическом движении в России периода 1-го съезда мы нашли в центральном органе немецкой социал-демократии «Форвертс’е» три корреспонденции из России, которые приводим ниже в русском переводе.

I

Из России, конец сентября (собcтв. корресп). Зачатки рабочей прессы в России.

К числу уже указанных в «Форвертс’е» рабочих газет, тайно распространяемых в России, прибавились в последнее время еще две, издающиеся в самой России и не литографированные или гектографированные, а напечатанные в типографии; это —«Рабочая Газета» на русском языке и «Рабочий Голос», (Arbeiterstimme) — на еврейском.

Первая газета имеет формат приблизительно немецкого «Gleichheit» (органа немецкой с.-д. женской организации), и напечатана в «типографии русских социал-демократов». Первый номер «Раб. Голоса» — органа «группы еврейских социал-демократов в России (место печатания этой газеты, равно как и русской, неизвестно) вышел в формате небольшой ежедневной газеты в 2 страницы.

Последнюю газету проектируется выпускать два раза в месяц. Как нам сообщают, за первым номером после короткого промежутка последовал двойной номер 2-3. Кроме весьма интересных сообщений о состоянии рабочего движения в различных местах России (так, напр., мы узнаем из «Раб. Газеты» неизвестный нам до сих пор факт, что в день 1-го мая с. г. 512 рабочих в железнодорожных мастерских Киева после обеда не явились на работу и устроили маевку за городом), газеты содержат, между прочим, и статьи программного характера. Обе газеты проводят тот взгляд, что

[352]

Члены rpyппы «РАБОЧЕГО ЗНАМЕНИ»

Моисей Лурье. Михаил Лурье. А. Гершанович.

экономическая борьба русских рабочих против предпринимателей, ведущая к постоянным конфликтам рабочих с различными органами русского правительства с естественной необходимостью, в постоянно увеличивающихся размерах, будет вызывать рост и укрепление их политического сознания, их тяготение к приобретению политических прав. Обе газеты считают своей задачей содействовать укреплению классового сознания рабочих и ускорению процесса развития их политического сознания.

Как далеко в некоторых местах подвинулось вперед развитие самосознания рабочих, можно судить по тому, в высшей степени отрадному, факту, что не только от рабочих исходит инициатива появления газеты «Раб. Голос», но что и сами рабочие, без какой бы то ни было помощи так называемой «интеллигенции», ее составили и отпечатали.

В невероятно тяжелых условиях могут выходить и распространяться эти газеты и как зачатки русской рабочей прессы —пусть, по необходимости, скромные зачатки — они заслуживают нашего живейшего признания.

Потребность в информации и разъяснении экономических и политических вопросов у передовых рабочих России так велика, что можно быть уверенным в готовности русских товарищей без колебаний принести все жертвы — как бы они велики ни были —для поддержания тайной рабочей прессы.

(№ 231, 3 октября 1897 г).

2-е приложение.

II.

Р о с с и я. Нам доставлен № 2 тайно печатаемой в России «Рабочей Газеты». В 32-х страницах этого номера содержатся, между прочим, интересные корреспонденции о борьбе ткачей во Владимирской губ. и в селе Наволоки Костромской губ., о стачках в Москве, в Екатеринославе и рабочем движении в Вильне. Сообщается о выходе рабочей газеты «Наше Дело» в одном из южных городов. В передовице «Рабочей Газеты» проводится мысль, что настало время для объединения рассеянных в разных местах России рабочих групп.

(16-го января 1898 г., № 13)

[353]

III.

С.-Петербург, 15 марта 1898 г.

Немецкой социал-демократии.

Товарищи! Мы приветствуем немецкую социал-демократию в знаменательный день великой борьбы против политического бесправия народа.

50 лет тому назад революционные борцы нанесли в Германии первый удар абсолютизму. Преклоняясь перед могилами павших борцов, немецкий пролетариат может сегодня с заслуженной гордостью сказать, что он был верным хранителем революционных заветов, ибо создал политическую партию, которая ведет его прямой дорогой к победе.

Отдавая должную дань памяти немецких борцов 1848 года, мы, русские рабочие, тем сильнее чувствуем их заслуги перед немецким пролетариатом, что наш абсолютизм находится в полном расцвете своих сил; не ослабляемый общественными учреждениями, он стоит поперек пути нашему пролетариату и возлагает на него труднейшие задачи. Положение русского пролетариата затрудняется тем, что он не может рассчитывать на содействие буржуазных элементов, ибо финансовые потребности страны принудили царизм ослабить оковы феодализма и без борьбы, без кровопролития дать буржуазии тот простор для промышленного развития, который он на западе должен был завоевать на баррикадах.

Но развитие промышленности гигантскими шагами идет вперед в России; вместе с промышленностью развивается русский пролетариат и растет его классовое сознание.

Борьба против абсолютизма станет вскоре для русского пролетариата ближайшей целью и условием его дальнейшего развития.

Вам известно, в каких тяжелых условиях ведут свою борьбу русские рабочие. Тысячи томятся в тюрьмах и в Сибири. Но никакие меры преследования не испугают русского пролетариата, который не оставит борьбы до тех пор, пока он не добьется своего освобождения от политического рабства.

[354]

Мы чествуем память борцов 1848 г., как наших учителей в борьбе за политическую свободу. Память об их геройской гибели в борьбе за свободу будет вечно жить в наших сердцах.

Союз борьбы за освобождение рабочего класса в Петербурге, Москве, Киеве и Екатеринославе и Всеобщий Еврейский Рабочий Союз России и Польши,

(«Форвертс», 18 марта 1898 г., № 65.)

Последняя корреспонденция заслуживает особого внимания. Весь номер газеты, где она помещена, посвящен пятидесятилетнему юбилею революции 1848 года в Германии; этому юбилею посвящено и письмо от русской социал-демократии. Дата и подпись письма вызывают некоторые недоразумения, которые не мог разрешить спрошенный нами участник 1-го съезда т. Эйдельман. Он об этом письме ничего не помнит, но ознакомившись с его содержанием, высказал полную уверенность в его аутентичности. Дата 15-е марта может быть только нового стиля, т.-е. 2-е марта старого, когда участники съезда находились в Минске.

Безусловно ошибочно указано место составления письма — Петербург. Если даже допустить, что письмо составлено петербургским делегатом 1-го съезда, то подпись письма могла быть получена только в Минске. Очевидным доказательством аутентичности письма является подпись — «союзы»... и т. д. В самом деле, 18-го марта нового стиля, т.-е. 5-го марта старого, узнать о действительных союзах, представленных на сильно законспирированном 1-м съезде, газета «Форвертс» могла от действительных его участников, и только от них одних.

Установить подлинность письма необходимо ввиду большой исторической важности его содержания. Покойный тов. Акимов и рабочедельцы утверждали, что Киевская «Рабочая Газета» тяготела к бернштейнианству и экономизму. Взгляд на особую природу царизма, с которым вполне мирно может ужиться русская буржуазия, и на исключительную роль, выпадающую ввиду этого на русский пролетариат, мог исходить от такого идейного течения в русской социал-демократии, которое не имеет ничего общего с экономизмом и бернштейнианством.

Это место из немецкого письма объясняет нам также, почему манифест, составленный П. Б. Струве, вызвал такое сильное недовольство со стороны передовых русских марксистов того времени, и был встречен почти равнодушно и кружками, и подпольной прессой. Приветствовался факт образования партии Р.С.Д.Р.П. на первом учредительном съезде, но игнорировался манифест, не выражавший действительных взглядов передовых борцов русской социал-демократии на задачи революционного рабочего движения в России.

Сообщил И. Антокольский.

[356]

Рабочее знамя № 1{32}

С. Петербург, 1898 г. Май

Рабочее знамя № 1.[145]

Органъ русской соцiалъ-демократической партiи.

Товарищи, раснространяйте «Рабочее Знамя»!

С.-Петербургъ. 15 мая.

Ровно 50 лѣтъ тому назадъ надъ мiромъ раздался могущественный, властный, однихъ воодушевившiй, другихъ испугавшiй призывъ

«Пролетарiи всѣхъ странъ соединяйтесь».

Какъ мало словъ и какъ много сказано. Прозорливость генiальной мысли и пылъ горячаго сердца, насущная потребность настоящаго и великая задача будущаго, планъ сраженiя и боевой кличъ — все соединилось въ этихъ немногихъ словахъ, И этотъ пламенный, страстный призывъ нашелъ готовую отзывчивую армiю. Она набирается не по царскому указу, но ряды ея все полнѣютъ; солдаты ея не одѣты въ блестящiе мундиры, часто не доѣдаютъ, и остаются безъ пристанища, — а ихъ начинаетъ страшиться весь мiръ. Это — все растущая численно, все развивающаяся духовно армiя наемныхъ невольниковъ, пролетарieвъ. Отдѣльные отряды этой великой армiи разбросаны по всему мipy, на разныхъ языкахъ написаны порабощающiе ихъ законы, въ разныхъ церквахъ во имя разныхъ боговъ ихъ призываютъ къ терпѣнию и покорности, но всѣхъ эксплуатируютъ по одному способу и это превращаетъ ихъ въ одну армiю, которой недостаетъ только объединенiя для того, чтобы побѣдить весь мiръ. Вотъ почему призывъ къ

[357]

объединенiю рабочихъ всѣхъ странъ навелъ трепетъ на тѣхъ, которые въ настоящее время владѣютъ мiромъ и его богатствами.

И они не напрасно испугались. Рабочie недаромъ прожили эти полвѣка. За это время они далеко подвинулись по пути объединенiя. Путь этотъ сложный, какъ сложна самая задача объединенiя пролетарiата. Это въ сущности двѣ вадачи; объединенiе для борьбы за улучшенiе жизненныхъ условiй рабочаго класса при капиталистическомъ строѣ и объединенiе для борьбы за уничтоженiе самаго капиталистическаго строя, самаго порядка, основаннаго на господствѣ денегъ и имущества надъ человѣкомъ. Первая борьба имѣетъ въ виду интересы ближайшiе, вторая — болѣе отдаленные. Интересы настоящаго — какъ сокращенiе рабочаго дня, увеличенiе жизненныхъ средствъ, вынужденiе фабричныхъ законовъ, завоеванiе политическихъ правъ (участiе въ законодательствѣ и у правленiи государствомъ) — всѣ эти задачи различны у рабочихъ разныхъ странъ и народовъ; задача будущаго — уничтоженiе вѣковой подчиненности рабочаго класса классами эксплуатирующими и установленiе господства производителей надъ производствомъ — эта задача общая у npoлeтapiaтa всего мipa. Отсюда — двойной характеръ объединительнаго движенiя рабочаго класса: объединенiе внутреннее для сведенiя первыхъ счетовъ съ своими ближайшими врагами, съ своими капиталистами, съ своимъ правительствомъ, и объединенiе международное, всеобщее — для уничтоженiя всемiрной власти капитала, уничтоженiя всего капиталистическаго строя сь его дѣленiемъ общества на классы имущiе и неимущiе властвующiе и подчиненные.

Задачи настоящаго — самыя острыя, самыя жгучiя и первоначально онѣ поглощаютъ все вниманiе рабочихъ. И на первыхъ порахъ возникновенiя рабочаго движенiя во всѣхъ развитыхъ странахъ съ особенной силою закипаетъ работа внутренняго объединенiя для разрѣшенiя этихъ насущныхъ задачъ. Устраиваются профессiональные и местные союзы и кассы для взаимной поддержки во время забастовокъ, между отдѣльными союзами устанавливается прочная матерiальная и духовная связь, объединяются матерiальныя средства, издаются общiя газеты, устраиваются общiя собранiя, объединяются для выбора своихъ депутатовъ въ народное законо-

[358]

дательное собранie, выставляются общiя требованiя и достигаются общими усипiями.

И шагъ за шагомъ растетъ внутренняя связь, матерiальное благосостоянiе и политическое могущество рабочаго класса. Въ настоящее время въ большинствѣ странъ Западной Европы задача внутренняго объединенiя почти закончена; рабочiй классъ повсюду объединенъ и имѣетъ свою прочную партiю, стоящую на страже его матерiальныхъ, правовыхъ и политическихъ интересовъ.

Но даже и вполнѣ объединенный рабочiй классъ отдѣльной страны не въ силахъ совсѣмъ сбросить съ себя цѣпи капитала. Капиталъ не имѣетъ отечества. Капиталисты всѣхъ странъ связаны между собою, если не духовными, то матерiальными узами. Они захватили въ свои сети производство всего мipa, раздѣлили его между отдельными странами и связали ихъ между собой обмѣномъ товаровъ. Какъ въ одномъ городѣ отдѣльный ремесленникъ не можетъ жить безъ продуктовъ другого ремесленника, такъ въ настоящее время одна страна не можетъ существовать безъ произведенiй другихъ странъ. Кромѣ производства имущiе классы захватили въ свои руки и власть, и хотя правительства отдѣльныхъ странъ грызутся между собой за преобладанiе, но они согласны въ стремленiи подавить рабочiй классъ и окажутъ другъ другу помощь въ случае серьезной опасности со стороны пролетаpiaтa. Поэтому рабочiй классъ не можетъ вырвать изъ сетей капитализма одну отдѣльную страну; онъ можетъ завоевать только весь мiръ.

Рабочie хорошо понимаютъ это и, укрѣпившись у себя дома, начинаютъ удѣлять все больше вниманiя делу международнаго объединенiя, объединенiя рабочаго класса всего мipa. Начинаются оживленныя сношенiя, устраиваются съѣзды, на которые стекаются представители рабочихъ со всѣхъ концовъ свѣта, делятся достигнутыми результатами, сообща вырабатываютъ способы взаимопомощи въ борьбѣ и намѣчаютъ уже планъ рѣшительнаго боя объединеннаго рабочаго класса со всѣмъ порядкомъ, основаннымъ на господствѣ человѣка надъ человѣкомъ. И теперь во всѣхъ странахъ оба движенiя — внутреннее и международное объединенiе — въ полномъ разгарѣ; они идутъ рядомъ, дополняя и усиливая одно другое. Всеобщее враги рабочаго класса съ тревогою ви-

[359]

дятъ, какъ настойчиво и упорно выполняется великiй завѣтъ — «Пролетарiи всѣхъ странъ соединяйтесь» — и какъ близится конецъ ихъ господству, ихъ пированiю за счетъ чужого труда.

Такъ происходило и происходить тамъ, гдѣ людей не тянуть въ участокъ за каждое слово, гдѣ рабочихъ не сажаютъ въ тюрьму за общее заявленiе о своемъ желанiи жить по-человечески, гдѣ они пользуются правомъ участвовать посредствомъ своихъ представителей въ управленiи страною, законодательствѣ. Что дѣлается въ это время у насъ? Между тѣмъ, какъ наши товарищи за границей сплачиваются для вынужденiя у своихъ противниковъ все больше уступокъ и для окончательнаго уничтоженiя всякой неволи, — что дѣлаемъ въ это время мы, русскiе рабочiе, по общему признанно болѣе другихъ обираемые.

У насъ долгое время всякое рабочее движенiе считали невозможнымъ, какъ движенiе тѣла безъ души.

И дѣйствительно, русскому рабочему классу для объединенiя какъ будто не доставало того, что составляетъ живую душу всякаго объединеннаго общественнаго класса, — какъ будто не было решительно никакой возможности для обмѣна мыслей, устнаго и печатнаго, никакой возможности сходиться, предъявлять общiя требованiя.

Могутъ ли объединяться люди, которымъ запрещено сходиться и потолковать о своихъ дѣлахъ? Могутъ-ли добиться чего-нибудь рабочiе безъ права дѣйствовать за одно? Можетъ ли идти рѣчь объ объединенiи тамъ, гдѣ на стражѣ всѣхъ этихъ эапретовъ стоить полицейское правительство съ самодержцемъ во главѣ? И наши эксплуататоры долгое время чувствовали себя подъ сѣнью царскаго правительства, какъ у Христа за пазухой.

Ихъ самихъ полицейскiе запреты не стѣсняли. Обсуждая громогласно всякiе грабительскiе проекты, устраивая подъ покровительствомъ министровъ съѣзды и стачки для повышенiя цѣнь товаровъ и усовершенствованiя способовъ обиранiя тружениковъ, — они были уверены, что для рабочихъ общiе требованiя и действiя невозможны. И ни въ какой другой странѣ не производилось такого беззастѣнчиваго грабительства, и нигдѣ не было такого длиннаго рабочаго дня, такой низкой заработной платы, такого издевательства надъ

[360]

личностью рабочаго. И казалось этому пиршеству капитала не будетъ конца.

Такъ казалось, но не такъ вышло на дѣлѣ. Боясь пуще огня объединенiя рабочихъ ради интересовъ самихъ рабочихъ, фабриканты все болѣе объединяли ихъ ради своихъ собственныхъ эксплуататорскихъ цѣлей — на фабрикѣ, которую для увеличенiя барышей все расширяли, собирая в ней все большiя массы обездоленныхъ труженниковъ. И это объединенiе ради грабежа послужило основанiемъ объединенiю для борьбы. Рабочie объединялись потому, что ихъ одинаково угнетали и эксплуатировали, потому что они воочiю видѣли свое рабское равенство передъ капиталомъ. И скоро обнаружилось, что въ оковахъ капиталистическаго и правительственнаго гнета находится не мертвый, а живой организмъ, способный чувствовать, думать и дѣйствовать.

Въ разныхъ мѣстахъ начинаются столкновенiя между рабочими и фабрикантами. Рабочiе сходятся, толкуютъ объ общихъ дѣлахъ, не справляясь въ участкѣ, дозволенъ ли такой разговоръ; они читаютъ книги, не справляясь есть ли на нихъ надпись: «Дозволено цензурою» и, самое главное — они устраиваютъ правильныя забастовки, предъявляя всѣ, какъ одинъ человѣкъ, одинаковыя требованiя. Фабриканты и правительство были ошеломлены такъ, какъ если бы передъ ними задвигались тюки товаровъ или заговорили машины. Они были изумлены еще болѣе, когда во всеоружiи полицейскихъ законовъ, явной и тайной поливди, бѣлаго и чернаго духовенства, пешей и конной армiи они время отъ времени вынуждены были отступать передъ стойкостью и единодущiемъ рабочихъ и дѣлать имъ существенныя облегченiя. Наконецъ, они перестаютъ удивляться и поневолѣ примиряются съ тѣмъ, что у насъ есть рабочее движенiе. Они, конечно, удваиваютъ свою бдительность и преслѣдованiя, но рабочiе находятъ достаточно силъ и мужества бороться съ союзомъ капиталистовъ и правительства.

И мы уже видели плоды нашихъ усилiй, получили награды за жертвы. Чего рабочiе никогда не добивались мольбами, прошенiями, смиренiемъ и молитвами, того они сразу достигаютъ единодушными требованiями. Сокращенiе рабочаго дня, повышенiе заработной платы, более человеческое обращенiе — все это во многихъ мѣстахъ уже взято

[361]

рабочими съ бою. Но мы получили и нечто такое, что дороже всѣхъ благъ, чего не измѣрить копѣйками и минутами,— мы получили оружie— тотъ духъ дружбы и братства, духъ единенiя, который дается только въ битвѣ, гдѣ человѣкъ видитъ глазами, чувствуетъ всѣмъ своимъ существомъ, кто его врагъ и кто другъ, кто направляетъ оружie противъ него, и кто за него. Наши враги достаточно могущественны, чтобы временами мпогихъ из насъ лишить хлѣба; они пользуются всякимъ затруднительнымъ положенiемъ голодныхъ, чтобы надбавить еще полчасика работы или отжилить частичку заработка, но они не въ силахъ отнять у насъ нашей двойной связи братьевъ и воиновъ, нашего пониманiя своихъ и — что, не менѣе важно, — ихъ грабительскихъ интересовъ.

Это наше сознательное единенiе можетъ только расти. И. оно растетъ съ каждымъ днемъ. Мы видѣли, какъ это объединенiе для общихъ требоваванiй, начинаясь съ отдѣльныхъ фабрикъ, постепенно охватывало всѣ рѣшительно фабрики цѣлой отрасли промышленности, какъ это было въ Московскомъ фабричномъ районѣ, въ Петербурге, Иваново-Вознесенске и многихъ мѣстахъ Россiи и почти во всѣхъ промышленныхъ районахъ Царства Польскаго, находящагося подъ владычествомъ того же царскаго правительства. Мы видѣли, какъ рабочiе совершенно различныхъ производствъ оказываютъ другъ другу матерiальную и нравственную поддержку во время забастовокъ, мы видѣли, какъ стойкая борьба петербургскихъ ткачей зяставила правительство издать законъ объ ограничении рабочаго дня, законъ, который, независимо отъ того, даетъ ли онъ что-нибудь дѣйствительно рабочимъ или нѣтъ, является со стороны правительства открытымъ признанiемъ силы и могущества объединенныхъ рабочихъ. Все это мы видѣли, но мы должны увидѣть нѣчто гораздо большее. Мы еще въ началѣ того пути, который почти пройденъ нашими заграничными товарищами. Мы должны достигнуть полнаго внутренняго объединенiя, мы должны объединить и вести по общему плану ту борьбу, которую мы теперь ведемъ разрозненными мѣстными силами. Правительство, которому не удалось потушить самую борьбу, окажется безсильнымъ помешать и ея объединенiю.

Это дѣло въ нашихъ рукахъ.

[362]

Когда у отдѣльной группы рабочихъ назрѣваетъ потребность въ достиженiи общихъ цѣлей соединенными усилiями, то у нея всегда объявляется достаточно честныхъ и преданныхъ товарищей, берущихъ въ свои руки общее дѣло и заслуживающихъ общаго довѣрiя.

Такъ уже образовалось много отдѣльныхъ тайныхъ боевыхъ союзовъ, руководящихъ борьбою мѣстныхъ рабочихъ съ ихъ непосредственными врагами.

Естественное стремленie сдѣлать свою борьбу наиболѣе цѣлесообразною, наиболѣе плодотворною должно слить эти союзы въ одну дружную рабочую партiю, дѣйствующую по общему плану. Но только отъ сознанiя всех рабочихъ зависитъ сообщить этой партiи прочность и могущество. Рабочая армiя отличается отъ всякой другой тѣмъ, что она воюетъ для себя, а не для своихъ руководителей. Поэтому, если достоинствомъ всякой армiи является возможно большее послушанiе и возможно меньшее пониманiе, то рабочая армiя, наоборотъ, тѣмъ сильнѣе, чѣмъ сама больше понимаетъ цѣли и средства борьбы, чѣмъ больше сама диктуетъ руководителямъ движенiя свои задачи.

Признаемъ нашу потребность въ достшкенiи дружными усилiями общихъ цѣлей для всѣхъ рабочихъ, и мы упрочимъ существованiе объединенной рабочей партiи, стоящей на стражѣ всеобщихъ интересовъ. У насъ слишкомъ много такихъ общихъ задачъ, разрѣшимыхъ только общими усилiями рабочихъ всей Россiи.

Только соединенными усилiями добьемся мы короткого рабочего дня и сколько-нибудь порядочной заработной платы и тѣмъ положимъ основанiе освобожденiю нашей личности отъ капиталистического ига.

Только соединенными силами всего рабочего класса всей Россiи намъ удастся порвать оковы полицейскихъ законов, заставляющихъ насъ сходиться тайкомъ, говорить втихомолку о томъ, что всего дороже, всего ближе нашему сердцу. Только соединенными усилiями мы добьемся права участвовать въ законодательствѣ, теперь находящемся цѣликомъ в рукахъ нашихъ враговъ.

Только объединившись въ одну дружину, мы съумѣемъ присоединиться къ мiровой рабочей армiи, какъ сильный испытанный въ борьбѣ гарнизонъ, чтобы участвовать въ по-

[363]

слѣднемъ рѣшителыюмъ всемiрномъ сраженiи, которое пролетали всѣх странъ дадутъ своимъ вѣковымъ врагамъ, чтобы навѣки освободиться отъ всякой неволи.

Итакъ, товарищи, наша насущная задача — объединенiе. Противъ правила, рекомендуемаго нашими врагами — «всякъ «а себя» — мы выставляемъ правило: «всѣ за всѣхъ».

Объединимся же для борьбы съ нашими эксплуататорами.

Объединимся для борьбы с правительствомъ.

Объединимся для союза съ нашими иноплеменными товарищами.

И мы убеждены, что выражаемъ жгучую потребность всѣхъ нашихъ товарищей и что не въ пустынѣ прозвучитъ нашъ голосъ, когда, подражая великимъ учителямъ нашимъ, мы воскликнемъ:

«Пролетарiи всей Pocciи — объединяйтесь».

Программа «Рабочаго Знамени»[146].

Общественная жизнь нашей страны, по сравненiю съ Западной Европой, характеризуется, главнымъ образомъ, полнымъ политическимъ безправieмъ всего русскаго народа. Вся власть, какъ законодательная, такъ и исполнительная, сосредоточена въ рукахъ самодержца-царя, который управляетъ посредствомъ имъ же назначаемыхъ чиновниковъ и совѣтниковъ. Народу же предоставляется только нести тяжелое бремя личныхъ и матерiальныхъ повинностей безъ малѣйшаго участiя въ управленiи и законодательствѣ страны.

Такой порядокъ вещей, являясь историческимъ наслѣдieмъ печальнаго прошлаго нашей страны, поддерживается въ настоящее время, съ одной стороны, преданностью небольшой группы дворянъ, чиновниковъ, капиталистовъ и кулаковъ, а съ другой стороны и главнымъ образом, — забитостью

[364]

и отсутствieмъ сознательнаго отношенiя къ своимъ интересамъ громаднаго большинства русскаго народа.

Самодержавie хорошо понимаетъ, чѣмъ держится его власть и поэтому, покровительствуя на счетъ народнаго кармана любезнымъ его сердцу дворянамъ и капиталистамъ, оно въ то же время является заклятымъ врагомъ всего того, что можетъ пробудить народныя массы къ сознательной и активной жизни.

Отсюда те неимовѣрныя гоненiя, которымъ подвергаются школы, печать, публичное слово и всякое проявленie коллективной защиты народомъ своихъ интересовъ. Самодержавie, очевидно, полагаетъ, что оно само достаточно заботится о благе народа, и считаетъ совершенно излишнимъ, чтобы народъ самостоятельно выступилъ на защиту своихъ интересовъ.

И дѣйствительно, самодержавie выступаетъ защитникомъ, и защитникомъ очень усерднымъ, но не интересовъ народа, а интересовъ и притязанiй его эксплуататоровъ — дворянъ и капиталистовъ.

Вынужденное силой обстоятельствъ въ 1861 году освободить крестьянъ отъ крепостной зависимости, оно за все последующее время всеми силами старается загладить нанесенную дворянамъ обиду.

На первомъ планѣ тутъ стоитъ нѣжная заботливость самодержавiя по отношенiю къ карману дворянъ. Учреждаются особые банки, изъ которыхъ дворяне получаютъ на самыхъ льготныхъ условiяхъ ссуды, которыя въ большинствѣ случаевъ не возвращаются и превращаются, такимъ образомъ, въ обыкновенныя подачки. Но еще большее зяаченie имѣетъ, для кармана дворянъ обыкновенная разверстка податного обложенiя земельной собственности. Дворяне, владѣя почти одинаковымъ количествомъ земли съ крестьянами (дворянамъ принадлежитъ сто миллiоновъ десятинъ, а крестьянамъ — сто пять миллiоновъ десятинъ), платятъ 13 миллiоновъ рублей, въ то время, какъ крестьяне платятъ 195 миллiоновъ рублей.

Непомѣрное обложенiе въ конецъ разоряетъ крестьянское хозяйство и создаетъ громаднѣйшiй деревенскiй пролетарiатъ, который вынужденъ искать заработокъ на сторонѣ. Крестьянинъ бѣжитъ изъ деревни въ городъ, на фабрики и заводы,

[365]

но тамъ только незначительная часть пролетарiата находить ceбѣ работу. Громаднейшая же часть безземельныхъ и безлошадныхъ крестьянъ превращается въ сельскихъ батраковъ, своею численностью далеко превышающихъ то количество рабочихъ, въ которыхъ нуждаются помѣщики. При такихъ условiяхъ степень эксплуатацiи и угнетенiя сельско-хозяйственныхъ рабочихъ достигаетъ крайнихъ предѣловъ и, казалось бы, помѣщики должны быть довольны.

Но, оказывается, имъ недостаточно одной власти денегъ, — они съ тоскою вспоминаютъ добрыя старыя времена, времена власти помѣщика, и правительство спѣшитъ ихъ убѣдить, что эти времена не совсѣмъ миновали. Оно издаетъ законы о наймѣ сельско-хозяйственныхъ рабочихъ, которые даютъ помѣщику власть, мало уступающую его власти при крѣпостномъ праве.

Не позабыты и тѣ дворяне, которые волею судебъ лишились своихъ помѣстiй. Въ лицѣ земскихъ начальниковъ они получили возможность не только получать приличное содержанiе, но и «отечески» заботиться о матерiальномъ благополучiи и добрыхъ нравахъ крестьянскаго населения.

Капиталисты не меньше дворянъ пользуются заботливостью самодержавiя. Подъ видомъ покровительства отечественной промышленности оно облагаетъ очень высокими пошлинами продукты, ввозимые изъ-за границы, и тѣмъ заставляете населенiе страны переплачивать десятки миллiоновъ отечественнымъ капиталистамъ. Должно быть, въ виду того же покровительства, оно становится постоянно на сторону капиталистовъ при столкновенiи ихъ интересовъ съ интересами рабочихъ.

При всякомъ, мало-мальски активномъ, выступленiи рабочаго класса въ защиту своихъ интересовъ, оно не отступаетъ ни передъ какимъ насилieмъ, не стесняясь прибегать и къ ружейнымъ выстрѣламъ, чтобы смирить непокорныхъ и водворить тишину и cnoкойствiе.

Тишина и споеойствie — это идеалъ самодержавiя.

Все должны безмолвно исполнять предписанiя начальства. Крестьяне должны безропотно вносить непосильныя подати, а если ихъ нѣтъ, то такъ же безропотно ложиться подъ розги. Рабочiе должны, не мудрствуя лукаво, давать себя эксплуатировать и тогда въ награду... самодержавie дастъ имъ спокойно погрязнуть въ нищетѣ и невѣжествѣ.

[366]

Но, несмотря на всѣ усилiя, спокойствiе не дается самодержавiю. Деспотически подавляя всякую честную прогрессивную мысль, всякую безкорыстную дѣятельность, всякое движенiе, направленное къ дѣйствительной защите слабыхъ противъ сильныхъ, оно неизбѣжно толкает активную интеллигенцiю на борьбу на жизнь и смерть съ существующимъ строемъ.

Намъ всѣмъ памятна геройская борьба этой интеллигенцiи, организованной въ партiю «Народная Воля» въ концѣ 70-хъ и началѣ 80-хъ годовъ; борьба, которая настолько пошатнула самодержавie, что, казалось вотъ-вотъ оно рухнетъ. Но оно не рухнуло. Лишенная поддержки народныхъ массъ, «Народная Воля» исчерпала въ этой борьбѣ свои силы и оказалась побѣжденной. Наступило долгое затишье. Можно было подумать, что борьба съ самодержавiемъ закончилась, что его владычеству нѣтъ предѣла. Но сѣмя, брошенное партiей «Народная Воля», не совсѣмъ заглохло; оно только ждало подходящей почвы, чтобы вновь возродиться, хотя и въ новомъ видѣ.

За последте 10-15 лѣтъ многое измѣнилось въ экономическомъ положенiи нашей страны. Haряду съ разоренiемъ крестьянства и упадка мелкого ремесленного производства, очень сильно развилось крупное капиталистическое производство, и создался довольно значительный контингентъ фабричныхъ рабочихъ.

Условiя жизни фабричнаго рабочаго, наглядность зависимости его благосостоянiя отъ степени эксплуатацiи его фа-брикантомъ создаютъ благопрiятную почву для болѣе сознательного отношенiя рабочаго класса къ своимъ интересамъ. Этотъ ростъ сознанiя и не замедлилъ проявиться, и вотъ мы видимъ, что вмѣстѣ съ развитiемъ крупнаго капиталистическаго производства, все болѣе учащается активное выступленie фабричнаго рабочаго въ защиту своихъ интересовъ. Борьба пока идетъ между рабочими и капиталистами. Но самодержавie, лишающее рабочихъ легальныхъ средствъ борьбы (запрещая устраивать стачки, организовывать профессiональные союзы и т. п.) и своимъ постояннымъ вмѣшательствомъ, мѣшающее побѣдѣ рабочихъ, само создаетъ благопрiятныя условiя для дѣятельности революцiонной соцiалистической партiи.

Дѣятельность русской соцiалистической партiи, какъ и дѣятельность соцiалистическихъ партiй Западной Европы,

[367]

имѣетъ въ виду, какъ конечную цѣль, замену сушествующаго капиталистическаго строя коммунистическими Какъ мы уже указали выше, эта цѣль можетъ быть достигнута только тогда, когда политическая власть окончательно перейдетъ въ руки организованного и сознающаго свои классовые интересы пролетарiиата.

Обращаясь теперь къ практической дѣятельности соцiалистическихъ партiй Западной Европы, мы видимъ, что вся она подготовляетъ наступленiе этого момента. Она выражается въ распространенiи идей соцiализма и критики существующаго строя, путемъ печати и устной пропаганды въ многолюдныхъ собранiяхъ и организацiи пролетарiата въ политическую партiю, принимающую участiе въ управленiи и законодательствѣ страны.

Вся эта дѣятельность совершается легально, на основанiи добытыхъ народомъ кровавой борьбой политическихъ правъ, что допускаетъ самое широкое развитiе ея, и вопросъ объ окончательной побѣдѣ рабочаго класса является тамъ лишь вопросомъ времени.

У насъ при сушествованш самодержавiя, всѣ способы легальной дѣятельности оказываются для соцiалистической партiи невозможными; невозможно и легальное существованiе самой партiи. Также должно признать невозможнымъ при такихъ условiяхъ широкую организацiю рабочаго класса.

Поэтому для русской соцiалистической партiи ближайшей задачей является достиженiе, путемъ неустанной борьбы съ самодержавieмъ, политическихъ правь, т.-е.:

1) Права народа участвовать въ управленiи и законодательствѣ страны;

2) свободы совѣсти и религiй;

3) свободы слова и печати;

4) свободы сходокъ и собранiй и

5) свободы союзовъ и ассоцiацiй.

Русская соцiалистическая партiя сумѣетъ этого достигнуть если ей удастся, привлекая на свою сторону всю растущую рабочую массу, которая уже и теперь вступила въ борьбу со своими притѣснителями, стать во главе этой борьбы, т.-е. сумѣть стать рабочей парией.

Слева направо: Р. Фридман, Раиса Страж и С. Гельман{33}.

Работники I типографии «Рабочего Знамени».

Только партiя, стоящая во главѣ рабочаго движенiя, найдетъ въ себѣ достаточно силъ и средствъ, чтобы побороть «амодержавie; только она сумѣетъ сбросить это позорное иго съ плечъ русского народа.

Для рабочаго же класса эта борьба, помимо своего непосредственнаго результата — сверженiя самодержавiя, будетъ имѣть громадное воспитательное значенiе, революцiонизируя и прiучая къ совместной борьбѣ рабочiя массы, и тѣмъ облегчить ему въ будущемъ окончательную побѣду надъ капиталистическимъ строемъ.

Принимая все это во вниманie, мы можемъ сказать, что задачей русской рабочей партiи является — выяснить рабочимъ ихъ положенiе и зависимость этого положенiя отъ существующаго политического и экономического строя и создать прочную партiйную организацiю, которая могла бы превратить разрозненную борьбу рабочихъ въ разныхъ мѣстахъ и по разнымъ поводамъ въ общую борьбу противъ общаго врага.

___________

Переходя къ практическому выполнлненiю программы русской рабочей партiи мы должны еще разъ указать на нелегальный характеръ ея существованiя. Это обстоятельство, помимо того, что сгѣсняетъ и ограничиваетъ ея деятельность, ставить ее, какъ партiю, въ совершенно исключительныя условiя. Ей приходится дѣйствовать и въ то же самое время бороться за свою цельность.

Забота о безопасности партiи должна поэтому занять одинаковое место на-ряду съ ея непосредственными задачами и должна выразиться не только въ конспирацiи, которая будучи строго проведена, несомнѣнно дастъ извѣстныя гарантiи безопасности, но и отразится на самой дѣятельности партiи, влiяя на ея методы и прieмы. Эти методы и npieмы мѣняются въ зависимости отъ условiй места и времени, а также и той среды, въ которой приходится дѣйствовать партiи. Тѣмъ не менѣе мы считаемъ возможнымъ выставить, какъ общее правило, что широкая массовая дѣятельность, въ видахъ ея большей безопасности, а следовательно, и большей прочности достигаемыхъ ею результатовъ, должна вестись исключительно при помощи печатнаго слова.

[369]

Но совершенно исключая личное общенiе съ рабочей средой въ цѣляхъ воздѣйствiя на массы, мы считаемъ необходимымъ такое общенiе для выработки отдѣльныхъ личностей, которыя могутъ со временемъ стать членами партiи.

Изъ общей массы рабочихъ, которые отстаиваютъ только свои интересы, выдвигаются отдѣльныя личности, которыя (вопреки ихъ личнымъ интересамъ) борются во имя идеала и которыя готовы жертвовать собою для революцiоннаго дѣла ничуть не въ меньшей степени, чѣмъ борцы изъ культурной среды. Эти личности, войдя въ составъ партiи, внесутъ въ нее оживляющiй практическiй элементъ и наилучшимъ образомъ помогутъ установить прочную связь между дѣятельностью рабочей партiи и рабочими движенieмъ. Поэтому привлеченiе такихъ личностей въ свою среду, а также содѣйствie ихъ дальнѣйшему развитiю являются одной изъ основныхъ задачъ практической дѣятельности русской рабочей партiи.

Для выполненiя этой задачи и необходимо то личное общенiе съ рабочей средой, о которой мы говорили выше. Но и въ этомъ случаѣ нельзя обойтись безъ нелегальной литературы, которая должна дать рабочимъ-революцiонерамъ возможность критически усвоить основныя положенiя программы рабочей партiи, а также дать имъ тѣ знанiя, которыя необходимы для дальнѣйшей пропаганды среди своихъ товарищей, которые не могутъ быть почерпнуты изъ легальной печати.

Совсемъ другiя цели преслѣдуетъ, а слѣдовательно, и другой характеръ должна имѣть, литература, предназначаемая для широкихъ массъ.

Тамъ партiя имѣла дело съ людьми убѣжденiя, а здѣсь — съ людьми, которые отстаиваютъ свои интересы и при томъ интересы, въ большинствѣ случаевъ недостаточно сознанные и невѣрно понятые. Поэтому партiя должна въ цѣломъ рядѣ популярныхъ брошюръ по экономическимъ и политическимъ вопросамъ выяснить рабочими ихъ положенie и показать, что въ ихъ интересахъ какъ матерiальныхъ, такъ и духовныхъ, бороться не только съ своими непосредственными эксплуататорами-капиталистами, но и съ менее непосредственнымъ врагомъ — самодержавiемъ.

Партiя, внося такими образомъ лучъ света въ темное царство безсознательнаго отношенiя къ своимъ

[370]

интересамъ рабочаго класса и побуждая его къ борьбѣ въ защиту своихъ интересовъ, должна при этомъ доказать, что она одна является его естественной руководительницей въ этой борьбѣ. Доказать не только словомъ, но и дѣломь, принимая опредѣленное участiе въ каждомъ выступленiи рабочихъ в защиту своихъ интересовъ. Роль партiи въ подобныхъ случаяхъ заключается въ точной формулировкѣ требованiй рабочихъ, въ подъеме ихъ энергiи и чувства солидарности, также въ практическихъ указанiяхъ относительно веденiя борьбы.

Эти указанiя не должны носить характера шаблона, а должны быть съ особой осторожностью даны на основанiи тщательнаго изученiя мѣстныхъ условий вообще и конкретныхъ условий данного столкновенiя въ частности. Всякое неудачное указанiе, которое повлечетъ за собою неуспѣхъ борьбы, сильно скомпрометируетъ партiю въ глазахъ рабочихъ и и можетъ уничтожить результаты цѣлыхъ годовъ ея дѣятельности.

Не должно упускать также изъ виду необходимости указать при всякомъ обращенiи къ рабочимъ одной или нѣсколькихъ фабрикъ, по поводу каждаго конкретного скучая столкновенiя рабочихъ съ фабрикантами, на неразрывную связь даннаго частнаго случая, съ общимъ положенiемъ всего рабочаго класса при существующемъ политическомъ и экономическомъ строѣ. Въ противномъ случаѣ, несмотря на солидарность, которую до извѣстной степени сама фабрика вносить въ рабочую среду, можетъ получиться своеобразный замкнутый, фабричный «мiръ» съ своими «мiрскими» интересами, за которымъ — все чужое, не имѣющее къ нему никакого отношенiя.

Этой замкнутости должно противодѣйствовать и практически, постоянно знакомя рабочихъ при помощи органа партi cъ текущей дѣятельностью правительства (разъясняя дѣйствительное значенiе его меропрiятiй), съ положенiемъ крестьянъ и рабочихъ и борьбой рабочаго класса во всей Росciи, а также съ рабочимъ движенiемъ и дѣятельностью рабочихъ партiй за границей и въ Польшѣ.

При этомъ знакомство съ рабочимъ движенiемъ въ Польшѣ является особенно важнымъ. Польша, присоединенная къ Россiи, стонетъ подъ игомъ русскаго самодержавiя еще въ большей степени, чѣмъ коренная Русь. И какъ всегда —

[371]

этотъ гнетъ отражается больше всего на положенiи рабочаго класса. Польскiй рабочiй страдаетъ вдвойнѣ — и какъ рабочiй и какъ полякъ. Быть-можетъ, благодаря именно этому двойному гнету, польскiй рабочiй и вступилъ раньше другихъ въ борьбу со своими притѣснителями-капиталистами и самодержавieмъ, являясь такимъ, образомъ, естественнымъ и вѣрнымъ союзникомъ русскаго рабочаго. И если для русскаго рабочаго важно знать своихъ враговъ, то еще болѣе важно знать своихъ союзниковъ.

Это тѣмъ болѣе важно, что русское правительство и имущiе классы очень усердно поддерживаютъ въ народѣ выгодное для себя мнѣнiе, мнѣнiе, которое соответствуетъ извѣстному уровню пониманiя, или, вернее, непониманiя народомъ своихъ интересовъ, что притѣснителями народа являются не они — правительство и имущiе классы, а входящiе въ составъ русскаго населенiя — иновѣрцы и инородцы: евреи, поляки, нѣмцы и т. д. и что, несмотря на то, что иновѣрцы и инородцы терпятъ всевозможныя притѣсненiя на основанiи закона и помимо закона.

Классическимъ козлищемъ отпущенiя для русскаго правительства являются евреи. Ограничивая до крайнихъ предѣловъ евреевъ въ ихъ правахъ, правительство въ союзѣ съ буржуазно-дворянскою печатью сѣетъ среди христiанского населенiя ненависть къ этому несчастному народу, выставляя его виновникомъ чуть ли не всѣхъ бедствiй русскаго народа.

И тутъ, какъ и по отношенiю къ полякамъ, главная тяжесть падаетъ не на малочисленную еврейскую буржуазiю, а на еврейскихъ рабочихъ.

Русская рабочая партiя, ставя своей цѣлью содѣйствовать всѣми возможными средствами болѣе сознательному отношенiю рабочихъ къ своимъ интересамъ, должна разсѣять и этотъ туманъ, выдвигая постоянно учасстiе евреевъ, въ общей борьбѣ рабочаго класса.

Отношенiе къ польскому рабочему движенiю отчасти опредѣляетъ и то отношенiе, которое должна будетъ занять нарождающаяся русская рабочая партiя къ польской рабочей парniи (Польская Соцiалистическая Партiя), которая руководить этимъ движенiемъ. Эго пока единственная въ предѣлахъ Pocciи рабочая партiя, которая по своей умѣлой орга-

[372]

низацiи и послѣдовательному энергичному проведенiю своей программы можетъ служить для насъ поучительнымъ примѣромъ.

______

Считаемъ нужнымъ оговориться, что, говоря о дѣятельности среди рабочихъ, мы имѣли въ виду, главнымъ образомъ, фабричныхъ и отчасти ремесленныхъ рабочихъ. Говорить же о деятельности партiи среди крестьянъ, мы считаемъ теперь преждевременнымъ, потому что мы не видимъ въ настоящее время тѣхъ силъ, которыя могли бы взяться за это дѣло.

Но мы увѣрены, что съ ростомъ партiйныхъ силъ и въ особенности съ привлеченiемъ въ партiю значительнаго контингента революцiонеровъ рабочихъ, окажется возможной и дѣятельность среди крестьянъ. Тогда же возможно будетъ рѣшить, что и какъ нужно дѣлать.

______

Мы все время говорили о русской рабочей партiи. До сихъ поръ, несмотря на наличность элементовъ, необходимыхъ для существованiя партiи, такая партiя еще не организована.

Весьма возможно, что нѣкоторыя изъ дѣйствующихъ соцiалистическихъ группъ, будучи связаны между собою общностью нѣкоторыхъ теоретическихъ взглядовъ, считаютъ себя достаточно организованными и идею объ организацiи партiи осуществленной.

Мы такъ не думаемъ.

Мы, наоборотъ, глубоко убѣждены, что дѣятельность партiи въ рабочей средѣ только тогда можетъ достигнуть прочныхъ результатовъ, если она не будетъ носить характеръ случайная выступленiя случайно сошедшихся личностей, а будетъ вестись непрерывно людьми, вполнѣ согласованными между собою относительно всѣхъ сторонъ практической деятельности. Полное единенiе на почвѣ практической программы въ связи съ безусловно нравственной высотой входящихъ въ составъ партiйной организацiи личностей, даютъ вполнѣ достаточную гарантiю, что русская рабочая партiя сумѣетъ выполнить свою трудную задачу.

[373]

Что же касается чисто теоретическаго характера, то мы полагаемъ, что партiя, безъ всякаго для себя ущерба, можетъ въ этомъ отношенiи предоставить каждому право «смѣть свое сужденiе имѣть». Только при книжномъ отношенiи къ революционной дѣятельности можно усмотрѣть серьезное препятствie къ совмѣстной партiйной работѣ въ различномъ отношенiи къ вопросамъ о научныхъ основахъ нравственности, матерiалистическомъ пониманiи исторiи, свободѣ воли и т. д.

Пусть каждый революцiонный дѣятель стремится къ возможно болѣе широкому развитiю своего ума и своихъ талантовъ, это только послужить къ вящшему успѣху нашего общаго дѣла; но пусть памятуетъ, что только практическая дѣятельность и живое общенiе съ людьми на почвѣ этой дѣятельности создастъ ту прочную партiйную организацiю, которая поведетъ за собой рабочiя массы къ побѣдѣ.

[374]

Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни.{34}

По поводу книги В. Е. Постникова — «Южно-русское крестьянское хозяйство».

I.

Вышедшая в третьем году книга В. Е. Постникова «Южнорусское крестьянское хозяйство» (Москва, 1891 г., стр, XXXII—391) представляет из себя чрезвычайно подробное и обстоятельное описание крестьянского хозяйства в губерниях Таврической, Херсонской и Екатеринославской, преимущественно же в материковых (северных) уездах Таврической губернии. Описание это основано во-первых и, главным образом, — на земско-статистических исследованиях трех указанных губерний; во-вторых, на личных наблюдениях автора, произведенных им отчасти по долгу службы[147], отчасти с специальной целью изучения крестьянского хозяйства в 1887—1890 г.г.

Попытка свести земско-статистические исследования по целому району в одно целое и изложить результаты их в систематической форме сама по себе представляет громадный интерес, так как земская статистика дает громадный и детальнейший материал об экономическом положении крестьянства, но дает в такой форме, что для публики эти исследования пропадают почти бесследно. Земско-статистические сборники представляют из себя целые томы таблиц (обыкновенно каждому уезду посвящен отдельный том), одна сводка которых в достаточно крупные и ясные рубрики требует специальных занятий. Необходимость сводки данных земской статистикии

[375]

обработки их чувствуется уже давно. В последнее время с этой целью предпринято издание «Итогов земской статистики». План этого издания таков: берется известный частный вопрос, характеризующий крестьянское хозяйство, и особое исследование посвящается сводке всех данных по этому вопросу, имеющихся в земской статистике; соединяются вместе данные, относящиеся и к черноземному югу России и к нечерноземному северу, к губерниям исключительно землевладельческим и к губерниям промысловым. По этому плану составлены два вышедшие тома «Итогов»; первый посвящен «крестьянской общине» (В. В.), второй — крестьянским вненадельным арендам (Н. Карышев). Позволительно усомниться в правильности такого приема сводки: приходится, во-первых, сводить вместе данные, относящиеся к различным хозяйственным районам с различными экономическими условиями (при этом отдельная характеристика каждого района представляет громадные трудности, вследствие неоконченности земских исследований и пропусков многих уездов: трудности эти окакались{35} уже во 2-м томе «Итогов»; попытка Карышева распределить имеющиеся в земской статистике данные к различным определенным районам — не удалась); во-вторых, описывать отдельно известную сторону крестьянского хозяйства, не касаясь других сторон — совершенно невозможно; отрывать известный вопрос приходится искусственно, и цельность представления теряется. Крестьянские вненадельные аренды отрываются от аренды надельных земель, от общих данных об экономической группировке крестьян, о величине посевной площади; они рассматриваются только, как часть крестьянского хозяйства, тогда как они представляют собой часто особый способ ведения частновладельческого хозяйства. Поэтому свод данных земской статистики по известному району с однородными хозяйственными условиями был бы, мне кажется, предпочтительнее.

Излагая мимоходом свои мысли о более правильном приеме сводки земско-статистических исследований, — мысли, на которые наводит сравнение «Итогов» с книгой Постникова, я должен, однако, оговориться, что Постников, собственно, не задавался целями сводки: он отодвигает на задний план цифирный материал и все внимание обращает на полноту и выпуклость описания.

[376]

В своем описании автор почти с равным вниманием останавливается на вопросах характера экономического, административно-юридического (формы землевладения) и технического (межевой вопрос, система хозяйства, урожаи), но вопросы первого рода он намеревался выдвинуть на первый план.

Должен признаться, — говорит г. Постников в предисловии, — что я меньше останавливаю внимание на технике-крестьянского хозяйства, чем это можно было сделать, но поступаю так потому, что условия экономического характера, на мой взгляд, играют более важную роль в крестьянском хозяйстве, чем техника. В нашей печати... обыкновенно игнорируют экономическую сторону...

Очень мало внимания посвящается исследованию коренных экономических вопросов, какими являются для нашего крестьянского хозяйства вопросы аграрный и межевой. В настоящей книге более отводится места выяснению именно этих вопросов и в особенности вопроса аграрного. (Предисловие, с. IX)

Вполне разделяя взгляд автора на сравнительную важность экономических и технических вопросов, я и намерен посвятить свою статью исследованию лишь той части труда г. Постникова, в которой крестьянское хозяйство подвергается политико-экономическому исследованию[148].

Главные пункты этого исследования автор характеризует в предисловии следующим образом.

«Являющееся в последнее время большое употребление машин в крестьянском земледелии и заметное расширение размеров хозяйства у зажиточной части крестьянства дают нашей аграрной жизни новую фазу, развитию которой, без сомнения, дадут новый толчок тяжелые хозяйственные условия настоящего года. Производительность крестьянского труда и рабочая способность семьи значительно повышаются с

[377]

увеличением размеров хозяйства и употреблением машин, что до сих пор опускалось из виду при определении площади, какую может обработать крестьянская семья.

«Употребление машин в крестьянском хозяйстве вызывает существенные бытовые изменения: сокращая в земледелии запрос на рабочие руки и делая еще более чувствительной для крестьян существующую у нас перенаселенность земледелия, оно способствует увеличению числа семей, которые, становясь лишними для села, должны искать заработка на стороне и фактически становиться безземельными. Введение крупных машин в крестьянское хозяйство вместе с тем поднимает крестьянское благосостояние, при наличных приемах земледелия и его экстенсивности, на такую высоту, о которой до сих пор нельзя было и думать. В этом обстоятельстве лежит закон силы новых хозяйственных движений в крестьянской жизни. Отметить и выяснить эти движения в южно-русском крестьянстве составляет ближайшую задачу настоящей книги». (Предисловие, с. X.)

Прежде чем перейти к изложению того, в чем состоят, по мнению автора, эти новые хозяйственные движения, я должен сделать еще две оговорки.

Во-первых, выше было замечено, что Постников сообщает данные о губерниях Херсонской, Екатеринославской и Таврической, но достаточной подробностью отличаются только данные, относящиеся к последней губернии и при том не ко всей: автор не дает данных о Крыме, поставленном в несколько отличные хозяйственные условия, и ограничивается исключительно тремя северными материковыми уездами Таврической губернии — Бердянским, Мелитопольским и Днепровским. Я ограничусь данными только по этим трем уездам.

Во-вторых, — Таврическая губерия населена, кроме русских, также немцами и болгарами, число которых, впрочем, сравнительно с русскими населением, невелико: в Днепровском уезде 113 дворов, немецких колонистов из 19.586 дворов уезда, т.-е. всего 0,6 %. В Мелитопольском уезде немцев и болгар: (1874+285) — 2.159 дворов из 34.978, т.-е. 6,%. Наконец, в Бердянском уезде 7.224 двора из 28.794, т.-е. 25%. Всего по трем уездам колонистов 9.496 дворов из 83.358, т.те. около 1/9. Следовательно, в общем число колонистов очень незначительно, а в уезде Днепров-

[378]

cком и совсем ничтожно. Автор описывает колонистское хозяйство подробно, отделяя всегда его от русского. Все эти описания я опускало, ограничиваясь исключительно хозяйством русских крестьян. Правда, цифровые данные соединяют вместе русских и немцев, но присоединение последних, по незначительности их, не может изменить общих соотношений, так что вполне можно на основании этих данных характеризовать русское крестьянское хозяйство. Русское население Таврической губернии, заселившее этот край в последние 30 лет, отличается от крестьянства других русских губерний только своей большей зажиточностью. Общинное землевладение является в этой местности, по словам автора, типичным и устойчивым[149]; одним словом, за выделением колонистов, крестьянское хозяйство в Таврической губернии не представляет никаких коренных отличий от общего типа русского крестьянского хозяйства.

II.

«В настоящее время — говорит Постников — всякое сколько-нибудь значительное южно-русское село (и тоже, вероятно, можно сказать, о большинстве местностей России) представляет столько разнообразия в экономическом положении отдельных групп своего населения, что крайне трудно говорить о благосостоянии отдельных селений, как цельных единиц, и рисовать это благосостояние средними цифрами. Такие средние цифры указывают некоторые общие определяющие условия экономического быта крестьянства, но они не дают никакого понятия о всем разнообразии экономических явлений в действительности» (с. 106).

Несколько ниже Постников выражается с еще большей определенностью:

«Разнообразие экономического благосостояния — говорит он — весьма сильно затрудняет вопрос об общей зажиточности населения. Лица, бегло проезжающие через большие селения Таврической губернии, обыкновенно выносят заключения о большой зажиточности местных крестьян; но можно ли на-

[379]

звать село зажиточным, если в нем половина крестьян состоит из богатеев, а другая постоянно бедствует? И какими признаками следует определять относительно большую или меньшую зажиточность того и другого селения? Очевидно, что средние цифры, характеризующие обстановку населения всего села, или района, недостаточны для заключения о-крестьянском достатке. О последнем можно судить лишь по совокупности многих данных, расчленяя население на группы» (с. 154).

Может показаться, что в этом констатировании дифференциации в среде крестьянства нет ничего нового: о ней упоминается почти в каждом сочинении, посвященном крестьянскому хозяйству вообще. Но дело в том, что обыкновенно, упоминая об этом факте, не придают ему значения, считают его несущественным или даже случайным, находят возможным говорить о типе крестьянского хозяйства, характеризуя этот тип средними цифрами, обсуждают значение разных практических мероприятий по отношению ко всему крестьянству. В книге Постникова виден протест против таких взглядов. Он указывает (и не раз) на «огромное разнообразие экономического положения отдельных дворов внутри общин» (с. 323) и вооружается против «стремления рассматривать крестьянский мир, как нечто цельное и однородное, каким он и до сих пор еще представляется нашей городской интеллигенции» (с. 351). «Земско-статистические исследования последнего десятилетия — говорит он — выяснили, что наша сельская община вовсе не представляет такой однородной единицы, какою она казалась нашим публицистам в 70-х г.г. и что в последние десятилетия в ней происходила дифференциация населения на группы с весьма различной степенью экономического достатка» (с. 323).

Свое мнение Постников подтверждает массой данных, разбросанных по всей книге, и мы должны теперь заняться систематической сводкой всех этих данных, чтобы проверить правильность этого мнения, чтобы решить вопрос, кто прав — «городская ли интеллигенция», рассматривающая крестьянство, как нечто однородное, или Постников, утверждающий, что разнородность огромная? и затем насколько глубока эта. разнородность? препятствует ли она общей характеристика крестьянского{36} хозяйства со стороны политико-экономической,

[380]

на основании одних только средних данных? способна ли она изменить действие и влияние практических мероприятий по отношению к различным разрядам крестьянства?

Прежде, чем приводить цифры, дающие материал для разрешения этих вопросов, следует заметить, что все данные этого рода взяты Постниковым из земско-статистических сборников по Таврической губ. Первоначально статистика земская ограничивалась при переписях данными пообщинными, не собирая данных о каждом крестьянском дворе. Скоро, однако, заметили различия в имущественном положении этих дворов и предприняли подворные переписи — это было первым шагом на пути к более глубокому изучению экономическаго положения крестьян. Следующим шагом было введение комбинационных таблиц: исходя из убеждения, что имущественные различия крестьян внутри общины глубже различий разных юридических разрядов крестьян, статистика стала группировать все показатели экономического положения крестьян по известным имущественным различиям, например, разбивая крестьян на группы по числу десятин посева, по числу рабочего скота, по количеству надельной пашни на двор и т. д.

Таврическая земская статистика группирует крестьян по числу десятин посева. Постников полагает, что такая группировка «представляется удачной (с. XII), так как в условиях хозяйства таврических уездов размер посева является наиболее существенным признаком крестьянского благосостояния» (с. XII). «В южном степном крае, — говорит Постников, — развитие всякаго рода неземлевладельческих промыслов у крестьян пока относительно ничтожно, и главным занятием огромного большинства сельского населения является в настоящее время земледелие, основанное на посеве хлебов». По показанию земской статистики, в северных уездах Таврической губернии исключительно занимаются промыслами 7%коренного сельского населения и, кроме, того 16,3% населения имеет при собственном земледелии подсобные промыслы» (с. 108). В самом деле, группировка по размерам посева даже и для других местностей России представляется гораздо более правильной, чем другие принятые земскими статистиками основания группировки, например, по числу десятин надельной земли или надельной пашни на двор: с

[381]

одной стороны, количество надельной земли не указывает прямо на состоятельность двора, потому что размер надела определяется числом ревизских или наличных душ муж. пола, в семье и находится только в косвенной зависимости от состоятельности хозяина, потому, наконец, что крестьянин может быть, не пользуется надельной землей, сдает ее, и при отсутствии инвентаря и не может ею пользоваться. С другой стороны, если главное занятие населения — земледелие, то определение посевной площади необходимо для учета производства, для определения количества хлеба, потребляемого крестьянином, покупаемого им и поступающего в продажу, ибо без выяснения этих вопросов весьма важная сторона крестьянского хозяйства останется неосвещенной, будет неясен характер его земледельческого хозяйства, значение его сравнительно с заработком и т. д. Наконец, необходимо положить в, основание группировки именно посевную площадь, чтобы иметь возможность сравнивать хозяйство двора, с так называемыми нормами крестьянского землевладения и земледелия, с нормой продовольственной (Nahrungsflähe) и рабочей (Arbeitsfläche). Одним словом, группировка по посеву представляется не только удачной, но наилучшей и безусловно необходимой.

По размерам посева Таврические статистики разделяют крестьян на 6 групп: 1) не сеющих; 2) засевающих до 5 дес.; 3) от 5 до 10 дес.; 4) от 10 до 25 дес.; 5) от 25 до 50 дес. и 6) более 50 дес. на двор. По трем уездам содержание этих групп по числу дворов следующее:

Проценты дворовъ.

У Е З Д Ы

Приходится на 1 двор в среднем десятин посева по всем 3 уездам.

Бердянский.

Мелитопольский.

Днепровский.

% %

% %

% %

Не сеющих...

6

7,5

9

—

Сеющих до 5 дес..

12

11,5

11

3,5

„ „ 5-10 дес.

22

21

20

8

„ „ 10-25 „

38

39

41,8

16,4

„ „ 25-50 „

19

16,6

15,1

34,5

„ более 50 „

3

4,4

3,1

75

[382]

Общее соотношение (эти %% даны о всем населении, включая и немцев) мало изменяются с выключением немцев: так, всего автор считает в Таврцческих уездах 40% малосеющих (до 10 д.), 40% среднесеющих (от 10 до 25 дес.) и 20% многосеющих. Исключение же немцев понижает последнюю цифру до 1/6 (16,7%, т.-е. всего на 3% ниже), повышая соответственно число малосеющих.

Определяя степень разнородности этих групп, начнем с землевладения.

Постников дает такую таблицу (суммы трех указанных в ней разрядов (земли автор не исчисляет (с. 145){37}:

Группы крестьян.

Приходится на двор в средней десятин пашни.

Бердянский у.

Мелитопольск. у.

Днепровский у.

Надельной

Купчей

Арендной

Всего

Надельной

Купчей

Арендной

Всего

Надельной

Купчей

Арендной

Всего

Не сеющие ...

6,8

3.

0,09

10

8,7

0,7

—

9,4

6,4

0,9

0,1

7,4

Засев до 5 дес..

6,9

0,7

0,4

8,2

7,1

0,2

0,4

7,7

5,5

0,04

0,6

6,1

„ „ 5-10 д.

9.

—

1,1

10,1

9.

0,2

1,4

10,6

8,7

0,05

1,6

10,8

„ „ 10-25 „

14,1

0,6

4

18,7

12,8

0,3

4,5

17,6

12,5

0,6

5,8

18,9

„ „ 25-50 „

27,6

2,1

9,8

39,5

23,5

1,5

13,4

38,4

16,6

2,3

17,4

36,3

„ более 50 „

36,7

31,3

48,4

116,4

36,2

21,3

42,5

100

17,4

30

44

91,4

По уезду....

14,8

1,6

5

21,4

14,1

1,4

6,7

21,2

11,2

1,7

7,0

19,9

«Эти цифры показывают,—говорит Постников, — как более зажиточная часть крестьян в Таврических уездах не только пользуется большим наделом, что может происходить вследствие большого состава семей, но в то же время она является и наиболее покупающей землю и наиболее ее арендующей» (с. 146).

По поводу этого следует только заметить, мне кажется, что возрастание надела от низшей группы к высшей не может быть вполне объяснено увеличением состава семей.

[383]

«Постников{38} дает следующую таблицу о составе семей по группам для трех уездов:

Приходится на 1 семью в среднем

Бердянский у.

Мелитопольск. у.

Днепровский у.

Душ. об. пола.

Работник.

Душ.

Работник.

Душ.

Работник.

У не сеющих..

4,5

0,9

4,1

0,9

4,6

1.

Засев. до 5 дес.

4,9

1,1

4,6

1.

4,9

1,1

„ „ 5-10 д.

5,6

1,2

5,3

1,2

5,4

1,2

„ „ 10-25 „

7,1

1,6

6,8

1,5

6,3

1,4

„ „ 25-50 „

8,2

1,8

8,6

1,9

8,2

1,9

„ более 50 „

10,6

2,3

10,8

2,3

10,1

2,3

По уездам

6,6

1,5

6,5

1,5

6,2

1,4

Из таблицы видно, что количество надельной земли на двор повышается от низшей группы к высшей гораздо быстрее, чем число душ обоего пола и работников. Иллюстрируем это, принимая цифры для низшей группы по Днепровскому уезду за 100:

Надел.земли.

Работников.

Душ обоего пола.

У не сеющих...

100

100

100

„ засев. до 5 дес.

86

110

106

„ „ „ 5-10 дес.

136

120

117

„ „ „10-25 „

195

140

137

„ „ „ 25-50 „

259

190

178

„ „ более 50 „

272

230

219

[385]

Ясно, что определителем величины надела является, кроме состава семьи, и состоятельность двора.

Рассматривая данные о количестве купчей земли в различных группах, мы видим, что покупают землю почти исключительно высшие группы с посевом выше 25 дес., и, главным образом, совершенно крупные посевщики, с посевом в 75 дес. на двор. Следовательно, данные о купчей земле вполне подтверждают мнение Постникова о разнородности групп крестьянства. Такое, например, сведение, которое дает автор на с. 146, говоря, что «крестьянами Таврических уездов куплено 96.146 десятин земли» —совершенно не характеризует явления: почти вся эта земля находится в руках незначительного меньшинства, наиболее обеспеченного уже надельной землей, крестьян «зажиточных», как говорит Постников, а таких не более 1/5 населения.

То же самое приходится сказать и об аренде. Вышеприведенная таблица содержит общую цифру арендованной земли, надельной и вненадельной. Оказывается, что размер аренды с полной правильностью возрастает по мере большего обеспечения крестьян, что, следовательно, чем обеспеченнее крестьянин своей землей, тем более арендует он земли, лишая, таким образом, беднейшие группы необходимой для них земельной площади.

Следует заметить, что это явление — общее для всей России. Профессор Карышев, подводя итоги крестьянским вненадельным арендам по всей России, где только имеются земско-статистические исследования, формулирует прямую зависимость между размером аренды и обеспеченностью арендатора, как общий закон[150].

Впрочем, Постников дает еще более достаточные цифры о распределении аренды (вненадельных и надельных земель вместе), которые я и привожу (см. таб. стр. 386).

Мы видим, здесь, что средние цифры совершенно не в состоянии характеризовать явления: говоря, например, что в Днепровском уезде к аренде прибегает 56% крестьян,

[385]

Бердянский у.

Мелитопольский уезд.

Днепровский у.

% аренд. дворов.

Пашни на ар. двор.

Цена 1 дес.

% аренд. дворов.

Пашни на 1 ар. дворов.

Цена 1 дес.

% аренд. дворов.

Пашни на ар. дворов.

Цена 1 дес.

У сеющих до 5 десятин.

18,7

2,1

11

14,4

3

5,50

25

2,4

15,25

„ „ 5-10 дес.

33,6

3,2

9,20

34,8

4,1

5,52

42

3,9

12

„ „ 10-25 „

57

7

7,65

59,3

7,5

5,74

69

8,5

4,75

„ „ 25-50 „

60,6

16,1

6,80

80,5

16,9

6,30

88

20

3,75

„ более 50 „

78,5

62

4,20

99,8

47,6

3,93

91

48,6

3,55

По уездам

44,8

11,1

5,80

50

12,4

4,86

56,2

12,4

4,23

мы сообщаем очень неполное представление об этой аренде, потому что в тех группах, которые имеют (как ниже будет показано) недостаточно своей земли, % арендаторов гораздо ниже только 25% в 1-й группе, между тем, как высшая группа, вполне обеспеченная своей землей, почти вся прибегает к аренде (91%). Разница в количестве арендованных десятин на 1 арендующий двор еще значительнее: высший разряд арендует в 30-15-24 раза более низшего. Очевидно, что это изменяет и самый характер аренды, потому что в высшем разряде это уже коммерческое предприятие; а в низшем — может быть, операция, вызванная горькой нуждой. Последнее предположение подтверждается данными об арендной плате: оказывается, что низшие группы дороже платят за землю, иногда даже вчетверо дороже, сравнительно с высшим разрядом (в Днепровском). Напомнить следует по этому поводу, что и возрастание арендной платы по мере понижения размеров аренды не составляет особенности нашего юга: труд Карышева доказывает общую применимость этого закона.

«Арендой земель в Таврических уездах — говорит Постников по поводу этих данных — по преимуществу занимаются крестьяне зажиточные, имеющие достаточное количество надельной и собственной пашни; в особенности это следует

[386]

сказать об аренде вненадельных земель, т.-е. земель владельческих и казны, находящихся на более дальних расстояниях от селений. В сущности это и весьма естественно: для аренды более дальних земель нужно иметь достаточное количество рабочего скота, а крестьяне менее зажиточные не имеют его здесь в нужном размере и для обработки своих надельных земель» (с. 148).

Не следует думать, что подобное распределение аренды зависит от съема земли в одиночку. Дело нисколько не изменяется при съеме земли обществом, не изменяется по той простой причине, что распределение земли делается по тем же основаниям, т.-е. «по деньгам».

«По окладным книгам Управления Государственными Имуществами — говорит Постников — в 1890 г. из 133.852 десятин казенных земель трех уездов, сдававшихся в аренду по контрактам, в пользовании крестьянских обществ состояло 84.756 десятин удобной земли, т.-е. около 63% всей площади. Но земля, арендуемая крестьянскими обществами, находилась в пользовании сравнительно небольшого числа домохозяев и при том преимущественно зажиточных. Подворная перепись земства указывает этот факт довольно рельефно» (с. 150)[151]. (См. таблицу на стр. 388).

«Таким образом — заключает Постников — в Днепровском уезде у зажиточной группы крестьян находилось в пользовании более ½  всей арендной пашни, в Бердянском у. — более 2/3, а в Мелитопольском, где всего более арендуется казенной земли, даже более 4/5 арендованной площади. У беднейшей же группы крестьян (засевающих до 10 десятин) находилось во всех уездах всего 1.938 десятин или около 4% арендованных земель» (с. 150). Автор дает затем целый ряд примеров неравномерного распределения снятой обществами земли, но приводить их излишне.

По поводу выводов Постникова о зависимости аренды от достатка арендаторов крайне интересно отметить противоположное мнение земских статистиков.

В начале книги Постников наметил свою статью: «О земско-статистических работах в губерниях Таврической, Херсон-

[387]

Группы крестьян.

Бердянcкий уезд.

Мелитопольский уезд.

Днепровский уезд.

По трем уездам.

Ч и с л о

Ч и с л о

Ч и с л о

Ч и с л о

Аренд.дворов.

Арендов.десятин.

Не аренд. 1 двор.

Аренд.дворов.

Арендов.десятин.

Не аренд. 1 двор.

Аренд.дворов.

Арендов.десятин.

Не аренд. 1 двор.

Аренд.дворов.

Арендов.десятин.

В %%

Не аренд. 1 двор.

Сеющие до 5 д.

39

66

1,7

24

383

16

20

62

3,1

83

511

1

6,1

Сеющие от 5-10 д.

227

400

1,8

159

776

4,8

58

251

4,3

444

1427

3

3,2

Сеющие от 10-25 д.

687

2642

3,8

707

4569

6,4

338

1500

4,4

1732

8711

20

4,4

Сеющие oт 25-50 д.

387

6755

9,7

672

8564

12,7

186

1056

5,7

1245

13375

30

10,7

Сеющие более 50 д.

113

3194

28,3

440

15365

34,9

79

1724

21,8

632

20283

46

32,1

Сумма

1453

10057

45,3{39}

2002

29657

14,8

681

4593

6,7

4136

44307

100

10,7

ской и Екатеринославской» (стр. XI-XXXII). Здесь он рассматривает, между прочим, изданную Таврическим земством в 1889 году «Памятную книжку Таврической губернии», в которой были подведены краткие итоги всему исследованию. Разбирая тот отдел этой книги, который посвящен аренде, Постников говорит:

«В наших многоземельных южных и восточных губерниях земская статистика обнаружила довольно видный процент зажиточного крестьянства, которое сверх собственного значительного надела, довольно много еще арендует земли на стороне. Хозяйство здесь преследует не только удовлетворение собственных потребностей семьи, но еще и получение некоторого, дохода излишка, благодаря которому крестьяне улучшают свои постройки, заводят машины. прикупают землю. Желание довольно естественное и ничего греховного в себе не заключающее, так как никаких кулацких элементов в нем еще не выражается» (кулацких элеметов{40} здесь действительно нет, но элементы эксплоатации, без сомнения, есть: арендуя землю в размере, далеко пре-

[388]

вышающем потребность, зажиточные крестьяне отбивают у бедных землю, нужную тем на продовольствие; расширяя размеры хозяйства, они нуждаются в добавочных рабочих силах и прибегают к найму). «Но некоторые из земских статистиков, видимо считая такие проявления в крестьянской жизни чем-то незаконченным, стараются умалять их и доказать, что крестьянская аренда, главным образом, руководится нуждою в продовольствии и что если крестьяне достаточные и арендуют много земли, то % этих арендаторов всетаки постоянно уменьшается с увеличением размеров надела» (стр. XVII). Составитель «Памятной книжки» г. Вернер, чтобы доказать такую мысль, группировал по величине надела крестьян всей Таврической губернии, имеющих 1-2 работников и 2-3 штуки рабочего скота. Оказалось, что с размером надела правильно понижается процент арендующих дворов и менее правильно размер арендуемой на дворе земли» (стр. XVIII). Постников совершенно справедливо говорит, что подобный прием совсем не доказателен, так как часть крестьян (только те, кто имеет 2-3 штуки рабочего скота) выделена произвольно, при чем устранено именно зажиточное крестьянство, и, кроме того соединять вместе материковые уезды Таврической губернии и Крыма — невозможно, ибо условия аренды в них не одинаковы, в Крыму ½ - ¾ населения безземельные (т. н. десятинщики); в северных уездах только 3-4%. В Крыму почти всегда легко найти землю для аренды; в северных уездах иногда невозможно. Интересно отметить, что у земских статистиков других губерний замечались такие же попытки (конечно, одинаково неудачные) затушевать такие «незаконные» проявления крестьянской жизни, как аренда с целью получения дохода. (См. Карышева, назв. сочин.)

«Если таким образом распределение вненадельной аренды у крестьян констатирует существование между отдельными крестьянскими хозяйствами различий не только количественных (много арендует, мало арендует), но и в качественном (арендует из нужды в продовольствии, арендует с коммерческой целью) — то еще более приходится сказать это об аренде надельной земли.{41}

«Всей надельной земли, — говорит Постников, — снимаемой крестьянами в аренду у крестьян же, зарегистрировано в 3-х

[389]

Таврических уездах подворной переписью 1884-86 г.г.— 266.716 дес., что составляет здесь ¼ всей крестьянской надельной пашни, и сюда еще не вошла та площадь, которую крестьяне сдают в наймы разночинцам, проживающим в селениях, а также писарям, учителям, духовным и др. лицам, не входящим в состав крестьянства и не подлежавшим опросу при подворной переписи. Вся эта масса земель арендуется почти всецело крестьянами зажиточных групп, что показывают следующие цифры. Переписью зарегистрировано число десятин надельной пашни, снимаемой у соседей домохозяевами.

Засевающих до 10 десятин на двор ....... 16.594 дес., т.-е. 6%

„ от 10 до 25 десятин на двор...85.526 „ „ 35%

„ свыше 25 „ „ „ ... 150 596 „ „ 59%

___________________________________

Всего..............256.716 „ „ 100%

«Наибольшее же количество этой сдаваемой земли, как и самое число сдатчиков земли, принадлежит к группе не сеющих, бесхозяйных крестьян. Таким образом значительная часть крестьян Таврических уездов (приблизительно около 1/3 всего населения) частью по нежеланию, но в большинстве случаев по неимению нужного для ведения хозяйства скота и инвентаря, не эксплоатируют всей своей надельной земли сдают ее в аренду и тем увеличивают землепользование другой более зажиточной половины крестьян. Большинство сдатчиков земель принадлежит, несомненно, к числу расстроенных, падающих домохозяев» (стр. 136-7).

Подтверждением сказанного служит следующая табличка «по 2-м уездам Таврической губ. (по Мелитопольскому уезду земская статистика не дает сведений), показывающая относительное число домохозяев, сдающих наделы и процент сдаваемой ими надельной пашни» (с. 135).

Бердянский у.

Днепровский у.

%% домохозяев, сдающ. надельную землю.

%% сдаваемой надельной земли.

%% домохозяев, сдающ. надельную землю.

%% сдаваемой надельной земли.

Не сеющие ....

73

97

80

97,1

Засев. до 5 дес.

65

54

30

38,4

„ „ 5-10 дес.

46

23,6

23

17,2

„ „ 10-25 „

21,5

8,3

16

8,1

„ „ 25-50 „

9

2,7

7

2,9

„ более 50 „

12,7

6,3

7

13,8

По уездам ..

32,7

11,2

25,7

14,9

[390]

От землевладения и землепользования крестьян перейдем к распределению инвентаря. О количестве рабочего скота по группам Постников дает такие данные — по всем трем уездам вместе.

Всего лошадей.

Всего волов

Приходится на 1 двор в среднем.

%% дворов, неимеющих рабочего скота.

Раб. скота.

Прочего.

Всего[152]

У несеющих ...

—

—

0,3

0,8

1,1

80,5

Засев. до 5 дес

6.467

3.082

1,0

1,4

2,4

48,3

„ „ 5-10 дес

25.152

8.924

1,9

2,3

4,2

12,5

„ „ 10-25 „

80.517

24.943

3,2

4,1

7,3

1,4

„ „ 25—50 „

62.823

19.030

5,8

8,1

13,9

0,1

„ более 50 „

21.003

11.648

10,5

19,5

30

0,03

Всего

195.962

67.627

3,1

4,5

7,6

Сами по себе эти цифры не характеризуют разрядов— это будет сделано ниже, при описании техники землевладения и при группировке экономических разрядов крестьян. Здесь отметим только, что различие групп крестьян по количеству имеющегося у них рабочего скота так глубоко, что у высших групп мы видим гораздо больше скота, чем может потребоваться на нужды семьи, а у низших — так мало (особенно рабочего скота), что самостоятельное ведение хозяйства становится невозможным.

Совершенно однородны данные о распределении мертвого инвентаря. «Подворная перепись, зарегистрировавшая инвентарь в плугах и буккерах, дает следующие цифры для всего населения уездов (стр. 214).

[391]

%% дворов.

Неимеющих пахотных орудий.

Имеющихъ только буккер.

Имеющих плуг и другое.

У. Бердянскй....

33

10

57

„ Мелитопольский

37,8

28,2

34

„ Днепровский....

39,3

7

53,7

Эта таблица показывает, какая громадная группа крестьян лишена возможности вести самостоятельное хозяйство. Как обстоит дело в высших группах, это видно из следующих данных о количестве инвентаря, приходящегося на на двор в различных группах, по посеву:

Берлинский у.

Мелитопол у.

Днепровский у.

Перевозочного (бричек и проч).

Пахотного (плугов и буккеров).

Перевозочного.

Пахотного.

Перевозочного.

Пахотного.

У засев. 5—10 дес.

0,8

0,5

0,8

0,4

0,8

0,5

„ „ 10-25 „

1,2

1,3

1,2

1

1

1

„ „ 25-50 „

2,1

2

2

1,6

1,7

1,5

„ „ более 50 „

3,4

3,3

3,2

2,8

2,7

2,4

По количеству инвентаря высшая группа превосходит низшую (группу с посевом до 5 десятин автор совсем отбросил) в 4-6 раз; по числу же работников[153] она превышает ту же rpvnny в 23/12 раза, т.-е. менее чем вдвое. Уже отсюда следует, что высшая группа должна прибегать к найму рабочих, между тем как в низшей половина дворов лишена пахотного инвентаря (N. В. эта «низшая» группа — третья снизу) и, следовательно, возможности самостоятельного хозяйничанья.

[392]

Естественно, что вышеуказанные различия в количестве земли и инвентаря обусловливают собой и различия в размере посевной площади. Количество десятин посева, приходящегося на каждый двор, 6-ти групп было приведено выше. Общее количество посевной площади крестьянства Таврической губернии распределяется между группами следующим образом.

Десятин посева.

В %%

У сеющих до 5 дес...

34.070

2,4

112% посева у 40% населения.

„ „ 5-10 дес.

140.426

9,7

„ „ 10-25 „

540.093

37,6

38% посева у 40% населения.

„ „ 25-50 „

494.095

34,3

/ 50% посева у 20% населения.

„ „ более 50 „

230.583

16

Всего. . . .

1.439.267

100%

Цифры эти говорят сами за себя. Следует только добавить, что средней посевной площадью, при которой семья может жить только земледелием, Постников считает (с. 272) 16-18 десятин посева на двор.

III.

В предыдущей главе были сведены данные, характеризующие степень имущественного обеспечения крестьян и размеры их хозяйства в разных группах. Теперь следует свести данные, определяющие характер хозяйства крестьян различных групп, способ и систему ведения хозяйства.

Остановимся прежде всего на том положении Постникова, что «производительность крестьянского труда и рабочая способность семьи значительно повышается с увеличением размеров хозяйства» и употреблением пашен (с. X). Автор доказывает это положение, исчисляя, сколько приходится работников и рабочего скота на данную посевную

[393]

площадь в разных экономических группах. При этом пользоваться данными о составе семей невозможно, так как «низшие экономические группы часть своих работников отпускают на сторону, в батраки, а высшие группы принимают к себе батраков» (с. 114). Таврическая земская статистика не дает числа нанимаемых и отпускаемых рабочих, и Постников вычисляет приблизительно это количество, исходя из данных земской статистики о количестве дворов, нанимавших работников, и из расчета, сколько необходимо работников на данный размер пахатной площади. Постников признает, что эти вычисленные данные не могут претендовать на полную точность, но он думает, что его расчет может значительно изменить состав семьи только в 2-х высших группах, потому что в остальных число наймитов небольшое. Сравнивая вышеприведенные данные о составе семей с нижеследующей таблицей, читатель может проверить правильность этого взгляда:

По трем уездам Таврической губернии.

Работников

Приходится на 1 двор

Нанималось.

Отпускал.

Разность.

Душ в семье.

Работников.

(с наймитами).

У не сеющих.....

239

1.077

838

4,3

0,9

„ засев. до 5 дес

247

1.484

1.237

4,8

1,0

„ „ 5-10 дес

465

4.292

3.827

5,2

1,0

„ „ 10-25 „

2.846

3.389

543

6,8

1,6

„ „ 25-50„

6.041

—

6.011

8,9

2,4

„ „ более 50 „

8.241

—

8.241

13,3

5

Всего...

18.079

10.242

7.837

Сравнивая этот последний столбец с данными о составе семей, мы видим, что Постников несколько уменьшил число

[394]

рабочих в низших группах и увеличил в высших. Так как цель его — доказать, что с увеличением размеров хозяйства уменьшается число рабочих на данную посевную площадь, то, следовательно, приблизительные выкладки автора могли скорее ослабить, чем усилить это уменьшение.

После этого предварительного расчета, Постников дает такую таблицу соотношений посевной площади с количеством работников, рабочего скота, затем населения вообще в разных группах крестьян (с. 117).

Приходится на 100 десятин посева.

Посева на пару раб. скота.

Дворов.

Душ работников (с наймитами).

Голов рабочего скота, j

У сеющих до 5 дес...

7,1

28,7

136

28,5

28,2

„ „ „ 5-10 дес.

8,2

12,9

67

12,6

25

„ „ 10-25 „

10,2

6,1

41,2

9,3

20

„ „ 25-50 „

12,5

2,9

25,5

7

16,6

„ „ более 50 „

14,5

1,3

18

6,8

14

Всего...

10,9

5,4

36,6

9

18,3

«Таким образом, с увеличением размера хозяйства и запашки у крестьян расход по содержанию рабочих сил, людей и скота, этот главнейший расход в сельском хозяйстве прогрессивно уменьшается, и у многосеющих крестьян делается почти в 2 раза менее на десятину посева, чем у групп с малой распашкой» (с. 117).

То положение, что расход на работников, и рабочий скот является преобладающим в сельском хозяйстве, автор подтверждает ниже, па примере подробного бюджета одного меннонитского хозяйства: из всего расхода 24,3% составляет расход для хозяйства, 23,6% — расход на рабочий скот и 52% на работников (с. 284).

Своему заключению о повышении производительности труда по мере повышения размеров хозяйства Постников

[395]

придает большое значение, что видно и из приведенной выше цитаты, помещенной им в предисловии и нельзя не признать его действительную важность, — во-первых, по изучению экономического быта нашего крестьянства и характера хозяйства в различных группах; во-вторых, по общему вопросу о соотношении мелкой и крупной культуры. Этот последний вопрос сильно запутан многими авторами, и главной причиной путаницы было то, что сравнивались хозяйства не однородные, а поставленные в различные общественные условия, отличающиеся по самому типу ведения хозяйства; сравнивались, например, хозяйства, в которых доход извлекается посредством производства сельско-хозяйственных продуктов, с хозяйствами, в которых доход извлекается эксплоатацией нужды других хозяйств в земле (например, хозяйства крестьянское и помещичье в эпоху, непосредственно следующую за реформой 1861 г.) Постников совершенно свободен от этой ошибки и не забывает основного правила сравнения: чтобы сравниваемые явления были однородны.

Подробнее доказывая свое положение относительно Таврических уездов, автор приводит данные, во-первых, по каждому уезду отдельно, во-вторых, отдельно для русского населения, именно самой многочисленной, это группа — б. государственных крестьян (с. 273-4).

Приходится десятин посева на пару рабочего скота.

По уездам вообще.

В группе б. госуд. крестьян.

Бердянский.

Мелитоп.

Днепровск.

Берд.

Мелитоп.

Днепровск.

У сеющих до 5 д...

8,9

8,7

4,3

—

—

—

„ „ 5-10 дес.

8,9

8,7

6,8

8,9

9,1

6,8

„ „ 10-25 „

10,2

10,6

9,7

10,3

10,9

9,6

„ „ 25-50 „

11,6

12,4

12,3

12,3

12,8

11,9

„ „ более 50 „

13,5

13,8

15,7

13,7

14,3

15

В среднем ..

10,7

11,3

10,1

Вывод тот же: «в хозяйстве малого размера относительное число рабочего скота на данную площадь посева превышает в 1½-2 раза это же число в «полном» крестьянском хозяйстве. Тот же закон подворная перепись обнаруживает и для всех других более мелких групп: б. помещич. крестьян, арендаторов и пр. и во всех даже самых небольших районах местности, ограниченных размером одной волости и далее одного селения» (с. 274).

Соотношение меледу размерами посева и расходами хозяйства оказывается не в пользу мелких хозяйств также по отношению к другого рода расходу: содержанию мертвого инвентаря и продуктивного скота.

Мы выше видели, с какой быстротой возрастает число и того и другого на 1 двор от низшей группы к высшей. Если расчислить этот инвентарь на данную площадь посева, то получим уменьшение его от нисшей группы к высшей (с. 318).

Приходится на 100 десятин посева.

Продуктивн.скота.

Плугов и буккер.

Бричек.

У сеющих до 5 дес.

42 головы

4,7

10

„ „ 5-10 „

28,8

5,9

9

„ „ 10-25 „

24,9

6,5

7

„ „ 25-50 „

23,7

4,8

5,7

„ „ более 50 „

25,8

3,8

4,3

По трем уездам

25,5

5,4

6,5

«Эта таблица показывает, что с возрастанием посева на двор, наиболее крупный инвентарь (орудия обработки и перевозки) прогрессивно уменьшаются в числе на данную площадь посева, а потому в хозяйстве высших групп расход по содержанию орудий обработки почвы и перевозки должен быть на десятину относительно менее. Группа с посевом до 10 десятин на двор представляет некоторое исключение:

[397]

она имеет сравнительно менее орудий обработки, чем следующая группа с посевом 16 дес. на двор, но лишь потому, что в ней многие работают не собственным инвентарем, а наемным, что отнюдь не сокращает расходов на инвентарь» (с. 318).

«Земская статистика, — говорит Постников, —  с неоспоримою ясностью показывает, что чем более размер крестьянского хозяйства, тем менее на данную площадь пахотной земли содержится инвентаря, рабочих людей и рабочего скота» (с. 162).

«В предыдущих главах было уже показано, — замечает Постников ниже, — что в Таврических уездах это явление имеет место по всем группам крестьян и всем районам местности. Это явление обнаруживается в крестьянском хозяйстве по данным земской статистики, и в других губерниях, где земледелие также является главной отраслью крестьянского хозяйства. Таким образом явление это имеет широкое распространение и принимает вид закона, получающего большое экономическое значение, так как этим законом в значительной мере уничтожается экономический смысл мелкого земледельческого хозяйства» (с. 313).

Последнее замечание Постникова несколько преждевременно: чтобы доказать неизбежность вытеснения мелких хозяйств крупными недостаточно установить большую выгодность последних (большую дешевизну продукта); необходимо еще установить преобладание денежного (точнее: товарного) хозяйства над натуральным, потому что при натуральном хозяйстве, когда продукт идет на собственное потребление производителя, а не на рынок, дешевый продукт не встретится с дорогим на рынке, а потому и не в состоянии будет его вытеснить. Об этом, впрочем, подробнее будет речь ниже.

Чтобы доказать применимость вышеустановленного закона ко всей России, Постников берет те уезды, по которым земская статистика детально провела экономическую группировку населения и вычисляет размер пахотной площади, приходящейся на пару рабочего скота и на работника в различных группах. Вывод получается прежний: «что при малом размере крестьянского хозяйства пахотная площадь должна оплачивать содержание рабочих сил в 1½-2 раза более, чем при хозяйстве более достаточного размера»

[398]

(с. 316). Это верно как для Пермской губерния (с. 314), так и для Воронежской, как для Саратовской, так и для Черниговской (с. 315), так что Постников, несомненно, доказал распространенность этого закона на всю Россию.

Перейдем теперь к вопросу о доходах и расходах (гл. IX) разных групп крестьянских хозяйств и об отношении их к рынку.

«В каждом хозяйстве, — говорит Постников, — представляющем собою самостоятельную единицу, площадь территории состоят из следующих 4-х частей: одна часть производит пищу для прокормления рабочей семьи и работников, живущих в хозяйстве; это — в узком смысле — пищевая площадь хозяйства; другая часть доставляет корм скоту, работающему в хозяйстве, и может быть названа кормовою площадью. Третья часть состоит из усадебной земли, дорог, прудов и пр. и той части посевной площади, которая дает семена для посева; ее можно назвать хозяйственной площадью, так как она служит без различия всему хозяйству. Наконец, четвертая часть производит зерно и растения, подлежащие, в сыром или переработанном виде, сбыту из хозяйства на рынок. Это — торговля, или рыночная площадь хозяйства. Разделение территории на четыре указанные части определяется в каждом частном хозяйстве не родом культивируемых растений, а ближайшей целью их возделывания».

«Денежный доход хозяйства определяется торговой частью его территории, и чем более эта последняя площадь и выше относительная ценность получаемых с нее продуктов, тем более запрос, предъявляемый рынку сельскими хозяевами, и то количество труда, которое страна может держать вне земледелия в районе своего рынка, тем выше является государственное (податное) и культурное значение для страны ее сельского хозяйства, а также выше и чистый доход самого хозяина и его рессурсы для производства сельскохозяйственных затрат и улучшений» (с. 257).

Это рассуждение Постникова было бы совершенно верно, если бы сделать к нему одну, довольно существенную, поправку: автор говорит о значении торговой площади хозяйства для страны вообще, тогда как, очевидно, речь может итти только о такой стране, в которой денежное хозяйство является преобладающим, в которой большая часть продук-

[399]

тов принимает форму товаров. Забывать это условие, считать его подразумевающимся само собою, опускать точное исследование, насколько оно приложимо к данной стране, — значило бы впадать в ошибку вульгарной политической экономии.

Выделение из всего хозяйства его рыночной площади — очень важно. Для внутреннего рынка имеет значение совсем не доход производителя вообще (которым, т.-е. доходом, определяется благосостояние этого производителя), а исключительно денежный его доход. Обладание денежными средствами совсем не определяется благосостоянием производителя: крестьянин, получающий со своего участка вполне достаточное на собственное потребление количество продуктов, но ведущий натуральное хозяйство, пользуется благосостоянием, но не обладает денежными средствами; крестьянин полуразоренный, получающий с участка только небольшую часть нужного ему хлеба и добывающий остальное количество хлеба (хотя бы в меньшем количестве и худшего качества) случайными «заработками», не пользуется благосостоянием, но обладает денежными средствами. Ясно отсюда, что всякое рассуждение о значении крестьянских хозяйств и их доходности для рынка, не основанное на учете денежной части дохода, не может иметь никакой цены.

Для определения того, как велики четыре указанные части посевной площади в хозяйстве крестьян разных групп, Постников исчисляет предварительно годовое потребление хлеба, принимая круглым счетом 2 четверти хлебного зерна на душу (с. 259), что составит 2/з десятины на душу в составе посевной площади. Затем определяет кормовую площадь в 1½ десятины на каждую лошадь, а посевную площадь— в % пахотной территории и получает следующие данные[154]) (с. 319) (таб. см. стр. 400).

«Показанная разница в денежных доходах хозяйства у отдельных групп, — говорит Постников, — достаточно иллюстрирует значение величины хозяйства, но в действительности

[400]

Приходится на 100 десятин посева.

Получается денежного дохода.

На площадь.

Хозяйств.

Пищев.

Кормов.

Торговую.

На 1 дес. посева (рубли).

На 1 двор.

У сеющих до 5 дес..

6

90,7

42,3

39

—

—

„ „ 5-10 д.

6

44,7

37,5

11,8

3,77

30

„ „ 10-25 „

6

27,5

30

36,5

11,68

191

„ „ 25-50 „

6

17

25

52

16,94

574

„ „ более 50 „

6

12

121

61

19,52

1500

эта разница между доходностью посевов в группах должна быть еще больше, так как у высших групп следует предполагать большие урожаи на десятине и высшую ценность сбываемого хлеба.

«В этом учете доходности мы ввели в вычисление не всю площадь хозяйства, а только пахотную, потому что не имеем у себя точных данных потребления отдельными видами скота прочих угодий в крестьянских хозяйствах Таврических уездов; но так как денежный доход южно-русского крестьянина, исключительно занимающегося земледелием, определяется почти всецело посевной площадью, то приведенные цифры довольно точно обрисовывают различие в денежном доходе от хозяйства у различных групп крестьян. Эти цифры показывают, как сильно изменяется этот доход с размерами посева. Семья, имеющая 75 десятин посева, получает в год денежной выручки до 1.500 рублей, семья с посевом 34½ десятин имеет в год 574 руб. а с посевом в 16^1/3 д. — только 191 руб. Семья, засевающая 8 десятин, получает только 30 рублей, т.-е. такую сумму, которая недостаточна для покрытия денежных расходов по хозяйству без сторонних промыслов. Конечно, приведенные цифры еще не показывают ренты от хозяйства, и для получения последней нужно вычесть из них все денежные расходы по хозяйству в налогах, инвентаре, постройках, на покупку одежды, обуви и т. д.

[401]

Но расходы эти возрастают не пропорционально увеличению размеров хозяйства. Расходы по содержанию семьи возрастают пропорционально численности семьи, а увеличение состава последней, как видно из таблицы, идет гораздо медленнее, чем увеличение площади посева в группах. Что касается всех хозяйственных расходов (уплата земельного налога и арендной платы, ремонта построек и инвентаря), то они возрастают в хозяйстве во всяком случае не более, чем пропорционально размерам хозяйства, между тем как валовой денежный доход от хозяйства, как показывает предыдущая таблица, возрастает более чем пропорционально размерам посева. При том же все эти хозяйственные расходы весьма невелики сравнительно с главным расходом хозяйства по содержанию рабочих сил. Таким образом, мы можем формулировать то явление, что рента от земледелия в крестьянском хозяйстве прогрессивно уменьшается на десятину по мере уменьшения его размеров» (с. 320).

Из данных Постникова мы видим, таким образом, что по отношению к рынку земледельческое хозяйство крестьян в различных группах является существенно различным: высшие группы (с посевом более 25 десятин на двор) ведут уже коммерческое хозяйство: целью производства хлеба является получение дохода. Наоборот, в низших группах земледелие не покрывает необходимых нужд семьи (это относится к посевщикам, обрабатывающим до 10 десятин на двор); если подсчитать с полностью все расходы по хозяйству, то наверное окажется, что хозяйство в таких группах ведется в убыток.

Крайне интересно также воспользоваться теми данными, которые приводит Постников, для разрешения вопроса о том, в каком отношении-стоит раскол крестьянства на разнородные группы к размеру предъявляемого рынку спроса? Мы знаем, что размер этого спроса зависит от величины торговой площади, а эта последняя возрастает с увеличением размеров хозяйства; но ведь параллельно с этим увеличением размеров хозяйства в высших группах идет уменьшение этих размеров в низших группах. По количеству дворов низшие группы вдвое многочисленнее высших групп: первых 40% в Таврических уездах, вторых — только 20%. Не получается ли в общем и целом, что вышеуказанный

[402]

хозяйственный раскол уменьшает размер предъявляемого рынку спроса? Собственно говоря, мы в праве ответить на этот вопрос отрицательно уже на основании априорных соображений: дело в том, что в низших группах размер хозяйства так мал, что все нужды семьи не могут быть покрыты земледелием; чтобы не умереть с голоду, представителям этих низших групп придется нести на рынок свою рабочую силу, продажа которой даст им известные денежные средства и уравновесит таким образом (до известной степени) то уменьшение спроса, которое произойдет от уменьшения размеров хозяйства. Но данные Постникова позволяют дать на поставленный вопрос более точный ответ.

Возьмем какое-нибудь количество посевной площади, например, 1.600 десятин и представим себе двоякое распределение ее: во-первых, между однородным экономически крестьянством и, во-вторых, между крестьянами, расколовшимися на разнородные группы, какие мы видим в Таврических уездах, в настоящее время. В первом случае, полагая на среднее крестьянское хозяйство 16 десятин посева (как это и обстоит на деле в Таврических уездах), получаем 100 хозяйств, вполне покрывающих свои нужды земледелием. Предъявляемый рынку спрос будет равняться 191 х 100 = 19.100 рублей. Второй случай: 1.600 десят. посева распределены между прежними 100 дворами иначе, именно так, как распределяется в действительности посевная площадь между крестьянами Таврических уездов: 8 дворов совсем не имеют посева, 12 засевают по 4 десятины; 20 по 8; 40 по 16; 17 по 34 и 3 по 75 (всего посева получается 1.583 дес., т.-е. немного даже менее 1.600 десятин). При таком распределении весьма значительная часть крестьян (40%) не будет в состоянии получить с своей земли достаточно дохода на покрытие всех нужд. Размер предъявляемого рынку денежного спроса, считая только хозяйства с посевом более 5 десятин на двор, будет следующий:

20.30 + 40.191 + 17.574 + 31.500 = 21.350 рубл.

Мы видим, таким образом, что несмотря на опущение целых 20 дворов (несомненно получающих тоже денежный доход, только не от продажи своих продуктов), несмотря на сокращение посевной площади до 1.535 десятин — общий размер предъявляемого рынку денежного спроса повысился.

[403]

Выло уже сказано, что крестьяне нисших экономических групп вынуждены продавать свою рабочую силу; наоборот, представители высших групп должны покупать ее, так как собственных рабочих уже недостаточно для обработки их крупной посевной площади, Мы должны теперь поподробнее остановиться на этом важном явлении. Постников как будто не причисляет это явление к новым хозяйственным движениям в крестьянской жизни (по крайней мере, не упоминает о нем в предисловии, где резюмирует результаты труда), но оно заслуживает гораздо большего внимания, чем введение машин или расширение запашки у зажиточных крестьян.

«Более зажиточное крестьянство в Таврических уездах — говорит автор — вообще пользуется в значительной мере наемными работниками и ведет свое хозяйство на такой площади, которая далеко превышает рабочую способность самих семейств. Так, в 3-х уездах на 100 семей держат наемных работников, по всем разрядам крестьян:

Не имеющие посева ........... 3,8%

Засевающие до 5 дес.......... 2,5%

„ „ 5-10 дес.......... 2,6%

„ „ 10-25 „ ...........8,7%

„ „ 25-50 „........... 34,7%

„ более 50 „....... 64,1 %

Всего...............12,9%

«Эти цифры показывают, что наемных работников держат преимущественно хозяева зажиточные, с более значительными посевами» (с. 144).

Сравнивая вышеприведенные данные о составе семей по группам без наймитов (по трем уездам отдельно) и с наймитами (по трем уездам вместе); мы видим, что хозяева, засевающие от 25 до 50 десятин на двор, увеличивают число рабочих сил в своем- хозяйстве посредством найма — приблизительно на 1/3 (с 1,8-1,9 работника на семью до 2,4), а хозяева с посевом более 50 десятин на двор, увеличивают число рабочих почти вдвое (с 2,3 до 5); даже более чем вдвое по расчету автора, который считает, что они должны нанимать до 8.241 работников (с. 115), имея своих 7.129 человек. Что нисшие группы должны отпускать рабочих на сторону в весьма значительном количестве — это

[404]

явствует уже из того, что земледельческое хозяйство не в состоянии дать им необходимое на собственное содержание количество продуктов. К сожалению, точных данных о количестве отпускаемых на сторону работников мы не имеем. Косвенным показателем этого количества может служить число домохозяев, сдающих свои наделы: выше было приведено заявление Постникова, что в Таврических уездах около 1/3 населения не эксплоатирует вполне своей надельной земли.

IV.

Из приведенных выше данных видно, что Постников вполне доказал свое положение об «огромном разнообразии» в экономическом положении отдельных дворов. Это разнообразие простирается не только на степень имущественного обеспечения крестьян и размеры их посевов, но даже на характер в разных группах. Мало этого. Оказывается, что термины: «разнообразие», «дифференциация» недостаточны для полной характеристики явления. Если один крестьянин имеет 1 штуку рабочего скота, а другой — 10, мы называем это дифференциацией; но если один арендует десятки десятин земли сверх обеспечивающего его надела с единственной целью извлечь доход из ее эксплуатации, и тем лишает другого крестьянина возможности арендовать землю, в которой он нуждается для прокормления своей семьи, — то мы имеем перед собой, очевидно, нечто гораздо большее; мы должны назвать такое явление «рознью» (с. 323) «борьбой экономических интересов» (с. XXXII). Употребляя эти термины, Постников недостаточно оценивает всю их важность; он не замечает также, что и эти последние термины оказываются недостаточными. Аренда надельной земли у обедневшей группы населения, наем в батраки крестьянина, переставшего вести свое хозяйство, — это уже не только рознь, это — прямая эксплоатация.

Признавая глубокую экономическую рознь в современном крестьянстве, мы не можем уже ограничиться одним разделением крестьян на несколько слоев по степени имущественного обеспечения. Такое разделение было бы достаточно, если бы все вышеуказанное разнообразие сводилось к разли-

[405]

чиям количественным. Но это не так. Если у одной части крестьян целью земледелия являются коммерческие выгоды, результатом — крупный денежный доход, а у другой — земледелие не покрывает даже необходимых потребностей семьи, если высшие группы крестьян основывают свое улучшенное хозяйство на раззорении нисших, если зажиточное крестьянство в значительной степени пользуется наемным трудом, а бедное вынуждается прибегать к продаже своей рабочей силы, — то это уже, несомненно, качественное различие, и нашей задачей теперь должно быть группировать крестьянство по различиям в самом характере их хозяйства (разумея под характером хозяйства особенности не техники, а экономики).

Постников слишком мало обратил внимания на эти последние различия; поэтому хотя он и признает необходимость «более общего расчленения населения на группы» (с. 110) и пытается сделать такое расчленение, но попытка его, как мы сейчас увидим, не может быть признана вполне удачной.

«Для более общего расчленения населения на экономические группы, — говорит Постников, — мы воспользуемся другим признаком, который хотя по местностям и не представляет однородного экономического значения, но более согласуется с делением на группы, какое делают у себя сами крестьяне и которое также отмечено по всем уездам и земскими статистиками. Деление это делается по степени самостоятельности домохозяев в способах ведения хозяйства, в зависимости от количества рабочего скота во дворе» (с. 110).

«В настоящее время крестьянство южно-русского района можно разбить, по степени хозяйственной самостоятельности домохозяев и в то же время по способам их хозяйствования, на 3 следующие главные группы:

1) Домохозяев тягловых или имеющих тягло, т.-е. полный плуг или заменяющее его орудие для пахоты, и обходящихся в полевых работах собственным скотом, без найма скота и без супряга. При плужном или буккерном тягле эти домохозяева имеют у себя 3-2 пары или более рабочего скота и соответственно тому, во дворе 3-х взрослых работников или, по крайней мере, 2-х взрослых работников и одного полурабочего.

[406]

2) Полутягловых или супряжников, т.-е. домохозяев спрягающихся между собой для полевых работ по неимению достаточного числа скота для самостоятельной запряжки. У таких хозяев во дворе держится одна или 1½ пары и даже в некоторых случаях 2 пары рабочего скота и, соответственно тому, 1 или 2 взрослых работника, При тяжелой почве и при необходимости работать на плуге (или заменяющем его буккере) с тремя парами скота такие домохозяева обязательно-спрягаются, или имеют 2 пары рабочего скота.

3) Домохозяев безтяглых или «неразбор.», вовсе не имеющих скота, или имеющих одну рабочую скотину (большею частью лошадь, так как волы обыкновенно держатся парами и ходят лишь в парной упряжи). Они работают наймом чужого скота или сдают свои земли в наймы из части урожая и вовсе не имеют посева.

«Такая группировка по коренному в крестьянской жизни хозяйственному признаку, каким в данном случае является количество рабочего скота и способ запряжки, делается обыкновенно самими крестьянами. Но в ней есть большие вариации, как в пределах каждой отдельной и поименованной выше группы, так и в расчленении между собой самых групп» (с. 121).

Численный состав этих групп в %% к общему числу дворов следующий (с. 125):

I.

II

III.

Работавших собств. скот.

Работавших с упрягой.

Работавших наймом скота.

Не имевших посева.

У. Бердянский....

37

44,6

11,7

6,7

„ Мелитопольский.

32,7

46,8

13

7,5

„ Днепровский...

43

34,8

13,2

9

Рядом с этой таблицей автор дает группировку дворов по количеству содержимого в них рабочего скота, чтобы определить состав тягла в описываемых уездах:

[407]

Число дворов в %% общего их числа, имеющих во дворе рабочего скота.

Не имеющих рабочего скота.

4 и более штуки.

2-3 штуки.

1 штуку.

У. Бердянский...

36,2

41,6

7,2

15

„ Мелитопольский.

34,4

44,7

5,3

15,6

„ Днепровский . . .

44,3

36,6

5,1

14

Следовательно, в Таврических уездах полное тягло требует наличности не менее 4-х штук рабочего скота во дворе.

Такая группировка Постникова не может быть признана вполне удачной прежде всего потому, что в пределах каждой из этих 3-х групп замечаются сильные различия:

«В группе тягловых домохозяев, — говорит автор, — мы встречаем в южной России большое разнообразие — на-ряду с большим тяглом у зажиточных крестьян существует и тягло малое у более бедных. Первое, в свою очередь, делится на тягло полное (6-8 штук рабочего скота) и неполное (4-6 штук)…

Категория «пеших» домохозяев представляет также много разнообразия в степени достатка (с. 124). Другое неудобство принимаемого Постниковым расчленения состоит в том, что в земской статистике группировка населения произведена, как уже было указано выше, не по количеству рабочего скота, а по размерам посева. Чтобы иметь возможность выражать точно имущественное положение разных групп, приходится поэтому взять группировку по размерам посева.

По этому признаку Постников делит население точно так же на три группы: на домохозяев малосеющих — с посевом до 10 десятин и без посева; среднесеющих — с посевом от 10-25 десятин, и многосеющих — с посевом выше 25 десятин на двор. Первую группу автор называет «бедной», вторую — средней, третью  — зажиточной.

О численном составе этих групп Постников говорит:

«В общем у Таврических крестьян (без колонистов) многосеющие составляют около 1/6 части всего числа дворов,

[408]

имеющие средние посевы около 40%, и несколько более 40% дают дворы малосеющие с несеющими. В целом же население Таврических уездов (с колонистами) к многосеющим принадлежит 1/5 часть населения, или около 20%, к среднесеющим — 40% и к малосеющим с несеющими — около 40%» (с. 112).

Следовательно, присоединение немцев крайне незначительно изменяет состав групп, так что пользование общими данными о всем уезде не составит неправильности.

Наша задача теперь должна состоять в том, чтобы охарактеризовать по возможности точнее экономическое положение каждой из этих групп в отдельности и постараться выяснить таким образом размеры и причины экономической розни в крестьянстве.

Постников не поставил себе такой задачи; поэтому приводимые им данные отличаются большой разбросанностью, а общие отзывы о группах — недостаточной определенностью.

Начнем с нисшей группы — бедной, к которой относится в Таврических уездах 2/5 населения.

Насколько эта группа в действительности бедна, об этом лучше всего судить по количеству рабочего скота (главное орудие производства в сельском хозяйстве). По трем уездам Таврической губернии из всего количества рабочего скота — 263.589 штук — у нисшей группы находится (с. 117) 43.625 штук, т.-е. всего 17%, в 2^1/3 раза менее среднего. Данные о %% дворов, не имеющих рабочего скота, были приведены выше (80% — 48% — 12% по 3-м подразделениям нисшей группы). Постников на основании этих данных сделал вывод, что % домохозяев, не имеющих у себя собственного скота, значителен только в группах без посева и с посевом до 10 десятин на двор» (с. 135). Количество посева у этой группы находится в соответствии с количеством скота: на собственной земле засевается 146.114 десятин из всего количества 962.933 десят. (по 3-м уездам), т.-е. 15%. Прибавление арендованной земли увеличивает посев до 174.496 десятин, но так как этим увеличивается посев и в других группах и увеличивается. в большем размере, чем в нисшей группе, то в результате получается, что посев нисшей группы составляет лишь 12% всего посева, т.-е. 1/8 посева приходится на более чем 3/8 населения. Если припомнить, что нормальным (т.-е.

[409]

покрывающим все нужды семьи) посевом автор считает именно средний посев тавричанина, то легко видеть, насколько обделена эта группа с посевом в 3^1/3 раза менее среднего.

Очень естественно, что при таких условиях земледельческое хозяйство этой группы находится в крайне печальном положении: мы видели выше, что 33-39% населения в Таврических уездах — следовательно, подавляющее большинство нисшей группы — совсем не имеют пахотных орудий. Неимение инвентаря заставляет крестьян бросать землю, сдавать наделы в аренду. Постников считает, что число таких сдатчиков (с хозяйством, несомненно, уже совершенно расстроенным) составляет около 1/3 населения, т.-е. опять-таки значительное большинство бедной группы. Заметим мимоходом, что это явление «продажи» наделов (употребляя обычное крестьянское выражение) констатировано земской статистикой повсюду и в весьма значительных размерах. Пресса, отметившая этот факт, умела уже изобрести и средство против него — неотчуждаемость наделов. Постников совершенно справедливо возражает против действительности подобных мер, обличающих в авторах чисто чиновничью веру в могущество предписаний начальства. «Несомненно, — говорит он, — что одно запрещение сдачи земель в аренду не уничтожит этого явления, корни которого лежать слишком глубоко в настоящем экономическом строе крестьянского быта. Крестьянин, у которого нет инвентаря и средств для собственного хозяйства, фактически не может пользоваться своим наделом и должен отдавать его в наем другим крестьянам со средствами для ведения хозяйства. Прямое запрещение сдачи земель заставит производить эту сдачу тайно, без контроля, и, вероятно, на худших условиях для сдающего землю, чем теперь, потому что сдающий землю вынужден ее сдавать. Затем, для оплаты казенных недоимок на крестьянах, наделы их чаще станут сдаваться через сельскую расправу, а такая сдача для бедных крестьян менее всего будет выгодна» (с. 140).

Полный упадок хозяйства замечается у всей бедной группы:

«В сущности, — говорит Постников, — не сеющие домохозяева и мало сеющие обрабатывающие свою землю наймом чужого скота, не представляют большой разницы в своем хозяйственном положении. Первые сдают в аренду односельцам всю свою землю, вторые — только часть ее, но как те,

[410]

так и другие либо служат батраками у своих односельчан, либо промышляют сторонними и большею частью земледельческими же заработками проживая в собственной усадьбе. Поэтому обе категории крестьян — не сеющих и малосеющих — можно рассматривать вместе; и те и другие принадлежат к домохозяевам, теряющим свое хозяйство, в большинстве случаев разорившимся или разоряющимся, не имеющим нужного для ведения хозяйства скота и инвентаря» (с. 135).

«Если дворы бесхозяйные и несеющие в большинстве случаев представляют собою разорившиеся хозяйства, — говорит Постников, — несколько ниже, — то малосеющие, сдающие внаймы свою землю, представляют собой кандидатов в первые. Всякий значительный неурожай или случайное несчастье, как пожар, продажа лошадей и т. п., каждый раз выбивают из этой группы часть домохозяев в разряд бесхозяйных и батраков. Домохозяин, лишившийся почему-либо рабочего скота, делает первый шаг к упадку. Обработка земли наймом чужого скота представляет много случайного, беспорядочного и обыкновенно вынуждает к уменьшению запашки. Такому мужику отказывают в кредите местные сельские судосберегательные кассы и односельчане (в примечании: «В Таврических уездах очень многочисленны ссудо-сберегательные товарищества в больших селениях, действующие с помощью ссуд из государственного банка, но пользуются займами из них лишь зажиточные и достаточные домохозяева»); заем они получают обыкновенно на более тяжелых условиях, чем крестьяне «заможние». «Как ему дать, — говорят крестьяне, — когда с него нечего взять». Раз запутавшись в долгах, он при первом несчастии теряет и землю, в особенности, если за ним числится еще и казенная недоимка» (с. 139).

До какой степени глубок упадок земледельческого хозяйства у крестьян бедной группы, это лучше всего видно из того, что автор отказывается даже ответить на вопрос, как именно ведется у них это хозяйство. «У хозяйств, засевающих менее 10 десятин на двор, — говорить он, — земледелие стоит в условиях слишком случайных, что бы оно могло бы быть охарактеризовано определенными приемами» (с. 278).

Приведенные характеристики хозяйства крестьян нисшей группы, несмотря на свою многочисленность, совершенно

[411]

недостаточны; они — исключительно отрицательные, тогда как должна же быть и положительная характеристика. Мы слышали до сих пор только о том, что относить крестьян этой группы к самостоятельным хозяевам-земледельцам не доводится, потому что земледелие у них в полном упадке, потому что посевная площадь крайне недостаточна, потому, что, наконец, земледелие ведется у них случайно: «Придерживаться какого-либо порядка в посевах, — замечают статистики в описании Бахмутского уезда, — могут лишь состоятельные и зажиточные хозяева, не нуждающиеся в семенах, а бедняки сеют, что у них окажется налицо, где и как попало» (с. 278). Однако, существование всей той массы крестьянства, которую включает нисшая группа (в 3-х Таврических уездах свыше 30 тысяч дворов и более 200 тысяч душ обоего пола), не может быть случайным. Если они кормятся не от своего собственного хозяйства, то чем же живут они? Главным образом, продажей своей рабочей силы. Мы видели выше, что Постников говорил про крестьян этой группы, что существуют они батрачеством и сторонними заработками. При почти полном отсутствии промыслов на юге, эти заработки — большей частью земледельческие и сводятся, следовательно, к найму на сельско-хозяйственные работы. Чтобы подробнее доказать, что именно продажа труда является главной чертой хозяйства крестьян нисшей группы, обратимся к рассмотрению этой группы по тем разрядам, на которые делит ее земская статистика. О домохозяевах несеющих нечего и говорить: это полные батраки. Во 2-м разряде мы имеем уже посевщиков с посевом до 5 дес. на двор (в среднем 3,5 дес.). Из приведенного выше разделения посевной площади, посевной на хозяйственную, кормовую, пищевую и торговую, видно, что такой посев совершенно недостаточен. «Первая группа с посевом до 5 дес. на двор, — говорит Постников,—не имеет в своих посевах рыночной, торговой площади; ее существование возможно лишь при сторонних заработках, добываемых батрачеством и другими способами» (стр. 319). Остается, последний разряд — хозяева с посевом 5-10 десятин на двор. Спрашивается, в каком отношении у крестьян этой группы стоит самостоятельное земледельческое хозяйство к так называемым «заработкам». Для точного ответа на этот вопрос необходимо было бы иметь не-

[412]

сколько типичных крестьянских бюджетов, относящихся к хозяевам этой группы. Постников вполне признает необходимость и важность данных о бюджетах, но указывает, что «собирание таких данных весьма затруднительно, а во многих случаях для статистиков и просто невозможно (стр. 107). С последним замечанием согласиться очень трудно: московские статистики собрали несколько чрезвычайно интересных и подробных бюджетов (см. Сборник стат. свед. по Московской губ. Отдел хозяйственной статистики. Т.т. VI и VII); по некоторым уездам Воронежской губ., как указывает сам же автор, данные о бюджетах собраны даже подворно.

Очень жаль, что собственные данные Постникова о бюджетах крайне недостаточны: он приводит 7 бюджетов немецких колонистов и только один бюджет русского крестьянина, при чем все бюджеты относятся к крупным посевщикам (минимум — у русского — 39½ дес. посева), т.-е. к такой группе, хозяйство которой можно достаточно ясно представить себе на основании имеющихся в земской статистики данных. Выражая сожаление, что ему «не удалось собрать при поездке большее количество крестьянских бюджетов», Достников говорит, что «точное определение этих бюджетов — дело вообще нелепое. Тавричане дают свои хозяйственные показания довольно открыто, но точных цифр своего дохода и расхода они большею частью и сами не знают. Еще более верно припоминают крестьяне общую цифру своего расхода, или крупнейшие приходы и расходы, но мелочные цифры почти всегда ускользают из их памяти» (стр. 288). Лучше бы, однако, собрать несколько бюджетов, хотя и без мелочпых подробностей, чем собирать, как это сделал автор, «до 90 описаний с оценкой» хозяйственной обстановки, которая достаточно выясняется земскими подворными переписями.

За отсутствием бюджетов в нашем распоряжении оказываются только двоякие данные для определения характера хозяйства рассматриваемой группы, во-первых, расчеты Постникова о количестве посева на двор, необходимого на прокормление средней семьи; во-вторых, данные о разделении посевной площади на 4 части, и о среднем количестве денежных расходов (на семью в год) у местных крестьян.

[413]

На основании подробных расчетов о количестве десятин посева, необходимых на продовольствие семьи, на посев и на корм скоту, Постников делает такой окончательный вывод:

«Крестьянская семья среднего состава и достатка, живущая исключительно земледелием и сводящая свой баланс без дефицита, при средних урожаях должна иметь в своей посевной площади — 4 десятины на продовольствие 6½ душ семьи, 4½ дес. — для корма 3-х рабочих лошадей, 1½ десятины для сбора посевных семян и 6-8 десятин для продажи зерна на рынок, всего 16-18 десятин посева… Средний тавричанин имеет около 18 десятин посева на двор, но 40% населения 3-х таврических уездов имеют посева у себя ниже 10 десятин на двор, и если оно все-таки занимается земледелием, то лишь потому, что часть своего дохода добывает сторонними заработками и отдачей внаймы своей земли. Хозяйственное положение этой части населения —ненормальное, шаткое, потому что в большинстве случаев она не может иметь у себя запасов на черный год» (стр. 272).

Так как средний размер посева на двор в рассматриваемой группе — 8 десятин, т.-е. менее половины необходимого (17 десятин), то мы вправе заключить, что крестьяне этой группы большую часть дохода получают от «заработков», т.-е. от продажи своего труда.

Другой расчет: по вышеприведенным данным Постникова о распределении посевной площади, из 8 десятин посева — 0,48 десят. пойдет на семена; 3 дес. — на корм скота (в этой группе на двор приходится 2, а не 3 штуки рабочего скота); 3,576 дес. — на продовольствие семьи (состав ее тоже ниже среднего — около 5½ душ, а не 6½), так что на торговую площадь останется менее 1 десятины (0,944), доход с которой автор исчисляет в 30 рублей. Но сумма необходимых денежных расходов для тавричанина гораздо выше. Собрать данные о количестве денежных расходов гораздо легче, чем о бюджетах, говорит автор, потому что крестьяне нередко сами производят расчеты на эту тему. По этим расчетам оказывается, что «для семьи среднего состава, т.-е. состоящей из мужа-работника, жены и 4-х детей и подростков, если она ведет хозяйство на собственной земле, примерно, 20 десятинах, не прибегая к аренде, сумма необходимых де-

[414]

нежных расходов в году тавричанами определяется в 200-250 руб. Сумма в 150-180 руб. считается минимум того денежного расхода, который должна иметь такая семья, если она при этом будет во всем ограничивать себя. Годовой доход ниже этой цифры считается уже невозможным, ибо работник с женою добывает в этой местности батрачеством, при готовом продовольствии и помещении, 120 руб. в год, при чем не несет никаких расходов по содержанию скота, инвентаря и пр. и может еще получить «верхи» от земли, сдаваемой им внаймы своим односельчанам (стр. 289). Так как рассматриваемая группа ниже средней, то мы возьмем минимальный, а не средний денежный расход и даже нисшую цифру минимума — 150 руб., которые должны быть добыты «заработками». При этом расчете, собственное хозяйство дает крестьянину рассматриваемой группы 30 + 87,75 = 117,5 руб.[155], а продажа своегб труда — 120 рублей. Следовательно, опять-таки мы получаем, что самостоятельным земледельческим хозяйством крестьяне этой группы могут покрыть только меньшую половину своих минимальных, расходов[156].

Таким образом, рассмотрение характера хозяйства во всех подразделениях нисшей группы приводит к тому несомненному выводу, что хотя большинство крестьян и имеет небольшие посевы, тем не менее преобладающим источником

[415]

средств к жизни является у них продажа своей рабочей силы. Все крестьяне этой группы — более наемные рабочие, чем хозяева-земледельцы.

Постников не поставил этого вопроса о характере хозяйства крестьян нисшей группы и не выяснил отношения заработков к своему хозяйству — это составляет крупный недостаток его труда. В силу этого осталось у него недостаточно выясненным то странное на первый взгляд явление, что крестьяне нисшей группы, имея слишком мало своей земли, забрасывают ее, сдают внаймы; в силу этого остался несвязанным с общим характером хозяйства тот крупный факт, что количество средств производства (т.-е. земли и инвентаря) у крестьян нисшей группы значительно ниже среднего. Так как среднее количество средств производства, как мы видели, обеспечивает как раз только удовлетворение необходимых потребностей семьи, то из указанной обделенности бедных крестьян с безусловной необходимостью следует для них обязательность искать чужих средств производства для приложения своего труда, т.-е. продаваться.

Переходим ко второй группе — средней, обнимающей тоже 40% населения. Сюда принадлежат хозяева с посевом от 10 до 25 десятин на двор. Термин «средний» является вполне применимым к этой группе, с тою, впрочем, оговоркой, что ее средства производства несколько (немногим) ниже средних: посев на двор — 16,4 десятин при среднем для всех крестьян —17 дес. Скота —7,3 штуки на двор при среднем — 7,6 штук (рабочего скота —3,2 при среднем — 3,1). Всей пашни на двор 17-18 дес. (надельной, купчей и арендованной) при среднем 20-21 дес. по уездам. Сравнение количества десятин посева на 1 двор с той нормой, которую дал Постников, показывает, что хозяйство на собственной земле дает этой группе в обрез столько, сколько необходимо на прокормление.

По всей этим данным можно бы, кажется, думать, что хозяйство крестьян этой группы окажется наиболее прочным: крестьянин покрывает им все свои расходы; он работает не ради получения дохода, а только для удовлетворения первых потребностей. На самом деле, однако, мы видим как раз обратное: хозяйство крестьян этой группы отличается весьма значительной непрочностью.

[416]

Прежде всего достаточным оказывается в этой группе средний размер посева — 16 десятин. Следовательно, хозяева, имеющие от 10 до 16 десятин посева, не покрывают земледелием всех расходов и вынуждены тоже прибегать к заработкам. Из приведенного выше приблизительного расчета Постникова мы видим, что в этой группе нанимается 2.846 рабочих, а отпускается 3.389, т.-е. больше на 543. Около половины хозяйств этой группы, следовательно, обеспечены не вполне.

Далее, в этой группе приходится рабочего скота на двор — 3,2 штуки, между тем как на тягло требуется, как мы видели выше, 4 штуки. Следовательно, значительная часть хозяев этой группы не может обойтись своим скотом при обработке земли, и должна прибегать к супрягам. Число супряжников в этой группе также не менее ½ так можно думать потому, что общее число тягловых хозяйств — около 40%, из которых 20% пополняют зажиточную высшую группу, а остальные 20% придутся на среднюю, так что не менее ½ средней группы окажется не имеющей тягла. Точного числа супряжников в этой группе Постников не сообщает. Обращаясь к сборникам земской статистики, находим следующие данные (по двум уездам)[157].

Всего в группе с посевом 10-25 дес.

Из всего числа засеянных дес. обрабатывают.

Своим скотом.

Супрягою

Наймом.

Другимспособ.

Дворов.

Десятин посева.

Дворов.

Десятин.

Дворов.

Десятин.

Дворов.

Десятин.

Дворов.

Десятин.

Мелитоп. у.

13.789

226.389,21

4.218

79.726,55

9.201

141.483,26

321

4.405,8

49

773,3

Днепровский у.

8.234

137.343,75

4.029

71.125,2

3.835

61.159,05

320

4.352,5

50

707,25

[417]

Таким образом, по обоим уездам в средней группе меньшинство дворов обрабатывает землю своим скотом: в Мелитопльском уезде менее 1/3 дворов; в Днепровском уезде — менее ½. Следовательно, число супряжников, взятое выше для всех 3-х уездов (½), скорее слишком низко и никак не преувеличено. Конечно, невозможность обработать землю своим скотом уже достаточно характеризует непрочность хозяйства, но для иллюстрации приведем описание супряг, даваемое Постниковым, который уделяет, к сожалению, слишком мало внимания этому интересному и в экономическом и в бытовом отношениях явлению.

«У домохозяев работающих супрягой, — говорит Постников, — норма рабочей площади ниже (чем у крестьян работающих своим скотом) в силу того же правила механики, по которому 3 лошади, запряженные вместе не оказывают тяги в 3 раза большей одной лошади. Спрягающиеся между собою могут жить в разных концах села (спрягаются преимущественно родственники), затем число полевых участков у двух домохозяев (спрягаются также и 3 хозяина) вдвое более, чем у одного. Все это увеличивает расходы на переезды[158]. Для того, чтобы наладить согласие, тратится также известное время, и случается, что до окончания работы согласие это расстраивается. В иных случаях у супряжников не достает лошадей для бороньбы, тогда их выпрягают из буккера: одни лошади едут за водой, другие боронят. В селе Юзкуях мне передавали, что супряжники часто буккеруют в день не более 1 десятины, т.-е, вдвое меньше против нормы» (с. 233).

К недостаточности живого инвентаря присоединяется малочисленность мертвого. Из приведенной выше таблицы о количестве инвентаря, приходящегося на 1 двор в разных группах, видно, что в средней группе во всех уездах прихо-

[418]

дится не менее 1 штуки пахотного инвентаря на 1 двор. Но на самом деле распределение инвентаря даже в пределах группы не отличается равномерностью. Постников не дает, к сожалению, об этом данных, и нам приходится обратиться к сборникам земской статистики. В Днепровском уезде 1.808 дворов из 8.227 совсем не имеют пахотных орудий; в Мелитопольском — 2.954 из 13.789; в 1-м уезде % обделенных дворов — 21,9%; во 2-м — 21,4%. Несомненно, что домохозяева, лишенные пахотных орудий, приближаются по своему экономическому положению к нисшей группе, тогда как домохозяева, имеющие их более 1 штуки на двор, — к высшей. Число домохозяев, не имеющих плугов, еще больше: 32,5% в Днепровском и 65% в Мелитопольском. Наконец, машинами для уборки хлеба (имеющими очень важное значение в хозяйстве южно-русского крестьянина вследствие недостатка рабочих для ручной уборки и, длинноземелья, растягивающего возовицу хлеба на целые месяцы) хозяева этой группы обладают совершенно уже в ничтожном количестве: в Днепровском уезде на всю группу приходится 20 косилок и жаток (1 штука на 400 дворов); в Мелитопольском — 178% (1 штука на 700 дворов).

Общую систему хозяйства крестьян этой группы Постников разделяет так:

«Домохозяева, имеющие у себя менее 4-х голов рабочего скота, обязательно спрягаются для обработки полей и посева. Домохозяева этого разряда имеют во дворе либо 2-х работников, либо одного. Уменьшение относительной рабочей способности таких хозяев следует уже в силу меньшего размера хозяйства, супряги и более скудного инвентаря. Пахота производится супряжниками часто малым, трехлемешным буккером, который работает медленнее. Если такие хозяева убирают хлеб машиною, нанимаемой у соседей, то они получают ее тогда, когда сосед успел уже скосить свой хлеб. При ручной уборке хлеба она долее тянется, в некоторых случаях требует найма поденных рабочих и дороже обходится. У хозяев одиноких всякое экстренное домашнее дело, или исполнение общественных обязанностей, прерывает работу. Если домохозяин одиночка. едет на полевые работы в дальнее поле, где крестьяне часто проводят целую неделю, зараз оканчивая посев и оранку, то он должен чаще воз-

[419]

вращаться домой в село, чтобы навестить оставшуюся семью» (с. 278). Таких одиноких домохозяев (имеющих одного работника) в рассматриваемой группе большинство, как видно из следующей таблицы, приводимой Постниковым и показывающей рабочий состав семей в разных посевных группах по всем 3-м уездам Таврической губернии (с, 143).

На 100 дворов приходится.

Без работн. м. пола.

С 1 работником.

С 2 работниками.

С 3 и более работн.

Не сеющие

19

67

11

3

Засев. до 5 десятин.

9

77,6

11,7

1,7

„ „ 5-10 „

4,2

74,8

17,7

3,3

„ „ 10-25 „

1,7

59

29,

10,3

„ „ 25-50 „

1,2

40

35,7

23,1

„ более 50

0,9

25

34,3

39,8

Всего .

4,3

60,6

24,6

10,5

Из этой таблицы видно, что-в средней группе 3/5 семей имеют по 1 работнику или вовсе без работника[159].

Чтобы иллюстрировать отношение средней группы к высшей и вообще прочность ее хозяйства, приведем из Сборника статистических сведений по Днепровскому уезду данные о распределении между группами всей находящейся в распоряжении крестьян земельной площади и в частности площади под посевом[160]. Получаем следующую таблицу:

[420]

Группы крестьян

Состав групп %% дворов

Надельной пашни

Купчей земли

Арендованной земли

Сданной в аренду земли

Все землепользование группы

Посевная площадь

Десятин

%%

Десятин

%%

Десятин

%%

Десятин

%%

Десятин

%%

Бедная группа

39,9

56.444,95

25,5

2.003,25

6

7.838,75

6

21.551

44.735,7

12,4

38.439,25

11

Средняя…

41,7

102.793,7

46,5

5376

16

48.397,75

35

8.311

148.256,45

41,2

137.343,75

43

Зажиточная

18,4

61.844,25

28

26.530,75

78

81.645,95

51

3.039,25

166.981,7

46,4

150.614,45

46

Всего

100

221.082,9

100

33.910

100

137.842,45

100

32.901,5

359.973,85

100

326.397,45

100

[421]

Из этой таблицы видно, что по количеству надельной пашни средняя группа стояла впереди всех: в ее руках было 46,5% земли. Недостаточность надельной земли вынудила крестьян прибегнуть к аренде, благодаря которой площадь крестьянского землепользования возрасла в общем более чем в полтора раза. Количество земли у средней группы абсолютно тоже возрасло, но относительно уменьшилось: у нее стали только 41,2% всей земельной площади и 43% посева; первое место заняла высшая группа. Следовательно, не только нисшая группа, но и средняя испытывает прямое давление со стороны высшей, отбивающей у них землю.

Все вышеизложенное дает нам право следующим образом характеризовать экономическое положение средней группы. Сюда относятся хозяева-земледельцы, живущие исключительно доходом от своего собственного посева; размер последнего почти равен среднему посеву местного крестьянства (или несколько ниже) и покрывает в обрез необходимые потребности семьи. Но недостаток живого и мертвого инвентаря и неравномерное его распределение делают хозяйство крестьян этой группы непрочным, шатким, особенно ввиду угрожающей тенденции высшей группы к вытеснению нисшей в средней.

Обращаемся к последней — высшей группе, обнимающей зажиточное крестьянство. Сюда относится в Таврических уездах —1/5 населения с посевом свыше 25 десятин на двор. Насколько действительно богаче других эта группа и рабочим, скотом, и инвентарем, и надельной, и другою землей — об этом приведено было достаточно данных выше. Чтобы показать насколько именно состоятельнее крестьяне этой группы, чем средние крестьяне, приведем еще только данные о посеве: в Днепровском уезде в зажиточной группе приходится 41,3 десятины посева на двор, а в среднем по уезду — 17,8 десятин, т.-е. менее в два с лишним раза. Вообще эта сторона дела, большая зажиточность многосеющих крестьян, выяснена Постниковым с достаточной полнотою, но он почти совсем не обратил внимание на другой, гораздо более важный вопрос: какое значение имеет хозяйство этой группы в общем сельско-хозяйственном производстве района, и какою ценою (для других групп) покупается успех высшей.

Дело в том, что численно группа эта очень мала: в самой зажиточной области юга, в губернии Таврической, всего только

[422]

20% населения. Можно бы думать поэтому, что значение ее в хозяйстве всей местности невелико[161]. Но на деле мы видим как раз обратное: в общем производстве сельско-хозяйственных продуктов это зажиточное крестьянство играет преобладающую роль. В 3-х Таврических уездах из всей посевной площади — 1.439.267 десятин — в руках зажиточного крестьянства находится 724.678 десятин, т.-е. более половины. Разумеется, цифры эти далеко не точно выражают преобладание высшей группы, так как урожаи у зажиточных крестьян гораздо выше, чем у бедных и средних, не ведущих, по вышеприведенной характеристике Постникова, никакого правильного хозяйства.

Таким образом производят хлеб, главным образом, крестьяне высшей группы, и потому (что особенно важно и что особенно часто игнорируется) всевозможные характеристики сельского хозяйства, отзыв об агрикультурных улучшениях и т. п. относятся преимущественно и более всего (иногда даже исключительно) к состоятельному меньшинству. Возьмем, например, данные о распределении улучшенных орудий.

Постников сообщает, об инвентаре таврического крестьянства следующее:

«Крестьянский инвентарь за небольшим исключением тот же, что и у немцев-колонистов, но менее разнообразен, отчасти хуже качеством и потому дешевле. Исключением является юго-западная, редко и мало - населенная часть Днепровского уезда, сохраняющих пока первобытный малороссийский инвентарь с тяжелым деревянным плугом при железных; зубьях. В остальном районе Таврических уездов у крестьян плуги употребляются повсеместно улучшенные, железные. На-ряду с плугом занимает первостепенное место в обработке почвы и буккер, который во многих случаях является даже единственным пахатным орудием у крестьян. Но чаще буккер употребляется на-ряду с плугом. Боронами служат повсеместно деревянные бороны с железными зубьями, которые бывают 2-х родов:, двуконные бороны, захватывающие полосу в 10 фут. ширины, и одноконные, имеющие в ширину около са-

[423]

жени. Буккер является в виде 3-х, 4-х и 5-тилемешного орудия. К буккеру очень часто прикрепляют впереди небольшую сеялку, действующую в связи с ходовым колесом буккера. Она производит посев одновременно с заделкой его буккером. Из прочих орудий по обработке почвы у крестьян встречается еще, хотя и не часто, деревянный каток, служащий для укатывания полей после посева. Жатвенные машины в особенности распространились у крестьян в последнее 10-ти-летие. В зажиточных селах, по словам крестьян, их имеет у себя почти ½ дворов. Косилки у крестьян встречаются гораздо реже, чем жнейки. Точно так же распространены у крестьян конные грабли и молотилки. Употребление веялок повсеместное. Для перевозки служат исключительно немецкие мажары и брички, приготовляемые теперь во многих русских селениях. Для молотьбы повсеместно служат каменные зубчатые катки большей или меньшей длины» (с. 213-216).

Чтобы узнать, как распределяется этот инвентарь, приходится обратиться к земским статистическим сборникам, хотя и в них данные неполны: таврические статистики регистрировали только плуги и буккера, жнейки и косилки и делижансы (т.-е. брички или мажары). Сводя вместе данные по Мелитопольскому и Днепровскому уездам, получаем, что из всего числа плугов и скоропашек (46.522) в руках высшей группы находится — 19.987, т.-е. 47,2%; бричек — 23.747 из 59.478, т.-е. 39,9%; наконец, жнеек и косилок — 2.841 из 3.061, т.-е. 92,8%.

Выше были приведены данные, показывающие, что производительность труда в высших группах крестьянства значительно выше, чем в нисших и средних. Посмотрим теперь, какими особенностями техники обусловлена такая особенность хозяйства у крупных посевщиков.

«Размер землевладения и землепользования у крестьян, — говорит Постников, — определяет собой в значительной мере также систему и характер земледелия. Эта зависимость между тем и другим, к сожалению, до сих пор мало изучалась у нас исследователями крестьянского хозяйства, для которых последнее еще нередко представляется однородным во всех слоях сельского населения. Оставляя в стороне систему земледелия, постараюсь вкратце резюмировать эти особенности в технике хозяйства отдельных групп крестьян, насколько

[424]

они выяснились для меня из поездок в Таврических уездах.

«Домохозяева, работающие собственным скотом, обходящиеся без супряг, держат в хозяйстве 4, 5 6 и более голов рабочего скота[162], и хозяйственное положение их при этом представляет много различия. Четырехлемешный буккер требует запряжки 4-х голов скота, при пятилемешном нужно уже 5 голов. За вспашкой следует боронование, и если хозяин не имеет лишней лошади, то он должен бороновать поле не следом, а по окончании вспашки, т.-е. закрывать семена уже несколько просохшей землей, что для прорастания их является условием неблагоприятным. Если пахота идет на дальнем расстоянии от села и требует подвоза воды и корма, отсутствие лишней лошади также прерывает работу. Во всех этих случаях, при отсутствии полного комплекта рабочего скота, происходит потеря времени, запаздывание посевов. При большом количестве рабочего скота и работы многолемешным буккером крестьяне производят свои посевы скорее, лучше пользуются благоприятной погодой, заделывают семена более влажной землей. Преимущества техники весеннего посева остаются, таким образом, за хозяином «полным», имеющим во дворе 6, а еще лучше 7 штук рабочего скота. При 7 лошадях одновременно могут работать 5-ти-лемешный буккер и 2 бороны., «У такого хозяина, — говорят крестьяне, — нет остановки в работах».

«Еще важнее является различие в положении этих хозяев в период, следующий за жатвой хлеба, когда в местном хозяйстве, в случае хорошего урожая, требуется наибольшее напряжение рабочих сил. У хозяина с 6 головами рабочего скота, одновременно с возкой хлеба производится и молотьба его, хлеб в скирды не складывается, чем, конечно, сберегается время и рабочая сила» (с. 277).

Для окончательной обрисовки характера хозяйства у этих крупных посевщиков следует еще заметить, что посев является в этой группе земледельцев — «коммерческим» предприятием, по замечанию Постникова. Вышеприведенные данные о размере торговой площади вполне подтверждают характеристику

[425]

автора, так как большая часть посевной площади дает продукт, идущий на рынок, именно 52% всей площади в хозяйствах с посевом от 25 до 50 десятин и 61% — в хозяйствах с посевом выше 50 десятин. О том же свидетельствует количество получаемого денежного дохода: даже минимум этого дохода для зажиточной группы — 574 р. на двор, более чем вдвое превышает сумму необходимого денежного расхода (200-250 р.), составляя, таким образом, излишек, который накопляется и служит к расширению хозяйства и улучшению его. «У наиболее зажиточных крестьян, с посевом более 50 десятин на двор, даже одна из отраслей скотоводства — выращивание грубошерстных овец — принимает уже рыночный характер» , как сообщает Постников (с. 188).

Перейдем теперь к другому вопросу, тоже недостаточно разработанному (даже почти не затронутому) Постниковым: как отражаются хозяйственные успехи меньшинства крестьян на массе? Несомненно, совершенно отрицательно: вышеприведенные данные (особенно об аренде) дают достаточно доказательства этого, так что здесь можно ограничиться только подведением итогов. По всем 3-ем уездам Таврической губернии арендуется крестьянами всего 476.334 десят. земли (вненадельной и надельной), из которых зажиточная группа берет 298.727 дес., т.-е. более 3/5 (63%). На долю бедной группы достается только 6%, и средней — 31%. Если принять во внимание, что в аренде нуждаются более всего, если не исключительно, — 2 нисшие группы (вышеприведенные данные о распределении между группами крестьян земельной площади Днепровского уезда, показывают, что в высшей группе одной надельной пашни почти достаточно для «нормальных» размеров посева), то будет попятно, какое громадное стеснение в земле должны они испытывать благодаря коммерческому расширению запашек зажиточных крестьян.[163]

Совершенно такие же выводы дает и распределение аренды надельных земель, данные о котором приведены выше. Чтобы показать, какое значение имеет для крестьян разных групп

[426]

аренда наделов, приведем описание этого явления из IV главы сочинения Постникова.

«Надельная земля, — говорит он — служит, в настоящее время предметом обширных спекуляций в южно-русском крестьянском быту. Под землю получаются займы с выдачею векселей, весьма распространенных здесь между таврическими крестьянами, при чем доход от земли остается в пользу ссудившего деньги впредь до уплаты долга, земля сдается или продается на год, два и более долгие сроки, — 8, 9 и 11 лет, — и такие сдачи наделов формально свидетельствуются в волостных и сельских правлениях. По воскресным и праздничным дням мне случалось видеть в больших селах перед зданием сельских правлений целые толпы оживленного народа. На вопрос о причинах сбора мне отвечали, что это идет угощение и продажа наделов, свидетельствуемая в книгах сельскими властями. Запродажа наделов в чужое пользование практикуется как в тех селениях, где существует раскладка земли по ревизским душам и никаких коренных переделов земли не происходит, так и в селах с раскладкой земли по наличным душам и коренными переделами, только в последних срок запродажи обыкновенно короче и рассчитан на срок передела земли, который в последнее время здесь большею частью заранее определяется в мирском приговоре о переделе. В настоящее время эта запродажа надельной земли в южно-русских селениях сосредоточивает в себе самые жизненные интересы местного зажиточного крестьянства, столь многочисленного здесь, особенно в Таврических уездах. Она составляет, между прочим, одно из главных условий для широкой распашки земель, практикуемой здесь зажиточными тавричанами и доставляющей им большие экономические выгоды. Поэтому-то зажиточные крестьяне в настоящее время и относятся чувствительно ко всяким изменениям в их быте, которые могли бы лишить их этой, в большинстве случаев, дешевой аренды земель, и притом земель, находящихся вблизи (с. 140). Далее рассказывается, как Мелитопольское уездное по крестьянским делам присутствие потребовало, чтобы каждый отдельный случай сдачи наделов происходил с согласия сельского схода, как стеснены были крестьяне этим распоряжением и как «последствием его явилось пока лишь то, что договорные книги о землях исчезли из расправ, хотя в

[427]

качестве неофициальных книг они, вероятно, ведутся еще» (с. 141).

Несмотря на арендование громадных количеств земли, зажиточные крестьяне являются и почти единственными покупщиками земель: в Днепровском уезде в их руках — 78% всей купчей земли, в Мелитопольском — 42.737 дес., из всего числа 48.099 десятин, т.-е. 88%.

Наконец, этот же разряд крестьян исключительно пользуется и кредитом: в добавление к вышеприведенной заметке автора о сельских кассах на юге, приведем следующую характеристику их.

«Те сельские кассы и ссудосберегательные товарищества, которые теперь распространены у нас местами, — например, они очень многочисленны в Таврических уездах, — оказывают свою помощь, главным образом, зажиточным крестьянам, Помощь их, можно думать, существенная. Мне не раз приходилось слышать от таврических крестьян, где действуют эти кассы, такие речи: «Слава богу, теперь мы освободились от жидов», но говорят это крестьяне с достатком. Крестьяне маломощные поручителей за себя не находят и ссудами не пользуются, (с. 368). Такая монополизация кредита не представляет из себя ничего неожиданного: кредитная сделка есть не что иное, как купля-продажа с отсроченным платежом. Очень естественно, что произвести платеж может только тот, кто имеет средства, а таковыми среди южно-русских крестьян обладает только зажиточное меньшинство,

Для полной обрисовки характера хозяйства этой группы, превосходящей по результатам своей производительной деятельности все другие группы, вместе взятые, остается только напомнить, что она «в значительной мере» пользуется наемным трудом, поставщиком которого вынуждены являться представители нисшей группы. Необходимо, заметить по этому поводу, что точный учет наемного труда в сельско-хозяйственном производстве представляет из себя громадные трудности, которых, кажется, еще не поборола наша земская статистика. Так как земледелие требует не постоянного и равномерного труда в течение целого года, а лишь усиленного труда в известный период времени, то регистрирование одних только постоянных наемных рабочих -далеко не выразит степени эксплоатации наемного труда, а подсчет рабочих временных

[428]

(часто издельных) крайне труден. Рассчитывая, приблизительно, число наемных рабочих в каждой группе, Постников принимал за рабочую норму в зажиточной группе — 15 дес. посева на 1 работника[164]. Из главы VII его сочинения, где автор подробно рассматривает, каков в действительности размер рабочей площади, видно, что подобная норма достигается лишь при машинной уборке хлеба. Между тем, даже в зажиточной группе количество жаток невелико: например, в Днепровском уезде около 1 штуки на 10 дворов, так что, даже принимая во внимание заявление автора, что хозяева машин по окончании своей уборки отдают их в наймы, все-таки окажется, что большая часть крестьян должна обходиться без машин и, следовательно, нанимать поденных рабочих. Пользование наемным трудом в высшей группе должно быть поэтому в больших размерах, чем исчисляет автор, так что высокий денежный доход, получаемый крестьянами этой группы, представляет из себя в значительной степени (если не целиком) доход от капитала в том специфическом значении этого термина, которое придает ему научная политическая экономия.

Резюмируя сказанное о 3 й группе, получаем следующую характеристику ее: зажиточное крестьянство, у которого средства производства значительно выше среднего, и труд в силу этого отличается большей продуктивностью, является главным, преобладающим над остальными группами производителем сельско-хозяйственных продуктов во всем районе: по характеру своему, хозяйство этой группы — коммерческое, основанное в весьма значительной степени на эксплоатации наемного труда.

Произведенный краткий обзор политико-экономических различий в хозяйстве 3-х групп местного населения был основан на систематизации имеющегося в книге Постникова материала о южно-русском крестьянском хозяйстве. Обзор этот доказывает, мне кажется, что изучение крестьянского хозяйства (с политико-экономической стороны) совершенно невозможно без разделения крестьян на группы. Постников, как выше уже было отмечено, признает это и даже бросает земской

[429]

статистике упрек, что она не делает этого, что ее комбинации при всем обилии цифр «неясны», что «за деревьями она не видит леса» (с. XII). Делать подобный упрек земской статистике Постников едва ли вправе, потому что он сам не провел систематически разделения крестьян на «ясные» группы, но правильность его требования не подлежит сомнению. Раз признано, что между отдельными хозяйствами замечаются различия не только количественные, а и качественные[165], является уже безусловно необходимым разделять крестьян на группы, отличаюшиеся не «достатком», а общественно-экономическим характером хозяйства. Позволительно надеяться, что земская статистика не замедлит сделать это.

V.

Не ограничиваясь констатированием экономической розни в крестьянстве, Постников указывает на усиление этого явления:

«Разнообразие в крестьянском достатке по группам существует у нас повсеместно, — говорит он, — и существовало исстари, но в последние десятилетия эта дифференциация крестьянского населения стала проявляться очень резко и, поводимому, прогрессивно возрастает» (с. 130). Тяжелые хозяйственные условия 1891 года должны были дать, по мнению автора, новый толчок этому процессу.

Спрашивается, какие же причины этого явления, имеющего такое громадное влияние на все крестьянское население?

«Таврическая губерния, — говорит Постников, — представляется одною из наиболее многоземельных в Европейской России, с наибольшим наделением крестьян землей, в ней повсеместно существует общинное землевладение, с более или менее равномерным распределением земли по душам, и земледелие составляет почти исключительное занятие сельского населения, и однакоже здесь подворная перепись показывает 15% сельского населения, которое не имеет у

[430]

себя никакого рабочего скота, и около 1/3 населения, не имеющего достаточного инвентаря для обработки своей надельной земли» (с. 106). «Отчего зависит, — спрашивает автор, — такое широкое разнообразие в группах, и, в частности, чем определяется при исключительно земледельческом хозяйстве такой высокий процент домохозяев без посева и без рабочего скота, какой существует теперь в описываемом районе» (с. 130).

Отправляясь на розыски причин этого явления, Постников (к счастью, не надолго) совершенно сбивается с пути и принимается рассуждать о «шалтайстве», «пьянстве», даже пожарах и конокрадстве. Вывод все-таки получается тот, что не в таких причинах «заключается наиболее существенная сторона дела». Сиротство семей, т.-е. неимение взрослых работников, точно так же ничего не объясняет: из всего числа бесхозяйных дворов в Таврическом уезде (т.-е. не имеющих посева) сиротские семьи составляют только 18%.

«Главные причины бесхозяйности, — заключает автор, — должны быть отыскиваемы в других факторах экономического быта крестьян» (с. 134). Именно, Постников полагает, что в числе указанных причин, служащих к упадку крестьянского хозяйства у отдельных домохозяев, та, которую можно считать наиболее коренной, и которая, к сожалению, до сих пор мало выяснена нашей земской статистикой, заключается в измельчании наделов и в ограниченности размеров крестьянского землепользования, в уменьшении среднего размера крестьянского хозяйства» (с. 141). «Коренная причина экономической бедности России, — говорит автор, — есть малый размер крестьянского землевладения и хозяйства, не позволяющий утилизировать всю рабочую способность крестьянской семьи» (с. 341).

Чтобы пояснить это положение Постникова, выраженное до крайности неточно, ибо автор сам установил, что средний размер крестьянского хозяйства (17-18 десятин посева) достаточен для безбедного существования семьи, и что общая, огульная характеристика всего крестьянства в отношении размеров хозяйства невозможна — надо напомнить, что выше он установил общий закон о повышении производительности крестьянского труда по мере увеличения размеров хозяйства. Полная утилизация рабочих сил семьи и рабочего

[431]

скота){42} достигается, по его расчету, только в высших группах: например, в Таврических уездах только, у зажиточных крестьян: громадное большинство населения «ковыряет землю непроизводительно» (с. 340), растрачивая даром массу сил.

Несмотря на то, что автором вполне доказана зависимость продуктивности труда от размеров хозяйства и крайне низкая производительность в низших группах крестьян, — видеть в этом законе (Постников называет его перенаселенностью земледелия в России, пресыщенностью земледелия трудом) причину разложения крестьянства не доводится: вопрос ведь в том именно, почему распалось крестьянство на столь различные группы, а перенаселенность земледелия уже предполагает такое распадение; самое понятие о шей автор составил, сличая хозяйства мелкие и крупные и их доходность. Поэтому отвечать на вопрос: «отчего зависит широкое разнообразие в группах указанием на перенаселенность земледелия нельзя. Эго сознает, повидимому, и Постников, но только он не поставил себе определенно задачи — исследовать причины явления, так что его замечания грешат, некоторой отрывочностью: рядом с недоговоренными, неточными положениями стоят и верные мысли. Так, например, он говорит:

«Нельзя ожидать, чтобы ожесточенная борьба, происходящая теперь в сельской жизни на почве землевладения, способствовала в будущем развитию в населении начал общинности и согласия. И борьба эта не есть временная, вызываемая случайными условиями... Она представляется нам не борьбою общинных традиций и развивающегося в сельской жизни индивидуализма, а просто борьбой экономических интересов, которая должна окончиться роковым исходом для одной части населения, в силу существующего малоземелья» (с. XXXII).

«Истина довольно ясная, — говорит Постников в другом месте, — что при малоземельи и малом размере хозяйства, при отсутствии достаточных промыслов не может быть достатка в крестьянстве, и все слабое в хозяйственном смысле, так или иначе, рано или поздно, должно быть выброшено из крестьянского земледелия» (с. 368).

Эти замечания содержат в себе гораздо более верный ответ на вопрос, при том такой ответ, который гармонирует

[432]

вполне с вышеустановленным явлением дифференциации населения. Ответ таков: появление массы бесхозяйных дворов и увеличение числа их определяется борьбою экономических интересов в крестьянстве. На какой почве ведется эта борьба и какими средствами? Что касается до средств, то таковыми является не только и даже не столько перебой земли (как можно бы подумать из приведенных сейчас замечаний Постникова), сколько уменьшение издержек производства, идущее вслед за увеличением размера хозяйства, — о чем было достаточно говорено выше. Что же касается почвы, на которой возникает борьба, то на нее указывает достаточно ясно следующее замечание Постникова:

«Есть известный минимум хозяйственной площади, ниже которого крестьянское хозяйство не может опускаться, потому что оно становится тогда невыгодным или даже невозможным. Для прокормления семьи и скота (?) в хозяйстве нужна известная пищевая площадь, в хозяйстве; у которого нет сторонних промыслов, или они малые, нужна еще и некоторая рыночная площадь для сбыта ее продуктов, чтобы дать крестьянской семье денежные средства на уплату податей, обзаведение одеждой и обувью, на необходимые для хозяйства расходы в орудиях, постройке и проч. Если размер крестьянского хозяйства опускается ниже этого минимума, оно становится невозможным. В таком случае крестьянин найдет более выгод бросить хозяйство и стать в положение батрака, расходы которого ограниченнее, а потребности могут быть удовлетворены полнее и при меньшем валовом доходе» (с. 141).

Если, с одной стороны, крестьянин находит выгодным расширять свои посевы далеко за пределы собственной потребности в хлебе, то это происходит потому, что он может продать свой продукт. Если, с другой стороны, крестьянин находит выгодным бросить хозяйство и итти в батраки, то это происходит потому, что удовлетворение большей части его потребностей требует денежных расходов, т.-е. продаж[166];

[433]

а так как, продавая продукты своего хозяйства, он встречает на рынке соперника, борьба с которым ему непосильна, то ему только уже и остается — продавать свою рабочую силу. Одним словом, почвой, на которой вырастают вышеописанные явления, является производство продукта на продажу. Основная причина возникновения в крестьянстве борьбы экономических интересов —существование таких порядков, при которых регулятором общественного производства является рынок.

Покончив с описанием «новых хозяйственных движений в крестьянской жизни», и с попыткой их объяснения, Постников переходит к изложению практических мероприятий, долженствующих разрешить «аграрный вопрос». Мы не последуем за автором в эту область, во-первых, потому, что это не входит в план предлагаемой статьи, во-вторых, потому, что эта часть сочинения Постникова — самая слабая. Последнее будет вполне понятно, если припомнить, что более всего противоречий и недомолвок встречалось у автора именно тогда, когда он пытался объяснить хозяйственные процессы, а без полного и точного объяснения их не может быть и речи об указании каких-нибудь практических мероприятий.

Примечание.

Статья «Новые хозяйственные движения; в крестьянской жизни» является. одной из первых работ т. Ленина: написана она в Самарский период его жизни в 1893 г.

Товарищ М. Семенов, в своей статье, помещенной в сборнике — Старый тов. А. П. Скляренко, — пишет об. этих работах Вл. Ильича в этот период:

«Он читал нам здесь свои статейки, касавшиеся, главным образом, вопросов экономического развития России. Здесь разбирались работы Николая — она, Постникова («Южно-русское крестьянское хозяйство»), критиковались с марксистской точки зрения труды В. В., Карышева и других столпов народничества...

У меня долго хранились некоторые статьи Владимира Ильича, пока их не отобрали во время последующих многочисленных обысков. Это были тетради в четвертую долю

[434]

листа, исписанные мелким, четким почерком с многочисленными табличками, которыми тогда Владимир Ильич очень любил иллюстрировать изложение»...

Эту статью В. И., живя летом 1894 г. на даче под Москвой у своей сестры А. И. Елизаровой, пробовал поместить в журнале «Юридический Вестник», издававшийся в Москве под редакцией С. А. Муромцева (впоследствии председатель 1-й Государственной Думы)-; который иногда помещал марксистские статьи в своем журнале, но эта статья не была принята. В. И. оставил ее мне для прочтения, а 3-го декабря 1894 г. она взята была у меня при обыске; и только на днях, разбирая вещественные доказательства в Моcк. Историко-Революционном Архиве, я нашел эту рукопись в виде тетради в четвертую долю листа, исписанную мелким четким почерком.

Написана она была в 1893 г., а попадает в печать через 30 лет в 1923 г. Поистине можно сказать: «по независящим обстоятельствам» произошла некоторая задержка в появлении в печати этой cтатьи.

Надо, впрочем, сказать, что главнейшие данные из этой статьи были использованы В. И. в его книге «Развитие капитализма в России» в главе «Земско-статистические данные о Новороссии», тем не менее, печатаемая статья имеет большой исторический интерес.

Молодой тогда автор (В. И. было тогда 23 года) овладел уже марксистским методом и с большим искусством приложил его к анализу статистических данных о крестьянском хозяйстве.

При сравнении с работами народнических исследователей крестьянского хозяйства сразу чувствуются огромные преимущества марксистского метода. Народники беспомошно барахтались в громадном цифровом материале статистических исследований, искусственно выделяя какую-нибудь сторону явлений, но вместе с тем смешивая в одно самые разнородные данные, и в результате появлялись такие «солидные» труды, как В. В. Кочаровского «О крестьянской общине» или Карышева «О крестьянских вненадельных арендах» и т. п., из которых нельзя сделать никаких правильных выводов.

Наш автор на данных трех уездах Таврической губернии произвел анализ крестьянского хозяйства в этих уездах, взя-

[435]

того во всем целом, и показал всю глубину расслоения тогдашней деревни в многоземельном и плодородном южном черноземном районе — 1/5 всех зажиточных крестьянских хозяйств, засевающих более 25 десятин, пользуется половиной всей земли, находящейся в пользовании крестьян, 2/5 середняцких хозяйств, засевающих от 10 до 25 десятин, пользуются 2/5 земли, а 3/5 бедных и беднейших крестьян, засевающих менее 10 десятин, пользуются всего 1/8 всей земли. Богатые крестьяне нанимают работников, а бедные нанимаются в работники; богатые имеют много скота, применяют в своих хозяйствах жатки, косилки и др. земледельческие орудия, ведут более рациональное и выгодное хозяйство, побивая этим на рынке бедноту, захватывая все больше и больше земли покупкой и арендой и тем лишая ее бедноту. Средняя группа является неустойчивой: немногие из нее имеют шансы перейти в высшую группу сельской буржуазии, а большинство опускается в низшую группу являющихся классом наемных рабочих с наделом.

И все эти явления неизбежны постольку, поскольку крестьянское хозяйство подпало влиянию законов рынка, товарного обращения, и не помешать этому явлению теми паллиативами, которые предлагали народники.

Таковы выводы автора из его марксистского анализа.

Применяя этот же метод анализа, В. И. на гораздо более обширном материале и написал через несколько лет 2-ю главу «Развитие капитализма в России» — «Разложение крестьянства» , представляющую из себя ценнейшую работу по вопросу о господстве товарного хозяйства в деревне, о расслоении, благодаря этому, крестьянства, которое (т.-е. расслоение), в свою очередь, создает внутренний рынок для капитализма.

Данные этого анализа потом послужили основанием для выработки нашей аграрной программы и нашей тактики по отношению к крестьянству.

С удивительной последовательностью и основательностью развивалась мысль нашего гениального вождя на протяжении 30 лет.

С первыми, так сказать, истоками этого последовательного развертывания этой мысли мы и знакомимся в настоящей статье.

С. Мицкевич.

Примечания

1

Cборни Истпарта «От группы Благоева к Союзу Борьбы». Материалы по делу Бруснева.

2

См. воспом. Богданова, Шелгунова и особ. Ольминского в названном выше сборнике.

3

«Былое», № 13.

4

Кстати, тов. В. Эйдельман ошибочно относит передачу этих связей к 1890 году. Мельников вышел из Крестов в 1891 году.

5

См. ст. С. И. Мицкевича в «Правде» № 43 — 1923 г.

6

Федосеев, Николай Евграфович. Один из пионеров революционного марксизма в России. (Сб. восп.) Истпарт, 1923 г.

7

См. Старый товарищ Алексей Павлович Скляренко. Издание Истпарта. Москва. 1922 г.

8

Историко-революционный арх., 4 д., № 245/1891 г.

9

Ю. Стеклов. «Борцы за социализм». Москва. 1918 г.

10

«Летопись Революции», № 2 Гос. Изд. Укр. 1923 г.

11

См. сборник Истпарта. С. Т. А г к о м е д. Рабочее движение и соц.-лем. на Кавказе. «Прол.-Рев.» № 14. Воспом. Е н у к и д з е.

12

См. «Творчество» № 7-10, ст. Н. К. Крупской о «Петербургском Союзе Борьбы».

13

«Летопись Революции», № 2, стр.23. Всеукр. Гос. Изд.

14

Группа «Рабочего Знамени» составилась из некоторых членов следующих организаций; 1) Петербургской группы «Социалист» и 2) Белостокской «Группы рабочих революционеров» (Оппозиция Бунда) — С. В. Андронова, М. Б. Смирнова, О. Е. Звездочетова, В. П. Ногина, С. С. Цедербаум, К. Шехтери и др.

15

Дело «О Киевском Союзе борьбы за освобождение раб. класса и о группе «Рабочей газеты». Дело № 20, 1898 г.

16

См. В. Невский. Южно-Русский раб. союз в гор. Николаеве в 1897 г., стр. 56.

17

Такова же судьба попытки «Южно-руск. раб. союза».

18

Под этим подразумевается существование более или менее постоянных и прочных связей руководящей верхушечной организации с массой.

19

Вопреки Л. Г. Дейчу, пока он не указал причины, почему Плеханов который, повидимому, не мог не знать фактов, упоминаемых Дейчем, говорит о Халтурине и др., а не об Обнорском, Халтурине и др.

20

В «Раб. Знамя» эта группа превратилась, только потерпев крах в своих замыслах, благодаря общепартийному съезду, а главное, после известной эволюции своих взглядов.

21

Речь идет о провокаторе Гандлере (так его называют все остальные участники Киевского Союза борьбы). Редакция.

22

Родился 23 апреля 1868 года и умер 23 апреля 1900 года.

23

Имею в виду также одного американца.

24

Кстати о Пензе. С Пензой у нас была связь, которая, может быть, относится к тому самому времени, о котором говорил Тепдов. В конце 80-х годов в Прилуках, Полтавской губ., оказались связи с Пензенскими семинаристами, откуда нам, гимназистам Прилукской гимназии, доставлен был том капитала Маркса. Гуленко съездил к своим родственникам в Пензу ц привез нам Маркса (а мы,, я и Гуленко, кончили гимназию в 1887 году).

25

См. в этом сборнике записки Торсуевой.

26

У меня, правда, на этот счет был особый взгляд. Я приравнивал наши листки и листочки не к литературным произведениям, а к словам команды, для которой, как известно, даже и грамматика не писана. Военные говорят: «Наплечоп». Было бы кому команду выполнить. Тут не до литературности.

27

Тогда еще просто Союз борьбы, так как других Союзов не было. Петербургским он стал называться после Киевской конференции, когда появились или переименовались в Союзы Борьбы многие другие организации: Киев, Москва, Екатеринослав.

28

Дело идет о Невзоровой.

29

В лето 1897 года в Киеве систематически по воскресеньям собирались в лесу на Шулявке и в Голосеевском человек до семидесяти — восьмидесяти, где П. Л. Тучапский занимался с нами, т.е. читал лекции и обсуждал всякие вопросы. Комитет тоже регулярно собирался и регулярно выпускались прокламации по разным вопросам за подписью Союза Борьбы за освобождение рабочего класса).

30

Место, где бы поставить типографию, долго искали. Павел Лукич Тучапский предлагал поставить ее в Виннице, но после его поездки туда и детального обсуждения с Эйдельманом в его квартире, мы решили, что там не годится ставить типографию. Хотели ее поставить на даче около Минска у Берковича, и я туда поехал для переговоров, но пришлось и от этого отказаться, поэтому, несмотря на некоторое неудобство, решено было работать на квартире у С. В. Померанц. А. Поляк.

31

Лев Ефимович Беркович по делу д-ра Абрамовича пробыл в ссылке, в Олекминске б лет. Б. Эйдельман.

32

Это рабочий комитет второго созыва, а не первый (куда входили Ю. Д. Мельников, А. Поляк, Г. Рудерман и Б. Эйдельман).

33

См. рассказ об этой прокламации у Л. Д. Поляка. Б. Эйдельман.

34

Не первая, а первая широко распространенная по всем заводам и фабрикам. Б. Эйдельман.

35

Ювелир Вешнер, первый спропагандированный рабочий, с который меня познакомил Як. Макс. Ляховский, один из членов русск. соц.-демокр. кружка. С помощью Вешнера я и собрал свой первый рабочий кружок в 1893 году. (Б. Эйдельман).

36

Раиса Страж-Фридман. (Эйдельман).

37

Это рабочий комитет второго созыва, а не первый (куда входили: Ю. Д. Мельников, А. Поляк, Г. Рудерман и В. Эйдельман). Б. Эйдельман.

38

Раиса Страж-Фридман.

39

Мар. Альтшулер. Б. Эйдельман.

40

Богуцкий Вик. Меч. принадлежал сначала к кружку польских соц демократов.

41

Ушел далеко вправо уже после 1905-6 года. Б. Эйдельман.

42

См. «Вперед», статья Адама.

43

См. «Вперед», статья Адама.

44

Первого Киевского Рабочего Комитета. (Б. Эйдельман).

45

Эд. Францевич.

46

Кружок «пересыпцев» и есть трудники, руководившие всей работой, кружок же «трудников», о которых говорит т. Невский («Южно-русский рабочий союз», стр. 25), и с которыми занимался т. Троцкий — это был наш кружок более молодых трудников, кружка же Е. Гранковской, как такового, не было, она и в частности группа пропагандистов, в которую входили Гранковская, М. Г. Березин, М. П. Замощин и Елена Федоровна, обслуживали организованные нами кружки, как пропагандисты по указанию рабочей группы.

47

«Оппозиционеры» или «рабочая оппозиция» заключалась в том, что значительная часть рабочих потребовала у своих руководителей больших теоретических знаний, тогда когда интеллигенция считала, что путем ведения экономической борьбы (это и есть зачатки и ростки экономизма, давшие свой пышный расцвет в 1900 г. в знаменитой зубатовщине) и улучшения положения рабочего класса рабочий будет иметь возможность приобретать знания.

48

Бывший пом. секретаря Ц. К. периода 1905-1907 г.г. В 1903 г. провалился в Каменец-Подольске на транспорте, был сослан в Якутскую область.

49

Наш член Группы, член Киевск. Комитета, Самарского Комит. и делегат Стокгольмского съезда (Кл. Борисов, Фома, Марков).

50

Арестован в 1895-1896 г.г. по делу Кульчицкого — пропаганде среди табачников — дальнейшая судьба неизвестна.

51

До 1919 г. работал активно в Р. С. Д. Р. П. объединен.

52

Работал в Одессе среди столяров до 1905 г. под кличкой «Мишка Столяр», эмигрировал в Канаду.

53

Такой же нелегальный кружок был на акушерских курсах, куда входили Ал. Льв. Соколовская, будущая руководительница Николаевск. раб. движен. член Р. К. П., Р. Ляховицкая, М. Барцинская, потом член Ц. К. («Зверь») и некот. друг.; с теми, с которыми были связаны Орловокий и Вейнштейн, поддерживали знакомство и мы.

54

Ганелина, ныне Гринцер, — социал-демократка, поднадзорная.

55

В один из этих кружков «молодых трудников», кроме упомянутых т. Невским учеников — Гриши Финкельштейна и остальных, входили Рудавский мл., Даревский мл., А. Таратута, В. Таратурта, член Р. К. П., Ройтенштерн и некоторые другие.

56

Левивская Оля — в 1901 году работала в типографии «Южный Рабочий» и на 6-м номере вместе с рукописями провалилась. Просидела в Екатер. тюрьме около года, освобождена под надзор полиции. Скрылась, работая на Волыни до 1905 года. Ныне не работает — инвалид.

57

В Америке — коммунистка.

58

Была арестована в Одессе 5/II 1896 года за пропаганду среди белошвеек и в июне 1897 года была выслана под надзор в Минск. В июле 1898 года арестована и направлена была в Москву.

59

Кличка «Борода» арестован в январе 1896 г. по делу Асса и 20 рабочих по обвинению в пропаганде среди табачников.

60

Бывший студент, поступивший в училище «Труд» с специальной целью изучения ремесла; арестован в 1895 г. по делу пропаганды среда рабочих.

61

Арестован по делу 10 марта 1898 г., работал в Николаеве, в Москве, попал в ссылку в Астраханскую г., активно работал до 1921 г. в Николаеве. Умер от тифа в 1922 г. в Харькове.

62

Тоже по делу 10 марта, сидел в Крестах. Активно работал до 1921г., оба остались меньшевиками. Зато дети у обоих коммунисты.

63

Иван столяр — плотник из внутренних губерний России до вступления в кружок был отчаянным юдофобом, сильно попивал, отчаянно, со смаком ругался. После обработки его человек резко изменился, все как рукой сняло. Стал читать и другим объяснять. Человек переродился.

64

Арестован по делу нашему 10 марта, послан в ссылку на 3 года в Енис. губ., журналист.

65

Рецедивистка, средних лет, хорошая пропагандистка, послана в Вятск. губ., умерла в имении бывш. Перовских, с которыми была близка.

66

Бывший народоволец, получил Вятскую губ., после один из лидеров Государственн. Думы фракции трудовиков.

67

Фамилия не известна: осталась не арестована.

68

Член нашей группы, работавший на мельнице Инбера, был арестован 10 марта 1898 г., очень энергичный работник. Дальнейшая судьба его совершенно неизвестна мне.

69

Потом известный меньшевик Панин, написавший брошюру о работе в «Южном Рабочем».

70

Судьба Лесенко довольно трагичная. Он умер где-то в Черниговской губ., скрываясь от Советской власти.

71

О поездках Мечникова в Ростов из Харькова см. в статье В. Невского в сборн. «От группы Благоева к союзу Борьбы».

72

Заславский Матвей Александрович и Дубинская Паулина Яковлевна — были высланы из Ростова в Витебск под надзор полиции, где они учительствовали. Кроме того, Заславский работал в железноюрожных мастерских в качестве ученика-слесаря. По окончании срока высылки переехали в Екатеринослав, там они постепенно начали отставать от партийной работы. С тех пор я их потерял из виду.

73

Гуревич Залман. — Впоследствии занимал ответственные посты в рядах Р. С.-Д. Р. П., как на нелегальной работе в России, так и за границей. Партийная кличка «Буров». В настоящее время живет в Витебске.

74

Три брата Гуревичей: а) Самуил — «Борис» — был арестован в Кременчуге в конце 1897 года, сидел в Одессе, оттуда была сослан в Восточную Сибирь. После ссылки работал в Екатеринославском комитете Р. С.-Д. Р. П. (1903). В конце 1903 г. эмигрировал в Женеву. В настоящее бремя работаем в Петрограде на Государственном заводе и считает себя беспартийным, б) Мендель —«Эммануил» — после 9-ти месячного тюремного заключения был освобожден под надзор полиции. Проработав еще года полтора в Двинске, эмигрировал в Америку. В настоящее время член компартии Сев.-Ам. Соед. Штатов, в) «Матвей» — отошел от партийной работы и ушел весь в работу по статистике при земстве. В настоящее время занимает ответственный пост по своей специальности в Харькове — беспартийный.

75

Плагов, Б.— После совещания остался работать в Витебске, где умер от истощения в 1898 г.

76

Абрамов, И. — «Адольф». — После совещания остался работать в Витебске, присутствовал на I съезде «Бунда». Вскоре эмигрировал в Женеву. В настоящее время член Р.К.П. и работает в Невеле, Витебской губ., в качестве зав. Уздравотделом.

77

Шалыт, М. — Вскоре после совещания эмигрировал в Канаду и, повидимому, отошел от партийной работы.

78

Минцы, В. и 3. —работали в витебской и двинской организациях, откуда эмигрировали сначала в Лондон, а потом в Америку.

79

Рабкин, Исер — «Исаак» — в конце 1897 года уехал из Екатеринослава. Примкнув к Бунду, он занимал в продолжение многих лет ответственные посты, главным образом, по организации нелегальных типографий. В настоящее время живет в Москве (беспартийный).

80

Пишущий эти строки надеется в скором времени изложить все то, что им и его ближайшими товарищами-друзьями было пережито за период е начала до середины 90-х годов в Витебске.

81

Ш е в е л е в а, Э. — «Оля» — из Екатеринослава переехала опять в Витебск, где примкнула к «Бунду».

82

Вольфсон, Бейля.— «Оля маленькая»—была арестована в марте 1898 г. в Одессе, где сидела около двух лет, откуда была сослана в Восточную Сибирь. В 1907 году эмигрировала в Америку, где умерла в 1908 году.

83

Рихтерман, Хьена. — «Елена» — была арестована в апреле 1900 г., в Кременчуге, при аресте типографии «Южный Рабочий». Просидев в тюрьме около года, была сослана под надзор полиции в Гомель, откуда она по прошествии года эмигрировала в Америку, там она примкнула к анархо-синдикалистам. После Февральской революции она вернулась в Россию. Не примыкая к какой-либо из организаций, она работает в контакте с Соввластью. Работая в Союзе Народного Питания в Петрограде, она была избрана в Петроградский Совет в 1920 году. В настоящее время работает в одном из учреждений Последгола.

84

Прусс, А.— «Саша» — после съезда работал в рядах Р. С.-Д. Р. П. В 1918 г. работал в Петрограде среди меньшевиков-интернационалисгов.

85

Гельфанд, X. Я. — «Самуил» — был арестован в 1898 году. После освобождения примкнул к «Бунду», где был известен под кличкой «Литвак».

86

Душкан, Моисей — «Марк». После освобождения из Киевской тюрьмы вернулся в Екатеринослав и вошел в Екатеринославский комитет Р. С.-Д. Р. П. Принимал активное участие в организации «Южного Рабочего». В апреле 1900 г. был вновь арестован. После освобождения работал в «Бунде») где занимал ответственные посты. В настоящее время живет в Киеве.

87

Бабушкин. В 1906 году убит в Сибири.

88

Дунаевская — «Маня» — после съезда вошла в Екатеринославский Комитет Р. С.-Д. Р. П., участвовала в организации «Южного Рабочего», потом перешла в «Бунд», где занимала ответственные посты. В настоящее время живет в Киеве.

89

«Оля большая» — из Екатеринослава переехала в Ростов, была, арестована по делу Ростовского комитета Р. С.-Д. Р. П.

90

Лалаянц, И. X. — «Инсаров» — после съезда вошел в Екатеринославский кбмитет Р.С.-Д.Р.П. Был арестован в апреле 1900 г. по делу Екатеринославского комитета и «Южного Рабочего». После двухлетнего тюремного заключения был сослан в Восточную Сибирь, откуда вскоре бежал. Потом был арестован снова, долго сидел в тюрьме в Петербурге, откуда был сослан на каторгу. В настоящее время находится в Москве, где занимает ответственный пост на советской работе.

91

Машицкий, Ал. Ал. — был арестован в 1900 г. по делу Екатеринославского комитета Р.С.-Д.Р.П. и «Южного Рабочего». После двухлетнего тюремного заключения был сослан в Восточную Сибирь, откуда бежал и эмигрировал за границу. В настоящее время член Р.К.П., находится в Москве.

92

Франкфурт и Н. Зеликман переехали из Екатеринослава в Ростов, где были арестованы по делу Ростовского комитета Р-С.-Д Р.П.

93

Рабинович, Е. И. — была арестована 10 марта 1898 года в Екатеринославе, после четырехмесячного заключения была выслана под надзор полиции в Полтаву. 16 апреля 1900 г. вновь арестована по делу Екатеринославского комитета Р.С.-Д.Р.П. и «Южного Рабочего». В настоящее время находится в Москве.

94

Пружинина, Ф. И. — была арестована 10 марта 1893 г. Просидев 4 месяца в Одесской тюрьме, была выслана под надзор полиции в Полтаву. В апреле 1900 г. вновь была арестована в Екатеринославе по делу Екатеринославского комитета Р.С.-Д.Р.П. и «Южного Рабочего». Тюремное заключение на нее повлияло так сильно, что она психически заболела.

95

Цейтлина, Р. После освобождения из тюрьмы в 1898 г. примкнула к «Бунду», где много лет работала. Вследствие тюремной жизни и всяческих лишений, она заболела туберкулезом легких и долго лечилась в Давосе. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

96

Пробуждая мысль, они были теми ваятелями, которые в числе многих строили великолепное здание социализма. Я с гордостью могу утверждать что наша группа много брешей наделала в стенах крепости самодержавия и буржуазного строя.

97

Он один из первых вступил в кружок и неутомимо работал в нем до самого ареста. Он отдал себя всего делу освобождения рабочего класса. Я редко встречал более его преданного и неутомимого работника.

98

„Не нравится мне эта книжка", говорил Толстой Моисею.

99

«Рабочая газета» — орган Киевских соц.-демократов, о котором подробно говорится в статьях Б. Л. Эйдельмана, Махновца, Тучапского и др. (см. приведенный выше указатель о первом съезде) и которая на первом съезде была признана центральным органом партии. Первый номер печатался (си. помещенные в атом сборвике воспой. А. Поляка) в Киеве на квартире С. В. Помер анц (Перазич), а второй в Екатзринославе, где и провалился вместе с т. Поляком в ночь с 11 на 12-е

[176]

1898 г. Газета (№№ 1 и 2) представляет из себя тетрадку в четвертую долю листа печатного шрифта. Передовая статья № 1 «Значение рабочей газеты для русского рабочего движения» принадлежит, по словам товарища Б. Л. Эйдельмана, перу Николая Абрамовича Вигдорчика («Натана»); «Выборы в Австрийский рейхсрат» написал покойный П. Л. Тучапский. «Крестьянские съезды в Венгрии» — Евгений Самойлович Этингер, киевский же с.-д. того периода. Авторов остальных статей установить не удалось. Корреспонденции из других городов принадлежат деятелям этих же городов, но кому именно, установить не удалось.

Редакция.

100

Приведешь 2-3 примера: на заводе Бромлея въ концѣ ноября стачка 1.000 рабочихъ заставила фабриканта сократить рабочiй день съ 11-ти до 10-ти ч., на механическомъ заводѣ Гужона paбoчie посредствомъ стачки добились сокращенiя рабочаго дня съ 12-ти до 11-ти ч.; рабочiе въ мастерскихъ Московско-Курской железной дороги благодаря стачке получили удовлетворенiе слѣдующихъ поставленныхъ ими требованiй: уплата за коронацiонные дни и за день освященiя царскаго поезда, поднятiя расценокъ, уничтоженiя злоупотребленiя со стороны мастеровъ и мн. др.

101

Вероятно, опечатка. Возможно должно быть 1897 г. В перечне важнейших опечаток и пропусков, включенном в номер эта ошибка не отмечена. В перечне опечаток, замеченных в книге эта ошибка также не значится — V_E.

102

Такъ называются губернiи, въ которыхъ правительство позволяетъ свободно проживать евреямъ. Въ остальныхъ губернiяхъ могутъ жить только ремесленники, купцы и люди съ высшимъ образоваiемъ.

103

Въ этихъ книгахъ говорилось лишь о хозяйскомъ и правительственномъ гнетѣ и о томъ, какъ бороться съ ними. Но, по русскими законамѣ писать обо всеми этомъ правду не дозволяется, и человѣкъ, имѣющiй у себя такiя книги, считается преступникомъ.

104

Для русекихъ рабочихъ Венгiя тѣмъ болѣе интересна, что она, по своему экономическому положенiю, отчасти напоминаетъ Pocciю. Въ Венгрiи какъ и въ Pocciи, преобладаетъ земледѣльческiй классъ.

105

Передовая статья этого номера, подвергавшаяся изменениямъ при участии Б. Л. Эйдельмана, написана Н. А. Вигдорчиком; «Внутреннее обозрение» написано П. Л. Тучапским и переработано Вигдорчиком; «Заметка о секретном циркуляре министра внутренних дел» написана П. Л. Тучапским. Статьи о заграничном рабочем движении по предположению т. Б. Л. Эйдельмана также написаны, повидимому, П. Л. Тучапским. Из иногородних корреспонденций опять же по предположению, Б. Л. Эйдельмана о Шуйско-Ивановском фабричном районе написаны, повидимому В. Д. Перазичем. Авторов остальных статей установить не удалось.

Редакция.

106

Парламентъ, это — учреждение, издающее законы, устанавливающее подать и налоги и определяющее расходы страны. Парламентъ составляется изъ выборныхъ отъ всѣхъ гражданъ, а следовательно, и отъ рабочихъ.

107

На послѣднемъ съезде въ Лондонѣ было 8 представителей отъ русскихъ рабочихъ.

108

См. ниже «Новое преступление русскаго правительства».

109

Мы не говоримъ подробно ни о законѣ, ни о правилахъ, такъ какъ бъ этомъ будетъ скоро издана отдельная книжка. (В тексте сноски в оригинале допущена ошибка. Сохранен текст оригинала — V_E).

110

См. объ этомъ корреспонденцiю изъ Вильно, помѣщенную ниже.

111

Здѣсь будетъ рѣчь преимущественно о еврейскомъ рабочемъ движении, такъ какъ о христiанскомъ пишущему не удалось собрать ко времени составленiя корреспонденцiи достаточно cведѣнiй.

112

Цифра точно неизвестна.

113

Смотри хронику арестовъ.

114

По закону, расходы на больницу, врачей и фельдшеровъ должны покрываться самимъ заводомъ.

115

Правда, въ 1895 г. въ селѣ Тейкове, былъ убитъ директоръ англичанинъ Крошо, но это убiйство было вызвано высокомѣрнымъ и заносчивымъ обращенieмъ директора съ рабочими. Крошо первый и безъ всякаго основанiя выстрѣлилъ въ толпу рабочихъ. Толпа заволновалась и подступила къ дому директора, который въ это время продолжалъ стрелять в рабочихъ; одного изь нихъ онъ убилъ и нѣсколькихъ ранилъ. Тогда рабочie стащили Крошо съ лестницы и буквально растерзали его. Замѣчательно, что даже въ это время фабричное имущество нисколько не пострадало. Работа возобновилась черезъ 2-3 дня.

116

На ткацкихъ (и отчасти на прядильныхъ) фабрикахъ работа производится въ громадныхъ комнатахъ, а при сдѣльной платѣ всѣ рабочiе заинтересованы въ каждомъ измѣнении расцѣнки. Не то на ситцевых фабрикахъ: тамъ рабочiе разбросаны небольшими группами по многимъ отдѣламъ, и при томъ каждый рабочiй получаетъ свое особое мѣсячное или денное вознагражденiе. Понятно, что насколько условiя работы на ткацкой и прядильной фабрикѣ соединяютъ рабочихъ, настолько работа на ситцепечатныхъ фабрикахъ разобщаешь ихъ. Вотъ тѣ ycлoвiя, которыя содействовали выработкѣ боевого характера ткачей и прядильщиковъ.

117

Привѣтствiе этому съѣзду отъ «Союза борьбы за освобожденiе рабочаго класса» и отъ «Еврейской рабочей соцiалъ-демократической организацiи» одного изъ городовъ западной Россiи мы помѣщаемъ ниже.

118

Чтобы рѣзче отмѣтить, насколько развитiе фабричнаго законодательства зависитъ всецѣло отъ рабочаго движенiя, укажемъ на крайнюю отсталость законодательства о наймѣ на сельскiя работы. Недавно же выработанный проектъ сенатора Звягинцева является положительно драконовскимъ.

119

Мы получили списокъ секретныхъ распоряженiй министра внутреннихъ дѣлъ, объявленных редакцiямъ газетъ (на основанiи ст. 140 устава о цензурѣ и печати) и сохраняющихъ до сихъ поръ обязательную силу. Печатаемь наиболѣе интересныя распоряженiя.

120

Взято при аресте у Эйдельмана.

Редакция

121

Б. Эйдельман. «К истории возникновения Р.С.-Д.Р.П.». «Пролет. революция». 1921 г., № 1, стр. 50.

122

2) Там же, стр. 43.

123

Об этих переговорах кроме цит. статьи Эйдельмана (стр. 50 и 76-77) см. также статью Акимова-Махновца: «Первый съезд Р.С.-Д.Р.П» «Минувшие Годы», 1908 г., № 2, стр. 146-148.

124

Эйдельман говорит, что это случилось после выхода № 2 «Раб Газ.» (там же, стр. 50), т.-е. после 20 декабря 1897 г. Акимов, опрашивавший ряд деятелей того времени (стр. 143), дает несколько «иную дату — ноябрь 1897 г. Более точтое установление этой даты может иметь значение при решении вопроса о влиянии «Группы Освоб. Труда» на усиление подчеркивания полит, моментов в № 2 «Раб. Газеты».

125

Изд. «Союза русских соц.-демократов», 1898 год.

126

Эйдельман, стр. 45.

127

То же, стр. 50.

128

Там же, стр. 46.

129

А если верить Акимову (стр. 148), то и после приезда Теслера, т. -е., после получения письма Плеханова и статей Аксельрода и Кольцова.

130

Акимов (стр. 148) утверждает, что письмо решено было все же печатать, выбросив «криминальную» фразу о политической борьбе, но показания Акимова вообще менее надежны, чем показания Эйдельмана, особенно там, где речь идет об его антагонистах из «Группы Освобожд. Труда».

131

Как видно из печатаемого ниже текста письма Г. В. Плеханова, Эйдельман, цитируя на память, не совсем точно передал эту фразу.

132

А именно редакции «Рабочей Газеты» хотелось иметь не только сотрудничество известных наших товарищей, но их «имена, как таковые».

Эйдельман, стр. 76-77).

133

Эйдельман, стр. 77. «Из имеющегося в архиве П. Б. Аксельрода письма «Гришина» Коопельзона-«Тимофея» от 28 февраля 1898 г. видно,что члены редакции «Раб. Газ.» сообщили за-границу свои замечания по поводу письма Г. В. К сожалению, самого письма с этими замечаниями в архиве П. Б пока найти не удалось; из письма же «Гришина» видно только, что он, бывший посредником в переписке между группой «Освобождения Труда» и редакцией «Раб. Газ.» просил Аксельрода не сообщать этих замечаний Г. В. Плеханову, чтобы не «огорчать» его.

134

«Пролет. Революц.», 1921 г., № 1, стр. 93.

135

(А. Кремер). «Об агитации» с предисловием и послесловием П. Б. Аксельрода. Изд. «Русского с.-д. союза». Женева, 1897 г.

Прим. ред.

(Продолжение примечания на стр.290 — V_E) Примечание редакции. Прокламация на полулисте находитсь (так в оригинале — V_E) в деле о первом Съезде Р.С.-Д.Р.П. в Киевском Историко-револ. архиве

д. № 20, т. 10, ст. 344.

_____________________

1898 г.

Полулист писчей бумаги представляет прокламацию выполненную при помощи мимеографа убористой печатью на одной стороне. Выпущена, повидимому, уже группой т. Урицкого, работавшего в Киеве после провала съездовцев, но автора прокламации установит не удалось.

136

Си. вступл. статью В. Невского. Прим. редакции.

137

Кто хочетъ подробнѣе познакомиться съ тѣмъ, как угнетает русское правительство рабочихъ, пусть прочтетъ запрещенную книжечку: «Что сдѣлали русскiе цари для народа».

138

Раньше фабричными инспекторами были преимущественно врачи. Такъ какъ они обращали слишкомъ большое вниманiе на тотъ вредъ, который фабрика приносить здоровью рабочихъ, то правительство рѣшило отдѣлаться отъ нихъ. Былъ изданъ указъ, что фабричные инспектора должны надзирать за паровыми котлами и на этомъ основанiи на должность фабричныхъ ииспекторовъ стали принимать исключительно лицъ съ техническимъ образованiемъ. Въ 1896 году изъ 117 фабричныхъ инспекторовъ техниковъ было больше ста.

139

Басня «Слонъ на воеводствѣ». Однажды слона назначили на воеводство въ лѣсу надъ звѣрями. Вотъ къ нему поступаетъ жалоба отъ овецъ, что волки совсѣмъ сдираютъ съ нихъ кожу. Возмущенный такимъ поведенiемъ волковъ, слонъ призвалъ ихъ на судъ. А волки говорятъ: «<овцы глупы: всего-то придетъ съ нихъ съ сестры по шкуркѣ снять, да и того имъ жаль отдать». Тогда слонъ, успокоенный этимъ объясненiемъ, и сказалъ вышеприведенные слова.

140

Къ вопросу о самовольномъ уходѣ фабричныхъ и заводскихъ рабочихъ. Докладъ на всероссийскомъ торгово-промышленномъ съѣзде 1896 г. въ Нижнемъ-Новгороде.

141

Подробнее о влиянии машинъ, см. въ книжечкѣ Д. Кольцова «Машина».

142

Подробно объ этомъ см. книжечку «Рабочiй день».

143

О благодѣтельныхъ предписанiяхъ мин. внутр. дѣлъ Горемыкина, см. книжечку «Циркуляръ министра внутреннихъ дѣлъ губернаторамъ».

144

Этотъ законъ распространяется только на женщинъ и подростковъ, но на самомъ дѣлѣ имъ пользуются и мужчины, потому что работа тѣхъ и другихъ настолько связана между собой, что разъ останавливается работа женщинъ, то и мужчины должны прекратить работу.

145

Передовая статья из органа «Рабочее Знамя» № 1 выпущена была отдельным оттиском в виде прокламации (см. «Красная летопись» № 2-3 ст. С. Н. Валка. «К документальной истории «Рабочего Знамени»),

Примечание редакции.

146

Программа» «Рабочего Знамени» то же, что и брошюра «Задачи русской рабочей партiи», изданная рабоче-зиаменцами въ 1898 году. Затѣмъ въ Женевѣ она была, перепечатана въ 1903 году Куклинымъ въ его сборнике «Итоги революцiонного движенiя въ Россiи за сорокъ лѣтъ (1862-1902 г.г.). Сборникъ программъ и програмныхъ статей русскихъ революцiонныхъ партiй и группъ, съ приложенiемъ краткихъ очерковъ по исторiи русского революцюнного движенiя», откуда мы и перепечатываемъ эту программу. Примѣчанiе редакции.

147

Автор служил чиновником по устройству казенных земель в Таврической губернии.

148

Такое изложение мне представляется нелишним, потому что книга г. Постникова, представляющая из себя одно из наиболее выдающихся явлений в нашей экономической литературе последних лет, осталась почти незамеченной. Отчасти, может-быть, объясняется это тем, что автор, хотя и признает большую важность экономических вопросов, но излагает их слишком отрывочно и загромождает изложение подробностями других вопросов.

149

Только 5 селений имеют подворное землевладение.

150

Итоги экономического исследования России по данным земской статистики. Т. I. Н. Карышев. Крестьянские вненадельные аренды. Дерпт. 1892 г., стр. 122, 133 и другие.

151

Последнего столбца этой таблицы (итоги по 3-м уу.) Постников не дает. К таблице он замечает: «что по условиям аренды крестьяне имеют право распахивать только 1/3 часть арендованной земли».

152

В переводе на крупный.

153

Смотри выше—таблицу о составе семей по группам.

154

Для определения денежного дохода Постников поступил так: принимал, что вся торговая площадь находится под самым дорогим хлебом — пшеницей и, зная средний урожай ее и цены, вычислял получаемое с этой площади количество ценностей.

155

3½ дес. пищевой площади дадут по 25 р. ценностей на 1 дес. (25 х 3,5 = 87,5) — расчет Постникова, с. 272.

156

Расчеты г. Южакова в „Русской Мысли" за 1885 г. № 9 („Нормы народного землевладения") вполне подтверждают такой вывод. Продовольственной, т.-е. низшей нормой надела на двор он считает для Таврической губ. 9 дес. посева. Но г. Южаков относит на счет посева только продовольствие зерновыми продуктами и налоги, полагая, что остальные расходы покрываются заработками. Бюджеты земской статистики доказывают, что расходы второго рода составляют большую половину расходов всех расходов. Так, в Воронежской губ. средний расход крестьянской семьи — 495,39 руб., считая и натуральный и денежный расход. Из этой суммы —109,10 идет на содержание скота (В Южаков относит содержание скота на счет сенокосов и вспомогательных угодий, а не на счет пашни), 135,80 — на продовольствие растительной пищей и налоги, и 250,49 — на остальные расходы — одежду, инвентарь, аренду, разные хозяйственные нужды и пр. (24 бюджета в Сб. ст. св. по Острог. у.). — В Московской губ. средний годовой расход семьи —348,83 руб., из них 156,03 — продовольствие зерновыми продуктами и налоги, и 192,80 — на остальные расходы. (Среднее из 8 бюджетов собранных московскими статистиками — в. с.).

157

Сб. ст. св. Мелитопольского уезда (приложение к I тому сборника по Таврической губ.). Симф. 1885. Стр. Б. 195. Сборник статистич. сведен, по Днепровскому у. (т. II Сб. по Таврич. губ.) Симф. 1886 г. Стр, Б. 123.

158

«При разделе земель каждый двор получает в известном клину на свои души сплошной участок, и потому у малодушных участки меньше. Условия супряги в Таврической губ. очень различны. Кто из супряжников имеет буккер, тому выделяется лишняя десятина, например, одному 10, а другому—11 десятин, или на неимеющего буккера падают все расходы по починке его во время работ. Тоже при неравенстве в количестве спрягаемого скота: одному пашут лишний день и т. -д. В с. Каменке владелец буккера получает деньгами , от 3-х до 6 рублей за весну. Несогласия между супряжниками вообще очень часты».

159

В подтверждение своего положения о значительных преимуществах в хозяйстве, которыми пользуются домохозяева семейные (т.-е. со многими работниками) над одиночками—Постников ссылается на известную книгу Пирогова: „Община и подать“.

160

Данные относятся ко всему Днепровскому уезду, включая селения, непричисленные к волостям. — Данные графы: „все земелпользование“ вычислены мною — сложено количество земли надельной, арендованной и купчей и вычтена земля сданная в аренду. Днепровский уезд взят потому, что он почти сплошь русский.

161

В такую ошибку впадает, напр., г. Слонимский, который в статье о книге Постникова говорит: „Зажиточная группа крестьян теряется в массе бедноты и в иных местах как будто совершенно отсутствует". („В. Е.“ 1893 г., № 3, стр. 307.)

162

Крестьяне зажиточной группы имеют 6-10 штук рабочего скота на двор (си. выше).

163

„Немец давит местного крестьянина тем, что лишает его соседней земли, которую он мог бы арендовать или купить" (с. 292),—говорит Постников. Очевидно, что в этом отношении, русский зажиточный крестьянин ближе к немцу-волонисту, чем к своему бедному соочественнику:

164

На 1, 8—2,3 работника это составит 27-34,5 десятин, а крестьяне зажиточной группы сеют 34,5-75 десятин. Следовательно, общая характеристика этой группы та, что размеры ее хозяйства много выше рабочей нормы семьи.

165

Характер хозяйства — самопотребительский, коммерческий; характер эксплоатации труда — продажа своей рабочей силы как главный источник средств к жизни и покупка рабочей силы как необходимое следствие расширения посевов за пределы рабочей способности семьи.

166

Ср. вышеприведенные данные о пищевой и торговой площади посева (только с этих площадей доход идет на покрытие нужд земледельца, а не земледелия, т.-е. представляет доход в собственном смысле, а не издержки производства), а также данные о среднем денежном расходе тавричанина в связи с количеством идущего на продовольствие хлеба (2 четверти на душу обоего пола).

Комментарии

1

Такое написание названия города в печатном оригинале — V_E.

2

Здесь и далее разрядка заменяется полужирным выделением — V_E.

3

Так в оригинале — V_E.

4

Написание оригинала — V_E.

5

Написание оригинала — V_E.

6

Исправлено. В оригинале — Перепечаны — V_E.

7

Исправлено в соответствии с разделом «Замеченные опечатки». Везде в тексте вместо В. Г. Кржижановская должно быть В. Г. Крыжановская — V_E

8

В оригинале эта фотография имеет книжнуюю ориентацию, т.е. длинная сторона расположена по вертикали — V_E.

9

Исправлено. В оригинале: электричечество — V_E.

10

Так в тексте — V_E.

11

Так в оригинале — V_E.

12

Исправлено. Возможна опечатка. В оригинале — ушел — V_E.

13

Так в оригинале. Возможна опечатка. По смыслу требуется — «Попав» или «Попал» —V_E.

14

Исправлено. В оригинале — Управлени — V_E.

15

Исправлено. В оригинале — отутствия — V_E.

16

Так в оригинале — открывающая кавычка отсутствует —V_E.

17

Написание оригинала — V_E.

18

Написание оригинала. Использование буквы i отменено в 1918 г. — V_E.

19

Исправлено. В оригинале — оставшсь — V_E.

20

В оригинале выделено разрядкой — V_E.

21

Так в оригинале — V_E.

22

Так в оригинале — V_E.

23

Полужирное выделение использовано вместо разрядки — V_E.

24

Полужирное выделение вместо разрядки — V_E.

25

Полужирное выделение вместо разрядки — V_E.

26

Опечатки и пропуски нами не проверялись и не исправлялись — V_E.

27

В этом разделе полужирное начертание использовано вместо разрядки — V_E.

28

В печатном оригинале этот раздел отсутствует. Добавлен для лучшей структуризации материала в электронной книге — V_E.

29

Раздел создан нами для электронной книги — V_E.

30

Для изднаий под пп. 3 и 4 указана одна дата — 97-98 после фигурной скобки, объединяющей оба пункта. В электронной книге даты указываются для каждого пункта — V_E.

31

Название раздела создано в электронной книге. В печатном оригинале отсутствует — V_E.

32

Название раздела добавлено в электронной книге. В печатном оригинале документ начинается со слов: С.-Петербург, 1898 г. Май.

33

Исправлено. В оригинале — Раиса Стражи С. Гельман — V_E.

34

В нижеследующем тексте имеются многочисленные ошибки. Поскольку не ясно, допущены ли они в используемом источнике или при издании книги, сохраняется написание печатного оригинала — V_E.

35

Так в оригинале — V_E.

36

Исправлено. В оригинале — крестянского — V_E.

37

Сохранена расстановка скобок оригинала — V_E.

38

Сохранена расстановка кавычек оригинала — V_E.

39

Исправлено. Пересчитано нами. В оригинале — 7. См. прилагаемый рисунок —V_E.

40

Явная ошибка, но не понятно, допущена ли она в цитируемом источнике или в использованном нами печатном оригинале. Сохранено написание оригинала — V_E.

41

Закрывающей кавычки нет в печатном оригинале — V_E.

42

Открывающей скобки нет — V_E.

Content

Ленин Владимир Ильич и др К двадцатипятилетию первого съезда партии

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ Р.К.П. (б) КОМИССИЯ ПО ИСТОРИИ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И Р.К.П (БОЛЬШЕВИКОВ) К ДВАДЦАТИПЯТИЛЕТИЮ ПЕРВОГО СЪЕЗДА ПАРТИИ

Группа участников I-го съезда

I. СТАТЬИ.

К двадцатипятилетию Первого Съезда Партии.

Именины Российской Коммунистической Партии.

II. Первый съезд.

III. Группа «Рабочей Газеты».

IV. Юв. Дм. Мельников

V. Новая книжка о съезде. (По поводу книжки П. Л. Тучапского «Из пережитого»).

VI. Несколько слов об авторах записок, киевлянах.

VII. Несколько замечаний о киевских воспоминаниях Б. Горева-Гольдмана.

II. ВОСПОМИНАНИЯ.

А. СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧ. РАБОТА В КИЕВЕ В ЭПОХУ I СЪЕЗДА.

Воспоминания.

Воспоминания.

Мои воспоминания.

Воспоминания.

Мои воспоминания.

Из прошлого.

Кружок на заводе Гретера-Криванек.

Б. СОЦИАЛ-ДЕМОКР. РАБОТА В ГОРОДАХ ЮГА, СВЯЗАННЫХ С КИЕВОМ.

ОДЕССКАЯ РАБОЧАЯ ГРУППА СРЕДИНЫ 90-Х ГОДОВ К МОМЕНТУ I-ГО СЪЕЗДА ПАРТИИ. (Отрывки из личных воспоминаний).

Первый нелегальный кружок.

Первый провал кружка.

Дальнейшая работа кружка.

Командировка членов группы в другие города.

Приезд в Елисаветград и мой второй арест.

Первая встреча группы с Л. Троцким и А. Поляком.

Провокатор Моня Гандлер.

Организация и моменту 1-го Съезда.

3-й провал и тюрьма.

БЕГЛЫЕ ЗАМЕТКИ О СОСТОЯНИИ ОДЕССКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ К МОМЕНТУ 1-ГО ПАРТИЙНОГО СЪЕЗДА. (По личный воспоминаниям.)

КРЕМЕНЧУГ НАКАНУНЕ ПЕРВОГО СЪЕЗДА Р. С.-Д. Р. П.

ВОСПОМИНАНИЯ РАБОТНИЦЫ ТАБАЧНОЙ ФАБРИКИ БЫСТРИЦКОЙ, УЧАСТНИЦЫ РОСТОВСКОГО ДВИЖЕНИЯ В 90-Х ГОДАХ.

ДОБАВЛЕНИЕ ОТ РЕДАКЦИИ.

СОЦИАЛ. ДЕМОКР. РАБОТА В ГОРОДАХ РАЙОНА БУНДА, СВЯЗАННЫХ С КИЕВОМ В 90-Х ГОДАХ.

Социал-демократическая работа в Витебске в 90-х годах. (Из воспоминаний партийного типографа.)

Отрывки воспоминаний о первом социал-демократическом кружке в Гомеле в 1894 году.

Воспоминания о группе «Рабочего Знамени».

Моя признательность.

III. МАТЕРИАЛЫ И ДОКУМЕНТЫ.

Августъ 1897 года. Рабочая газета № 1.

НОЯБРЬ 1897 ГОДА. Рабочая газета № 2.

Порядок!!!

Письмо Г. В. Плеханова в редакцию «Рабочей Газеты».

КОПИЯ С КОПИИ.

Письмо киевским рабочим.

Новая победа русского рабочего движения

Curriculum vitae

Письма Ю. Д. Мельникова.

От редакции.

№ 1.

№ 2.

№ 3.

№4

№ 5.

№ 6.

№ 7.

№ 8.

Господину прокурору Киевской Судебной Палаты

Три корреспонденции из России в «Форвертс».

Рабочее знамя № 1

Программа «Рабочаго Знамени».

Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни.

Примечание.

Примечания

Комментарии