Илья Зверев

Защитник Седов

Защитник Седов

Адвокату

Владимиру Львовичу Россельсу

В передней зазвонил колокольчик. Он звонил трепетно и нервно, будто медная птичка билась о медные стены.

Ольга побледнела и медленно положила на стол вилку, потом нож. Он посмотрел на часы и раздраженно сказал, что она дура. В десять часов вечера не приходят. Приходят ночью или под утро. Это каждый ребенок знает.

Потом он надел пиджак и пошел открывать.

У дверей сделал глубокий вдох и рывком нажал ручку.

На пороге стояли три женщины. «Выдох и полное расслабление мышц», как говорит тренер лечебной гимнастики.

— Что вам угодно?

— Защитник Седов… Можно к нему?

— Прошу вас, проходите, пожалуйста…

Надо срезать к черту этот звонок… Кому потребуется — пусть стучат… Пусть дерибанят в дверь, как выражалась нянька.

— Несколько поздний час для деловых бесед, — это он сказал погромче, чтобы Ольга слышала и успокоилась, дура этакая. — Но милости прошу. Вот сюда, в кабинет.

Оказалось поганое дело. Каэровское[1]. В Энске. Работники райземотдела — три агронома и зоотехник. Статьи страшные — 58-7 (вредительство), 58–11 (контрреволюционная организация), 58–14 (саботаж) и другие. Всех четверых — к расстрелу…

— Какой-то сплошной кошмар, — сказала одна из женщин, самая молоденькая, похожая на комсомолочку с кимовского плаката. — Сплошное сумасшествие…

— Ка-тя! — сердито сказала другая, сверкнув пенсне.

— В отдельных случаях… бывает… — покорно добавила стриженая Катя, но тут же взорвалась, — Что я, нэпманша какая-нибудь, чтоб подмазываться к Советской власти. Конечно, кошмар происходит! Виталька кристальный партиец, а они…

И она заревела, как девочка. И две другие — строгая и растерянная — тоже вдруг заплакали, затряслись в истерике.

Но почему именно он, Седов, москвич, чрезвычайно загруженный делами? Ведь в Энске есть адвокаты, то есть, простите, защитники. Прекрасные защитники, например Добролюбов или Газенцвейг.

— Они все отказались. Они не могут писать жалобу. Помогать полностью раз-об-ла-ченным врагам народа…

— И Газенцвейг?

— Он-то совестливый. Он говорит: «Я не могу, меня со свету сживут, у меня брат — враг народа, Семен Юльевич, в аптеке раньше работал. Поезжайте в Москву, к Седову, это светлый человек…» И адрес ваш дал…

— Но, видите ли, у меня как раз сейчас…

— Но их убьют! — крикнула строгая. И то, что она крикнула не «расстреляют», а «убьют», полоснуло его по сердцу.

В дверях показалась Ольга. Она стояла прямая, холодная и решительная, как в дни объяснений со свекровью.

— Володя, — сказала она граммофонным голосом, — можно тебя на минуточку?

Женщины со страхом и мольбой посмотрели на нее. И она посмотрела на них ничего не обещающим взглядом.

— Ты с ума сошел, — прошептала она. — Такое отвратительное дело! И в Энске! Чего ради ты поедешь. — Тут она повысила голос: — Я не изверг. Но ведь есть какие-то нормы. Я понимаю, по назначению… Но самому лезть.

Он вернулся в кабинет деловитым и сосредоточенным. И женщины сразу поняли, что все пропало.

— Вы не смеете отказаться! — крикнула Катя. — Тогда вы не советский человек, вы трус!

А та, строгая, в пенсне, медленно и грузно опустилась перед ним на колени. И растерянная автоматически повторила ее движение. И Катя вдруг тоже встала на колени и с ненавистью посмотрела на него снизу вверх.

— Я поеду, — сказал он убито. — Конечно, я поеду…

…Заведующий юрконсультацией Иван Пряхин, которого ЧКЗ за глаза называли «Рабочая прослойка», был выдвиженец с Гознака. Его в общем-то уважали и считали отличным малым. Все. Даже брюзгливые старики из присяжных поверенных, знававшие Керенского еще просто Алексан Федорычем, не прощавшие «этим новым» ни их варварского стиля, ни диких аббревиатур, вроде МКХ или Наркомюст, или этого ЧКЗ (член коллегии защитников), заменившего благородное слово «адвокат».

— Нет, Владимир Николаевич, — негромко сказал Рабочая прослойка. — Как себе хочешь, а я тебе поручения не подпишу. — И еще тише: — Подумай, как это выглядит!

— Закон дает мне право! — сказал Седов.

Он сказал это особенно повышенным, раздраженным голосом, потому что был противен себе. Что-то в нем отвратительно молилось, чтобы заведующий проявил твердость и не подписал. Хоть бы он своей властью запретил, решительно и бесповоротно, — и поездка отменится.

— Дает, дает, — сказал Рабочая прослойка. — Имеете полное законное право.

— А когда слушается дело? В четверг, — проворковал совсем рядом задушевный голос Лени Савицкого. — Вы знаете, как раз в четверг я занят. Очень жаль! Спросите товарищей, возможно, кто-нибудь сможет…

Никто не отозвался. Савицкий явно спихивал с себя какое-то неприятное дело. Многие так поступали…

Пряхин внимательно осмотрел Леню, потом заплаканную старушку, маявшуюся у его стола. Затем повернулся к Седову, вздохнул и написал, как положено: «Юрконсультация номер такой-то поручает защитнику такому-то вести уголовное, гражданское (нужное подчеркнуть) дело».

— Смотри, — сказал он совсем уже тихо.

И расписался: «Ив. Пряхин».

И Седов почувствовал облегчение. То необъяснимое облегчение, которое он замечал у своих подзащитных после вынесения приговора. Любого, иногда даже грозного! Все решено и подписано, больше уже нет смысла волноваться.

Но тотчас он снова заволновался. Уже по-другому. Надо было бежать на вокзал за билетом. А перед этим бежать в прокуратуру, а после этого бежать в издательство Осоавиахима, проститься с Ольгой (мало ли что может быть, обязательно надо проститься как следует).

Седов взял портфель и церемонно раскланялся с коллегами. Иван дружески улыбнулся ему. Цезарь Матвеевич напутствовал, как гладиатора, каким-то древнеримским жестом. Леня Савицкий погладил его по рукаву. Остальные — их теперь было только двадцать человек в этом дурацком зале с лепным потолком, принадлежавшем когда-то страховому обществу «Саламандра», — остальные не подняли голов.

«Отряд не заметил потери бойца и „Яблочко“-песню допел до конца». Так сказано у одного из комсомольских поэтов. Ольга увлекалась поэзией, и у него в памяти невольно застревали какие-то строчки.

Но отряд заметил. На углу Пятницкой его догнал Костя Звавич. И, переводя дух, сказал: «Ну-ну». Седов не смог сбавить темп, и они побежали вместе. Это был разговор на бегу, дикий, как многое происходившее в те дни.

— Назло маме нос отморожу, — сказал Костя. Он сказал это развязно и почти весело. А лицо у него было страдальческое, как у обиженного мальчишки.

— Четыре расстрела, — ответил Седов.

— Капля в море. И бесполезно… Просто будет поздно! Пока ты доедешь, их уже могут там… того… Когда был приговор? Позавчера? Спецколлегия? Значит, «окончательный и обжалованию не подлежит»! Так что, по-твоему, там будут чикаться еще два дня?

— Я сейчас к… (он назвал имя-отчество Большого прокурора), попрошу приостановить исполнение…

— Как юрист к юристу? С аргументами? Дур-рак! — с горечью воскликнул Костя, благородный седой мальчишка, верный друг. — Неси, неси ему свои аргументы! С ним хорошо спорить. Ты ему цитату. А он тебе ссылку, — Костя вздохнул. — Или каторгу…

— Тише, — попросил Седов. — На нас оглядываются.

Вряд ли Костя надеялся и даже хотел его переубедить. Ему нужно было выговориться, выкричаться, отвести душу. Может быть, он думал, что вот скоро и Володи Седова не станет и совсем уж не с кем будет отвести душу.

— И кого мы защищаем? Разве обвиняемого? Себя! «Я не могу не согласиться с прокурором, что преступление моего подзащитного заслуживает высшей меры наказания, кровь леденеет в жилах, когда думаешь о той чудовищной бездне падения… Но, опираясь на высокий гуманизм нашей Конституции, я прошу, если возможно…» Это когда сам знаешь, что судят невинного. Ведь знаешь же…

И вдруг Костя умолк так же внезапно, как взорвался.

— Ладно. Будь здоров. Возьми, почитай на дорожку.

Он сунул Седову в карман два скатанных в трубку журнала (кажется, «Соцзаконность») и больно стиснул руку.

— Нет, Костя, — сказал Седов. — Нельзя беречься. Противно. А кроме того, ты сгущаешь краски…

…В прокуратуру Союза можно было пройти просто так, без пропуска, хотя в других, в тысячу раз менее важных учреждениях были введены исключительные строгости при входе и выходе. Тут распахнутые ворота имели свой смысл: любой трудящийся, заподозривший кого-нибудь в шпионаже, диверсии, вредительстве, подкулачничестве, связи с врагами народа или еще в чем-нибудь, мог в любое время дня и ночи прийти и сигнализировать.

По бесконечным коридорам слонялись какие-то личности с безумными глазами. Маленький старичок в потертой железнодорожной шинели строго сказал Седову:

— Больше откладывать нельзя. Они готовят покушение…

В приемной Большого прокурора навстречу Седову поднялся референт — молодой интеллигентный армянин с мертвенно-бледным от усталости лицом и красными припухшими веками. Они были немного знакомы: в тридцать четвертом или тридцать пятом году вместе выступали на обсуждении книги Пашуканиса и примерно с одинаковой оценкой.

— А какой там приговор? — спросил референт, деликатно давая понять, что пробиться к Большому прокурору можно только в каком-нибудь исключительном случае.

— Дело энского райзо, — сказал Седов.

Они, конечно, должны знать! О таких делах непременно присылают с мест спецдонесения. Обязательно присылают спецдонесения с грифом «особо важное» обо всех контрреволюционных группах и всякого рода кулацких и вражеских вылазках, которые проявляются в особенно резких формах (террор, диверсия, вредительство и т. д.). Дело энского райзо именно таково. И там четыре расстрела!

Нет, к сожалению, референт не помнит этого дела. Он по-детски улыбнулся и беспомощно развел руками, давая понять, что при таком навале работы, право, грешно с него требовать знания деталей. Но раз четыре расстрела, он, пожалуй, решится доложить.

Седов подумал, что во всяких обстоятельствах вырабатываются какие-то прейскуранты. Вот о двух расстрелах он бы, наверно, не пошел докладывать, а о четырех уже ничего, можно.

Референт вернулся очень быстро и сказал приятным своим баритоном, выдававшим «юношу из хорошей семьи»:

— …Сожалеет, но он никак не сумеет вас принять. — И добавил доверительно: — Вы не можете себе представить, сколько он сейчас работает…

— Но там приговор уже вступил в силу. Нужно дать телеграмму. Вы дадите телеграмму, чтоб приостановили исполнение?

— Мы уж найдем способ их известить, — тонко улыбнулся референт и протянул белую женственную руку: — Всего доброго.

И Седов подумал: он найдет, он все сделает, у него такое славное лицо… Только бы без промедления…

«А то их убьют!» — крикнул кто-то в нем. Крикнул не «расстреляют», как следовало бы юристу, а «убьют»…

К Ольге он забежал за полчаса до отхода поезда. Говорить уже было некогда. Они просто обнялись и поцеловались. Потом посмотрели друг на друга и еще раз поцеловались долгим, отчаянным поцелуем, после которого надо сразу хватать шапку и убегать. Но они еще минут пять постояли, сцепивши руки, посреди заставленной столами издательской комнатки. И на них серьезно и уважительно смотрели сидевшие вокруг активисты с пестрыми значками, какие-то юные ворошиловские стрелки, готовые к противовоздушной, противохимической и санитарной обороне.

…Он ехал в мягком, а Мария Антоновна (так звали строгую женщину в пенсне) — в «бесплацкартном комбинированном». Конечно, он пригласил ее к себе.

Они остались в купе вдвоем, потому что остальные соседи с самого утра перекочевали в другой конец вагона к своей компании. Оттуда время от времени раздавались взрывы хохота, молодецкие возгласы, какие-то песни, все подряд бравурные. Особенно часто пели одну, новую, очень нравящуюся Седову: «Кипучая, могучая, никем не победимая».

— Я ведь сама агроном, — тихо говорила Мария Антоновна. — И я могу поклясться: здесь какая-то трагическая ошибка… или стечение обстоятельств… Господи, если б это был открытый процесс, если б я могла выступить и задать два-три вопроса, дело бы обрушилось. Вы знаете, я все это время только одного хотела, чтоб при всех…

— Статья сто одиннадцатая Конституции предусматривает некоторые исключения из принципа открытого разбирательства, — осторожно возразил Седов и почувствовал, что краснеет. — Но конечно же… Мирабо когда-то сказал: «Дайте мне какого хотите судью — пристрастного, корыстолюбивого, даже моего врага, — но пусть он меня судит публично».

— Прекрасные слова! — вздохнула Мария Антоновна. — Как давно уже люди все поняли. Почему же они до сих пор… до сих пор…

— Попрошу вас не обобщать, — строго сказал Седов. — Это неуместная аналогия…

Боже мой, что с ним стало! И это он, Володя Седов, — душа общества, седой эпикуреец, остроумец, про которого Михаил Ефимович Кольцов сказал однажды: «Вот с кем не скучно слетать в стратосферу».

Мария Антоновна внимательно посмотрела на него. И едва заметно горько усмехнулась. И сразу же испугалась, что он заметил и понял эту усмешку. И торопливо заговорила:

— Нет-нет, конечно, вы совершенно правы.

А Седов сказал, что будет очень трудно. Потому что обычно есть такая практика: НКВД передает в суды наиболее ясные и красноречивые дела. А если какие-нибудь сомнения и туманности — все идет по другим каналам. Так что он действительно не уверен, что обвинение может рухнуть само собой. Вот он в каком смысле тревожится…

Мария Антоновна сразу сникла и заторопилась к себе: ей пора. Там вещи без присмотра. И он не стал ее удерживать, хотя знал, что никаких вещей нет — ни чемодана, ни корзинки, ни даже дамской сумочки, в которой можно было бы хранить зеркальце, расческу, носовой платок.

Он подложил под голову жесткий, пыльный валик и растянулся на своей полке. Просто глупо и нерасчетливо тратить нервы сейчас, до начала такого дела, загодя, как выражалась нянька. Что-то слишком часто он стал вспоминать ее, покойницу. Может быть, потому, что она безраздельно принадлежала к самой безоблачной поре его жизни.

Достал из кармана журналы, которые всучил ему Костя. «Соцзаконность» и последние номера газеты. Самое подходящее чтиво в таком настроении… Так, передовая… Стихи какой-то девочки из шестого класса «Б»: «Трижды презренные мерзкие гады, смертью посмели кому угрожать! Нет, не дождетесь вы больше пощады, суд вам один, как собак расстрелять». «Задачи прокуратуры в свете Конституции…» Речь товарища Вышинского.

…Ага, вот оно: отчет о сентябрьском собрании Московской коллегии защитников.

Седов улегся поудобнее. Так… «Улучшение материальных условий… не менее семидесяти процентов дохода коллегии должно поступать в фонд зарплаты…» Так… «С усердием, лишенным всякого разумного содержания…» Бедный Александров! «Бредовые, пошлые и вредные теорийки…» Да, энергичный стиль!

Седов не был на этом собрании: он отдыхал в Кисловодске. Потом Цезарь Матвеевич шепотом рассказывал ему разные ужасы. Но старик был глуп, любил сгущать краски. Надо было бы расспросить еще кого-нибудь, но Седов взял себе правило — никого и ни о чем не расспрашивать.

Да-а… «Когда тов. Кудрявцев говорил о возможности того, что в адвокатской среде укрываются шпионы, диверсанты, вредители и другие враги народа, речь его была встречена шумом со стороны некоторой части собрания».

Конечно, это глупость и мальчишество — устраивать обструкции во время политической речи. И разумеется, нет дыма без огня. Какие-то враждебные организации, вредительство, шпионаж, — безусловно, все это есть, не может не быть! И вполне возможно, что дело этого самого райзо действительно преувеличено с перепугу, «под кампанию». Что же такого чрезвычайного в том, что он, советский адвокат (простите, защитник), едет выяснять это дело в соответствии с советским законом?

В вагонном коридоре загремели голоса, с поросячьим визжанием откатилась дверь, и в купе появились трое парней. Пропавшие души, соседи.

Они были одеты с каким-то техническим шиком — все трое в синих тужурках из чертовой кожи, у одного даже торчал из кармана пронзительно-желтый кончик складного метра.

Все трое были инженеры. Они ехали с Чирчикстроя на Кемеровскую ГРЭС, но почему-то через Москву и Ярославль. У них были какие-то сложные отношения сразу с Наркомтяжпромом и Наркомводом. И они наперебой острили насчет этих ведомств.

— Нет, вы представьте, — кричали они Седову. — Наш Мишка Лесков дал одиннадцать норм. А они отказались послать его на слет стахановцев. Он, говорят, числится на транспорте и должен ехать в Сталино на съезд кривоносовцев. Представляете, какие бюрократы.

— А может, вредители, — хохотнул другой. — Мало их, что ли, в нашем главке. Да, наверно, еще не всех поймали…

И они опять принялись весело ругать главк, наркоматы и того же Мишку Лескова, который вполне мог дать и двадцать норм, если бы не валял ваньку.

Седов соглашался: да-да, конечно… И с болью думал, что отделен от них, кипучих и могучих, стеной — стеклянной, звукопроницаемой и неразрушимой. Они в любой момент могут оказаться в его тревожном и грозном мире, но он в их беззаботный мир попасть уже не может…

…Прямо с вокзала они пошли в облсуд.

— Я подожду внизу, — сказала Мария Антоновна. — Вам одному будет удобнее.

Он согласился: да, удобнее.

— Но, пожалуйста, — попросила она, — подойдите сразу к окну… И кивните. Или махните рукой, если они… если их еще не…

На месте оказался только секретарь суда — пожилой бесцветный человек в косоворотке. Типичный мелкий совслуж, сто раз осмеянный Валентином Катаевым, Зоричем и Аркадием Буховым.

— По процессу райзо? — Он от удивления даже привстал. — Вас, безусловно, ввели в заблуждение. Там же спецдело!

Седов сказал, что все ему известно и тем не менее ему нужно немедля ознакомиться… Где дело?

Секретарь ответил, что не имеет права объясняться на такие темы, что надо подождать, пока придет зампред (председатель болеет). Но и тот, очевидно, откажется разговаривать…

— Нет, вас все-таки ввели в заблуждение, и вы не понимаете…

— Но где дело?

Секретарь, секунду поколебавшись, указал глазами на стенной шкаф: что это меняет?!

Седов перевел дух и подошел к окну. Он кивнул, потом помахал рукой, потом снова кивнул…

Секретарь подозрительно покосился и сказал:

— Присаживайтесь, пожалуйста. Товарищ Конюхов может задержаться. Вчера он в четвертом часу ночи ушел…

…Заместитель председателя облсуда был красивый, по-военному подтянутый человек, в зеленой сталинке, с орденом Красной Звезды.

— Вы опоздали, — сказал он, не предлагая садиться. — Дело передано к исполнению.

— Дело еще здесь, — сказал Седов (как ему показалось, твердо).

— Интересно знать, откуда у вас такие сведения?

Что делать? Выдать секретаря? Но это ужасно! Это предательство! А что же делать? Ведь его не расстреляют, в крайнем случае уволят. А тех расстреляют.

— Я мимоходом навел справки, — надо отвечать как можно беззаботнее. — И секретарь подтвердил…

— Попов! Зайдите-ка ко мне!

У секретаря собачьи глаза, и руки трясутся.

— Что, разве то дело еще не отправлено?

— Нет, — он громко проглотил слюну. — Никак нет…

Зампред изучающе посмотрел на Седова:

— Послушайте, товарищ защитник, а вам самому не кажется странным… Вот энские защитники, которые присутствовали на суде, копались во всей этой грязи и крови — они все отказались писать жалобу, — он повысил голос. — Потому что революционная совесть не позволила. А вы, даже не зная дела, вдруг примчались из Москвы. Спасать врагов народа. А?

Потом он сказал четко и раздельно, будто диктант диктовал:

— Мы, разумеется, примем меры, чтоб разобраться. Чтоб выяснить вашу по-ли-тическую физиономию. И мо-ти-вы…

— Ваше дело выяснять, — сказал Седов мерзким голосом хмелевского Каренина. — Я приехал не кого-то там спасать, а выполнять свой профессиональный долг. В соответствии с советским законом…

Он набрал полные легкие воздуху.

— Вы можете мне отказать письменно. И тогда я вынужден буду сигнализировать… (тут он назвал имя-отчество Большого прокурора), которого я известил об этом, деле.

Боже мой, какое приходится говорить: «Я вынужден буду сигнализировать…» Бр-р…

— Вот так смазывается весь воспитательный смысл суда, — с неподдельной горечью сказал зампред. — Проволочки, кассации, перекассации. — И добавил устало: — Обождите в приемной.

Дверь закрывалась неплотно, и Седов слышал обрывки телефонного разговора (видимо, зам звонил больному председателю):

— Но он жмет… Тут вроде Прокуратура Союза замешана… Законники, в бога мать… Ладно… Понятно…

…Пять толстенных, переплетенных в картон томов. Утомительный каллиграфический почерк секретарши, явно учившейся еще в старой гимназии, где чистописание (не в пример нынешней школе) преподавалось как следует.

Опытный адвокат всегда начинает чтение с конца, с приговора. Надо знать, что главное.

«Право-троцкистская шпионско-диверсионно-вредительская группа райзо». Все как полагается — свидетельские показания, признания, улики. Но все-таки очень странное дело!

Посев негодных семян? Но ведь из-за засухи неурожай был во всей области и двух соседних. Заражали скот болезнями? Но в целом крае была эпизоотия… «Гнусное покушение на стахановку полей, участницу Всесоюзного съезда колхозников-ударников Ольгу Дубяк, которую едва не искалечил бык Хмурый (к-з „Светлый путь“), временно сбесившийся от уколов ядовитых лекарств, сделанных с вредительской целью бывш. зоотехником Ростовцевым»… «Бывш. зав. райзо Осмоловский дал подкулачнику Серегину 250 руб. с подлой целью поощрения его на изъятие магнето из трактора „Фордзон“ с целью срыва посевкампании…» «Скрытовредительские методы сева…»

Седов несколько раз перелистал все пять томов. Нигде никаких указаний на экспертизу. Возможно ли? Это уже по ту сторону правосознания!

Но экспертиза была. Вот и заключение (почему-то в конверте с надписью: «Личные документы осужденных»). Странное заключение: «Затруднительно представить данные», «Можно предполагать умысел», «Вероятное умение вредителей заметать следы своих чудовищных преступлений привело к невозможности установить…» Это юридические документы!

Делать выписки не полагалось. Это считалось тяжким преступлением. Можно было только надеяться на память. О, память у него хорошая. Вот вам, пожалуйста, кусок из речи товарища Вышинского, которую он читал в «Соцзаконности». Дословно:

«Нужно просто взять себе за правило — вести себя так с любым человеком, чтоб, если этот человек окажется врагом, он не мог бы извлечь из этого знакомства что-нибудь полезное…»

Наверно, это правильно, в условиях капиталистического окружения. Но как это — с любым?

Ранним вечером к Седову в угловой кабинет на втором этаже пришел знакомый секретарь.

— Простите, — сказал Седов, чувствовавший себя виноватым перед несчастным совслужем.

— За что? — грустно спросил тот. И Седов не смог сказать: за то, что я вас выдал. И он сказал совсем другое:

— За то, что я так бесцеремонно занял чужой кабинет. Он, наверно, нужен хозяину.

— Нет, — сказал секретарь. — Он ему уже не нужен.

Седов вспомнил белые ущербины на двери кабинета: видно, табличку срывали поспешно, «с мясом».

— Я про другое… Я думаю, нехорошо, что вы держите дело так долго, — проговорил секретарь и сразу замахал руками, испугавшись, что тот неправильно его поймет. — Я не в служебном смысле… Они же ждут… смерти… Подумайте, каково им ждать. Лучше уж скорее. Я их знал всех… Маленький же город…

И он замолчал, проглотив последние слова. Безусловно, он хотел сказать: «Они хорошие люди». Седов почему-то был в этом уверен…

…На другой день состоялось новое объяснение с зампредом. Нужно было разрешение на встречу с приговоренными. И опять отказ. И опять — каренинским тоном:

— В таком случае извольте письменно, а я уж доложу…

— Что вы все именами фигурируете, — с гадливостью сказал зампред. — Я просто понять хочу. Мы ведем смертельную схватку, а вы, законники, суете нам параграфы в колеса. Что это, интеллигентщина или что-то похуже?

— Но они могут оказаться невиновными. Или не столь виновными. Я обязан из этого исходить…

Человек в зеленой сталинке серьезно и грустно, даже почти мягко посмотрел на Седова:

— Не могут, дорогой товарищ, не могут. Когда идет такая схватка. Не могут такие оказаться чистенькими. В этом логика борьбы.

Однако разрешение было дано. На троих приговоренных — Кузина, Хреновских и Осмоловского. Четвертого — Рязанцева — ему посещать не было оснований. Ведь к Седову обратились три жены. А четвертая, Рязанцева, как поговаривают в городе, сразу после приговора подхватила своих двух близнят и уехала в неизвестном направлении.

И родные Рязанцева — в частности его брат, председатель райпотребсоюза, — от него отказались. Потому что сознают, что за подлые негодяи, потерявшие человеческий облик, что за мерзавцы эти вот… которых товарищ московский защитник с таким странным упорством желает защищать.

…Рабочий поезд прибыл в К-ск в одиннадцать десять вечера. Извозчиков здесь в связи с наступлением автовека уже упразднили, такси еще не завели. Пока Седов тащился от вокзала до тюрьмы, прошло еще минут двадцать.

Над тюремными воротами горела лампа. Не прожектор, не фонарь — просто лампа, только очень сильная. Она придавала какую-то странную веселость и свежеокрашенным зеленым воротам, и дверям проходной будки, обитым блестящей клеенкой.

Седов потрогал двери — заперто. Постучал раз, потом еще раз, посильнее. Лениво щелкнула задвижка, откинулось смотровое окошко. За окошком голубая фуражка, румяная скула, маленькие глазки.

— Чего надо?

— Я защитник. Имею разрешение поговорить с арестованными.

— Какие ночью защитники! Ночью все обвиняемые.

Окошко захлопнулось. Седов должен был уйти. Но почему-то не ушел, а застучал в дверь руками и ногами, как в детстве, когда мама его однажды заперла. Но вата, обитая ледяной клеенкой, почти гасила звук.

Прорвавшись наконец в караулку, Седов немногого добился. Боец вызвал начальника. А тот сказал, что он только караульный начальник, а настоящий начальник всей тюрьмы отдыхает, и будить его нельзя, и к расстрелянным (он все время называл смертников «расстрелянными») без начальства — тоже нельзя.

Седов по привычке пригрозил им Прокуратурой и еще чем-то таким, но они только удивились. Плевали они на Прокуратуру.

Кажется, начальник тюрьмы проснулся сам. Он пришел в сапогах, галифе и сиреневой нижней сорочке с белыми полотняными пуговицами, А гимнастерка под мышкой. Он был молод, черномаз и кудряв, как цыган. И на руке у него была наколка — серп, молот и звезда.

Начальник сказал, что бумага из облсуда неправильная, что у него есть своя инструкция по линии НКВД. И там ясно сказано, кого можно допускать к смертникам, и никакие защитники там не названы. Потом он сказал Седову, что тот, наверно, не представляет себе, насколько заклятые и матерые враги народа эти вот, из райзо.

А Седов вдруг горячо возразил, что имеет новые сведения и, судя по всему, здесь может быть судебная ошибка. Неужели начальник не даст ему свидания и возьмет на себя невинную кровь? Ведь он просит о свидании, о разговоре для выяснения истины, не больше. В конце концов, человек начальник? Или кто?

Черномазый наконец натянул гимнастерку на широченные свои плечи и сердито сказал, что он человек, хотя на такой работе озвереешь к черту. Потому что товарищ защитник, наверно, не представляет себе, сколько контрреволюционных гадов развелось, и какие они мерзости творят, и как ловко двурушничают и скрываются, — не разгадаешь. Матерый шпион — на четыре разведки работал, уже комендант с ребятами его в подвал ведет… уже все, крышка, а он кричит: «Да здравствует ВКП! Да здравствует Сталин!» Еще кого-то, гад, надеется обмануть!

И он, начальник, за восемь месяцев, что тут работает, совершенно нервы себе истрепал. Вот перед МЮДом он тут вырвался, провел вечерок на автобазе, у своих ребят, так, верите, комса смеется, говорят: все, Лешка, уже седой стал, можешь вступать в общество старых политкаторжан.

Потом он вдруг деловито спросил, почему с тремя свидание, ведь смертников по этому делу четверо. Седов объяснил.

— Не годится, — сказал черномазый. — А вдруг и четвертый тоже… свой… Какая же моя будет совесть, если я не проведу? Как считаете?

И вдруг Седов испугался. Уж слишком простодушен был этот парень для такой должности, для этой фразы «ребята в подвал ведут». Безусловно, притворяется, поймать хочет. И не зря, не зря в облсуде так легко дали разрешение. Конечно, позвонили этому, чтоб накрыл…

— Закон не дает мне права, — сказал он твердо. — Я придерживаюсь закона.

— Закон, закон, — вдруг обозлился начальник. — По закону их уже три дня как шлепнуть можно было. Но ты говоришь — они свои… Какая ж наша совесть будет… Ладно, я сам решу…

…Они вошли, как четыре смерти. И долго не могли понять, чего от них еще хотят.

— Я ваш защитник, — несколько раз повторил Седов. — Я приехал из Москвы подготовить жалобу.

Когда ночью в камеру смертников пришел сам начальник тюрьмы, да еще по неопытности вывел сразу всех четверых, что же они должны были подумать?

— А разве нам тоже можно жалобу? — спросил робкий человечек с замученными, чуть косящими глазами. — Мы же с товарищем Рязанцевым во всем признались. Будто мы правда вредили.

Осмоловский, муж Марии Антоновны, оказался огромным, хмурым дядькой с умным обезьяньим лицом. Он первым пришел в себя и начал рассказывать. Тут какая-то непонятная дичь, все эти обвинения. Вот хотя бы деньги, которые будто бы он дал на разрушение трактора. Он действительно дал Ваньке Серегину, управделу, двести пятьдесят рублей. Но на валенки. Для Маши. У Ваньки тесть — пимокат, ну, валенки валяет.

— И вдруг, понимаете, этот Ванька выступает на суде и говорит: да, Осмоловский приказал мне снять магнето и, кроме денег, обещал переправить за кордон, в Польшу (черт знает, почему в Польшу? Потому что фамилия у меня кончается на «ский»). И все поверили. Когда я на суде сказал про валенки, весь зал смеялся. И прокурор раз пять использовал: «Вот они каковы, валенки пана Осмоловского!»

Хреновских, Катин Виталька, оказался поразительно похожим на начальника тюрьмы, как брат родной. Такой же цыганистый, молодой, с горячими сумасшедшими глазами. И даже слова у него были те же.

— Что же это делается, товарищ защитник? — в голос кричал он. — Свои своих! А?

А темно-русый, с изможденным лицом, три четверти которого занимали глаза, Рязанцев тихо сказал:

— Тут явно вражеская организация. Они оклеветали нас, специалистов, чтобы подорвать колхозы. В районе не осталось ни одного агронома, ни одного зоотехника. Вы понимаете, какой дьявольский вредительский план! Я трижды писал об этом. В НКВД. И никакого ответа. Неужели и там вредительство? Какие-то последыши Ягоды…

Четвертый, Кузин, так за всю ночь (разговор продолжался почти пять часов) не сказал ничего. Только три фразы:

— Я невиновен… Четверо ребят… Неужели ж я мог!..

…Седову почему-то стыдно было смотреть в славное, усталое лицо референта, который так и не послал в Энск никакой телеграммы. А тот ничего, был по-прежнему мил и радушен.

— Теперь мне непременно надо к… (он назвал имя-отчество Большого прокурора). Там оказалось целиком сфабрикованное дело, вопиющее нарушение соцзаконностш… Я полностью отвечаю за свои слова…

Референт изумленно посмотрел на Седова. По-видимому, давненько ему не случалось слышать таких определенных суждений. Он даже сказал: «Ого!» И побежал докладывать…

…Большой прокурор вышел из-за стола и с протянутой рукой пошел навстречу Седову.

— A-а, агрессивный адвокат, — сказал он, весело сверкнув очками. — Признаться, я с удовольствием вспоминаю нашу с вами схватку. Прошу вас…

Это было благородство спортсмена: Седов и Большой прокурор лет пять назад имели случай скрестить шпаги в одном нашумевшем хозяйственном процессе — о некомплектной продукции. Полемика тогда была острая и действительно не лишенная блеска.

На том процессе они были сторонами. Они были или, во всяком случае, казались равными, а сейчас Седов чувствовал слабость в коленях…

Сегодня Седов имел намерение опять быть холодным и железно-логичным. Но ничего не вышло. Он волновался, кричал, произносил какие-то лозунги. Сбивчиво и жалобно рассказал про валенки, и про «почти взбесившегося быка Хмурого», и про магнето.

Большой прокурор слушал все это с гадливостью («Может быть, — вдруг подумал Седов, — с гадливостью мастера, натолкнувшегося на нечистую работу»). Сделал несколько торопливых пометок в блокноте, постучал карандашом по стеклу, снова что-то записал. А Седов говорил все громче:

— Ведь это наш с вами хлеб! Священная задача! Не допустить, чтоб именем республики был вынесен хоть один неправедный приговор! Чтоб наше право…

И тут вдруг Седову показалось, что Большой прокурор смотрит на него с какой-то добродушной жалостью, с какой когда-то у них в Кинешме смотрели на городского дурачка, Пашу-блаженненького.

— Я обещаю вам тщательно разобраться в этом деле, — сказал Большой прокурор с церемонной торжественностью, несколько даже преувеличенной. — Сине ира эт студио[2].

…Через три месяца, выступая на республиканском совещании следственных работников, Большой прокурор упомянул это дело:

— Мы только что столкнулись с беспардонным нарушением социалистической законности. В Энске по статьям 58-7, 58–11, 58–14 были осуждены специалисты райземотдела, которым вменялись в вину фантастические деяния. Как, например, «покушение на стахановку с помощью быка Хмурого». (Смех в зале.) Такая выходящая из ряда вон история стала возможна в обстановке вредительской деятельности ныне получивших по заслугам прокурора области Никишина, его заместителя Зальцмана, только что разоблаченных председателя облсуда Калинина, его заместителя Конюхова, ныне расстрелянных руководителей райкома и райисполкома… (тут был длинный перечень фамилий). И надо, товарищи, повнимательней присмотреться к корням этого дела, не орудует ли там еще какой-нибудь умный, хорошо замаскированный японский шпион со своей братией…

…Действительно, через неделю обнаружилось, что в Энске орудовал шпион. И именно японский. И с братией…

А тех, четверых, выпустили. За отсутствием состава преступления. И Седова не посадили. То есть тогда…

Посадили его уже много лет спустя, в 1952-м. После совершенно пустячного «дела Носова», укравшего в колхозном саду 9 килограммов груш. Седов указал на суде, что, несмотря на общеизвестное изобилие, данному многосемейному колхознику нечем было кормить детей. Районный прокурор в своем письме куда следует дал серьезную политическую оценку вылазке адвоката Седова и еще кое-что ему припомнил…

Но просидел Владимир Николаевич совсем недолго: один год три месяца и семь дней. Теперь он уважаемый член Московской коллегии защитников (то есть адвокатов). И те четверо — бывшие смертники — все живы-здоровы. Все уже дедушки. Один из них даже стал академиком ВАСХНИЛ — Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина.

1963

Государственные и обыкновенные соображения Ильи Зверева

1

Было это — страшно вымолвить! — сорок лет тому назад. Я был студентом Литературного института и, разумеется, комсомольцем. У каждого из нас, помимо обычных студенческих дел и обязанностей, была еще так называемая нагрузка. (Не знаю, существует ли еще и сейчас это слово.)! Нагрузки были разные, у каждого своя. Но, безотносительно к другим нагрузкам, все мы — все до одного — были агитаторами. Каждому отводился участок — определенное количество квартир, куда он должен был постоянно ходить, беседовать с избирателями, держать их на строгом учете, следить, чтобы в день выборов все они были в состоянии боевой готовности, чтобы проголосовали обязательно все до единого и как можно скорее. Агитатор имел право покинуть избирательный участок лишь после того, как все его избиратели отдадут свои голоса «за блок коммунистов и беспартийных». А избиратели подчас попадались «несознательные», и беднягам агитаторам частенько приходилось мотаться по своему участку с раннего утра аж до самой полуночи.

Из всех известных нам комсомольских нагрузок работа агитатора была самой нудной, самой противной и неблагодарной. Кое-кто даже готов был взвалить на себя гораздо более тяжкие обязанности, лишь бы только увернуться от этой. Но это удавалось лишь немногим счастливчикам. А остальные привычно тянули унылую агитаторскую лямку, принимая ее как неизбежное зло.

В том году, о котором я сейчас вспоминаю, при распределении нагрузок меня ждал сюрприз: я был назначен бригадиром. Это значило, что у меня в подчинении будут пять или шесть агитаторов, а я буду ими руководить. (Это был пик моей общественной карьеры. На более высокую ступень я так никогда и не поднялся.)

Не могу сказать, чтобы это новое назначение меня обрадовало: легче все-таки отвечать за себя одного. Но делать было нечего. Я покорно взял список агитаторов, включенных в мою бригаду, и пустился на поиски своих будущих соратников. Найти их было несложно: институт у нас был маленький, все мы хорошо знали друг друга — и по фамилиям, и в лицо. Но одна фамилия из шести, оказавшихся в полученном мною списке, была совершенно мне незнакома: Зверев… Среди студентов института никакого Зверева не было, это я знал точно. Кто же он, этот Зверев? И как мне его найти?

Но искать таинственного Зверева мне не пришлось: он сам нашел меня.

Это был полный, очень респектабельный человек с толстым кожаным портфелем. Впечатление респектабельности еще более подчеркивали очки в тонкой золотой оправе. Очки были не студенческие, а скорее профессорские. Даже не у каждого из наших профессоров на носу красовались такие ультрамодные, элегантные очки.

Но в конце концов бог с ними, с очками. Больше всего, даже больше, чем очки, меня поразило в Звереве то, что он показался мне человеком (разумеется, по тогдашним моим понятиям) весьма солидного возраста. На вид ему можно было дать лет тридцать пять, а то и все сорок.

Впоследствии выяснилось, что мы почти сверстники: он был всего лишь на год старше меня. Выглядел же он «пожилым», как я теперь понимаю, по той простой причине, что все мы, студенты, независимо от возраста каждого, только мечтали о том, чтобы стать литераторами-профессионалами, а он уже давно был им.

Как бы то ни было, оказалось, что моему новому знакомцу всего-навсего 23 года. Что он, как и я, комсомолец. Нет, не «новенький», не студент нашего института и даже не стремящийся в него поступить. Просто он попросил в райкоме, чтобы его поставили к нам на комсомольский учет, хотя живет он довольно далеко от Тверского бульвара, где-то у черта на куличках, добираться до центра приходится часа полтора.

— Зачем же вы?.. — начал я.

— А мне интересно. Соскучился по литературной среде, — угадал он мой вопрос.

— Ну да, — посочувствовал я. — А тут наши ребята вас заграбастали и сразу — в агитаторы!

— Да нет, что вы! — удивился он. — Никто мною даже и не интересовался. Это я сам напросился.

«Ну и чудак! — подумал я. — Надо же! Сам напросился. Мог бы себе преспокойненько приходить раз в месяц, платить членские взносы, и никто бы о нем даже и не вспомнил… Ну, ничего! Пусть теперь побегает! При такой-то комплекции — скоро взвоет».

Но прошел день, другой, третий… Зверев не взвыл. Похоже было даже, что работа агитатора ему нравится. Во всяком случае, на полной добродушной его физиономии неизменно сияла радостная, довольная улыбка.

Высокая должность бригадира не избавляла меня от необходимости и самому тоже ходить по квартирам в паре с кем-нибудь из «подчиненных». И однажды я отправился в такой обход вдвоем со Зверевым. Всю дорогу мы болтали без умолку, понимая друг друга с полуслова. Немудрено: у нас было много общего. Возраст, интересы, пробуждающееся понимание окружающей нас реальности, одни и те же любимые книги. В те времена откровенничать с малознакомыми людьми, да еще на политические темы, было не очень-то принято. Но мы были молоды, беспечны. А кроме того, по двум-трем словно бы невзначай брошенным фразам сразу поняли, что на многое глядим одинаково. И вот, не удержавшись, я спросил его:

— Слушай! Какого черта ты напросился на эту дурацкую работу? Неужели тебе это и в самом деле интересно?

— Еще как! — ответил он. И я сразу поверил, что не врет. Что вся эта, как мы тогда говорили, муть действительно ему интересна. Интересна по-настоящему. Я тогда не подозревал, что вскоре это унылое и, как мне представлялось, совершенно бессмысленное хождение по квартирам станет интересным и мне тоже.

Но тут надо сказать несколько слов об одной важной особенности тогдашних предвыборных кампаний.

Как я уже говорил, главная задача агитатора заключалась в том, чтобы во что бы то ни стало, хоть кровь из носу, проголосовали все его избиратели. Каждый уклонившийся от голосования — это было ЧП, которое долго потом обсуждалось, мусолилось на всевозможных собраниях и ставилось агитатору в вину.

В связи с этим избиратели начинали ощущать себя людьми важными, влиятельными, они вдруг осознавали, что от них, от того, как они поступят, зависит чья-то судьба. Забитый и напрочь забытый государством обыватель в дни, предшествующие выборам, и особенно в самый день выборов начинал вдруг чувствовать себя хозяином положения. В лице агитатора само государство, вечно что-то от него требовавшее, что-то ему приказывавшее, обращалось к нему с просьбой. Льстило, о чем-то его умоляло, даже подлизывалось к нему. Человек, привыкший сознавать, что он весь, со всеми потрохами зависит от государства, на короткое время обретал другое сознание. Он чувствовал, что роли переменились. У него возникала иллюзия, что вот сейчас, пусть ненадолго, пока не пройдет день выборов, государство нуждается в нем и даже от него зависит.

В распоряжении обывателя вдруг оказывалось мощное оружие против всевластного государства. Оружием этим были слова: «Не пойду голосовать!» И вот тут-то и открывались совершенно поразительные коллизии, ситуации, сюжеты, каждый из которых мог соперничать с лучшими сюжетами Зощенко. Один говорил, что он не пойдет голосовать, потому что его ошпарила кипятком стерва жена, и пусть эту стерву немедленно от него отселят. Другой — потому, что в их коммунальной квартире вдруг поменяли ванну, которая была исправна, но забыли поменять унитаз, который был неисправлен, и теперь всем жильцам приходится бегать по нужде в общественную уборную к Никитским воротам. Старушка, проживавшая в опрятной и даже уютной комнатке, в ответ на вопрос, почему она отказывается голосовать, молча распахнула занавеску, за которой находилась общая, коммунальная уборная. От прочих жильцов квартиры эту уборную отделяла дверь, а от ее комнаты — только вот эта ветхая занавеска.

Привыкнув к подобным сценам и точно зная, что я бессилен что-либо изменить в жизни этих людей, я тяготился вынужденными визитами. А мой новый друг с неиссякаемым любопытством впитывал в себя каждую новую ситуацию, жадно расспрашивал каждого о причинах, из-за которых он отказывается голосовать, и все время записывал что-то в свой толстый блокнот.

Посещаемым нами жильцам этот блокнот внушал какие-то туманные надежды. Они льнули к Звереву. Им казалось, что он проникся их бедами и всеми силами пытается им помочь.

Грешен: сперва я подумал, что Зверев валяет ваньку, нарочно морочит этим людям голову, то есть сознательно обманывает их, стараясь внушить им ложные надежды. Но вскоре я убедился, что это не так. Он, как и я, прекрасно понимал, что помочь этим людям вряд ли сможет. Но, в отличие от меня, у — него была настоятельная, жгучая, непреодолимая потребность все это описать. Это не было укоренившейся привычкой профессионала. Это был мощный инстинкт прирожденного очеркиста, журналиста, литератора. Обилие впечатлений распирало его. Но ему все было мало.

Без устали записывал он отдельные фразы, выразительные словечки, фиксировал наиболее острые ситуации, набрасывал резкие психологические портреты.

Когда он потом показал мне эти свои записи, я, признаться, заподозрил его в равнодушии. Все эти люди, со всеми их бедами и неурядицами, неприязненно подумал я, интересуют его лишь как натура. Но потом я понял, что был не прав. Он тоже всей душой сочувствовал посещаемым нами жильцам коммуналок, искренне сострадал им. Но у него это сострадание находило выход. Хотя и в самом деле было в этой его одержимости что-то от чеховского Тригорина: «Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль… Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится!»

В этом раннем профессионализме моего нового друга я видел тогда лишь огромное его преимущество предо мною и другими моими сверстниками, только вступающими на неверную литературную стезю. Но потом, позже я понял, что в нем, в этом раннем профессионализме, таилась и весьма серьезная опасность.

2

Однажды при мне Маршак со вздохом сказал одному поэту:

— Наше с вами несчастье, голубчик, что мы — люди способные…

Я не сразу понял: почему несчастье? Разве это плохо — быть способным? Позже понял, что это и в самом деле не так уж хорошо. Во всяком случае — для писателя.

Высший дар художника состоит в неумении применяться к обстоятельствам, к господствующим в данный момент «условиям игры». Единственная форма зависимости, которая не мешает художнику оставаться художником, — это зависимость от своего дара. Но если человек талантливый оказывается еще к тому же и человеком способным (а талант и способности— вовсе не одно и то же), это может оказаться даже губительным для его дара. Несчастье способного человека состоит в том, что он может приспособиться.

Илья Зверев был человек способный. Это, конечно, очень помогло ему в жизни. Но в то же время затруднило его путь к самому себе, к раскрытию и формированию его художественного дара.

Литературные способности его проявились рано. А время было скверное. Сам воздух этого времени был губителен для литературы. Ведь необходимым условием настоящей литературы всегда — во все времена — была, есть и будет правда. А правда тогда была не только в запрете — она была строго наказуема. Человек, отважившийся сказать в рассказе, повести, романе или даже газетном очерке хоть словечко правды, рисковал литературной карьерой, а иногда и жизнью.

Писатели, талант которых проявился и окреп в предшествующие времена, были обречены на вымирание, как мамонты. Одни пытались (с большим или меньшим успехом) наступать на горло собственной песне. Другие надолго замолчали, уступив литературное поприще псевдописателям, выпекавшим каждый год новый псевдороман или псевдопоэму. Что касается молодых, делающих первые шаги в литературе, то они просто не могли родиться.

Несчастье Ильи Зверева состояло в том, что ему удалось стать профессиональным литератором именно в это проклятое время. Почти все его сверстники вошли в литературу позже, когда наступили уже другие времена. Исключение составляет, пожалуй, один только Юрий Трифонов. Но и для него ранний успех оказался чреват глубочайшим кризисом, из которого он не скоро сумел выйти.

К чести Ильи Зверева надо сказать, что он не особенно обольщался насчет истинной ценности своего раннего литературного успеха. Все мы что-то писали, давали друг другу прочесть только что сочиненное, обсуждали, спорили. Он, хоть и объяснял свой приход в наш институт тоской по литературной среде, в этой нашей так называемой творческой жизни почти не участвовал. Когда его просили дать почитать что-нибудь из его новых вещей, он с комическим ужасом восклицал: «Только не это!» Он не скрывал, что стыдится опубликованных произведений, хотя и маскировал стыдливость напускной беспечностью. Со смехом рассказывал, что какой-то ведущий критик, перечисляя писателей, работавших в разных жанрах и сферах литературы, отнес его (вместе с Анатолием Аграновским) к категории «певцов светлых сторон нашей жизни».

Мы привыкли к этой его позе, принимали ее за чистую монету. Лишь много позже я догадался, что за этой бравадой скрывалась истинная боль.

Есть у Ильи Зверева небольшой рассказ, в котором с убийственной сатирической беспощадностью изображен молодой журналист, преуспевающий и поначалу очень довольный собой. Называется он «Рассказ бывшего щенка».

Вот как этот «бывший щенок» вспоминает о своем первом газетном дебюте:

«Утром соседка Лидочка, всегда презиравшая меня за толсто завязанный галстук и китайские штаны, вдруг сказала с почтением:

— Вот, Юра, как вас напечатали, прямо на первой странице. — И посмотрела на меня долгим взглядом…

На редакционной летучке Ст. Распутин кисло сказал:

— Ну вот, у нас прорезался еще один певец светлых сторон.

Но я был не только певец! Я был, как мне представлялось, и носитель новых веяний, свежих мыслей (которые, впрочем, сводились к тому, чтобы не писать больше „встав на предмайскую трудовую вахту“ и „с небывалым трудовым подъемом“, а писать это как-нибудь иначе)…

Я был бунтующий и непонятый, но тем не менее жизнь моя была легкая и развеселая…

Это было сущее блаженство — сказать замордованной сводками сельской телефонистке: „Соедините вне очереди, это корреспондент“. Двадцатитрехлетнему человеку в китайских брюках (ценой в пятьдесят рублей старыми деньгами) было сладко заставить зычного, державной осанки директора бросить все дела. Директор вызывал для меня все заводское начальство и говорил: „Подберите товарищу все цифры по валу и номенклатуре“. Но цифры мне не требовались, мне нужны были новаторы, передовики, и директор, беззвучно проклиная меня, звонил в завком:

— Иван Поликарпович, тут у меня товарищ из редакции. Как считаешь, кого бы нам показать?..»

Дальнейшее развитие сюжета и в особенности его развязка неопровержимо свидетельствуют, что о своих былых журналистских «подвигах» бывший щенок вспоминает не только с насмешкой, но и с мучительным стыдом.

Фраза о «певцах светлых сторон», произнесенная на летучке по адресу героя, дает основания предполагать, что рассказ автобиографический, что «бывший щенок» не кто иной, как сам Зверев. Но это, разумеется, не так. Перед нами не автопортрет, а довольно злая карикатура. Но автобиографический характер этого разоблачающего шаржа все же не вызывает сомнений. Это, так сказать, автошарж.

Маркс говорил, что человечество смеясь расстается со своим прошлым. Очевидно, не только человечество, но и человек тоже.

3

Когда настали новые времена (смерть Сталина, «оттепель», XX съезд), почти все «певцы светлых сторон» сошли со сцены, а вскоре канули в небытие. Одни оказались прочно забыты — сегодня мало кому известны их имена. Имена других превратились в сатирические символы, в отрицательные примеры.

Лишь немногие из них сумели «перестроиться». Я взял это слово в кавычки, потому что выражение «сумели перестроиться», понятое буквально, может быть истолковано как умение приспособиться, примениться к новым обстоятельствам. Правильнее было бы сказать, что лишь немногие в этих новых условиях сумели по-настоящему обрести себя.

Илья Зверев был в числе этих немногих.

Ему это удалось, потому что его (как и другого «певца светлых сторон», выросшего впоследствии в одного из самых замечательных наших публицистов, — Анатолия Аграновского) новые времена не застали врасплох. Это значит, что и раньше, при Сталине, общественную и политическую атмосферу, царившую в стране, он инстинктивно, а может быть, даже и вполне осознанно воспринимал как уродливую, ненормальную, искажающую человека и все естественные человеческие отношения.

Тем не менее «перестроиться» было совсем не просто. Ведь у него к тому времени уже выработались какие-то свои приемы, свои творческие навыки. Как он сам выразился однажды по этому поводу в одном откровенном разговоре, приходилось реконструировать свой самолет в полете.

О том, в какой мере это ему удалось, пожалуй, красноречивее всего свидетельствует рассказ «Защитник Седов», один из лучших его рассказов.

Сюжет рассказа предельно прост. Дело происходит где-то в середине 30-х годов. Скорее всего в том самом, который дал имя целой эпохе, — 37-м. В десять часов вечера в квартире московского адвоката Седова зазвонил звонок. Поборов естественный страх, адвокат открыл дверь. На пороге стояли три женщины. У адвоката отлегло от сердца. Но дело оказалось скверное. Четыре человека приговорены к расстрелу. Приговор вот-вот будет приведен в исполнение. Вся надежда только на него, на Седова.

Вмешиваться в такие дела в ту пору было совершеннейшим безумием. Но Седов вмешался. И выиграл дело. Все четверо обвиняемых были оправданы.

Каждого, кто хоть немного представляет себе описываемые времена, история эта не может не поразить своим откровенным неправдоподобием. Начать с того, что такие дела крайне редко слушались в суде. Для них существовали тройки, ОСО (Особое совещание). Приговор выносился за полторы минуты и обжалованию не подлежал. А тут — суд, с адвокатом, народными заседателями и прочими реликтами давно упраздненных правовых институтов.

Такие случаи, положим, бывали. Но что в этих обстоятельствах мог поделать адвокат, даже если он был человеком исключительной порядочности и отчаянной храбрости? В самом лучшем случае — произнести пылкую речь, в которой подробно говорилось бы о том, каким омерзением наполняют его душу чудовищные злодеяния его подзащитного. А в заключение робко намекнуть, что он все же надеется на милосердие и гуманность сурового пролетарского суда.

Поведение адвоката Седова в рассказе Ильи Зверева, а главное, одержанная им победа — все это кажется красивой сказкой. Вместо кровавого кошмара нам преподносят что-то вроде святочного рассказа…

На самом деле, однако, история, рассказанная Зверевым, ужасна. И страшный механизм созданной Сталиным карательной машины раскрыт в этой «благополучной» истории с куда большей разоблачительной силой, чем если бы у нее был другой, не столь «благополучный» финал.

В своем героическом стремлении добиться справедливости защитник Седов доходит до самой вершины тогдашней юридической иерархии. Его принимает и доклад его выслушивает «Большой прокурор»:

«…Седов говорил все громче:

— Ведь это наш с вами хлеб! Священная задача! Не допустить, чтобы именем республики был вынесен хоть один неправедный приговор! Чтобы наше право…

И тут вдруг Седову показалось, что Большой прокурор смотрит на него с какой-то добродушной жалостью, с какой когда-то у них в Кинешме смотрели на городского дурачка, Пашу-блаженненького».

Сперва нам кажется, что никакой загадки тут нет, что мы прекрасно понимаем, почему «Большой прокурор» смотрит на Седова как на блаженненького. Ведь этот его патетический монолог на фоне хорошо теперь нам известных событий звучит так наивно! Да и в то время, когда неправедные приговоры выносились сотнями, тысячами, десятками, сотнями тысяч, слова «хоть один неправедный приговор» мог произнести разве только младенец.

Но Седов таким наивным младенцем отнюдь не был. Недаром же он так испугался позднего звонка в дверь, и недаром у него отлегло от сердца, когда он увидал на пороге трех женщин, а не мужчин в форме НКВД.

Да и «Большой прокурор», надо думать, тоже прекрасно понимает, что Седов не так наивен. Что патетические слова о недопустимости хотя бы одного неправедного приговора, вынесенного именем республики, в его устах — просто-напросто дежурная фраза, которую обязан произнести в таком случае адвокат.

Но если так, почему же он вдруг поглядел на Седова «с какой-то добродушной жалостью», как на городского дурачка?

Загадка эта разъясняется в финале рассказа.

Вот он, этот финал:

«…Через три месяца, выступая на республиканском совещании следственных работников, Большой прокурор упомянул это дело:

— Мы только что столкнулись с беспардонным нарушением социалистической законности. В Энске по статьям 58-7, 58–11, 58–14 были осуждены специалисты райземотдела, которым вменялись в вину фантастические деяния… Такая выходящая из ряда вон история стала возможна в обстановке вредительской деятельности ныне получивших по заслугам прокурора области Никишина, его заместителя Зальцмана, только что разоблаченных председателя облсуда Калинина, его заместителя Конюхова, ныне расстрелянных руководителей райкома и райисполкома… (Тут был длинный перечень фамилий.) И надо, товарищи, повнимательней присмотреться к корням этого дела, не орудует ли там еще какой-нибудь умный, хорошо замаскированный японский шпион со своей братией…»

Через неделю, как эпически сообщает рассказчик, обнаружилось, что в Энске и в самом деле орудовал шпион. И именно японский. И с братией…

«Победа» адвоката Седова в его борьбе за справедливость повлекла за собой торжество другой, еще более чудовищной несправедливости. Его стремление творить добро обернулось десятикратным умножением зла.

Рассказ написан с умным, скромным, незаметным мастерством. Автор не нагнетает страхов и ужасов, нигде не нажимает на «педаль», предоставляя читателю самому делать выводы из обстоятельств, нарочито описываемых спокойным, будничным тоном. Художественная сила рассказа именно в том, что кошмарная фантасмагория разгула кровавого террора описывается как дело будничное, повседневное, самое что ни на есть обычное:

«А тех, четверых, выпустили. За отсутствием состава преступления. И Седова не посадили…

Посадили его уже много лет спустя, в 1952-м. После совершенно пустячного „дела Носова“, укравшего в колхозном саду 9 килограммов груш…»

Эпичностью тона это лаконичное сообщение напоминает старинную летопись: «Боярин был прав, и обидчиков его наказали, а боярина казнили позже и за другую вину».

Сходство это вряд ли случайно. Но объясняется оно, я думаю, не столько эрудицией Ильи Зверева, фундаментальным его знакомством с древней русской литературой, сколько сходством исторических обстоятельств, а может быть, даже и причин, порождающих сходные исторические обстоятельства.

4

Есть у Ильи Зверева небольшой рассказ «Государственные и обыкновенные соображения Саши Синева». И есть в этом рассказе такой эпизод:

«Тамаре одна соседка дала выкройки на сарафан, — сказал Саша. — Знаете, такие штуки фигурные, вырезаются из бумаги, чтоб по ним шить. А эти из газеты вырезаны. Я случайно глянул: „2 сентября 1928 года“. Я все прочитал. И это почему-то сильно волнует. Очень сильно.

На другой день Саша принес мне порыжевшие выкройки с искромсанными заметками, с набатными „шапками“, концы которых отрезаны полукругом.

И правда, тут была какая-то магия. Как будто живой кусок нашей жизни, хотя мы еще и не жили тогда. Что-то в нас помнило эти годы.

Мы читали заголовки: „Келлог дирижирует оркестром империалистов…“, „По зову ЦК ВКП комсомол начал поход…“

— Это как сейчас, — сказал Саша.

„…Сборщики утильсырья приняты частниками и даже госучреждениями помимо Биржи труда. Безработные, обивающие ежедневно пороги Биржи труда, остались ни при чем…“

— Этого нет, — сказал Саша…

„…Чиновники из подотдела Охматмлада свято блюдут свои инструкции. Что такое для них жизнь ребенка по сравнению с инструкциями!“

— Это есть, — сказал Саша…»

Так вот и сидят они, автор и его герой, над ветхими, выцветшими вырезками из старых газет, читают вслух искромсанные ножницами давние газетные заметки, и после каждой из них Саша скупо отмечает: «Это есть…», «И это есть…», «А этого нет…». И странное это занятие почему-то необыкновенно волнует обоих.

Заглавие этого рассказа Илья Зверев сделал названием одной из своих книг. Я думаю, не только потому, что оно показалось ему достаточно броским, выразительным, привлекающим внимание. По складу своего писательского темперамента Зверев — публицист. И в каком-то смысле все им написанное — в каком бы жанре он ни работал — может быть определено как «государственные и обыкновенные соображения». Только не Саши Синева, выдуманного или невыдуманного героя одного из его рассказов, а самого Ильи Зверева.

Он умер молодым, немного не дожив до сорока. Со времени выхода в свет последней его книги минуло четверть века. Это значит, что сегодняшних читателей от событий, описывавшихся даже в самых злободневных рассказах, очерках, фельетонах Ильи Зверева, отделяет примерно такой же отрезок времени, какой отделял Сашу Синева от событий и фактов, запечатленных на старом газетном листе от 2 сентября 1928 года.

И вот мы читаем сегодня эти давние, почти тридцатилетней давности, очерки, рассказы, фельетоны. И тоже отмечаем: «Это есть». «И это есть тоже». «Этого нет и, надеемся, никогда больше не будет». «А это есть и, похоже, будет еще долго».

Сколько событий — и каких событий! — пережили мы только за последние четыре года! Казалось бы, что нам сегодня эти «государственные и обыкновенные соображения» тридцатилетней давности. Но вот — читаем. И, как говорил веревский Саша Синев, «это почему-то сильно волнует».

Бенедикт Сарнов

Примечания

1

Здесь и далее авторская разрядка заменена болдом (прим. верстальщика).

2

Беспристрастно и объективно (лат.).

Content

Илья Зверев
Защитник Седов

Защитник Седов

Государственные и обыкновенные соображения Ильи Зверева

Примечания