Александр Владимирович Гапоненко

Битва при Молодях

Неизвестные страницы русской истории

© А.В. Гапоненко, 2019

© Книжный мир, 2019

Предисловие

В начале XXI века русский этнос оказался в ситуации во многом схожей с той, в которой он уже находился в начале XVI века. Тогда, пятьсот лет тому назад, усилиями Великих князей Ивана III и Василия III в Московском государстве была объединена бóльшая часть русского народа, жившего до этого в самостоятельных удельных княжествах. А затем внук и сын этих правителей царь Иван Васильевич, известный как Иван IV Грозный, стал формировать из этих обособленных народностей единый русский народ.

Консолидация русского этноса и вывод его на новый уровень социального развития требовали перераспределения власти и собственности от бывших удельных князей и связанных с ними бояр к царским дворянам, верхушке посадского, казацкого и даже черносошного крестьянского населения.

Для осуществления такого рода социальной реконструкции Иван IV ввел практику созыва Земских соборов и принятия на них законов, выгодных «новым» элитам, стал ограничивать действие местнической системы распределения властных постов, провел военную и судебную реформы, оказал поддержку православной церкви, духовно консолидирующей народ.

Одним из элементов социальной реконструкции стало формирование из представителей «новой» элиты особого кадрового корпуса управленцев – опричников.

Опричники известны нам по рассказам многих, весьма небеспристрастных, историков расправами над удельными князьями, светскими и духовными элитами, оказывавшими сопротивление реформам самодержца. Однако опричники выполняли также крайне важные административные, дипломатические, военные, хозяйственные функции и сыграли ключевую роль в формировании единого русского народа. Эта их роль до сих пор тщательно замалчивается, как в научной, так и в художественной литературе. А о самой опричнине мы знаем, в основном, из трудов западных путешественников-русофобов, поскольку большинство документов по этому периоду российской истории было уничтожено еще во время Смуты – попытки бояр совершить контрреконструкцию.

Особенно наглядно роль «новых» русских элит в обществе проявилась летом 1572 года, когда на ослабленное долголетней Ливонской войной Московское царство напал хан Девлет-Гирей во главе 120-тысячного войска, включавшего в себя крымских татар, ногайцев и турок. В результате стечения совершенно необъяснимых с точки зрения распространенного ныне исторического подхода обстоятельств, эта неимоверная орда захватчиков и грабителей была разбита всего 20-тысячной русской ратью.

Ключевую роль в битве при Молодях сыграл молодой опричный воевода Дмитрий Иванович Хворостинин, опиравшийся на поддержку людей из состава «новых» русских элит. Он действовал рука об руку с известным земским воеводой Михаилом Ивановичем Воротынским, поддержавшим предложенные молодым опричником новые решения военно-технического и военно-тактического характера.

В ходе анализа фактического материала рассматриваемого периода автор выяснил, что важнейшим фактором победы было также возросшее духовное единство русского народа, которое обеспечивалось неустанными заботами православного священства и монахов.

История, к сожалению, оставила нам чрезвычайно мало сведений о том, какие глубинные сдвиги происходили внутри русского этноса в тот судьбоносный период его становления и совсем ничего не говорит о том, какими мотивами руководствовались люди, участвовавшие в битве при Молодях.

Автор взял на себя смелость реконструировать утраченные элементы истории русского этноса почти пятисотлетней давности и представить ее в мыслях, эмоциях, столкновениях характеров, как известных исторических личностей, так и вымышленных персонажей, введенных в повествование для создания более полной картины прошлого.

Может быть эта историческая реконструкция, хоть в малой степени, поможет становлению сознания новой элиты, перед которой в настоящее время стоит задача консолидировать русский народ и вывести его на новый уровень социального развития, теперь уже национальный. Ведь семидесятилетняя по длительности попытка сформировать на безэтнической основе советскую нацию в СССР, трагически провалилась. Равно как не дают результатов и уже почти тридцатилетние усилия построить внеэтническую российскую нацию в нынешней России.

Книга написана в авантюрно-приключенческом жанре, наиболее подходящем для целей создания галереи героев, которые могли бы служить образцом для подражания современной молодежи. Ведь без исторической мифологии формирование развитой русской нации невозможно.

Игумен земли русской Иоанн

Царь Иоанн Васильевич. Парсуна, XVI в.

Было Богоявление 7080 года от Сотворения мира, а по-нынешнему, Григорианскому летоисчислению, 1572 года от Рождества Христова.

Самодержец всея Руси Иван Васильевич, названный при крещении Иоанном в честь Иоанна Предтечи, называвший себя также Смарагдом и Титом, поздно вечером работал в служившей ему кабинетом безымянной палате Золотого дворца в Кремле.

Палата была просторная, с высоким сводчатым потолком, выкрашенным, как и стены, мелом в белый цвет. Два окна южной стены палаты-кабинета выходили на стоящую во дворе дворца домашнюю церковь Рождества Богородицы; два окна восточной стены – смотрели на Постельные хоромы, в которых жила семья самодержца; в обращенной на запад стене была дверь в Проходную палату, где сидел личный секретарь – дьяк Савва Фролов; в стене, обращенной на юг – дверь в спальные покои самого царя.

Вдоль стен палаты-кабинета плотно стояли шкафы, в которых хранились бесчисленные печатные и рукописные книги в кожаных переплетах, пергаментные и папирусные свитки – знаменитая царская Либерия.

Здесь были папирусы – копии с глиняных таблиц вавилонского царства, еврейские папирусы, арабский манускрипт Аджибу-аль-Махлукат, что в переводе значило «Всего мира мудрость», «Записки о галльской войне» Юлия Цезаря, кодексы императоров Феодосия и Юстиниана, «Итхифалеика» и «Энеида» Вергилия, написанные на пергаменте.

Собирать эту библиотеку начали еще константинопольские императоры, в Москву ее привезла бабушка царя – Софья Палеолог, пополняли собрание книг дед и отец Иоанна. Сам он не только покупал предлагаемые ему другими ценные творения человеческого духа, но и рассылал специальных людей для приобретения редких книг по всей Европе. Так в царском собрании появились Евангелие рукописное, Космография, «Лествица» Иоанна Синайского, Летописец, Хроника немчина Мартына, Летописец свейский, Летописец литовский, Летописец польский.

Царь прочитал большую часть книг своей библиотеки, поскольку хорошо владел древнегреческим, латынью, немецким и польским языками. Он сам вел обширную переписку с многочисленными корреспондентами на русском языке, сочинял стихиры и каноны, любил и умел полемизировать с собеседниками на любые религиозные и философские темы.

В простенках между окнами к стенам кабинета были прилажены широкие деревянные лавки; глухой угол палаты занимал окованный железом сундук, а напротив него, в красном углу висела икона Спас Ярое Око, символизирующая своим видом грядущее второе пришествие Христа, пришествие, во время которого состоится суд над грешным человечеством.

Поскольку на дворе стояла зимняя темень, и свет через цветные стекла оконных витражей в палату почти не проникал, были зажжены три толстые восковые свечи, вставленные в массивный серебряный подсвечник. Подсвечник располагался на резном дубовом бюро, за которым, на толстом войлочном ковре, лежавшем поверх холодного каменного пола, и стоял Иван Васильевич.

Самодержцу шел сорок второй год, он был высок ростом, хорошо сложен; на красивом лице выделялись узкие глаза серого цвета, длинный тонкий нос, чувственные губы; обрамляло лицо редкая, побитая сединой рыжая борода и такие же усы; волосы на голове плохо росли из-за нервных переживаний после смерти первой жены Анастасии и начавшихся вскоре в государстве внутренних смут, и царь их сбривал.

На Иоанне был надет плотно обтягивающий тело шелковый подрясник, а поверх него – широкая шерстяная монашеская ряса греческого покроя, на голове – круглая шерстяная шапочка-скуфья – все черного цвета; на шее, на цепи висел серебряный наперсный крест.

К письменному бюро был прислонен подаренный настоятелем Ростовского Богоявленского монастыря посох преподобного Авраамия, переданный последнему, по преданию, самим Иоанном Богословом.

Иван Васильевич не случайно был в облачении монаха и имел при себе важнейшие атрибуты скромной монашеской жизни. Они показывали самому царю и всем окружающим, что он – игумен, пастырь и защитник всех жителей земли Русской.

Игумен Иоанн искренне считал, что за свою паству он отвечает только перед Господом Богом и ради облегчения общения с ним принял на себя монашеские обеты: ходил на все службы в храм, досконально соблюдал молитвенные правила, регулярно совершал поездки по монастырям для поклонения мощам святых, защищал православие от иноверцев и содействовал его распространению среди язычников, постился, истязал себя работой, в том числе и по ночам.

Ради успешного выполнения своей пастырской миссии Иван Васильевич основал шесть лет тому назад военно-монашеский орден опричников. В этот орден он набрал незнатных людей, готовых помогать ему в деле борьбы с удельными князьями и боярами, которые противились формированию единого русского народа из собранных в Московском царстве народностей – москвичей, новгородцев, псковичей, суздальцев, владимирцев, вятичей, рязанцев, смолян.

Опричники, как и любые другие монахи, должны были принять на себя обеты послушания, безбрачия и нестяжания. Добиться послушания и даже безбрачия от новой элиты удавалось, а вот с нестяжанием дело обстояло совсем неважно. Большинство членов его ордена непрерывно выпрашивали себе за службу чины, поместья, деньги, некоторые, пользуясь своим привилегированным положением в обществе, силой и обманом, присваивали себе чужие материальные блага. Царь жестоко наказывал коррупционеров и насильников, однако на их месте появлялись новые и новые.

Проблема была в том, как воспитать в опричниках внутреннее убеждение в необходимости жить по законам Божьим. Православные иерархи, владевшие эффективными технологиями трансформации целевых установок поведения людей в монастырях, помогать царю в этом деле не хотели. Причиной этого были требования царя поделится накопленными богатствами с несшими тяжелую военную службу дворянами. Посему Иван Васильевич и взвалил на себя, помимо забот самодержца, еще и функцию главы опричного ордена – игумена, лично воспитывал своих монахов-воинов.

Бывшие удельные князья и их бояре противились реформам царя, плели против него заговоры. Борьба с ними отнимала у Иоанна много сил и времени. Поэтому, для решения назревших в обществе проблем, самодержец разделил царство на опричную часть, которой сам управлял с помощью опричников и земскую часть, оставшуюся под управлением земской Думы, то есть земских князей и бояр. В опричнине были учреждены своя собственная Дума, свои приказы, собиралась и тратилась своя казна.

Несмотря на произведенное разделение царства, Иоанн продолжал контролировать действия земских властей. Вот и сейчас он разбирал лежащие на бюро бумаги, принесенные ему как из опричных, так и из земских органов центрального государственного управления – приказов.

Слева от царя на бюро лежала пачка неразобранных бумаг, которые он тщательным образом изучал. Потом брал остро оточенное гусиное перо, макал его в чернильницу, наполненную отваром ольховой коры, в который подмешали ржавчину, соскобленную со старых мечей, и делал пометки на обороте деловых бумаг. Бумаги с резолюциями «железными чернилами» он перекладывал в правую пачку, предназначенную к исполнению боярами.

Тело игумена во время этой ответственной работы было напряжено, выражение лица – мрачным. Выполняемая царем работа была крайне тяжела в духовном и эмоциональном плане и непосильна для простого человека.

Первой среди рассматриваемых бумаг была обширная поминальная записка об итогах работы земского Казенного приказа за прошлый год. В ней говорилось, что доходы поступают в казну из рук вон как плохо, поскольку тягловые люди вконец обнищали из-за идущей уже четырнадцатый год Ливонской войны, постигшей страну моровой язвы и разорительного прошлогоднего татарского набега.

«Ливонская война, – размышлял царь. – Не очень-то она была нужна». После захвата Казанского и Астраханского царств, порождавших наиболее серьезные угрозы для русских на протяжении столетий, он намеревался продолжить политику деда и отца – воевать Русскую Литву. Это были бывшие русские удельные княжества, вынужденные после нашествия татаро-монгольских орд вступить в оборонительный союз с воинственной литвой, а потом и войти вместе с этой народностью в состав одного государства.

Из-за большой численности русского населения вновь созданное государство получило название Великое княжество Литовское, Русское и Жемайтийское. Жемайты были близкой к литовцам, но самостоятельной народностью.

Длительное время русские чувствовали себя в многонациональном государстве совсем неплохо: русский был государственным языком, на нем велась вся официальная документация, поскольку литовцы не имели своей собственной письменности; в качестве законодательного кодекса использовалась составленная еще при Ярославе Мудром «Русская правда»; православие пришло на смену древнему литовскому язычеству; русские князья и бояре пользовались теми же правами на государственной службе, что и литовцы.

Однако постепенно в Великом княжестве Литовском, под влиянием соседней Польши, начал распространяться католицизм, от русских князей и бояр стали требовать перехода в эту веру, использования в официальном общении польского языка, усилилось польское культурное давление как на высшие слои общества, так и на простой люд.

Русские, да и православные литовцы, противились навязыванию католицизма и полонизации. Сто лет тому назад дело дошло до войны, в которой интересы православных представлял князь Лев Свидригайло. После этой, гражданской по своей природе войны в стране на долгие десятилетия установилось зыбкое равновесие между католиками и православными, про-польскими и прорусскими политическими силами.

Поэтому, когда московские войска входили в русские воеводства Литвы, их население, практически без сопротивления, переходило на сторону своих единоверцев и соплеменников.

Так, полсотни лет тому назад, к Москве было присоединено Смоленское воеводство, а несколько лет тому назад – Полоцкое воеводство. На очереди были земли бывших русских юго-западных удельных княжеств: Киевского, Волынского, Галицкого.

Однако наступать на литовцев было нельзя до тех пор, пока в тылу оставался воинственный Ливонский орден. Немцы, еще во время татаро-монгольского нашествия, захватили принадлежавшие русским города Юрьев и Колывань с окрестностями, разорили русскую слободу в Риге. Немцы подчинили себе платившие раньше русским дань княжества Кукейнос и Герсике, располагавшиеся по течению Западной Двины, Талава и Атзеле, расположенные по течению Койвы, по-нынешнему Гауи. Обе эти реки были составной частью торгового пути «из варяг в греки».

Немцы сами норовили прибрать к рукам псковские и новгородские земли. Они стали утеснять русских купцов, вернувшихся было в Ригу, Колывань и Юрьев. У русского торгового люда отбирали дома, лавки, склады с товарами, разоряли православные церкви.

Поскольку Ливонский орден к этому времени сильно ослаб в военном отношении, то расчёт Ивана Васильевича, начавшего войну против него, строился на том, что немцев удастся быстро разбить, забрать у них захваченные когда-то земли, а потом двинуться на литовцев и освободить подвергавшихся там притеснению русских людей.

Разбить гордых немецких рыцарей, действительно, удалось достаточно быстро, но в войну вмешались те самые литовцы. Их тоже удалось одолеть, но они заключили союз с поляками и образовали единое государство – Речь Посполитую. Это объединенное государство было ослаблено внутренними противоречиями и его ратям Иоанна тоже удалось одолеть.

Однако в Ливонскую войну ввязались шведы и датчане, стремившиеся расширить свои владения за счет заморских территорий на восточном берегу Свейского моря, ныне известного как Балтийское. А тут усилились набеги крымских татар на южные рубежи страны. Война сразу на несколько фронтов оказалась для Московского царства крайне тяжелой и привела к большим человеческим и материальным потерям.

Иван Васильевич вспомнил, как шесть лет тому назад, после вступления в Ливонскую войну литовцев и поляков, он собрал на Земский собор представители всей Русской земли. После долгих обсуждений выборные постановили, что войну следует продолжать, что надо освободить живущих за рубежом русских от религиозного гнета и утеснений в вопросах языка и культуры, согласились выделить на ведение войны необходимые людские и материальные ресурсы. Выходило, что это было решение всего русского народа.

Писать какую-либо резолюцию на докладной из земского Казенного приказа царь не стал, подписал в знак того, что просчитал, положил справа от себя и взял из стопки слева новую бумагу.

Это была коллективная жалоба от рязанских бояр в Челобитный приказ. Бояре просили временно, на период ведения Ливонской войны, запретить на Юрьев день переход крестьян из одних вотчин в другие. При этом они ссылались на то, что из-за этих переходов не могут содержать военных слуг по нормам, установленным Разрядным приказом – со ста четвертей «добрых угожих земель» выставлять одного человека на коне и в полном доспехе, а в дальний поход – с двумя конями. Это при том, что за службу вотчинникам – боярам и помещикам – дворянам полагалось от царя постоянное денежное жалование. Жалованье давалось и на людей, которых приводили с собой вотчинники и помещики.

На этой жалобе самодержец сразу начертал сзади листа своим мелким каллиграфическим почерком: «Отказать. Крестьяне люди вольные, могут переходить от одних землевладельцев к другим, если тягло свое несут исправно. Мы черносошным крестьянам уже как два десятка лет право создания земств предоставили, а бояре их в своих холопов норовят превратить».

Потом, подумав немного, царь дописал: «Измен боярам поменьше творить надо, вот крестьяне и не будут уходить от них».

Эта фраза относилась уже не столько к приславшим жалобу рязанским боярам, сколько к тем, что заседали в земской Думе и должны были исполнять его резолюцию.

В последнее время опять начались измены – бегство бояр во вражеские государства. Царь тяжело вздохнул, отложил отработанную бумагу в правую и взял из левой стопки новую.

Перед глазами игумена оказалось письмо от купцов братьев Строгановых, владения которых находились в опричнине.

Яков и Григорий сообщали, что на их городки и остроги в Великой Перми весь прошлый год нападали князьки остяков, которые сейчас подчиняются хану Сибирского царства Кучуму. Строгановские люди те отряды князьков побили, погнали за Каменный пояс, как тогда именовался Уральский хребет, прямо до реки Тобол и там рассеяли по лесам. Потом собрали с местных племен ясак в пользу царя. Этот ясак, в размере двадцати сороков отборных, «седых» соболей, они отправили в царскую казну.

На письме была пометка Саввы Фролова, что соболиные шкурки лежат в земском Казенном приказе, до особого распоряжения царя.

Далее в письме Яков и Григорий просили разрешения повоевать Сибирь, подвести ее под высокую царскую руку и обещали все это сделать своими собственными силами и за свой счет.

Лицо Ивана Васильевича просветлело, и он радостно подумал про себя: «Усилиями таких людей и прирастает земля Русская. Конечно, братья Строгановы себя в накладе не оставили, когда собирали ясак, и землю Сибирскую будут потом просить себе в собственность, но, главное, они не забыли, что нужно делиться доходами с государством».

Продолжая улыбаться доброй вести, царь начертал на письме резолюцию: «Не время еще Сибирское царство воевать. Надобно Ливонскую войну прежде закончить, да от крымских татар отбиться.

Строгановых поблагодарить за присланную мягкую рухлядь, просить проведать, сколько вооруженных всадников у хана Кучума сейчас есть и сколько ясака по Сибири собрать можно».

Следующей в левой, еще непрочитанной пачке бумаг была ябеда на смоленского наместника боярина Ивана Андреевича Шуйского. Служивший под началом князя стрелецкий сотник Роман Игнатьевич Огнев писал, что тот поддерживает через своего слугу тайные сношения с поляками, а также не разрешил побить татарские отряды, которые наехали наметом в воеводство в прошлом году. Кроме того, по слухам, наместник получил денежный посул от крымских татар, чтобы сдать Смоленск во время их следующего похода на Московское царство.

Это было серьезное обвинение Шуйского в государственной измене от человека, которого царь хорошо помнил по его отчаянной смелости во время относительно недавней осады Полоцка и которому имел все основания доверять.

Лицо Ивана Васильевича вновь потемнело. Он вытер скуфьей внезапно покрывшуюся испариной бритую голову, положил ябеду на поверхность бюро и принялся энергично расхаживать из угла в угол палаты.

От его хождения воздух в помещении пришел в движение, пламя свечей начало колебаться, по потолку и стенам палаты побежали рваные черные тени.

В голове самодержца после прочтения ябеды Огнева начали роиться черные мысли: «В прошлом году в Бахчисарай сбежал уличенный в воровстве дворянин Кудеяр Тишенков. Он показал хану Девлет-Гирею проходы в засечной полосе и броды через Оку, вывел его орды западнее стоявшей в обороне русской рати. Это позволило кочевникам выйти к Москве обходным маневром, пожечь Китай-город, погубить множество людей и увести в Крым огромный полон.

До сих пор в центре столицы полно незастроенных пепелищ. Теперь татары, видимо, нашли нового изменника и смогут пройти с ним еще западнее, через территорию дружественной им Речи Посполитой. Остановить их движение на Москву от Смоленска будет практически невозможно из-за растянутости войск на южной границе».

Иван Васильевич вспомнил содержание последнего послания русских купцов из Стамбула. Те доносили, что султан Селим II собирает большую пешую армию и хочет перевезти ее весной на кораблях в крымскую Кафу. Вместе с пехотой будет отправлено большое число тяжелых осадных орудий. В столичных банях, – писали купцы, – турецкие чиновники спорили о том, кто будет назначен управляющим в какой русский город.

«Значит, планируется не просто набег, а завоевание Московского царства и превращение его в провинцию Османской империи, – размышлял самодержец. – Грядет большая война и к ней надо серьезно готовиться. Но прежде всего надо извести измену в Смоленске, который, возможно, станет тем слабым звеном, по которому враг нанесет первый удар».

Усталости на лице самодержца как ни бывало. Он продолжал интенсивно ходить по палате туда-сюда. При ходьбе Иван Васильевич инстинктивно сгибал и растопыривал худые длинные пальцы своих больших и сильных рук так, что казалось, будто рысь выпускает и втягивает острые когти на своих мощных лапах перед тем, как нанести своей жертве смертельный удар.

– Савва! – негромко позвал царь дьяка Фролова.

Тяжелая дверь в Проходную палату, практически сразу же бесшумно отворилась, в проеме стены показался плотный, невысокого роста бородатый человек с умными черными глазами и вопросительно посмотрел на зовущего.

– Вызови князя Дмитрия Ивановича Хворостинина, – стал волевым голосом распоряжаться уже не игумен, а самодержец. – Он живет у купца Полесского на Ильинке, в каменном тереме. В том, что сохранился после пожара. Это прямо возле Ильинских ворот.

Как пошлешь гонца, пиши указ, чтобы Хворостинина наместником в Смоленск назначить, а нынешнего наместника – Шуйского отозвать в Москву на следствие по делу о государственной измене. Еще записку напиши в земский Казенный приказ, чтобы Хворостинину выдали ту мягкую рухлядь, что Строгановы намедни прислали из Сибири. Она по опричному Казенному приказу числится и, как ты отметил на письме, здесь только хранится.

Дьяк Фролов поклонился и вышел из палаты так же безмолвно, как вошел.

В это время на колокольне Ивана Великого зазвонили к полунощнице. Иван Васильевич не стал возвращаться к бюро для дальнейшего разбора деловых бумаг, а засобирался на службу в церковь Рождества Богородицы.

Опричный воевода Дмитрий Иванович Хворостинин

Русский воевода на фоне осаждаемого ливонского замка. Рисунок XIX в.

Дмитрий Иванович Хворостинин происходил из старого, но захудалого рода ярославских князей. За сто лет до описываемых событий ярославский удел вошел в состав Московского княжества и теперь, вместе с отцом и тремя младшими братьями, Дмитрий Иванович верно служил потомкам Ивана Калиты.

В 15 лет князь начал свою военную службу. С тех пор он успел поучаствовать в отражении нашествий крымских татар на юг страны, воевал с немцами на севере в Ливонии, с литовцами и поляками на западных рубежах. Во всех военных кампаниях Хворостинин показал себя храбрым воином и искусным полководцем. Однако князь никогда не занимал посты главных воевод, поскольку все назначения в государстве на значимые посты делались в соответствии с местническими счетами, то есть по заслугам предков, а не по личным качествам служилого человека.

Когда царь стал отбирать людей в опричный корпус, в него сразу же записали всех Хворостининых, бывших хорошими военачальниками и не претендовавших на самостоятельные политические роли.

Сам Дмитрий Иванович длительное время жил в Александровской слободе вместе с другими опричниками. Несколько сотен специально отобранных царем незнатных княжат, бояр, боярских детей и дворян жило там длительное время, как настоящие монахи.

Рано утром игумен Иоанн забирался на колокольню и будил своих послушников звоном колокола, потом все шли на службу в храм. Кто пытался уклониться от посещения храма, наказывался строгой епитимьей, вплоть до отчисления из числа опричников.

После долгой службы в храме была совместная трапеза, во время которой игумен читал всем вслух Священное Писание.

Во время постов опричники не ели скоромного. Все пользовались деревянной посудой. Остатки пищи выносили на двор и раздавали жившим в слободе нищим. Носили простые монашеские рясы из грубой шерсти. Жили в кельях, в которых стояли только жесткие деревянные ложа. Нельзя было выставлять напоказ свою знатность и богатство. Называли друг друга братьями.

После завтрака все занимались решением государственных дел. В Александровской слободе располагалась своя опричная Дума, свои приказы. Был там и сыскной приказ, в котором допрашивали государственных преступников, творили над ними расправу.

После отправления государственных дел опять была долгая церковная служба, совместная трапеза братьев, новая служба – повечерня.

Весь распорядок жизни в Александровской слободе формировал у опричников чувство принадлежности к кругу людей, действующих с сознанием страха Божьего. Ведь страх Божий есть единственная преграда греху во внутренней духовной жизни человека.

Конечно, среди опричников были и те, кто использовал свое особое положение ради получения материальных благ, старался отличиться не на административном поприще и не в бою, а при проведении расправ над царскими противниками, поскольку иных талантов не имел.

Иван Васильевич знал об этих слабостях опричников, беспощадно избавлялся от тех, кто позволял себе воровство, творил по собственной инициативе насилие. Царь не останавливался перед показательными казнями высшего руководства ордена, если решал, что оно предало те духовные ценности, которые он пытался им привить.

Дмитрий Иванович и его родственники были хорошо осведомлены о мздоимстве и насилии части живших в Александровской слободе опричников, о том, что они стараются подобраться поближе к царю и представить себя в благоприятном свете ради обретения власти и богатств.

Сами Хворостинины перед царем не заискивали и милостей у него не выпрашивали, а старались проводить бóльшую часть времени за пределами Александровской слободы, в военных походах. Благо, такая возможность всегда предоставлялась.

Сейчас князь жил в Москве, в хоромах своего друга купца Никона Полесского – залечивал тяжелые раны, полученные весной прошлого года при обороне Москвы от татар.

Монашеская жизнь припомнилось Дмитрию Ивановичу, когда слуга Степан разбудил его среди ночи и сообщил, что прибыл гонец от царя. Это означало, что лечению князя подошел конец и надо возвращаться в строй.

Степан пошел седлать коней, а князь стал торопливо одеваться. Он надел подрясник, перетянул его поясом с привязанной к нему кистью – символом метлы, которой следует выметать врагов из Московского царства, накинул поверх сначала суконную черную рясу, потом овечий полушубок кожей наружу, на голову надел островерхую, отороченную беличьим мехом черную шапку, поскольку на улице стояли январские морозы. На ноги князь натянул черные кожаные сапоги, в голенище засунул острый нож. Опоясался саблей.

При выходе из купеческого дома, возле самого крыльца его ждал уже с оседланным вороным аргамаком Буяном Степан. Рядом, на коне, сидел, ежась от холода, царский гонец.

Ехали долго, хотя до царского дворца было недалеко. Приходилось убирать и ставить обратно стоявшие поперек Ильинки рогатки и решетки, преграждавшие ночью путь лихим людям.

Дежурный наряд стрельцов пропустил ночных визитеров через Спасскую башню в Кремль.

Следующий наряд стрельцов остановил их перед воротами во внутренней стене, окружавшей собственно царский дворец. Тут Степан остался с лошадьми, а князь с посыльным пешком пошли к Постельному крыльцу. По широкой лестнице, ведущей к Золотому дворцу, он поднялся наверх и прошел по площадке для прогулок – гульбищу в Проходную палату, где его встретило еще два стрельца и дежурный дьяк. Здесь Хворостинин оставил свой полушубок, шапку, и Савва провел его в кабинет к Иоанну.

Хворостинин вошел, трижды перекрестился на икону, произнося каждый раз «Господи помилуй!», подошел ближе к царю, поклонился ему в пояс, а потом выпрямился и, глядя прямо в глаза, произнес:

– Дай Бог здоровья, Иван Васильевич!

На царя смотрел высокий богатырь, его ровесник; на красивом, открытом лице князя светились черные, озорные глаза, между которыми располагался немного курносый носом, а под ним – припухлые губы; лицо обрамляли длинные, густые русые волосы, курчавая борода и усы.

– И тебе здоровья, Дмитрий Иванович! Хромаешь еще? – приветливо спросил его царь, заметивший, что при ходьбе князь немного припадает на правую ногу.

Иоанн хорошо помнил, как весной прошлого года Хворостинин с небольшим отрядом, единственным из всего опричного войска, принял на себя удар татарской конницы и позволил ему отойти к Александровской слободе. Ближайшее же окружение царя из числа опричников убоялось татарских стрел и позорно бежало.

Хворостинин после этого эпизода участвовал в обороне Москвы вместе с земцами князя Воротынского, а потом преследовал уходивших татар до самой Оки. На берегу реки он и был ранен стрелой в не защищенную доспехами голень. Стрела занесла в рану заразу, князь проболел полгода и вот только теперь предстал перед глазами самодержца.

– Да я выздоровел, хоть сейчас готов на коня и в бой, хромота не помеха, – с горячностью ответил князь.

– Знаю-знаю, что ты храбрый воин, – успокоил его царь. – У меня для тебя есть более сложное задание, чем полк в бой водить. Поедешь наместником в Смоленск. Старого наместника – Шуйского арестуешь и пошлешь на дознание к главе сыскного приказа – Малюте Скуратову. Тамошний стрелецкий сотник Огнев написал, что Шуйский вошел в тайные сношения и с поляками, и с татарами. Возьмешь с собой несколько верных опричников, произведешь на месте следствие и отпишешь мне, что к чему.

Иоанн, видя, что Хворостинин переминается с ноги на ногу и непроизвольно кривит при этом уголки губ, пригласил его жестом присесть на лавку у стены, сел сам рядом и продолжил:

– Похоже, что татары этим летом поведут на Смоленск часть своей орды и попробуют оттуда ударить в тыл нашим заградительным отрядам, что вдоль Оки стоять будут. Они так уже в прошлом году делали, только поближе к Москве. Дай Бог, чтобы их поляки и литовцы во время налета не поддержали. Единственная надежда, что король Сигизмунд тяжело болен и ему не до войны с нами. Однако следи за тем, что в Речи Посполитой происходит и не пойдут ли татары в направлении Смоленска.

Соберешь в Смоленске ополчение и возглавишь его, как воевода. Станешь со своими людьми весной на Оке – из Разрядного приказа придет бумага с указанием, в каком месте.

Царь тяжело вздохнул, поскольку переходил к проблеме, решения которой никак не мог добиться:

– Старшим над тобой назначу князя Михаила Ивановича Воротынского – он будет воеводой Большого полка. Я тебе такого высокого поста дать не могу, поскольку на тебя местнических тяжб уже и так было больше десятка за последние годы. Дал я тебе звание окольничий, но род у тебя незнатный и наместником смоленским тебе только во время войны оставаться можно будет. Про то будет прописано в моем наказе о назначении на должность.

Все полки в этой военной кампании будут смешанные – опрично-земскими. Вы вдвоем с Воротынским сумели дружно биться против татар в прошлом году под Москвой. Теперь должны всех остальных научить этому искусству.

Однако во время сражения присматривай за тем, какие команды отдает князь Воротынский. Знаешь, кругом измены, а береженого Бог бережет.

Хворостинин внимательно выслушал наказ самодержца и сразу же стал уточнять поставленные перед ним задачи.

– А много ли татар пойдет на нас в этом году, Иван Васильевич?

– Думаю, вместе с ногайцами и турками, больше ста тысяч соберется, князь.

– Так это в два раза больше, чем в прошлом году Девлет-Гирей к нам приводил, – озабоченно произнес Хворостинин. – А что за военные силы мне дашь, государь?

Царь стал обстоятельно объяснять:

– Стрельцов в Смоленске сейчас одна сотня. Наберешь еще три сотни по всему воеводству и обучишь их военному делу.

Земского ополчения числится по Разрядной книге тысяча человек, но надо проверить всех бояр на предмет, не изменники ли они. Коли измену найдешь, так отпиши – мы у тех бояр вотчины отберём и своим верным воинам, как поместья, те земли раздадим. Список кандидатов на дворянское звание и получение поместий мне представишь после военной кампании – у меня остро не хватает хороших ратников.

Ополчение тамошнее земское вооружено неважно и доспехов у него мало. Пищалей и зелья огненного я пришлю тебе для новых стрелецких сотен, а также пушек полевых с нарядом дам. У нас теперь хорошо работает Пушечный двор и мастерские, что порох делают.

– Не много войск против сил басурманских, – заметил князь. – Нельзя прислать еще сил, из других воеводств?

– Нельзя. Сколько можно сил, дам Воротынскому. Но я сам в других воеводствах набираю полки для войны в Ливонии. Нам надо за собой Ругодив, по-немецки Нарву, удержать, через которую сейчас вся русская торговля по Балтийскому морю идет. Если потеряем Нарву, то потеряем возможность продавать пушнину в Европу, с пустой казной сидеть будем.

Пробовал я с Англией торговлю устроить через Архангельск, да купцы их нас все время обмануть норовят. Вон, запросили монополию железные заводы устроить на Каме, где богатые руды в земле лежат, но ничего там не сделали. Мы железо, по-прежнему, из болотных руд плавим. Зато за счет нашего леса, пеньки, парусины англичане флот свой строят прилежно. Поэтому я английским купцам права на свободную торговлю урезал. Повторюсь, нам выход в Балтийское море позарез сохранить требуется.

– Деньги еще нужны на выплату жалования стрельцам, пушкарям, земскому ополчению, на обзаведение их оружием, доспехами и другим воинским снаряжением, – выслушав ответ царя, продолжал гнуть свою линию Дмитрий Иванович.

– С деньгами, Дмитрий Иванович, сейчас у государства нашего большая проблема. Нет их в казне.

Дам тебе двадцать сороков «седых» соболей, что намедни мне из Сибири братья Строгановы прислали. Продашь их и на вырученные деньги жалование служилым людям заплатишь, закупишь необходимый припас.

Густые русые брови Дмитрия Ивановича поднялись высоко верх.

Самодержец, все время смотревший на лицо собеседника и заметивший на нем недоумение, начал его увещевать:

– Знаю, что ты не горазд в торговле, но я предупреждал, что дело тебе поручается непростое. Изыщи возможность продать эту мягкую рухлядь полякам, пока у нас с ними перемирие, или лучше немцам. Да только через посредников это делай, а то они, бестии, присвоят наш товар и денег не заплатят.

Хворостинин, смирившись с предложенной ему ролью торговца, вернулся к вопросам, в которых разбирался получше:

– Иван Васильевич, в прошлом году у меня и князя Воротынского, совместно, было шесть тысяч воинов, и мы удержали Москву, которую атаковал Девлет-Гирей с двадцатитысячным войском. Но мы укрывались за стенами Китай-города. А в чистом поле татары издалека стрелами побили бы наших воинов, кто без доспехов были, а потом остальных саблями посекли, имея преимущество в живой силе в три-четыре раза. Как нам обороняться в этот раз, когда за стенами укрыться нельзя, а татар в шесть раз больше?

– Нет у меня ответа на твой вопрос, воевода. Тебе самому надо его найти. Нам, русским людям, можно уповать только на божью помощь в это тяжелое время, – сказал игумен земли Русской полным веры голосом.

После этого он подошел к висевшей в углу иконе Спасителя, трижды наложил на себя крестное знамение и стал истово читать в голос молитву:

«Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на супротивныя даруя, и Твое сохраняя крестом твоим жительство».

Дмитрий Иванович подошел к иконе вслед за игуменом, перекрестился и стал повторять вслух слова молитвы.

После молитвы Хворостинин почувствовал, что Спаситель услышал их совместное с игуменом Иоанном обращение, и что они теперь смогут войти в сверхъестественную связь со множеством других русских людей, и те обязательно помогут им победить татар, ногайцев, турок и всех прочих супротивных. От этой уверенности на душе у князя стало легко и спокойно.

Иван Васильевич тем временем подошел к стоящем в углу сундуку, открыл его хитрый замок извлеченным из кармана рясы маленьким железным ключом, покопался и извлек наружу два небольших холщовых свертка.

Внутри одного оказался свернутый в несколько раз прямоугольный, с откосом понизу, стяг размером три аршина на аршин.

Царь развернул стяг в вытянутых перед собой руках и показал его Хворостинину. Полотнище было из плотного шелка – тафты; середина – лазоревая с каймой брусничного цвета, с изображением в круге Спасителя в белой одежде и на белом коне; по окружности золотые херувимы и серафимы, левее круга и под ним – небесное воинство в белых одеждах и на белых конях. В углу с откосом был вшит круг из белой тафты, а в круге – изображен святой архангел Михаил на золотом крылатом коне, держащим в правой руке меч, а в левой крест. И середина, и откос стяга были усыпаны золотыми звездами и крестами.

Царь бережно передал Дмитрию Ивановичу стяг со словами:

– Любимая жена Анастасия вышила его мне, желая, чтобы он развевался над русскими полками в момент всех их великих побед. Я под этим стягом войска водил на штурм Казани. Теперь ты поведешь под этим стягом русских воинов против крымских татар и турок. Как одержишь победу – вернешь стяг мне, чтобы передать его дальше – другим полководцам.

Дмитрий Иванович стал на одно колено, принял от царя стяг, поцеловал его, бережно сложил, обернул куском холста и прижал к груди.

Во втором свертке оказалась обитая синим бархатом деревянная коробка с двумя двуствольными пистолетами с колесцовыми замками и пластинами, прижимающими порох-затравку к полке. Стволы пистолетов были богато украшены серебряной насечкой, а рукоятки отделаны слоновой костью, и заканчивались большими металлическими шарами, предназначенными для балансировки веса длинного ствола в руке.

Помимо пистолетов в коробке были все принадлежности для их заряжания: кожаная пороховница с дозатором, шомпол, кожаные мешочки с пулями и пыжами, запасные кремни, форма для литья пуль.

– А это в подарок тебе пара двойных пистолетов из Германии, – прокомментировал Иван Васильевич свой подарок. – Наши мастера такие пистолеты делать еще не научились. Это оружие тебе в бою пригодятся или при случае какой иной опасности.

Хворостинин принял пистолеты, поцеловал их и негромко сказал:

– Благодарствую, Иван Васильевич, за ценные подарки. Насмерть стоять буду, защищая веру православную и народ русский от супротивных.

– Живой ты мне нужен, Дмитрий Иванович. Нам Господь Бог еще многое поручил сделать, вручив власть над Святой Русью. А теперь ступай – у меня еще дел много впереди, – царь поднял вверх правую руку с раскрытой к собеседнику ладонью в знак окончания встречи. Рука была похожа на мягкую, даже бархатную, лапу рыси.

Князь трижды перекрестился на икону Спаса Ярое Око, поклонился в пояс царю, отошел на несколько шагов спиной, а затем повернулся и пошел к двери, прижимая к груди царские подарки. При ходьбе он уже больше не припадал на больную ногу, видимо, забыв о своем ранении.

Иван Васильевич перекрестил повернувшегося к нему спиной нового смоленского наместника и тихо прошептал:

– Храни тебя Бог, Дмитрий Иванович!

После этого царь вернулся к бюро, просмотрел и подписал подготовленные Саввой приказы, касавшиеся Хворостинина.

Затем игумен собрался взять из левой пачки очередную бумагу для изучения, но тут колокол позвал на заутреню. Иоанн перекрестился в знак окончания дел, и пошел в церковь Рождества Богородицы.

Купец Конон Полесский

Русский купец. С. Герберштейн. Середина XVI в.

Выйдя из Золотого дворца, Хворостинин пошел к воротам во внутренней стене, у которых его ждал совсем замерзший Степан, сел на своего черного аргамака, и они поехали к хоромам купца Конона Полесского. Решетки и рогатки с улиц городская стража уже убрала, и ехали они быстро.

На Ильинке открылись лавки калашного ряда, и оттуда доносился запах свежеиспеченного хлеба, булок и баранок. Посадские спешили в открывшиеся лавки за ароматной выпечкой со всех концов города.

С Кононом Дмитрий Иванович был знаком уже шесть лет. Купец принадлежал к московской суконной сотне и занимался поставками заморских тканей в Москву и другие города страны.

Сам Конон был родом из Смоленска, держал там торговые лавки, но бóльшую часть времени проводил в столице, поскольку поставлял сукна для обмундирования государевым стрельцам. Права быть казенным поставщиком он добился за счет того, что не задирал цены, тщательно следил за качеством товара и не допускал обмана покупателей при расчетах. За эти деловые качества его даже включали от смоленских купцов представителем на собиравшийся в 1566 году Земский собор.

Князья Хворостинины случайно купили у Конона несколько кусков черного сукна для ряс, когда поступали в опричники. Пошитые рясы понравилось другим членам ордена и они, через Дмитрия Ивановича, пригласили Конона с его тканями торговать в Александровскую слободу.

Сначала торговые дела купца шли там успешно, но потом один из опричников не захотел платить за поставленный товар и огульно обвинил Конона в том, что он отсылает своему торговому агенту в Риге письма, в которых рассказывает о планах наступления московских войск в Ливонии.

Военные дела в Ливонии тогда шли плохо и многие участвовавшие в войне опричники искали повод снять с себя за это ответственность.

Конона без всяких расспросов посадили в тюрьму, которая находилась там же, в Александровской слободе и стали пытать. Дмитрий Иванович вступился за своего знакомого и доложил о происшедшем недоразумении царю.

Провели дознание и выяснили, что, наоборот, торговый агент Конона писал письма царю и жаловался в них на то, что лютеране закрыли церковь Святого Николая Чудотворца в Риге, предварительно разграбив ее, что порубили православные иконы на лучину, что пограбили товары русских купцов и насильно захватили их дома. Эти факты Иван Васильевич приводил в своих посланиях к ливонцам перед началом войны.

Князь Андрей Курбский, перебежавший к полякам, раскрыл всех русских агентов влияния в Прибалтике. Рижские ратманы посадили приказчика Конона в тюрьму, где он вскоре и умер. Произошло это за пять лет до появления Полесского в Александровской слободе. Так, что Конон писем писать в Ригу приказчику никак не мог.

Опричника-должника пытали, и он признался, что оклеветал купца, поскольку не желал платить за две полученные от него штуки сукна, а также хотел присвоить себе его дом на Ильинке. Должника-опричника тут же повесили на высокой крепостной стене, окружавшей Александровскую слободу.

Денег Конону за потерянный товар никто не вернул, но он и сам их не требовал, предпочтя поскорее убраться из опричной тюрьмы домой в Москву.

После этого случая купец привечал князя Дмитрия Ивановича как родного сына, тем более, что им с женой Марией бог детей не послал.

Князь со Степаном проехали мимо храма во имя пророка Илии, который был в строительных лесах, мимо примыкавших к храму, сильно обгорелых срубов монастыря, мимо обширного монастырского кладбища и остановились возле купеческих хором.

Двухэтажное каменное здание, в котором жил купец, сохранилось после прошлогоднего пожара только потому, что вокруг него не было деревянных пристроек, столь любимых всеми москвичами, а на обширном дворе не росли деревья и кусты.

Конон пережил один московский пожар за несколько лет до этого и предпринял после него ряд действенных мер, чтобы уберечь свое немалое имущество от этой страшной погибели.

Степану было велено немедленно известить двух живших неподалеку опричников о том, что, по указу царя, им надо будет немедля ехать с князем в Смоленск. Сам же Хворостинин поднялся в светлицу, находившуюся на втором этаже купеческого дома.

В небольшом помещении было жарко от выложенной изразцами печи и сумеречно, поскольку через оконные стекла только чуть брезжил утренний свет. Неяркий свет шел также от нескольких восковых свечей, стоявших на специальной медной подставке посреди светлицы.

За большим столом, расположенным посредине помещения, князя ждал Конон. Это был высокого роста крепко сложенный пожилой мужчина с рыхлым мясистым лицом, сплошь заросшим черной бородой и усами. На лице купца выделялись глаза зеленого цвета, которые, казалось, способны были просверлить собеседника насквозь. Все неспешные движения Конона были спокойны и уверены.

На купце была синяя шелковая рубаха, поверх нее зипун из красной хлопчатобумажной тафты без рукавов и малиновые суконные порты, заправленные в высокие черные сапоги; голову покрывала маленькая тафья синего цвета. Яркая многоцветная одежда демонстрировала достаток и приверженность хозяина русским обычаям.

Конон поздоровался со своим постояльцем и велел Марии нести еду. Жена поставила на застеленный белой скатертью стол горшок с гречневой кашей, только что вынутый из печи, плошку меда, каравай свежеиспеченного пшеничного хлеба и кувшин парного молока. Рядом с принесенными блюдами хозяйка расставила оловянные миски, кружки и ложки. Сама хозяйка завтракать не села, поскольку, по господствовавшим тогда обычаям, замужним женщинам сидеть за столом с посторонними мужчинами, пусть даже названными сыновьями, не полагалось.

Хозяин прочитал вслух молитву «Отче наш» и трижды перекрестил пищу двумя сложенными вместе пальцами. Потом мужчины сами перекрестились, взяли ложки и неспешно принялись за трапезу.

– Далече собрался, Дмитрий Иванович? – через пару минут после начала еды спросил, как бы невзначай, Конон.

– Поеду в Смоленск, – ответил князь. – Иван Васильевич назначил меня туда наместником.

Занятые едой, мужчины помолчали еще пару минут.

Потом Хворостинин отодвинул миску с недоеденной гречневой кашей и спросил купца:

– Ты, Конон Федорович, смоленский же. Помоги решить задачу, которую передо мной поставил царь. Надо мне на месте новой службы продать двадцать сороков соболей полякам или немцам для того, чтобы жалование заплатить служилым людям, а я, как ты знаешь, в торговых делах знаток небольшой.

Теперь уже купец отодвинул миску с недоеденной кашей, сделал большой глоток молока из кружки, вытер лежавшим рядом полотенцем бороду и усы и начал делиться с гостем тайнами своего ремесла:

– Живет в Смоленске меняла еврей, которого зовут Йосиф Шафир. Он не только деньги меняет, но и дает их в рост, торгует всем, что доход приносит. Живет он при своей конторе, возле храма во славу Иоанна Богослова. Храм стоит аккурат на вершине невысокого холма, на берегу Днепра.

Тот Йосиф у тебя всю мягкую рухлядь с большим удовольствием купит и продаст ее потом в Польше или в Германии. На соболиные меха сейчас там большой спрос, поскольку из-за войны поставок давно не было. Только ты ему товар без залога не давай и цену держи высокую. Какой соболь-то у тебя?

– Иван Васильевич сказал, что соболь какой-то «седой», из Сибири, от братьев Строгановых, – ответил Хворостинин.

– «Седой соболь» это когда шкурка зверя черная, с серебряным отливом. Редкий и очень дорогой мех. Такой может сейчас стоить до десяти рублей или, иначе, трех золотых за шкурку. Это, примерно, как пять хороших лошадей стоят. Йосиф в Варшаве за них на четверть больше возьмет, так что ты цену не опускай, даже если очень жалостливо просить будет.

– А может Йосиф на часть выручки закупить и привести в Смоленск сабель турецких, шлемов иранских, доспехов и пистолетов немецких, другого огнестрельного оружия разного для моих воинов? – продолжал допытываться князь.

– Может, почему нет? – ответил Никон и непроизвольно почесал рукой свой рыхлый нос, что было верным признаком больших барышей, которые можно было извлечь из описываемой купцом сделки. – У евреев торговые связи по всему миру есть: и в Турции, и в Иране, и в Германии. Я слышал, что они даже в Новую Индию, иначе Америку, путь по морю проложили, везут сейчас оттуда золото и серебро в Европу. Так много его привезли, что цены на все товары поднялись.

Сейчас с поляками у нас перемирие, и они торговле препятствовать не будут, надо только не скупиться на посулы таможенным кордонам на границе. Йосиф как раз хорошо этим искусством владеет.

Только ты, князь, железные доспехи заморские ему не заказывай – они очень больших денег стоят. У тебя после их покупки на жалование служилым людям средств не останется.

Конон немного помолчал и потом добавил:

– Смотрю, Дмитрий Иванович, что ты серьезно к войне готовишься с татарами. Не пропускай на нашу землю больше басурман окаянных – от них много смертей и страшное разорения идет. Вон, Москву в прошлом году дотла спалили, множество людей в округе побили или в полон увели. Мы тут на тебя надеемся и будем молиться, чтобы победил во всех сражениях. Сами подсобим, чем сможем».

Хворостинин промолчал, поскольку был занят усвоением советов, которые ему надавал его друг.

После недолгого молчания купец сказал:

– У меня для тебя, княже, есть подарок в дорогу.

Конон ненадолго вышел и вернулся с толстой рукописной книгой «Русский хронограф», купленной им недавно у переписчиков в Иосифо-Волоцком монастыре. Книга была в переплете из телячьей кожи, с тонкими серебряными застежками.

– Свободного времени у тебя на новой службе будет мало, – сказал купец, передавая книгу князю. – Однако ты на ночь глядя изредка читай повести, что в этой книге собраны. В Хронографе, помимо библейских, античных и византийских историй, есть повествования по истории русского народа.

Хворостинин принялся рассматривать иллюстрации Хронографа, а Конон продолжил делиться с ним своими мыслями:

– К нам с Запада идет не только ересь латинская, но и разного рода неправды про то, кто были наши предки и как они жили. Знаю, царь Иван Васильевич собрал русские летописи и велел их все подряд в тетради переписывать, да иллюстрации к ним делать, чтоб вся история в лицах предстала. Эти тетради так и назвали – Лицевой летописный свод.

Свод этот сейчас в Александровской слободе пишут. Мне говорили, что в нем не только про царя, его воевод, послов иностранных прописано, но и про простой люд. В тетрадях миниатюры нарисованы, как наши купцы торгуют, мастера шьют одежду, как работают ювелиры, как художники иконы пишут. В тех малых рисунках нам дается новое видение мира.

Раньше на иконах писали только лики Иисуса Христа, Богоматери и Святых. Это для того, чтобы мы могли их чествовать и были способны возвести душу от мира Дольнего к миру Горнему.

Святитель Григорий Нисский так писал про иконы: «Иконы есть грамота для неграмотных… Святые иконы суть те же книги, написанные, вместо букв, лицами и вещами. В них неграмотные усматривают то, что должны по вере следовать. На иконах христиане учатся».

По инициативе царя, Стоглавый церковный собор разрешил изображать простых людей доброго поведения на иконах. Эти иконы люди в храмах теперь лицезреть могут и их примеру жизни следовать.

Я вот думаю, а нельзя ли миниатюры из Лицевого свода или из Хронографа большого размера писать на досках или на холсте в рамках, как это в латинских странах художники делают. Мы бы с купцами такие заказы нашим художникам сделали, да потом эти картины людям показывали, для их вразумления. Не в церквях, конечно, а в специально построенных для того палатах.

Мне в Александровскую слободу пути нет, ты знаешь. А ты, как татар побьёшь, туда наведайся, да испроси у царя дозволения на открытие таких палат.

– Хорошая мысль, Конон, – ответил Хворостинин, продолжая листать страницы «Хронографа». – Помогу. Только мне еще живым надо вернуться с этой битвы.

– Вернешься, Дмитрий Иванович и будешь еще царю Иоанну и народу русскому долго служить на воинском поприще, а про твои подвиги в Лицевом своде напишут летописцы. Господь Бог таких праведных людей как ты, хранит и милует.

Затем, специально меняя тему разговора, купец продолжил:

– Ты тут не ел ничего с утра за разговорами, так хозяйка тебе немного в дорогу еды собрала.

Купец показал на гигантский мешок с едой, который вынес из кухни в светлицу, уже выполнивший все поручения князя в городе Степан.

Посидев еще немного и поговорив о том, о сем, мужчины встали из-за стола, прочитали благодарственную молитву и, по православному обычаю, трижды обнялись перед расставанием.

На глазах Конона навернулись предательские слезы и он, устыдившись этой слабости, отвернулся в сторону и сказал, что провожать князя на крыльцо не пойдет, поскольку ему срочно надо устраивать дело с ремонтом церкви во имя пророка Илии, пострадавшей во время прошлогоднего пожара.

Купец восстанавливал на свои деньги купола построенного полвека тому назад итальянцем Алевизо Фрязиным храма, стоявшего недалеко от его хоромов. И его действительно ждали нанятые артельщики на предмет согласования конструкции новых куполов. Однако артельщики спокойно могли подождать такого серьезного заказчика еще пятнадцать минут.

От своего друга купца Хворостинин поехал обратно в Золотой дворец, за указом царя о назначении на пост наместника, который должны были «приговорить» в земской Боярской Думе, за которой «числился» Смоленск и окружавшие его земли.

Заседание Думы, начавшееся сразу после заутренней, уже закончилось, и Савва передал Дмитрию Ивановичу утвержденный боярами царский указ.

Потом вновь назначенный смоленский наместник пошел с полученной царской запиской, скрепленной малой государственной гербовой печатью, в Казенный приказ, который находился тут же, в Кремле.

У входа в приказ князя ждали Степан с двумя его товарищами опричниками: Михаилом Черным и Андреем Косым. Казенный приказ был еще закрыт по причине раннего времени.

Михаил Черный участвовал в составе земского ополчения в осаде Казани, потом, под руководством Хворостинина, служил на южной границе, храбро сражался с татарами. Сам он был чернявый, очень похож внешним видом на татарина, хорошо знал обычаи этой народности, выучил за долгие годы службы их язык.

С Андреем Косым Хворостинин познакомился при осаде Полоцка. Он был одним из тех двухсот храбрецов, что под руководством князя ворвались в горящий Большой город, вывели из него одиннадцать тысяч русских жителей, а потом побили польско-литовский гарнизон в Верхнем городе. Отличительной приметой этого опричника были огненно-рыжие волосы и чуть косящий левый глаз – следствие удара по лицу сабли польского жолнера.

Когда стали набирать опричников, Хворостинин дал специально созданной для этого комиссии рекомендации на обоих своих товарищей, а потом принял их под свое командование, и никогда не жалел об этом.

Оба опричника были в монашеской одежде, выглядывавшей из-под черных нагольных, то есть не покрытых тканью, овечьих полушубков и в остроконечных черных суконных шапках с беличьей оторочкой.

Рядом с сидевшими на вороных конях опричниками стояло четверо саней, запряженных разномастными лошадьми. Сани были взяты товарищами с собой для перевозки мягкой рухляди. На облучке каждых саней сидел слуга, одетый в такие же нагольные овечьи полушубки и шерстяные суконные шапки, что и их хозяева.

Все всадники были вооружены саблями и пистолетами, а у слуг в санях лежали пищали и топоры с широкими лунообразными лезвиями на длинной ручке – бердыши. Для охраны дорогого груза это вооружение было совсем не лишним, учитывая, что сельские дороги кишели разбойничьими шайками.

Правда, помимо оружия, надежда была еще на то, что лихие люди не станут нападать на отряд опричников, поскольку они имели право без суда и следствия вести расправу над виновными в делах о государственной измене. Поди докажи потом кому-то, что, нападая на опричный обоз в темном лесу ты не помыслил о государственной измене.

Хворостинин поздоровался со всеми и кратко рассказал товарищам о том, какое задание им дал царь.

К концу рассказа князя двери Казенного приказа отворились изнутри и на двор вышли заспанные слуги, которые, похоже, там ночевали. На стражу у дверей приказа встали два подошедших из казармы дежурных стрельца.

Хворостинин и Черный зашли внутрь двухэтажного каменного здания Казенного приказа. Сидевший при входе дьяк проводил их к столоначальнику. Столоначальник прочитал записку из Думы и без лишних разговоров приказал слугам выдать указанную в ней мягкую рухлядь.

Раньше проситель даже не мог зайти в помещение приказа, не дав дьяку или подьячему подарка – посула. Однако недавно царь казнил с полсотни московских чиновников за мздоимство, самовольство и волокиту.

У всех оставшихся на службе перед глазами теперь постоянно стоял образ главы Поместного приказа, который был посажен на кол за то, что требовал с дворян отписки в свою пользу половины от пожалованных царем земель. Мздоимец был жив, после того как оказался на колу, два дня, и все это время истошно кричал, медленно опускаясь вниз под тяжестью своего тела. Этот поучительный пример расправы с коррупционерами весьма благотворно сказался на эффективности работы всех столичных государственных учреждений.

На место казненных родовитых бояр, бывших экономически независимыми и саботировавших многие невыгодные их сословию решения, царь набрал в приказы дьяками и подьячими незнатных людей, показавших свой ум и знания. Этим людям он положил за службу хорошие оклады из казны.

Опричники пересчитали соболиные шкурки, упакованные в холщовые мешки по двадцать штук в каждом, князь расписался за полученное добро в большой амбарной книге и дал команду слугам грузить его на сани.

Во время погрузки тюков на сани во дворе Казенного приказа к обозу подъехал на огромном вороном коне один из самых влиятельных в рядах опричников, да и во всей стране людей – Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. За глаза его звали «Малюта», поскольку был он маленького роста и часто повторял фразу «Молю тя» – старинный аналог нынешнего выражения «Я тебя умоляю».

Скуратов был выходцем из мелкого дворянского рода. Попав в опричнину, он быстро выдвинулся на поприще борьбы с боярскими заговорами: охотно расправлялся с врагами царя, не брезговал собственноручно пытать обвиняемых и казнить осужденных. Наряду с реальными заговорами он часто инсценировал мнимые, чтобы показать Ивану Васильевичу свою преданность и заботу о благе государства.

Недавно Скуратов был введен в Боярскую думу думским дворянином – боярского звания царь ему все же не дал. Тем не менее, он обладал очень большим влиянием, поскольку был необычайно искусен в придворных интригах и в умении влиять на решения царя.

Вместе с Малютой к Казенному приказу на белом коне подъехала молодая девушка в белой песцовой шубе и с распущенными поверх дорогого меха ярко-рыжими волосам. Девушка была невысокого роста, худощавая, с волевым лицом, колючими как у отца глазами. Глаза ее были разного цвета: один голубой, другой карий. Время от времени рыжая всадница поджимала тонкие бесцветные губы и немного поводила при этом голову: слева направо и немного вверх. Таким образом она подсознательно показывала свое презрительное отношение ко всем окружающим.

Присмотревшись, Хворостинин узнал в рыжеволосой девушке дочку Григория Лукьяновича – Екатерину. Она была еще не замужем, и отец часто брал ее с собой в разъезды по Москве и в Александровскую слободу. То ли искал ей так подходящего жениха, то ли знакомил наиболее смышлёную наследницу со своими делами, поскольку сыновей у него не было.

Скуратов подъехал вплотную к стоявшему возле саней Хворостинину, но не поздоровался с ним, хотя знал по длительной совместной монашеской жизни в Александровской слободе.

Так и оставаясь в седле, Скуратов спросил князя:

– В Смоленск едешь? Андрея Шуйского снимать? Смотри, он из могущественного княжеского рода – потомок Рюриковичей. Как бы последствий каких плохих не было лично для тебя.

– Куда Иван Васильевич меня посылает – туда и еду, что поручает, то и делаю. Я человек служилый, личного интереса у меня в смоленском деле нет, – уклончиво ответил Хворостинин и стал помогать слуге привязывать веревкой верхний тюк с мехами к ободьям саней.

– Есть там в твоем воеводстве, под городком Белый, поместье, где мои родственники Бельские живут, а под Вязьмой поместье моего зятя Бориса Годунова. По разряду они все в смоленском ополчении службу нести должны. Ты присмотри за ним, как дело до битвы дойдет, а то они люди хорошие, но в военном деле не очень разумеют. А за мной должок будет.

– Присмотрю. Если в военном деле не опытные, то подучу, – ответил князь, продолжая вместе со слугой увязывать тюки с мехом на санях.

Видя, что Хворостинин не желает поддерживать с ним разговор, Скуратов развернул коня, гикнул на него, и, не попрощавшись, помчался к Спасским воротам. Рыжеволосая Екатерина тоже развернула коня, бросила презрительный взгляд на князя, гикнула и поскакала вслед за отцом.

После отъезда Скуратовых князь прекратил вязать тюки к саням и стал размышлять: «Вот человек, из-за которого всех опричников зовут кромешниками – выходцами из тьмы кромешной, то есть из ада. Как он умеет играть на плотских слабостях царя, поощрять в нем жестокость, мстительность, зависть! Царь постом и молитвами борется с живущими в нем, как и в каждом человеке, темными силами, а Малюта подпитывает его бесов своими нашептываниями, организацией богомерзкого лицедейства, объеданием и опиванием на пирах.

Вот, он родственницу свою, Марфу Собакину, в жены к царю пристроил. А через две недели после венчания она странным образом скончалась. Сам Малюта, что ли, ее убил, когда царь выказал неудовольствие по поводу ее женских качеств?

Сейчас в отношении Шуйского он тоже что-то задумал. Знать бы что? Скуратов не зря дочку свою прихватил на встречу со мной. Хотел, чтобы она меня в лицо знала. Зачем?».

Наконец всю мягкую рухлядь привязали к саням, и их небольшой обоз отправился в путь.

Выехали из Кремля через Спасскую башню на Пожар – образовавшуюся после неоднократно бушевавших в городе пожаров и уже не застраиваемую площадь. От Пожара брали начало улицы Ильинка, Варварка и Никольская.

Когда проезжали мимо собора Рождества Богородицы, князь задрал вверх голову на его золоченые купола с крестами и засмотрелся на них. Храм состоял из высокой шатровой церкви, которую окружало восемь других самостоятельных церквей – приделов. Вначале это были полковые деревянные разборные церквушки, которые царь брал с собой в поход на Казань. По возвращению из удачного казанского похода, привезенные обратно церквушки поставили все рядом на Пожаре, в ознаменование славной победы над басурманами. Через некоторое время деревянные церквушки заменили на каменные и все поставили на общем фундаменте. Каждая из входивших в комплекс церквей венчалась своим, отличным от других по форме куполом.

Центральная церковь собора Рождества Богородицы возвышалась над остальными церквами собора и была одним из самых высоких в Москве сооружений. Сейчас над вершиной этой церкви вились голодные галки и вороны, издавая громкие звуки.

Колокола в городе зазвонили к обедне, что означило наступление полудня.

Колокол на колокольне Рождества Богородице не звонил, поскольку храм не отапливался, и зимой в нем служб не проводили. Зато звон остальных сорока сороков московских церквей был громок, переливался различными малиновыми оттенками и приносил радость всем живущим в столице православным христианам. Хворостинину даже показалось, что это вся Москва торжественно провожает его со товарищи на ратный подвиг.

Обоз быстро проехал полный людей, застраивающийся новыми хоромами, церквями, торговыми лавками, мастерскими Китай-город и выехал в посад.

На самом выезде в посад отряд встретил женщину в черной однорядке и черном платке, повязанном поверх кички. Она несла с реки на широком деревянном расписном коромысле поддетые за веревочные ручки ведра. Ведра были полные воды.

Увидев приближающийся обоз, женщина отошла в сугроб, давая саням возможность проехать по накатанной полозьями дороге. Женщина стояла и грустно улыбалась проезжающим. Лицо женщины показалось Хворостинину знакомым.

– Женщина с полными ведрами воды, – заметил князь. – Эта хорошая примета, к удаче.

Кузнец Гордей Старый

Крестьянин с семьей в избе, рисунок XVII в.

Выехав из Москвы, отряд опричников быстро покатил по наезженной дороге в направлении Можайска.

Под лучами яркого январского солнца искрился снег на ветвях стоявших по обеим сторонам дороги деревьев. По пути изредка попадались на лесных полянах торчавшие из-под белоснежного покрова черные остовы изб и церквей, сожженных татарами прошлой весной. Вновь отстроенных изб было совсем немного. Преобладали едва видневшиеся над снегом землянки, догадаться о существовании которых можно было только по поднимающимся к небу клубам дыма из топившихся в них по-черному печей.

Верст через десять от столицы дорогу вплотную обступили ели и березы, поселения практически исчезли. Снег на дороге здесь была уже слабо укатан из-за того, что окрестные жители ездили мало. Обоз замедлил свое движение. Хорошо еще, что многочисленные речки и ручьи были скованы льдом, а мосты через овраги, пересекавшие дорогу, были отремонтированы, и не приходилось искать объездов.

До Смоленска было почти четыреста верст, и это расстояние можно было спорым ходом преодолеть на санях не быстрее чем за четыре дня.

Хворостинин ехал на своем Буяне в конце обоза и, мерно покачиваясь в седле, размышлял над тем, как выполнить задание, которое ему дал Иван Васильевич. Мысли князя были отрывистыми и никак не соединялись воедино: «Военных сил у нас мало. Отсиживаться с ними за стенами Смоленска будет нельзя. Устоять против превосходящих сил противника в поле невозможно.

Главное – придумать, как защититься от татарских стрел. Нужна какая-нибудь военная хитрость. Советы Конона пришлись очень к месту в торговых делах. Нельзя дать смоленскому Йосифу обмануть себя при продаже мехов, ведь мне раньше не приходилось заниматься торговлей.

А кто мне подскажет, как поступить в военных делах? Уповать следует на себя, да на помощь Божью. А достоин ли я этой помощи?»

Поглощенный этими нелегкими мыслями, князь не заметил, как обоз подъехал к Можайску. Небольшой городок был окружен земляным валом, поверх которого стоял крепкий дубовый частокол, усиленный бревенчатыми башнями. Это было не самое мощное оборонительное сооружение, но для часто появлявшихся здесь татар, а тем более местных разбойников оно было непреодолимо.

Поскольку уже смеркалось, решили заночевать за крепостными стенами. Въехали в город через каменные Никольские ворота, встроенные в земляной вал, нашли постоялый двор, на котором можно было покормить лошадей и перекусить самим. Благополучно переночевали и рано утром двинулись дальше в путь.

Вторую ночь путники провели в Вязьме, третью в Дорогобуже – таких же, как и Можайск небольших городках, обнесенных деревянными крепостными стенами с башнями.

На четвертый день пути, сразу после обеда, неизвестно откуда ветер принес мохнатые черные тучи и из них повалили густые хлопья снега. Разыгралась метель, и стало совсем темно.

Ветер быстро занес снегом дорогу. Сани, которые ехали первыми, то и дело съезжали на обочину и застревали в глубоких сугробах. Всадникам приходилось спешиваться и помогать возничему высвобождать их из снежного плена. Вперед выдвигались другие сани, но через пять минут они тоже застревали в сугробе. Наконец, совсем умаявшись бороться с природной стихией, путники решили искать укрытия от непогоды.

На счастье, Степан заметил недалеко от дороги слабо мерцающий огонек. Отряд поехал на неверный свет и увидел стоящую при дороге кузню с большим сараем для лошадей, а рядом с ней пятистенную избу с примыкающими к ней многочисленными хозяйственными постройками – амбаром, клетью, овином, хлевом с сенником наверху. Из узенького продольного окна избы, затянутого бычьим пузырем, и струился слабый свет.

Подъехав ближе к избе, всадники спешились. Хворостинин пробрался первым через наметенные снежные сугробы к невысокому крыльцу, поднялся на него и постучал в дверь избы. Подождал немного и постучал еще раз, уже громче.

За дверью послышался шум железного засова, она открылась и на пороге избы показался черноволосый и черноглазый бородатый великан в накинутом прямо на белую холщовую рубашку овечьем полушубке, серых портах, заправленных в кожаные сапоги. В одной руке он держал глиняный светильник с плавающем в масле горящим фитилем, а в другой боевой топор с широким полукруглым лезвием. За великаном виднелась фигура черноволосого и еще безбородого подростка в такой же белой холщовой рубашке, таких же серых портах, но уже заправленных в сплетенные из липовой коры лапти. Подросток держал в руках наперевес взведенный самострел с лежащей в пазе короткой металлической стрелой – болтом.

– Кто там ломится в дверь? – громко спросил великан басом.

– Государевы люди, – ответил князь. – Я Дмитрий Хворостинин, со мной опричники Михаил Черный, Андрей Косой и слуги. Пусти, хозяин, переночевать, а то мы в Смоленск ехали, да выбились из сил из-за метели.

Великан поднес светильник к лицу Хворостинина, разглядел его, и уже тихим голосом произнес:

– Проходи, Дмитрий Иванович, и спутников своих приглашай. Тесно у меня, но как-нибудь разместимся. Лошадей с санями пусть слуги в сарае укроют, что возле кузни стоит. Только надо будет лошадей и груз ночью сторожить, поскольку у нас в округе разбойники шалят.

Князь прошел вслед за хозяином в сени. В них укрывались от холода коза с козлятами, несколько овец, куры и гуси. Войдя через сени в горницу, Дмитрий Иванович перекрестился на висевшие в красном углу образа и осмотрелся.

Справа у входа, недалеко от стены стояла большая печь из дикого камня, скрепленного между собой глиной. Печь обогревала горницу и расположенную за бревенчатой перегородкой жилую комнату. Полы в избе были богатые – из половинок тесаных сосновых стволов. Вдоль стен тянулись лавки, над одной из них висела длинная полка со стоящей на ней ребром глиняной посудой. По углам светлицы располагалось два деревянных сундука. Прямо под образами находился большой стол из тесаных досок.

Рядом со столом, за прялкой, сидела моложавая чернявая женщина в белой рубашке и сарафане, с повязанным поверху передником; на голове у нее была кика – цилиндрический, расширяющийся кверху головной убор со спускающимися сзади и сбоку кусками материи.

Женщина, с помощью деревянного прясла, ловко сучила нитку из клока овечьей шерсти, прикреплённого на гребенке прялки.

У ног женщины, на тряпичном коврике сидела очень похожая на нее девочка лет одиннадцати и играла с куклой. Кукла была сооружена из куска шерсти, перевязанного ниткой таким образом, что образовались голова, руки и туловище, одетое в длинную рубаху. Девочка была одета в такую же по форме белую холщовую рубашку и подпоясана верёвочкой так же, как и ее кукла. Ноги у девочки были босыми.

Рядом с чернявой женщиной на лавку сел подросток. На лавке возле него лежали: деревянная колодка под детскую ножку, нож, и кочедык – металлический штырь на деревянной ручке. Под лавкой лежали узкие полоски липового лыка. Похоже было, что брат начал вязать для сестры с помощью кочедыка новые лапти взамен изношенных, валявшихся рядом.

Великан поставил светильник на стол, представился сам и представил членов своей семьи:

– Я кузнец Гордей Старый, это мой сын и помощник Петр, а там жена Наталья и дочь Настя.

Вошедшие вслед за князем опричники перекрестились на образа, поздоровались с хозяевами и назвали себя.

– Наталья, собери гостям на стол, – распорядился Гордей.

Жена встала с сиденья прялки, ловким движением достала ухватом из печи глиняный горшок со щами и поставила его на стол, а затем стала снимать с полки глиняную посуду и расставлять ее на столе.

– Постой, хозяйка, – вмешался Хворостинин. – Мы съестные припасы тоже выставим, нам их с собой в дорогу добрые люди дали.

Он махнул рукой Степану и тот стал вынимать из собранного женой Конона в дорогу холщового мешка копченую свинину, лепешки пшеничного хлеба, сушеную рыбу, лук и чеснок.

Мужчины помолились и сели за стол вечерять. Жена и дочь кузнеца пошли в женский закуток, огороженный занавеской за печью.

Дмитрий Иванович, согревшийся от идущего от печи тепла и от горячих щей, завел застольный разговор.

– Откуда ты, Гордей, отчество мое знаешь? – спросил он.

– Видел, как ты с поляками храбро бился в составе царского полка во время осады Полоцка, – ответил кузнец. – Я тогда в смоленском земском ополчении служил, итальянским пушкарям помогал из осадных орудий по городским стенам бить. Оттуда и оружие у меня осталось.

Великан показал на висевшие на стене самострел, боевой топор и на стоявшую в углу рогатину.

– А что, много в окрестных деревнях мужиков, которые в ополчении служили? – продолжил расспросы князь.

– Да немало, особенно в соседнем селе Преображенье, да в деревнях Бряхино и Богородичное, – ответил Тихон. – Только все мужики с Рождества в тюрьме, куда их смоленский наместник посадил за недоимки.

– Почему же податей не платили? – поинтересовался Хворостинин. – Государству деньги нужны жалование платить служилому люду, что против татар, немцев, литовцев и поляков воюет.

Гордей доел щи, положил в пустую миску деревянную ложку и степенно начал рассказ.

– Коли, Дмитрий Иванович, ты серьезно интересуешься нашими делами, то я расскажу.

Земли у нас своей мало, так мы с мужиками артель учинили и заказы для ливонцев делать наловчились. Преображенские рубили дубы, пилили из них доски и брусья, потом возили в Полоцк, а оттуда, по Западной Двине, на плотах спускали до Риги. Там ливонцы собирали из наших заготовок на верфи корабли, или продавали их дальше – в Данию, Швецию и даже в Англию. Бряхинские мужики – коноплю растили и из нее веревки крутили. Богороднические – лен растили, а их бабы вили из него нитки и ткали материю для парусов. Я ковал гвозди, пластины и другие металлические детали для заморских кораблей.

Мужики меня земским старостой избрали. По полученной от царя уставной грамоте мы установленную в ней сумму налогов между собой сами разверстывали и в казну исправно платили. На пропитание тоже оставалось достаточно.

Как война с немцами началась, так торговля через Ригу пошла на убыль, а после того, как наши войска в заливе возле крепости Динамюнде весь ливонский флот сожгли, так и вовсе остановилась.

Мужики опять землю пахать начали, но таких больших податей, как раньше, платить, конечно, не могли. Вот смоленский наместник всех в тюрьму и посадил. Я кое-как пробавлялся кузнечными работами, и налоги продолжаю платить, но, говорят, он и меня собирается в тюрьму отправить, ведь у нас по налогам круговая порука промеж всех.

Тут в сенях наверху что-то зашумело, вроде бы как даже заговорило нечеловеческим голосом. Степан и Михаил схватились за прислоненные возле лавок сабли, остальные гости тоже напряглись.

– Это мои голуби в сенях под крышей шумят, – с улыбкой заметил Петр, сидевший рядом с отцом за столом. Петр был очень доброжелательно настроен ко всему миру и постоянно улыбался.

– Похлебку что ли из них готовить будешь? – деланно спросил Степан, стараясь скрыть таким образом свою излишнюю настороженность.

– Нет, это почтовые голуби, – ответил подросток. – Я их по весне научу приносить послания куда надо и продам.

– Ты, Петр, может и грамоту знаешь? – продолжил разговор заинтересовавшийся Степан.

– Знаю. Меня ей наш священник Кирилл научил, что в Преображенье в церкви служит. Он еще и счету меня научил, и Закону Божию, – похвалился Петр.

В застольный разговор вступил молчавший до этого Михаил Черный:

– Скажи, Гордей, справедливо ли правит наместник Шуйский?

– Справедливо ли? – переспросил кузнец. – Да вот сам посуди, мил человек. Когда в прошлом году татарский отряд из-под Серпухова до наших мест добрался и стал крестьян в полон брать, то наместник за городскими стенами спрятался. Сотник Огнев хотел со своими стрельцами на басурман напасть и перестрелять их всех, да воевода не разрешил. Тот настаивать стал. И где теперь этот сотник? В тюрьме, с недоимщиками сидит вместе. Что это за недоимка такая желать свой народ от чужеземной напасти уберечь?

– Ты откуда знаешь, что Огнев в тюрьме сидит? – продолжал допытываться Черный, привыкший разбираться в непростых делах о боярских изменах.

– Так я его там видел, когда мужикам хлеб в тюрьму носил, и отцу про то доложил, – с юношеским простодушием выложил Петр.

Гордей, сообразив, что опричники не случайно едут в Смоленск, решил, от греха подальше, переменить тему разговора и сказал сыну:

– Ты, Петр, вместо того, чтобы во взрослый разговор встревать, посмотри, что там со стражей, что в сарае осталась. Надо их тоже покормить.

Косой остановил, вскочившего было Петра, поскольку проверять стражу было его обязанностью, встал, надел полушубок и вышел.

Хворостинин понял ход мысли Старого и решил поддержать его, чтобы не вводить хозяина в расстройство:

– Хватит разговоры разговаривать – пора спать ложиться. Завтра у нас дальняя дорога, а потом дел невпроворот в Смоленске.

Князь стал готовиться ко сну. Он обратился к стоящей в красном углу иконе Божьей Матери, прочитал перед ней положенные вечерние молитвы и перекрестился. Потом пошел вместе с Гордеем в находившуюся за бревенчатой стеной жилую комнату, кинул на указанную хозяином лавку свой овечий тулуп, положил под голову сумку с царской грамотой и подарками, лег, накинул сверху свободную полу тулупа и мгновенно заснул.

Утром Хворостинин проснулся хорошо отдохнувшим и в приподнятом настроении. Не завтракая, путники оделись, собрались и вышли на двор. Метель закончилась, на голубом небе опять ярко светило январское солнце.

– Спасибо тебе за гостеприимство, Гордей! – поблагодарил князь кузнеца, вышедшего проводить ночных гостей на крыльцо. – Увидимся еще!

– Бог даст – увидимся, Дмитрий Иванович! – с достоинством ответил тот.

Князь прошел по хрустящему под ногами снегу к своему аргамаку, которого держал под уздцы Степан, вставил ногу в стремя, ловко вскочил в седло и, не оборачиваясь, поехал в сторону дороги. Маленький опричный отряд потянулся следом за своим командиром.

Смоленский наместник князь Иван Андреевич Шуйский

Русские бояре. Рисунок Адама Олеария. XVII в.

К Смоленску отряд опричников подъехал далеко за полдень. Сначала вдалеке показались золотые купола Успенского собора, стоящего на холме прямо в центре города. Потом опричники увидели окружавшие город мощные дубовые стены и башни, установленные на высоком земляном валу. Наконец, потянулись городские посады, застроенные деревянными избами с небольшими садами и огородами вокруг.

Со стороны Московской дороги городские стены прикрывал глубокий сухой ров. Опричники перебрались через него по узкому деревянному мосту, ведущему к Духовской башне. В этой башне был устроен один их въездов в город.

Въехав в ворота, Хворостинин назвал себя и объяснил стоявшим на страже стрельцам, что они приехали по царскому указу. Старший, как выяснилось в ходе разговора, десятник Юрий Нечаев, показал, как проехать к наместническим палатам.

Перед выехавшими из ворот башни путниками открылась панорама лежавшего перед ними Смоленска. Город раскинулся на семи высоких холмах, между которыми пролегали глубокие овраги. Овраги были промыты ручьями, питавшимися от бивших на вершинах холмов источников.

Город разделял на две части Днепр. К заречной части города вел широкий деревянный мост на сваях. Заречье тоже было ограждено высоким земляным валом с дубовым частоколом и башнями поверху.

Чтобы добраться до палат наместника пришлось долго петлять по узким и кривым улочкам города. Улочки были застроены в основном деревянными церквями, хоромами, лавками, лабазами и избами. Каменными были Успенский собор и еще шесть храмов, епископское подворье, Авраамов монастырь, наместнические палаты со стоящей рядом сторожевой башней, да десяток домов смоленских бояр.

Раньше в городе жило около сорока тысяч человек, но после моровой язвы, дважды выкашивавшей практически всех жителей, войн и пожаров в нем осталось не больше двадцати пяти тысяч.

Опричники встретили на улицах множество людей, сновавших туда-сюда, кто по делам, а кто просто так – ради прогулки. Из лавок выходили торговцы, зазывавшие вовнутрь посмотреть на их товар; офени – розничные торговцы – несли лотки, заполненные разными мелочами; на одной из площадей стояли бабы, продававшие прямо из деревянных кадушек квашеную капусту и соленые грибы; из расположенной в ложбине кузнецы раздавался стук молота о наковальню; из пекарни, расположенной рядом с площадью, доносился ароматный запах свежеиспеченного хлеба.

Проехав по навесному деревянному мосту через овраг и свернув несколько раз с одной узенькой улицы в другую, обоз, наконец, добрался до сторожевой башни. Рядом с башней незамкнутым прямоугольником выстроились административные здания из белого известняка. Одним из этих зданий были двухэтажные палаты наместника.

Хворостинин, вместе с Черным, Косым и Степаном, вошли в палаты и увидели в сенях двух стрельцов в зеленых парадных кафтанах, увитых золотым шнуром на груди. У стрельцов к поясу были пристегнуты сабли, у стены стояли прислоненными бердыши.

Стражники сидели на лавке и о чем-то лениво спорили. Увидев Хворостинина с вооруженными спутниками, стрельцы вскочили и схватились за бердыши.

Князь показал страже царский указ и приказал посторонних в здание не пускать. В сопровождении одного из стрельцов опричники поднялись на второй этаж и вошли в парадную палату. Черный и Косой предварительно обнажили сабли – на случай сопротивления наместника.

Посреди просторной палаты стоял большой, крытый белой льняной скатертью стол, весь уставленный богатыми яствами. За столом, спиной к двери, на деревянном кресле, изготовленном на манер трона, сидел невысокого роста человечек, лысый, с бритым лицом и большим животом. Одет человечек был в белый атласный халат, расшитый золотом, широкие красные атласные шаровары, на ногах его были зеленые сафьяновые чувяки.

Это был смоленский наместник Иван Андреевич Шуйский. Наместник обедал, точнее, пытался отрезать зажатым в правой руке длинным ножом кусок мяса от неимоверных размеров кабаньей ноги. Нога была, видимо, только что снята с вертела, на котором готовилась, а потому пылала жаром. Мясо лежало на серебряном блюде, в луже собственного жира и вертелось под руками у наместника, не желая принимать внутрь себя нож. Шуйский пытался удержать непослушную кабанью ногу левой рукой, обжигался, отдергивал ее и снова пытался остановить верчение непослушного яства. При этом наместник все время приговаривал: «Черт! Вот, черт! Не уйдешь, черт!».

Перед наместником, лицом к вошедшим, стояла красивая лицом, стройная молодая женщина в белой рубахе с длинными рукавами, расшитой по горловине и запястьям красными узорами. Поверх рубахи был надет красный льняной сарафан, отшитый по краям синей лентой с узорами; на голове женщины ловко сидел шитый красными узорами кокошник, повязанный поверху белым платком; из-под платка выбивалась прядь черных как смоль волос, падавшая на голубые, глубокие как колодезь с родниковой водой глаза.

Красавица держала в руках серебряный кувшин с узким горлышком, из которого пыталась налить в стоявшую на белоснежной скатерти чашу вина. Увидев вошедших опричников с обнаженными саблями в руках, она опешила и пролила несколько капель ярко красного напитка на скатерть.

– Раззява! – зло рявкнул наместник на женщину. – Куда льешь вино на скатерть?

Увидев направленный на вход в палату встревоженный взгляд женщины и сообразив, что кто-то вошел, Шуйский повернулся вполоборота и переключил свой гнев на вошедших:

– Кто такие? Монахи? Почему впустили посторонних в палату, когда я обедаю? Стража!

Голос наместника при этом сорвался на фальцет.

Хворостинин вышел на середину палаты, достал из висевшей на боку сумки и зачитал царский указ:

– Царь решил, а Боярская дума приговорила, что князь Иван Андреевич Шуйский, по подозрению в государственной измене, от должности наместника Смоленска отстраняется и подлежит отправке под стражей в Александровскую слободу для проведения дознания.

Наместником Смоленским назначается князь Дмитрий Иванович Хворостинин, коий вступает в должность по прибытию в город.

Дмитрий Иванович кивнул головой Черному и Косому, те подошли к уже бывшему наместнику, взяли под руки и хотели увести, но у того спали с ног чувяки. Шуйский судорожно пытался подцепить босыми ногами за верх непослушную обувь, но от нервных переживаний никак не мог этого сделать. Черта князь при этих попытках уже не поминал. Наконец, чувяки удалось победить, и опричники вывели арестованного из палаты.

Выходивших в дверном проеме встретил Степан, который уже разузнал, что наместнические хоромы напрямую сообщаются под землей со сторожевой башней, в которой располагалась городская тюрьма, и пошел впереди со свечей, показывая опричникам дорогу.

Когда арестованного Шуйского увели, Хворостинин строго спросил у стоявшей еще у стола с кувшином в руках молодой женщины:

– А ты кто такая? Что тут делаешь?

Та, поставила кувшин с вином на стол, поправила выбившуюся из-под косынки прядь волос и низким грудным голосом ответила:

– Я Евфросиния – помощница ключника. Наместник попросил меня принести из подвала попробовать мальвазии – вот я и налила.

Женщина улыбнулась и показала газами на винное пятно на скатерти.

– А сам ключник где? – поинтересовался князь, уже более миролюбивым тоном.

– Сказался третьего дня больным, поехал за город к знахарке за лечебными травами, да так еще и не вернулся.

– Раз ты теперь за ключника, то покажи мне хоромы и помоги найти палаты, где мне можно спальню устроить, опричников и слуг разместить, а также камору, где ценное хранить.

Евфросиния показала Хворостинину все помещения хором, после чего они вернулись обратно в парадную палату. Тут их уже ждал Михаил Черный. Он встал с лавки и радостно сообщил:

– Сознался, княже, Шуйский, что был в переписке с поляками, и что посул от татар получил. Как только Косой его в пыточную привел и начал щипцы на углях калить, так и сознался. Ключник его, Паисий, на днях в Польшу поехал с грамотой к придворным короля Сигизмунда. А посул татарский он здесь где-то в каморе спрятал. Вот, я ключ у него отобрал, что на шее вместо креста висел.

Черный протянул Хворостинину маленький железный ключ на тонком кожаном шнурке.

– Я знаю, где эта камора, – вмешалась в разговор стоявшая рядом с князем Евфросиния. – Это единственная дверь в хоромах, от которой у меня не было ключа.

Она повела всех к маленькой двери в этой же палате, находившейся в незаметном проеме, прямо за выложенной изразцами печкой, и открыла ее полученным от опричника ключом.

Камора оказалась без окон, и помощница ключника принесла зажженную свечу, чтобы ее осветить. В тусклом огне свечи было видно, что в небольшом помещении стояло только два больших деревянных сундука, обитых железными полосами. Сундуки были незапертыми. Черный открыл сундуки один за другим и стал копаться в их содержимом. Внутри лежала различная боярская одежда, судя по небольшому размеру, принадлежавшая Шуйскому.

Степан отодвинул один из сундуков и увидел под ним известняковую плиту с ввинченным в нее железным кольцом. Плиту подняли и обнаружили небольшую камеру. Пошарив в камере рукой, слуга извлек наружу объемную кожаную сумку с пришитым к ней широким ремнем для ношения на плече. На сумке был выжжен знак – начерченное затейливой вязью имя Селима II. Такой знак именовался тугра.

Сумку принесли в парадную палату и опорожнили прямо на стол. Рядом с подносом, с так и не початой кабаньей ногой, образовалась внушительная куча золотых османских монет – султаней. Монеты пересчитали – их было ровно шестьсот. Хворостинин взял одну монету и попробовал ее на зуб. Она оказалась не фальшивой. Наместник сунул эту монету в висевший у него на поясе мешок-кошелек, а остальные велел отнести обратно в камору. Туда же он распорядился перенести и привезенную из Москвы мягкую рухлядь.

Евфросиния пошла размещать приехавших опричников по палатам, устраивать их слуг в людской, а лошадей – на конюшне.

Опричник Черный тем временем ввел в приемную палату Огнева, приводившего себя до этого в порядок после освобождения из заключения.

В палату вошел пожилой, невысокого роста худой мужчина, одетый в сильно испачканный грязью зеленый суконный стрелецкий кафтан, такие же штаны и в сапогах из черной кожи. Лицо его выдавало польское происхождение – было узким, с острым длинным носом, горящими глазами, узкими губами. Волосы и длинная борода сотника были совершенно седыми. Вид вошедший имел изможденный, он щурился от непривычно яркого дневного света и немного покачивался при ходьбе, от которой за время заключения совсем отвык. На запястьях сотника были видны следы запекшейся крови от ручных кандалов, и от него сильно пахло горько-кислым запахом тюрьмы.

Хворостинин встал с лавки и пошел навстречу сотнику:

– Здравствуй, Роман Игнатьевич! – приветливо сказал он.

– Здравствуй, Дмитрий Иванович, – ответил хриплым голосом Огнев, помнивший князя по совместному участию в осаде Полоцка.

– Меня прислал царь Иван Васильевич разбираться по твоей жалобе на князя Шуйского, – ввел его в курс дела князь. – Можешь что-то еще сообщить в добавок к написанному?

– Да ты присаживайся, Роман Игнатьевич, – предложил Хворостинин, заметив, что сотник покачивается. – Вот, перекуси тем, что на столе стоит.

Огнев сел на лавку, стоявшую у стола напротив Хворостинина. Находившийся рядом Степан налил ему в кубок вина.

– Собака он, а не наместник! – зло заметил сотник. – Я давно замечал, что его ключник Паисий все время куда-то надолго отлучается и грамотки с собой какие-то возит. Послал раз человека проследить за ним и выявил, что он ездит через литовскую границу. Сказал об этом наместнику, а тот ответил, что разрешал Паисию родственников проведывать, которые в Варшаве живут. Спрашивается, а зачем родственникам грамотки возить, если ты их увидишь и обо всем рассказать сможешь?

Огнев сухо закашлял, отпил из налитого Степаном кубка вина, отломил кусочек от лежащего на столе каравая пшеничного хлеба и, стараясь не показывать, что голоден, проглотил его, едва прожевав. После этого продолжил свой рассказ:

– Весной прошлого года у нас в округе появился небольшой татарский намет и стал полон брать. Я попросил наместника разрешить мне со стрельцами сделать из города вылазку и тех басурман из пищалей перебить. Шуйский запретил, сославшись на то, что у нас более важная задача – город оборонять. А когда я стал настаивать на вылазке, то обвинил в непослушании и посадил в тюрьму.

Уже в тюрьме мне стрельцы сообщили, что у наместника после этого случая появились большие деньги, которые он без счета тратил на заморские вина и яства, что он стал в восточные одежды рядиться, что в церковь перестал ходить и иконы велел из палат вынести.

– Сотник, а стрельцы твои надежные люди? – поинтересовался Хворостинин.

– За своих стрельцов я головой ручаюсь, – уверенно ответил Огнев. – Только им Шуйский жалование полгода не платил, ссылаясь на то, что подати собрать не может. Люди кое-как перебивались с хлеба на воду: кто с плодов огорода и сада сейчас живет, кто глиняную посуду под заказ лепит, кто седла мастерит. Охотиться и рыбу ловить в казенных местах наместник стрельцам не разрешал, а службу казенную нести требовал.

Хворостинин задумался. Огнев отломил еще кусочек хлеба от каравая и стал его жевать.

Михаил Черный спросил:

– А кто еще в темнице с тобой сидел?

– Много мужиков-недоимщиков из окрестных сел и деревень, пара душегубов, тать, коней по деревням воровавший. Еще монах ученый, вроде русский. Его мой десятник Нечаев у городских ворот задержал за то, что при нем были книги на немецком языке. Десятник опасался, не хочет ли монах ересь лютеровскую у нас распространить и доложил о том Шуйскому. Наместник монаха велел в темницу посадить, пока епископ Сильвестр не выздоровеет и не разберется.

Новый наместник смоленский внимательно слушал то, что говорил сотник и намечал, что надо сделать в самое ближайшее время, что может подождать.

Определившись, Хворостинин стал отдавать распоряжения своим товарищам:

– Ты, Степан, пригласи ко мне на завтра городского голову дворянина Фёдора Илларионовича Потёмкина. Надо будет через него связи наладить с местными боярами, детьми боярскими и лучшими посадскими людьми.

Отдавая распоряжения, Хворостинин ходил из угла в угол по палате, что помогало ему ускорить мыслительный процесс.

– Ты, Михаил, попробуй выявить сообщников Шуйского. Только аккуратно действуй, а то ты его пытками пугаешь, а он князь, потомок Рюриковичей. Еще не ясно, как в Москве следствие по его делу пойдет.

Роман Игнатьевич, тебе надо собрать стрельцов, объявить, что сменился наместник и пообещать, что на днях им будет выплачена задолженность по жалованию.

Сам я поутру на службу в собор пойду, а потом к епископу Сильвестру зайду на подворье.

Получив задание, все присутствовавшие на импровизированном совещании разошлись.

Хворостинин достал из кошелька золотой и стал вертеть его между пальцев, размышляя над тем, как увязать неожиданно появившуюся у него кучу золота с продажей соболиных мехов.

На улице стало темнеть. Князь подошел к столу, отрезал своим вытащенным из-за голенища ножом кусок мяса от все еще стоявшей на столе кабаньей ноги, перекрестился и с аппетитом съел, закусывая холодное мясо хлебом. Пить вино он не стал.

После импровизированного ужина Хворостинин взял зажжённый светильник и пошел в определенную ему помощницей ключника спальную палату. Это была небольшое помещение с одним узким окошком, в котором стояли вставленные в свинцовую оплетку кусочки слюды.

В углу спальни висела икона его покровителя святого Дмитрия Солунского, которой раньше там не было.

– Евфросиния распорядилась повесить, – с удовлетворением отметил про себя князь.

Он помолился перед иконой и попросил своего святого выступить заступником перед Господом Богом, чтобы тот помог ему в делах, во славу его начинаемых.

После этого, не раздеваясь, Хворостинин лег на стоявшую у стены широкую деревянную лавку и привычно накрылся полой своего овечьего полушубка. Пачкать белье на расстеленной рядом кровати он не стал, поскольку не успел сходить после дороги в баню.

Целительница Евфросиния Полякова

Русская одежда XVI века. Из собрания Оружейной палаты

Следующий день был воскресным. Проснувшись совершенно разбитым физически, Дмитрий Иванович оделся и пошел на заутреннюю службу в Успенский собор, расположенный в центре города.

Собор построили более четырехсот лет тому назад на средства великого киевского князя Владимира Мономаха. Здание храма состояло из трех отдельных пространств – нефов, опиралось внутри на шесть столпов и имело три притвора – небольших пристройки. Над крестообразным в плане зданием возвышался один большой и три малых позолоченных купола. Собор был построен из белого камня, украшен искусной разбой по фундаменту, вокруг входа и вокруг окон.

Мономах подарил собору привезенную из Чернигова икону Богородицы Одигитрии, написанную греческим художником. По преданию, Одигитрия охраняла город и все западные рубежи Русской земли от врагов.

Отстояв заутреню, Дмитрий Иванович остался помолиться в одиночестве. Он затеплил свечу у образа Одигитрии, висевшей в конце левого нефа недалеко от алтаря и стал просить помощи в своих делах у небесной покровительницы. По окончании молитвы он перекрестился и приложился губами к образу.

Отняв губы от образа и обернувшись, Хворостинин увидел, что перед ним стоит молодая женщина, одетая во все черное. Светлое лицо ее закрывала тень от платка, повязанного на манер монашеского куколя. Лицо было до боли знакомо, но князь никак не мог вспомнить, где он раньше его видел.

– Тебе уже послана помощь из удела Богородицы – святой горы Афон, – сказала женщина низким голосом, удивительно похожим на голос помощницы ключника Евфросинии. – Ты не услышал весть про посланца, который у тебя прямо под ногами находится.

Произнеся эти слова, женщина отступила на шаг назад и растворилась в тени, падавшей от одной из колонн храма. Дмитрий Иванович от услышанного и увиденного оцепенел.

Очнувшись через мгновение, князь захотел поподробнее расспросить о посланце, последовал за незнакомкой в тень, но в храме уже никого не было.

«Про какую помощь говорила мне женщина? Кого я не услышал? Кто у меня под ногами? – спрашивал сам себя Хворостинин, недоумевая. – Может, мне все это просто привиделось из-за того, что я сильно переутомился за время пути? Не зря с утра чувствую себя совершенно разбитым.»

Выйдя из храма, князь увидел поджидавшего его у паперти слугу Степана. Вдвоем они пошли к подворью епископа Сильвестра. Хворостинин специально не вызвал епископа к себе, а пошел к нему сам, да еще пешком, чтобы не напугать иерея.

Два года тому назад опричники, под предводительством самого царя, побили архиереев, священников и монахов в Новгороде и Пскове, забрали денежные вклады и драгоценности в расположенных там церквах и монастырях. Пострадали также бояре, богатые купцы, слуги, вставшие на защиту своих священников.

Поводом для репрессий послужили тогда сведения, что новгородцы и псковичи хотели передаться вместе со своими землями польскому королю и перейти в католичество.

Правдой ли были полученные сыскным приказом сведения об измене или нет, Хворостинин не знал. Однако то, что новгородские и псковские бояре лишились всех доходов от торговли, шедшей по Свейскому морю, было всем известно и в том, что они как-то пытались решить эту сложную экономическую проблему, сомневаться не приходилось. Решить проблему бояре могли либо, победив доминировавших на Балтийском море шведов, либо перейдя на сторону поляков, которые конкурировали со шведами в борьбе за обладание землями бывшего Ливонского ордена. Сомневаться в том, что поляки во время переговоров ставили условием перехода новгородцев и псковичей на их сторону и требовали от них принятия католичества, тоже не приходилось.

Деньги, отобранные тогда у церквей и монастырей, пошли на финансирование Ливонской войны и организацию военной защиты от татар. Опричников, допускавших бесчинства и пытавшихся лично обогатиться при проведении этой репрессивной акции, царь жестоко наказал. Смертная казнь настигла даже князей Афанасия Вяземского и Алексея Басманова, стоявших у истоков формирования опричного военно-монашеского ордена, а также близких к царю казначея Никиты Фуникова и хранителя печати Ивана Висковатова, выступавших за поиск дипломатических путей решения конфликта с объединившейся против России Европой.

Объяснять все эти тонкости политической борьбы самодержца новый наместник епископу не собирался, но своим приходом хотел его немного успокоить.

Открывший калитку в воротах епископского подворья слуга сказал, что владыко тяжело болен и принять их не может. Хворостинин не стал настаивать, поскольку по унылому виду слуги было видно, что болезнь епископа не дипломатическая, а настоящая. Да и Огнев говорил, что Сильвестр уже пару месяцев, как не выходил из своих покоев.

Хворостинин вернулся в наместнические хоромы. До оговоренной заранее встречи с городским головой оставалось еще много времени, и он велел позвать к себе помощницу ключника. Молодая красивая женщина понравилась ему, и он захотел узнать о ней побольше. Благо для этого представился подходящий повод.

– Что, Евфросиния, вернулся ли Паисий? – спросил он у пришедшей по зову дежурного стрельца помощницы ключника.

– Нет, Дмитрий Иванович, не вернулся, – ответила она. – Это странно, поскольку поехал он за травами к моей сестре, которая живет отсюда в получасе езды на лошади. Да я ему и сама могла сварить лечебное зелье от простуды, но он отказался.

– А что, ты тоже лечить травами умеешь?

– Умею, княже. Нас с младшей сестрой Ариной мать научила травы и корешки распознавать, отвары и мази из них лечебные делать. Я же учу свою дочь – Авдотью. Она сейчас с сестрой в лесной избушке недалеко от Смоленска живет.

– Про вас, целительниц, люди говорят, что вы одной травой и вылечить, и погубить можете.

– Это так, наместник, – ответила Евфросиния. – Скажем, настойка чистотела. В малых дозах притираниями можно вылечить сыпь на коже, бородавки вывести. А если в питье добавить ее густой отвар, то во рту начнется сильное жженье, кровь пойдет из носа, и человек быстро умрет.

– Ты приворотные зелья, целительница, тоже умеешь готовить? – спросил заинтересовавшийся новой для него темой Хворостинин.

– Умею, княже. Однако не готовлю, поскольку того, кто этим любовным зельем воспользуется, кара великая постигнет – он навсегда лишится возможности обзавестись потомством.

Женщины из нашей семьи еще будущие события предсказывать могут, но только батюшка не велит нам этого делать. Говорит, что только Господь знает будущее каждого человека.

– А что, и мое будущее ведаешь? – заинтересовался Хворостинин со смешком. Про то, что православная вера запрещает обращаться к ведунам и звездочетам он напрочь забыл.

– Ведую, Дмитрий Иванович, – без всякого жеманства ответила Евфросиния.

Она взяла левую руку князя и стала водить своим маленьким указательным пальчиком по большой, изрытой глубокими линиями ладони и своим низким голосом пояснять увиденное:

– Линия судьбы говорит, что скоро ты победишь бесчисленное множество врагов, которые на нашу землю идти собрались. А помощь тебе будет от самой Богородицы, которая над русским народом свой покров простерла. После победы тебе великая благодарность будет от всех людей русских во веки веков, но богатств ты не обретешь.

Линия любви на твоей руке говорит, что ты женишься вскоре, и у тебя родится трое сыновей.

– От кого? – полюбопытствовал не на шутку заинтригованный Дмитрий Иванович.

Молодая женщина, видимо, прочла по линии на руке что-то необычное, а потому засмущалась и на вопрос своего начальника отвечать не стала. Она отпустила руку князя, отвела взгляд в сторону и ответила:

– Про то у тебя на руке линия любви ничего не говорит.

– Евфросиния, а ты не была ли сегодня на утренней службе в Успенском соборе? – подозрительно спросил Хворостинин.

– Нет, княже, я с самого вашего приезда распоряжаюсь в палатах по хозяйству и на службу в храм сходить не успела. Пойду вечером.

Далее, отвечая на вопросы князя, молодая женщина охотно рассказала, что она в пятнадцать лет вышла замуж за стрелецкого десятника Полякова, у нее вскоре родилась дочь Авдотья, которой сейчас тринадцать лет. Восемь лет тому назад ее муж погиб при осаде Полоцка. Пенсию за погибшего она не могла себе выхлопотать, поскольку муж был погребен обвалившейся при осаде городской стеной и тело не смогли найти. Поэтому через некоторое время после гибели мужа она продала их дом, стоявший в смоленском посаде, и переехала с дочкой к младшей сестре, в лесную избушку, где они и жили вместе почти год.

А недавно ключник Паисий, знавший их умершую мать, приехал и предложил ей стать своей помощницей. Она согласилась, хотя и не поняла, почему он выбрал ее, поскольку место это при дворе наместника было достаточно высокое и престижное.

«Какие бездонно-голубые глаза у этой молодой вдовы, – думал Хворостинин, слушая незатейливый рассказ Евфросинии. – И лицо, казалось бы, простое, но хочется на него смотреть и смотреть».

Дмитрий Иванович не был женат, несмотря на свой зрелый возраст. То воинские походы мешали ему обзавестись семьей, то служба в опричнине связывала обетом безбрачия.

Конечно, обет безбрачия соблюдали далеко не все опричники. Даже царь Иван Васильевич, будучи игуменом, собирался сейчас жениться, аж в четвертый раз, на Анне Колтовской и хлопотал о получении разрешения на этот брак от церкви.

Царю о наследниках заботиться надо было. Но и Хворостинину тоже надо было заботиться о наследниках. Кроме того, по обычаю, младшие братья могли жениться только после того, как женился старший брат. Он же был старшим сыном в семье.

Однако сейчас о женитьбе князь совсем не думал. Просто от Евфросинии исходил какой-то особый женский магнетизм, который притягивал к ней сильных, храбрых, умных, добрых и чадолюбивых мужчин.

Хворостинин раз и навсегда попал в поле притяжения помощницы Паисия, хотя и не осознал этого. Ему было легко и просто рядом с этой молодой вдовой.

Евфросиния интуитивно чувствовала, что нравится князю, но никаких планов в отношении него не строила, поскольку их разделяла огромная социальная пропасть: он был князь, а она из черных посадских людей, к тому же еще и вдова с ребенком.

Впрочем, в тот переломный для русского этноса период очень часто происходил быстрый подъем простого, но талантливого человека вверх по социальной лестнице и, столь же быстрая утрата князем или боярином всех своих позиций в результате отправки в монастырь, лишение всего имущества, а то и жизни.

Правда, линия любви на руке князя говорила, что он женится на вдове с ребенком и от этого брака родится три сына, но мало ли что может померещиться ведунье, даже такой искусной, как она.

Хворостинин потряс головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от обаявшего его женского морока, и стал объяснять, по какому поводу позвал помощницу ключника.

– Есть у меня, Евфросиния, для тебя непростое задание. Найди возле храма Иоанна Богослова лавку менялы Йосифа Шафира. – Князь протянул золотую монету. – Вот тебе султаний. Попросишь Йосифа разменять его на наши серебряные монеты. Скажешь, что тебе выплатили пенсию за погибшего мужа – привез новый наместник, который его знал по осаде Полоцка.

За один золотой проси восемьсот денег московских или четыреста денег новгородских. Поторгуйся при обмене, но не очень сильно. Как серебро получишь, скажи, что у тебя есть еще два золотых, но ты их с собой не взяла, поскольку боялась, что тати их могут выкрасть на улице. Скажи, что готова обменять эти два султания по тому же курсу, если он придет к тебе в хоромы. Йосиф жадный и обязательно придет за своей выгодой, а ты его ко мне направь. Я хочу с ним по одному делу переговорить, но только, чтобы об этом никто из посадских не ведал. Поняла, красавица?

Хворостинин осекся. Слово «красавица» слетело у него с языка, само собой.

Евфросиния заметила неловкость князя от того, что он назвал ее красавицей, но сделала вид, что ничего не произошло.

– Поняла, княже, как не понять? Ведунья же я, как говорила. Знаю, что тот Йосиф торговлей занимается с литовцами, поляками, да и с немцами. Вечером придет он сюда.

Хворостинин обрадовался, что удалось так просто выйти из неловкой ситуации в разговоре с понравившейся ему молодой женщиной и, в знак благодарности, объявил:

– Да, серебро, что поменяешь, себе оставь. Шуйский, небось, не платил тебе за службу?

Полякова тяжело вздохнула, подтвердив таким образом, что бывший наместник был патологически жаден и обещанного за службу жалования действительно ей ни разу не выплатил. Она спрятала султаний в складках своего сарафана, повернулась и вышла.

Через два часа помощница ключника вернулась и сказала, что Йосиф дал ей за золотой только семьсот московских денег и придет поздно вечером поменять остальные. Стражу она предупредила, и та проводит менялу прямо к Хворостинину.

Потом Евфросиния попросила отпустить ее завтра с утра сходить проведать дочку и сестру, занести им съестных припасов. Князь разрешил и дал распоряжение выделить сани, на которых привезли пушнину, да одного вооруженного слугу, чтобы охранять свою помощницу по дороге.

Напоследок князь неуверенным голосом спросил: Евфросиния, а что под моей палатой находится? Ты там не бываешь?

Молодая вдова с подозрением посмотрела на своего начальника и ответила:

– Нет, Дмитрий Иванович, там, в клети, съестные припасы хранятся, да ход в сторожевую башню проходит. Я же ночую в каморе на чердаке, выше этих палат. А что?

Хворостинин опять смутился, поскольку думал совсем не о том, как найти в хоромах спальню молодой женщины, а о вести, услышанной от незнакомки в черном в храме.

– Нет-нет. Это я про другое, – стал оправдываться Дмитрий Иванович. Потом разозлился сам на себя за эти оправдания и нервно произнес:

– Все, иди, пригласи городского голову, он уже в сенях давно должен дожидаться.

В парадную палату вошел дворянин Фёдор Илларионович Потёмкин. Это был среднего роста полный мужчина лет сорока. На нем был надет длиннополый синий кафтан с нашитыми поперек груди серебряными шнурами и красные порты, заправленные в короткие кожаные сапоги. Весь внешний вид вошедшего излучал энергию. По принятому относительно недавно закону он был выбран местными «лучшими людьми» на должность головы и отвечал за организацию всей городской жизни.

В разговоре с Потемкиным выяснилось, что наиболее острой военной проблемой были деревянные стены Смоленска, которые давно обветшали и не могли выдержать даже небольшого обстрела из пушек. Требовалось срочно строить крепкую каменную стену вокруг главного западного форпоста Руси. Одной защиты Одигитрии для города будет, в случае чего, совершенно недостаточно. Хворостинин пообещал на днях обойти с головой все городские укрепления и потом написать доклад в Боярскую думу о необходимости возводить каменную стену вокруг Смоленска.

Еще в городе по ночам сильно шалили лихие люди. Договорились с Потемкиным, что ночью надо ставить поперек улиц рогатки и посылать дежурить наряды вооруженной городской стражи, как в Москве.

Недоимщиков решили из тюрьмы отпустить на условиях, что они покроют задолженность казне в течение этого года. По делу душегубов и татей уже шло следствие и скоро должны были назначить дату суда.

Ученого монаха Хворостинин обещал сам допросить, поскольку епископ был болен.

Наконец, с посадским головой договорились, что на днях князь устроит званый обед, на который пригласит бояр, детей боярских, дворян, купцов, судей, чтобы познакомиться со всеми и выслушать их просьбы. Как было принято в таких случаях, обед устроят в складчину, а его организацию поручат ключнику.

От встречи с Потемкиным у воеводы осталось хорошее впечатление, поскольку тот дотошно разбирался в городских делах, не пытался подстроиться под наместника, показывал заботу о выбравших его людях и не искал личной корысти в общественных делах.

Все вопросы с городским головой за раз решить было нельзя, поэтому договорились, что их встречи будут проводиться регулярно.

Меняла Йосиф Шафир

Меняла. Немецкая средневековая гравюра

Через полчаса после того, как ушел городской голова, стрелец привел к Хворостинину менялу Йосифа, спрашивавшего при входе в наместнические хоромы Евфросинию.

В приемную палату вошел высокий худой еврей, одетый в засаленный длиннополый кафтан неопределенного цвета, поверх которого был накинут черный плащ из шерстяной материи; на голове вошедшего громоздилась мягкая круглая шляпа с широкими полями. При ходьбе Йосиф немного прихрамывал на правую ногу и поэтому опирался на длинный сучковатый посох.

Когда меняла снял шляпу, Хворостинину открылось широкое, все покрытое рыжими веснушками лицо, обрамленное длинными седыми волосами, пейсами, длинной бородой и столь же длинными усами; на лице менялы далеко вперед выпирал крючковатый нос и блестели чуть выпуклые черные глаза.

Войдя в палату, Йосиф остановился у двери и, бросив взгляд на Хворостинина, сразу предположил, что тот будет просить у него деньги в долг, как это часто делал раньше Шуйский. Меняла сделал вид, что не понял цели встречи и, кивнув головой, имитируя поклон, невинно спросил у сидевшего за столом Хворостинина:

– Что нужно князю от старого бедного еврея в столь поздний час?

– Здравствуй, Йосиф! – ответил наместник. – Евфросиния сказала, что ты зайдешь поменять ей деньги, и я попросил стражу провести тебя ко мне. Хотел тоже поменять золотые. Да ты присаживайся к столу.

Дмитрий Иванович показал меняле рукой на стоящее рядом с ним кресло-трон Шуйского – сам он сидел на небольшом и более удобном табурете.

Йосиф начал юродствовать:

– Как может еврей садиться за один стол с таким знатным человеком, да еще на такое красивое кресло?

– Садись, говорю, – повысил голос наместник. – Разговор у нас долгий будет.

Меняла подошел к столу, опираясь на свой посох, отодвинул кресло-трон подальше, примостился на самый краешек сиденья и вопросительно посмотрел на князя.

– Поменяй мне золотые султани на серебряные копейки, деньги и полушки. Только не так, как ты поменял Евдокии, а по хорошему курсу. У меня шестьсот золотых есть.

Лицо Йосифа осталось неподвижным, но в глазах забегали огоньки, очень похожие на те самые золотые, прибыль от перепродажи которых он уже успел подсчитать.

– А откуда у наместника так много турецких золотых? – начал осторожно выяснять меняла.

– Из-под Астрахани. Московские войска захватили там турецкий обоз, в котором была казна, и царь дал мне часть трофейного золота заплатить жалование служилым людям, поскольку Шуйский не мог собрать подати в казну.

Йосиф слышал, что два года тому назад под Астраханью русские отряды захватили турецкий обоз, и знал, что денег стрельцам и другим служилым людям наместник давно не платили. Он это сопоставил с тем, что Шуйского сняли с поста наместника и решил, что Хворостинин говорит правду.

Верный своей натуре, Йосиф стал торговаться и, в конце концов, согласился дать за золотой семьсот восемьдесят московских денег.

– Охрану тебе завтра прислать в лавку? – спросил при расставании Хворостинин.

– Ой, зачем привлекать внимание людей? – ответил ему Йосиф вопросом на вопрос. – Я сам приеду с серебром.

Он встал с кресла, наклонил немного в сторону князя голову в знак прощания, нахлобучил свою широкополую шляпу, повернулся и пошел к двери. Свой сучковатый посох он зажал под мышкой и шел уже не хромая. Видимо, мысль об удачной сделке подействовала на его ногу лечебным образом, как подействовала на Хворостинина совместная молитва Спасителю в палате Ивана Васильевича.

На следующее утро к хоромам наместника подъехали сани, которыми управлял заспанного вида мужик в рваном заячьем полушубке. Рядом с мужиком, на облучке, кутаясь в свою черную суконную накидку, сидел Йосиф. В санях, под старой рогожей, лежало восемь небольших дубовых бочонков. Один из них чуть протекал через плохо пригнанную к просверленному отверстию затычку, и от саней шел пьянящий запах белого рейнского вина.

Прямо с облучка Йосиф крикнул дежурным стрельцам, чтобы они помогли занести в палату наместника бочки с вином, которое он заказал на предстоящий званый обед. Откуда меняла узнал про затеянный Хворостининым обед, было совершенно непонятно.

Стрельцы прислонили к стене у входа свои бердыши и, путаясь в длинных полах кафтанов и в свисавших с поясов саблях, стали таскать привезенный груз на второй этаж, в сени. Бочонки были тяжелые, и поднять каждую можно было только вдвоем. Только последний, протекающий бочонок был на удивление легким.

Пока стрельцы, надрываясь, поднимали тяжелый груз, Йосиф мелочно торговался с возницей по поводу заранее оговоренной оплаты, пытаясь выгадать полушку за опоздание с подачей саней к погрузке. Однако, когда стрельцы стали поднимать последнюю бочку, меняла заплатил извозчику оговоренную цену и стремительно понесся впереди носильщиков.

В сенях меняла отдал распоряжение заносить бочки прямо к наместнику в палату.

Войдя вслед за стрельцами к наместнику, Йосиф снял шляпу, кивнул хозяину головой в знак приветствия и стал давать указания, куда ставить бочонки. Устроив все, он отослал стрельцов прочь и закрыл за ними дверь.

– Наместник, я выполнил свою половину сделки, – доверительно заявил Йосиф.

Он ловко отделил от своего сучковатого посоха его верхнюю часть, которая оказалась ручкой кинжала, и обнажившимся узким стальным лезвием открыл крышку одного из бочонков. Тот оказался доверху набит московскими и новгородскими серебряными монетами разного достоинства.

– Будем считать? – деловито спросил меняла, засовывая лезвие ножа обратно в посох.

– Конечно, будем, – так же деловито ответил ему Хворостинин.

Позвали Степана, но тот вместо участия в счете предложил взвесить серебро. Слуга принес откуда-то рычажные весы с гирьками разновесками и стал быстро все взвешивать и записывать получаемый результат на листе бумаги. Йосиф только успевал открывать и закрывать крышки бочек. В итоге оказалось, что не хватало рубля серебром.

– А рубль где еще один? – спросил Степан.

– Это плата за рейнское, которое я привез для званого обеда, – не моргнув глазом заявил меняла.

– У нас братчина. Каждый делает свой взнос за обед. Если хочешь быть зван на пир, то с тебя тоже взнос. Можешь его сделать этой самой бочкой рейнского. Не хочешь идти на обед – увози вино обратно, – холодно заметил присутствовавший при взвешивании серебра Хворостинин.

Попасть на званый обед к наместнику было престижно, раньше Йосифа на такие мероприятия не звали, поэтому он молча достал из висевшего на поясе кожаного кошелька горсть новгородских денег, отсчитал сто штук и высыпал в одну из бочек.

– Степан, неси золото, – дал после этого команду Хворостинин.

Слуга взял у наместника ключик, сходил в камору, принес оттуда турецкую кожаную сумку и высыпал ее содержимое на стол. Йосиф пересчитал монеты и обнаружил, что одного золотого не хватает.

Хворостинин приказал Степану взвесить чуть меньше фунта серебра взамен того султания, что он отдал Евдокии. Йосиф сгреб серебро себе в карман, сложил золотые обратно в кожаную сумку, перекинул ее широкий ремень через плечо, кивнул присутствовавшим головой в знак прощания, надел шляпу и молча побрел к выходу, опираясь на свой посох.

– Йосиф, – окликнул его у самой двери Хворостинин. – Так ты доволен нашей сделкой или нет?

Меняла обернулся и стал, по привычке, жаловаться:

– Ой, что это была за сделка, князь? От нее слезы одни, а не доход.

– А еще одну, более выгодную сделку хочешь сегодня заключить? – предложил, как бы нехотя наместник.

Йосиф от неожиданности опешил, повернулся и посмотрел на Хворостинина.

– Степан, принеси товар, что у нас есть на продажу, – попросил Дмитрий Иванович своего слугу.

Степан вернулся в камору, принес оттуда три лучшие соболиные шкурки и положил их на стол. Шкурки были с густым, длинным, без единого изъяна черными волосками, которые заканчивались серебряными концами. Такой знатный мех можно было пустить не только на боярскую шапку или шубу, но и подбить им саму королевскую мантию.

Увидев столь редкий соболиный мех, Йосиф опустил сумку с золотыми монетами на пол прямо у двери, вернулся к столу, запустил свои длинные, худые, густо покрытые веснушками кисти рук в одну из шкурок и стал тихонечко перебирать пальцами мех.

– Откуда у воеводы такая хорошая мягкая рухлядь? – вкрадчивым голосом стал выяснять меняла, не отрывая глаз от соболиного меха.

– Царю из Сибири прислали ясак, а он мне дал часть для продажи. Может быть, купишь? – с деланным простодушием спросил Хворостинин. – Только я по дешевке мех не отдам.

– Сговоримся, наместник, по цене, сговоримся, – ответил ему меняла, продолжая перебирать мех пальцами. – Много ли у тебя этой мягкой рухляди?

– Здесь двадцать сороков. Потом царь еще обещал прислать, – затягивал Хворостинин торговца в свои сети.

– Мне нужна монополия на торговлю сибирской пушниной в Европе, – неожиданно выпалил, не сдержав одолевавшее его чувство наживы Йосиф.

– Право на монопольную торговлю только царь дает. Но я могу похлопотать перед ним об этом, если ты мне на вырученные от продажи этой пушнины деньги нужный товар из Европы привезешь, – поставил условие Дмитрий Иванович.

– Что за товар, князь? – спросил Йосиф, продолжая гладить соболиный мех.

– Сабли турецкие, шлемы персидские. Всего по триста штук, – стал перечислять Хворостинин. – Пистолеты немецкие двуствольные, тоже триста пар. Кое-какое снаряжение воинское. Отдам тебе половину соболей на продажу, а ты мне в залог оставишь только что полученное золото. Как заказанный товар привезешь, так вторую партию пушнины заберешь, а потом я залог тебе верну. Сделку письменно оформим. Степан договор составит – он юрист с европейским образованием.

– Так меня, Дмитрий Иванович, король польский Сигизмунд на первом попавшемся дереве повесит, когда узнает, что я русским оружие везу, – с деланным страхом сказал Йосиф, но рук от соболиной шкурки не отдернул.

– Сигизмунд сейчас при смерти, в Речи Посполитой великая замятня, она заключила перемирие с Московским царством. До тебя и твоей торговли никому дела нет. Надо будет только посулы не жалеть на границе для таможенной стражи, а ты, я слышал, в этом деле великий знаток, – поучал еврея Хворостинин.

«А не из наших ли он? – невольно подумалось Йосифу, когда он услышал поучения князя. – Больно ловко выкручивает сделку в свою пользу!»

Потом, бросив взгляд на черную рясу Хворостинина и на висевшую в красном углу палаты икону Спасителя, отмел прочь крамольную мысль о еврейском происхождении князя.

Возможность стать монопольным продавцом сибирской пушнины в Европе захватила менялу так сильно, что он решил уступить князю в этой небезопасной сделке. Они долго торговались, пока не сошлись в цене на все товары. Наконец, ударили по рукам.

– А что тебе во второй раз привезти из Европы? – задал меняла после этого вопрос князю.

– Даже не знаю, Йосиф, – честно признался Хворостинин. – Мне добрых воинов еще надо где-то достать, но ими купцы не торгуют.

– Почему не торгуют, наместник? Очень даже торгуют. Есть у меня один молодой ливонский рыцарь, родом с острова Эзель. Зовут его капитан Юрген фон Фаренсбах. Он должен мне много денег. Так вот, капитан может набрать за деньги отряд немецких рейтар и привести их к тебе. Немецкие рейтары хорошие воины – ты не пожалеешь.

– Это неплохое предложение, – обрадовался Хворостинин. – Зови сюда этого Юргена, будем с ним договариваться.

Йосиф замялся:

– Есть одно маленькое препятствие тому, чтобы он сюда приехал.

– Какое препятствие? – удивленно спросил наместник.

– Он по распоряжению царя в тюрьме сидит в городе Дерпте и ждет, когда его кто-нибудь оттуда выкупит.

Хворостинин громко засмеялся:

– Рассмешил ты меня, Йосиф. Хочешь, чтобы я твоего должника выкупил, да еще и долг за него заплатил?

– Ты, наместник, не смейся, – стал уговаривать князя меняла. – Юрген, правда, храбрый и талантливый командир. Служил в Германии, Франции, Австрии, хорошо знает европейское военное искусство. Он легко наберет для тебя три сотни тяжеловооруженных всадников. А обмануть он нас не обманет, поскольку заложил мне свой родовой замок и земли. Коли ты его из плена высвободишь, то я с тебя за посредничество денег не возьму даже. Все деньги от продажи второй партии пушнины потратишь на жалование немецким наемникам.

Хворостинин, продолжая улыбаться, ответил:

– Хорошо, я напишу Ивану Васильевичу, чтобы он отпустил ко мне твоего капитана Фаренсбаха и разрешил ему набирать наемников в Ливонии. Только, если твой капитан сбежит, то ты свой залог обратно не получишь.

Переговорщики опять ударили по рукам.

Йосиф оставил сумку с турецким золотом в приемной палате и попросил Хворостинина дать ему через четыре дня десяток стрельцов, чтобы охранять сани с пушниной во время пути до границы. На границе его должны были встретить литовские стражники.

Перед уходом меняла опять на прощание кивнул головой, надел свою широкополую шляпу и вышел.

По узким улицам Смоленска Йосиф шел в приподнятом настроении. Наконец-то ему улыбнулась удача: он теперь сможет по-настоящему разбогатеть и вести торговлю уже на свои, а не на занятые у кагала деньги.

Он вспомнил, как в молодости ему пришлось бежать из Литвы, когда король Сигизмунд II стал притеснять евреев. Тогда им запретили носить дорогие одежды, украшения, мужчин обязали нашивать желтые буквы на одежду, женщин – носить дурацкие желтые островерхие колпаки. Все евреи должны были ежегодно вносить большие суммы в королевскую казну, помимо общих для всех королевских подданных податей. Тогда семья Шафиров потеряла свои капиталы и, бросив большой каменный дом в центре Вильно, разъехалась по соседним странам.

Молодой Йосиф поехал в уже отошедший к Москве Смоленск, где была небольшая еврейская община – кагал. Кагал дал ему денег в долг, и он занялся меняльным делом. После возврата процентов по займу кагалу у него оставалось не так много денег, и он все никак не мог накопить нужную сумму, чтобы обзавестись семьей.

– Теперь, – думал Йосиф, – он сможет жениться, завести детей. Много детей, как у его родителей. Ведь ему исполнилось только тридцать пять лет. А риск попасться в Польше на торговле оружием был небольшим. Наверное, все же наместник имел в роду евреев. Не может не еврей так ловко обделывать торговые дела.

Размышляя о предстоящей сделке, меняла дошел до своей конторы, располагавшейся на первом этаже арендованного двухэтажного каменного дома, отворил тяжелый висячий замок на двери и поднялся на второй этаж, где находилось его жилище.

Дома было холодно, и он затопил камин. Усевшись напротив камина на небольшой переносной скамье, покрытой лисьим покрывалом, Йосиф стал смотреть на огонь, лижущий большие березовые поленья. На фоне пламени перед его глазами проходили картины будущей, материально хорошо обеспеченной, а потому счастливой жизни.

Однако через пятнадцать минут меняла поборол свою мечтательность и стал готовиться к поездке. Надо было заранее отправить письмо торговым партнерам в Вильно, чтобы они выслали на границу вооруженную охрану, обязательно русских, которым можно доверять. Надо было также написать письмо в немецкий Аугсбург к брату, чтобы тот выяснил, кто сейчас покупает меха и почем.

Афонский монах Иллиодор

Руссикон – русский монастырь на г. Афон. Василий Барский, 1744 г.

После ухода Йосифа, уставший с непривычки торговаться Хворостинин на минуту закрыл глаза. Перед его мысленным взором немедленно предстал облик женщины в черном, которая сообщила ему вчера в храме о послании с Афона.

«Монах! – неожиданно озарило Хворостинина. – Под ногами у него ход в тюрьму, в которой сидит неизвестно откуда прибывший монах. Ему немедленно надо переговорить с этим заключенным, узнать, откуда он и почему пришел в город».

Взяв в проводники дежурного стрельца, князь пошел с ним в темницу. Пройдя по подземному коридору, они вошли через толстую деревянную дверь в подвальное помещение под сторожевой башней.

Свет в подвал попадал через два небольших зарешеченных окошка, находившихся под сводчатым потолком. Стены темницы, несмотря на шедший со двора холод, были покрыты влагой и с них капала вода. По земляному полу в поисках пищи шмыгали большие серые крысы с длинными голыми хвостами.

Помещение было разгорожено железными решетками на три камеры.

В первой, зарывшись по горло в прелое сено, лежали те самые тати и душегубы, про которых говорил городской управляющий. Руки и ноги у них были закованы в кандалы. Эти заключенные не проявляли интереса ко всему происходящему вокруг и на приход наместника не отреагировали.

Во второй камере, укутавшись в длинную волчью шубу, на стоге свежего сена сидел князь Иван Андреевич Шуйский, ожидавший отправки на следствие к Малюте Скуратову в Александровскую слободу. Рядом с ним стояли глиняные кувшины и чашки с остатками еды, переданной, видимо, женой. Этот пленник также не отреагировал на вошедшего Хворостинина.

В третьей камере, у окошка, на высокой копне сена стоял монах и читал книгу. Из окна тянуло холодом, и монах кутался в кусок грязной мешковины, накинутый на плечи поверх грубой рясы из домотканого сукна. На ногах у него были совершенно разбитые кожаные туфли заморского покроя, подвязанные полосками лыка.

Монах был невысокого роста, худой. Света для чтения пленнику не хватало, поэтому он поднимался на носочки, стоял так некоторое время, а потом опускался на всю стопу и, отводя взгляд в сторону от книги, давал глазам немного отдохнуть.

Увидев во время своего вынужденного отдыха, что в подвал кто-то вошел, монах внимательно посмотрел на Хворостинина, закрыл книгу, положил ее в лежавшую рядом холщовую сумку, накинул ремень от сумки на плечо и подошел к дверной решетке.

– Долго я тебя ждал, наместник, а времени у нас мало, – сказал пленник, глядя князю прямо в глаза.

Хворостинин поднял зажжённую свечу, которую держал в руке и осветил лицо говорившего: перед ним был остроносый, без бороды и усов, с совершенно седой головой юноша лет двадцати; глаза его излучали глубокий внутренний свет. Вид у юноши был изможденный, но он не казался сломленным.

– Кто ты такой и зачем пришел в Смоленск? – строго спросил монаха Хворостинин.

Седой юноша ответил:

– Зовут меня Иллиодор, а пришел я из Свято-Пантелеймонова монастыря, что стоит на горе Афон. У меня важное послание для царя Ивана Васильевича.

Услышав эти слова, Дмитрий Иванович обрадовался, что наконец-то нашел посланника, о котором ему накануне говорила женщина в черном перед иконой Одигитрии в Успенском соборе. Он велел стрельцу отпереть решетку камеры и повел монаха к себе наверх.

В приемной палате монах сел на скамью и стал рассказывать наместнику свою историю.

Оказалось, что родился он в Серпухове, в семье грамотного посадского жителя, который зарабатывал на жизнь переписыванием книг и составлением ходатайств властям для тех, кто не владел грамотой. При крещении родители нарекли его Игнатом. Отец хотел, чтобы сын унаследовал семейное ремесло и рано выучил его читать и писать. Тогда выяснилось, что у мальчика абсолютная память и это позволяет ему дословно запоминать содержание всего прочитанного, а также легко усваивать разные языки. Помогая отцу переписывать богослужебные книги, Игнат научился понимать греческий и латынь.

Прочитав множество богослужебных книг, которые брал домой для работы отец, подросток запомнил их содержание и стал помогать приходскому священнику во время служб в храме. Потом приноровился бегать в находившийся рядом с домом Введенский монастырь: читал там книги в богатой библиотеке, помогал братии их переписывать.

Два года тому назад настоятель монастыря послал одного из монахов в Рязань – передать в дар иконы и книги тамошним церквам, сильно пострадавших во время недавнего нашествия крымских татар.

Не испросив благословения у настоятеля и не предупредив родителей, Игнат увязался с этим монахом в дальнюю поездку.

За своеволие юноша был жестоко наказан. Телегу, на которой они с монахом везли книги и иконы в Рязань, остановил по дороге шальной татарский разъезд. Монаха татары не тронули, поскольку их вера запрещала обижать священников и монахов, а вот молодого Игната, облаченного в светские одежды, кочевники взяли в полон. Ему связали руки сыромятным ремнем, посадили на отобранную у монаха лошадь и увезли с собой в Крым. В городе Кафа, или Кефе по-турецки, кочевники продали юношу торговцу живым товаром Тавилу.

Монах устал от длинного рассказа, налил себе из стоящего на столе у князя серебряного кувшина воды в кубок, перекрестился, сделал несколько маленьких глотков, отдышался, после чего продолжил свой рассказ:

– В Кафе торговцы держали рабов-мужчин в карстовых пещерах, входы в которые закрывались железными решетками и охранялись специально нанятыми для этого стражниками. Молодых здоровых мужчин можно было продать по две гривны, и поэтому их неплохо кормили и не истязали.

Когда в город приезжали корабли с покупателями, то рабов выводили из пещер на рынок, расположенный в центре бывшей генуэзской крепости. Теперь крепость принадлежала туркам-османам, как и все южное побережье Крымского полуострова. Турецкие чиновники надзирали за торговлей на рынке, взимали в пользу султана пошлину с каждого проданного раба.

Дальше Игнат рассказал о том, что Тавил никак не мог его продать, даже за одну, уплаченную при покупке у татар гривну, поскольку он был тщедушного телосложения и не годился ни для работы в поле, ни для того, чтобы стать гребцом на турецких галерах.

За время нахождения в плену Игнат выучил татарский язык и от имени разноплеменных и разноязычных рабов вел переговоры с охранявшими их стражниками. Тавил узнал о переводческом таланте русского юноши и стал брать его с собой на рынок толмачить при переговорах с покупателями. Самого Игната он хотел продать венецианцам, которые платили большие деньги за переводчиков. Однако тогда османы вели войну с итальянцами и их торговые корабли в Кафу не пропускали.

Со временем Тавил стал одалживать Игната другим работорговцам для ведения переговоров и брал за это с них посреднические – отдельно за каждую удачно заключенную сделку. Это позволило русскому юноше проводить весь день за пределами пещеры-тюрьмы и возвращаться в нее только на ночевку.

С апреля по октябрь в порт Кафы прибывало множество кораблей и на площадь внутри крепости ежедневно выводили на продажу тысячи русских, литовцев, поляков, черкесов, захваченных татарами в ходе летних набегов. В это время работы для толмача было много. Но с ноября по март по штормовому Черному морю, или как его называли татары и турки Кара Дениз, плавать было опасно, вся экспортно-импортная торговля замирала – рабов на рынке продавали только для местных нужд.

В этот «тихий» торговый период у Игната была возможность побродить одному и по крепости, и по городу. Кафа была большим торгово-ремесленным центром с населением, как Игнат узнал от Тавила, около сорока тысяч человек. Наряду с турками, в ней жили армяне, греки, татары, евреи. Они изготавливали различные ремесленные товары, торговали зерном, солью, фруктами, шерстью, выделанными кожами.

В крепости, недалеко от рынка, где торговали рабами, находился храм Дмитрия Солунского. Этот храм с давних пор принадлежал местной греческой общине. Он представлял собой небольшое прямоугольное каменное здание, крытое глиняной черепицей, с небольшим крестом наверху. Стены и потолок храма были расписаны сценами Страшного суда.

Турки разрешали пленным христианам ходить на службу в этот храм, и он всегда был переполнен людьми, главным образом похищенными женщинами и детьми, которые жили не в охраняемых пещерах, а в домах у своих хозяев. Это был более дорогой, чем мужчины товар и за ним надо было присматривать более тщательным образом.

За столетия, прошедшие с тех пор как Кафа стала центром работорговли, стены храма пропитались страданиями миллионов несчастных, насильно оторванных от своей семьи, своего народа. Ожидая отправки в неведомые земли, люди молили Всевышнего помиловать их, не лишать возможности сохранить свою веру, язык, саму жизнь. Вернуться на родину удавалось лишь единицам. И причиной этого были отнюдь не слабые молитвенные прошения полонян.

Настоятелем храма был грек отец Георгий. Он вел службы на греческом языке, который был незнаком большинству пленников. Игнат предложил священнику помощь в общении с прихожанами, и он с удовольствием ее принял. В качестве псаломщика юношу допустили петь и читать богослужебные тексты на старославянском языке, лишь немного отличающемся от разговорного русского.

После служб в храме Игнат часто вел со священником долгие разговоры на разные темы. Отец Георгий рассказывал ему о положении христиан в Османской империи, об отношении к ним властей. Про то, что главный православный храм Византийской империи в Константинополе – Святую Софию турки приспособили под мечеть.

Однажды священник рассказал Игнату о русском монастыре во имя Святого Пантелеймона, расположенном на горе Афон. Игнат стал уточнять, что это за монастырь, чем знаменит, как выглядит, и священник, который недолгое время сам жил на Афоне в греческом монастыре Ватопед, все ему в подробностях доложил.

Особенно на Игната подействовал рассказ Георгия о том, что он поклонялся хранящемуся в Ватопеде Поясу Пресвятой Богородицы. Это был тот самый пояс, который Богородица послала с небес апостолу Фоме в знак подтверждение того, что она вознеслась.

В качестве толмача Игнат прожил у Тавила почти год. А потом у хозяина начались неприятности с турецкими чиновниками на рынке, и он продал Игната генуэзским купцам, приплывшим в Кафу под флагом крымского хана.

Генуэзцы привезли на большом двухмачтовом нефе в Кафу бумажные и шёлковые ткани, итальянские сукна, различные медные и железные изделия, а обратно загрузились зерном, воском, медом, кожами, а также рабами, которых собирались перепродать в Венецию. Об этом хозяева корабля никому из турок не говорили, но рабы предназначались для комплектации экипажей галер Священной лиги – антитурецкой коалиции средиземноморских католических стран.

Венецианцам позарез нужны были переводчики для управления командами рабов-гребцов на их кораблях. Да и самим генуэзским торговцам нужен был на этот рейс толмач, который бы помог изъясняться с греческим экипажем судна, с двумя десятками купленных ими русских рабов для венецианских галер, да еще и с татарином, который числился по документам хозяином судна.

Во время плавания днем Игнату разрешалось подниматься из трюма, где держали запертыми рабов, наверх, на палубу, на которой трудился греческий экипаж – управлял парусами, двумя кормовыми веслами, следил, чтобы соленая вода не подпортила неодушевленный товар, а одушевленный товар не умер раньше времени. Генуэзцы-торговцы предпочитали сидеть в каюте на корме судна и пить вино, а на палубе посменно дежурили парами наемные арбалетчики из Пизы.

Парусник больше недели шел вдоль побережья Черного моря, потом вошел в пролив Босфор и поплыл мимо бывшего Константинополя, а ныне Истамбула, что в переводе на русский значило «города ислама».

С борта нефа был хорошо виден бывший патриарший собор Святой Софии – Премудрости Божьей. Собор стоял оскверненный: со срезанными крестами и пристроенными к нему высокими круглыми башнями для призыва с их вершины муэдзинами правоверных на молитву – минаретами. Один из минаретов был еще не достроен. Как рассказывал Георгий, после взятия города турками они разграбили храм, сожгли иконы, убили всех находившихся в нем на службе прихожан. По распоряжению османского правительства – Высокой Порты все мозаичные изображения Христа, Богоматери, святых на внутренних стенах и потолке собора были замазаны толстым слоем штукатурки. Теперь православная святыня называлась мечеть Айя София и в ней по пять раз в день велись службы по предписаниям ислама.

Проплыв Истамбул, неф вышел в Мраморное море, а затем, через пролив Чанаккале, ранее называвшийся Геллеспонт, в Адриатическое море.

Еще через три дня плавания, рано поутру, справа по борту показалась вершина высокой горы, схожая с той, которую в своих рассказах описывал отец Георгий. По покрытым зеленью склонам этой горы были рассыпаны купола церквей с золотыми крестами наверху. Игнат понял, что перед ним Афон.

Целый день корабль плыл вдоль побережья полуострова, на котором возвышалась гора Афон. К вечеру второго дня Игнат увидел высоко в горах строения, в очертаниях которых угадывался Свято-Пантелеймонов монастырь, прозываемый еще обителью Фессалоникийцев.

Когда корабль проплывал мимо этого монастыря, неожиданно подул сильный порывистый ветер, на безоблачном небе мгновенно появились грозовые тучи и поднялись высокие волны. Ветер надул косые паруса нефа и быстро понес его прямо на усеянный острыми камнями берег.

Матросы бросились к рулям и стали перекладывать паруса, чтобы сменить курс корабля. Арбалетчики, опасаясь за свою судьбу, принялись помогали матросам тянуть фалы, привязанные к парусам. Про русского толмача на время все забыли.

И тут перед Игнатом предстал образ женщины в черных одеждах, и он услышал звучащий будто бы прямо с небес низкий женский голос:

– Что ты медлишь? Прыгай в воду – тебя ждут в монастыре!

Услышав этот призыв, юноша боком протиснулся к борту судна, незаметно соскользнул с него вниз по веревке, на которой крепился якорь, глотнул, сколько смог воздуха, нырнул и поплыл под водой к берегу.

Когда Игнат вынырнул, охрана увидела, что пленник сбежал, начала стрелять по нему из арбалетов, но поразить железными стрелами-болтами уже не смогла. Ветер далеко угнал корабль, а разворачивать его генуэзцы не стали, поскольку опасались разбиться о прибрежные скалы.

Дома Игнат часто плавал на реке Наре, а потому без труда добрался до берега. Он вышел на сушу меж острых прибрежных камней и пошел по узкой каменистой дорожке наверх, к сияющему в лучах заходящего солнца золотому кресту на куполе монастырского храма.

Какова же была радость беглеца, когда открывший ему ворота монастыря монах, в ответ на его приветствие «Благословите!», произнес на чистом русском языке «Бог благословит!»

Игнат прожил в Свято-Пантелеймоновом монастыре почти полгода. Приходилось много работать в поле, в саду, на виноградниках, чтобы добывать вместе с братией средства к пропитанию и для уплаты налогов. Султан Селим II недавно отобрал у православных монастырей и церквей в Османской империи все земли, вместе с жившими на них зависимыми крестьянами. С переданных же обратно в пользование монастырям земель и зданий следовало вносить в казну огромную арендную плату. Для того чтобы покрыть быстро образовавшуюся задолженность по налогам монахам пришлось заложить здания Свято-Пантелеймонова монастыря ростовщикам.

В свободное от сельскохозяйственного труда время юноша читал книги в обширной монастырской библиотеке. Главным образом, это были труды Отцов церкви, но иногда его внимание привлекали и книги, написанные светскими авторами.

Афонские монахи познакомили Игната с духовной практикой исихазма, позволяющей человеку уподобиться в своей жизни Христу. Для достижения этой цели ими применялись различные технические приемы. Следовало, например, непрерывно повторять Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божие, помилую мя грешного», хранить молчание, исключать из помыслов все греховное, ограничивать себя в пище, одежде, внешних удобствах, регулировать дыхание во время молитв, особым образом чередовать поклоны и крестные знамения.

Исихазм разработал святитель архиепископ Фессалоникийский Григорий Палама, и предназначалось это учение для того, чтобы высвободить заложенные Творцом в человеке силы. Монахи-исихасты в своей деятельности руководствовались принципом: «Если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет».

В библиотеке монастыря Игнат однажды познакомился с молодым греческим монахом Арсением, который ненадолго приехал в Свято-Пантелеймонов монастырь, чтобы изучить письменное наследие Григория Паламы и познакомиться с тем, как его учение используется на практике русскими монахами.

Арсений помогал Игнату понять сложные отрывки греческих текстов, Игнат помогал греку выучить русский язык, чтобы читать на нем рукописи по истории русской монашеской общины на горе Афон.

Вместе с Арсением Игнат поклонялся хранящимся в их монастыре реликвиям. Среди них были частички Честного и Животворящего креста Господня, а также несколько небольших каменных осколков от гроба Господня.

Согласно Евангелию от Никодима, крест Господень был изготовлен из Древа познания Добра и Зла, плодов которого вкусил Адам во время грехопадения. Это Древо росло в Эдеме тысячу лет, а потом царь Соломон приказал срубить его и использовать для строительства Иерусалимского храма. Однако изготовленный из Древа брус не подошел по размерам и не стал частью храма, а был положен, в качестве моста, через небольшую реку.

Царица Савская, пришедшая раз в гости к царю Соломону, не пошла по этому мосту к дворцу царя Израиля, а разулась и пересекла реку вброд. Брусу же, переброшенному через реку она стала поклоняться и предсказала, что он будет еще через тысячу лет использован, как Орудие Страстей.

Вот как это событие было описано потом в одной древней русской книге: «Царица Никавля, и она же Сивилла Савская, увидя въ Іерусалимѣ у Соломона не гніючее древо, на коемъ около тысячи лѣтъ послѣ распятъ Христосъ, въ изступленіи возгласила: Се древо, на немъ же Богъ облеченный плотію умретъ въ воскресеніе».

Соломон, после разъяснений царицы Савская предназначения бруса, велел зарыть его глубоко в землю. Перед распятием Христа брус, сам собой, появился на поверхности земли и был использован для изготовления Креста. После распятия Христа, по обычаю тех времен, Крест был закопан в землю у Его могилы, поскольку был орудием казни. Вновь он был обретен константинопольской царицей Еленой спустя четыреста лет.

Во время разграбления Константинополя крестоносцами частицы Древа были вывезены православными священниками из города и спрятаны в афонских монастырях, в том числе в русском.

Свободное от физической работы время Игнат посвящал не только чтению и поклонению реликвиям, но молитвам и размышлениям о Боге, старался найти свое месте в этом греховном мире. Во время этих размышлений он понял, что его желания и воля ничтожны, по сравнению с величием Бога и созданным им бесконечным материальным миром. Тогда он принял решение отречься от этого мира и исповедовать верность Христу.

Игнат попросил настоятеля монастыря Матфея постричь его в монахи. Настоятель неожиданно быстро согласился, хотя для принятия в монахи обычно требовалось прожить в монастыре несколько лет. Матфей совершил обряд пострига и нарек Игната братом Иллиодором.

На следующий день после пострижения настоятель позвал Иллиодора к себе в келью и сообщил, что он попал в монастырь не случайно, а по его молитвам. Долгое время монахи переводили в монастыре с греческого на московский извод церковнославянского языка Библию. Недавно эта работа была закончена.

Настоятель взял со стола толстый рукописный фолиант, открыл его на первой странице и с гордостью прочитал начальные строки переведенного монахами текста:

– «Иско́ни сътворѝ богъ не́бо и зе́млю. Земля́ же бѣ неви́дима и неукраше́на, и тма̀ ве́рху бе́зъдны. И духъ бо́жїи ноша́шеся ве́рху воды̀.»

Матфей закрыл фолиант и сказал, что теперь, когда Иллиодор стал монахом, ему надлежит выполнить очень важное служение – доставить перевод Библии в город Львов, к русскому печатнику Ивану Федорову.

Печатника в столицу Русского воеводства Польши, вместе с типографией, какое-то время тому назад отправил царь Иван Васильевич для того, чтобы он мог издавать там богослужебные книги на русском языке и распространять их среди местных жителей. Царь сделал это потому, что в Речи Посполитой активизировались иезуиты. В богословских спорах они побивали православных священников и руководителей православных братств, которые не владели греческим и латынью – главными богослужебными языками. Русский же текст Библии поможет живущим за пределами Московского царства православным священникам в духовном стоянии против католиков. Иван Федоров должен был издать Русскую Библию типографским способом, большим тиражом и широко распространить ее.

Потом, сказал настоятель, Иллиодору следует идти в Москву и просить царя пожертвовать денег на выкуп у ростовщиков из заклада Свято-Пантелеймонова монастыря.

Илларион опять прервал свой долгий рассказ и выпил из кубка еще несколько глотков воды. Потом некоторое время сидел молча, закрыв глаза и что-то шепча.

Хворостинин подумал, что монах молится и таким образом набирается сил для дальнейшего рассказа.

На самом деле Иллиодор молился, чтобы никто, до времени, не узнал о том, что вместе с Русской Библией он получил от настоятеля Матфея небольшой шестиконечный крест, вырезанный из Столба Животворящего Древа, на котором был распят Спаситель, со вставленными в него тремя кусочками камня от Гроба Господня.

Эта драгоценная реликвия лежала у него сейчас в находящейся на коленях холщовой сумке. Крест был завернут в невзрачную тряпицу, и стрельцы его во время обыска при аресте не отобрали. Матфей запретил даже говорить об этой святыне с посторонними и велел передать ее царю только тогда, когда им будут посланы деньги на поддержку Свято-Пантелеймонова монастыря.

– А дальше что было? – нетерпеливо спросил князь монаха после пяти долгих минут ожидания.

Иллиодор открыл глаза и, будто бы и не прерывал свой рассказ, продолжил:

– Нашел я Ивана Федорова во Львове, как просил настоятель. Он жил там в келье монастыря Святого Онуфрия и готовил к изданию в своей типографии первую русскую азбуку, чтобы по ней можно было людей грамоте учить. Это была большая книга, на восемьдесят страниц, с иллюстрациями в два цвета.

Передал печатнику подготовленный афонскими монахами текст Библии на русском языке. Иван Федоров подарку очень обрадовался и сказал, что будет готовить рукопись к изданию в своей типографии. Вначале только соберет у русских купцов, входивших в городские православные братства, деньги на издание, поскольку работа предстояла долгая, а платить мастерам – резчикам букв, печатникам, художникам, за бумагу и за краски надо было сразу.

Отдохнул я несколько дней в келье у печатника и засобирался дальше, в Москву. Прощаясь, Иван сказал, что ночью было ему видение, в соответствии с которым мне требуется передать московскому царю две важные книги. Мастер вытащил из стоявшего в углу кельи сундука книги. Вот одна из них.

Иллиодор достал из своей холщовой сумки тот самый толстый фолиант, который изучал в тюремной камере у зарешеченного окошка и протянул его наместнику. Это было типографским способом изданное «Военное искусство кавалерии», написанное Йоханом Якоби Валлхаузеном.

Книга была на немецком языке, и Хворостинин мог только рассматривать в переданной монахом книге многочисленные гравюры, иллюстрирующие текст. На них изображалось различное оружие, воинское снаряжение, доспехи всадников и пехотинцев, приемы ведения стрельбы и упражнения на отработку владения оружием, боевые и походные построения, тактические приемы кавалерии в атаке и обороне.

– Да это как раз то послание, которое я давно жду! – радостно воскликнул Дмитрий Иванович, обращаясь сам к себе. – Эта книга, Иллиодор, нужна не Василию Ивановичу, а мне. Царь мне поручил найти способ, как нашим ратникам победить в бою татарскую конницу.

– А что за вторая книга, монах? – полюбопытствовал тут же Хворостинин.

– Вторая, точно не для тебя, княже, – ответил Илларион. – Это трактат римлянина Витрувия «Десять книг об архитектуре». Она про искусство зодчества.

– Про зодчества не для меня, – согласился Дмитрий Иванович. – Передашь эту книгу при случае царю.

Все было замечательно, за исключением того, что книга о военном искусстве была на немецком языке, которого ни князь, ни монах не знали.

Хорошо, что Хворостинин вспомнил, что немецкий язык разумеет его боевой холоп Степан Литвин, обучавшийся до пленения пару лет на юриста в Ростокском университете. Князь велел позвать слугу.

Боевой холоп Степан Литвин

Вагенбург. Немецкая гравюра, конец XV века

Тут подошло время подробнее поговорить про Степана, давно уже выведенного нами среди других героев повествования.

Как рассказывал Хворостинину сам слуга, родился и вырос он в Полоцке, в семье посадского Литвина. Отец был литовцем, мать – русской. Отец, католик по вероисповеданию, назвал его при рождении Саулюсом, а мать – православная, вопреки воле отца, окрестила в православную веру и назвала в честь известного литовского православного мученика Довмонтом.

Отец у Довмонта был важным человеком – служил нотариусом в магистрате, образованном горожанами по дарованному им королем Сигизмундом II магдебургскому праву – уставу о самоуправлении. Отец дал сыну хорошее домашнее образование, а когда тот подрос, отправил изучать право в Ростокский университет, широко известный в Прибалтике под именем «Светильник Севера». Король Сигизмунд, как раз разрешил в это время своим подданным выезжать за границу на учебу.

В древнем ганзейском городе Довмонт выучил немецкий язык и латынь, на которой преподавали на юридическом факультете, а заодно, вступив в студенческую корпорацию, научился хорошо фехтовать, метко стрелять из пистолета, ловко ездить верхом на лошади и пить в неограниченных объемах пиво из больших глиняных кружек.

После двух лет учебы в университете Довмонту пришлось вернуться домой, поскольку оба родителя умерли от поразившей Полоцк моровой язвы, и платить за учебу было нечем. Он хотел устроиться на работу в суд при магистрате, но по приказу короля православных на официальные должности уже не принимали, да и языком делопроизводства стал не русский, а польский. Чтобы добыть средства для пропитания, Довмонт поступил на службу в отряд городской стражи.

Тут Полоцк осадили войска московского царя. Недоучившегося юриста назначили командиром отряда и поставили защищать башню, выходящую на Западную Двину. Во время осады эту башню захватили московские стрельцы, но Довмонт повел свой отряд в контрнаступление и отбил вверенное ему для защиты оборонительное сооружение.

Через пару недель Полоцк все же пал. Иван IV отпустил защищавших город польских военных, а вот литовцев, которые оказывали сопротивление при осаде города взял в плен и увез с собой в Москву.

Среди пленных полочан был и Довмонт, которого, за его имя и фамилию, причислили к литовцам. Хорошо, что не признали русским, а то могли и казнить, как предателя.

Знатных пленных полочан после наступившего вскоре перемирия обменяли на русских воинов, томившихся в тюрьмах Великого княжества Литовского. Часть литовцев выкупил король Сигизмунд или их родственники. Полурусского, да еще и православного Довмонта Сигизмунд выкупать не стал, а родственников у него не было.

Поэтому, когда Хворостинин предложил пойти к нему на военную службу, Довмонт сразу же согласился. Князь дал ему оружие, коня, кров, кормил и поил, а взамен, по принятым тогда порядкам, получил на него кабальную запись, которая обязывала всю жизнь нести военную службу, то есть быть боевым холопом. От кабальной обязанности можно было избавиться, выплатив обратно сумму, потраченную князем на его содержание, однако денег у Довмонта не было, да после освобождения и деться ему все равно было некуда. Хворостинин же относился к нему хорошо, ценил образованность, ум и организационные способности.

Имя Довмонт для русского слуха было непривычным, и все окружающие называли его Степан – производное от полученного при рождении литовского имени Саулюс.

Степану не было еще тридцати лет; рост он имел средний, фигуру крепкую, широкоплечую; черты лица правильные, волосы белые, глаза голубые. Слуга носил красный суконный кафтан с накладными карманами польского покроя, доставшийся ему в наследство еще от отца, и серые суконные штаны, заправленные в мягкие кожаные сапоги.

Придя на зов князя и узнав, что от него хотят, Степан сел за стол и стал медленно читать книгу, набранную тяжелым для восприятия готическим шрифтом, а потом пересказывать ее содержание присутствовавшим.

– Вначале тут пишется про то, какое оружие и доспехи есть у немецких всадников, которые называются рейтерами. Они используют в бою длинноствольные седельные пистолеты с колесным замком. А для немецких пехотинцев лучшим оружием считаются пищали с винтовой нарезкой в стволе – они на большее расстояние бить могут, против гладкостенных пищалей. Упоминаются еще маленькие ручные пушечки, стреляющие шрапнелью, по-русски – дробом.

Потом в книге рассказывается о том, как вести обучение новых воинов стрельбе из пистолетов и фехтованию на мечах. Есть раздел о тактике ведения атаки и обороны большими отрядами всадников.

– Про тактику конного боя перескажи нам то, что в книге написано подробнее, – попросил слугу воевода.

Степан устал с непривычки и попросил дать время прочитать набранный мелкими буквами текст. Прочитав, продолжил пересказ:

– Автор описывает, как рейтеры выстраиваются колонами по двадцать всадников в ширину и пятнадцать в глубину. Эти колонны подходят рысью к противнику на расстояние выстрела, после чего первый ряд стреляет залпами два-три раза из пистолетов. А потом они не вступают в рукопашный бой с противником, как обычно делают кавалеристы, а делятся на две равные группы: одна из которых скачет влево-назад, а другая вправо-назад. Обе группы становятся в последний ряд колонны и начинают перезаряжать пистолеты.

Тем временем второй ряд рейтар становится первым, продвигается чуть вперед и образующие его всадники производят новые залпы.

Таким образом рейтары медленно наступают и методически расстреливают противника, не вступая с ним в рукопашный бой.

Отступают они так же организованно – передовые ряды просто не наступают вперед и выходит, что колонна, в ходе перестройки, медленно движется назад.

Учатся такому искусству кавалеристы долго и тщательно, поскольку от их дисциплины в бою всецело зависит победа.

Такая тактика называется караколе, что на русский можно перевести, как «движение по кругу, или коловращение».

– Очень интересная эта тактика коловращения у немцев, очень, – прокомментировал услышанное удивленный наместник. – А наши кавалеристы все на татарское кавалерийское искусство ориентируются. Те налетят, начнут отчаянно рубить врага, а как отпор получат, то тотчас же отступают назад без команды.

Хорошо было бы наших конных ратников коловратной тактике ведения боя научить. Только пистолеты хорошие нужны и доспехи крепкие, как у немцев.

Хворостинин и Иллиодор стояли позади Степана и разглядывали рисунки, пока он своими словами пересказывал содержание немецкой инструкции по ведению кавалеристского боя.

Вдруг монах ловким движением остановил руку слуги, медленно листавшего страницы книги.

– Вот на этот рисунок мне указывал Иван Федоров, когда просил передать книгу царю, – сказал он.

Перед глазами столпившихся за столом мужчин было изображение нескольких десятков каких-то странных сооружений на колесах, поставленных кругом. Внутри этого круга находились воины, которые укрывались от атаковывающих их тяжеловооруженных рыцарей. Обороняющиеся вели огонь по атакующим всадникам из пищалей и пушек.

– Что там в книге написано про изображенное на рисунке сооружение? – заинтересованно спросил Хворостинин своего слугу.

Степан углубился в чтение, а потом стал пересказывать содержание сопровождающего рисунок текста.

– Здесь написано, что это вагенбург. Он сооружается из сцепленных вместе железными цепями телег, на которые крепятся сбоку сбитые из толстых брусов щиты. В этих щитах прорезают отверстия, через которые защитники ведут огонь из пищалей. За щитами ставятся также небольшие пушки, которые ведут огонь по наступающим через большие окна, закрывающиеся навесными деревянными ставнями – портами.

В вагенбурге легкая пехота может укрыться от тяжеловооруженной конницы, а если та все же подъедет вплотную, то обороняющиеся рубят всадников с деревянных стен секирами и колют копьями, оставаясь сами при этом недосягаемыми. Вагенбург защищает также пехоту от огня лучников и арбалетчиков, которые могут сопровождать конницу.

– Кто это придумал такое хитрое военное сооружение? – удивился Хворостинин. – За обозными телегами укрываться от врагов русские издревле могли, а вот навешивать на эти телеги деревянные щиты не догадывались.

Степан поискал глазами по тексту, перевернул страницу и нашел ответ:

– Автор пишет, что вагенбург сто лет тому назад использовала чешская пехота, когда на их страну напали немецкие рыцари. У чехов практически не было доспехов, а немцы были с головы до ног облачены в железную броню. Война тогда шла пятнадцать лет и немцы все это время не могли победить чехов, даже когда у них было преимущество в воинах в несколько раз.

– Это как раз та военная хитрость, которая нам нужна для защиты от татар, – радостно заявил Хворостинин всем присутствовавшим при изучении немецкой книги.

– А из-за чего была та война между немцами и чехами, и кто ее выиграл, в конце концов? – спросил молчавший до этого Иллиодор.

Степан отвлекся от книги:

– Здесь про это не написано, но когда я учился в Ростокском университете, то слышал от профессора с богословского факультета, что война шла за право чехов вести богослужения на своем родном языке и не подчиняться Римскому папе. А выиграли войну все же немцы. Они подкупили богатых чешских горожан, – бояр по-нашему, – и те предали простых чехов, составлявших основу войска повстанцев.

Кстати, на помощь чехам из Литвы тогда прибыл князь Сигизмунд Дмитриевич Корибутович во главе пятитысячного русско-литовского православного войска. Он длительное время возглавлял военные силы чехов и даже был некоторое время верховным правителем Чехии.

После предательства чешских бояр Корибутович вернулся вместе с двумя тысячами гуситов обратно в Литву и вступил в гражданскую войну на стороне князя Свидригайло. Тот выступал против того, что католики поляки притесняли православных литовцев и русских.

Эту историю мне уже дед рассказывал, у которого Сигизмунд Дмитриевич жил некоторое время в доме. После разгрома поляками войск Свидригайло Сигизмунд Корибутович попал в плен и был убит ими в тюрьме.

– Так я и знал, – с горечью заметил Иллиодор. – Главное все же то, чтобы люди были связаны единой верой и действовали во имя ее, а не во имя материальных благ.

Степан не стал включаться в спор о важности духовных ценностей в жизни человека, а продолжил изучение и пересказ содержания немецкой военной инструкции:

– Тут дальше описывается, как надо устраивать входы в вагенбург, что лучше его ставить на возвышенном месте, окапывать рвом, защищать подходы рядами укрепленным в земле заостренных кольев. Написано также, что в вагенбурге может укрываться легкая конница, которая используется в нужный момент для преследования отступающих вражеских отрядов.

Слуга перевернул страницу. На следующей странице был рисунок деревянного щита со всеми размерами, чертеж устройства его крепления к телеге, а также способ крепления щитов между собой цепями.

– Раз этот немецкий вагенбург чешских пехотинцев от немецкой конницы и арбалетчиков защищал, то и русских воинов от стрел татарских лучников на конях защитит, – с воодушевлением заявил Хворостинин. – Будем строить такой боевой обоз.

– Как этот обоз по-немецки называется? Вагенбург? – стал уточнять наместник. – Это по-русски как звучать будет?

Сидевшие за столом задумались.

– Можно перевести, как тележный город, – заметил Иллиодор. – Хотя по-русски лучше звучит гуляй-город.

– Так, ученые люди, – заявил князь. – Будем мы строить по немецким рисункам, чертежам и записям русский гуляй-город. Вы подробно все, что в этой книге про него написано, изучите, а потом на русском языке на бумаге изложите. Я эти соображения пошлю Ивану Васильевичу, чтобы он знал, что мы задумали соорудить, а заодно попрошу его, чтобы прислал нам побольше полевых пушек. Мы из этих орудий будем по татарской коннице палить из-за деревянных щитов.

Хворостинин подумал, что надо будет Йосифу перед его отъездом заказать не только седельные пистолеты с колесными замками, как у немецких рейтар на рисунках, но также пару десятков дальнобойных винтовых пищалей и несколько ручниц, что стреляют дробом.

Это соображения уже не касалось Степана и Иллиодора, и наместник встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

– Постой, князь, – остановил его Иллиодор. – Ты говорил, что наших воинов надо от татарских стрел защитить. Когда я в подвале сидел, в этой книжке все рисунки внимательно разглядел. Там, в конце книги, есть изображение «мягких» доспехов, которые используются для защиты от стрел.

Степан перелистал с полсотни страниц, нашел упомянутый монахом рисунок и прочитал расположенный под ним текст.

Написавший книгу немец с насмешкой описывал доспехи, которые сооружали китайцы для защиты от татарских стрел из-за нехватки железа. Эти доспехи представляли собой халаты, подбитые толстым слоем волокон хлопчатника. Стрелы, попадавшие в халат, запутывались в густых волокнах и не могли поразить китайских воинов. Для верности внутрь халата, на груди, пришивались металлические пластины. Голову же воина защищала стеганая матерчатая шапка, подбитая хлопчатником, в которую тоже вшивались металлические пластины или куски кольчуги.

– Так это никакая не новость, – заявил Хворостинин, услышав перевод на русский этот кусок немецкого книжного текста. – У нас бедные ратники тоже такие мягкие доспехи делают, взамен дорогих металлических. Только подбивают их не заморским хлопчатником, а растущей у нас пенькой. И на голову у нас ратники мастерят себе шапки, подбитые пенькой. Они «бумажными» называются, видимо потому, что на юге их из хлопчатника делают, как и бумагу. Удар топора такая шапка не выдержит, но от татарской стрелы воина убережет.

Вообще это хорошая идея наделать «мягких» доспехов и «бумажных шапок» для наших воинов, поскольку денег на железные доспехи у нас нет, – согласился Хворостинин. – У меня даже на примете есть мастера, которые могут все это сделать. На днях поедем к ним заказ на строительство гуляй-города и «мягких» доспехов размещать.

Ключник Паисий

Тиун, рисунок XI века

Проводив в приподнятом настроении своих новых военных советников до двери, Хворостинин увидел, что в сенях на лавке его дожидается Евфросиния. Лицо молодой женщины было встревожено. Она порывисто вскочила со скамьи навстречу князю, взяла его за руку и, не соблюдая должного почтения, повлекла обратно в приемную палату.

– Беда у нас, Дмитрий Иванович! – выпалила помощница ключника, как только притворила за ними дверь.

Взволнованным голосом Евфросиния начала рассказывать, что произошло:

– Сегодня утром я купила на рынке съестных припасов, и мы со слугой Михаила Черного поехала на санях в лес – проведать сестру и дочку. Приехали. Стала я помогать сестре обед готовить из привезенных продуктов. Тут возьми и спроси у Арины, вылечила ли она Паисия от простуды. А та и говорит, что Паисий у нее появлялся, но просил не настойку от простуды, а яд от крыс – мышьяк. Говорил, что ему однажды его давала наша мать, когда была жива.

Младшая сестра тогда случайно подслушала разговор матери с Паисием и помнила, что ключник пришел по просьбе наместника, что был до Шуйского – князя Никиты Ивановича Оболенского. Мол, наместник узнал, что крысы распространяют моровую язву и хотел их у себя в покоях извести. Болезнь, как раз стала распространяться по городу. Мать дала ему порошок камня арсения, прокаленного в закрытой колбе на огне вместе с толченой яичной скорлупой, который называется белый мышьяк. Она научила Паисия смешать мышьяк с ржаной мукой, чуть прожарить вместе и разбросать по местам, где бегают крысы.

А потом князь Оболенский как-то внезапно умер от страшных колик в животе. Тогда все подумали, что наместник умер от принесенной крысами заразы.

Сестра сказала ключнику, что у нее белого мышьяка сейчас нет, а он стал ей угрожать, сказал, что расскажет всем, что мать у них была отравительницей, и их с сестрой посадят в тюрьму, как сообщниц. Дал сроку неделю белого мышьяка достать. Послезавтра как раз этот срок истекает.

Евфросиния перевела дух и продолжила:

– Паисий, похоже, задумал кого-то отравить, а потом меня и сестру обвинить в этом. Понятно теперь, что ради этого он меня к себе на службу взял. Может ключник Шуйского отравить хотел и турецкие золотые себе присвоить. Может, хотел помешать татарам Смоленск захватить, чтобы город полякам потом передать. Мне то не ведомо. Только испугались мы, побросали все вещи в сани, да и поехали скорее в город.

А как по городу ехали, так я Паисия и увидела: он стоял на перекрестке двух улиц недалеко отсюда и разговаривал с боярином Яковом Матвеевичем Бороздны. Во время разговора оба старались держаться в тени домов и по сторонам все оглядывались. Этот боярин часто к Шуйскому приходил раньше и наедине с ним долгое время переговоры вел.

Хворостинин нахмурил брови:

– Вас Паисий видел, когда вы в санях мимо ехали? – спросил, разом утративший хорошее настроение князь.

– Нет, Дмитрий Иванович, мы в санях под полог забились, а слугу, что лошадью правил ключник знать не мог, – ответила испуганная знахарка.

– Что мог делать Паисий в том месте, где ты его видела?

– Как же, у ключника там рядом дом, что ему от отца Августа в наследство достался. Отец тоже ключником служил, но еще при литовском наместнике Зеновиче, – поделилась своими знаниями былого молодая женщина. – Поговаривали, что из этого дома есть подземный ход за пределы города и по нему бояре хотели впустить поляков, когда те осаждали город полсотни лет тому назад. Да тогдашний московский воевода – князь Василий Васильевич Шуйский, по прозвищу Немой, изменников тех среди смоленских бояр разоблачил и на городских стенах всех перевешал. Подземный ход тот потом долго искали, да найти не смогли.

Услышав столь интересный рассказ молодой женщины, Хворостинин задумался: «Вот и началось то, чего царь опасался больше всего – боярская измена. Василий Васильевич Шуйский был верным слугой великому князю Ивану III, а отец заключенного им в тюрьму наместника – Андрей Михайлович Шуйский издевался над Иваном Васильевичем в детстве, за что был по приказу малолетнего царя убит псарями. Верный слуга Андрей Михайловича умолил тогда царя оставить сына убитого – Ивана в живых и увез его прочь из Москвы, в монастырь. Потом молодого Шуйского взяли на государеву службу. Может, Иван Андреевич затаил злобу на царя за смерть отца, а потому и задумал измену? Причем, странно, он сразу вел тайные переговоры и с поляками, и с татарами? То есть, был готов передаться сам и передать город любому из врагов.

Однако с расследованием измены Шуйского надо действовать весьма тонко. Прав был Малюта Скуратов, что род их очень силен и в случае ошибки в ходе следствия беды не оберешься.

Надо еще что-то делать с семьей бывшего наместника – женой Анной, сыновьями Василием, Дмитрием, Александром, Иваном. Пошлю-ка я их всех побыстрее с Михаилом Черным в Москву – пусть там в суде с ними всеми разбираются.

Мы же на изобличении Паисия лучше сосредоточимся. Тогда какие-то показания свидетелей будут, а так боярин скажет, что сам себя оговорил, испугавшись пыток, а про турецкое золото он, мол, ничего и не ведал. Паисий то золото ему подбросил. А что не выпустил стрельцов татар бить в прошлом году, так это о защите горожан от врагов пекся».

Делиться этими мыслями наместник с Евфросинией не стал, а только спросил:

– Можешь показать моим людям дом, где живет Паисий?

– Могу. Пойду к нему в дом, скажу, что у меня на словах послание от Шуйского и все разузнаю, – самоотверженно заявила помощница ключника.

– Знаешь, нам еще не хватало молодых женщин посылать ловить опасных государственных преступников-воров, – рассердился Хворостинин. – Отведешь к дому ключника моих людей, сама только постучи в дверь и отворить попроси, а потом в сторону отойди. Понятно?

Хворостинин опять хотел добавить «красавица», но удержался. Не то было время, чтобы комплименты говорить нравившейся ему женщине.

– Понятно, князь, чего же тут не понять? Я у тебя верный воин и все приказания в точности выполню.

Этот ответ Евфросинии несколько обескуражил Дмитрия Ивановича, который только сейчас сообразил, что, действительно, обращается с молодой женщиной как со своим боевым холопом.

Однако времени выяснять отношения не было, и он отдал своим подчинённым распоряжение как можно скорее задержать Паисия. Под рукой оказался опричник Андрей Косой со слугой, да десятник Нечаев еще с одним стрельцом.

Евфросиния быстро шла по заснеженным улицам Смоленска к жилищу Паисия, а в паре шагов позади нее двигалось четверо хорошо вооруженных мужчин. Дело было к вечеру и навстречу попадалось совсем мало прохожих.

Подойдя к дому Паисия, его помощница постучала в дверь и громким шепотом произнесла:

– Паисий Августович, это я, Евфросиния. Откройте дверь на секунду, у меня вам весточка от Ивана Андреевича.

В доме послышались тихие шаги, видимо ключник подошел поближе к двери.

– Что за весточка? – спросил он изнутри таким же громким шёпотом.

– Ивана Андреевича посадили в тюрьму, но прежде он передал мне для вас какой-то маленький колючих. Сказал, что вы знаете, откуда он.

После упоминания о ключе Паисий приоткрыл дверь. Про арест Шуйского он уже знал, но возможность заполучить турецкое золото была столь соблазнительна, что хитрый лис на мгновение потерял ощущение грозящей опасности.

Перед молодой женщиной в дверном проеме стоял невысокий старик крепкого телосложения, со злым выражением большого плоского лица, с трудом размещавшегося на втянутой в плечи маленькой голове. Одет старик был в потертый польский кафтан с узкими рукавами и широко расходящимися от пояса полами; на левом боку, на кожаном поясе у него висел узкий длинный меч, на правом – кинжал.

Евфросиния поднялась на невысокое крыльцо, заступила на порог, чтобы старику нельзя было захлопнуть дверь, и сделала вид, что ищет на шее под заячьим тулупом тот самый маленький ключик на кожаном шнурке.

Тут за спиной отважной разведчицы появился Андрей Косой, держащий в руке обнаженную саблю.

Паисий сообразил, что его обманули и сильно толкнул свою помощницу в грудь, чтобы освободить место и закрыть дверь. Евфросиния отлетела на пару аршин, сильно ударилась спиной и головой о деревянную мостовую и потеряла сознание.

Косой тем временем ловко нанес удар саблей по плечу высунувшегося из двери ключника, но клинок отскочил от бывшей под кафтаном кольчуги, не причинив ее владельцу никакого вреда. Зато сам ключник успел выхватить из ножен кинжал и вонзил его Андрею прямо в сердце. Опричник захрипел, тело его мешком опустилось на крыльцо, из груди потекла кровь такого же ярко-красного цвета, как его волосы на голове.

Паисий, воспользовавшись секундной заминкой стоявшего за Андреем слуги, захлопнул дверь и запер ее изнутри на крепкий железный засов.

Стрельцы бросились рубить дверь бердышами, но она была сделана из крепкого дерева, и чтобы попасть вовнутрь им потребовалось минут десять.

За это время Евфросиния пришла в себя и поднялась на ноги. Из пораненной во время удара о мостовую головы у нее чуть сочилась кровь. Молодая женщина попыталась как-то помочь лежащему рядом на снегу Андрею Косому, но тот был уже мертв.

Когда стрельцы, наконец, взломали дверь, Евфросиния вошла вслед за ними в дом. Дом состоял из двух комнат: большой и маленькой.

Большая комната была уставлена шкафами с какими-то учетными книгами и пачками бумаг на польском языке; на стенах висело несколько портретов польских вельмож, видимо, предков Паисия; на стоявшем посреди комнаты столе валялись книги, из которых были вырваны отдельные страницы; какие-то скомканные бумаги догорали в стоявшем в углу камине. Над камином висел деревянный щит с гербом Смоленской земли, когда она входила в составе Великого княжества Литовского: в серебряном поле щита красное знамя с тремя оконечностями, размещенными в столбец, древко и его наконечник в виде креста – золотые.

Малая комната была спальней, большую часть которой занимал сундук, служивший одновременно кроватью. Стрельцы открыли сундук, но в нем ничего подозрительного не обнаружили. На полу валялись выкинутая из сундука ключника носильная одежда, скатерти, полотенца, серебряная посуда. Самого же Паисия нигде не было.

Обескураженные пропажей ключника стрельцы вышли из дома и стали снаружи на стражу. Слуга Андрея побежал сообщить Хворостинину о смерти своего хозяина и бегстве Паисия. Евфросиния же решила еще раз осмотреть все уголки жилища ключника.

Поскольку бумага в камине уже прогорела, и было сумеречно, женщина зажгла от еще тлеющих углей одну из стоявших на столе свечей. С зажженной свечой ведунья стала обходить весь дом.

Она все внимательно осматривала, перекладывала с места на место вещи, сдвигала в сторону лавки, стол и даже пыталась отодвигать от стены книжные шкафы. Однако ничего подозрительного ей обнаружить не удавалось.

Под конец поисков Евфросиния осветила свечой внутреннее пространство стоявшего в спальне пустого сундука. И тут пламя свечи заколебалось и, под воздействием воздушного потока, потянулось внутрь. Это говорило о том, что под сундуком есть пустое пространство, в которое втягивало из помещения воздух.

Молодая женщина стала по очереди нажимать на все детали сундука, пытаясь найти тайный механизм, который запирал его дно. Ничего не выходило. Потом она попробовала вертеть приделанные к сундуку железные ручки, но получила тот же результат. Зато один из скреплявших сундук болтов подалась на нажим и после этого удалось повернуть массивную железную ручку с правой стороны сундука. Внутри сундука что-то щелкнуло и две половинки его дна легко поднялись наверх. Под этой деревянной дверью показались ступени каменной винтовой лестницы, ведущей в подземелье.

К этому времени в комнату вошел прискакавший на лошади из своих хором Хворостинин. Он отстранил Евфросинию от сундука и первым спустился в подземный ход со свечой в одной и заряженным пистолетом в другой руке. Вместе с наместником в подземелье спустились стрельцы. Евфросиния, вопреки запретам Хворостинина, пошла вслед за мужчинами.

Пройдя пару сотен аршин по подземному ходу, преследователи выбрались через незапертую железную дверь за городскую стену и очутились в густо заросшем кустарником, да еще и занесенном снегом овраге. По нетронутой снежной целине оврага к ближайшей березовой роще тянулась цепочка следов, оставленных Паисием. У опушки рощи они пересекались со следами двух лошадей. Очевидно, здесь ключника поджидал сообщник со второй верховой лошадью.

Наступала темнота, и искать пешим конных беглецов было бесполезно. Сыщики вернулись по подземному ходу назад, заперли на засов и закрыли на замок железную дверь, чтобы в город через подземный ход извне никто не мог проникнуть.

Выйдя из подземелья, Хворостинин предупредил всех, чтобы никому не говорили об обнаруженном подземном ходе, и велел увезти труп Андрея в ближайшую часовню для отпевания перед похоронами. Служба царю была делом опасным и бывшие на ней слуги часто гибли от рук внутренних и внешних врагов.

Евфросинию Дмитрий Иванович отругал за то, что она рисковала своей жизнью, а потом посадил сзади на круп Буяна и отвез в наместнические хоромы. По дороге он чувствовал, как испуганная женщина прижимается к нему всем телом, инстинктивно ища защиты у сильного мужчины. Князь понял, что недосмотрел за молодой женщиной и подверг ее серьезной опасности.

Только поднявшись в парадную палату, Хворостинин заметил при зажжённых свечах, что лицо Евфросинии в крови, попытался вытереть его рукой, но только запачкал налипшей в подземелье на пальцы грязью. Евфросиния, в ответ, попыталась снять с лица князя прилипшую к нему в подземелье паутину и тоже испачкала его кровью и свечной гарью. Посмотрев друг на друга, они засмеялись.

Неожиданно князь обнял и поцеловал неудержимо тянувшую его к себе молодую женщину. Евфросиния ответила ему поцелуем на поцелуй.

Совсем не к месту, в сенях застучали сапогами стрельцы. Обнимающиеся быстро отстранилась друг от друга. Хворостинин, нарочито громко, чтобы слышали стоявшие у не закрытой двери в сени стрельцы, сказал:

– Завтра, с сестрой и дочкой отправляйтесь в дом Паисия. Стрельцы с утра договорятся о починке мастеровыми двери. Будешь теперь у меня ключницей, а заодно сторожить с сестрой тайный подземный ход из города.

Плотник Никита Рябой

А. Монфферан. Плотник. Середина XIX века.

На следующее утро после бегства Паисия наместник вызвал Михаила Черного, рассказал ему о происшедших ночью событиях и поручил как можно скорее разобраться с боярином Бороздны. После этого князя Шуйского можно будет везти в Москву на следствие.

Наместник же, вместе со Степаном и Иллиодором, поехали к Гордею Старому вести переговоры о строительстве гуляй-города.

Хворостинин ехал рысью, Степан не отставал от него, монах, непривычный к верховой езде, тащился несколько позади.

Версты три не доезжая до дома кузнеца, они заметили его на ледяной глади небольшого озерца, находившегося рядом со смоленской дорогой. Подъехав поближе, всадники увидели, как Гордей ловко вытаскивает из прорубленной во льду проруби небольшой невод. Невод был полон мелкими рыбешками: окунями, карасями, плотвой. Среди мелочи виднелись три большие щуки, решившие полакомиться собравшейся вместе у проруби мелочью. Рыба приплыла подышать кислородом к проруби и стала легкой добычей кузнеца.

Гордей, увидев приближающихся всадников, высыпал свою добычу из невода в плетеную из ивовых прутьев большую корзину, сложил снасти в стоявшие рядом сани и поехал к дороге.

– Бог в помощь, Гордей! – поприветствовал подъехавшего рыбака воевода.

– Спаси Боже! – ответил тот.

– Мы к тебе в гости опять едем. Примешь? – спросил Хворостинин.

– Приму, почему не принять хороших людей? Вот, ухой из свежей рыбы угощу.

Гордей тронул лошадь и пустил сани по направлению к дому. Хворостинин со своими спутниками поехали вслед за ним.

Войдя в избу, хозяин отдал корзину с рыбой Наталье и велел приготовить уху, а сам с гостями сел за стол.

Хворостинин начал разговор:

– Мы, Гордей, к тебе посоветоваться приехали. Ты человек уважаемый, всех мастеровых людей в округе знаешь. Разузнали мы из одной немецкой книги, что есть такая военная хитрость, которая по-нашему гуляй-город прозывается. Состоит она из телег, к которым деревянные щиты для защиты воинов от врагов крепятся. Думаем сделать ее с твоей помощью, чтобы наших ратников от татарских стрел укрыть. Покажи Степан книгу.

Слуга достал привезенную монахом немецкую книгу и стал показывать кузнецу рисунки гуляй-города, схемы изготовления и крепления щитов.

Через пять минут рассказа Гордей его остановил:

– Построить такие щиты и навесить их на телеги можно без труда. Только, смотрю, это не столько кузнецкая, сколько плотницкая работа. Надо звать знающих в этом деле людей – старосту артели плотников Никиту Рябого, его помощников Пахома Семенова, да Луку Коренного. Сейчас пошлю Петра съездить за ними в Преображенье.

– Вот еще что, Гордей, – остановил хозяина князь. – Надо наладить производство тегиляев – мягких доспехов из парусины, подбитых пенькой. Для этой тоже нужны подходящие люди.

– Найдем, Дмитрий Иванович, – заверил кузнец. – На Руси много добрых мастеров живет. Только за раз мы все вопросы решить не успеем. Придется тебе у меня заночевать сегодня.

Гордей позвал сына, который что-то ковал в кузне. Тот оставил работу, быстро собрался и поехал в соседнее село за «добрыми» мастеровыми.

– Пока Петр за плотниками съездит, прошу отведать ухи, что жена нам из щуки наварила, – пригласил кузнец гостей перекусить.

К тому моменту, как гости и хозяева поели горячей ухи, закусывая ее свежевыпеченным ржаным хлебом, как раз вернулся Петр. Он привел в избу трех мастеров. Те почтительно поздоровались с наместником и всеми остальными, сняли серые армяки из домотканой ткани и такие же шапки, чинно расселись рядком на скамье, прямо напротив Хворостинина.

Степан, теперь уже более обстоятельно, стал рассказывать плотникам про предназначение гуляй-города и его устройство, показывать рисунки и чертежи. Мужики слушали его не перебивая, с интересом рассматривали то, что было изображено на рисунках в книге.

Внимательно выслушав Степана, высокий худой плотник с многочисленными отметками оспин на лице – Никита Рябой, которого приехавшие с ним мужики звали по-простому Афанасьич, промолвил:

– Щиты такие, что в немецкой книге нарисованы, мы, наместник, из дубовых досок, что были заготовлены для ливонских кораблей, сбить можем. Только вот твой слуга говорит, что у них размеры три аршина на шесть. Такие большие щиты на наших телегах или санях перевезти никак нельзя будет. На Руси телеги и сани отродясь больше полутора аршин вширь никто не делал, поскольку у нас дорог таких просторных нет.

После слов Афанасьича в избе повисла тишина. Слышно было только, как за печкой дочка кузнеца тихонько напевает колыбельную песню своей кукле. Настя понимала, что собравшиеся в избе мужчины решают какие-то важные вопросы и, как свойственно всем детям, верила, что взрослые их обязательно решат, а потому чувствовала себя в безопасности, спокойно играла и напевала при этом.

Хворостинин, который очень надеялся на немецкую военную хитрость, растерялся от верной мысли плотника о несуразно больших размерах защитных щитов для русских дорог. Одновременно он уловил в беззаботной песне ребенка какую-то сверхъестественную надежду на то, что им удастся решить возникшую техническую проблему. Как ее решить Дмитрий Иванович не знал, а потому перекрестился и стал про себя молиться: «Господи, молитвами Пречистой твоей матери и всех святых, помози нам, грешным и окаянным!»

Афанасьич, между тем, почесал свою лохматую голову огромной натруженной ладонью и, утвердительно крякнув, начал рассуждать вслух:

– Наверно, надо делать эти щиты составными, из отдельных досок и брусов, перевозить все раздельно, а перед боем собирать вместе. Собирать доски можно будет на брусах с выдолбленными в них пазами, а потом крепить брусы четырьмя косыми балками, с помощью деревянных штырей.

Плотники стали оживленно обсуждать детали крепления таких разборных щитов. В разговор включился Гордей, которому надлежало изготовить металлические детали для крепления щитов к телегам и для сцепления их между собой цепями.

Долго обсуждали проблему устройства креплений маленьких щитков, закрывавших бойницы для стрельбы из пушек.

Изредка плотники обращались за разъяснениями к Степану, который за ночь успел полностью прочитать соответствующий раздел немецкой книги.

Хворостинин в споры мастеровых не вмешивался, боясь сбить их с делового настроя.

Через час в разговор вступил молчавший все время до этого Лука – полный, представительный мастеровой в жилете, надетом поверх белой полотняной рубахи до колена.

– А сколько боевых щитов надо смастерить-то, наместник? – обратился он к Хворостинину.

Вопрос Луки поставил Дмитрия Ивановича в тупик. Чуть помедлив, он, как Афанасьич, начал рассуждать вслух:

– Мне надо укрыть в гуляй-городе четыре сотни стрельцов, сотню пушкарей и их помощников с пушками, три сотни немецких рейтар, да около тысячи конных и пеших ратников земского ополчения. Считай, тысячу восемьсот человек».

– Нет, ты, наместник, скажи, сколько нам щитов для телег изготовить надо, а не сколько воинов за ними прятать будешь, – не унимался дотошный Лука.

В избе опять стало тихо. Как подсчитать периметр гуляй-города, который должен вместить в себя тысячу восемьсот воинов никто не знал. В школах при церквах, которые посещали некоторые из присутствующих на совещании мужчин, геометрию не преподавали. Степан в своем «Светильнике Севера» с этой наукой также не сталкивался. Все посмотрели на ученого монаха.

Иллиодор когда-то прочитал в библиотеке Свято-Пантелеймонова монастыря «Начала геометрии» Эвклида на древнегреческом языке. Зачем он ее тогда прочитал было не понятно, но сейчас монах поднапрягся и вспомнил два нужных положения теории знаменитого грека: «площадь прямоугольника равна произведению его длинны на ширину» и «периметр прямоугольника равен сумме его сторон». Теперь на основании этих правил надо было определить периметр прямоугольника, в котором планировалось разместить воинов, да еще с конями и телегами.

Это сделать было совсем непросто. Монах достал из своей неизменной холщовой сумки чернильницу с гусиным пером, бумагу и приготовился рисовать и рассуждать вслух, как бы ища поддержки в своих предположениях у остальных:

– Если поставить четыре щита квадратом, то за ними может укрыться четыре конных воина или одна телега с четырьмя пехотинцами».

Он нарисовал квадратик и поставил внутри него четыре точки, после чего продолжил:

– Если расширить огороженное пространство еще на четыре щита, то за ними укроется уже шестнадцать воинов.

К предыдущему квадратику было дорисовано еще четыре черточки и в образовавшееся пространство поставлено еще двенадцать точек – условных воинов.

– Добавление следующих четырех щитов позволит укрыть от татарских стрел уже тридцать шесть воинов, а еще четырех – шестидесяти четырех. Итого для укрытия шестидесяти четырех воинов потребуется шестнадцать щитов.

Окружающие благоговейно смотрели на тайнодействия монаха, рисовавшего квадратики, точки внутри них и ведшего неимоверно сложные арифметически-геометрические расчеты.

Так у Иллиодора счет дошел до восьмидесяти восьми щитов, за которыми могло укрыться немногим более тысячи восьмисот воинов, упомянутых наместником.

Монах хотел записать это число для памяти на бумагу, рядом с черточками и точками, но не смог, поскольку не знал, как это делается. Было это не удивительно, потому, что в те времена числа до девятисот на Руси записывались с помощью букв с особой кривой чертой наверху – титлом. Число один записывалось буквой Азъ с титлом, число два – буквой Въди с титлом, число три – буквой Глаголъ с титлом, и так далее. Десятки обозначалась также буквами с титлами. Например, число десять писалось буквой Iжей с титлом, а одиннадцать – Iжей, рядом Азъ и над ними общее титло. Для обозначения тысячи использовалась буква Азъ, обведенная кружком, но как обозначается число тысяча восемьсот Иллиодор, хоть убей, не помнил, поскольку никогда не делал записи такого большого числа.

Напомним, что первый учебник «Арифметика» Милентия Смотрицкого стал доступен в стране для изучения только сто тридцать лет спустя описываемых событий.

– Да, надо изготовить восемьдесят восемь, а лучше сто щитов для ровного счета, – радостно заявил Хворостинин, не дожидаясь, когда монах сделает запись на своем листке бумаги.

Ответ на такой сложный технический вопрос был его помощниками успешно найден, и князь собирался переходить к организационным вопросам реализации проекта построения передвижной русской деревянной крепости.

Однако воеводу опять остановил дотошный Лука Коренной:

– Постой, наместник. На рисунке в немецкой книге гуляй-город состоит из двух рядов телег с навешанными поверх них защитными щитами. Это же не случайно нарисовано?

Хворостинин принялся в очередной раз рассматривать рисунки в книге. Действительно, на одном, самом подробном рисунке боевые телеги были выстроены двумя концентрическими кругами. Степан прочитал пояснения к этому рисунку и сказал, что такое построение производится в том случае, когда опасаются, что первое кольцо обороны будет прорвано сильными отрядами противника. Татарские войска, несомненно, были сильным противником.

– Хорошо, – не стал спорить с дотошным плотником воевода. – Будем делать в два раза больше – двести щитов.

Лука мог бы гордиться тем, что своей дотошностью спас жизнь многих тысяч русских воинов, которые, помимо полка Хворостинина, вскоре смогли укрыться за развернутыми в один ряд телегами с навесными щитами, построенного им, и другими плотниками гуляй-города. Сделал это Лука потому, что просто старался хорошо выполнить работу, которую от него ждали Хворостинин, Афанасьич, Гордей, товарищи по плотницкой артели, та же малолетняя дочка кузнеца – Настя.

– В какой срок, воевода, надо построить гуляй-город? – снова взял деловой разговор в свои руки Никита Рябой.

– Татары обычно появляются, когда в степи трава зазеленеет, то есть в начале мая, – ответил ему воевода. – Что вам для работы от меня надо?

– Дубы разрешить валить в казенном лесу, а то заготовленных нами брусов и досок будет недостаточно для двух сотен щитов, – стал перечислять Афанасьич. – Цепи, чтобы щиты между собой скреплять. Гордею железа надо, чтобы он нам разных крепежных деталей изготовить мог. Телег две сотни, чтоб было к чему щиты крепить.

А что с оплатой работы, воевода? А то нам чем-то детей кормить надо, да недоимки платить.

– Я вам спишу все недоимки, да еще заплачу по двугривенному за каждый щит, – ответил, подготовившийся к этому разговору Хворостинин. – Вот, уже привез задаток.

Хворостинин кивнул Степану и тот положил на стол увесистый мешок с серебром, которое наменял ему Йосиф.

Плотники довольно загудели, поскольку это был хороший заработок. Правда, работа тоже предстояла не простая, да и спешная.

После решения вопроса с оплатой, плотники стали обсуждать с Гордеем, что и как он для них выкует. Деловые разговоры затянулись до позднего вечера.

По окончанию переговоров Гордей достал из подпола деревянную ендову с хмельным медом. Ее содержимого как раз хватило, чтобы налить по большой деревянной кружке каждому взрослому мужчине.

Слово взял Афанасьич. Старшой артели плотников почувствовал, что Дмитрий Иванович печется душой о том, как уберечь русский народ от врагов, что он свой, пусть, и облечен большой властью. Такую сложную мысль выразить словами он не мог и поэтому сказал по-простому:

– Ты, Дмитрий Иванович, веди нас, куда надо и в мирной жизни, и в бою. А мы не подведем, поскольку ты страх Божий в душе имеешь, а потому наш – русский. Дай Бог тебе здоровья!

Плотники выпили за здоровье наместника, а потом затянули грустную застольную песню про судьбу добра молодца:

Погуляй-ка, добрый молодецъ,

Покуль воля тебѣ есть!

– Ужъ я радъ бы погуляти, —

Товарища со мной нѣтъ!

Ужъ какъ есть одинъ товарищъ —

Вороненекъ добрый конь;

А второй-то мой товарищъ —

Зелененекъ тугой лукъ;

Какъ бы третій мой товарищъ —

Есть каленая стрѣла.

Каленую эту стрѣлочку,

Въ чисто поле отпущу.

Полетай-ка, моя стрѣлочка,

Въ чисто поле далеко,

Въ чисто поле, моя стрѣлочка,

Въ бѣлъ полотняный шатеръ.

Какъ въ этомъ-то во шатрочкѣ,

Сѣрый потничекъ лежитъ;

Что на томъ ли да на потничкѣ

Добрый молодецъ лежитъ;

После этой песни запели еще одну. Она была про несчастную любовь и разбередила всем душу.

Артельщики были непрочь выпить еще по одной кружке, но Гордей хмельного меда больше не наливал. Тогда плотники засобирались домой.

Петр, котором по малолетству хмельного не наливали, отвез их на санях обратно в Преображенье.

Гордей по случаю приезда гостей истопил баню, которая стояла в паре сотен шагов от его избы, на берегу небольшого лесного ручья. Мужчины долго парились в топившейся по черному бане, бросая раскаленные на огне камни в бадью с водой. Мылись простонародным мылом – древесной золой, залитой кипятком и распаренной в печи. Потом хлестали друг друга березовыми вениками, обливались горячей, потом холодной водой, потом опять парились.

Изможденные баней мужчины вернулись в избу уже затемно, выпили жбан холодного мятного кваса, чтобы утолить разыгравшуюся жажду и, наконец, легли спать.

На смену мужчинам в жарко натопленную баню пошли Наталья и Настя.

Бронных дел мастерица Анфиса Быстрая

Конные боевые холопы с луками и в тегиляях. С. Герберштейн, XVI в.

Вечером мужчины договаривались, что поедут по делам с самого утра, но после бани их разморило и они проспали допоздна. Наталья с дочкой к их пробуждению уже испекли расстегаев – пирогов с рыбой и наварили медовый сбитень с травами.

Позавтракав, Хворостинин с монахом и Степаном сели на коней и поехали в Богородичное. Дорогу им указывал ехавший впереди на санях вездесущий подросток Петр. Сам кузнец остался дома, поскольку приехали купцы, которым срочно нужно было починить сломавшиеся в дороге сани.

В те времена русские жили за пределами городов в селах и в деревнях. Основу поселения изначально составляли крестьянские роды – семья родителей с детьми, внуками, близкими и дальними родственниками. Эти большие семьи делились потом на более мелкие, которые ставили собственные избы. Члены рода совместно обрабатывали землю, поддерживали друг друга. К составляющим основу поселения родам со временем подселялись пришлые семьи. Образовывались соседские общины.

Село обычно состояло из десяти-пятнадцати дворов. В нем всегда была своя церковь. Деревни насчитывали три-пять дворов.

В том случае, когда в деревне был двор землевладельца с хозяйственными постройками, она называлась сельцом. В маленьком сельце часто ставилась часовня – маленькая церковь без алтарного помещения, где совершались обряды, но не велись службы.

Сельские жители на Руси традиционно занимались обработкой земли и переработкой выращенных на ней плодов.

Богородичное, куда через полчаса езды добрались путники, было деревней, состоящей из шести дворов. В каждом дворе жило по три-четыре взрослых мужчины работоспособного возраста – тяглеца, а вместе с ними около десятка родных: жен, детей, внуков, престарелых родителей.

Мужчины в этой деревне пахали землю, засеивали ее льном и коноплей. Стебли выращенных растений замачивали в воде, а потом мяли, отбивали, чесали и выделывали из них пряжу. Из льняной пряжи крутили нитки и ткали из них полотно, из конопляной пряжи вили веревки. Из семян льна и конопли давили масло. Работа была и для мужчин, и для женщин, главное, надо было кому-то продать произведенные продукты, чтобы заплатить подати, да купить нужные в хозяйстве вещи у гончаров, кузнецов, кожевников.

Каждая семья в деревне растила для себя на огороде овощи, в саду – фрукты. Основными огородными культурами на Руси была в то время репа, капуста, свекла, тыква, лук, морковь, огурцы. В садах росли яблоки, сливы, вишни, малина, черная смородина.

Еще крестьяне собирали в лесу дикоросы, мед, ловили рыбу и дичь. Дома держали мелкий скот и птицу, а кто посостоятельнее – корову и лошадь.

Богородичные, как и жившие по соседству в деревне Бряхино и в селе Преображенье крестьяне, были черносошными, то есть лично свободными. Они работали на государственных землях и платили подати только в казну. Кроме того, они выполняли различные государственные повинности: мостовую, подводную, участвовали в строительстве укреплений ближайшего к ним города – Смоленска.

В случае сбора земского ополчения черносошные крестьяне отправляли в него даточных людей – вооруженных луками со стрелами, топорами, рогатинами мужчин покрепче.

Петр отворил ворота в окружавшей деревню крепкой деревянной изгороди – околицы и путники въехали внутрь.

У ближайшей к воротам околицы избы их ожидал деревенский староста – Никифор Грузный. Это был, в полном соответствии со своим прозвищем, грузный немолодой мужчина с открытым лицом, изборожденным глубокими морщинами. Он был одет в серый домотканый армяк, суконную шапку-треух, обут в веревочные лапти – чуни, надетые поверх матерчатых обмоток – онучей.

Никифор забивал топором в мерзлую землю новые колья и крепил к ним, завалившийся от зимних ветров плетень.

Увидев наместника, Никифор прекратил работу, снял головной убор и в пояс поклонился князю. Петр предупредил его вчера, что приедут важные гости и староста собрал в своей избе наиболее искусных мастеров из Богородично и Бяхино.

Гости зашли в избу к Грузному. Она была меньше, чем у кузнеца Гордея, с земляными полами и топившейся по-черному печью. Дым от огня, горевшего в сложенном из камней открытом очаге, стелился по помещению и выходил в отверстие в верхней части бревенчатой стены. Окошек в избе не было вообще, помещение освещалась лучиной, закрепленной на расщепленной суковатой палке, воткнутой в камень с высверленной в нем дыркой.

За столом ждали его прихода трое угрюмых бородатых мужиков и одна женщина – все в серых армяках из домотканой шерсти и таких же шапках. Как выяснилось потом, женщина была старшая среди деревенских ткачих и звали ее Анфиса Быстрая.

Анфиса была маленькой, худой, но быстрой в движениях и острой на язык вдовой средних лет. Она пользовалась за свое мастерство авторитетом в округе не только среди женщин, но и среди мужчин.

Муж Анфисы погиб при осаде одного из немецких замков во время Ливонской войны, и она теперь одна растила троих детей, всех девок, что требовало много сил и быстроты в действиях. Своих дочерей Анфиса назвала в честь главных христианских добродетелей Вера, Надежда и Любовь.

Хворостинин поздоровался с крестьянами, сел рядом с ними на лавку за стол и стал рассказывать, что от них хочет. Потом Степан показал немецкую книгу, где были изображены мягкие доспехи и пояснил, что они нужны для защиты русских воинов от татарских стрел. Все с уважением слушали его долгие и немного корявые пояснения.

Когда Степан замолк, Анфиса обратилась к Хворостинину:

– Княже! У меня дед Евграф во Пскове делал такие мягкие доспехи на заказ небогатым ратникам. Они у нас тегиляями назывались. Дед из конопляной пакли крутил тугие веревки, плел из них полотнища, а потом сшивал их в запашные халаты. А моя бабка эти боевые халаты обшивала льняным полотном и простегивала толстыми нитками. Можно попробовать такие тягиляи пошить, у нас как раз непроданной пакли и льняного полотна по клетям полно лежит уже несколько лет.

Только когда мы с семьей жили в Пскове, я маленькая была и сейчас не помню точно, во сколько слоев надо вязать полотнища – кажется в три, но следует проверку провести изготовленных полотнищ на прочность.

Присутствовавшие в избе мужики недовольно зароптали. Было видно, что они завидовали знаниям и смекалке Анфисы. Особенно негодовал маленький чернявый мужичок, по имени Кузьма. Кузьма был вдовцом и жил по соседству с Анфисой один, с двумя сыновьями, пару раз сватался за мастерицу, но каждый раза получал отказ, а тут появилась возможность уесть соседку за ее гонор.

– Ишь, какая ты, прям бронных дел мастерица! – начал он задиристо. – Так и сделаешь доспехи сама, без мужиков? А как воин будет саблей рубиться в таком халате, ведь у него толстые стеганые рукава будут, которые руку с оружием даже поднять не дадут?»

– Ты, Кузьма, не злобствуй, – ответила ему строго Анфиса. – Во-первых, рукава у тягиляя делаются только до локтя и широкие, чтобы можно было в них рукой двигать, а, во-вторых, я только показать могу, как плести полотнища из веревок, поскольку работа эта тяжелая и ее могут только мужики делать.

Хворостинин остановил ненужные пререкания мастеров:

– Давай, Анфиса, командуй. Делайте прямо сейчас кусок бронного полотна из пеньковых канатов, а мы его потом испытаем.

Быстрая стала уверенно распоряжаться мужиками: кому разобрать стоявший на сеновале у Грузного тюк пакли, кому крутить из нее веревки, кому плести веревочные маты, как покажет мастерица, кому переплетать эти маты между собой.

Потом Анфиса вместе с хозяйкой дома прикрепили к полученному полотнищу сверху и снизу куски парусинной ткани и простегали нитками полученную мягкую бронь.

Все вышли на двор. Никифор прикрепил сооруженный образец брони на стене избы и вооружился луком и стрелами, оставшимися у него после службы в земском ополчении.

Пока совершалась вся эта работа, около двора старосты собралось любопытствующее население деревни.

Деревенские дети радостно бегали по двору, толкали друг друга в глубокие снежные сугробы, когда догоняли, а упав, погружались в них с головой и радостно при этом смеялись. Смеялись потому, что светило яркое солнце, а сугробы, в которые они падали, были пушисты и холодны.

Сыновья Кузьмы – близнецы Борис и Глеб придумали шалость. Они незаметно прорыли нору в самом большом сугробе у плетня и когда к нему приблизились дочки Анфисы, с криками выскочили наружу и обсыпали их снегом. Девки сначала закричали от неожиданности, а потом стали смеяться и бросать в мальчишек в ответ кусками смерзшегося снега.

Деревенские мужики и бабы в это время степенно стояли за только что починенным плетнем, разговаривали между собой о видах на урожай озимых и делали вид, что остановились у двора старосты совсем случайно. От выходки сынов Кузьмы бабы тоже испугались и закричали, а потом стали незлобиво ругать их, а заодно и всех не в меру расшалившихся детей.

Вышедший на двор и наблюдавший за детскими играми Хворостинин подумал: «А вот ради этих шалящих русских детей мы и собираемся биться с полчищами басурман. Сложим мы свои головы в битве, а дети останутся живы, подрастут, построит новый гуляй-город, нашьют новых тегиляев, выкуют новые сабли и пойдут на битву, чтобы и их дети могли беззаботно бегать по двору, валить друг друга в пушистые, холодные сугробы и смеяться при этом.

А что он? Пусть он сейчас наместник большого города. Но детей у него нет, умрет он, и заменить его в этом вечном круговороте жизни будет некому».

От этих мыслей у Дмитрия Ивановича на душе стало ужасно тоскливо. Раньше такая тоска никогда к нему близко не подступала. И тут он, неожиданно для самого себя, решил, что если выживет в предстоящей битве, то обязательно женится на Евфросинии и удочерит ее Авдотью.

Никифор, меж тем, согнал со двора бегавших там детей, отмерил шестьдесят шагов и выпустил из лука по только что изготовленной «мягкой броне» стрелу, потом подошел на двадцать шагов ближе и выпустил еще одну, а затем выпустил последнюю стрелу с расстояния в двадцать шагов.

Сняв испытываемый образец со стены, староста принес его к стоявшим тут же во дворе членам импровизированного «военно-технического совета». Ни одна из стрел не пробила насквозь веревочный панцирь.

Анфиса же, посмотрев на результаты испытаний, сказала:

– Надо туже переплетать канаты между собой и делать четыре слоя. У татар луки посильнее будут, чем у Никифора, и они трехслойную броню пробьют.

– А чего раньше не говорила про то, что в четыре слоя делать броню надо? – все не мог успокоиться Кузьма.

– А оттого, что я вам, мужикам, каши раньше готовила, а не брони вязала, – огрызнулась бойкая вдова. – А вы той каши мало ели и татар побить не могли. Так, что мне теперь и доспехи за вас вязать надо и, верно, с татарами воевать.

Стоявшие невдалеке деревенские услышали язвительный ответ бойкой женщины и оглушительно захохотали. Кузьма не нашелся что ответить. После этого случая Анфису стала в деревне звать «бронных дел мастерицей».

Никифор, остававшийся один серьезным во время всеобщего веселья, негромко спросил у Хворостинина:

– От стрелы и нескольких ударов сабли эта броня воина убережет, а от удара копья нет. Да и голова у ратника незащищенной остается.

– Надо будет металлические пластины на груди тягиляя изнутри пришивать для верности, только вот где их взять? – ответил ему князь.

Стоявший рядом с Хворостининым Петр немедленно предложил выход из сложившейся ситуации:

– Мы с отцом давеча заказ выполняли для монастыря, что недалеко от Смоленска находится. Когда я этот заказ отцу игумену привез, так видел, что у него в клети много железных листов лежит – монахи собрались ими крыть крышу колокольни. Может попросить это железо на брони ратникам?

– Давай, Петр, съездим в этот монастырь, только с мягкими бронями до конца разберемся, – ответил сыну кузнеца Дмитрий Иванович.

Наместник громко кашлянул для привлечения внимания и скомандовал:

– Пошли, Никифор и Анфиса в избу. Надо еще обговорить, как «бумажные» шапки делать будете, сколько доспехов изготовить сможете и как за них расчет с вами произвести.

На продолжившемся в курной крестьянской избе совещании обговорили, что мастеровые возьмутся изготавливать «бумажные» шапки комплектом к тягиляям.

В избе Анфиса также вспомнила, что ее дед изготовлял еще и особые попоны для лошадей, которые защищали их от стрел, поскольку татары специально били стрелами по лошадям, когда не могли поразить всадников. Она обязалась изготовить с артелью такие защитные попоны тоже.

Хворостинину подумалось: «Вот ведь какой у нас на Руси народ! Посидели мужики в тюрьме, оттого, что не могли заплатить непомерных налогов, живут в бедности, а как загорелись, когда появилась возможность пособить своим мастерством ратникам! Про оплату даже не заикались, думали только как работу лучше выполнить».

– Степан, скажи – поинтересовалась Анфиса, пока Хворостинин размышлял о природе русского народа, – почему это у немецких всадников в книжке, что ты нам показывал, доспехи нарисованы черные? Это они так противника напугать хотят, будто сами черные демоны?

– Нет, немцы покупают самые дешевые металлические доспехи, и чтобы этого не было заметно красят их черной краской, – ответил слуга Хворостинина. – Однако за цвет доспехов их, действительно, часто зовут «черные рейтары», что звучит весьма угрожающе.

– А какого цвета будут твои тягиляи и «бумажные шапки»? – спросил молчавший до этого Иллиодор.

– Белого цвета, – ответила ему бронных дел мастерица. – Нам немцы для своих кораблей-хольков выбеленную парусину заказывали.

– Это хорошо, – заметил монах. – Ангелы тоже носят одежды белого цвета, будь то хранители отдельного человека или целого народа.

Хворостинин сначала с интересом слушал рассуждения Иллиодора о духовном воинстве и цвете его одежд, но потом счел нужным вернуться к земным проблемам. Он оговорил с мастерами условия и сумму оплаты работ, пообещал простить недоимки по выполнению заказа, оставил аванс. После этого, князь распрощался со всеми мастерами и поехал, как и предлагал Петр, в монастырь – просить нужные для мягких доспехов и «бумажных» шапок металлические пластины.

Ехать до монастыря было достаточно далеко. Путь по занесенной снегом дороге прокладывал Петр на санях, а всадники ехали следом за ним.

Хворостинин в пути стал вспоминать про своих родных, которых не видел из-за болезни уже как год и тосковал по ним. Особенно он тосковал по младшей сестре Анастасии.

Прошлой зимой, после смерти отца сестра приехала к нему погостить в небольшое поместье, расположенное недалеко от Александровской слободы. А весной, он срочно поехал с отрядом опричников под Серпухов отражать неожиданный набег татар и не успел отправить ее обратно в отцовскую вотчину под Ростовом, где было безопаснее.

Татары тогда обошли русские полки и стали разбойничать в столичной округе. Напали и на его поместье: постройки сожгли, большую часть людей побили, а Анастасию увели в полон. От мыслей о пропавшей сестре Дмитрий Иванович впал в уныние.

– Уныние большой грех, – заметив настроение князя, промолвил, подъехавший на коне к воеводе Иллиодор. – Гуляй-город мужики построят, бабы сплетут мягкие доспехи, а ты со своими воинами обратишь в бегство супостатов.

Монах уже попривык к верховой езде, более уверенно держался в седле и мог ехать рядом с князем не отставая.

– Я не сомневаюсь, монах, что с божьей помощь мы побьём Девлет-Гирея, – ответил ему Хворостинин. – Печалюсь я по сестре своей Анастасии, что татары в плен увели во время своего последнего набега. Нет у меня от ней весточки и как помочь ей не знаю. А она у меня была такая ласковая, лицом пригожая, косу носила русую, длинную-предлинную. Все песни пела, да вышивала узоры на платье золотом. Особо хорошо у нее выходили жар-птицы, которые, по поверью, служат оберегом от злых духов. Еще она умела вышивать всякие заморские цветы и травы, которые подсмотрела в книге, хранившейся у батюшки в библиотеке.

– Постой, Дмитрий Иванович, постой – остановил монах воспоминания наместника. – А не было ли у нее сарафан вышит по горловине, манжетам рукавов и подолу такими красными жар-птицами?

– За неделю до того, как ее татары похитили, я видел, как сестра расшивала такой сарафан для своей служанки, – недоуменно ответил Хворостинин. – А что?

– А нет ли у нее на лице, возле правого крыла носа небольшой черной родинки? – продолжал расспросы Иллиодор.

У воеводы от волнения защемило в груди, он в ответ на этот вопрос только кивнул головой и жалостливо посмотрел на монаха.

– Видел я очень похожую на твою сестру молодую красавицу в Кафе, на службе у отца Георгия. На ней был сарафан, как раз вышитый по краям красными жар-птицами и заморскими цветами, и травами. На вид девушке было лет четырнадцать-пятнадцать. Только волосы у нее были коротко острижены, как у мальчишки. Жива она была и здорова, молилась в церкви истово. Исповедоваться хотела, да за ней хозяин прислал гонца, и они ушли, не отстояв до конца службы.

– А что, звали ее княжной Хворостининой? – спросил воевода.

– Что ты, Дмитрий Иванович, если бы татары узнали, что она твоя сестра, то враз бы жизни лишили, чтобы тебе досадить. На ней был простой крестьянский сарафан, да и звал ее гонец не Анастасий, а как-то иначе. Уже не упомню как.

Хворостинин стал расспрашивать у монаха малейшие подробности про его встречу с сестрой в плену, но тот мало что мог добавить к сказанному. Единственно, он слышал потом от того гонца – пленного казака, который, оказывается, был собственностью того же Тавила, но жил не за решеткой в пещере, как он, а у рабовладельца в доме, что сестру князя собираются увезти во дворец самого Девлет-Гирея, в качестве золотошвейки. Покупатели из приближенных хана искали мастериц, услышали от кого-то про удивительные узоры у нее на сарафане и купили девушку вышивать одежды любимому ханскому сыну, который недавно приехал из Стамбула.

– Видишь, князь, – успокаивал Иллиодор разволновавшегося Хворостинина, – Господь Бог нежданно-негаданно прислал тебе известие через меня, что сестра жива и здорова. Угоден ты, и сестра твоя угодна Всевышнему, потому и заботится Он о вас.

– А когда придет следующая весть от Анастасии? – с надеждой в голосе спросил князь монаха.

– То один Господь знает, а нам, смертным, это неведомо. Но, думаю, что весть придет обязательно. А может и сама сестра явится сюда по воле Всевышнего. Будем молиться и надеяться.

– Иллиодор, – вдруг спросил князь. – А ты хотел бы стать священником?

– Я, княже, уже выбрал свой путь и стал монахом, – ответил Иллиодор. – Теперь посвящу свою жизнь общению с Богом. А священствовать это постоянно общаться с людьми. Одно с другим трудно совместить.

– Каков ты, Иллиодор! – ответил ему возмутившийся Хворостинин. – Сам решил скрыться в монастыре, а все остальные должны в одиночку душу свою спасать. Это тебе повезло на Афон попасть, пообщаться со старцами, к святыням, что в Свято-Пантелеймоновом монастыре хранятся, прикоснуться. А что простому человеку делать? Ему в одиночку, без священника, трудно спастись. Короче, будешь мне помогать как священник во время битвы или будешь прятаться в одиночестве в монастыре?

– Прав ты, Дмитрий Иванович, у священника больше возможностей людей утешать. Но кто меня в сан посвятит, если я все время в разъездах провожу, а правящие архиереи таких в священники не поставляют? А что спросил-то?

– Да так. Думаю все про то, как мне басурман вернее победить, – ответил князь ему неопределенно.

Архимандрит Дормидонд

Преподобный Герасим Болдинский, икона XVIII в.

Монастырские общины на Руси образовывали люди, искренне верующие и страх Божий ведающие. Такие люди собирались вместе, чтобы легче было жить в соответствии с евангельскими духовными принципами и избегать соблазнов материального мира.

Посвящавшие себя монашеской жизни, люди передавали общине свои богатства, отрекались от семьи и родственников, проводили все время чередуя молитвы с трудами по добыче средств пропитания. Жили монахи в кельях, совместно питались, совместно трудились, совместно молились, относились друг к другу как братья.

Братия выбирала себе настоятеля, которому беспрекословно подчинялась, а также его помощников: келаря, распоряжавшегося хозяйством, казначея, ведавшего общими доходами, дьяка, ведшего переписку с внешним миром и фиксирующего историю общины.

Монахи трудились в поле, пасли скот, занимались ремеслом. Они изготовляли также церковный инвентарь, писали иконы, переписывали богослужебные книги.

Братия строила для себя храмы, но они были открыты и для живших неподалеку посадских или крестьян. При монастырях открывали для прихожан больницы, богадельни, гостиницы – странноприимные дома. Для подготовки священников и образования прихожан монахи открывали школы.

Монахи, жившие среди язычников, проповедовали им слово Божье и обращали в христианство.

В годы неурожая монастыри кормили голодных, во время нашествия врагов – укрывали беженцев из ближайшей округи. Для этого монастыри обносились крепкими стенами с башнями, и в них хранилось оружие.

Власти поддерживали монастыри в их праведной деятельности, освобождали от податей и самих монахов, и зависимых от них посадских и крестьян – обеливали, как тогда говорили.

В монастыри очень часто уходили и богатые люди. Они делали в общину вклады землями с жившими на них зависимыми крестьянами, другим имуществом, деньгами. Это позволяло богатым вкладчикам жить, не прибегая к физическому труду. Причиной ухода в монастырь князей, бояр, купцов было чаще всего необоримое желание замолить те грехи, которые они накопили за годы жизни в миру, закончить в покое свой жизненный путь. Благо, можно было заключить с монастырем договор о том, что он обеспечивал человека, сделавшего при поступлении вклад материальными благами до конца жизни, а также зарезервировать место в обители для жены и детей, когда они достигнут преклонного возраста. Мужчины и женщины жили в разных обителях.

Монастыри от вкладов земель и денег богатели. Накопленные деньги братия отдавала в рост, пускала в торговый оборот, от чего получала еще больше материальных благ. Это богатство вводило не только богатого вкладчика, но и всю братию в соблазн, поскольку можно было самим уже и не трудиться, не ограничивать питание хлебом, водой и другими простыми плодами земли, украдкой есть мясо, пить заморское вино. Да и носить можно было рясы уже не из грубого домотканого сукна, а из тонких заморских тканей.

Бороться с этими соблазнами было трудно, и даже отцы-настоятели не всегда могли удержать братию от погони за материальными благами и от безделья.

Тогда истинно верующие монахи оставляли богатые обители и шли с немногими единомышленниками в леса, основывали там новые общины, где молились и сами трудились во спасение своей бессмертной души.

Свято-Троицкий Болдин монастырь основал за сорок лет до описываемых событий преподобный Герасим Болдинский – человек искренне верующий и увлекавший своей верой других. История основания им монастыря была такова.

Жил Герасим в глухом лесу возле Дорогобужа отшельником, ночевал в дупле дуба, питался растительными плодами, да тем, что ему люди добрые пошлют. Построил он маленькую церквушку рядом со своим убогим жилищем, чтобы было где молиться о нуждах, приходивших к нему за советом людей. К нему приходили люди из окрестных мест поговорить о Боге и помолиться. Чем дальше, тем больше.

Потому решил подвижник направиться в Москву и попросить позволения у царя на основание новой обители. Долго шел пешком до столицы, добрался к празднику – родился у государя Василия III долгожданный наследник – Иоанн Васильевич.

По случаю большой радости, государь Герасима ласково принял, побеседовал, грамотой на основание монастыря наделил, да еще щедро подарками пожаловал. На царские деньги и воздвигли храм, да братские кельи. Строила их новая братия во главе с игуменом Герасимом.

Став игуменом, преподобный сохранил строгость своего жития. Как и прежде, пил одну лишь воду, ел один лишь хлеб, да со всеми монахами на равных трудился: рожь молол, хлебы пек, дрова рубил, за больными ходил, службы в церкви служил.

Герасим всегда поучал своих учеников:

– Все в монастыре должно быть общее. В келье ничего, кроме одежды, держать не надобно, да и та должна быть простая, из домотканого сукна. Хмельного пития в обители тоже иметь не следует, даже для гостей. Кормить всех лучше вместе – игумена, братию и гостей, да пищей одинаковой. Из обители никого не выгонять, даже за прегрешения, им надо помогать исправляться.

Необычное в обители преподобный управление установил – в помощь игумену – собор 12 старцев, самых мудрых, чтобы, «в случае чего» и самого игумена поправить, тоже ведь человек – всякое бывает.

Простой же люд в великом множестве с немощами своими приходил к Герасиму, и вскорости всяк молящийся получал утешение в бедах и исцеление от болезней.

А по престольным праздникам у монастырских стен разворачивалась ярмарка – и от такой близости к святыне гулянья народные шли чинно, без обмана и излишеств.

Преподобному охотно жертвовали богатые люди на богоугодные нужды, и теперь Болдинский монастырь владел почти сотней сел и деревень, многочисленными мельницами, охотничьими и бортными угодьями, скотными дворами, рыбными ловлями, держал торговые лавки в Дорогобуже, Вязьме, Смоленске и даже в Москве.

После смерти Герасима настоятелем Свято-Троицкого монастыря стал его любимый ученик Дормидонд. Архимандрит сам тщательно соблюдал установленные при жизни основателя правила монастырского общежития, требовал того же от подчиненных ему монахов.

Приписанные к монастырю крестьяне отдавали треть выращенного ими урожая монастырю. Треть выручки от продажи своей продукции отдавали и три десятка приписанных к монастырю смоленских ремесленника, которые изготавливали седла, сбрую и упряжь для лошадей на продажу.

Зато монастырская братия кормила весь позапрошлый году четыре сотни своих крестьян, которые пострадали от неурожая, а потом дала им безвозмездно семена для посева. В прошлом же году многие крестьяне, жившие неподалеку от смоленской дороги, укрывались в стенах монастыря от нагрянувших за полоном татар, их монахи тоже все время осады поили и кормили.

После решения Стоглавого собора, созванного стараниями Ивана IV при монастыре открыли больничку и школу для окрестных жителей – учили детей читать и писать, счету, основам Закона Божьего.

К Свято-Троицкому монастырю путники подъехали далеко за полночь. Он был обнесен деревянным частоколом с башнями. Петр вылез из саней и стал стучать в окованные железом ворота одной из башен. Он стучал чугунным кольцом, повешенным на дверь вместо ручки. Через некоторое время открылись ставни маленького окошка в надвратной башне, оттуда высунулась лохматая голова монаха и он, заспанным и недовольным голосом, громко просипел:

– Чего надо-то?

– Смоленский наместник князь Дмитрий Иванович Хворостинин пожаловал с людьми. Отворяй ворота! – так же громко крикнул ему в ответ Петр.

Стражник разом проснулся и уже тихим благообразным голосом ответил:

– Сейчас, люди добрые, позову архимандрита. Я без его благословения ворота открыть не могу.

Достаточно быстро ворота отворились, и к гостям навстречу вышел дежурный монах с фонарем. Он освещал дорогу архимандриту – большому, полному мужчине лет пятидесяти, в черной рясе и черной же длинной суконной накидке – палии; на голове у вышедшего иерея был особого рода цилиндрический головной убор со спускавшимися вниз, на плечи, кусками черной материи – клобук, а в руке он держал отделанный слоновьей костью кипарисовый посох и черного дерева четки.

Монах поднял фонарь повыше. Подошедший Хворостинин увидел в его неверном свете излучавшее доброту лицо настоятеля. Специфическая внешность его выдавала принадлежность к литовской народности голядь, но в христианстве не было ни грека, ни иудея, а потому всех православных русский человек воспринимал, как своих.

– Храни Господи, наместник! – поприветствовал князя архимандрит. – Проходи в нашу обитель со своими спутниками – будьте гостями.

– Благодарствую, авва Дормидонд! Мне бы надо с тобой наедине словом перемолвиться, – ответствовал ему Хворостинин.

Путники вошли в обширный монастырский двор, ведя за собой под уздцы лошадей. Хворостинин пошел вслед за настоятелем в его келью, а дежурный монах закрыл ворота и повел остальных в трапезную перекусить.

Келья настоятеля располагалась на дворе монастыря в отдельно стоящем срубе. Войдя в келью, князь заметил, что убранство ее весьма скромно: печь, стол, лавка-кровать, полки с книгами, бюро для чтения и письма. Единственными предметами роскоши были висевшие по стенам иконы в серебряных окладах.

Расположились за столом и сразу приступили к деловому разговору.

– Что привело князя в столь поздний час в нашу обитель? – прямо спросил Дормидонд.

– Промысел Божий, – столь же прямо ответил Дмитрий Иванович.

Князь обстоятельно рассказал настоятелю о том, что Руси грозит новое, невиданное по масштабам нашествие врагов, что царь поручил ему изыскать средства для защиты русского народа, что монах Иллиодор принес ему послание с горы Афон, а также о том, как он пытается выполнить данное ему царем поручение.

Авва слушал князя не перебивая, а когда тот закончил, сам заговорил:

– Татары большая беда. В прошлом году они осадили наш монастырь, и мы насилу отбились от них. Стрелами с горящей паклей татары подожгли нам трапезную и колокольню – они сгорели дотла. Мы трапезную каменную уже достраиваем. Один монастырский детеныш, из сирот, оказался в строительном деле человеком очень искусным. Он поучился немного у мастеровых в Смоленске, что каменные палаты одному боярину ставили, и после этого нам ладное здание возвел с помощниками. Федор Конь его прозывают. А вот колокольню он строить не берется – те смоленские мастеровые храмы строить не умели и его не научили.

Дормидонд, на минуту замолчал, видимо, вспомнил что-то связанное с его молодым строителем. Печальная улыбка осветила его лицо. Он вспомнил про то, что детеныш Федор Конь был натурой не только исключительно талантливой, но и мятущейся. То он самозабвенно работал над возведением трапезной, то принимался пить вино, запирался в келье, а когда к нему приходили братья со словами утешения, то ругался поносными словами.

Однако Федор Конь был натурой доброй и самоотверженной, за что Дормидонд его любил. В прошлом году, например, Федор участвовал в обороне монастыря и лично подстрелил из пищали трех татар, которые пускали стрелы с огнем по деревянным постройкам. Похоже, что это благодаря его удачным выстрелам татары тогда сняли осаду и ушли прочь.

– А чем же монастырская братия может помочь тебе, наместник, в том важном деле, что тебе царь поручил? – спросил, наконец, авва, отвлекшись от набежавших воспоминаний о детеныше по прозвищу Конь.

Хворостинин, нимало не смущаясь, глядя прямо в глаза настоятеля, сказал:

– Надо, авва, мне те листы железа, что вы заготовили для крыши колокольни. Раз она еще не построена, то и материал для крыши вам пока не нужен. Кузнецы мне из этих металлических листов доспехи для русских ратников соорудят, чтобы уберечь их от татарских стрел и сабель. Негде мне больше сейчас такого железа взять, что у тебя есть, архимандрит, а время не терпит.

Дормидонд задумался, а потом ответил:

– Решаю не я один, а совет монахов, но, думаю, что они согласятся дать тебе заготовленный нами на крышу металл для защиты воинов, бьющихся во славу Христову. А к тому времени, как колокольню построим, Господь нам пошлет помощь и материал, чтобы крышу покрыть. Главное, чтобы ты нового набега татар не допустил. И раз ты не командуешь, а пришел по-доброму просить помощи у братии, то говори, что тебе еще надо для нашей защиты?

– Много чего еще надо, архимандрит, – ответил князь. – Люди твои в Смоленске ремесленничают – мне от них три сотни комплектов седел и сбруи нужно. Телеги под перевозку гуляй-города, сколько сможете, дайте по весне. Хлеба печеного, мяса соленого, рыбы сушёной двухтысячное войско кормить месяца на три-четыре потребно. Цепи железные.

Архимандрит только тяжело вздыхал, когда слушал все новые и новые запросы Хворостинина, пока, наконец, не выдержал и не спросил:

– А цепи тебе, княже, зачем? Татар будешь пленных в них заковывать и продавать?

– Про пленение татар ты мне, Дормидонд, вовремя напомнил, поскольку их можно будет не продавать, а на русских полонян обменивать. Но сейчас мне цепи нужны для того, чтобы щиты и телеги скреплять между собой в гуляй-городе.

Дормидонд обещал дать все материалы, запрошенные наместником.

Такого понимания к высказанным нуждам со стороны настоятеля богатого монастыря, которые обычно были весьма прижимисты в материальном плане, Хворостинин не ожидал и был обескуражен. Он подумал: «Вот, что значит по молитве делать богоугодное дело. Что кузнец, что крестьянин, что архимандрит – каждый помогает в этом деле, кто чем может».

– Последняя просьба у меня к тебе, авва, – сказал Хворостинин. – Приехал со мной тот афонский монах Иллиодор, о котором я тебе рассказывал. Хочу, чтобы ты его немного в монастыре подучил, и возвел в священство. Нужен мне бесстрашный священник, чтобы в походе он мог воинство наше перед боем благословлять.

– Мысль хорошая, Дмитрий Иванович. Обучить я его в монастыре всем таинствам богослужения обучу, но в сан его может возвести только владыка Сильвестр, а он тяжело болен. А потом священнику место для служения определить надо. Насколько я знаю, мест у нас в епархии свободных нет.

– Оставляй тогда Иллиодора у себя в монастыре, а я обо всем остальном договорюсь с Сильвестром по его выздоровлении. А церковь мы полковую соорудим, в палатке. Надо будет только Иллиодора снабдить иконами, сосудами, утварью для совершения богослужений и ризами. В этом поможешь?

– Помогу, наместник, – со вздохом ответил архимандрит. – Как не помочь в богоугодном деле.

Вызвали Иллиодора, Хворостинин рассказал ему о своей договоренности с Дормидондом.

– А как же быть с просьбой о помощи, которую мне надо от настоятеля Свято-Пантелеймонова монастыря Матфея Ивану Васильевичу передать? – обеспокоился монах.

– Денег в казне у царя сейчас нет даже на содержание войска – видишь, я по монастырям побираюсь, – ответил ему Хворостинин. – А как татар мы разобьем с помощью науки, что в привезенной тобой от Ивана Федорова книге изложена, то я за тебя перед царем ходатайствовать буду. Ты записку приготовишь о том, как соорудить гуляй-город и как его в бою использовать, когда со мной на войну поедешь, как полковой священник. А ежели Бог даст, то мы басурманскую казну захватим. Тогда я могу, с полным на то основанием, просить царя часть той казны на нужды русского афонского монастыря пожертвовать.

Иллиодор внял доводами Хворостинина и согласился остаться в монастыре обучаться ведению церковных служб.

Колокол, висевший на перекладине, укрепленной на двух столбах посреди двора, стал звонить к заутренней. Архимандрит засобирались в храм на службу.

После заутрени Хворостинин попрощался с архимандритом и поехал в Смоленск. Выезжая со двора, он увидел, как Петр, вместе с тем самым дежурным монахом грузил в сани листы железа, которым суждено было стать не кровлей звонницы, а воинскими доспехами.

Все железо в сани не входило, и Петр начал пересчитывать оставшиеся листы, чтобы забрать их в следующий приезд. Наблюдавший за погрузкой келарь, считать оставшиеся листы не позволял, видимо, хотел что-то припрятать для нужд монастыря. Петр упорно настаивал на своем, и грозил обратиться с жалобой на келаря к настоятелю.

Чем кончился этот спор князь так и не узнал, поскольку выехал из монастыря и ворота за ним накрепко закрылись.

Опричник Михаил Черный

Усадьба дворянина. Н. Винтсен, 1664 г.

Рано утром на другой день после бегства Паисия Михаил Черный пошел с двумя стрельцами в городской дом боярина Бороздны, однако жившие в нем слуги сказали, что хозяин еще вчера вечером уехал к себе в поместье.

Опричник собрался в погоню за беглецом, хотел взять с собой отряд стрельцов на подмогу, но Огнев вывел новобранцев на учебные стрельбы за городом, а без его разрешения никто ехать никуда не хотел.

Когда Михаил добрался до стрельбища, устроенного вдали от города, выяснилось, что у стрельцов есть только три десятка лошадей, да и те все в разгоне. Пришлось обращаться за помощью к городскому голове. Тот нашел лошадей только к вечеру. Выезжать в дорогу на ночь глядя не стали.

Утром Черный и три десятка стрельцов поскакали в вотчину боярина Бороздны. Вотчина его находилось далеко от Смоленска, на северо-западе воеводства, у самой границы с Речью Посполитой.

Боярин владел там пятью тысячами четвертей пахотной земли, на которых жило полторы тысячи крестьян мужского пола. Крестьяне арендовали у него землю из половины собранного с нее урожая, их так и называли половинниками.

Выращивали крестьяне, главным образом, рожь, но сеяли также яровую и озимую пшеницу, овес, ячмень, просо, гречу. Из этих злаков пекли хлеб, крушили крупы, варили пиво, подкармливали ими лошадей и скот. Крестьяне выращивали в этой местности также горох, бобы, чечевицу, называемую сочиво. Но бобовые шли на собственное потребление и с хозяином земли ими не делились. Из технических культур в округе знали о льне, конопле, маке, хмеле. Из них можно было выделывали нитки и ткать ткани, вязать сети, а из семян этих растений жать масло и использовать его в пищу. Однако продать эти продукты во время войны было некому, и Бороздны выращивать их своих крестьян не заставляли.

Зерно крестьяне выращивали по трехпольной системе, чередуя «озимь», «ярь» и «пар». Пар давал земле возможность отдохнуть, набраться полезных вещество из воздуха.

Пахали землю крестьяне лошадьми, которые тянули деревянную соху с железным наконечником, разрыхлявшим почву. У крестьян позажиточнее был тяжелый плуг на колесах.

Во вспаханную землю бросали вручную семена, которые потом засыпали с помощью бороны. Взращенное зерно жали серпами, молотили, потом просеивали на ветру и складировали в амбарах. Мололи зерно ручными жерновами, но в хозяйстве боярина была ветряная мельница общего пользования. За пользование мельницей надо было платить частью помолотого зерна.

Рачительные хозяева удобряли землю перед пахотой навозом. Скот летом пасли на лугах, зимой его кормили заранее заготавливаемой соломой и сеном. Сено косили летом косой на лугах, а потом на телеге возили на сеновал, устраиваемый обычно под крышей дома.

В составе поместья Бороздны числись обширные луговые угодья. На них зависимые от боярина пастухи пасли табуны породистых лошадей литовской породы. Этих лошадей продавали потом за границу полякам и выручали за это немалые деньги. Лошадей этой породы покупали местные дворяне – шляхтичи, поскольку считали их лучшими помощниками в бою из-за неприхотливости и выносливости.

Помимо выплаты части своего урожая боярину, живущие на его земле крестьяне должны были платить подати в государственную казну. На них также ложились как государственные, так и частновладельческие повинности: извоз, ремонт и строительство дорог, мостов, крепостей, постройка барских хоромов, покос лугов и другие.

Со своих земель все бояре должны были поставлять в земское ополчение воинов на конях, в доспехах и со справным оружием. Раньше основу этого ополчения составляли сыновья, племянники, братья, дядья боярина и называли их всех «боярские дети».

Со временем мобилизационная нагрузка на бояр увеличилась, и они стали привлекать в свои дружины наемных слуг, которые также стали называть «дети боярские». Наиболее преданные слуги получали от бояр в пользование землю. Остальные получали от бояр натуральное и денежное довольствие, а в период между походами оставались жить у них на дворе. Эта часть войска называлась дворными людьми, или боярскими дворянами.

По полученной из Разрядного приказа разнарядке Бороздных следовало выставлять полсотни вооружённых конных воинов. Зная это, Черный и взял с собой отряд стрельцов для задержания Якова Матвеевича и его ближайших родственников, подозреваемых в измене.

Трех десятков стрельцов могло не хватить, если разыграется настоящий бой, но стрелецкий сотник людей больше не дал, поскольку остальные были задействованы на охране города.

Бороздны жили в обширных деревянных хоромах о двух и трех этажах, окруженных целым рядом пристроек и крытых переходов; хоромы были украшены многочисленными башенками и балкончиками. Рядом с жилыми помещениями возвышалось множество одноэтажных хозяйственных построек: конюшен, клетей, амбаров, хлевов, сенных сараев. Во дворе стояла небольшая ветряная мельница, на которой мололи зерно на муку, а также деревянная церквушка. Отдельно ютились избы для дворовых людей, отдельно для челяди, то есть лично зависимых от боярина слуг, занятых его хозяйственным и личным обслуживанием.

Все эти постройки окружал крепкий дубовый частокол, укрепленный по четырем углам башнями. Входные ворота находились внутри пятой, самой высокой и мощной башни. За такими оборонительными сооружениями полсотни вооруженных защитники могли свободно сдерживать осаду нескольких сотен человек в течение месяца, а то и двух.

При подъезде к поместью Бороздны Михаил увидел, что наверху башни с воротами стоит часовой с пищалью в руке, еще один часовой выглядывал через маленькое окошечко в самих воротах.

Над воротами, ведущими в усадьбу, висел, сильно побитый непогодой, вырезанный из дерева и раскрашенный герб Бороздны. Он представлял собой разделенный на четыре части щит, увенчанный рыцарским шлемом с короной и густым плюмажем наверху. На щите были изображены: на белом поле пламенеющее желтое солнце; на синем – желтый полумесяц с шестиугольной желтой звездой; на зеленом – натянутый белый лук со стрелой; на красном – две желтые восьмиугольные звезды.

Солнце в геральдике означало принадлежность владельца к польскому королевству, месяц – к литовскому, лук со стрелой – воинскую доблесть, а восьмиугольные звезды – принадлежность к немецкому рыцарскому ордену.

Опричник Михаил Черный таких геральдических тонкостей не знал, но герб боярина ему интуитивно не понравился – он был чужим для русского человека. Гербы в то время были только у московских самодержцев. Опричник видел в доме у Паисия герб Смоленска, когда он был еще литовским, и он ему тоже не понравился.

– Надо будет с Дмитрием Ивановичем посоветоваться по поводу гербов, – подумал Черный. – Стоит ли разрешать их использовать князьям, боярам и прочим служилым людям? Если государство одно, то у него и символ один должен быть. Пусть это будет, например, двуглавый орел, у которого на груди щит с изображением государя на коне, поражающего копьем змея или единорог, который изображается на Большой государевой печати.

Михаилу больше нравился единорог – символ духовной чистоты и строгости. Он даже запомнил описание единорога в одной из книг: «Зверь, подобен есть коню, страшен и непобедим, промеж ушию имать рог велик, тело его медяно, в роге имать всю силу. И внегда гоним, возбегнет на высоту и ввержет себя долу, без накости пребывает. Подружия себе не имать, живёт 532 лета. И егда скидает свой рог вскрай моря, и от него возрастает червь; а от того бывает зверь единорог. А старый зверь без рога бывает не силён, сиротеет и умирает».

Однако размышлять о природе единорогов времени особо не было – отряд подъезжал к надвратной башне. Опричник прокричал стоявшему на ней часовому, что отряд приехал по приказанию смоленского наместника и им нужен боярин Яков Михайлович Бороздны. В знак подтверждения своих полномочий, Черный вытащил из висевшей у него на плече сумки подписанную Хворостининых грамоту и потряс ею над головой.

Стражник наверху, видимо старший дежурного наряда, на удивление, не стал у него ничего расспрашивать, а спустился вниз и помог своему товарищу отворить тяжелые ворота. Отряд стрельцов въехал во двор. Грамоту стражник читать тоже не стал.

– Нету бояр. Вчера в полдень еще уехали. Побросали вещи в сани, да и уехали, – сообщил он Михаилу.

– А на кого поместье оставили? – спросил разозлившийся провалом операции по поимке государственных изменников опричник.

– В хоромах найдете начальника над дворными людьми. Его Григорий Прусс кличут, – ответил лениво охранник и стал закрывать вместе со своим товарищем ворота за приехавшими.

В хоромах, в боярской светлице Черного встретил юноша лет двадцати с небольшим, с рубленными чертами лица, густой шевелюрой белёсого цвета и гладко выбритым лицом. Одет он был в кафтан непонятного покроя, подпоясанный широким кожаным поясом, на котором слева висел легкий прямой меч, а справа кривая сабля. В бою эта пара холодного оружия была крайне опасна, поскольку позволяла их владельцу одновременно и колоть, и рубить.

Григорий подтвердил, что вчера утром из Смоленска приехал Яков Матвеевич, собрал всю свою родню в светлице и о чем-то с ней долго говорил. Потом бояре собрали все ценные вещи, включая иконы, и в обед уехали в сторону границы с Литвой. Ключник уехал вместе с ними, а его оставили приглядывать за порядком в вотчине.

– А что, часто ездил боярин в Польшу в последнее время? – стал расспрашивать старшего среди дворных людей Михаил.

– Ездил, как и обычно. Там у него имение под Могилевом есть – присматривал за ним. Потом, ездил своих лошадей продавать в Варшаву. Говорил, что у него там постоянные покупатели среди придворных вельмож были.

– А с кем Яков Матвеевич в Польше дружил? – спросил опричник.

– С кем-то из младшей ветви князей Шуйских, которые там живут, – напрягся, вспоминая дворный человек. – Одного из них Яном звали, а как других не знаю.

Григорий хорошо говорил по-русски, но с каким-то акцентом, и иногда вставлял в речь непонятные Михаилу слова.

– Да ты сам-то родом откуда, Григорий? – спросил дворного человека Черный.

– Я родом из Самбии – есть такой маленький полуостров на берегу Балтийского моря. По-вашему, русскому, зовусь пруссом. Мое настоящее имя Гедуне, но здесь все кличут меня Григорием. Я сын вождя племени самбов. Самбы триста лет боролись с иноземными захватчиками, которые хотели их поработить, а исконные земли забрать.

Год тому назад, когда мы с воинами из других прусских племен отражали очередной набег поляков, на наше поселение предательски напали с тыла немецкие крестоносцы. Они убили всех наших женщин, стариков и детей, в том числе и моих отца и мать. Из всего племени остались в живых только я, да двадцать моих товарищей, бывших в походе.

Немцы стали строить на месте нашего поселения укрепленный замок. Пришлось нам тайно пробираться в Литву, а оттуда бежать в Смоленское воеводство. Здесь мы поступили на службу к боярину Бороздны, поскольку его земли лежали прямо возле границы. Здесь язык русский выучили, православие приняли.

– Что же боярин не взял вас с собой в Польшу? – продолжал выяснять опричник.

– Яков Матвеевич предлагал нам ехать с ним, но нам туда дорога заказана. Поляки обязательно убьют нас, когда узнают, что мы пруссы. У нас с ними три века идет смертельная вражда, как и с немцами.

– Григорий, ты куда теперь с соплеменниками подашься? – спросил Черный.

– Мы ничего другого делать, как воевать, не умеем. Поедем искать другого боярина, который бы взял нас на службу, – ответил молодой вояка.

– А к московскому царю не хотите пойти в дворяне?

– Да, кто нас возьмет на службу к московскому царю, ведь мы же пруссы?

– Воевода смоленский и возьмет, – ответил Черный. – У него дозволение есть от царя набирать добрых воинов для войны с татарами, которые на нас походом идут. Какого вы роду-племени для русских значения не имеет. Приняли православие и ладно. Будете такими же дворными воинами, только не у боярина на службе, а у царя. Жалование вам платить станут. А кто хорошо воевать будет, того царь пожалует дворянским званием и поместье земельное даст с людьми. Царь поместье Бороздных как раз в казну заберет за то, что они к врагам сбежали, и их земли в кормление своим дворянам раздаст.

Прусс сразу согласился идти на царскую службу и поинтересовался, а не могут ли вместе с ним пойти другие дворные люди. Когда опричник сказал, что могут, то он попросил разрешения пойти переговорить с ними.

Через час у Черного был сформирован земский воинский отряд численностью в полсотни человек. Правда, на устроенном тут же смотре выяснилось, что у половины из новых царских дворян нет доспехов и шлемов. Заботы Хворостинина о производстве мягких панцирей и бумажных шапок оказались весьма своевременными.

Черный отпустил стрельцов в Смоленск, а сам с Григорием и еще двумя новыми дворянскими ополченцами поехал к пастухам, чтобы уберечь боярские табуны от увода за границу. Кони нужны были и стрельцам, и для перевозки гуляй-города, и для того, чтобы посадить на них всех набранных в воеводстве воинов.

С боярскими пастухами разобраться оказалось совсем не просто. Два десятка пастухов были кабальными холопами Якова Матвеевича. Кабальную запись на себя они дали во время прошлогоднего голода, взамен на ежемесячные выдачи боярином продуктов питания и одежды – месячину. По действующим законам кабальные холопы изменщика боярина подлежали освобождению. Кабальные записи на пастухов Черный уничтожил, однако идти из вотчины тем было некуда. Договорились, что пока им будут продолжать выдавать месячину, а они пасти табуны. Угонять табуны в Польшу они за это не дадут, а охранять их будут люди Григория Прусса.

Та же проблема была и с жившей в вотчине челядью – поварами, конюхами, псарями, хлебниками. Они тоже были холопами. Получив свободу, челядь не знала, как ею воспользоваться. Только пятеро из трех десятков мужиков готовы были вернуться к крестьянскому труду или стать самостоятельными ремесленниками. Дворовые девки вообще требовали, чтобы их перед уходом с боярского двора выдали замуж, как обещал при приеме на службу боярин.

Михаил Черный искать девкам мужей не стал, решив перевалить заботу о них на нового управляющего.

Завершив устройство дел в конфискованной боярской вотчине, Черный поехал с Григорием Пруссом в Смоленск, чтобы представить его Хворостинину.

Наместник одобрил все действия своего товарища и назначил Прусса временным управляющим вотчины Бороздных.

Теперь надо было послать дьяков переписать все имущество, подготовить предложения по разделу огромной вотчины на небольшие поместья для детей боярских, которые перейдут на царскую службу и станут царскими дворянами.

Проблема возникла и с князем Шуйским. Посидев в холодной тюремной камере, он собрался с мыслями и отказался от своих показаний. Стал говорить, что оговорил себя, испугавшись пыток. А золото в его каморе, мол, хранил без его ведома ключник, а откуда оно у него, не знает.

После долгих размышлений Хворостинин решил, что Черный немедленно повезет Шуйского под охраной в Москву и передаст там его Малюте Скуратову. Вместе с князем в Москву отправили всю его семью.

Хворостинин дал перед отъездом Михаилу Черному с собой письмо к Ивану Васильевичу, в котором подробно расписал дела Шуйского. Он написал также царю, что приступил к строительству гуляй-города, что продал меха и заказал на вырученные деньги оружие и военное снаряжение. Царя он попросил в письме о том, чтобы отпустил к нему из плена немецкого капитан Юргена фон Фаренсбаха для набора отряда рейтар. Пообещал, что наемников он оплатит из тех денег, что получит от продажи пушнины. Про желание Йосифа продавать на монопольных началах пушнину в Европе наместник писать не стал. Решил, что пусть меняла сначала выполнит все свои обязательства перед ним.

Русский народ – начало перемен

Прием в Александровской слободе. Гравюра XVI века

Первое время выполнять обязанности смоленского наместника было для Хворостинина нелегко. Такого высокого поста он никогда ранее не занимал, как решать множество постоянно возникавших административных и хозяйственных проблем точно не знал. Приходилось часто уповать только на помощь Всевышнего, да на то, что окружающие его люди подскажут, как правильно действовать.

Этот внутренний настрой прислушиваться к советам других людей, которые в не меньшей степени, чем он сам, хотели наладить нормальную жизнь и защититься от нашествия басурман, очень помогал князю. Наладить связи с другими людьми Хворостинину помогало то, что все вокруг искренне исповедовали православную веру, участвовали в богослужениях, слушали проповеди священников, которые те произносили после служб.

Выслушав советы знающих людей, воевода принимал правильные решения и неустанно работал над тем, чтобы воплотить их в жизнь. После этого десятки, сотни, а потом и тысячи людей включались в затеянные им проекты, вкладывали в них свои знания и мастерство. А поскольку сам Дмитрий Иванович все делал на совесть и от души, то и инициированные им люди начинали трудиться так же.

Люди самостоятельно устанавливали связи друг с другом, проявляли инициативу, работа горела у них в руках, да и сами люди становились какими-то другими. Современный исследователь сказал бы, что шло становление новой социальной общности – русского народа.

Хворостинин объяснить происходящие с окружающими его людьми перемены современным научным языком не умел и приписывал их действию молитв о заступничестве Пресвятой Богородицы, покровительствовавшей всем жившим на Руси людям. Впрочем, другого, более глубокого объяснения причин, происходивших в то время с русскими людьми перемен, современные ученые тоже дать не могут.

С помощью городского головы Потемкина наместник организовал званый пир для лучших людей города. Пир назначили на Сретенье – день, когда Пресвятая Богородица и праведный Иосиф принесли в храм Младенца Иисуса, которому было суждено спасти мир.

В Успенском соборе, счастливо выздоровевший к этому времени епископ Сильвестр совершил всенощное бдение, а потом провел праздничный крестный ход. После окончания крестного хода около полусотни «лучших» людей города собрались в парадной палате наместника.

Евфросинья организовала пир наилучшим образом и по неписанным, но обязательным к исполнению правилам. Она расставила столы вдоль стен: первый, «главный» стол – для наместника, епископа, городского головы и наиболее знатных бояр, к «главному» столу был приставлен «прямой» стол для менее знатных гостей, а к тому, чуть поодаль, стол «кривой» – для людей небольшого звания.

Столы застелили скатертями, лавки накрыли полавочниками, на пол бросили, одолженные на время по боярским домам, войлочные ковры.

Распоряжаться на пиру ключница не могла, хотя ее должность вполне это позволяла. Причиной ограничений было то, что пир был не частный, а официальный, а все гости были приглашены без супруг.

Распоряжался пиром в зале Потемкин, а ключница командовала слугами на кухне.

Хворостинин большим ножом резал на куски караваи белого хлеба, приносимые из кухни, посыпал их солью и посылал всем гостям. После раздачи хлеба подавали напитки: сначала квас, потом белое рейнское вино, которое привез Йосиф, наконец, красный и белый мед. Из горячего на стол поставили жареных гусей и отварную рыбу. Их подавали разрезанными на куски и накладывая на одну тарелку на двоих. Эти двое, что называлось, «делили между собой трапезу». Куски мяса и рыбы брали руками.

После горячих гусей и рыбы принесли холодный студень из говяжьих ног и пироги с мясом.

В конце пира был подан верхосыток – десерт. На десерт был оказавшийся в закромах Шуйского изюм и клюквенные ягоды.

Главное, чего хотел на пиру князь, было не накормить досыта и не напоить допьяна гостей, а донести до них свои тревоги и чаяния. Поэтому в своей застольной речи он вначале рассказал о той задаче, которую поставил перед ними всеми Иван Васильевич, выпил из огромного серебряного ковша за здоровье царя рейнского и передал ковш дальше по кругу, чтобы вина из этого ковша мог испить каждый гость.

Гости вначале с опаской смотрели на наместника, восседавшего во главе стола в своей черной монашеской рясе и молчали. Слухи о жестокостях опричников достигли Смоленска, и никто не знал, что последует за арестом и отправкой в Москву Шуйского. Однако видя, что Хворостинин запросто пьет и ест с ними, ведет разговоры на важные государственные темы, а не грозит расправами, оттаяли душой.

После пары ковшей вина зазвучали ответные здравицы со стороны гостей. Языки у них от хмельного развязались. Пир вошел в привычное для русского человека русло и продолжался пять часов.

В конце застолья Сильвестр прочитал молитву «Достойно есть». Все гости встали из-за стола и в палате зазвучало: «Досто́йно есть я́ко вои́стину блажи́ти Тя, Богоро́дицу, Присноблаже́нную и Пренепоро́чную и Ма́терь Бо́га на́шего. Честне́йшую херуви́м и сла́внейшую без сравне́ния серафи́м, без истле́ния Бо́га Сло́ва ро́ждшую, су́щую Богоро́дицу, Тя велича́ем».

По преданию, слова молитвы «Достойно есть» написал на камне одному из греческих монахов сам архангел Гавриил, который хотел, чтобы тот ознакомил с ней всех христиан.

После молитвы Сильвестра, означавшей конец пира, все стали расходиться по домам.

По случаю, Хворостинин переговорил с Сильвестром о возведении в священнический сан монаха Иллиодора. Тот обещал в ближайшее время выполнить его просьбу.

На пиру было решено, что лучшие люди будут регулярно собираться с наместником на совет, который станет своеобразной местной Думой. Идея возрождения старых порядков участникам пира понравилась, и Хворостинин потом было легко и просто общаться с ними.

На первом же совете воеводства выяснилось, что к полякам после ареста Шуйского перешло еще двое бояр.

Хворостинин съездил в поместья беглецов и определил, что их тоже надо забрать в казну для раздела среди оставшихся дворных людей. Съездил он также в Вязьму, Дорогобуж, Рославль и ряд других малых городов воеводства, чтобы найти там людей, которые могли бы помочь сформировать сильное воинское ополчение.

В Дорогобуже Хворостинин познакомился с молодым опричником боярским сыном Андреем Семеновичем Алябьевым. Несмотря на свою молодость, он уже был выборным, то есть имел право командовать другими детьми боярскими. Дмитрию Ивановичу понравилась его вдумчивость и самостоятельность, и он захотел назначить его старшим над двумя сотнями местных воинов в своем полку.

Под Вязьмой Хворостинин заехал в поместье Годуновых, под Белой – побывал в вотчине у Бельских. Хозяев во время визитов в поместьях он не застал.

Молодой Борис Федорович Годунов служил в Александровской слободе заботами своего дядьки, известного опричника Дмитрия Ивановича Годунова. Именно дядька и посодействовал в свое время женитьбе племянника на дочке Скуратова – Марии.

Все Бельские уехали к кому-то из соседей на свадьбу.

Хворостинин оставил управляющим обоих имений сообщение, что хозяева должны явиться на предстоящий вскоре смотр войск под Коломну, да взять с собой вооруженных слуг, сколько предусмотрено в записях Разрядного приказа.

Как-то стала решаться и проблема сбора податей в воеводстве. Доходы от вотчин Бороздых и еще двух бояр-изменников стали поступать в казну. Оживилась деятельность городских портных и кожевников, которые поручили заказы на шитье стрелецких кафтанов и изготовление для них сапог. Жившие в городе монастырские ремесленники стали мастерить седла и сбрую для лошадей, предназначенных для стрельцов. Гордей разместил среди городских кузнецов заказ на изготовление пластин для мягких броней из металлических листов, подаренных аввой Дормидондом. Анфиса Быстрая подкупила пеньки в других деревнях для сооружения «мягких броней». Служилые люди стали тратить свое жалование на покупку продуктов. Все это тоже давало, пусть небольшие, поступления в казну.

Огнев набрал еще три сотни стрельцов по воеводству и чуть ли не каждый день проводил с ними тренировки: учил стрелять по целям, рубиться саблей и бердышом, слушаться команд командира в строю, нести дежурства. Во главе этих новых сотен Хворостинин поставил не местных бояр и дворян, как было тогда принято, а полусотников и десятников из числа подчиненных Огнева. У них был боевой опыт, и они показали себя верными царскими слугами.

На самого Огнева Хворостинин послал представление в Стрелецкий приказ, чтобы его назначили командующим четырех смоленских сотен – стрелецким головой. Это был очень высокий пост, на который обычно претендовали только бояре, но дело шло к большому сражению с совершенно неясным исходом, и в этих условиях важна была не хорошая родословная, а умение воевать. Хворостинин был уверен, что царь подпишет посланное им представление на Романа Игнатьевича.

Кузнецкий сын Петр регулярно наведывался на своих разъездных санях в Смоленск и докладывал, как идут дела со строительством гуляй-города. Место для его строительства определили верстах в двадцати к северо-западу от Смоленска, в сторону Полоцка, поскольку там у плотников были заготовлены доски и брусья для ливонских купцов. Там же можно было валить и пилить дубы в казенной дубраве.

На месте ведения плотницких работ вырыли землянки и разбили временный лагерь. Плотники работали день и ночь. Они сбили уже с полсотни щитов, испытали их на предмет сборки-разборки и крепления к своим собственным телегам. Верх телег пришлось усиливать, поскольку сбитые из влажной древесины щиты оказались очень тяжелыми.

По проведению этих работ испытания по созданию первичных оборонительных ячеек гуляй-города прошли удачно.

Гордей через сына передал, что как сойдет снег, в лагерь надо будет подогнать две сотни телег для переоборудования. Еще мастеровым требовались цепи, поскольку те, которые Петр забрал в монастыре, уже закончились. Пришлось воеводе распорядиться отдать все цепи, которые были в подвале сторожевой башни.

Петр привез несколько десяток тегиляев, «бумажных шапок» и «канатных» лошадиных попон, что пошили деревенские под руководством Анфисы Быстрой. Выглядели все эти изделия неуклюже, однако, когда воевода приказал провести испытательные стрельбы по приготовленным образцам, то оказалось, что пробить их стрелами было невозможно.

Хворостинин вызвал в Смоленск Григория Прусса с его воинами, облачил тех из них, которые не имели железных доспехов и шлемов, в веревочные брони, и стал учить искусству ведения боя в соответствии с той тактикой, которую применяли немецкие рейтары.

Книга Йохана Валлхаузена была написано методически очень грамотно, и воевода учил своих кавалеристов строго по ней. Искусство это было не простым, сам князь попервоначалу путался в командах, но через неделю трудов управление колонной всадников в стиле коловратного боя стало получаться.

Прусс быстро впитывал все преподаваемую Хворостининым науку и тоже овладел искусством командования своими подчиненными по-новому. Заметив это, наместник поручил ему и двум его помощникам самостоятельно вести занятия с другими дворными людьми, которых он вызвал на учебу в Смоленск.

Наконец приехал Йосиф с большим обозом, привез обещанное оружие и воинское снаряжение. Воевода вместе со Степаном специально вышли на двор перед сторожевой башней встречать менялу. Снег уже сильно подтаял под лучами мартовского солнца и сани из обоза менялы с трудом двигались по мощенной бревнами площади перед наместническими хоромами.

Хворостинин подошел к первым саням и откинул покрывающую их толстую парусину, поверх которой, для отвлечения таможенной стражи, был навален целый стог сена. Под парусиной, в плетенных из ивовых прутьев корзинах, стволом вниз, были плотно уложены двуствольные немецкие пистолеты с колесными кремниевыми замками. Рядом, в невысоком плетеном коробе, обернутые в тряпки, лежали длинные кремневые пищали с винтовой нарезкой ствола; в другом плетеном коробе, навалом, громоздились тяжелые турецкие сабли с ручками из красного дерева; в углу саней, особняком, разместился десяток ручных пушечек – гауфниц и деревянные ящики с дробом – небольшими свинцовыми шариками.

Таким образом, проблема вооружения земского ополчения рейтарского типа оказалась решенной.

Меняла не стал слушать благодарностей князя, и не рассказал о том, где и как он достал все это несметное военное богатство. Как объяснил Йосиф, это была коммерческая тайна.

Оружие и снаряжение было быстро разгружено стрельцами и складировано в городском арсенале, располагавшемся на втором этаж сторожевой башни. Оружие оставили там прямо на каменном полу в плетеных корзинах и коробах, рядом с несколькими сотнями стоящих у стен секир, копий, алебард и среди висевшей на ржавых железных крюках старой военной амуниции. На первом этаже сторожевой башни хранились бочки с порохом и слитки свинца, предназначавшегося для раздачи стрельцам, которые сами отливали из него пули для своих пищалей.

После того, как оружие выгрузили, Йосиф подогнал вместо саней телеги к входу в наместнические палаты и загрузил в них вторую партию пушнины. Поверх тюков с соболями опять набросили парусину и навалили привезенное сено.

Оказалось, что меняла уже продал всех «седых соболей» и ему срочно надо было возвращаться с грузом в Варшаву, где его ждали покупатели с деньгами. Перед отъездом еврей напомнил про своего ливонского капитана должника и про монополию на торговлю мехом. Хворостинин уверил его, что письмо Ивану Васильевичу он отправил, что было правдой.

Возвращаясь из арсенала к себе в палаты, Дмитрий Иванович увидел проезжавшего мимо по площади Петра. Он окликнул сына кузнеца, а когда тот подъехал, спросил, что тот делает в Смоленске и почему не заходит к нему. Петр ответил, что приехал по частному делу: хочет продать своих почтовых голубей.

– Пусть несут людям вести, – сказал он. – Хорошие и плохие, какие бог пошлет.

– Петр, а если твоих голубей дать с собой дозорным, что выедут в Дикое поле татар сторожить, то они прилетят в Смоленск с вестями? – спросил сына кузнеца воевода.

– Прилетят, княже, обязательно прилетят, только надо дать почтарям прижиться к какому-то дому. Они у меня недавно вылупились, еще ни разу не поднимались в воздух, – Петр показал на стоящие в санях три плетеные клетки, покрытые сверху холстом. – Я хозяина научу, как голубей к дому приучить.

– Не хозяина, а хозяйку, – поправил его Хворостинин. – Поезжай в бывший дом ключника Паисия. Там теперь Евфросиния живет с сестрой и дочкой. Скажи, что я велел им голубей к этому дому приучить с твоей помощью.

– Будем голубей для военной почтовой службы держать, – объяснил он стоявшему рядом Степану. – Стрельцы за ними смотреть не будут, а дочка ключницы их покормит, попоит, выпустит полетать, когда надо. Заплати Петру, сколько он запросит за голубей.

– А тебя, Петр, еще одну службу попрошу исполнить, – сказал он, обращаясь опять к сыну кузнеца. – Как отдашь голубей Евфросинии, съезди в Свято-Троицкий монастырь и привези оттуда мне Иллиодора. Епископ Сильвестр обещал его в священники рукоположить. Надо это побыстрее сделать, а то, неровен час, опять заболеет или иное что недоброе со стариком случится.

Петр завез своих почтарей Поляковым. Дома были только Арина и Авдотья. Он объяснил им, чем и когда кормить птиц, предупредил, что рожь им давать нельзя, что надо подкладывать в клетку мел и соль. Сказал, что потом поможет Авдотье дрессировать их, выезжая за город сначала на малые, а потом все на бóльшие расстояния, чтобы птицы могли научиться находить дорогу домой. Упомянул, что прилетать домой будут только те голуби, которые имеют пару.

Рассказав все эти премудрости, известные только настоящим голубятникам, Петр отправился за Иллиодором.

На обратном пути из Болдинского монастыря в Смоленск разговорчивый возница задал сидевшему рядом с ним на облучке саней обычно молчаливому монаху неожиданный вопрос:

– Скажи, Иллиодор, а почему бояре предают свою веру, народ русский и перебегают к врагам? Ведь все у них есть: и богатство, и почет, и слава, если служат государю исправно. Вот, Бороздны всем родом в Польшу бежали. Не будет же их роду там счастья – поляки их своими никогда не признают, относиться будут с презрением, заставят от веры отцов отказаться и от языка родного.

Иллиодор долго не отвечал, будто бы и не слышал заданного вопроса. Потом, тщательно подбирая слова, стал пересказывать содержание евангельской притчи:

– Дьявол селится в людях потому, что они готовят ему место нераскаянными грехами.

То ли от стоящего на улице мороза, то ли от пахнувшего на него внутреннего холода монах поежился и поплотнее запахнул полы висевшей на его плечах старенькой и худой епанчи.

Иллиодор продолжил:

– В благовествовании от Матфея сказано: когда нечестивый дух изыдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не обретает его. Тогда речет: возвращусь в дом мой, откуда вышел: и, вернувшись, находит его незанятым, выметенным и убранным.

Тогда идет и берет с собой семь иных духов, злейших себя, и войдя, живут они там: и будет последнее человеку горше первого: так будет и роду этому лукавому.

Монах опять поежился и еще сильнее закутался в свою епанчу.

– Пустым же человек бывает, если его оставит Святой Дух за нераскаянные грехи: большие и маленькие, – добавил монах от себя. – Вот и наши бояре поддались духу сребролюбия, а он привел с собой к ним в душу злейшего духа – гордыню. А что есть гордыня? Презрение к ближнему, предпочтение себя, пригвождение к земному, хула, неверие, непокорность Закону Божию и Церкви, неповиновение властям. А в конце концов – смерть души.

Некоторое время путники ехали молча. Лежавший еще на лесной дороге снег скрипел под полозьями саней. Петр размышлял над сказанным монахом. Вдали показались золотые купола смоленских храмов.

Петр опять спросил монаха:

– А если мы будем любить и хранить верность Господу, поклоняться Святой Троице, любить ближних, быть готовым отдать за них жизнь, то мы победим татар, которые на нас идти собрались?

– Обязательно победим, – с уверенностью ответил ему Иллиодор. – Ведь сказано в послании к Римлянам, что «если Бог за нас, то кто против нас?».

Удовлетворенный этим исчерпывающим ответом юноша подстегнул вожжами своего Серка и тот шибче побежал к Смоленску.

Монах перестал кутаться в епанчу, хотя вроде бы вокруг и не потеплело.

«Лихие» люди

А. Олеарий. Крестьяне. 1656 год

Хворостинин решил купить почтовых голубей у Петра по двум соображениям. Во-первых, действительно, стоило оснастить ими сторожевые разъезды, которые требовалось вскоре выслать в Дикое поле наблюдать за передвижением татарских отрядов. Во-вторых, покупка голубей была поводом поехать к Евфросинии и побыть с ней и ее дочкой вне служебной обстановки.

Причиной последнего желания был происшедший неделю назад случай. Евфросиния вечером распорядилась приготовить усталому воеводе перекусить после его поездки в Вязьму. Сама поставила на стол блюда, кувшин мальвазии и осталась прислуживать.

После второй чаши воевода предложил ей самой попробовать заморского вина. Второго кубка не было, и князь протянул ей свой. Ключница приняла из его рук кубок и выпила до дна сладкий хмельной напиток. При этом она, не отрываясь, смотрела Дмитрию Ивановичу в глаза. Князь протянул ей горсть изюма закусить мальвазию, и молодая женщина стала собирать его своими нежными губами прямо с ладони. Дмитрий Иванович не выдержал, крепко обнял Евфросинию и поцеловал в губы. Она ответила ему страстно и трепетно.

Все закончилось тем, что они оказались в опочивальне князя и познали друг друга как мужчина и женщина. Евфросиния не стала разлеживаться на постели князя после случившейся близости, а торопливо оделась и ушла прочь. Хворостинин, не имея сил подняться после любовных утех, уснул.

На следующий день пара сделала вид, что ничего не случилось, но дотошные слуги заметили, что между князем и ключницей установились какие-то особые отношения, которые проявлялись в нежных взглядах, желании прикоснуться друг к другу, остаться хоть ненадолго наедине. В наместнических же палатах оставаться наедине никак не выходило.

Собираясь в гости к Евфросинии, воевода не вспоминал уже про обет безбрачия, данный опричному ордену. Зато его беспокоила необходимость исповедоваться священнику в церкви в грехе блуда. Духовник, наверняка, заставит его идти под венец с Евфросинией. Сам Хворостинин был не прочь женитьбы, но что скажут его младшие братья – Андрей, Петр и Федор? Наверняка, будут недовольны тем, что он женился на простолюдинке.

– Долго избегать исповеди нельзя, но постоянно мешают какие-то внешние обстоятельства, – подумал князь. – Вот сегодня буду поститься, а завтра пойду в храм на исповедь.

Хворостинин вернулся к себе в палату после осмотра привезенного Йосифом снаряжения, и долго обсуждал с Потемкиным и еще несколькими «лучшими» людьми то, как по сошествию снега организовать чистку рва и починку деревянных стен города, откуда взять на это деньги.

По завершению совещания воевода собрался пойти пешком к ключнице. Степан хотел пойти вместе с ним, поскольку уже темнело, но князь велел ему остаться, согласившись только взять с собой, для безопасности, подаренные царем немецкие пистолеты. Слуга специально зарядил их и проверил работу спусковых механизмов.

Когда Дмитрий Иванович пришел к Поляковым, вся их семья была в сборе. Арина пристраивала котел с водой на небольшом железном тагане прямо среди горящих в камине полений. Евфросиния с Авдотьей сидели рядом на войлочном ковре и кормили сидевших в клетках голубей.

Авдотья обрадовалось Дмитрию Ивановичу, которого она, по-взрослому, звала наместником, позвала садиться рядом и стала рассказывать, как правильно кормить голубей, почему им надо давать пшено, но не надо давать ржаное зерно и прочие премудрости, которым ее недавно научил Петр.

Хворостинин присел на ковер и стал кормить птиц вместе с Авдотьей. Девочка, лишенная отцовской заботы, примостилась у него под рукой и прижалась к телу, совсем как ее мать, которую он вез после бегства Паисия на аргамаке из этого дома в свои палаты.

– А как люди будут узнавать вести, которые им принесут наши голуби? – спросила девочка князя.

– Одни люди будут писать записки, привязывать их к лапке голубя, а другие люди, получив эти записки, прочтут их. Ты умеешь читать Авдотья? – спросил Хворостинин.

Услышав в ответ, что та грамоты не знает, он стал учить ее буквам и тому, как они складываются в слоги и слова, как из слов образуются предложения. Одновременно он писал гусиным пером буквы на обороте какой-то бумаги на польском языке, оставленной в книжном шкафу предыдущим хозяином.

– Вот буква – «Боги», вот – «Ом», вот – «Глаголи», а вот «Ярь» – разъяснял девочке Хворостинин. – А если сложить эти буквы вместе и прочитать, то будет «Богъ».

Авдотья громко повторяла то, что произносил князь. Мать тихонечко повторяла за ней вслед, поскольку тоже не ведала грамоты.

Хворостинин рассказал про все буквы алфавита и показал, как их писать. Авдотья тщательно выписывала пером на бумаге сложные буквы кириллицы вслед за ним. Букв в алфавите было целых сорок шесть.

Научить девочку писать было много сложнее, чем научить читать. Дмитрий Иванович никак не мог объяснить, почему слово «Ангел» пишется редуцированно, как «Агл», без «Н» и «Е», которые явственно звучали в устной речи.

Учительским трудом князь раньше никогда не занимался, да и первую азбуку Иван Федоров во Львове еще до конца не отпечатал. К тому же, от неудобного сидения на ковре, у него затекли ноги и заболела спина.

Хворостинин поднялся с ковра на ноги, чтобы размяться и тут Евфросиния неожиданно спросила его:

– Дмитрий Иванович, а как правильно написать фразу «Господи, храни нас и любовь нашу»?

– Господъ хранити ны те любы ны, – ответил не задумываюсь князь, присел опять на ковер и написал на еще свободном пространстве листа эту фразу.

Евфросиния негромко повторила: «Господъ хранити ны те любы ны».

Арина, закончившая хлопотать у огня, позвала всех к столу, на котором уже возвышалась на большой глиняной тарелке, доставшейся в наследство от Паисия, куча пышных оладий, стояла миска со сметаной, кружки и кувшин с отваром из трав.

Хворостинин почувствовал себя как дома в далеком детстве и, не стесняясь, съел два десятка оладий, макая их в сметану и запивая горячим травяным отваром. Про обязательство самому себе сегодня поститься он напрочь забыл.

Время за разговорами пролетело незаметно, колокол на башне известил, что уже полночь, и князь засобирался к себе в хоромы. Евфросиния обняла его за плечи на прощание и прижалась щекой к его щеке, Авдотья обняла князя за пояс и прижалась щекой к его животу, поскольку достать выше не могла.

Князь надел тулуп поверх своей рясы, опоясался, нацепил лежавшую все это время на скамье саблю, заснул за пояс подаренные царем пистолеты и пошел к двери.

– Что-то тревожно у меня на душе, Дмитрий Иванович, – сказала ему вслед его возлюбленная. – Может быть, у нас заночуешь, а то в городе лихие люди шалят?

– Уж если меня татары, немцы и поляки не одолели во время военных битв, то и лихие люди вреда не принесут, – отшутился Хворостинин и вышел.

С размягченным сердцем от проведенного в семейной теплоте вечера князь медленно шел по темной улице по направлению к своим палатам. Пройдя два десятка шагов, он увидел, что впереди, в узком проеме между домами, появилось три неясных силуэта. Вышла луна и в ее свете князь увидел, что это грозного вида мужики с сучковатыми дубинами в руках. Сзади послышался скрип снега под ногами. Хворостинин оглянулся и увидел еще двоих: пожилого мужика с топором и молодого парня со взведенным самострелом в руках наизготовку.

«Михаил Черный предупреждал, что изменники бояре могут подослать наемных убийц в отместку за то, что у них конфисковали вотчины, – вспомнилось воеводе. – Не послушался, не взял с собой охрану. Впрочем, куда бы я дел охрану? Посадил рядом с собой голубей кормить у Поляковых?»

Дальше все произошло практически автоматически. Хворостинин выхватил пистолеты, взвел курки и выпалил сначала из одного, потом из другого. Душегубов, которые стояли перед ним он застрелил, но, когда поворачивался назад и делал выстрел по хозяину самострела, тот успел выпустить из него стрелу.

Из-за того, что князь повернулся во время выстрела вполоборота, стрела попала ему не в сердце, а в левое плечо. Рука Дмитрия Ивановича дрогнула, и пуля, выпущенная из пистолета, пролетела мимо. Хворостинин выхватил из ножен саблю здоровой правой рукой и смело пошел на старого мужика с топором. Тот замахнулся своим грозным орудием и попытался нанести им удар сверху, но князь умело увернулся и проткнул нападавшего насквозь саблей. Старый мужик, уже падая на землю, крикнул молодому парню:

– Хлопок, беги, а то наместник тебя зарубит!

Превозмогая боль в левом плече, Хворостинин вытащил из тела разбойника саблю и пошел на молодого душегуба. Тот не стал испытывать свою судьбу, повернулся и прытко бросился бежать прочь. Самострел он не бросил, а захватил с собой.

Услышав несколько пистолетных выстрелов, Евфросиния выскочила на улицу и побежала к месту сражения. К счастью для нее, сражение уже закончилось и ей ничего не угрожало. Увидев, что ее возлюбленный ранен и истекает кровью, она повлекла его к себе в дом.

В доме целительница срезала кухонным ножом рукав окровавленного полушубка, разоблачила князя и уложила на стол.

Сняв с головы платок, ведунья намочила его отваром, который они только что пили, протерла рану и приступила к хирургической операции.

Прокаленным на огне лезвием ножа Евфросиния расширила рану на предплечье и извлекла из нее кованую железную стрелу с зазубренным наконечником. Потом прижгла рану раскаленным на огне лезвием и наложили на нее льняную повязку. Хворостинин выдержал все эти болезненные манипуляции, не издав ни единого звука.

Все время операции Авдотья стояла у стола, на который лежал воевода и помогала матери, чем могла: вытирала своим головным платком у раненого пот с лица, подносила горячую воду, убирала окровавленные тряпки. Когда же мать закончила операцию, она стала поить раненного отваром тысячелистника, приготовленного ею во время операции, для остановки кровотечения.

Девочка подносила чашку с горячим напиткам к губам князя и тихонько приговаривала:

– Пей, Дмитрий Иванович, пей. Это лечебная настойка. Мы с тетей вместе собирали тысячелистник прошлой осенью и сушили потом у печи. Вот, ты меня читать учил, а я тебя лечу, как меня мама научила.

По всему было видно, что дочь Евфросинии вырастет хорошей знахаркой.

Авдотья, между тем, продолжала нашептывать князю:

– А как все вышло? Вышло все как у наших почтовых голубей. Голубь папа улетел из дома, а на него напали лихие соколы и крыло ему повредили. Он спасся и домой вернулся, к своей голубке. А если бы у него голубки не было, то и вернуться ему было бы некуда, и заботится о нем было некому. Так бы и погиб сизый голубь, израненный хищными соколами во чистом поле.

«Будет Авдотья, пожалуй, не только знахаркой, но и ведуньей», – с улыбкой подумал про себя Хворостинин. Тут в помещение, где лежал раненный князь, вбежал стрелецкий десятник Юрий Нечаев. Будучи дежурным по городу, он услышал выстрелы и побежал на их звуки вместе со своими подчинёнными узнать, кто и почему стрелял.

Возле дома Поляковых стрелецкий наряд увидел гору трупов. Один из нападавших на князя оказался не убит, а только ранен. Он признался стрельцам, что их, промышлявших разбоем в округе разорившихся крестьян, нанял управляющий именья бояр Бороздны. Он специально для этого тайно приехал из Польши. Управляющий заплатил разбойникам за убийство наместника и подучил, где его можно подстеречь. Убежавшего стрелка из самопала звали Хлопок Косолап. Поймать его стрельцам не удалось.

Нечаев показал в знак правдивости своих слов отобранный у раненного мужика злотый: большую серебряную польскую монету на которой было вычеканено «ХХХ», что значило содержание в ней тридцати грошей.

– Бояре пытались продать меня за тридцать сребреников, – прокомментировал Хворостинин рассказ Нечаева. – Однако не удалось. Это тот случай, про который мне говорил Иван Васильевич. Пригодились-таки его пистолеты немецкие.

Про какой случай говорил наместник, присутствовавшие не очень поняли, а сам князь пояснить не смог – он настолько обессилил от потери крови, что лишился сознания.

Две недели Хворостинин отлеживался в доме у Поляковых после ранения. За ним попеременно ухаживали Евфросиния, Арина и Авдотья. Похоже, что их забота, а не прикладываемые мази и травяные настойки способствовали его быстрому выздоровлению.

За время своей болезни воевода научил женщин читать и писать.

Учились по подаренному Кононом «Хронографу». Раньше до этой книги у князя все не доходили руки, а тут он стал читать сам и учил читать по ней своих девочек.

В начале книге были размещены повести из жизни древних царств. Ученицы с упоением слушали повествования про висячие сады Семирамиды и снабжающие их водой хитрые устройства, про византийский дворец, все залы которого были расписаны золотом, а в одном из них, на потолке, был нарисован «лев, державший в зубах змею, с середины которой спускалось множество подсвечников, украшенных драгоценными камнями и жемчугом, и искусно сплетённых наподобие корзин».

Особенно всех увлекло чтение «Повести о белом клобуке». В этой повести рассказывалось, как царю Константину явились во сне апостолы Петр и Павел и показали ему форму, по которой должен быть сшит белый клобук папе в знак его церковного главенства; Константин велел сшить клобук и возложил его на голову папе Сильвестру, после чего, не желая царствовать в том же месте, где правит наместник Божий, он перенес свою столицу из Рима в Константинополь.

Преемники Сильвестра забыли благочестивую жизнь и не почитали клобука, за что должны были снять этот символ и переслать его в Константинополь патриарху.

Раз патриарху явился ночью «юноша светлый» и велел отправить клобук в Великий Новгород, «и да будет там носим на главе Василия архиепископа»; с тех пор «утвердися белый клобук на главах святых архиепископ Великого Новгорода».

За время болезни князя из Москвы в Смоленск вернулся Михаил Черный. Он доложил, что суда над Шуйским не было. Следствие проводил Малюта Скуратов и нашел, что вины князя в том, что его слуга сбежал в Польшу, нет. Он согласился также с оправданием князя, что турецкие золотые принадлежали сбежавшему слуге, а не ему.

Черный высказал подозрение, что Скуратов сознательно вывел Шуйского из-под царского гнева. Не случайно, сразу вслед за освобождением Шуйского из тюрьмы, по Москве начали ходить слухи о том, что Скуратов намеревается отдать свою младшую дочь Екатерину за сына Иван Андреевич – Дмитрия. Это при том, что невесте было уже двадцать три года, а жениху только двенадцать лет. Этот брак позволял Григорию Лукьяновичу породниться с одним из самых влиятельных княжих родов в Московском царстве. Старшую дочь Анну Скуратов отдал до этого за Ивана Михайловича Глинского – племянника царя Ивана Васильевича, а среднюю, как мы уже знаем, за молодого Бориса Годунова.

Более того, на днях Иван Андреевич Шуйский, по указу царя, стал главой опричной Думы. И это после того, как он просидел неделю в подвале сторожевой башни у Хворостинина. Ничего, что команду арестовать смоленского наместника дал сам царь, в подвал-то его посадил именно Дмитрий Иванович.

Опричник Черный привез не только плохую новость про князя Шуйского. Было еще две хорошие новости.

Вместе с опричником из Москвы прибыл большой обоз с пищалями, огненным припасом, шлемами и другим снаряжением для вновь набранных стрельцов.

А еще Черный привез с собой из Юрьева Юргена фон Фаренсбаха. Царь, на удивление быстро, отреагировал на просьбу Хворостинина и написал указ об освобождении капитана и разрешении ему набирать в Ливонии воинов на московскую службу.

Капитан явился на следующий день после визита Черного к раненному князю прямо в дом Поляковых, представился и выразил готовность беззаветно служить русскому царю, но за хорошую плату. Это был почти двухметрового роста молодой худой немец с большой, покрытой белесыми волосами головой и грубыми чертами лица, на котором ярко сияли голубые, совершенно невинные глаза. На нем были надеты сильно поношенный кожаный поддоспешник и узкие штаны-чулки, заправленные в высокие кожаные сапоги. Капитан плохо говорил по-русски, и все время приходилось прибегать к талмаческим услугам Степана.

Для найма рейтар Фаренсбах попросил выдать ему аванс. Поскольку большого доверия к немецкому капитану не было, то на руки ему выдали только причитающееся, как командиру, жалование. Хворостинин заключил с ливонским рыцарем договор о посредничестве при найме трех сотен опытных воинов на конях, в доспехах и с огнестрельным оружием. Солдатам деньги должен был платить Степан, которого князь откомандировывал вместе с капитаном в Ливонию. Надолго расставаться со Степаном Хворостинину не хотелось, но другого выхода проконтролировать набор немецких рейтар не было.

Отроковица Прасковья

Угон русского полона в Орду. Венгерская хроника 1488 г.

Татары напали на поместье Дмитрия Ивановича Хворостинина тогда, когда его младшая сестра Анастасия, 14 лет отроду, закончила пришивать ленту к подолу сарафана служанки Прасковьи и уговаривала ее примерить обнову.

– Как можно носить такой красивый сарафан по дому, княжна? – отказывалась служанка надеть на себя сарафан, расшитый яркими красными павлинами с золотыми и серебряными перьями, заморскими цветами и травами.

Прасковья ждала, когда княжна закончит свою работу, стоя рядом в нижней рубашке, поверх которой была накинута простая крестьянская понёва.

– Вовсе сарафан и не богато расшит. Вот я его сейчас сама надену, а ты посмотришь, как он ладно выглядит со стороны.

Анастасия скинула богатое княжеское одеяние, мешавшее ей серебряное монисто, надела сарафан служанки и стала рассматривать себя со всех сторон в маленькое зеркальце из полированной пластины серебра, которое держала на вытянутой вперед руке.

Служанка смотрела на хозяйку и радовалась ее молодости и привлекательности. Княжна светилась той особой красотой, какая бывает у длинноногих и длинноруких, немного нескладных девочек-подростков, которые вот-вот расцветут и сделаются обворожительными женщинами. В Анастасии все было хорошо: открытое лицо, яркие карие глаза, прямой нос с маленькой родинкой у правого крыла, длинные русые косы.

Прасковья была, собственно, даже не столько служанка, сколько подружка молодой княжны. Анастасия рано потеряла мать и ее воспитывала дворовая нянька. Когда же девочка немного подросла, отец, который был все время в разъездах по делам военной службы и не мог посвящать ей достаточно времени, взял в дом сироту из крестьянской семьи, лет на пять старше дочки. Та играла с молодой княжной, учила ее рукоделию, песням, помогала управляться по хозяйству. Именно Прасковья и научила Анастасию искусству вышивать золотыми и серебряными нитями.

Когда Анастасия поехала погостить к старшему брату Дмитрию в поместье после смерти отца, она взяла с собой служанку.

Отряд татарских всадников налетел на поместье Хворостининых с диким воем и гиканьем. Кочевники побили стрелами и порубили саблями находившихся на дворе невооруженных мужчин и задержались только у входа в терем, в дверях которого забаррикадировались конюх Игнат и крестьянин Евсей, коловшие по случаю неподалеку дрова на зиму. Они вдвоем ожесточенно отбивались от пытавшихся проникнуть в дом татар плотницкими топорами.

«Татары!» – вскрикнула служанка, после того, как услышала гиканье и вой налетевших всадников. В детстве она уже пережила налет кочевников на свою деревню. В результате этого налета Прасковья лишилась всей семьи, которую кочевники частью убили, а частью увели в полон. Сама она спаслась только потому, что прямо перед тем, как напали татары пошла за водой к колодцу на задний двор и успела спряталась в нем. В колодце, в ледяной воде она пряталась несколько часов, пока ее оттуда не извлекли воины отца Анастасии – Ивана Михайловича Хворостинина, шедшие по следам татар.

Прасковья схватила со стола маленький острый кинжал, которым княжна только что отрезала концы ниток от подола сарафана и в два приема отрезала ее длинные русые косы. Потом, бросив отрезанные волосы в угол палаты, служанка схватила из устья печки горсть сажи и вымазала ею лицо Анастасии. Свою серую крестьянскую понёву Ефросинья накинула на плечи молодой девушки. Та сразу из красавицы княжны превратилась в невзрачную сельскую отроковицу.

– Княжна, татары убьют тебя, если узнают, что ты из семьи Хворостининых, – пояснила она свои действия. – Твой отец и братья столько их соплеменников побили, что басурмане даже не захотят выкуп за тебя просить. Скажись, что ты простая крестьянка, а зовут тебя Прасковья.

Только служанка успела это промолвить, как в светлицу ворвалось два разъяренных татарина. Один из них, молодой, сразу набросился на стоявшую в одной рубашке служанку и попытался силой овладеть ею. Другой, постарше, не обратив внимания на дурнушку-отроковицу, сначала засунул в карман полосатого халата лежащие на столе серебряные монисто и зеркало, а затем полез в стоявший в светлице сундук и стал рыться в лежащих там женских одеждах.

Молодой татарин, от которого сильно пахло потом и кислым кобыльим молоком, крепко схватил левой рукой Прасковью за талию, правой спустил штаны, задрал ей рубашку и уже закрыл глаза в предвкушении наслаждения горячим женским телом, когда служанка выхватила из-за спины кинжал, который все это время сжимала в руке, и воткнула его по ручку в глаз нападавшего. Насильник закричал, отпустил Прасковью, вытащил нож из глазницы, но тут же упал на пол, истекая кровью.

Пожилой татарин, услышав крик соплеменника, выглянул из сундука, занес саблю, которую не выпускал из руки, пока рылся в женских одеждах, подбежал к служанке и ударил ее острием клинка прямо в грудь, которая выглядывала наружу из разорванной молодым насильником рубашки. Прасковья охнула и медленно опустилась на пол.

Анастасия обмерла от страха. Она поняла, что следующим ударом старый татарин заколет ее.

Однако тут в дверном проеме показался конюх Игнат. Он с размаха кинул свой плотницкий топор в стоявшего к нему спиной старого татарина. Топор всем лезвием погрузился в спину грабителя, тот тоже охнул и упал мешком поверх тела бездыханной Прасковьи.

Игнат ступил навстречу Анастасии, но тут же рухнул, пронзенный двумя стрелами, которые пустили ему в спину гнавшиеся за ним по лестнице татары.

Вбежавшие вслед за конюхом кочевники решили, что это именно он убил их товарищей, схватили онемевшую от ужаса Анастасию и потащили ее вниз, на двор. Там девушку связали и посадили в большую, плетенную из ивовых прутьев корзину. Это была одна из двух корзин, притороченных к седлу вьючного татарского коня. Во второй корзине уже находился десятилетний сын конюха – Ваня, который только пару часов назад учил княжну ездить верхом на лошади.

Сквозь прутья крышки корзины молодая княжна увидела, как полыхают постройки их поместья, подожжённые татарами. Она слышала, как голосят насилуемые кочевниками служанки, как отрубают головы их мужьям, которые пытались защитить жен от насилия.

Татары считали во время набегов детей самой лучшей добычей. Мальчиков они продавали в Кафе туркам, которые воспитывали их потом в специальных монастырях: учили своем языку, обращали в ислам, до изнеможения заставляли заниматься военными упражнениями. Из этих, лишенных рода и племени, забывших свою веру и свой язык мальчиков выходили самые преданные воины султана – янычары. Тех, кто не годился для военной службы, использовали для любовных утех.

Красивых девочек-пленниц продавали в гаремы. Дурнушек использовали в качестве служанок и нянь. Искусных в каком-либо мастерстве девочек заставляли до изнеможения работать на хозяев.

Взрослых пленников с Руси ценили меньше детей, поскольку они старались бежать и вернуться на родину – «были скоры на ноги». Похитители даже специально обманывали работорговцев, выдавая русских пленников за поляков или литовцев, которые были менее свободолюбивы и не так сильно склонны к побегам.

В трагических условиях, когда многие близкие люди погибли, а привычная жизнь внезапно закончилась, Анастасия не тронулась умом только потому, что вспомнила молитву, которой ее научил отец. Сидя скорченная в плетеной корзине, она взялась двумя руками за маленький медный крестик, висевший у нее на шее и стала про себя читать: «Царице моя преблагая, надеждо моя Богородице, приятелище сирых и странных предстaтельнице, скорбящих рaдосте, обидимых покровительнице! Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко стрaнна. Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи разве Тебе, ни иныя предстaтельницы, ни благия утешительницы, токмо Тебе, о Богомaти, яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь».

Анастасия трижды прочла эту молитву, и ей стало немного легче. Княжна поплакала и от нервного перенапряжения уснула, скорчившись в своей ивовой тюрьме на паневе Прасковьи.

Проснулась она, когда взявший ее в плен отряд кочевников остановился на привал. Татары извлекли Анастасию из корзины и дали возможность попить воды из небольшого ручейка, пробегавшего рядом с местом их стоянки на опушке леса. Старый толстый татарин в кольчуге, надетой поверх полосатого шелкового халата и в железном островерхом шлеме, который командовал отрядом, протянул девушке кусок лепешки, которую его подчиненные недавно украли в поместье у Хворостининых. Татары звали своего командира мурзой Хаджи. Хаджи спросил знаками, как ее зовут, и княжна ответила, что Прасковья.

Анастасия, также знаками, спросила у своих охранников разрешения походить, чтобы размять затекшие ноги. Когда ей разрешили, она подошла к лошади, на которой ее везли, и открыла крышку второй корзины, желая проведать сидевшего там Ваню.

Заглянув в корзину, княжна заметила, что белобрысый мальчишка, который смеялся всего несколько часов тому назад над тем, как она неловко садилась на коня, неестественным образом скорчился в своей ивовой тюрьме. Сердце мальчика не выдержало того, что с ним произошло и разорвалось.

Увидев это, отроковица закричала от ужаса; лепешка, которой она хотела поделиться с Ваней, выпала из рук, ее стошнило.

Подбежали татары, увидели, что их молодой пленник умер, и позвали Хаджи. Тот стал ругать воинов, за то, что они недосмотрели и потеряли дорогой живой товар. Воины молча выслушали упреки начальника, а когда тот замолчал, извлекли тело мальчика из корзины, оттащили к ручью и бросили в воду.

Мурза Хаджи приказал, чтобы молодую русскую пленницу везли уже не в корзине, а верхом на коне, но для верности со связанными кожаным ремнем руками. Отряд татар быстро собрался и поехал дальше.

Отъехав пару сотен шагов, княжна оглянулась в седле: белая рубашка Вани еще виднелась среди темных струй лесного ручья. На глазах у княжны выступили слезы, и она с трудом удержалась, чтобы не заплакать в голос.

Так, верхом на коне, Анастасия и проехала тысячу верст, которые отделяли Москву от Крымского ханства.

Вот как этот путь описывает один из ее современников в дошедшей до нас повести: «Бысть же сие путное шествие печално и унылниво, бяше бо пустыня зело всюду, не бе бо видети тамо ничтоже: ни града, ни села; аще бо и быша древле грады красны и нарочиты зело видением места, точью пусто же все и не населено; нигде бо видети человека, точию пустыни велиа, и зверей множество: козы, лоси, волцы, лисицы, выдры, медведи, бобры, птицы орлы, гуси, лебеди, жарави, и прочая; и бяше все пустыни великиа».

Дорога верхом заняла почти месяц, и это было не так долго, поскольку взрослых пленников гнали пешком, вместе с захваченными у них лошадьми, тощими после зимы коровами и овцами. Мужчин и женщин расставляли в ряды по нескольку человек в каждом, связывали им назад руки сыромятными ремнями и сквозь эти ремни продевали деревянные шесты. Кроме того, пленникам набрасывали на шеи веревки. Затем, держа эти направляющие веревки за концы, верховые татары тащили пленников вперед, а другие всадники гнали их сзади по степи, подгоняя нагайками.

Пешком дорога в неволю занимала два, а то и три месяца. За время пути большая часть полона гибла от физической усталости, жажды и голода.

Крымский полуостров со стороны степи защищало от врагов мощное, длиной в семь верст оборонительное сооружение. Оно было построено еще римлянами и включало в себя десятиаршинный ров, десятиаршинный же земляной вал с деревянными частоколом и башнями поверху.

После присоединения Крымского ханства к Османской империи турки провели реконструкцию этого сооружения и встроили в него три каменные крепости. С тех пор оборонительное сооружение называлось Турецкий вал.

Самой большой из встроенных в Турецкий вал была крепость Ор-Капу, или Перекопь. Только проехав по подъемному мосту и пройдя через северные ворота этой каменной крепости, можно было въехать на территорию Крымского полуострова.

Проезжая верхом вместе со всем татарским отрядом через ворота Перекопи Анастасия случайно услышала примечательный разговор.

Рядом с стражником татарином стоял купец литвин, готовившийся вывезти с полуострова десяток телег, нагруженных мешками соли. Соль эту добывали русские пленники недалеко от крепости – собирали ее с поверхности небольших пересохших морских заливов, образовывавших вместе «гнилое озеро» – Сиваш.

Торговец увидел въезжающий на полуостров отряд Хаджи и спросил у стражника на единственно понятном обоим русском языке:

– Сколько же это полона привезли в этом году из Руси?

– Да никак не меньше, чем семь туменов, – ответил ему явно гордившийся этой цифрой стражник.

– А остались ли еще люди на этой самой Руси? – задумчиво спросил литвин.

– Остались, – самодовольно ответил татарин. – Мы сразу всех в полон не берем – ждем, когда подрастут новые поколения русских. Иначе нам нечем будет торговать, и жить не с чего будет.

О чем еще говорили случайные встреченные на дороге люди, княжна не услышала, поскольку татарский отряд с полонянами проехал через ворота башни и двинулся дальше, по направлению к Кафе.

В Кафе Анастасия провела несколько дней на площади в порту, пока мурза Хаджи искал покупателей на привезенных пленников. Здесь она наслушалась терзающих душу рассказов других пленников.

Один из пленных, среднего возраста крепкий высокорослый мужчина, из детей боярских, Кузьма Степанов рассказал, что у него татары взяли в полон «отца Степана, мать Марью, жену Авдотью, двух братьев, Елисейку пятнадцати лет, Асташку трех лет, да сестру Домницу пяти лет. Вместе с ними кочевники увели невестку Анисимку с тремя детьми – Катеринкой пяти лет, Палашкой году и Ивашкой полутора лет отроду». Все маленькие дети во время бесконечно долгого пути в неволю погибли.

После этого рассказа княжна ясно осознала, что трагедия коснулась не только ее самой, ее семьи и челяди, но и всего русского народа.

Наконец мурза Хаджи нашел перекупщика Тавила и продал ему два десятка привезенных с собой из набега на Подмосковье русских детей – семнадцать мальчиков и трех девочек. Кузьму Степанова и еще двух взрослых мужчин, захваченных в бою, мурзе пришлось отдать в счет налога туркам.

Тавил по крови был ногайцем. В 1548 г. он, молодой и сильный воин, участвовал в набеге на Крымское ханство в составе семитысячной ногайской орды. Это войско было разгромлено крымским ханом Сахиб-Гиреем, а всем попавшим в плен ногайским воинам отрубили голову. Из этих голов крымский хан приказал возвести две громадные пирамиды перед въездом в крепость Ор-Капу. Событие вошло в историю, как «Ногайская бойня».

Тавилу тогда удалось убежать с поля боя и укрыться на территории Кефинского санджака – обширной турецкой провинции на южном побережье Крымского полуострова. Он смог это сделать потому, что был смышлен, изворотлив и хорошо знал татарский язык.

Ногайцы и крымские татары по-разному поклонялись Мухаммеду, и чтобы не попасться Тавил притворно принял иудаизм. Он совершил обряд гиюр и стал гером – членом еврейской религиозной общины. Это открыло ему доступ к вращавшимся в общине капиталам.

Перепробовав разные виды заработка, Тавил остановился на торговле рабами на рынке Кафы. За право вести торговлю он регулярно платил взятки турецким чиновникам, надзирающим за уплатой налогов в султанскую казну. Прибыли от торговли были столь велики, что это было совсем не обременительно.

За прошедшее со времени «ногайской бойни» время Тавил сильно постарел и потолстел. Теперь он носил полосатый шелковый халат и широкие шаровары, белый тюрбан и длинноносые кожаные чувяки. Жениться из соображений личной безопасности он не стал – предпочитал сожительствовать со своими молоденькими рабынями.

Мурза Хаджи продал Тавилу привезенных детей, сказав, что они из Польши. Тавил заплатил за товар аванс, поскольку общая сумма покупки была настолько велика, что у него сразу не было столько свободных денег.

На следующий день торговец, с помощью переводчика Игната, выяснил, что все купленные им дети русские. Он продал всех мальчиков подвернувшимся турецким купцам по более низкой цене, чем полагалась за поляков. При окончательных расчетах Тавил заплатил мурзе ту сумму, которая считалась справедливой среди работорговцев в отношении русских детей.

Хаджи пожаловался на Тавила надсматривавшему за порядком на рынке рабов турецкому чиновнику. К несчастью, старый покровитель Тавила недавно умер, а с новым у него еще не сложились доверительные отношения. Чиновник передал дело на рассмотрение местному судье – кади. Кади обязал Тавила выплатить мурзе всю оговоренную вначале сумму, уплатить штраф в пользу султана за обман, да еще и лишил его навсегда права торговать в Кафе.

Тавил прекрасно понимал, что турки просто воспользовались случаем и хотят вытеснить его, как иноверца и инородца, с рынка, но сделать ничего не мог. От него кади даже не захотел брать взятку, обычно решавшую все проблемы на рынках Кафы. Похоже, что кади почувствовал, что Тавил глубоко в душе ненавидит татар, а вместе с ними и ислам?

Пока шли судебные разбирательства, отроковица Прасковья жила в доме Тавила вместе с двумя другими русскими девочками-пленницами. Одну из пленниц хозяин взял себе в наложницы. Прасковья показалась ему невзрачной, и он определил ее помогать по хозяйству.

Княжна исправно выполняла свою работу по дому, и Тавил разрешал ей за это посещать по субботам греческую церковь. Сам он строго соблюдал установления Торы: ходил в этот день в синагогу, не работал, зажигал свечи, ел халу и пил кошерное вино. Свободное время в этот день он проводил за чтением молитвенника Моше бен Иакова «Мингах Кафа» – «Кафская литургия». Иудейская мудрость его особо не интересовала, но надо было уметь соблюдать установленные в общине обряды и правила, поддерживать разговоры с единоверцами.

Иудейская мудрость его особо не интересовала, но надо было уметь соблюдать установленные в общине обряды и правила, поддерживать разговоры с единоверцами.

В греческой церкви новоявленную Прасковью и увидел Игнат, который продолжал по ночам ночевать в пещере, за решеткой, вместе с остальными мужчинами-пленниками, но днем, по распоряжению Тавила, выходил в город толмачить на рынке.

Дома у работорговца молодая княжна познакомилась с пленным донским казаком – Данилой.

Казаку недавно исполнилось тридцать лет, он был невысокого роста, худощав, очень ловок; круглую его голову покрывали коротко стриженные русые волосы;

черты лица были мелкие, нос острый, по обеим сторонам его размещались хитрые карие глаза; узкие губы были постоянно плотно сомкнуты.

Как рассказал Данила, он попал в плен в позапрошлом году под Азовом, когда вместе с товарищами взорвал башню замка с запасами принадлежавшего турками пороха. Оглушенного взрывом и потерявшего сознание его подобрали прибежавшие на место взрыва татары, отвезли в Кафу и продали Тавилу.

Данила был мастером на все руки и сейчас пристраивал к крылу дома работорговца просторную деревянную веранду.

Казак выучил татарский язык, освоился с местными обычаями и помогал выжить в неволе на чужбине соотечественникам. Сейчас он стал присматривать за княжной и двумя другими молодыми русским пленницам.

Может показаться смешным, но в Кафе для русских самой большой проблемой было то, что здесь никто из татар не мылся и не стирал одежд. Простые татары считали, что во время этих действий их душу могут захватить злые духи. По этим соображениями гигиенические процедуры не дозволялось проводить и рабам. Купаться в море рабов тоже не пускали, опасаясь, что они могут сбежать вплавь.

Так что по субботам Данила таскал русским девчонкам воду в больших кувшинах из расположенного неподалеку источника и позволял им мыться в еще недостроенной хозяйской веранде.

После решения кади по спору с мурзой Хаджи Тавилу пришлось срочно распродавать по дешевке весь свой живой товар. Мужчин он продал туркам, которые набирали гребцов на галеры, а Игната, как уже нами упоминалось, генуэзцам.

На княжну на рынке положили глаз слуги самого хана Девлет-Гирея. Они приехали в Кафу за искусными ремесленниками, увидели на отроковице со вкусом расшитый золотом сарафан и купили ее у Тавила за небольшие деньги. Княжна должна была теперь расшивать одежды для любимого сына хана – султана Шардан-Гирея, который только недавно вернулся домой из Стамбула.

В дополнение к княжне, слуги хана купили у Тавила еще и Данилу. Казак узнал о том, что покупателям нужны строители для возведения Большой мечети в Бахчисарае и сам к ним набился, как искусный строительных дел мастер. Про то, что в результате его искусных земляных работ недавно была взорвана в Азове башня с сотней турок, казак скромно промолчал.

Через неделю слуги Девлет-Гирея собрали купленных на рынке в Кафе ремесленников, погрузили их на две запряженные быками арбы с огромными колесами и повезли во дворец хана в Бахчисарай.

Все три дня пути до места назначения отроковица Прасковья просидела в арбе рядом с казаком Данилом, разговаривая о том, о сем. Про то, что она княжна и ее зовут Анастасия, отроковица не сказала, продолжая опасаться мести татар.

Данила во время пути рассказывал приглянувшейся ему молодой девушке про свою казачью жизнь, про боевые походы. Первый поход он совершил с московской ратью, в которую записался ради того, чтобы участвовать в набеге царского воеводы Данилы Адашева на Крым.

Русские воины и казаки построили тогда на берегу Днепра небольшие лодки – струги, спустились на них в Черное море и спокойно добрались к западному – степному побережью полуострова. Там они разорили прибрежные татарские поселения, а потом разбили посланные против них татарские отряды и освободили большое число находившихся в рабстве русских.

Вместе с освобожденным русским полоном царские войска и казаки благополучно вернулись по морю в устье Днепра и поднялись вверх по реке до Монастырского острова. Здесь, за развалинами старого византийского монастыря, который был основан еще Андреем Первозванным, казаки отбились от преследовавших их конных отрядов Девлет-Гирея.

Русские полоняне и стрельцы вернулись домой, а Данила, с разрешения начальства, ушел казаковать на Дон.

Выслушав рассказ о походе Данилы в составе отряда Адашева на Крым, Прасковья сказала казаку:

– Вот было бы хорошо, если бы еще кто-то совершил такой же набег на Крым и освободил нас.

В сознании девушки затеплилась надежда на то, что она сможет когда-нибудь вернуться на родину и увидеть своих родных.

К концу третьего дня повозки с полонянами добрались до Бахчисарая. Сначала быки провезли их мимо нависавшей над каменистой дорогой горной крепости Кырык-Ер, что в переводе значило «крепость иудеев». Когда-то эта крепость была столицей Крымского ханства, но потом в ней остались жить только потомки исповедовавших иудаизм хазар – караимы.

Потом, через узкий проезд, защищаемый крепостью, арбы с рабами и их охраной въехали в широкую долину, и путники увидели раскинувшиеся по обеим сторонам дороги утопающие в зелени садов дома татарской знати.

Наконец, еще после часа тряски по каменистой дороге, их взору открылся сам Бахчисарай.

Справа от центральной широкой проезжей улицы, на пологих холмах теснились двухэтажные каменные здания. Здесь жили ханские чиновники и их слуги. Проезды между окружавшими эти дома высокими каменными стенами были очень узкими, по ним с трудом мог проехать всадник.

Ближняя верхняя правая часть города была разбита на три десятка кварталов, каждый из которых имел в центре небольшую мечеть с высящимся рядом с ней минаретом.

Вдали, тоже справа от дороги, виднелся квартал ремесленников, которые производили седла, лошадиную сбрую, валяли из шерсти войлок и делали из него ковры, мяли кожу и тачали обувь, шили одежду, ковали несложные металлические изделия. На хозяев татар здесь в небольших мастерских работали русские, польские и литовские рабы.

Слева от центральной улицы, вдоль широкой долины реки Чурук-Су, раскинулся ханский дворец. Дворец состоял из каменного двухэтажного центрального корпуса, к которому перпендикулярно примыкали два длинных крыла, состоящих из отдельных одно– и двухэтажных каменных зданий. Все здания были соединены между собой переходами и украшены ажурными деревянными крышами, балконами, лесенками и крылечками.

Всего в дворцовом комплексе было около десяти тысяч жилых и подсобных помещений. С непривычки в них легко было заблудиться.

В центре дворцового комплекса находилась резиденция хана с огромным залом для торжественных заседаний и небольшой ханской мечетью, а также помещения, в которых жил он и его сыновья. В крыльях дворца располагались кухни, склады, мастерские, другие хозяйственные помещения.

Отдельно от дворца замкнутым прямоугольником стояли здания, в которых жили женщины – гарем. В нем были свои, изобилующие роскошью залы, комнаты, сады. Посреди гарема возвышалась высокая Соколиная башня.

Перед ханской резиденцией строилась Большая ханская мечеть, которая должна была вмещать пять тысяч верующих. На этой стройке и должен был работать Данила.

За ханским дворцом, ниже по течению реки раскинулся огромный висячий сад, засаженный разными экзотическими растениями, привезенные со всех концов света.

Отроковицу Прасковью отправили в золотошвейную мастерскую, вход в которую был с противоположной от парадной дворцовой площади стороны. Там охрана передала ее с рук на руки старой татарке Фатиме, как выяснилось потом, бывшей наложницы хана.

Фатима сразу проверила, действительно ли русская пленница знает золотошвейное дело и когда убедилась в этом, то отвела княжну в мастерскую, в которой уже работало четыре девушки. Девушки были разных племен и языков. Хозяйка изъяснялась с ними по-татарски, а с Прасковьей знаками.

Бывшая ханская наложница показала новенькой, как ей надо было вышивать золотом и серебром шелковую чалму для любимого сына хана – султана Шардана и оставила ее в мастерской вместе с другими золотошвейками.

Работать девушкам приходилось от рассвета до заката. Ночевали они в небольшой комнатке, примыкавшей к мастерской. Еду работницам два раза в день приносили из кухни, которая отдельно готовила пищу для занятых в ханском хозяйстве рабов.

По вечерам девушки могли выходить из мастерской и бродить на задворках дворца, даже подходить к окружавшему дворец каналу с водой. Ходить в царский сад строго-настрого запрещалось. Запрещалось также переговариваться с наложницами, которые время от времени выглядывали из окон Соколиной башни, стоявшей недалеко от их мастерской.

Всего в гареме жило несколько сотен женщин, включая жен, родственниц хана, их служанок. Наложниц было несколько десятков. За ними присматривали евнухи, главным образом негры – белые мужчины не выживали после операции кастрации.

Судя по всему, наложницы мучились от безделья и занимали себя танцами, игрой на лютне и пением. Музыка и голоса пленниц часто слышались из помещений гарема. Изредка наложницы забирались на верхний этаж Соколиной башни, отрывали окна и с тоской смотрели через них на вожделенную свободу. От тоски пленницы начинали переговариваться прямо из открытых окон с теми, кто находился за пределами гарема. Княжна часто слышала русскую речь, но подойти к гарему ближе и завести разговор не решалась.

Многие из наложниц красили свои волосы хной и выглядели из-за этого как красноголовые птички – сорокопуты, которых было много в Крыму. Выпорхнуть из окон башни птичкам-наложницам не удавалось. Видимо поэтому башня называлась Соколиная, по имени хищных птиц, охотившихся за беззащитной живностью.

Когда разговоры наложниц с посторонними затягивались, приходили евнухи, гнали девушек прочь от открытых окон, объясняя это тем, что их могли лицезреть посторонние мужчины. Наложницы не хотели отходить от окон, упирались и кричали. Это было, наверное, одно из самых значимых для них развлечений, поскольку оно позволяло проявиться постоянно сдерживаемым эмоциям. Эмоции от ласк хана доставались каждой достаточно редко, учитывая общее количество наложниц и жен.

Анастасия страшилась стать одной из красноголовых птичек, живущих в неволе, и первоначально продолжала коротко стричь свои волосы и пачкать грязью лицо. Однако Фатима запретила ей это делать, сказав, что не надо пугать окружающих. В ответ на высказанные опасения о том, что ее увидят посторонние мужчины, хозяйка предложила принять ислам и носить чадру.

Во время вечерних прогулок отроковица Прасковья изредка встречала Данилу, который тоже мог вечером выйти с территории стройки. Беседы с ним поддерживали девушку, которой исполнилось к этому времени всего лишь пятнадцать лет, и которая страдала от нехватки эмоций, от того, что не с кем было поговорить, от того, что нельзя было пойти в православный храм помолиться.

Князь Михаил Иванович Воротынский

Князь М.И. Воротынский на памятнике «1000-летие России»

Перед страшной угрозой нового широкомасштабного нашествия орд кочевников в движение пришли жители не только Смоленского воеводства, но и все жившие в Московском царстве русские люди. Главным направляющим этого движения был игумен Иоанн. Помощь в этом важном деле ему оказывало все его окружение.

Сразу после отправки Хворостинина в Смоленск, Иван Васильевич вызвал одного из лучших своих воевод князя Михаила Ивановича Воротынского.

Судьба князя складывалась в Московском царстве непросто. Его отец Иван Михайлович перешел из Русской Литвы на службу к московскому царю Василию III вместе с большим числом зависимых людей и обширными родовыми землями. Причиной этого перехода было то, что русские стали подвергаться в Литве сильным притеснениям по службе, их заставляли отказываться от православной веры и родного языка.

В силу своего знатного происхождения, отец Михаила занимал попервоначалу в Московском государстве высокие административные и военные должности.

Однако в период регентства матери малолетнего царя Ивана Васильевича – Елены Глинской он испугался ее политики ограничения власти бояр и примкнул к группировке Андрея Старицкого – брата недавно умершего Василия III. Готовившийся Старицким заговор с целью свержения своевольной регентши был раскрыт, и Воротынскому-старшему грозила тюрьма. Бояре – участники заговора бежали за границу.

Собрался бежать в Литву и Иван Михайлович. Однако при попытке к бегству он был пойман, судим и отправлен царем в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь. Вместе с отцом в ссылку попала вся семья, в том числе и юный Михаил Иванович. Родовую вотчину Воротынских царь конфисковал.

Через год после смерти в ссылке отца семья была помилована, ей вернули земли, однако не все – большая часть осталась в собственности казны.

После помилования Михаила Ивановича возвращают на царскую службу. Он начинает быстро подниматься вверх по служебной лестнице.

Царь Иван Васильевич направляет князя на оборону южных рубежей страны. Воротынский участвует во взятии Казани, где проявляет себя, как смелый и талантливый полководец.

После неудачного отражения одного из набегов Девлет-Гирея, по навету завистников в том, что он вошел в сговор с татарами, князь вновь подвергается опале. Царь отправляет его вместе с семьей в заключение в тот же Белозерский монастырь, опять лишает вотчины.

Через три года Иван Василевич возвращает князя на службу, поскольку испытывает острую нехватку в опытных командных кадрах. Михаилу Ивановичу возвращают вотчину. В знак примирения, царь жалует его боярским званием и вводит в Боярскую думу.

Воротынский не любил вспоминать истории с опалой и продолжал верой и правдой служить царю, а если быть более точным, то отечеству, которым царь только управлял по воле Божьей.

Недавно Михаил Иванович подготовил с московскими дьяками из Разрядного приказа Устав станичной и сторожевой службы, который определял порядок охраны южных рубежей страны.

Охрану границы по этому Уставу несли сторожа и станицы.

Сторожа представляли собой постоянную заставу из десятка служилых людей, которые частью постоянно стояли на границе, а частью разъезжали по степи и искали татар, или следы их отрядов – сакму.

Станичники – отряд числом четыре-шесть всадников – выезжали в Дикое поле, чтобы засечь продвижение татарских отрядов на дальних подступах.

И те, и другие отряды должны были немедленно сообщить о приближении татар в ближайшие города и в столицу.

Эта новая пограничная служба укомплектовывалась опытными людьми, которым платили хорошее жалование, а в случае небрежения к своим обязанностям жестко наказывали рублем, плетью, а в военное время и смертной казнью.

В прошлом году пограничники своевременно сообщили о приближении конницы Девлет-Гирея. Хан повел одну часть отрядов по привычному Муравскому шляху к Оке, где его уже ждали московские полки. Вторую часть отрядов хан послал в обход, и ударил ими русским в тыл. Передовые земские полки успели отойти к Москве и встать на ее защиту, опричники, непривычные к открытому сражению с противником, не выдержали удара татарской конницы и в спешке отошли, даже не попытавшись спасти царя, бывшего под их защитой.

Командующий русским войском князь Иван Дмитриевич Бельский тогда погиб и оборону города возглавил, следующий за ним по местническим счетам, Воротынский. В ходе боев он опять показал себя хорошим командиром, и именно поэтому Иван Васильевич назначил его сейчас главой Большого полка. Это означало верховенство над всеми остальными стоящими на южном направлении полками.

На апрель месяц царь назначил Воротынскому провести смотр войск, которые станут держать оборону от идущей из степей тьмы хищных кочевников.

Смотр русских войск проходил под Коломной, на огромном поле, раскинувшемся прямо у городских стен.

Коломну опоясывали каменные стены длинной почти в две версты и толщиной в пять аршин. Стены охраняли 17 башен, самой высокой из которых была Свиблова башня. Жило в Коломне около трех тысяч человек ремесленников, торговцев, стрельцов и городовых казаков. Во время набегов татар в городе пряталось окрестное население, из-за постоянной опасности плена селившееся в лесу, подальше от Коломенской, Серпуховской и Каширской дорог.

Воротынский поутру в назначенный день выстроил на смотровом поле все свои полки для того, чтобы продемонстрировать царю их готовность к ведению боевых действий.

Всю ночь перед смотром лил мелкий весенний дождь. Покрытое чахлой травой глиняное поле от движения по нему многих тысяч коней и людей совершенно развезло и стало труднопроходимым. Люди насквозь промокли от лившейся с неба воды и стояли в строю, ежась от утренней сырости и холода.

Первым на смотровом плацу стоял Большой полк самого командующего. По разряду в нем было записано восемь тысяч человек.

За Большим полком тянулись шеренги Полка правой руки, численностью три с половиною тысячи человек. Во главе этого полка стоял князь Федор Васильевич Шереметьев.

Потом выстроились ратники Полка левой руки, в который было определено по разряду чуть более двух тысяч человек. Этим полком командовал князь Андрей Васильевич Репнин. Вторым воеводой в полку у Репнина был брат Дмитрия Ивановича опричник Петр Иванович Хворостинин.

Следующим стоял Передовой полк самого Дмитрия Ивановича Хворостинина, расчетным числом в четыре с половиной тысячи человек. Однако на смотре не хватало почти двух тысячи человек. Тысяча вятичей не явилась из-за того, что они были «речным десантом» – плавали на стругах и обороняли броды на реке Оке. Тысяча приписанных к полку казаков уже стояла на страже возле Калуги, поскольку существовала опасность подхода к городу передового отряда татар.

Замыкали ряды выстроенных для смотра русских войск ратники Сторожевого полка, числом тысяча шестьсот человек. Главой этого полка был назначен двоюродный брат смещенного Хворостининым смоленского наместника Ивана Андреевича – Иван Петрович Шуйский.

Основную часть боевого состава полков составляли дети боярские. Они были все на конях: те, что побогаче – в железных латах или кольчугах, железных шлемах; те, кто победнее – в тегиляях и «бумажных шапках».

Всадники были вооружены саблями, луками со стрелами, копьями или совнями – древковым оружием с длинным прямым или кривым клинком в качестве наконечника, что позволяло рубить или колоть противника на расстоянии в пару аршин. У части детей боярских были пищали и пистолеты.

Отряд Хворостинина был весь в железных и «мягких» доспехах. Три сотни дворных людей имели на вооружении пистолеты, как настоящие рейтары, а также сабли. В составе полка было четыре сотни смоленских стрельцов, вооруженных пищалями и девять сотен собранных по воеводству детей боярских. Ещё восемьсот детей боярских привел с собой из Рязанского воеводства заместитель Хворостинина – князь Андрей Петрович Хованский.

По всем земским полкам, мелкими группами, было распределено около тысячи опричников. Отдельных командиров в эти группы специально не назначали, памятуя их неумелое и зачастую даже преступное поведение во время прошлогодней обороны Москвы.

Многие опричники были этим обстоятельством крайне недовольны и своего негативного настроя особо не скрывали. Они надеялись, что вскоре смогут вернуть себе былое привилегированное положение в армии, да и в обществе.

Особо среди опричной оппозиции выделялся незнатный дворянин Иван Дмитриевич Поливанов. Сам он военными талантами не блистал и уповал в своем фрондерстве на помощь брата – Константина, который продвинулся на высокие посты в руководстве опричнины.

Доспехи опричники принципиально не носили, несмотря на полученный в прошлом году от татар урок. Видимо, полагали, что татары будут бояться одних их черных одежд так, как их боялись мирные жители Московского царства. Вооружены опричники были саблями, да луками со стрелами.

По всем полкам распределили три с половиной тысячи стрельцов. Эти пехотинцы были вооружены пищалями, бердышами, саблями. Во время боя стрельцы надевали шлемы.

Наемные казаки с Дона и Запорожской сечи, так же, как служилые городовые казаки, защитных доспехов не имели. Их вооружение состояло из сабли, пики, пищали или пистолетов. По разным полкам их было распределено три тысячи человек.

Всего из двадцати тысяч человек списочного состава на смотр удалось собрать, от силы, тысяч семнадцать.

Выстроенные на мокром глиняном плацу воины выглядели крайне разношерстно. Они не только имели различные доспехи и оружие, но и были одеты в различные по форме и цвету одежды. Даже стрельцы в каждом полку носили кафтаны и шапки разного цвета.

Воины стояли неровными шеренгами, и Воротынскому пришлось послать своих слуг подравнять их. Посланцы командующего скакали вдоль выстроенного войска и истошно кричали:

– Подай назад на три шага! А вы вперед выезжайте! Куда так далеко выперли из строя? Давай обратно!

Непривычные к таким командам, да и к военной дисциплине вообще, ратники двигались только если их командиры дублировали команды порученцев Воротынского. Своенравные опричники вообще делали вид, что команда подравняться их не касается.

Наконец воинские ряды удалось немного подравнять.

Иван Васильевич подъехал к выстроенному в одну линию войску только к полудню. К этому времени ветер разогнал тучи, дождь закончился, и стало проглядывать неяркое весеннее солнце.

Царь был верхом на черном аргамаке, в черной рясе, поверх которой была накинута толстая шерстяная епанча черного цвета, укрывавшая его от дождя. Епанча промокла, стала тяжелой и сильно давила на плечи.

В нескольких шагах за царем ехали парадным строем два десятка царских охранников – рынд. Рынды были на белых конях, в атласных белых кафтанах и обшитых белым атласом меховых шапках.

Охранники держали на правом плече небольшие секиры с позолоченным лезвиями, украшенными гравированными двуглавыми орлами. Эти секиры следовало держать прямо, лезвием назад, что делало крайне сложным управление лошадью.

Помимо представительских функций, рынды нужны были царю еще и для того, чтобы охранять казну, которую он привез с собой для раздачи воинам денежного жалования. У каждого охранника к седлу была приторочена большая кожаная сумка с серебряными монетами.

Иван Васильевич подскакал к Воротынскому, и они вместе стали объезжать выстроившиеся полки. Рынды следовали за ними чуть позади.

Земля еще не просохла после недавнего дождя и копыта лошадей разъезжались на скользкой глине. Лошадь под одним из рынд поскользнулась и упала на бок. Сидевший на ней юноша рухнул прямо в грязь, сильно перемазав лицо, белые кафтан и шапку. Мешок с казной при падении у него развязался, и серебряные монеты посыпались из него наземь. В задних рядах войска прошел с трудом сдерживаемый смешок.

При падении охранника его секира со всей силы плашмя плюхнулась в грязь и брызги полетели во все стороны. Большой кусок глины попал на епанчу самодержца и оставил на ее черном поле заметный рыжий след. Вместо торжественного выезда царя в окружении бравой охраны перед боевыми порядками вышел неловкий конфуз с грязевым купанием молодого рынды и разбрасыванием денег.

Василий Иванович обернулся, когда услышал звук падения рынды, скривил лицо, увидев комок рыжей глины на своей епанче и, не доехав немного до полка Хворостинина, повернул обратно. Развернувшись, он бросил в лицо князю Воротынскому:

– Поехали к тебе в шатер. Зови туда всех воевод на совет.

Князь поскакал впереди, указывая дорогу к своему полотняному шатру, разбитому на зеленой лужайке аршинах в двухстах от края поля, на котором проходил смотр.

По дороге Иван Михайлович махнул рукой Шереметьеву, давая этим жестом понять, что ему надо собрать всех воевод, а полки отправить в разбитый неподалеку лагерь.

Пока воеводы собирались в шатре, царь с мрачным лицом, спокойным голосом выговаривал главнокомандующему:

– Михаил Иванович, мало ратных людей в сборе! Созывай людей с окрестных крепостей. Пусть города стоят без охраны. Нам надо всех наличных воинов вывести в поле сражаться с басурманами.

Воротынский невозмутимо ему ответил:

– Люди из крепостей уже все здесь, государь. Тысяча казаков стоит на позициях под Калугой, тысяча вятских на лодках дежурят на Оке, да ожидается через месяц-другой подход трех сотен немецких рейтар. Больше никого нет.

Царь, теперь уже нервно, продолжал:

– У меня нет больше людей. Казанских татар тебе давать не стану – не ровен час перейдут на сторону крымчаков во время боя. Опричников больше тоже давать негоже – воюют они плохо.

У меня ставка в Великом Новгороде будет. Я оттуда с царским и опричным полками да татарами пойду Колывань брать. Как шведов повоюю, так пришлю тебе подкрепления.

Говорить царю, что эта подмога может быть уже и не понадобится, Воротынский не стал.

На совещание в шатер, наконец, собрались все воеводы. Иван Васильевич вручил Воротынскому роспись Разрядного приказа с распределением полков по местам обороны. Михаил Иванович стал читать полученный приказ вслух.

Воротынскому с Большим полком надлежало стоять на самом опасном направлении – под Серпуховом, Полку правой руки было определено место в Тарусе, Полку левой руки – на реке Лопасне, Передовому полку в Калуге. Сторожевой полк оставался в резерве и стоять ему надлежало в Кашире.

Русское войско оказывалось, таким образом, растянутым на более чем полтораста верст, но иного способа противостоять мобильным отрядам кочевников не было. Численно татаро-ногайско-турецкая орда, по данным разведки, превышала русское войско в шесть раз.

В случае успешного обхода татарами оборонительного рубежа на Оке, перспективы военной кампании на южном направлении были крайне мрачными. Под ударом подвижных отрядов кочевников опять оказывалась столица.

Закончив чтение росписи мест расстановки ратей, Воротынский спросил у Ивана Васильевича:

– А что с пушками? Хворостинин доложил, что у него готова подвижная деревянная крепость, из которой можно будет по татарам палить из полевых орудий и пищалей. Нам бы это была большая подмога.

– Деревянная крепость? Ах, да – гуляй-город! – сморщенное от недовольства увиденным на плацу лицо царя несколько разгладилось. – Через месяц пришлю тебе в Серпухов два десятка 10-фунтовых полевых пушек, с соответствующим нарядом. Командовать нарядом будет князь Коркодинов.

– Маловато будет, Иван Васильевич, – стал возражать Воротынский. – Нам окромя, как пушками и пищалями столь многочисленного врага бить нечем будет. Дай нам хоть сто пушек.

– Пушек больше, говоришь? – царь взял в правую руку свою жидкую рыжую бороду и стал ее неторопливо гладить сверху вниз. – Ста нет. Дам восемьдесят.

Царь оседлал своего любимого конька:

– А еще пришлю вам одну полевую «сороку». Это такое новое передвижное оружие мои мастера сделали по европейскому образцу. На одной деревянной раме крепится шесть рядов пищалей по пять штук в каждом. К затравочным отверстиям стволов подходит общий металлический жёлоб с запальным порохом. Подожжешь порох с одного конца, огонь по жёлобу начнет бежать к пищалям, и батарея выстрелит тридцать раз подряд. Трещит при этом, как развеселая сорока на дереве.

Когда царь рассказал воеводам про все военно-технические новшества, внедренные по его инициативе, у него немного поднялось настроение. Позабыв о недавнем конфузе с упавшим во время смотра рындой, он доброжелательно попрощался с воеводами и уехал со всей своей охраной обратно в Москву.

По дороге Иван Васильевич вспомнил вид разношерстного, совсем не бравого по внешнему виду ополчения, эпизод с падением неуклюжего рынды, свою запачканную грязью епанчу и понял, что недавно принял верное решении – вывезти семью, двор, митрополита, казну, наиболее ценные иконы и Либерию в Великий Новгород.

Там, на севере Московского царства он сейчас закладывал новую столицу. Под Новгородом для него уже строился новый дворец, окруженный высоким деревянным частоколом с башнями. Царь рассчитывал, что из новой столицы он сможет управлять северной частью страны, если южная окажется захвачена Османской империей.

Однако захват юга царства турками и татарами было самым плохим вариантом развития событий и думать о нем царь не желал. Это было унизительно для него.

Иван Василевич чувствовал, что внутри русского народа происходят глубинные перемены и он поддерживает его политическую линию, но внешние обстоятельства для сохранения права на самостоятельное развитие русского народа были крайне неблагоприятны. Расчет на помощь божью оставался, но реальных шансов остановить бесчисленные орды кочевников практически не было. Надо было готовиться к самому неблагоприятному исход событий в царстве.

Воротынский после отъезда царя продолжил совещание с воеводами.

В шатре перед командирами полков стоял хмурый мужчина за пятьдесят, высокий, грузный, полный внутренней физической и духовной мощи; лицо его было волевым, словно вырезанным из одного куска мореного дуба, большую часть его занимали борода и усы, среди которых светились умные, немного грустные, карие глаза. В мыслях, речах и движениях Михаил Иванович был нетороплив и обстоятелен.

Первому главнокомандующий дал задание Хворостинину:

– Тебе, Дмитрий Иванович, царь повелел идти к Калуге и принять там удар татарских войск. Задери врага и подводи его потом к Серпухову, возле которого я с Большим полком стоять буду. Сюда же полки Правой и Левой руки подойдут на помощь. А если татары на них первыми нападут, то они тоже будут отходить и завлекать вражескую конницу к Серпухову.

Воротынский стал давать подробные указания, как тактически вести себя Шереметьеву и Репнину. Потом очередь дошла до Шуйского.

Когда совещание подходило к концу, Хворостинин не выдержал и спросил у Воротынского:

– А что мне с гуляй-городом делать-то? Когда еще пушки подвезут!

– Присылай свой гуляй-город через месяц к Серпухову. Назначь старшим над своими людьми кого потолковее. Когда царь пришлет мне пушки с нарядом, то я большую их часть в гуляй-город отдам. Твоим людям надо будет научиться взаимодействовать с пушкарями князя Коркодинова. Кого назначить в коменданты гуляй-города хочешь?

– Да стрелецкого голову Огнева, – назвал кандидата Хворостинин, хотя еще не получил из Стрелецкого приказа подтверждения о присвоении Роману Игнатьевичу запрошенного звания.

Князь Воротынский задумался, повел сложенными в трубочку губами слева направо и обратно, смешно топорща при этом усы, походил вокруг раскладного походного стола, за которым все стояли, и дал Хворостинину еще одно задание:

– Знаю, недалеко от Серпухова, между реками Лопасня и Пахра есть деревня Молоди. Возле нее стоит высокий холм с плоской вершиной – он виден с дороги, что на Серпухов ведет. Вот на этом холме хорошо было бы установить твою деревянную крепость. Скажи своему Огневу, чтобы он примерился к этому месту и все окрестности кругом проведал.

– Так, воеводы, – обратился Воротынский уже ко всем своим подчиненным, – через месяц всем с людьми быть на местах назначения. Степь к тому времени уже зазеленеет, и татары могут на нас нагрянуть. Взять с собой нужное снаряжение и запас продовольствия на три месяца. А сейчас дьяки вам раздадут по полкам жалование, что царь привез.

По окончанию совещания Хворостинин вышел из палатки и увидел необычную сцену. Возле большого медного котла с водой, в котором один из его стрельцов отмывал от грязи царскую епанчу, стоял тот самый оплошавший царский охранник и просил дать ему умыться и почистить от грязи свой белый атласный кафтан. Стрелец, явно издеваясь над молодым рындой, не допускал его к воде, ссылаясь на то, что царскую епанчу в полковом кухонном котле мыть можно, а кафтан простого рынды никак нельзя.

Оконфузившийся молодой рында оказался тем самым вяземским дворянином, за которого хлопотал Малюта Скуратов – Борисом Годуновым. Хворостинин отругал своего стрельца за наглость и приказал пустить Годунова к котлу умыться и почистить кафтан.

Разговорившись с рындой, воевода выяснил, что у него совсем нет опыта участия в боевых действиях. Тогда, учитывая просьбу Скуратова, он решил не отзывать Годунова в свой полк, а оставить в царской охране. Хворостинин сказал юноше о том, что свободных командных мест в полку нет, а простым ратником он его брать не хочет.

Годунов был рад тому, что биться с татарами ему не придется, а в еще большей степени тому, что Хворостинин помог ему привести себя в порядок после конфуза на смотровом поле и обещал век об этом помнить.

Дмитрий Иванович посмеялся, пожелал молодому рынде без приключений добраться до Москвы, махнул рукой и поскакал вслед за своим полком в направлении Смоленска. У его седла был приторочен большой мешок с серебром, которое надо было раздать служилые воинам. Волею случая, это был тот самый мешок, который уронил в грязь Годунов. Надо отдать должное рынде, все монеты с поля он собрал, а что оттереть от грязи не смог была не его вина – не представилось возможности, так как спешил вернуться в царскую свиту.

По дороге воевода вспоминал, что еще не успел сделать из задуманного: «Юрген фон Фаренсбах пока не приехал со своими рейтерами. Будем надеяться, что к началу сражения подъедет. Уехавший с ним Степан не даст себя обмануть.

У его заместителя князя Хованского будет много людей на конях, вооружённых пищалями с короткими стволами – карабинами. Надо будет их тоже научить в Калуге тактике ведения боя, что применяют немецкие рейтары.

Еще надо дать почтовых голубей станичникам, что в дозор будут ходить в Дикое поле от Смоленска, чтобы те заранее дали знать горожанам о приближении врага. С собой надо взять почтовых голубей также в Калугу, на место дежурства.

Следует организовать в Смоленске торжественный молебен по случаю ухода ополчения на охрану рубежей страны».

Список срочных дел был велик.

Через три недели после смотра под Коломной Хворостинин собрал всех своих воинов на площади перед Успенским собором. На специально сооруженный по этому поводу деревянный помост поднялся епископ Сильвестр. Рядом с ним встал Иллиодор, который уже был возведен в сан священника. Иллиодор вместе с громадным дьяком, служившим в соборе, стояли рядом с епископом на помосте и держали на руках икону Смоленской Богоматери.

Сильвестр громогласным голосом стал читать молитву, совершаемую во время бедствий и нападения врагов:

– Скоро предвари, прежде даже не поработимся врагом, хулящим Тя и претящим нам, Христе Боже наш: погуби Крестом Твоим борющим нас, да уразумеют, како может православная вера, молитвами Богородицы, едине Человеколюбче.

Во время чтения этой молитвы все воины и пришедшие на площадь посадские встали на колени, склонили головы и крестились, когда произносилось имя Божье.

Стоя вместе со всеми на коленях, крестился и Хворостинин. На нем были старые, порубленные в битвах, но крепкие доспехи, доставшиеся в наследство от отца. Они состояли из стального блестящего шлема, нагрудника, набедренника и наручей. Под ними была надета кольчужная рубашка до колен. Эти доспехи могли защитить князя и от стрел, и от ударов саблей. У луки седла с двух сторон висели кожаные кобуры для немецких пистолетов, к поясу пристегнуты кожаные ножны, в которых покоилась тяжелая сабля дамасской стали.

Сильвестр продолжал молиться:

– Господи, Всемогущий Боже, Царь всех царствующих и Господь всех господствующих, сказавший, что и волос с головы не упадет у нас без воли Твоей, прекращающий брани до края земли, сокрушающий лук, преломляющий копье, сжигающий огнем колесницы! Будь помощию нашею, защитою и крепостию, каменною горою и оградою от врагов. Не оставь наследия Твоего, называющегося святым именем Христовым. Да возвеличится слава Твоя в вышних и во всем мире, да будет на земле мир и благоволение. Не попусти разорять и опустошать церкви и училища, земли и народы, где обитает слава Твоя. Даруй всем христианским властям и подданным постоянный мир и согласие. Вооружи нас могуществом Твоим, потому что Тобою можем мы сокрушить полчища. Облеки нас силою Твоею и со-делай, чтоб укрепились мы Тобою и могуществом силы Твоей. Аминь.

После этой молитвы все встали с колен, воины построились в колонны и стали проходить мимо помоста. Сильвестр макал кропило в большую серебряную чащу со святой водой и окроплял ею проходящих мимо него ратников.

Пройдя по узкой улице к площади, ратники из ополчения садились на ждавших их там лошадей и выезжали из города в сторону Калуги. Стрельцы также садились на коней, но ехали в направлении лагеря, где их ждал уже погруженный плотниками на телеги гуляй-город. Всю плотницкую артель и еще с полсотни черносошных крестьян Хворостинин призвал на эту военную кампанию.

За каждой воинской колонной тянулся обоз с запасами снаряжения и продовольствия.

Посадские остались стоять на храмовой площади. Кто-то махал уходящим защитникам рукой с надеждой на благополучное возвращение с войны живыми, кто-то молча плакал, зная, что с поля битвы вернется, от силы, половина стрельцов и ополченцев.

Среди толпы посадского люда стояли и Поляковы. У женщин на глазах были слезы.

В последние дни Евфросинья много времени проводила вместе с князем: они вместе обедали, занимались любовью в его спальне. Прятаться от посторонних глаз влюбленные уже перестали.

Весь вчерашний вечер Хворостинин провел у Поляковых дома: болтал о пустяках, проверял, как Авдотья читает и пишет, ел полюбившиеся ему оладушки со сметаной и запивал их травяной настойкой.

Уходя в свои хоромы перед отправкой в поход, князь пытался успокоить близких ему людей, но это не удавалось. Однако все сделали вид, что ничего страшного ему не грозит.

Перед расставанием Евфросинья подарила воеводе оберег – холщовый мешочек с вышитой на нем поющей красной птицей. Она слышала рассказ князя про угнанную в полон сестру – искусную вышивальщицу, и попыталась воспроизвести ее любимый рисунок, чтобы он напоминал и о ней, и об Анастасии. Вышло совсем не похоже на вышивку сестры, но красиво и очень символично, поскольку птица в русской мифологии являлась символом свободы, а поющая птица еще и символом счастья. Внутри мешочка лежала записочка, написанная крупным, немного неуверенным почерком Евфросиньи: «Господъ хранити ны те любы ны».

Авдотья тоже начала вышивать такой же холщовый мешочек, как у матери. Только вышивала она на нем странную розу, состоящую из двух вставленных друг в друга частей: белую внутри и красную снаружи. Этот символ она увидела в книге, по которой Хворостинин учил ее читать. Однако закончить свою работу девочка не успела – у розы не было еще четырех зеленых шипов, как было изображено на рисунке в книге. Незаконченный оберег маленькая ведунья отдавать не стала, поскольку он не имел волшебной силы.

Проезжая по площади мимо Поляковых, Хворостинин чувствовал висящий у него на груди, рядом с нательным крестом, оберег, видел плачущих Евфросинью и Авдотью, хмурую Арину и сердце его щемило от любви к ним, да и вообще ко всем тем людям, которые его провожали.

Отъехав с десяток шагов, князь обернулся, поднял руку над головой и помахал своим женщинам, как, впрочем, и всем жителям города, за который он отвечал перед Богом.

Хан Девлет-Гирей

Девлет-Гирей. Средневековая миниатюра

Практически в то же время, как московский царь Василий Иванович проводил смотр своих войск под Коломной, крымский хан Девлет-Гирей проводил заседание Большого Дивана в своем дворце в Бахчисарае.

Диван являлся государственным советом при хане, состоящим из представителей знатных татарских родов: Ширинских, Мансуров, Аргинов, Яшлавских, Барынских, Сиджуитских, Кипчакских. В совет входил также его заместитель и принц-наследник – калга-султан Мехмед, мать хана – ханша-валиде, глава мусульманского духовенства ханства – муфтий, командующий войсками Дивей-мурза. На совет был приглашен и самый крупный вассал Девлет-Гирея, глава ногаев Теребердей-мурза. Поскольку калга Мехмет был сейчас вызван к султану в Истамбул, его место занимал принц Шардан.

Члены Дивана уже давно собрались в зале заседаний, но хан к ним не выходил – ждал, когда появятся представители турецкого султана: Энвер-паша и командир янычар ага Ибрагим-бей. Девлет-Гирей ожидал прихода высокопоставленных турок на летней веранде, чтобы войти в зал совета одновременно с ними.

Летняя веранда выходила окнами в сад. Большие оконные рамы, застекленные итальянскими витражами, были открыты настежь, поскольку уже жарко припекало южное солнце. Из сада тянуло прохладой и запахом цветущей мимозы, слышалось пение птиц. Среди птичьих голосов выделялось низкое пение маленьких сорокопутов. В расположенном прямо посредине веранды небольшом фонтане нежно журчали струи воды, падающей из литой медной чаши, украшенной орнаментом из трав и листьев.

Девлет-Гирей смотрел из окна на цветущий сад и думал о предстоящем совете. Их род около ста лет тому назад получил власть над Крымом из рук литовцев, которые помогли ему военной силой одолеть другие татарские роды. Позже литовцы помогали его роду отстаивать независимость Крымского ханства от властителей Большой Орды, пытавшихся подмять их под себя. Когда в одной из множества битв ордынцы разбили войско Гиреев, то роду некоторое время пришлось скрываться в литовском городе Лида.

Потом Гиреи выбрали в качестве покровителей более сильную Османскую империю. С помощью турецкого султана отцу Девлета удалось вернуть власть в ханстве, но за это ему пришлось отдать им Таманский полуостров и колонии генуэзцев на южном побережье Крымского полуострова. С этого момента крымские ханы попали в вассальную зависимости от султана. В случае недовольства, султан мог сменить его на другого правителя. Хорошо еще, если на сына Мехмеда, который сейчас находился в Истамбуле, а то и на представителя другого рода.

Некоторое время Гиреи были союзниками Московского царства, которое воевало с их общим врагом – Большой Ордой. Потом внешнюю политику Крымского ханства стали полностью определять турки. Они переориентировали татар на сотрудничество с литовцами и поляками, натравливали их на русских. В значительной степени это произошло потому, что турки хотели подчинить себе Казанское и Астраханское ханства, а это сделала Москва. Впрочем, получая от правительства Литвы и Польши большие денежные поминки, крымцы время от времени совершали походы и на подконтрольные им территории – Волынь, Галицию, Киевщину.

Сам Девлет-Гирей прошел непростой путь к власти над Крымским ханством. Был период, когда его заточил в темницу собственный дядя Сахиб, сидевший на троне в Бахчисарае. Он долго пресмыкался перед султаном в Истамбуле, пытаясь вернуть себе трон. Наконец, он дал клятву верности султану, а тот ему – тысячу янычар, которые помогли свергнуть дядю с престола.

Вернувшись в Крым, Девлет-Гирей безжалостно расправился со всеми соперниками из числа родственников, усмирил непокорную татарскую знать и вот уже два десятка лет правил страной железной рукой.

Пережитые невзгоды, казалось, не повлияли на его внешний вид. В свои шестьдесят лет хан выглядел моложаво, члены его тела сохранили гибкость и силу, стан остался строен. Внутренняя сила и жестокость практически не отразились на внешнем облике Девлета. Тонкие и красивые черты лица хана всегда оставались бесстрастными, что не позволяло догадываться о его чувствах и намерениях.

Хан, вопреки установлениям ислама, любил вкусно поесть и выпить хорошего вина, проводил много времени в окружении своего многочисленного гарема, понимал толк в литературе, искусстве и музыке, уделял внимание чтению, нанимал в Европе лучших архитекторов для украшения и улучшения устройства своего дворца.

Но в любой момент Девлет-Гирей мог выйти из тщательно создаваемого им образа покровителя искусств и отдать распоряжение казнить сфальшивившего музыканта или содрать кожу с располневшей танцовщицы.

Девлет-Гирей не был верующим человеком и относился к исламу как к набору формальных обрядов, которые надо соблюдать потому, что таким образом можно легче управлять своим народом.

На совещание хан надел шелковый халат зеленого цвета, расшитый золотом, перевязал его широким шелковым поясом; его голову венчала остроконечная войлочная шапка, покрытая белым шелком и отороченная соболиным мехом; на ногах красовались зеленые чувяки из сафьяна.

В последнее время Истамбул все сильнее пытался подмять под себя его ханство, посылал татарское войска бороться за собственные интересы. Так, в позапрошлом году, хану пришлось вести свое конное войско под Астрахань, на которую пошла турецкая пехота с пушками.

Поход, к радости Девлет-Гирея, провалился. Поэтому в прошлом году он самостоятельно совершил, выгодный татарам в материальном плане поход на Москву.

В этом году турки хотели с помощью его воинов захватить Московское царство, что татарам было не выгодно. Одно дело пограбить русские улусы и уйти с добычей и полоном обратно к себе в Крым, а другое дело управлять огромным северным царством. Ни хан, ни его люди к такому управлению были не способны. Поэтому Девлет-Гирей пытался переориентировать предстоящий поход на решение своих собственных задач. Посланцы султана это понимали и старались его переиграть. Одним из мелких ходов в этой игре было намеренное опоздание турок на заседание Большого Дивана с целью унизить хана в глазах его подданных.

Дверь на веранду отворилась, вошел согнувшийся до земли слуга и сообщил, что прибыли турецкие гости. Хан подождал немного и вышел в зал заседаний Дивана на мгновение позже турок.

Энвер-паша и Ибрагим-бей сели на диваны, расположенные в центре зала заседаний, Девлет-Гирей, его военачальник Дивей-мурза и любимый сын хана – Шардан рядом. Вслед за ними расселись по своим местам остальные члены совета.

Пока все рассаживались, вошел чернокожий евнух Энвер-паши с серебряным подносом. Слуга снял с подноса и поставил напротив своих хозяев китайский фарфоровый чайник и две тонкие фарфоровые чашки, а потом вышел. Унижение турками Девлет Гирея продолжалось – ему чайной чашки не подали.

Перед открытием совета муфтий произнес на арабском языке шахаду:

– Свидетельствую, что нет иного Бога, кроме Аллаха, и еще свидетельствую, что Мухаммед – Посланник Аллаха.

После этого все обратились лицом в сторону священной мечети Кааба и стали, вслед за муфтием произносить слова молитвы, омывать руками лицо, делать поясные и земные поклоны, то есть совершать зухр – обеденный намаз.

Шардан, проведший немало лет в Истамбуле и хорошо изучивший все сохранившиеся там от византийских правителей хитрости с церемониалами и символическими действиями, сразу понял смысл задуманной турками чайной церемонии. За пару мгновений до того, как муфтий произнес шахаду, он встал с дивана и, стараясь не привлекать внимание членов совета, быстро прошел к находившейся рядом с ним входной двери.

За дверью принц нашел стоящего там чиновника распорядителя и злобно прошипел в его адрес:

– Немедленно принести мне кувшин с розовым щербетом и четыре чашки на подносе. Все из золота. Живо, а то шкуру спущу!

Понятливый чиновник немедленно исчез и через несколько минут появился с требуемыми предметами.

Шардан сам взял поднос, подошел к двери, дождался окончания намаза, вошел в зал, поставил чашки напротив турок, отца, Дивей-мурзы и налил в них холодный ароматный напиток.

Налить чай Энвер-паше и Ибрагим-бею было некому, сами они этого делать по соображениям престижа не хотели. Операция турок по умалению статуса Девлет-Гирея провалилась.

Хан с благодарностью посмотрел на своего любимого сына. «Да, надо было Шардана назначить калгой, – подумал он про себя. – Военного опыта у него совсем нет, но искусство борьбы за власть он при дворе султана хорошо освоил. А военному искусств я его научу в предстоящем походе».

Энвер-паша, по праву старшего по статусу, стал вести заседание Дивана. Нудным, не терпящим возражения тоном он начал вещать:

– Султан Селим II хан, властитель Дома Османов, султан султанов, хан ханов, предводитель правоверных и наследник пророка Владыки Вселенной, и прочая, и прочая повелел выступить в поход против Московского царства и покорить его.

В поход выступим после того, как море успокоится от бурь и на кораблях прибудут турецкие войска вместе с пушками. Корабли привезут сорок тысяч человек, включая семь тысяч лучших султанских воинов – янычар.

Хану Девлет-Гирею надлежит выставить в этот поход шестьдесят тысяч конных воинов, Теребердей-мурзе – двадцать тысяч.

В этот поход с нами пойдут турецкие чиновники для налаживания управления захваченными русскими землями.

Энвер-паша перевел дыхание.

Дивей-мурза, которому предстояло командовать объединенными войсками, воспользовавшись тем, что турок на мгновение замолчал, попытался чуть изменить генеральную диспозицию войск:

– Уважаемый Энвер-паша! Но конница может пойти в поход раньше, не дожидаясь турецкой пехоты и нанести по русским упреждающий удар.

Ибрагим-бей ответил за Энвер-пашу:

– У нас есть план военной компании, разработанный визирем Мехмет-пашой и утвержденный великим султаном Селимом II. Мы все будем следовать этому плану.

Энвер-паша, как ни в чем не бывало, продолжил свою речь:

– Соберемся у Перекопи, пойдем по Муравскому шляху. Окружим Москву и возьмем ее штурмом. Для этого у нас будет сто тяжелых осадных орудий. Конница в это время разгромит русское войско, которое малочисленно, поскольку половина его увязло на севере, в войне со шведами.

Девлет-Гирей получил подтверждение своего предположения, что турки хотят руками его воинов разбить русское войско, а затем присвоить себе все плоды победы. Турки даже не разрешат грабить захваченные русские города и уводить в полон их население. Иначе привезенным из Стамбула чиновникам некем будет управлять. Требовалось срочно вмешаться в ход совещания.

– Высокочтимый Энвер-паша! – начал Девлет-Гирей. – А не лучше ли нам осаждать по дороге все города и брать их штурмом?

Хан предполагал, что в случае осады всех городов их можно будет грабить и брать полон. В небольших городах можно будет ставить наместниками своих воинов, а в каком-то большом, например, Смоленске, сделать наместником Шардана. Не зря же он посылал недавно золото смоленскому наместнику Шуйскому.

А там, кто знает, может, удастся сделать своего сына правителем Московского царства.

– У нас есть план, утвержденный султаном Селимом II, и мы будем ему следовать, – снова вмешался Ибрагим-бей.

Девлет-Гирей не сдавался:

– Мои люди подкупили наместника Смоленска Шуйского, и он готов сдать нам город без осады. В город ведет подземный ход, через который бояре и их люди пропустят наших воинов внутрь. Этот город важный военный и торговый центр, на него претендует Речь Посполитая, которая его захватит, пока мы будем осаждать Москву. Давайте пошлем один конный тумен на захват Смоленска.

На этот раз Девлет-Гирея осадил сам Энвер-паша:

– Сигизмунд II при смерти, и султан хочет посадить на его место верного ему человека – Стефана Батория. Так что Смоленск никуда от нас не денется. А Шуйского вашего, я слышал, царь Иван с наместничества снял и собирается судить.

После этой информации Девлет-Гирей умолк и просидел до конца совещания, больше не возражая представителю турецкого султана.

По окончанию совещания хан не стал приглашать турок на обед, а, сославшись на болезнь, пошел обратно на летнюю веранду. Оставшись один, он гневно крикнул что-то невнятное, зашел в неглубокий бассейн и ударил ногой по медной чаше фонтана, чтобы прекратить раздражавшее его журчание воды. Медная чаша от сильного удара покосилась, питавшая ее трубка перегнулась, и вода перестала литься.

Вошел Шардан. Сын хотел успокоить отца, но произносить утешающие слова не стал.

– Великий хан, позвольте мне участвовать в предстоящем походе и постигать под вашим руководством военное искусство. Поручите мне командовать хотя бы небольшим отрядом, – схитрил принц.

Эта просьба обрадовала Девлет-Гирея. Он хотел видеть сына достойным приемником, а искусству ведения войны можно было научиться только на самой войне.

Хан тоже захотел как-то показать Шардану свое благорасположение:

– Да, сын. Я дам тебе под команду воинский отряд. Еще я заказал вышить для тебя золотом татарские одежды, а то ты все время ходишь одетый как турок. Наши люди должны видеть и по одежде, что ты свой – татарин. Одежды принесут тебе завтра в покои из золотошвейной мастерской.

И еще одна важная вещь. Энвер-паша возьмет с собой в поход гарем для демонстрации своей значимости. Я считаю, что нечего возить с собой в военные походы жен и наложниц, однако для того, чтобы показать, что Гиреи ничуть не хуже турок, тебе тоже надо будет взять с собой гарем. Найди себе несколько подходящих молодых женщин из полонянок, которых будет не жалко бросить, в случае чего. Мы потом найдем тебе княжну из Московского царства и попробуем с ее помощью укоренится там. Не отдавать же турецкому султану все то, что мы завоюем своими усилиями».

За просьбой о создании гарема для сына, помимо заботы о престиже, у Девлет-Гирея была еще и забота о продлении рода. Он заметил, что по приезде из Истамбула сын странным взглядом посматривает на молоденьких мальчиков. Видимо, посещение столичных турецких бань с массажистами-проститутками не прошли для сына даром. Хан надеялся, что умелые в вопросах любви женщины смогут отвратить сына от мальчиков и позволят завести потомство.

Немного успокоившись после разговора с сыном, Девлет-Гирей пошел в свои покои.

Шардан же решил выйти во двор подышать свежим воздухом. В одном из дворцовых переходов он ошибся и свернул не в том месте, а потому вышел не на парадный, а на задний двор. Раньше ему бывать здесь не приходилось, но место было красивое, воздух такой же свежий и теплый, как и на парадном дворе.

Принц направился в сторону сада и тут услышал печальную песню на незнакомом ему языке, которую исполняла, судя по голосу, молодая девушка. Припев песни подхватил еще один женский голос, судя по тембру, эта певица была возрастом постарше и пела она на другом языке.

Песню о своей далекой родине пела на русском отроковица Прасковья, а подпевала ей по-грузински ее новая подруга – Лейла. С Лейлой княжна подружилась потому, что они обе были православные, а также потому, что грузинка немного знала русский язык.

Девушки как раз закончили вышивать халат, рубашку и чалму для Шардана, положили их на стол и, освободившись от работы, запели.

Принц подошел к двери золотошвейной мастерской, толкнул ее и вошел внутрь. Заметив высокопоставленного турка, певицы замолчали. Все девушки встали и поклонились вошедшему. Христианские пленницы не были обязаны носить чадру, как мусульманки, и Шардан увидел пять молодых красивых девушек. Одна, с короткими светлыми волосами, была особенно хороша. Несмотря на свою молодость, она была по-женски привлекательна и держалась с большим достоинством. Это была, как мог уже догадаться читатель, Анастасия Хворостинина.

Неизвестно откуда появилась Фатима и стала показывать принцу расшитые для него золотом татарские одежды. Хозяйка мастерской сказала, что лучше всего работает русская – она умеет вышивать диковинные растительные узоры. Оказалось, что хозяйка неплохо понимала по-русски, но не показывала этого, желая тайно следить за своими работницами.

– Спроси, откуда она знает про растения, которыми вышит этот халат, – приказал принц Фатиме.

Княжна удивилась, что хозяйка заговорила с ней по-русски, но не подала вида.

– Увидела в немецкой книге, что тятенька с войны привез, – ответила она не задумываясь.

– А кто у нее отец? – заинтересовался принц Шардан.

Услышав в переводе хозяйки этот вопрос, княжна поняла, что проговорилась и решила больше не хитрить:

– Тятенька у меня князь Хворостинин, а книги он привез из одного замка, который захватил со своим отрядом во время войны с немецкими рыцарями. А мое настоящее имя Анастасия.

«Вот как удачно все сложилось, – обрадовался принц про себя, когда Фатима перевела ему сказанное. – Возьму эту русскую княжну к себе в гарем, повезу в поход, а там посмотрим, что из этого выйдет. Пожалуй, еще и ее подружку-певицу возьму».

– А не хочешь ли ты принять исламскую веру, княжна? – предложил принц. – Тогда я мог бы дать тебе волю.

– Принц, я крещена в православие и не стану изменять своему Богу. Ведь ты же не изменяешь своему? А давать мне волю или не давать ты сам решай.

Анастасия отвергла предложение Шардана принять ислам сразу, не размышляя. Свобода ей была дорога, но родная вера дороже. Княжна была твердо убеждена в том, что, предав своего Бога, она предаст и самою себя.

– Я готова принять ислам, принц, – неожиданно заявила стоявшая рядом Лейла. – Что для этого надо сделать?

– Для этого достаточно произнести в присутствии двух мусульман на арабском языке шахаду: «Ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла, ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла», – сказал Шардан.

– По-вашему, это будет значить: «Я свидетельствую, что нет бога, кроме Единственного Господа, и свидетельствую, что Мухаммад – Его раб и посланник, – перевела Фатима.

– Ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла, ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла, – торопливо повторила Лэйла, чтобы не забыть непривычные слова. – Теперь я мусульманка?

– Теперь ты мусульманка, – подтвердил принц. – Теперь ты имеешь право оставлять себе все подарки, которые получаешь, рожденные тобой дети будут свободными. Свободу ты получишь, если я тебя отпущу.

– А ты меня отпустишь на свободу, принц Шардан? – спросила бойкая грузинка.

– Посмотрим, золотошвейка, посмотрим на то, как ты будешь себя вести, – неопределенно ответил принц.

Свободу он обещал Анастасии, а не Лейле.

Шардан приказал Фатиме отнести расшитые одежды в свои комнаты. Потом, неожиданно сам для себя, сказал Фатиме, чтобы она передала девушкам, что поют они так же красиво, как вышивают. На то, что они еще и внешне красивы, он внимания не обратил.

Еще принц строго запретил начальнице золотошвейной мастерской рассказывать кому-либо, что одна из ее работниц русская княжна.

Хаджи-мурза

Татарская конница. Литография. XIX век.

К походу на Московское царство готовились не только верховные правители Крымского ханства. К походу готовилась татарская знать и простые татары, поскольку без грабительских набегов на соседей они не могли выжить.

За более чем три сотни лет с момента объединения Чингиз-ханом десятка тюркских племен в монгольских степях и завоевания ими всей Азии и большей части Европы его потомки, которые получили вскоре имя татар, так и остались паразитическим этносом, способным существовать только на теле других этносов.

Татары не выдвинули из своего состава ни земледельцев, ни ремесленников, ни торговцев, не научились основывать города, не создали своей письменности и культуры. Для того чтобы поддерживать свое существование им необходимо было постоянно грабить соседей, брать в полон и заставлять работать на себя чужих мастеровых, торговать рабами. Так было в империи Чингизидов, так было и в образовавшихся на ее развалинах государственных осколках, в том числе в Крымском ханстве, о котором у нас идет рассказ.

Уже знакомый нам по предыдущему повествованию, Хаджи-мурза после заседания Дивана, на котором он присутствовал как глава большого и влиятельного татарского рода, вышел вслед за принцем Шарданом на задворки дворца. За принцем он пошел намеренно, поскольку хотел найти повод сблизиться с наследником хана и сыскать его милостей.

Незаметно проследив за принцем вплоть до самой золотошвейной мастерской, он подождал, когда тот уйдет и зашел к Фатиме. За две мелкие серебряные монеты – акче – мурза узнал, что принц долго разговаривал с русской полонянкой – княжной Хворостининой, похвалил ее за хорошую работу и за красивое пение.

Посмотрев на сидевших в мастерской золотошвеек, Хаджи сразу признал одну из них.

– Всемилостивый Аллах! – воскликнул про себя мурза. – Это та самая девчонка, которую я взял в плен недалеко от Александровской слободы, а потом за гроши продал обманщику Тавилу. Кто мог знать, что она княжна, да еще и приглянется принцу Шардану!

Сопоставив интерес принца к русской княжне с тем, что Девлет-Гирей говорил на Диване о возможном взятии Смоленска, искушенный в придворных интригах Хаджи сразу предположил, что Шардан может стать правителем этого большого русского города, а может быть, и значительной части Московского царства. Выходило, что его расчет на сближение с Шарданом был абсолютно верен.

Злые языки во дворце поговаривали, что принц интересуется не столько красивыми девушками, сколько красивыми мальчиками. Следовательно, русская княжна нужна принцу больше для отвода глаз. Зато красивый мальчик может быстро приобрести благорасположение будущего наследника хана и возможного правителя Руси.

С этой мыслью Хаджи пошел к коновязи, где его ждал оставленный перед началом совещания аргамак. Он забрался на своего буланого коня, выехал с территории дворца и поехал в город, где его ждали старший сын Нагиб и внук Фетах. Он взял их с собой из родового аула в Бахчисарай, чтобы показать столицу, а заодно прикупить нужные в хозяйстве вещи, подарки для жен и наложниц.

При выезде с территории дворца мурза увидел Тавила. Тот, глядя прямо перед собой, ехал верхом на невзрачной бурой лошадке ногайской породы по главной улице города в сторону района Салачик, где размещался временный походный лагерь Теребердея.

«Легок на помине, – подумал Хаджи. – Этому-то пройдохе что тут надо? Вот ведь, выгнали его турки из Кафы за жульничество, так он теперь с ногайцами снюхался!»

Хаджи повернул в противоположную от Салачик сторону и быстро доехал до родственников, которые ждали его у могилы Малик-Аштера, что находилась на кладбище Кырк-Азизлер в районе ремесленного квартала Эски-Юрта.

По преданию, Малик-Аштер был драконоборцем. Он пришел с войском арабов распространять ислам в Крыму. Во время похода на берега Днестра герой был ранен в бою с королем-великаном по имени Салсал, вернулся в Крым умирать, где и был похоронен. Над его могилой возвели памятное сооружение – дюрбе. Молитва на могиле героя спасала от разных болезней, в том числе от укусов змей, которые, как всем известно, были теми же драконами, но без крыльев.

Сын и внук уже давно ждали Хаджи, нетерпеливо ерзая в седлах своих застоявшихся коней. Рядом с ними стояла арба, доверху наполненная различными товарами. Издалека было видно, что там лежала большая связка турецких мечей, холщовый мешок с наконечниками для стрел, три штуки грубого сукна для верхней одежды, пустые кожаные бурдюки для хранения воды, мешки с зерном и солью. Все эти вещи не производились в поместье Хаджи и их надо было закупать в городе. Оружие и ткани предназначались для бедных родственников, которых мурза собирался взять с собой в поход. Зерно и соль тоже нужны были для походных нужд.

На Фетахе – ловком смышлёном мальчике тринадцати лет – были надеты кольчуга и шлем с кольчужной бармицей, закрывавшей затылок, плечи, горло и часть лица. На поясе у мальчика в кожаных ножнах висела настоящая турецкая сабля. Доспехи, которые купил Нагиб, были немного великоваты мальчику, как, впрочем, и сабля, но тот очень гордился обновкой.

Увидев деда, Фетах вытащил саблю из ножен, уверенно повертел ею над головой и показательно рубанул сверху вниз воздух два раза, гортанно прокричав при этом: «Алла! Алла!»

Хаджи подъехал поближе и долго хвалил внука за воинственный настрой и бравый вид, называл настоящим воином. Дед собирался взять Фетаха в поход и потому дал деньги сыну на покупку для него дорогих доспехов и сабли.

Надо было приучать мальчика к родовому искусству силой добывать богатство и славу. Теперь, после участия в заседании совета и разговора с Фатимой, появилась еще одна причина взять мальчика с собой. Он вполне мог понравиться Шардену и сделать быструю карьеру при дворе. Таких случаев было немало.

Сыну про перспективы продвижения Фетаха при дворе Хаджи ничего не сказал. Нагиб был храбрым и умелым воином, но не блистал умом и ничего не понимал в придворных интригах.

Хаджи расспросил сына о покупках и выяснив, что тот забыл купить жившему в его поместье имаму Рашиту книгу «Сунан Абу Дауд». Книга представляла собой сборник суждений пророка Мухаммеда по важнейшим вопросам жизни мусульманина – сунн.

Мурза не был силен в исламе, но хорошо помнил хадис 4257, который ему на память как-то приводил Рашит:

«Приближается такое время, когда другие общины будут звать друг друга против вас… вас будет много, однако вы будете подобны сору, который несет поток. Аллах заберет из груди ваших врагов страх перед вами, а в ваши сердца поместит слабость. (Слабостью будет) любовь к миру этому и отвращение к смерти».

Содержание этого хадиса сильно подействовал на воображение Хаджи, и он хотел узнать побольше про будущее исламской уммы, будущее крымских татар и своего рода, но имам больше на память привести ничего не мог. Нагиб же заказанную книгу не купил, а потратил деньги на кольчугу для Фетаха, которая оказалась дороже, чем они рассчитывали.

Рынок уже закрылся, а оставаться еще на один день только для того, чтобы купить Рашиту книгу Хаджи не хотелось. Он отругал сына за забывчивость, хлестнул со зла ногайкой русского раба, который был возницей арбы и крикнул ему на татарском:

– Чего ждешь? Трогай!

Возница не понял, за что его так сильно ударили плеткой, но тронул поводья, и арба двинулась в сторону степной части Крыма, в которой располагались родовые земли Хаджи.

Всадники поехали вслед за запряженной волами повозкой с большими колесами.

В дороге мурза думал, как ему вооружить всю тысячу воинов, которых, по требованию хана, надо было выставить в этом году в поход. Купленные мечи он собрался раздать только своим многочисленным родственникам, которые будут возглавлять сотни. Простые воины – нукеры – пойдут в поход только с луком, двумя десятком стрел, ножом и волосяной веревкой – арканом.

Они возьмут с собой также двух-трех запасных лошадей, которых непрерывно станут менять во время похода и потому смогут двигаться очень быстро. На обратном пути на этих лошадях можно будет увезти награбленное в русских селениях добро и пленников. Без этого прибытка выжить в степных улусах татарам было практически невозможно.

«Что с того, что у меня обширные степные владения? – размышлял Хаджи, покачиваясь в седле. – На них нукеры пасут табуны моих лошадей, стада моих овец. Живут они круглый год в юртах, питаются кобыльим и овечьим молоком, сыром, изредка мясом. Хорошо еще, что он заставил своих русских рабов сеять ячмень и просо, молоть из них муку. Эту муку он давал нукерам в плату за то, что они пасли его лошадей и скот. Только мука требовалась и для того, чтобы печь лепешки и кормить самих рабов. Прожорливое русское племя. Когда уж удастся на Руси взять в плен таких рабов, которые бы много работали и совсем ничего не ели?

Если продолжить все вспоминать про татар, то надо вспоминать, что носят его нукеры. – Ветхие рубахи и шаровары, овчинные тулупы, кожаные шапки и сапоги.

Раньше у него была своя мастерская, в которой русские ремесленники валяли овечью шерсть, делали из нее войлок и грубое сукно. Этого хватало, чтобы пошить теплую одежду для всех подчиненных ему татар.

Да, рабы постоянно пытались бежать из мастерской. Их приходилось запирать на ночь в подземные тюрьмы, наказывать плетьми, клеймить злостным беглецам лица каленым железом. Наиболее непокорным русским приходилось отрубать головы. Зимой русские мерзли в своих подземных ямах от холода, летом изнывали от жары и поэтому быстро умирали. Приходилось снова идти в поход, чтобы привезти замену выбывшим работникам. Однако мастерская производила вдоволь одежды для его нукеров!

А несколько лет том назад к морскому побережью, к которому выходили его земли, пристало множество лодок с русскими стрельцами и казаками. Они побили находившихся поблизости пастухов, разорили их юрты, забрали нехитрое имущество.

Хаджи собрал отряд из бывших поблизости воинов, пошел в атаку на пришельцев, но у них было огнестрельное оружие и они постреляли множество нукеров. Пришлось отступать в горы. Налетчики пошли следом и добрались до его родового селения, пожгли в нем дома, хозяйственные постройки, в том числе и мастерскую по валянию шерсти. Главное же, они освободили всех русских рабов.

Взбунтовавшиеся пленники сожгли их мечеть. Священный Коран Рашит успел спасти, а книга с высказываниями пророка Мухаммеда погибла в огне. Как это было бесчеловечно со стороны неблагодарных рабов, сжигать священные книги! Ведь он поил и кормил их, да и наказывал не очень строго и только за леность, да побеги!

Сожжённую мечеть недавно удалось отстроить. А вот книгу для имама Нагиб купить забыл. Шайтан!».

Путники ехали по уже покрывшейся зеленью степи вдоль берега моря. Мерно шумели ударяющиеся о берег волны Кара Дениз. Солнце клонилось к линии горизонта, приближался вечер, и надо было располагаться на ночлег.

Привал сделали возле небольшого пресного озерца, образовавшегося в неглубокой ложбине от стекавшей с гор дождевой воды. Путники перекусили лепешками с сыром, запили их водой из озерца. Раб после этого повел поить к воде волов и коней.

Фетах, умаявшийся в пути, забрался под арбу и сразу после ужина уснул, даже не сняв кольчугу и шлем, только расстегнул бармицу, чтобы было легче дышать. Он лежал на войлочной попоне, закрыв глаза, лицом прямо к стоянке, и крепко обнимал покоящуюся в ножнах саблю.

«Красивый у меня внук, – подумал Хаджи, посмотревшийся к лицу Фетаха. – Обязательно понравится принцу».

Тут же, чтобы сменить ход своих лукавых мыслей, он спросил сына:

– А что ты купил матери и своей жене?

Нагиб вытащил из-за пазухи и развернул объемный холщовый сверток:

– Вот, смотри, отец, я купил в лавке торговца армянина разные красивые, но недорогие украшения.

На холсте лежали серебряные и золотые кольца, серьги, браслеты, булавки для волос, явно награбленные в русских селениях. Среди всей этой мелочи выделялось большое монисто, на цепочку которого были навешаны во множестве крупные серебряные монеты, крестики, жемчуга и даже несколько колечек с рубинами и изумрудами.

– Я бы хотел подарить это монисто своей жене, – сказал Нагиб. – Если ты не возражаешь, отец?

Хаджи взял тяжелое серебряное ожерелье в руки и сразу вспомнил его. Это было монисто княжны Хворостининой, которое он забрал во время набега у того воина, который не досмотрел за сыном конюха Ваней – в наказание за допущенную оплошность.

Мурзу ударило в пот. Русская княжна прямо преследовала его. Ведь он продал это монисто на рынке в Кафе армянину перекупщику более полугода тому назад, а сейчас оно оказалось в Бахчисарае, и его купил Нагиб. Хаджи засунул заклятое монисто себе за пазуху.

– Это ты матери хочешь подаришь монисто? – спросил ни о чем не догадывавшийся сын.

– Молчи. Не твое дело. Подарю, кому сочту нужным, ведь это я дал тебе деньги на покупки, – зло огрызнулся мурза.

Не рассказывать же было туповатому сыну, что его преследует заколдованное монисто. Лучше было отдать это украшение принцу Шардану, чтобы тот вернул его обратно русской княжне.

Нагиб не понял, почему отец на него злиться и почему отобрал купленное для жены ожерелье. Из-за какой-то книги для имама, которую он не купил? Но ведь отец сам очень хотел, чтобы у внука были настоящая кольчуга, шлем и сабля, а денег дал недостаточно.

«Да, все деньги рода находятся в руках отца, и поэтому он распоряжается ими, как хочет, – подумал Нагиб. – Надо скорее отправляться в набег, тайно понабрать больше дорогих сосудов и одежд, которые свободно лежат в русских церквях и не показывать их отцу, поскольку он запрещает их брать. Потом он продаст эти вещи на базаре в Бахчисарае и у него у самого будут деньги на покупку оружия, одежды и украшений для жены».

Через месяц в поместье Хаджи приехали гонцы от хана и сообщили, что ему надо немедленно явиться с войском для участия в походе.

Мурза собрал свою тысячу вооруженных всадников и повел их в Бахчисарай. Вместе с ним поехали все взрослые мужчины рода, включая брата, двух племянников, сына, внука и зятя.

Фетаха Хаджи уже успел поднатаскать к предстоящему набегу: он отдал ему состарившегося раба Филиппа, который больше не мог копать колодцы. Внук целый день пускал по старику тупые стрелы из своего лука, а затем перерезал ему горло купленным дедом в прошлом году кинжалом с кривым лезвием.

Мурза хотел взять с собой в поход еще и имама Ра-шита, чтобы он укреплял своими молитвами дух воинов ислама. Однако, когда Хаджи пришел в ветхую войлочную юрту имама с этим предложением, тот отказался. Все никак не мог простить то, что ему забыли привезти из Бахчисарая «Сунан Абу Дауд».

Хаджи попытался уговорить старика, но тот был непреклонен.

– Обойдемся тогда и без твоего посредничества, будем напрямую обращаться к Аллаху, – сказал имаму в сердцах Хаджи и пошел прочь из юрты Рашита.

Рашит не стал напоминать ему хадис 4297 Абу Дауда. Другие хадисы о том, как против мусульман ополчатся враждебные народы, он не помнил, нужной священной книги под рукой у него не было.

Разместив воинов на поле у въезда в город, мурза поехал во дворец, нашел там принца Шардана и о чем-то долго шептался с ним. После этой встречи принц переговорил с отцом и тот назначил Хаджи начальником охраны всего ханского обоза.

Возвращаясь рысью из дворца к своим воинам, мурза опять встретил по дороге Тавила. Тот неспешно ехал на своем невзрачном коне впереди шести запряженных маленькими ногайскими лошадками телег: четыре из них были загружены мешками с зерном, а на двух были навалены кучей железные кандалы, в которые обычно заковывали пленников. Возницами на телегах были ногайцы.

«К Теребердей-мурзе едет, к Перекопи, – сразу сообразил Хаджи. – Сначала на поставке продовольствия ногаям заработает, а потом по дешевке рабов у них купит сразу после их пленения. Продать же попробует потом на рынке в Карасу-базаре. Этот маленький морской порт находится недалеко от моих владений, и я знаю главу тамошнего городка. Договорюсь, чтобы он этому шайтану запретил там торговать».

На следующий день к Бахчисараю стали подходить полки турецкой пехоты, приплывшие по морю в Кафу.

Впереди походной колонны шли янычары. На воинах были надеты длинные белые рубашки, синие шелковые штаны до колена, подвязанные шнурком; поверх рубашек были накинуты шерстяные камзолы или куртки синего и красного цвета, с рядами пуговиц по бортам, вышитые золотом; обуты янычары были в башмаки, надетые на чулки до колена; на голове носили тюрбаны – остроконечные белые колпаки, обернутые длинным куском белого шелка, конец которого ниспадал на спину.

Вооружена турецкая отборная пехота была луками со стрелами; на широких кожаных поясах у воинов висели кривые сабли – ятаганы и кинжалы. У некоторых были топоры, булавы, короткие пики. Ружья были только у несколько сотен янычар. Они носили также доспехи – круглые металлические шиты, привязанные ремнями к груди. Это были серденгетчи, или «рискующие головой» – добровольцы, которые шли в атаку впереди выстроившегося клином полка янычар и пробивали линию обороны противника.

В одном из турецких полков – орте служил русский юноша, уроженец Спасского прихода города Ливны Иван, сын Савелия Богрецова. Он был взят крымскими татарами в плен одиннадцати лет отроду, продан туркам, прожил, работая на поле, в крестьянской семье пять лет, выучил турецкий язык, чтобы выжить. Глава семье, в которой он жил, убедил мальчика принять ислам, и имам совершил над ним обряд обрезания и нарек именем Балабан. Потом его отправили в монастырь, где шесть лет обучали военному делу, каллиграфии, праву, теологии, литературе и языкам.

На родном языке Ивану говорить запрещали, да и говорить было не с кем, поскольку в монастыре были в основном дети христиан с Балкан и из Закавказья. По выходе из монастыря он стал янычаром, верно служил султану, забыв про свою веру и родину. Взамен он получал от казны оружие, красивое обмундирование и хорошее жалование. Русский язык сын Савелия забыл, как забыл и своих родственников. Поход на Москву был для него очередным служебным поручением, которое он собирался выполнить с честью.

Янычаров было семь полков, простых турецких пехотинцев еще тринадцать полков.

Вместе с турецкой пехотой двигалось сто тяжелых осадных пушек на больших деревянных лафетах. Часть из них имела короткие стволы, чтобы стрелять через городские стены навесом. Пушки были настолько тяжелые, что их везли три-четыре пары быков. За каждой пушкой тянулось пять-шесть телег с ядрами и порохом.

Позади артиллерии тащился обоз, в котором турки везли запасы продовольствия, оружия, палатки, полковые котлы, музыкальные инструменты и множество других нужных в походе вещей.

Полсотни телег везли турецких чиновников с писарями и слугами. Вместе с ними ехал гарем Энвер-паши и войсковая казна, которую сопровождала многочисленная охрана.

В каждой турецкой орте был свой духовный наставник – имам. Имамы принадлежали к дервишскому ордену бекташей. Этот орден проповедовал среди своих членов аскетизм и ориентацию на духовные, а не на материальные ценности. Бекташи готовили янычар смолоду в своих монастырях, а потом продолжали быть их духовными наставниками в ортах.

Основателю ордена бекташей Хаджи-Бекташу удалось воплотить в жизнь то, что никак не удавалось игумену Иоанну, сформировавшему опричный орден. Причиной успеха этого знаменитого исламского деятеля было четкое разделение духовных и силовых функций между членами ордена. Одни члены выполняли роль духовных наставников, другие были их учениками и воплощали духовные идеалы ислама в жизнь силой оружия, при этом они не стремились к приобретению материальных благ, поскольку не имели семей и все их имущество после смерти переходило в собственность полка.

Произошло это разделение функций внутри ордена бекташей за триста лет до описываемых нами событий. Знал ли о нем московский царь, точно неизвестно, но то, что он изучал опыт христианских и исламских военно-монашеских орденов, было несомненно.

Старшим над имамами орт был баб Ширази. Он владел тайными сакральными познаниями и специально направлялся в Московское царство по поручению главы всех мусульман Османской империи – шейха-уль-ислам Ибн Хаджара аль-Хайтами. Бабу Ширази по возвращению в Истамбул следовало ответить на вопрос о том, как обратить неверных московитов в ислам.

Ширази жил отшельником в отдельном шатре и общался со всеми остальными только через посредство других имамов. Имамы готовили для баба особую пищу, приносили воду, принимали от него письменные указания – фетвы, как поступать мусульманам в походе при возникновении новых для них проблем.

Вместе с обслугой в турецком войске насчитывалось сорок тысяч человек.

В Бахчисарае турок ожидало уже шесть конных туменов татар.

Места в Бахчисарае для ста тысяч воинов не хватало, и поэтому лагеря разбили за городом, на склонах гор, окружавших долину Чурук-Су.

В лагерях на столь большое число людей недоставало воды, дров, некуда было деть отходы жизнедеятельности, и жители города с нетерпением ждали, когда же все собравшиеся воины отправятся в поход.

Анастасия уже знала от Фатимы, что приходивший к ним в мастерскую принц заберет ее в свой гарем и повезет в поход на Русь.

Молодая девушка находилась в полном смятении: ей очень хотелось попасть на родину, поскольку могла появиться возможность побега, но судьбе наложницы принца она была готова предпочесть смерть. Моральной поддержки со стороны Лейлы она лишилась после того, как та приняла ислам. С толку Анастасию сбивал еще и подарок Шардана – он принес в мастерскую ее собственное монисто, потерянное в усадьбе брата при набеге татар, молча положил на рабочий стол и ушел..

«Откуда это украшение появилось здесь, в Бахчисарае? Что это за знак? Может быть, это знак от Богородицы, которой она не переставала молиться о скором освобождении?» – в смятении думала Анастасия.

Отроковица достала из-под рубашки висевший на шнурке на груди нательный крестик, поцеловала его, а затем перекрестилась. От этих сакральных действий на душе у нее сразу стало легче.

В один из последних вечеров перед отъездом княжна вышла из мастерской на задний двор подышать свежим воздухом. На дворе она оглянулась вокруг и увидела, что все окрестные склоны гор покрыты кострами, которые разожгли прибывшие кочевники и турки. Число костров было сравнимо с числом звезд на темном южном небе. Девушка подумала, что вся эта дикая сила вскоре обрушится на ее родные селения, начнет их грабить и жечь, творить насилия, уводить людей в полон. От нахлынувших плохих предчувствий она разволновалась.

Тут, неизвестно откуда, появился казак Данила. Отроковица рассказала ему со слезами в голосе о том, что ее забирают в гарем, к принцу Шардану и везут в Московское царство.

Оказалось, что Данилу татары тоже берут в поход. Он втерся в доверие к чиновнику, который искал среди строителей мечети мастера, способного починить сломанный Девлет-Гиреем фонтан. Данила пообещал все исправить, неделю возился с медными трубками фонтана, но, действительно, все починил.

Татарин оказался заместителем хранителя ханского лука и стрел, а заодно отвечал за годность его огнестрельного оружия. В ружьях и пистолетах хранитель ничего не понимал и потому хотел взять искусного русского мастера с собой в поход.

Казак успокаивал юную девушку, которую знал под именем Прасковья:

– Нам бы поближе к родной земле пробраться, а там мы свободу сами себе добудем. На родине нам и трава, и лес помогать будут. Не зря я у казаков разведчиком был.

– Буду, Данила, молиться святой Анастасии – защитнице всех в узах пребывающих о нашем с тобой освобождении! – с надеждой в голосе ответила на неуклюжие мужские утешения отроковица.

То, что святая Анастасия ее духовная покровительница, а сама она княжна девушка так и не сказала – в плену не было князей и черных людей – перед врагами все русские были равны.

К середине июня татарско-турецкое войско было готово отправиться в поход. Перед выступлением верховный муфтий с минарета, наконец, достроенной Большой ханской мечети прочитал фаджр – предрассветную молитву. Все войско повернулось в сторону священной Каабы в Мекке, стало на колени и повторяло вслед за муфтием жесты руками, поясные и земные поклоны, слова молитв и цитаты из Корана – суры. Муфтий молился на арабском.

Анастасия из монотонных призывов имама смогла различить только слова восхваления Аллаха – «Аллах акбар!» Однако и без перевода было ясно, что мусульмане хвалили своего бога и просили его милостыней. Милости эти заключались в возможности уничтожить и ограбить как можно большее число неверных, в данном случае русских.

После окончания фаджра, незадолго до восхода солнца загрохотали турецкие боевые литавры, загудели рога и волынки. Войско выступило в поход.

Впереди походной колонны ехал на белом коне турецкий воин, который держал в руках флагшток с прикрепленным к нему прямоугольным зеленым полотнищем, на котором были вышиты золотом три полумесяца. Они символизировали власть дома Османов над тремя континентами. Вслед за этим флагом ехал Энвер-паша и Ибрагим-бей, тоже на белых конях.

Следующим в головном отряде ехал на кауром коне татарский воин, который держал в руках флагшток с полотнищем голубого цвета, обшитым золотом и с вышитой на нем золотом тарак-тамги – родовым знаком рода Гиреев. За этим флагом ехали на вороных конях Девлет-Гирей и его военачальник Дивей-мурза.

Вслед за полководцами тянулись нескончаемые отряды конных татар, татарский обоз, шли янычары, простые турецкие пехотинцы, тащились пушки, турецкий обоз с многочисленной обслугой и чиновниками.

Военная колонна медленно шла в направлении Перекопи, где ее ждали орды ногайцев. Однако даже без ногайцев выступившая в поход колонна растянулись на пятнадцать верст.

Стрелецкий голова Роман Игнатьевич Огнев

Стрелецкий голова. Рисунок Э. Пальмквиста, XVII в.

Известие о том, что татарские отряды движутся по Муравскому тракту, Воротынский получил от пограничных дозоров в начале июля. Однако куда будет нанесен удар по линии обороны, было еще не ясно, и поэтому все русские полки команд на перемещение от воеводы Большого полка не получали.

Только стрелецкому голове Огневу нарочный от Воротынского привез приказ выдвигать гуляй-город от Серпухова к Молодям, но не разворачивать его там, а ждать дальнейших указаний.

Первыми из лагеря под Серпуховом выехало четыре сотни смоленских стрельцов на конях.

За стрельцами отправились телеги, на которые были погружены разобранные деревянные защитные щиты.

Вслед за телегами со щитами двинулось шестьдесят пушек на деревянных лафетах, каждый из которых имел четыре небольших колеса. Затем ехали телеги с ядрами, бочками с порохом, пыжами, банниками, пальниками, пробойниками, кружками, совками, кружалами для калибровки ядер, клиньями для подъема стволов, прицельными приспособлениями и прочими пушкарскими принадлежностями. На этих телегах разместилось две сотни пушкарей.

Пять телег были загружены длинными заостренными кольями, лопатами, жердями для сооружения рогаток, еще пять везли зерно для подкормки лошадей – одной травы для животных, участвовавших вместе с хозяевами в сражении, было совершенно недостаточно.

Затем ехали телеги с продовольствием и разными хозяйственными принадлежностями, вроде котлов для приготовления пищи, деревянных бочек и кожаных ведер для воды. На этих телегах ехали плотники и другая обслуга передвижного деревянного города.

Всем хозяйством гуляй-города управлял Гордей Старый. В его команде была вся артель, которая участвовала в строительстве деревянной крепости: Никита Рябой, Пахом Семенов, Лука Коренной, Никифор Грузный и даже Кузьма – сосед Анфисы Быстрой. Бронница Анфиса тоже хотела записаться в команду Гордея, но он ее не взял. И не потому, что она не могла справиться с управлением лошадьми, сборкой щитов и даже стрельбой из лука, а потому, что ей не на кого было оставить трех своих дочерей.

В штате гуляй-города числился и Петр Старый, которого все звали Петр Молодой, поскольку его возраст совсем не соответствовал фамилии. Он отвечал за снабжение гарнизона и поэтому был все время в разъездах.

Вот и теперь, Петру было дано задание подвезти к Серпухову через неделю продукты питания из монастыря, а также захватить Иллиодора с палаткой, в которой должна размещаться походная церковь.

Гордей Старый сумел наладить хорошие деловые отношения как с Романом Игнатьевичем Огневым, так и с пушкарским сотником. Князя Коркодинова с двадцатью пушками и их расчетами Воротынский оставил при себе, для обороны берега Оки, а в гуляй-город послал сотника пушкарей Полуэкта Кузянина.

Кузянин оценил познания Гордея в пушкарском деле и поручил ему разобраться с присланной «сорокой», а также с десятком привезенных Йосифом из Германии переносных тюфяков, которые стреляли дробом. Прибывшие из Москвы пушкари заниматься этими незнакомым для них орудиями не захотели, и Гордей сначала сам освоил искусство управляться с ними, а затем научил стрелять своих артельщиков.

Практически сразу после того, как обоз подошел к Молодям, вслед ему прискакал на чуть живом от усталости коне посыльный и передал приказ разворачивать гуляй-город для всего Большого полка.

Огнев приказал затаскивать телеги на высокий холм и выстраивать их кольцом. Внутрь этого кольца втащили пушки, телеги с ядрами и порохом, продовольствием.

Плотники под командой Гордея быстро собрали дубовые щиты и укрепили их на телегах, а потом скрепили их цепями между собой. Вокруг телег выкопали ров, а вынутой землей засыпали пространство под телегами. В огромном кольце из телег оставили только два прохода – спереди и сзади от дороги на Серпухов. Они закрывались телегами-воротами, тоже с навешенными на них дубовыми щитами.

У подножья холма мужики вкопали в три ряда заостренные колья так, чтобы это заграждение не могли преодолеть с ходу татарские всадники. Проехать мимо частокола можно было только по нешироким проходам слева и справа от холма, но они перекрывались привезенными с собой в обозе рогатками – продольными брусья с выдолбленными пазами и накрепко привязанными к ним заостренными палисадинами.

Обустройство гуляй-города не останавливалось ни на минуту. Место для его сооружения было выбрано очень удачное. Проезд к холму был только со стороны серпуховской дороги. Сзади холм прикрывала речка Лопасня, слева – речка Пахра с топкими, а потому непроходимыми для конницы берегами. По бокам и сзади от холма стояла густая дубрава, в которой могли укрыться те воины, которым не хватало места в передвижной деревянной крепости, а также лошади.

С вершины холма пушки могли легко простреливать все пространство вокруг гуляй-города на три сотни аршин, пищали – на шестьдесят аршин. Это позволяло хорошо прикрывать огнем стоящие рядом с холмом войска.

Пока производились работы по развертыванию деревянной крепости, Огнев бегал между артельщиками, помогавшим им стрельцам и всех поторапливал. От того, что все хорошо делали свое дело, и его вмешательства совсем не требовалось, Огнев немного нервничал.

Гордей Старый, которому порядком надоели понукания начальника гарнизона, успокаивал стрелецкого голову:

– Ты, Роман Игнатьевич, не сумлевайся – мы гуляй-город на совесть построили и соберем его сейчас как надо. Мы дело свое знаем, стрельцы твои свое дело тоже знают. Ежели татары к нам в гости пожалуют, то мы их угостим огненными припасами наилучшим образом. Вот только бы они стороной нас не обошли.

Огнев, ответил своему завхозу, а вроде бы даже и заместителю:

– Татар сюда увлечь должен Дмитрий Иванович. Он их мимо не пропустит – ты же его знаешь.

– Отчего не знать? Знаю, – рассуждал Гордей, пристраивая к одному из щитов порученную его заботам «сороку». – Наш воевода точно их сюда приведет. Тут тоже сумлеваться нельзя.

Лафет «сороки» с шестью пищальными стволами в ряд был слишком широк для проделанного в щите пушечного порта и его надо было расширить. Потом требовалось нарастить закрывающий порт деревянный ставень. Делать это было в полевых условиях не очень удобно, но Гордей с помощью Афанасьича ловко штуковал материалы заранее припасенными для таких случаев коваными гвоздями и, в конце концов, приспособил щит для стрельбы из скорострельного орудия. Потом кузнец привязал к ставню тонкую пеньковую веревку, потянув за которую можно было его открыть, а отпустив – закрыть. На свободном конце веревки Гордей заботливо завязал узел, чтобы у помощника стрелка случайно не соскользнула рука. Теперь долговременная защитная огневая точка была полностью оборудована.

Тут пушкари принялись пристреливать орудия к местности.

– Может надо срубить те березы, что линией к серпуховской дороге стоят, Гордей? – спросил все еще не находящий себе дела стрелецкий голова.

– А, пожалуй, что и не надо, Роман Игнатьевич. Вишь, по ним наши пушкари ориентируются, куда ядра ложатся при стрельбе».

– Верно, – подтвердил, Огнев, – Это же хорошие ориентиры. Скажу, чтобы стрельцы тоже пристреливались. Им только палки поближе к крепости вбить в землю надо для ориентира. А пока пусть твои артельщики ров еще перед гуляй-городом поглубже выроют, если стрельцам придется отстреливаться от пехоты за пределами крепости. Стрельцы им помогут.

Стрелецкий голова, наконец, нашел для себя дело, стал давать указание своим подчиненным и успокоился.

Примерно в то же время, когда Огнев начал разворачивать гуляй-город, Хворостинин получил известие от Воротынского о том, что противник подошел к селу Дракино и пытается возле него форсировать Оку с намерением пробиться дальше по направлению к Москве.

Командующий писал, что вряд ли татар удастся там долго удержать из-за малых сил обороняющихся. Тем более, что левее их позиции обошли ногайцы Теребердей-мурзы, числом до двадцати тысяч. Они сбили небольшой заградительный отряд, выставленный князем Андреем Васильевичем Репниным на Оке и уже пошли быстрым ходом на Москву. Часть ногайцев отделилась от главных сил и двинулась по тылам на запад, в сторону Смоленска.

Дмитрию Ивановичу предписывалось идти от Калуги к смоленской дороге, с тем, чтобы, как и планировалось ранее, «задрать» татарские отряды, возглавляемые ханским главнокомандующим Дивей-мурзой. Они переправились через Оку выше по течению и обходили русские войска справа. Как раз эти отряды и требовалось завлечь к гуляй-городу, стоящему у Молодей.

Сам Воротынский с Большим полком и другими силами планировал сдерживать татар у переправы в районе деревни Дракино сколько сможет, а потом тоже отойти к Молодям.

Получив приказ от Воротынского, Хворостинин приказал трубить сбор полка для выступления, а сам наскоро написал две записки в Смоленск. Одну он адресовал Потемкину: велел бить в набат, собирать люд из окрестностей под защиту городских стен и готовиться с посадскими к обороне от отрядов кочевников, которые могут вскорости подойти. Он также просил Потемкина послать к Молодям немецких рейтар, как только они подойдут.

Вторую записку Дмитрий Иванович написал Евфросинии. В ней он просил свою возлюбленную взять с собой сестру, дочь и укрыться у архимандрита Дормидонда в Свято-Троицком монастыре.

Хворостинин решил, что женщинам безопаснее будет в отдаленном монастыре, чем в городе, в котором не осталось профессиональных воинов для защиты. Мысль о том, что после потери сестры он потеряет еще и свою возлюбленную, была непереносима.

Обе записки воевода привязал к лапкам почтового голубя, которого возил с собой в клетке. Записки были на толстой бумаге и от того птице трудно было стоять на ногах. Дмитрий Иванович взял голубя в руки, погладил, чтобы успокоить, вышел на воздух из палатки, в которой сидел и подбросил крылатого посланца высоко вверх в небо. Почтарь взлетел, сделал два круга над палаткой, ориентируясь в пространстве, а затем выбрал направление и уверенно полетел на северо-запад, в сторону Смоленска.

Проводив улетавшего голубя взглядом, Хворостинин вскочил на привязанного к березовому колу возле палатки коня и повел свой полк вдогонку отряда Дивей-мурзы.

Закончив оборудование гуляй-города, Огнев велел своим подчинённым готовить еду, а сам отобрал пару десятков стрельцов и послал их в дозор следить за происходящими поблизости перемещениями войск.

Не прошло и пары часов, как один из посланных в дозор разъездов вернулся и сообщил, что приближается Большой полк.

Стрелецкий голова вышел на узенькую площадку перед гуляй-городом и увидел с холма, как в лучах заходящего солнца сначала показались клубы пыли, а потом вооруженные всадники на уставших конях.

Впереди войска на белом аргамаке ехал князь Воротынский. Он был весь закован в полированную стальную броню, покрытую серебряной насечкой. Заходящее солнце отражалось от его брони и князь, казалось, сам излучает свет. За командиром тянулся его полк, насчитывающий почти восемь тысяч всадников.

«Господи, – подумал Огнев, – куда же я размещу столько людей? Мы же строили гуляй-город на две тысячи человек. Ладно, выстроили сейчас телеги не в два, а в один ряд, но все равно всех разместить будет трудно».

Стрелецкий голова сел на коня, которого подвел один из его подчиненных и поехал навстречу Воротынскому. Надо было проводить его с войсками через рогатки, а заодно, прямо по дороге, договориться, как размещать вновь прибывших воинов.

Подъехав к воеводе Большого полка, Огнев узнал от него, что Сторожевой и Большой полки почти сутки сдерживали основные силы татар на берегу Оки. Однако ногайцы обошли позиции Воротынского слева.

Девлет-Гирей сумел обмануть русских стражников, переправился через Оку на левый берег и, вслед за ногайцами, пошел в сторону Москвы. Воротынскому пришлось сниматься со своих укрепленных позиций на берегу реки и идти вслед за прорвавшимися отрядами кочевников.

К гуляй-городу вскорости подойдут, сказал он, все остальные русские полки.

В погоне за татарами русские бросили обоз с продовольствием, снаряжением, и даже те два десятка пушек, которые были с ними у Оки. Хорошо еще, что в бою потеряли мало людей.

Главная надежда русских войск была теперь на Передовой полк князя Хворостинина, который должен был напасть на вражеский арьергард и завлечь татар к гуляй-городу.

Огнев провел уставших после тяжелого боя и долгого перехода всадников в охраняемую им деревянную крепость. Гарнизон гуляй-города поделился с вновь прибывшими своими запасами еды и воды. Эти запасы сразу уполовинились.

Гордей ходил по своему хозяйству и досадовал, что запасся недостаточным количеством продовольствия и емкостей для воды.

Никем не назначенный на должность завхоза города кузнец соображал: «Петр, конечно, обманет татар и приведет обоз с монастырскими припасами, но этого все равно будет совершенно недостаточно, чтобы прокормить все войско. Надо немедленно послать артельщиков в деревню Молоди, чтобы купить там сена и зерна у крестьян, сколько можно.

Кто мог знать, что в построенной его небольшой плотницкой артелью деревянной крепости будет укрываться все русское войско? Это Дмитрий Иванович Хворостинин так ловко придумал гуляй-город построить. Как он там сейчас?»

Крымский принц Шардан

Крымский хан Мехли-Гирей на суде у султана Баязида II, XVI век

Обычно татары шли в поход налегке, постоянно пересаживаясь с уставших на запасных лошадей и проходя до шестидесяти верст в день. В таком случае они проезжали путь от Перекопи до берегов Оки за две недели. Однако сейчас обремененная обозом, пехотой и тяжелыми пушками военная колонна шла до границ Московского царства более шести недель.

Принца Шардана хан поставил командовать арьергардом – хвостом колонны, где было менее опасно. Поскольку у принца не было боевого опыта, то его сопровождал старший брат Хаспулад. Отец приказал ему присматривать за Шарданом, хотя он и был назначен начальником арьергарда.

Хронология нашествия объединенных татаро-ногайско-турецких отрядов на Московское царство была такова.

26 июля основная часть войск Девлет-Гирея появилась на правом берегу Оки недалеко от деревни Дракино. Их встретил Сторожевой полк князя Ивана Петровича Шуйского. Полк занимал удобную позицию на берегу за стеной, сооруженной из двух рядов плетней, засыпанных между собой землей. Огнем из пушек и пищалей русские сумели отбить без больших потерь первые атаки татар.

На помощь Сторожевому вскоре подошел Большой полк. Метким огнем из пушек и пищалей воины обеих полков рассеяли татар, попытавшихся еще раз форсировать реку в мелком месте.

27 июля Дивей-мурза перешел Оку левее Дракино и пошел в обход основных сил русских.

В этот же день двадцатитысячный отряд ногайцев, во главе с Теребердей-мурзой перешел Оку правее Дракино, у Сенькиному брода и тоже пошел лавой на Москву.

В ночь на 28 июля идущие на столицу отряды ногайцев встретил Полк левой руки князя Андрея Васильевича Репнина. Полк сильно потрепал в десять раз превосходящий его по численности отряд кочевников, но остановить его не смог.

После столкновения с воинами Репнина ногайцы откатили назад, перегруппировались, обошли русских и снова двинулись в направлении Москвы.

Тавил, который ехал со своими телегами вслед за воинами Теребердея, намеревался отправиться дальше с ногайцами к Москве, но мурза не захотел брать с собой медленно двигавшийся обоз. Работорговец начал причитать перед мурзой, что кормил его воинов больше месяца без всякой оплаты, а сейчас ему не хотят дать приобрести дешевых московских рабов.

Теребердей, чтобы Тавил отстал от него, отрядил две сотни ногайцев в направлении Смоленска брать полон. Тавил с двумя своими телегами с кандалами поехал вместе с отправившимися на охоту за людьми всадниками. Основная же часть ногайского обоза осталась стоять на ведущей к Москве дороге.

Из Москвы, навстречу конникам Теребердея, вышел полк князя Юрия Ивановича Топлякова, оставленного Иваном Васильевичем с небольшим войском оборонять столицу. Князь со своими ратниками нанес по кочевникам сильный удар и заставил их отступить. Преследуя ногайцев, отряд Топлякова даже захватил попавшийся им по пути ногайский обоз.

Тавилу в этот раз несказанно повезло, что он поехал в противоположную от Москвы сторону. Однако работорговец поехал в этом направлении совсем не случайно. От Теребердей-мурзы он ранее узнал, что на Большом Диване Девлет-Гирей предлагал повести все свои отряды именно на Смоленск. Скорее всего, что после взятия Москвы он так и сделает. А пока в этих местах нет ни русских, ни татарских войск и можно будет собирать богатый урожай полонян.

28 июля Девлет-Гирей, оставил несколько тысяч всадников атаковать позиции Воротынского под Дракино, а также обоз и пушки, а сам переправился на левый берег Оки через Сенькин брод, вслед за отрядом Теребердея. Хан провел свои войска пару десяток верст и остановился на отдых среди болот, окружавших реку Пахру – стал ждать подхода отрядов Дивей-мурзы и Теребердея.

Находившийся под командованием Шардана арьергард тоже перебрался через Оку, но стал на ночёвку у Сенькиного брода, поскольку на следующее утром к нему должен был присоединиться татарский обоз, а также еще тянувшиеся по степи турецкая пехота и турецкий обоз.

Принц приказал слугам разбить свой походный шатер на маленькой лесной полянке прямо у реки, перекусил и уже собирался лечь спать, когда к нему пришел мурза Хаджи и начал сладким голосом выяснять, не может ли он чем услужить своему высокому покровителю.

Уставший с дороги и смертельно хотевший спать принц уже собрался погнать надоедливого мурзу прочь, но тут в шатер, мимо зазевавшихся стражников, влетел воин сторожевого отряда, стоявшего на калужском направлении – Ильяс. Он сразу опустился перед принцем на колени и, не поднимая глаз, пролепетал, что на них напали русские и всех перебили.

– Сколько это всех? – спросил недовольным голосом Шардан.

– Две сотни всадников, – ответил продолжавший стоять на коленях нукер. Халат его был изодран и покрыт кровью, оружия с собой не было.

– А сколько было русских? – стал лениво уточнять принц, силившийся преодолеть сонную дремоту.

– Около трех сотен, мой господин, но у них были пистолеты, много пистолетов! К тому же, все они были в белых доспехах, как духи. И лошади у них были все в белом.

– Зато у вас были луки, которые бьют много дальше и позволяют пустить десять стрел, пока русские смогут один раз перезарядить пистолеты. А про белые одежды ты все выдумал от страха. Кстати, где твое оружие, нукер?

– Потерял, мой господин, при отступлении! – честно ответил воин и упал ниц на пол палатки, покрытый белым персидским ковром.

Все еще находившийся в палатке Хаджа счел нужным вмешаться в разговор. Он сказал со злостью в голосе:

– Ты подлый трус! По закону великого Чингиз-хана тебе надо отрубить голову за то, что оставил отряд и потерял свое оружие.

Потом мурза обратился к принцу и льстивым голосом спросил:

– Великий, дозволь мне и моим воинам порубить на куски этих дерзких русских разбойников, осмелившихся напасть на нас?

Шардану надо было бы разбудить брата, который спал в разбитом неподалеку шатре и спросить у него совета, как поступить в сложившейся ситуации. Однако ему очень хотелось показать отцу свою самостоятельность в принятии важных военных решений. Он ведь старший по должности, а потому совсем не должен согласовывать свои решения с братом.

А еще Шардан знал, что его брат уже напился пьяным и не способен принять взвешенного решения. Тщательно скрываемое от всех окружающих пьянство старшего брата было главной причиной того, что начальником арьергарда назначили его, младшего сына хана.

Хаджи предлагал самостоятельно решить возникшую проблему, а в том, что он опытный командир и подчиненная ему тысяча воинов легко разобьёт небольшой русский отряд, нельзя было сомневаться.

По всем этим причинам принц Шардан и отдал мурзе Хаджи команду:

– Возьми всех своих воинов и разотри в порошок русский отряд, который осмелился напасть на нашу охрану. Только действуй быстро и тихо. Русские, наверняка, не ждут нашего ответного удара ночью и легли спать.

Он указал Ходже на принесшего дурную весть посланца и сказал:

– Пусть этот трус покажет тебе то место, где на них напали, а потом реши его судьбу по закону.

При этом принц показал Хаджи глазами на все еще лежащего ничком израненного воина и провел оттопыренным большим пальцем левой руки поперек горла, давая понять, что надо сделать с бежавшим с поля боя воином.

Мурза тихо, как и просил принц, поднял по тревоге весь свой отряд и повел его по серпуховской дороге, к тому месту, где только что был уничтожен передовой охранный пост арьергарда.

Хаджи смело скакал по ночной дороге впереди своего отряда. Рядом с ним мчались все его близкие родственники, бывшие сотниками отряда. Только малолетний Фетах остался охранять находившийся в обозе гарем принца Шардана.

Все близкие родственники Хаджи носили кольчуги, железные шлемы, были вооружены турецкими саблями и кинжалами, у всех висел за спиной саадак с большим луком и стрелами с калеными железными наконечниками. Они совсем не боялись русских, которых привыкли за десятилетия набегов грабить и убивать.

За сотниками-офицерами скакала тысяча простых нукеров. Они были без доспехов, вооружены попроще, но желание уничтожить врага и поживиться его добром было не меньшим, а даже большим, чем у их более знатных соплеменников.

Отряд проскакал то место, где русские недавно разбили сторожевую татарскую заставу. Прямо на дороге и по сторонам от нее валялись еще не остывшие трупы людей. Маленькие ногайские лошади без всадников мирно паслись рядом. Среди павших не было ни одного человека в белых одеждах.

Хаджи хотел тут же отрубить голову Ильясу, принесшему дурную весть, но почему-то решил еще немного подождать.

Проехали галопом еще пару верст. Узкую проселочную дорогу в этом месте с двух сторон плотно обступили густые ели. В ряд теперь могло ехать не больше десяти всадников. Начало светать.

Вдруг Хаджи увидел, что впереди, прямо поперек дороги лежит несколько поваленных друг на друга деревьев. Он дал команду своим всадникам перейти на шаг, не сообразив впопыхах, что это может быть засада.

Как только офицеры подъехали к завалу, из-за расположенного в трех десятках аршин впереди поворота дороги выехала длинная колонна русских всадников в белых одеждах, будто бы это и впрямь были и не воины, а какие-то небесные силы.

Всадники были выстроены по восемь в ряд. Первый ряд русских воинов неторопливо подъехал поближе к поваленным деревьям. Каждый, одетый в белые одежды воин вытащил из притороченной к седлу кобуры пистолет, выстрелил два раза, подождал, пока убитые им противники сползут с коней на землю, достал из другой кобуры второй пистолет и сделал еще два выстрела. После этого стрелявший ряд всадников отработанным приемом разъехался по сторонам – влево-вправо и поскакал назад. Выдвинувшийся вперед второй ряд русских кавалеристов тоже произвел четыре залпа из пистолетов, а потом, с точностью хорошо отлаженного часового механизма, разъехался по сторонам, освободив дорогу третьему ряду.

После первых четырех залпов русских всадников Хаджи и все окружавшие его офицеры были убиты. Железные доспехи не спасли их от свинцовых пуль, пущенных из мощных длинноствольных пистолетов с небольшого расстояния.

Последней мыслью Хаджи, перед тем как пораженный пистолетной пулей он упал с коня на землю, было: «Хорошо, что я оставил Фетаха в охране гарема. Принц Шардан обязательно позаботится о нем».

Нагиб, который все время ночной гонки думал о том, как бы ухитриться ненадолго отлучиться из отряда и ограбить замеченную им в отдалении русскую церковь, так и погиб с этой мыслью.

После того, как татарский отряд лишился всех своих командиров, простые воины не знали, что им делать дальше. Задние ряды всадников напирали на передние, те не могли перескочить через поваленные поперек дороги ели и нагромождение трупов своих товарищей и их лошадей, а потому все вертелись по кругу, оставаясь легкими мишенями для продолжавших стрелять залпами русских всадников.

Наконец, в задних рядах отряда мурзы Хаджи сообразили, что их безнаказанно расстреливают и стали пускать навесом стрелы по русским кавалеристам. Однако те были все в железных или «мягких» доспехах и стрелы их не брали. Не удавалось поразить стрелами и коней русских всадников, поскольку те были защищены «мягкой» броней, сконструированной и пошитой Анфисой Быстрой. Все мягкие брони были белого цвета – цвета ливонских корабельных парусов.

После получаса безжалостного расстрела татарского войска русскими кавалеристами численность отряда Хаджи уменьшилась наполовину. Оставшиеся в живых всадники, наконец, опомнились, повернули назад и попытались спастись бегством. Однако в версте от места сражения дорогу им преградил ждавший в засаде за густыми деревьями второй русский отряд. Этот отряд возглавлял князь Андрей Петрович Хованский.

Воины Хованского стали расстреливать отступавших из карабинов и стрелами из луков, а потом выхватили сабли и порубили обезумевших от страха татар. С тыла растерявшихся без командиров простых татарских воинов продолжали расстреливать рейтары Хворостинина. Прошло еще полчаса и от тысячного отряда мурзы Хаджи в живых никого не осталось.

Спасся только один Ильяс. Наученный предыдущей трагической встречей с «белыми» русскими воинами, он соскользнул с коня, как только услышал первые пистолетные выстрелы. Прижавшись вплотную к чьей-то павшей лошади, он пролежал неподвижно до конца боя, делая вид, что убит.

Когда русские всадники уехали, Ильяс подобрал валявшийся на дороге саадак с луком и стрелами, отвязал от пояса Хаджи его дорогую саблю и поймал одну из ходивших поблизости лещадей. Забравшись в седло, он несильно ударил ее ногами по бокам и неторопливо поехал обратно в лагерь.

«Теперь, – решил Ильяс, – никто не сможет упрекнуть его в том, что он потерял во время боя оружие».

Он приехал в лагерь через четыре часа после отъезда, спешился и опять пошел к шатру Шардана. Стоявшие на страже воины узнали «черного вестника» и пропустили его к принцу.

Когда Шардан узнал, что отряд Хаджи полностью уничтожен он пришел в ужас. Мысль о том, что Ильяса надо казнить больше не приходила ему в голову. Надо было думать о том, как сберечь свою собственную голову.

Шардан приказал страже разбудить и позвать к себе брата.

Через пару минут пришел щуплый, невысокого роста тридцатилетний мужчина с красным, изборожденным глубокими морщинами лицом.

Хаспулат явился под сильным хмельком, однако, когда услышал о том, что случилось, мгновенно протрезвел. Он подробно расспросил «черного вестника» о первом и втором столкновении с русскими.

– Почему ты не посоветовался со мной? – возбужденным голосом спросил Хаспулат брата. – С самого начала было понятно, что русские устроят в лесу засаду. А твой Хаджа оказался негодным командиром.

– Так ведь у Хаджи было целая тысяча всадников, а этот, – Шардан показал на стоящего опять на коленях в углу палатки Рината, – сказал, что русских только три сотни.

– А почему ты не послал разведку, а поверил этому трусливому и вороватому нукеру? – стал кричать Хаспулат, поскольку узнал саблю Хаджи на поясе у Ильяса.

Брат вытащил из-за пояса кинжал, подошел сзади ко все еще стоявшему на коленях нукеру, схватил за волосы, оттянул голову назад и полоснул коротким кривым лезвием по обнажившейся шее. На покрывавший пол палатки белый войлочный ковер хлынула ярко-красная кровь. Кровь задымилась и расползалась темно-красным, почти черным пятном по ковру.

Хаспулат после казни Ильяса немного успокоился. Вина за провал младшего брата полностью лежала на нем. Ведь отец строго наказал не спускать с Шардана глаз и контролировать каждый его приказ. Мобилизовавшись, старший брат стал привычно распоряжаться:

– Нам надо немедленно ехать к хану, первыми сообщить о случившемся и просить его дать арьергард, для того, чтобы уничтожить наглых русских. Я сам все доложу отцу, как надо, а ты молчи и только кивай головой.

Полностью подавленный происшедшим Шардан не стал ему возражать. Как поступать в таких случаях, в Истамбуле его не учили. Братья вскочили на уже оседланных коней и в сопровождении двух десятков охранников поскакали в ставку Девлет-Гирея.

Через час они были в шатре хана. Тот уже проснулся и потягивал из пиалы крепкий зеленый чай, закусывая его свежеиспеченной лепешкой с овечьим сыром.

Хаспулат сказал отцу, что Шардан дал в его присутствии Хаджи-мурзе приказ провести малыми силами разведку, прежде чем ввести в бой весь отряд, но тот пренебрёг приказом принца, пошел в атаку на превосходящие силы русских и погубил всех своих воинов.

Отец, узнав о случившемся, пришел в неистовство. Он метнул прочь стоявший перед ним фарфоровые китайский чайник и чашку с чаем, вскочил с ковра и принялся кричать на бестолковых сыновей.

Хаспулат стал рвать на себе золотой халат и просил хана простить его за то, что он не проверил исполнение команды брата самонадеянным мурзой Хаджи. Потом он попросил хана дать им отряд побольше, чтобы они могли найти и уничтожить русских наглецов.

Все время, пока Хаспулат излагал хану свою версию происшедшего ночью сражения, Шардан стоял с побагровевшим от стыда лицом и молчал.

Как и предполагал хитроумный Хаспулат, Девлет-Гирей долго кричал, но дал им под начальство стоявший в арьергарде усиленный тумен и приказал разбить находящийся у него в тылу дерзкий русский отряд.

– У-ни-что-жить русские силы до конца дня, не считаясь ни с какими потерями, – прокричал, растягивая первое слово фразы хан.

Потом Девлет-Гирей выхватил из рук стоявшего рядом с ним охранника длинное копье и буквально втиснул его в правую руку Шардану.

– А ты лично должен обезглавить воеводу русского отряда и привезти мне на острие этого копья его голову. И не выпускай ни на минуту это копье из рук, чтобы оно тебе напоминало о моем приказе!

– Вы вдвоем сможете справиться с этой простой задачей? – строго спросил под конец встречи хан обоих сыновей.

– Сможем, великий хан! – хором ответили братья.

Они низко поклонились отцу и, пятясь, вышли из его шатра. Ни слова не сказав друг другу, принцы вскочили на своих белых аргамаков и помчались поднимать по тревоге располагавшийся неподалеку тумен.

Шардан вез с собой копье, которое вручил ему отец. Скакать с длинным копьем в руке ему было несподручно, но он боялся передать оружие кому-либо другому и тем самым ослушаться приказа отца.

Понимая, что старая хитрость не пройдет, Хворостинин, а это именно он был командиром «дерзкого» русского отряда, решил применить новую тактику.

Воевода разбил воинов своего полка на пять групп и расставил их на дороге на расстоянии версты друг от друга. Впереди каждой из групп он поставил по две сотни всадников с пистолетами и карабинами, а сзади них по две сотни лучников.

Когда голова татарского тумена стала подъезжать к первой группе, его воины стали залпами палить из пистолетов и карабинов, отходить назад, но не пристраиваться в тыл своей колонны, а скакать по дороге прочь, за версту от пятой группы и только там выстраиваться в колонну и заряжать свое оружие.

Лучники первой группы непрерывно стреляли по татарам из-за спин товарищей, вооруженных огнестрельным оружием, а когда те уходили, скакали вслед за ними на новые позиции.

В результате вышло так, что почти тысяча татарских всадников была расстреляна отрядом Хворостинина во время их движения по дороги на протяжении всего в пять верст.

Этот прием русским удалось повторить еще один раз. Дальше дорога на Серпухов вышла из леса и фланги русской колонны обнажились.

Хаспулат предусмотрительно скакал в середине тумена и держал при себе Шардана. После встречи с русскими всадниками передовой линии тумена он дал команду всем стрелять по ним из луков. Убедившись, что стрелы практически не приносят вреда противнику из-за того, что не могут пробить доспехов, в которые они облачены, Хаспулат приказал остановить бесполезно стрельбу, но продолжать наступление.

Как только старший сын хана увидел, что из-за расширения дороги открылись фланги русского отряда, так он послал своих воинов по лугу в обход слева и справа.

Русские стали поспешно отходить, отстреливаясь на ходу, но уже не причиняя такого смертельного урона наступающим татарам как раньше.

Пару раз татары догоняли русских всадников, но те отбивались саблями и вновь уходили прочь. Татары, проскакавшие без отдыха в то утро верст на двадцать больше, никак не могли догнать «задравший» их русский отряд на свежих лошадях.

Преследуя русских, Хаспулат вскоре увидел слева от дороги, на вершине невысокого холма выстроенный кольцом обоз противника. Скакавшие впереди русские всадники повернули к своему обозу, проскакали вслед за ждавшими их у дороги дозорными по полю и скрылись за холмом. Вдали за холмом виднелась изгибающаяся полукругом река, и уйти небольшому «дерзкому» отряду было некуда.

Хаспулат приказал первым пяти тысячам татар скакать вслед за убегающим противником и не спеша поехал вслед за ними. Своему брату он велел стоять с оставшимися пятью тысячами всадников в резерве на дороге.

Дорогу, по которой только что проскакали русские всадники, их пехота перекрыла рогатками. Объехать рогатки мешали вкопанные повсюду остроконечные колья.

Подъехавшие татарские всадники сбились в кучу на поле перед холмом, не зная, что делать.

Старший сын хана пробился сквозь ряды сгрудившихся воинов поближе к русскому обозу для того, чтобы прояснить обстановку. Он увидел, что телеги в русском обозе укреплены деревянными щитами, в которых были проделаны треугольные отверстия, что часть щитов имеет какие-то дверцы. Не придав этому большого значения, он отдал своим всадникам команду пускать по лагерю из луков навесом стрелы.

Однако, как только его нукеры потянулись за луками и стрелами, в щитах, прикрывавших телеги, открылись дверцы, оказавшиеся пушечными портами, и оттуда полыхнуло огнем и с грохотом вылетело три десятка ядер. Одновременно из отверстий в щитах раздались залпы сотни пищалей. Вокруг Хаспулата стали падать один за другим его воины и их кони, которых тоже не щадили извергаемые русскими воинами ядра и пули.

Через пару минут из-за деревянных стен раздался еще один залп пищалей, затем еще один. Так быстро перезаряжать пищали было невозможно и это означало, что стрельцов много, и они палят по очереди, давая друг другу время перезарядить оружие.

Хаспулат понял всю опасность сложившегося положения и хотел дать команду к отступлению для перегруппировки сил. Однако вновь отворились порты в дубовых щитах и пушки выстрелили еще один раз. Обороняющиеся меняли не только пищали, но и пушки у портов, что сильно ускоряло частоту ведения стрельбы.

Второй пушечный залп оказался роковым для Хаспулата. Одно из выпущенных русскими пушкарями ядер попало ему прямо в грудь. Снаряд смял, как тонкий листок бумаги, его черный, с золотой насечкой доспех и глубоко впечатался в тело. При этом из-под доспеха наружу не вытекло ни капли крови.

От мощного удара старший сын хана слетел с лошади и упал замертво на русскую землю, уже обильно политую кровью его нукеров. Через секунду прозвучал еще один залп пищалей и на останки Хаспулата сверху упал какой-то незнатный воин в тулупе, надетом прямо на голое тело.

Лишенный командира и никем не управляемый отряд татарских всадников потерял половину своего состава и только после этого откатил назад.

Оставшийся в живых командир одной из принявших бой тысяч подскакал к стоявшему в отдалении Шардану и спросил:

– Принц, что будем делать?

– У-ни-что-жить дерзкий русский отряд до конца дня, не считаясь ни с какими потерями! – повторил младший сын приказ хана, так же как отец, растянув первое слово фразы.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин! – ответил тысяцкий и повел своих воинов обратно, на штурм извергающего смертельные снаряды русского обоза.

Шардан медленно поехал вслед за тысяцким. В правой руке он по-прежнему сжимал врученное отцом длинное копье. Что с ним теперь делать принц не знал, но продолжал бояться выпустить его из рук.

Через три часа бóльшая часть татарского авангарда полегла на землю вокруг гуляй-города от пушечного и пищального огня, а также от добавившихся к ним стрел русских ополченцев.

После этого русские пехотинцы отодвинули рогатки, и по открывшемуся проезду на поле перед холмом выехали дети боярские и казаки. Они устремились на остававшиеся в живых после обстрела татар и порубили практически всех.

Особенно яростно сражался небольшой отряд всадников из Дорогобужа, которым командовал Андрей Семенович Алябьев. Входившие в этот отряд дети боярские взяли в плен пару десятков знатных татар.

Одним из пленников оказался принц Шардан. Он не сопротивлялся, когда ему на шею набросил аркан какой-то русский воин на коне, хотя и продолжал держать в руке длинное копье. Русский вырвал это копье из рук принца, связал их кожаным ремнем и повел пешим на веревке за собой в гуляй-город.

Петр, сын Гордея

Сани с мешками муки. 1825. Гравюра А. Орловского

Рано утром Петр отправился на телеге из дома в сторону Смоленска, чтобы забрать из монастыря продукты для стоявших, по его сведениям, возле Серпухова воинов из его воеводства. Недалеко от города он нагнал крестьянскую телегу, в которой, среди наваленного в беспорядке домашнего скарба сидела растрепанная женщина и четверо маленьких детей. Ее муж быстрым шагом вел под уздцы лошадь в сторону города. Сзади к телеге была привязана веревкой корова, сильно тормозившая движение своей медленной походкой.

От крестьян сын кузнеца узнал, что в Смоленске ударили в набат, созывая собраться всех окрестных жителей под защиту его стен. Ходили слухи, что в окрестностях уже появились ногайские всадники, которые грабят и жгут дома в деревнях и селах, берут людей в полон.

Узнав эту новость, Петр хотел сначала вернуться за матерью и сестрой, которых отец поручил его заботам. Однако надо было сначала выполнить приказ Огнева и забрать в монастыре припасы для гарнизона. Юноша решил быстро доехать до монастыря и уже на обратном пути, с обозом, забрать родственников и укрыть их где-нибудь в лесу.

Подумав, он решил, что сперва надо ненадолго заехать к городскому голове Потемкину и узнать у него точнее, что происходит и куда надо везти съестные припасы.

У ворот города выстроилась длинная очередь из телег, на которых сидели беженцы, а также из взятого ими с собой домашнего скота. Чтобы не стоять в бесконечной очереди Петр решил припрятать свою телегу, запряженную верным Сирко невдалеке от ворот, в той самой березовой роще, к которой выходил подземный ход из дома Поляковых.

Привязав коня к березе, сын кузнеца быстро пробрался между телегами, конями, коровами и толпами беженцев, проскочил мимо наряда вооруженных рогатинами посадских, стоящих на страже и побежал к хоромам наместника. Знакомые стражники у ворот сказали ему, что там сейчас располагается Потемкин и другие члены совета, взявшего на себя организацию обороны города.

Потемкин хорошо знал сына кузнеца и сразу его принял.

– Хорошо, что ты заехал, – сказал он. – К нам, наконец-то, прибыл отряд рейтар под командование капитана Юргена фон Фаренсбаха. Вместе с немцами вернулся и наш Степан. Я послал их по направлению к твоему дому. Надо незаметно провести немцев к гуляй-городу, который стоит на холме возле деревни Молоди. Это распоряжение Хворостинина.

– А больше Дмитрий Иванович ничего не просил мне передать? Про монастырский обоз с продуктами? – спросил Петр.

– Про обоз он мне ничего не написал, – ответил Потемкин. – Может быть у Евфросинии есть какие-нибудь сведения. Это она мне передала записку, что князь отправил голубиной почтой.

– Вот еще что, – добавил Потемкин. – Я запретил кому-либо выезжать из города, чтобы татары не узнали, что у нас тут нет сильного воинского гарнизона. Возьми пропуск на выход у меня в сенях, у заместителя.

Петр поблагодарил управляющего, взял бумагу с подписью Потемкина, в которую вписали его имя и фамилию, и побежал к дому Поляковых.

Евфросиния сидела дома вместе с сестрой и дочерью. После письма Хворостинина она передала обязанности ключницы одному из помощников Потемкина, сославшись на то, что раз будет длительная осада и городской совет берет в свои руки распоряжение всеми запасами продовольствия в городе, то ему надо передать и те продукты, которые хранятся в хоромах наместника.

Настоящей причиной того, что Евфросиния сдала свои ключи, было то, что она недавно поняла, что понесла от князя. Она хотела сохранить ребенка и потому отошла в сторону от напряженной и тяжелой работы по управлению наместническим хозяйством во время осады.

Знахарка рассказала Петру о содержании записки Хворостинина. Узнав, что тот едет в монастырь, она с сестрой и дочерью засобирались вместе с ним. Бежать за разрешением на выезд из города женщины не стали, а решили воспользоваться подземным ходом. Петр проводил их до выхода из подземелья, запер дверь изнутри, вернулся в дом Паисия, а потом вышел за пределы крепостных стен по пропуску Потемкина, оставив стражникам ключ от железной двери в подземелье.

Через полчаса Петр с Поляковыми ехали в сторону Свято-Троицкого монастыря. Телега была полупустая, поскольку женщины взяли с собой только лечебные травы и мази, да оставленную князем книгу «про белый клобук», как ее называла Авдотья.

Еще Поляковы взяли с собой семейную икону священно мученицы Евдокии. По преданию, гонители христиан усекли ей голову. В русском народе эту святую мученицу называли Авдотья Весновка, поскольку считали, что Бог поручил ей воскрешать землю от зимнего сна – смерти, и дал ключи от всех весенних вод. Святая могла, по собственному усмотрению, «пускать или не пускать» весну. В соответствии с этим народным прозванием Евфросиния и нарекла свою дочь Авдотьей.

Петр вез в телеге также только две важные для него вещи: отцовский боевой топор и самострел.

Казалось, что все складывается удачно, однако тут начались совершенно необъяснимые явления.

Не доезжая версты до монастыря, они встретили обоз с припасами для полка Хворостинина. На передней телеге ехал Иллиодор. Рядом с ним сидел молодой парень. Парень был крупного телосложения, немного похожий лицом с виду на ломовую лошадь; его худое лицо с широким носом обрамляли длинные черные волосами, перехваченные на высоком лбу черной льняной лентой; коричневые глаза ярко горели. Это был тот самый Федор Конь, про которого думал во время визита Хворостинина авва Дормидонд. Он вызвался поехать с Иллиодором помочь довезти смоленским ополченцам припасы и снаряжение. На их телеге была погружена передвижная церковь-шатер и все необходимые для богослужений принадлежности.

Остальными пятью телегами управляли приписанные к монастырю мужики. В их телегах лежали мешки, полные сухарей и круп, стояли бочки с соленым мясом и салом, корзины с сушеной рыбой. Все монастырские мужики были вооружены топорами и рогатинами.

Иллиодор рассказал, что как только их обоз отъехал от ворот, к монастырю прискакали ногайцы, которые гнались за бежавшими от них окрестными крестьянами. Поэтому попасть в монастырь в ближайшее время будет невозможно.

Посовещавшись, решили ехать окружным путем, через Преображенье, к дому Петра, где тот сможет забрать мать и сестру, а потом схоронить всех женщин и детей глубоко в лесу, в охотничьей сторожке кузнеца.

Тогда можно будет вести обоз к гуляй-городу. Петр надеялся также на то, что у дома они встретят отряд немецких рейтар, которых туда недавно повел Степан.

Подъехав через несколько часов пути по лесной дороге к Преображенью, путники увидели, что в селе недавно побывали ногайцы.

Деревянная церквушка горела, избы стояли с распахнутыми настежь дверями. Людей нигде не было видно. По единственной сельской улице расхаживал бесхозный поросенок и жалобно хрюкал. Бедное животное грабители не забрали с собой, поскольку свинина считалась у них «нечистой» пищей.

Как потом выяснилось, утром на службу в храме собрались все жители окрестных деревень. После окончания службы Борис и Глеб Кузьмины забрались на спор, кто быстрее, на колокольню. Сверху они увидели, что вдалеке по дороге к селу скачет отряд вооруженных кочевников. Сорванцы не растерялись и ударили в колокол. Привыкшие к постоянным сигналам тревоги – набату – селяне сразу же побежали укрываться в ближайший лес. Священник Кирилл остался в храме, чтобы не допустить поругания святынь.

Теперь священник лежал на пороге церквушки, крепко прижимая к груди, почерневшую от времени икону Спасителя. Голова священника была глубоко рассечена саблей, но на лице сохранилось спокойное выражение – уверенность в том, что он умирает за благое дело.

Судя по всему, священник мешал ногаям выносить из храма священные сосуды и обдирать серебряные оклады с икон, и те его за это зарубили.

Петр, рискуя попасть под падающие с крыши храма горящие бревна, взял под руки и оттащил от двери церкви бездыханное тело своего духовного отца.

Иллиодор подобрал упавшую на землю из холодных рук отца Кирилла икону. Только они это сделали, как обвалилась прогоревшая перекладина на церковной колокольне и на землю, жалобно звякнув, упал небольшой медный колокол.

Невдалеке от горящей церкви Петр принялся рыть могилу, чтобы упокоить прах священник. Отцовской боевой секирой он резал мягкую песчаную почву, а потом руками вытаскивал ее из ямы наружу. Мужики хотели ему помочь рыть могилу, но он от их помощи отказался.

Иллиодор отпел отца Кирилла, его тело положили в могилу, покрыли сверху куском полотна, оказавшимся в одной из телег, и засыпали землей. На могильной насыпи соорудили из березовых жердей православный крест с двумя поперечными перекладинами. На верхней перекладине креста, на зачищенной топором плоской поверхности Петр вырезал ножом надпись: «Рабъ Божий Кириллъ. Лета 7080 года».

Петр хоронил своего духовного наставника умело и быстро, хотя ранее никогда не делал этого. Вечно улыбающееся лицо юноши стало серьезным, слез на глазах не было. Плакали только женщины, которые вдруг остро почувствовали, какая опасность нависла над ними, над их близкими, да и над всем русским народом.

Иллиодор смотрел, как Петр вырезает надпись на кресте и думал: «Сколько мне еще предстоит отпеть душ невинно убиенных христиан этим летом? А сколько воинов могло бы без отпевания лечь в мать-сыру землю? Правильно, что Дмитрий Иванович убедил меня принять священнический сан. Правильно, что я везу к воинам шатер-церковь и буду служить на поле боя».

Петр закончил вырезать надпись на перекладине, встал с колен, трижды перекрестился, поклонился могиле Кирилла и что-то про себя прошептал. Может молился, а может клялся отомстить за смерть своего духовного отца.

Постояв еще несколько мгновений после этого у могилы, сын кузнеца сказал:

– Поехали. Надо спешить.

Присутствовавшие сразу послушались его, поскольку поняли, что этот пятнадцатилетний юноша взял на себя ответственность за них, за голодных воинов, которые сражаются где-то там, в гуляй-городе, да и за весь русский народ.

Упавший с колокольни медный колокол Иллиодор положил в свою телегу, подумав, что он будет совсем не лишним в воинском стане. Потом колокол надо будет отвезти обратно в село и повесить на восстановленной колокольне. То, что храм с колокольней будет отстроен заново, и в нем будет служить новый священник, он нимало не сомневался.

Обоз тронулся в путь. Федор Конь, испытавший душевное потрясение после похорон Кирилла, спросил у сидевшего рядом с ним Иллиодора:

– Отче, что мне дальше делать? Всю свою недолгую жизнь я прожил в монастыре, но не лежит у меня сердце к служению Богу. Мечусь я из стороны в сторону. Вот, еду помогать воинам защищать родину от ворогов. Буду биться, как смогу, но и к воинскому делу у меня не лежит душа.

– Видел я, как ты заканчивал строить монастырскую трапезную, – отвечал ему Иллиодор. – Душа у тебя к строительному искусству лежит. Вот и следуй ее зову. Учись зодчеству. Вот, по случаю, у меня и книга для тебя подходящая есть.

Иллиодор достал из своей холщовой сумки второй толстый фолиант из тех, что ему передал печатник Иван Федоров во Львове. Это был труд римлянина Витрувия «Десять книг об архитектуре».

– Книга эта на латыни, – продолжил священник, но я тебе ее переведу. Там и про то, как кирпич и известь готовить надо, и про то, как фундаменты устраивать, и про то, как крепостные стены и башни ставить, как храмы возводить. Видимо, Богу угодно, чтобы ты зодчим стал, раз нас вместе свел и книгу эту послал тебе через меня.

Федор Конь передал вожжи отцу Иллиодору и стал с жадностью рассматривать рисунки зданий и сооружений, украшавшие фолиант. Погасшие было после похорон отца Кирилла глаза его опять ярко засветились. Рисунки он рассматривал долго, ничего не говоря.

– А почему, отче, ты решил, что эта бесценнная книга мне предназначена? – спросил, наконец, Федор, закрыв фолиант и крепко прижав полученный дар к груди.

– Я это понял, когда увидел, как ты любовно гладил стену трапезной, что построил, – ответил ему Иллиодор. – Только настоящий мастер может так любить свое творение.

Вскоре обоз приблизился к избе Петра. Томимый нехорошим предчувствием, сын кузнеца распорядился укрыть телеги на лесной опушке и попросил Иллиодора подождать там с женщинами на всякий случай.

Остальные мужчины вооружились и отправились разузнать, что происходит впереди.

Выйдя к стоявшему на опушке леса, почерневшему от времени срубу баньки, мужчины увидели, что возле дома кузнеца пасется несколько ногайских лошадей, а также стоит две груженные чем-то телеги.

Один ногаец сидел возле костра, на котором грелся медный казан, и помешивал большой ложкой его содержимое. Второй – только что принес собранный в лесу хворост и укладывал его возле костра. У повара и кострового из-за поясов торчали длинные ножи. Судя по запаху, непрошенные гости варили похлебку из старой козы, обеспечивавшей до этого молоком семью кузнеца.

Матери и сестры нигде не было видно.

Петр скомандовал мужикам подбираться ближе к дому ползком, прячась в давно некошеной траве.

Когда до избы им оставалось два десятка метров из дверей вышло еще два ногайца и пошли к пасшимся невдалеке лошадям, видимо собираясь куда-то поехать.

Юноша поднялся из травы и выстрелил из самострела по одному из вышедших из избы непрошенных гостей. Стрела попала ему прямо в горло и он, глухо булькнув кровью, упал на землю.

Второй ногаец обернулся, выхватил из-за пояса саблю и хотел пойти с ней на Петра, но к нему подбежал Федор, прятавшийся в траве поблизости, и ловко проткнул насквозь рогатиной.

Перед смертью ногаец что-то истошно закричал на своем языке. Повар и костровой, услышав этот крик, вскочили и побежали в лес. За ним побежали двое монастырских мужиков с топорами.

На истошный крик соплеменника из избы выскочило еще два ногайца. Каждый из них держал на плече по узлу, в которые были упакованы нехитрые пожитки семьи кузнеца.

Один из ногайцев, увидев противников, бросил узел, вытащил из-за спины лук, положил на тетиву стрелу и пустил ее в подбегавшего к нему монастырского мужика с топором. Стрела попала тому в плечо, и он упал на колено. Второй ногаец запутался в узле с крадеными вещами и вытащить лук не успел.

Двое монастырских мужиков с топорами наперевес подбежали к ногайцам и попытались их зарубить. Кочевники стали ожесточенно отбиваться от мужиков саблями.

Петр подбежал к оборонявшимся ногайцам и замахнулся на одного из них секирой. Тот закрылся от удара саблей, но ее тонкое лезвие не выдержало мощного удара боевой секиры и расколись пополам. Удар смертоносного орудия пришелся по плечу кочевника и легко отсек от туловища левую руку. Ногаец дико вскрикнул, инстинктивно отшатнулся в сторону и, так и не выпустив сабли из правой руки, замертво упал на землю.

В это время подбежал Федор и заколол рогатиной последнего ногайца.

Увидев, что с вооруженными противниками покончено, Петр стремительно влетел в родное жилище и увидел там душераздирающую сцену.

Посреди избы, на лавке, сидела заплаканная мать, а к ней всем телом прижималась до смерти перепуганная сестра. Одна рука матери была закована в кандалы. Второй браслет кандалов был тоже заклепан, но пуст. Похоже, что кто-то пытался заковать этот второй металлический браслет на руке у девочки, но тот сполз со слишком узкого запястья.

Рядом с его женщинами лежали небольшая наковальня, молоток, зубило и несколько неиспользованных металлических заклепок.

Увидев вошедшего с оружием в руках сына, мать показала ему глазами на занавеску, отгораживающую женский закуток за печью от светлицы. Сын отодвинул занавеску: там стоял невысокий толстый человек восточной внешности, в полосатом шелковом халате, стянутом шелковым кушаком, и в кожаной шапке. Толстяк пытался спрятаться от юноши за большой корзиной из ивовых прутьев, которую их отец использовал обычно для перевозки выловленной рыбы.

Теперь эта пустая корзина явно готовилась для перевозки Насти на вьючной лошади, поскольку к ней были привязаны длинные ремни из сыромятной кожи. Из-под днища корзины выглядывала костяная ручка неловко запрятанного там кривого ножа. Человек в халате, увидев в руках юноши окровавленную секиру, стал что-то горячо объяснять на незнакомом языке, размахивать при этом пухлыми ручками. Потом он сложил ручки вместе и, в знак покорности, протянул их вперед Петру.

Петр связал ногайца его же поясом и положил лицом вниз на пол. После этого он сбил зубилом оковы с руки матери.

Успокоив немного своих женщин, он велел им побыстрее собираться, а сам вывел захваченного пленника на двор.

На дворе он встретил Иллиодора, вооруженного суковатой дубиной. Он услышал крики и прибежал на помощь своим товарищам.

Разглядев пленника Петра, монах заговорил с ним по-татарски:

– Тавил, какая неожиданная встреча! Ты решил не дожидаться, когда к тебе привезут с Руси новых рабов и сам приехал за ними?

Тавил обомлел от неожиданной встречи, но быстро пришел в себя и стал быстро-быстро говорить:

– Что ты, Игнат, какая торговля рабами? Я поставляю зерно и другие продукты ногайским воинам. Меня прогнали прочь с рынка в Кафе, как ты помнишь. К торговле рабами я больше не имею никакого отношения. Замолви за меня словечко перед этим юношей со страшной секирой в руках. Ты же помнишь, как я хорошо относился к тебе – разрешал гулять по Кафе, ходить в церковь и работать толмачом.

– Да, а потом продал генуэзцам, – напомнил, удивленный наглостью торговца Иллиодор.

– Так это были хорошие хозяева. Видишь, ты даже вернулся на родину, стал священником. Разве это плохая судьба?

Иллиодор объяснил Петру, что это тот самый Тавил, который торговал русскими на рынке рабов в Крыму, продал и его, и сестру Хворостинина. Сейчас же он просит его помиловать, поскольку теперь торгует съестными припасами.

Тавил услышал фамилию Хворостининых и тотчас же стал пояснять по-татарски:

– Да, сестра князя Хворостинина жива, она едет в обозе принца Шардана. Принц хочет взять ее в жены. Шардан скоро станет наместником Смоленска, и будет жить с княжной Анастасией в богатстве и чести. Но если ее кто-то хочет выкупить из гарема, то я могу за небольшую мзду помочь. Дело верное, я хорошо знаю принца Шардана.

Иллиодор перевел все сказанное Тавилом Петру.

Тут подошел Федор и сказал, что стоящие во дворе ногайские телеги доверху нагружены кандалами. Для наглядности он показал один экземпляр обнаруженного груза. Это были точно такие же кандалы, как те, которыми сковали мать юноши.

Петр взял у Федора принесённые кандалы, взвесил их в руке и, обращаясь к Иллиодору, сказал:

– Узнай у своего старого знакомого, это такие припасы он поставлял ногайцам?

Тавил понял суть вопроса без перевода и что-то стал лепетать в свое оправдание.

Иллиодор перевел:

– Тавил просит его помиловать. Говорит, что наш Бог велит любить людей и прощать ближним их прегрешения.

– Так то, ближним, а он какой ближний? Он супостат, который пришел к нам на землю грабить, убивать и веру нашу православнуюпопирать. Таким наш Бог не заповедовал прощать преступления. Верно, Иллиодор?

Иллиодор промолчал. Ни в книгах, ни в общении с монахами он не нашел ответа на этот, наверное, самый главный в богословии вопрос – кто есть ближний, которого надо любить.

А Петр и не ждал ответа на свой вопрос. Он точно знал, что врагов народа и православной веры надо убивать. Так же, как это знал князь Хворостинин, стрелецкий голова Огнев, Степан, его отец Гордей и множество других окружавших его хороших людей. А сейчас убить врага должен был он.

Сын кузнеца схватил пленника за ворот халата и потащил силой за избу. Торговец упирался, понимая, чем это ему грозит и что-то страстно говорил на своем языке, видимо, просил пощады. Петр знать, что говорит работорговец, не желал. Перед его глазами стоял образ перепуганной сестры, прижимавшейся к закованной в кандалы матери.

За углом избы Петр со спокойной совестью отрубил Тавилу голову, после чего вытер секиру от крови о зеленую траву, перекрестился и произнес:

– Господи, прости мене, грешного раба Твоего!

Монастырские мужики тем временем подогнали к избе оставленные на лесной опушке телеги. Двух убежавших в лес ногайцев найти им не удалось.

Вернувшись на двор перед избой, Петр собрал всех и стал советоваться:

– Прятать женщин и детей в лесу одних нельзя – сбежавшие ногайцы вернуться с подмогой, выследят их и убьют. Остаться с ними в лесу мы тоже не можем – надо вести припасы в гуляй-город. Что делать будем?

– Мы пойдем с обозом, – ответила ему Евфросиния. – В гуляй-городе тоже опасно, но Дмитрий Иванович со своими воинами нас защитит.

Наталья поддержала ключницу:

– Мы тоже с дочкой поедем с обозом в гуляй-город. Там не только воевода Хворостинин с ополчением, но и Гордей, мужики окрестных поселений. Кроме, как им, защитить нас больше некому. А побьют наших воинов татары, так нам без них и не жить.

Петр велел всем садиться по телегам. Мать и Евфросинию он попросил сесть за поводья ногайских телег с кандалами.

– Это ты хочешь всех татар полонить? – спросил удивленный этим решением Федор Конь.

– Нет, – ответил ему юноша. – Отец сказал, что на нас столько басурман идет, что пушечных ядер может не хватить на всех. А в той книге, что нам Хворостинин показывал, были нарисованы ядра, состоящие из двух половинок, скрепленных цепью. Степан объяснил, что такими составными ядрами можно с большой выгодой по скоплению живой силы противника бить. Цепные ядра, написано, сразу десяток человек поражают. Попробуем действовать так, как немцы пишут, возьмем еще с собой переносную ногайскую наковальню с молотом, чтобы цепи между собой скреплять можно было.

Федор Конь зауважал Петра за смелость и сообразительность и решил, что в бою надо держаться к нему поближе, как в битве духовной надо поближе держаться к отцу Иллиодору. «Ничего, что молодой – настоящий мужик», – подумал он про себя.

По выезду от кузни к дороге продовольственный обоз встретился нос к носу с отрядом немецких наемников под командой капитана Фаренсбаха. Почему рейтары подъехали именно сейчас, а не на час раньше или на час позже, было непонятно. А ведь в таком случае они бы разминулись, поскольку Петр собирался ехать не прямо по дороге на Москву, а обходными путями, по лесным тропам. Тогда ехавшие по смоленской дороге немцы наверняка наткнулись бы на татарскую заставу и непонятно, какова была бы их дальнейшая судьба. Но произошло то, что произошло. Ученые люди называют такие явления редким случаем, верующие – Божьим промыслом.

Рейтар было почти три сотни человек. Все они были облачены в железные кирасы с сегментными, то есть собранными из пластин набедренниками и латные ожерелья. Латная защита рук быть полной, к набедренникам пристегивались наколенники. Рядовые носили на голове бургиньоты – шлемы с козырьком и нащёчниками, офицеры – такие же шлемы, но со складным подбородником, закрывавшим лицо подобно забралу, закрывавшемуся не сверху вниз, а снизу-вверх.

Доспехи весили около пуда и были черного цвета. Это придавало немцам устрашающий вид. Навершие шлемов рейтар было украшено разноцветным плюмажем – торчащими в разные стороны, большими крашенными птичьими перьями.

На ногах всадников были боевые ботфорты – сапоги из толстой кожи с вшитыми в них железными полосами, защищавшими кость голени и подъем.

Вооружены немцы были двумя-тремя, а кто и пятью длинноствольными пистолетами, а также легкими длинными мечами, позволявшими и рубить на полном скаку, и колоть противника.

За отрядом рейтар бодро ехало пять десятков повозок, в которых сидели маркитанты, в основном мужчины, но были и женщины. Они везли с собой всякого рода военное снаряжение, включая порох и свинец, а главное, продукты, из которых готовили в походе пищу. Среди маркитанских повозок была даже передвижная пекарня.

«Понятно, почему они так долго добирались до нас, – подумал Петр, когда увидел подъезжающий отряд немцев с длинным обозом. – Надо порасспросить Степана как он там с немцами ладил в туманной Ливонии».

Степан ехал впереди отряда, рядом с капитаном Юргеном фон Фаренсбахом – молодым молчаливым немцем. Немец был высокого роста, мощного телосложения, с красивым лицом, на котором было написано презрение ко всем окружающим. Капитан немного понимал по-русски – выучился в плену.

Петр сказал Фаренсбаху, что, по просьбе Потемкина, поведет его отряд окружным путем прямо к русскому войску, стоящему в обороне недалеко от деревни Молоди.

Тот безразличным голосом ответил:

– Гут.

После этого немецкий отряд поехал вслед за монастырским обозом.

Степан пристроился ехать на своем коне рядом с телегой Петра. За время достаточно долгой совместной поездки по лесам и оврагам он рассказал сыну кузнеца о своих приключениях в Ливонии.

Вдвоем с Фаренсбахом они поплыли на наемном корабле из Риги на его родину – остров Эзель и пошли ко двору нового ливонского короля Магнуса. Двор тогда был расположен в столице тамошнего округа – Аренсбурге.

Капитан показал королю письмо Ивана IV, в котором тот разрешал ему набирать вольных людей на русскую службу. Магнус был этим письмом не очень доволен, но ссориться с московским царем, от которого полностью зависел, не захотел. От себя он выписал патент, дававший право на набор солдат на подконтрольных ему ливонских землях в отряд Фаренсбаха.

Степан помог составить артикул – условия найма солдат. Фаренсбах объехал всех своих знакомых, разослал письма в Германию, в которой раньше служил и набрал три сотни добровольцев.

Каждый рейтар заключил договор об обязательстве нести службу в течение полугода за плату, в пересчете на московские деньги, 8 рублей. Это было в два раза больше, чем платили стрельцам или детям боярским. Офицер, а их в отряде насчитывалось восемь человек, получали жалование в два раза большее, чем рядовые.

Все наемники прибыли со своим оружием, в железных доспехах и на конях. Степан выдал немцам аванс, а маркитантский обоз подтянулся сам собой. Отряд шел через Литву, но их не задержали, поскольку там недавно умер король Сигизмунд и никому не было дела до небольшого отряда немецких наемников.

– А что немцы за люди-то? – полюбопытствовал Петр.

– Да, так, – неопределенно ответил Степан и поморщился. – Ко всем другим народам относятся высокомерно, считают себя людьми первого сорта.

До Молодей объединенный отряд ехал быстрым ходом около полутора суток и прибыл только под вечер. Петр недавно побывал в этих местах вместе с отцом. Они как раз осматривали тогда по поручению Хворостинина незаметные пути для прохода войск и обоза к холму.

Теперь знание места очень пригодилось. Юноша провел отряд рейтар и обоз по оврагам так, что татарские разъезды их не заметили. Делу помогло то, что накануне днем татары понесли тяжелые потери в ходе первой попытки захватить «русский обоз на холме».

Стоявшие в охране с тыльной стороны гуляй-города стрельцы заметили приближение непонятного войска поздно и чуть не начали палить по нему из пищалей.

Хорошо, что стрелецкий десятник Юрий Нечаев, бывший начальником стрелецкого дозора, узнал начавшего кричать охране издалека Петра. Он приказал отставить стрельбу, убрать рогатки с дороги и пропустил отряд и обоз внутрь русского лагеря.

Петр пошел со Степаном и немецким капитаном в гуляй-город. Как и ожидалось, он получил благодарность от Воротынского за то, что привел рейтар и привез продовольствие. Одновременно его отругали Хворостинин и отец за то, что он привез с собой в лагерь женщин и детей. Впрочем, нагоняй этот был весьма формальным, поскольку оставить их в лесу одних было намного хуже.

Стрелецкий десятник Юрий Нечаев

Стрелец. Из альбома Э. Пальмквиста 1674 г.

Отец стрелецкого десятника Юрия Нечаева Никита кормился с гончарного ремесла. Он копал в овраге за городом глину, вымачивал ее в воде, а потом лепил из полученного сырья на вращаемом ногой гончарном круге горшки, плошки, чашки и прочие важные для хозяйства изделия. Эти изделия обжигались потом в стоящей во дворе печи, топившейся дровами. Для придания продукции прочности и водонепроницаемости, в горячую печь бросали поваренную соль – муравили таким образом посуду. Выходила ровная, красивая, а главное удобная в пользовании продукция, которая хорошо раскупалась другими посадскими и окрестными крестьянами на ярмарках, которые регулярно проходили в Смоленске.

Отец передал тайны гончарного ремесла Юрию, но оно ему было не по душе. Повзрослев, юноша пошел в земское ополчение, воевал в Ливонии, а потом записался в стрельцы. Служил он с удовольствием, был исполнителен, хорошим стрелком и, тогда еще сотник, Огнев произвел его в десятники.

Получаемого жалования – 4 рублей в год – хватило Нечаеву на то, чтобы поставить недалеко от родительской свою собственную избу, жениться на соседской девушке Пелагее и завести двоих детей – мальчика и девочку.

Когда Шуйский перестал платить стрельцам жалование, Юрий приноровился тайно ходить в свободное от службы время в дальний казенный лес и бить там разную живность. Тратить на это государев порох и свинец не разрешалось, и он прикупал огненное зелье у торговцев в городских лавках. Делился мясом подстреленных диких кабанов и косуль со своими подчиненными. Пелагея выращивала на приусадебном огороде овощи и фрукты.

Юрий служил вместе с мужем Евфросинии в одной сотне и поэтому, когда тот погиб, поддерживал вдову с ребенком как мог, в том числе и продуктами. Поляковы жили с ними в одной слободе, которая так и звалась Стрелецкой.

Попавшего в тюрьму Огнева Нечаев не бросил, поскольку был благодарен ему за то, что тот произвел его в десятники. Никто не знал, но это именно он, во время выдавшейся оказии, отвез жалобу сотника в Москву и бросил в особый ящик, висевший на стене возле дверей Челобитного приказа.

При Хворостинине небольшой отряд Юрия стал выполнять роль личной охраны наместника. Высокий и статный, он хорошо смотрелся во главе команды из специально отборных воинов. Десятник много раз ездил по поручению Дмитрия Ивановича по вотчинам местных бояр – развозил приказы, напоминал, чтобы они выставили определенное в разрядных ведомостях количество воинов.

Когда Йосиф привез обоз с оружием, воевода отдал Нечаеву и его стрельцам немецкие пищали с нарезными стволами. Они были мощнее и били много дальше гладкоствольных, изготовляемых русскими мастерами. Правда, под эти пищали пришлось переделывать банделиры – одевавшиеся через левое плечо кожаные перевязи шириной в ладонь с кожаной сумкой, в которой хранился запас пуль, сала, пыжей и принадлежностей для чистки оружия. К перевязи на шнурах привешивались «зарядцы» – оклеенные кожей точеные из дерева трубки с крышечками, которые использовались для хранения пороха. Под мощные немецкие ружья, требовавшие большего объема пороха, пришлось мастерить «зарядцы» большего объема. Таких «зарядцев» было на каждой перевязи двенадцать штук.

В дополнение к банделиру стрельцу полагалась пороховница-натруска, в которой хранился порох, насыпаемый на полку. Каждому стрельцу для несения боевой службы выдавались кусок фитиля, минимум в сажень длиною, три фунта пороха и шесть фунтов свинца.

Юрий вместе со своим десятком научился бить из немецких пищалей очень точно и далеко – на расстоянии в сто аршин они мог легко снять всадника с коня.

После того, как защитники гуляй-города отбили атаку конного отряда принцев Хаспулата и Шардана, Нечаев забрался на одну из телег и осмотрелся. Все поле перед холмом было устелено трупами татар и их коней.

«Ловко придумал наш воевода укрываться в обозе за дубовыми щитами, – подумал Нечаев. – Стрельцов и ополченцев только с полтора десятка ранило, когда супостаты стали стрелами навесом бить, да одного пушкаря убили через открывшийся во время выстрела порт. Кочевников же тут, похоже, целый тумен лежит. Еще наших всадников десятка три-четыре убили и тяжело ранили, когда они вступили в съемный бой, то есть в рукопашную схватку с татарами».

Юрий пошел к своим подчиненным. Они вместе отодвинули телегу, закрывавшую вход в гуляй-город, вышли наружу и спрыгнули вниз с кромки холма на поле боя. Воротынский приказал смоленским стрельцам подобрать на поле битвы раненных русских воинов и унести их в гуляй-город. Тела погибших надо было перенести за холм, поближе к дубраве, где их никто бы не потревожил.

Юрий, вышедший на поле вместе со своими стрельцами, заметил, что среди павших всадников много опричников. Они были без защитных доспехов и первыми становились жертвами татарских лучников.

Другая группа стрельцов должна была очистить от трупов неприятеля подходы к холму, чтобы по ним, как по помосту, нельзя было проехать поверх частокола и забраться на холм, на котором стоял гуляй-город.

Павших кочевников стрельцы оттаскивали за пару сотен шагов прочь от холма и сваливали в кучу. Эта куча трупов татар через несколько часов усилий стрельцов стала приближаться по вышине к холму, на котором стоял гуляй-город.

Татары своих соплеменников хоронить не собирались, хотя, по обычаю, умерших до полудня мусульман следовало предать земле до конца дня. Но никто из немногих оставшихся в живых татар трупы своих погибших соплеменников не омывал, не закрывал им лица зелеными платками с вышитыми на них изречениями из Корана, не читал над ними молитв. Девлет-Гирей никогда не занимался захоронением своих павших воинов и не брал с собой необходимых для этого имамов. Он не любил лишних затруднений в походах и предоставлял погибшим нукерам самостоятельно искать путь в рай. Все остальные татарские мурзы следовали примеру своего начальника.

Вместе с русской «похоронной» командой по полю ходила команда «трофейная». Ее составили из ополченцев-пехотинцев. Они снимали с побитых татарских офицеров доспехи, подбирали сабли, луки, стрелы и пушечные ядра. Как правильно подумал Петр у себя возле дома, стрельба во время боя велась столь интенсивно и долго, что запасы метательных снарядов стремительно уменьшились.

Находившийся неподалеку от Юрия мужик-ополченец, которого звали Илья, потянулся за лежавшим на земле пушечным ядром, поднял его и засунул в висевшую на плече кожаную сумку. Сумка была уже доверху набита ядрами, и ополченец собрался нести их в лагерь, как увидел черный с золотой насечкой доспех на каком-то знатном татарине.

Илья вытащил мертвого вельможу из-под тела другого татарин, и стал снимать с него доспех. Доспех был дорогой и мог стоить столько, сколько стоило целое село. На беду, посреди доспеха была огромная вмятина от пушечного ядра, из-за которой левая передняя металлическая пластина вздыбилась наружу и больше не защищала часть груди, как раз в районе сердца.

– Возьми доспех себе, – предложил десятник Илье. – Пройдешь обухом топора по железу на груди, выправишь, загнешь отошедший край и будет у тебя крепкая защита от татарских стрел. Вон, смотрю, у тебя вся броня – это старый армяк.

– Жалко – попорчу красивую вещь, – ответил Илья. – Я этот доспех попрошу потом Гордея подправить. Он кузнец и у него подходящие инструменты для такой работы есть.

– Как знаешь, Илья, но я бы поберегся в бою, – предупредил его Нечаев. – Это сегодня ты со своим полком за стенами гуляй-города мог укрыться. А завтра тебя могут поставить в шеренгу рядом с нашей крепостью от татарской конницы рогатинами отбиваться.

Илья ничего не ответил. Он закончил разоблачать вельможу-татарина, взвалил его помятый ядром доспех на себя, напялил на свою голову валявшийся поблизости остроконечный шлем татарина, накинул ремень от сумки с ядрами на плечо и пошел в сторону лагеря, сгибаясь под тяжестью трофеев.

Нечаев, хоть грамоты не знал и книг не читал, но был от природы склонен к размышлениям и старался из этих размышлений извлечь какую-то практическую пользу. Эта черта характера досталась ему от отца, который всегда старался упорядочить в голове все происходящие вокруг него события и не заблудиться в окружающем его мире. Отец был еще жив и когда Юрий уходил в поход, то оставил на его попечении жену Пелагею, сына Ивана и дочь Марфу.

«Как там мои дома? – подумал десятский. – Волнуются за меня, небось? А что тут волноваться? Мы этих нехристей тут перебьем скоро, и я домой вернусь. Еще и звание сотника в бою добуду. Надо мне будет какого-нибудь знатного татарина подстрелить, когда на нас очередная атака пойдет. Да так, чтобы доспех сберечь. Продам его и будет в доме лишний прибыток».

На следующий день, а это было 29 июля, возможности проявить себя в стрельбе у Нечаева не представилось. Татарские отряды подходили, устраивались лагерем верстах в четырех от деревни Молоди, «травились» с русскими, то есть пускали навесом стрелы, но в рукопашный бой не вступали.

Воспользовавшись передышкой, русские ставили, слева и справа от холма, на котором стоял гуляй-город, плетенные из ивы корзины без дна и насыпали в них землю. Иву ополченцы рубили саблями тут же, на берегу протекавшей невдалеке речки Рожайки. В результате этой работы к концу дня удалось построить туры – простейшие фортификационные сооружения, предназначавшиеся для укрытия пехоты от стрел противника.

Юрий вечером встал в боевое охранение и там встретил, как нами уже упоминалось, немецких рейтар и привезенный Петром обоз с продуктами. Продукты оказались совсем не лишними, поскольку большинство полков, бросившись вслед за кочевниками, оставили обозы, а у воинов с собой был только трехдневный «сухой паек» – толокно, сухари, да немного соленого мяса или сушеной рыбы.

Помимо немцев, в этот день к крепости на холме подтянулись и небольшие конные отряды, оставившие уже бесполезные укрепленные позиции вдоль левого берега Оки. Прискакали также донские и запорожские казаки, прикрывавшие отдаленные участки обороны по берегам рек. Народу было много, места в гуляй-городе для всех не хватало, и именно поэтому поставили туры.

Пехотинцев-ополченцев выстроили по правому флангу обороны, придав им для усиления часть детей боярских на конях. Немецких рейтар поставили на левом фланге. Казаков и часть детей боярских, сражавшихся верхом, отвели в тыл, под прикрытие дубовой рощи.

Воротынский назначил комендантом гуляй-города Хворостинина и тот готовился с приданными ему воинскими силами, пушечным нарядом и обслугой к новым атакам татар.

Девлет-Гирей узнав, что весь посланный им арьергард полег, а командовавшие им сыновья исчезли, отказался от намерения идти на Москву. Он опасался оставлять у себя в тылу большое русское войско.

Хан послал к русскому укрепленному лагерю конницу Теребердей-мурзы и несколько тысяч татарских всадников под командованием своего свата мурзы Дивея. Сам же он отправился верхом к Энвер-паше, который стоял еще с обозом на правой стороне Оки и ждал, когда подтянутся все его пехотинцы.

Энвер-паша не стал принимать решение без Ибрагим-бея, который отъехал узнать, почему так медленно движется осадная артиллерия и охраняющие ее полки янычар. Из-за несогласования действий турок и татар с ногайцами был потерян целый день.

Поздно вечером Девлет-Гирей прибыл в лагерь, разбитый его воинами на дороге недалеко от Молодей. Хан сразу же созвал в своем шатре Малый Диван. На совещании было принято решение попытаться взять русский лагерь штурмом.

Как писал потом один русский летописец: «Дивей-мурза с нагаи сказався царь похвально и рек: «Яз обоз руской возьму; и как ужаснутца и здрогнут, и мы их побием…».

Утром 30 июля татары и ногайцы начали штурм гуляй-города. Отряды кочевников стремительно подъехали к русским позициям и издалека стали засыпать защитников деревянной крепости ливнем стрел, пытаясь нанести им, таким образом, как можно больший урон.

Когда с неба посыпались длинные и тяжелые татарские стрелы, Нечаев вместе со своими стрельцами укрылись у самых щитов, пушкари и обслуга забрались под телеги. От стрел пострадали, главным образом, обозные лошади, часть которых оставалась внутри крепости. Зная повадки татар, возничие накрыли своих лошадей войлочными попонами, но стрелы падали так густо и с такой силой, что пробивали попоны и калечили животных. Часть истекавших кровью лошадей пришлось забить.

Когда две тысячи кочевников начали пускать стрелы с расстояния в двести аршин, ответный огонь по ним открыли русские пушкари. Находившиеся на вершине холма пушки без труда поражали всадников на расстоянии до четырех сотен аршин. Каждое ядро весом в фунт поражало одновременно три-пять человек. Так что залп из трех десятков орудий сразу выводил из строя полторы сотни татар. Выстрелившие орудия пушкари оттаскивали от порта, им на смену подкатывали другие, ранее заряженные, и производили следующий залп. Пушечная канонада практически не прекращалась.

В итоге умелых действий пушкарей почти тысяча татарских всадников погибла в течение получаса, так и не нанеся заметного вреда защитникам деревянной крепости.

Нечаев смотрел на то, как четко действуют пушкари под командой князя Коркодинова и гордился их работой и работой пушечных мастеров. Пушкари говорили, что все орудия отлили на московском пушечном дворе русские мастера.

Татары, понеся тяжелые потери от пушечного огня, пошли рысью в атаку. Но на расстоянии в сто аршин по ним ударили из гуляй-города дробом из ручных гауфниц. Этих орудий было всего десяток, но каждое из них выплюнуло два десятка свинцовых шаров, которые с воем врезались в атакующую массу кочевников. В итоге еще пара сотен татар слетела со своих коней ранеными или убитыми.

Приблизившись же на расстояние в полсотни аршин, атакующие стали хорошими мишенями для стрельцов. По ним дали залп полсотни пищалей, затем, буквально через минуту, еще один, потом третий. Одни стрельцы стояли у бойниц и стреляли, другие заряжали пищали и передавали их тем, кто стоял у бойниц, прорезанных в дубовых щитах.

Через пятнадцать минут после начала атаки от тысячного отряда татар в живых осталось не более сотни. Эта сотня развернулась и поскакали прочь от стен гуляй-города.

Таким же образом были отбиты вторая атака татарской конницы.

Нечаев, который во время первых двух атак организовывал взаимодействие тех, кто заряжает пищали, и тех, кто вел из них огонь, решил во время третьей атаки сам стать к бойнице. Он зарядил свою немецкую пищаль с нарезным стволом и стал выискивать себе цель среди приближающихся татарских конных шеренг.

Пошарив глазами по рядам наступающих, он увидел какого-то знатного ногайского вельможу, одетого в блестящий белый доспех поверх шитого золотом халата и с иранским шлемом-шишаком, обернутым белой чалмой на голове. Ногаец держался позади передовых шеренг и только отдавал команды своим подчинённым. Сейчас, как было видно издалека, он приказал подчиненным спешиваться и идти так на штурм крепости. Расстояние до вельможи было почти в сто аршин и пули из простых пищалей до него не доставали.

Юрий подсыпал из рожка пороха на полку возле запального отверстия в стволе, навел на вельможу свою пищаль, затаил дыхание, а потом мягко нажал на спусковой курок, на другой стороне которого был закреплен дымящийся фитиль. Фитиль поджег только что подсыпанный порох, огонь пробежал через запальное отверстие в зарядную камеру, та наполнилась расширившимися газами, газы надавили на пыж и на плотно прижатую вторым пыжом тяжелую свинцовую пулю, та вылетела с огромной силой из ствола, полетела по воздуху и впилась между глаз высокопоставленного ногайца.

Имя тому ногайцу было мурза Теребердей. Юрий этого не знал, но очень обрадовался, когда видел, что ему удалось поразить насмерть командира наступающего отряда и при этом не повредить его доспеха.

Он радостно закричал окружающим его воинам:

– Видели? Все видели? Попал в глаз знатному ногайцу со ста шагов, и не повредил его доспех.

– Попал и попал, – прокричал ему в ответ стрелец из его команды, паливший из соседней амбразуры. – Велико дело? Вот как двенадцать татар положишь с двенадцати выстрелов, так будешь, командир, бахвалиться!

– А вот сейчас и положу, – закричал в ответ раззадорившийся десятский и протянул руку назад за заряженной пищалью.

Кто-то из своих сунул ему в раскрытую ладонь заряженную пищаль, и Федот стал выискивать новую жертву среди атакующих. Выполнить свое обещание ему в этот раз не удалось. Ногайцы, увидев, что их командир пал, повернули назад и быстро отошли. Нечаев успел подстрелить еще только двоих.

В ходе боя возник небольшой перерыв.

– А нет ли чего перекусить, мужики? – спросил окружающих возбужденный боем десятский. – Со вчерашнего утра маковой росинки во рту не было!

Стоявший рядом с ним Гордей вытащил из висевшей у него на боку сумки и протянул товарищу горсть сухарей из тех припасов, что привез его сын.

– Вот, Юрий, запей потом, – кузнец отстегнул висевшую у него на поясе деревянную флягу с водой и тоже передал соседу. – Видел я, как ты ловко снял командира ногайцев. Молодец!

Сам Гордей все это время возился с попавшей в его распоряжение «сорокой». Ему удалось выстрелить из нее пока только один раз, но большая часть пуль полетела выше голов наступающих, поскольку он неправильно выставил угол наклона своего многоствольного орудия. Сейчас кузнец уменьшил угол наклона, чуть отбив молотком назад в пазах два деревянных клина на лафете. Теперь он ждал, когда сможет подогнать «сороку» к порту, чтобы успеть выстрелить из нее в промежутках между выстрелами двух уже стоящих в очередь орудий.

Для Нечаева похвала Гордея и одобрительные взгляды подчиненных стрельцов были очень важны. Поэтому он в приподнятом настроении жевал сухари и запивал их водой из фляги Гордея.

Впрочем, гибель ногайского предводителя заметил не только Гордей. Стрелецкий голова Огнев сам не стрелял, но внимательно следил за тем, кто и как из его подчиненных сражается.

«Вот ведь, какие у меня стрелки», – с гордостью подумал он, когда увидел, что Теребердей-мурза рухнул со своего коня наземь.

После того как погиб Теребердей, командование конными атаками взял на себя Дивей-мурза. Он повел в наступление сразу пять тысяч человек, рассчитывая, что всех их русские не успеют перестрелять.

Расчет оказался верным: ни пушкари, ни стрельцы не успели перебить всех атакующих.

При этой атаке Гордей подогнал к пушечному порту свою «сороку» и поджег тлеющим фитилём насыпанный на железный желоб порох. Порох загорелся, огонь побежал от одной пищали к другой, «сорока» бесперебойно выстрелила тридцать раз с большим шумом, который, правда, на стрекот птиц был похож только с очень большой натяжкой. Очередь пуль из «сороки» впилась прямо в тела наступавших татар, но и она не смогла остановить мощный набегавший вал из человеческих тел.

Прискакавшие к холму татары спешились перед вкопанным в землю частоколом, полезли наверх и попытались забраться на стены гуляй-города. Наступавшие рубили дубовые щиты саблями, расшатывали их голыми руками, но крепко скрепленное железными цепями сооружение не поддавалось.

Тогда атакующие попытались перелезть через не очень высокие деревянные стены. Одни воины подставляли другим спины, те карабкались по ним наверх, хватались руками за край щитов и старались перебраться внутрь.

Защитники гуляй-города рубили бердышами и саблями руки татарам, сбивали их с вершины дубовых щитов стрелами, кололи рогатинами и копьями. А те лезли и лезли наверх, прыгали с невысоких деревянных щитов внутрь и бросались на обороняющихся с саблями. Стрельцы, пушкари и даже крестьяне-ополченцы вступили с татарами в рукопашный бой.

Десятка стрельцов Нечаева держала оборону на трех телегах, возле тех щитов, из-за которых вела огонь.

– Р-а-а-з! – раздавался громкий счет Нечаева, сопровождавший удар его бердыша, и голова поднявшегося над щитом татарина летела вниз, обливая наступающих потоком горячей алой крови.

– Д-в-в-а! – продолжал вести десятник счет своим ударам, и еще одна высунувшаяся над щитом татарская голова летела вслед за первой.

– Т-р-р-и! – громко подхватил счет десятника поднявшийся рядом с ним на телегу Петр с отцовской секирой в руках, и еще один басурман навсегда лишился возможности посадить русского ребенка в плетенную корзину и увезти его в Кафу.

Пока пушкари отбивались от наседавших внутри гуляй-города татар саблями, Гордей, успел еще раз зарядить свою «сороку». Сделал он это с помощью жены, отмеривавшей и засыпавшей в поднятые кверху стволы пищалей порох. Кузнец махнул рукой, стоявшей рядом с ним Наталье, та подняла за веревку ставню над пушечным порталом, кузнец поджег тлеющим фитилем порох и, по наступавшим рядам татар, один за другим прозвучало очередных тридцать выстрелов.

В самый напряженный момент схватки Воротынский, стоявший со своими всадниками за гуляй-городом, дал команду к наступлению. Русская тяжелая кавалерия помчалась на спешившихся татар и стала их нещадно рубить.

Вслед за тяжеловооруженными детьми боярскими в атаку пошли казацкие отряды. Они с ходу врезались в ряды отступавших татар, кололи пиками и ожесточенно рубили саблями тех, кто уцелел после прохода детей боярских. Особенно неистовствовал командир небольшого отряда поволжских казаков Ермак Тимофеевич.

На левом фанге в пешую атаку пошла колонна черных немецких рейтар Юргена Фаренсбаха, на правом фланге вперед пошли белые русские рейтары под руководством Григория Прусса. Обе колонны применили тактику коловорота: не вступая в рукопашную схватку, ряд за рядом, рейтары расстреливали из пистолетов спешившихся татар, а потом отступали назад, давая место новому ряду. Обойти русских с флангов татарам никак не удавалось, так, как с одной стороны им мешала река, а с другой овраг и дубовая роща.

Татары не выдержали натиска, повернули и помчались прочь. Русские кавалеристы гнали их почти версту, пока не натолкнулись на шеренги свежих татарских всадников. Добив спешившихся татар, русские развернулись и ушли обратно, под прикрытие гуляй-города.

Погнавшиеся за русскими свежие татарские силы попали под огонь пушек и пищалей, и опять понесли тяжелые потери.

Дивей-мурза, наконец, сообразил, что пора менять тактику ведения боя. Он решил сам разведать, где у русских слабое место и направить туда основной удар, разорвать линию обороны гуляй-города, ворваться внутрь укрепления и, используя значительное численное превосходство, перебить в ручной схватке всех его защитников.

Русский летописец оставил нам описание этого эпизода битвы: «Дивей-мурза поехал около обозу с невеликими людьми рассматривать, которые места плоше, и на то б место всеми людьми, потоптав, обоз разорвати».

Мурзу в богатом доспехе, в окружении блестящей свиты трудно было не заметить, и тогда Воротынский выслал из гуляй-города детей боярских Большого полка с приказом атаковать противника.

Тот же летописец пишет далее: «И Дивей-мурза своих татар стал отводити. И скачет на аргамаке, и аргамак под ним сподкнулся, и он не усидел. И тут ево взяли и с аргамаком нарядна в доспехе».

Конечно, летописец не мог знать, что это Нечаев все время высматривал командиров противника и вел по ним прицельный огонь. Дивей-мурза специально не подъезжал к гуляй-городу ближе, чем на сто аршин, чтобы его не могли подстрелить из пищали. Однако это русские гладкоствольные пищали не добивали на этом расстоянии, а немецкие нарезные, да еще и с горы, очень даже добивали. Юрий специально выстрелил по лошади полностью закрытого броней всадника, которого давно присмотрел. От его пули аргамак главнокомандующего татарских войск и «споткнулся».

Нечаев сразу заметил свою удачу и опять прокричав на весь гуляй-город:

– Эвона, как я того знатного татарина с коня снял. Вы видели? Нет, все видели?

Все стрельцы это видели, но выйти из крепости и взять в плен поверженного татарского военачальника не могли, поскольку у них была другая задача: не подпускать татар близко к стенам.

Пленил мурзу первым подскакавший к нему сын боярский Иван Шибаев сын Алалыкин – казанский татарин, верно служивший у одного суздальского боярина.

Потеряв своего командующего, ряды наступавших татар моментально смешались, и они «пошли от обозу прочь в станы».

Оправившись от первого шока, вызванного пленением Дивей-мурзы, к вечеру татары снова попытались атаковать русский лагерь, но на этот раз, по сообщению летописца, «татарской напуск стал слабее прежнего, а русские люди поохрабрилися и, вылазя, билися и на том бою татар многих побили…».

Огнев заметил меткий выстрел Нечаева, доложил о нем Воротынскому и тот сказал, что пошлет на него бумаги в Стрелецкий приказ на назначение сотником.

Перед решающей схваткой

В. Васнецов. Стрельцы. 1918 г.

31 июля русские и татарские отряды стояли на своих местах, больших столкновений между ними не было. Небольшие группы татар время от времени подъезжали к гуляй-городу и пускали по нему навесом стрелы в расчете на то, что убьют или хотя бы ранят кого-либо из защитников. Стрельцы в ответ стреляли по татарам из пищалей, побивая десяток-другой надоедливых всадников. Те в спешке отступали и скакали прочь к своему лагерю. До рукопашного боя дело не доходило.

Через час-другой набег татар повторялся. Эти малые набеги были инициативой татарских тысячников, которые не знали, что им делать, а команд от начальства не поступало.

Как было написано потом в отчете Разрядного приказа о боевых действиях за этот день, русские ратники «…с крымскими людьми травились, а съемново бою не было».

Девлет Гирей стал лагерем в пяти верстах от гуляй-города. Он подтянул большую часть своего обоза. Набралось более двух тысяч повозок, запряженных волами и верблюдами. Подтянулись также все конные отряды татар и ногайцев, распущенные ранее по округе. Накормить триста тысяч лошадей и верблюдов было нечем, поскольку трава в округе была потравлена еще несколько дней тому назад появившимися тут татарскими конниками из арьергарда. Заготовленное окрестными крестьянами сено было все сожжено ногайцами в запале удач первых дней похода.

Лишившиеся Теребердея, ногайские мурзы пришли в шатер Девлет-Гирея и стали слезно просить отпустить их по округе за кормом и едой, поскольку обоз они потеряли под Москвой. Хан Гирей, справедливо полагая, что они наберут полон и умчатся прочь в свои степи, отъезжать никому не разрешил.

1 августа «съемного бою» тоже не было. Подошли пешие полки янычар и стали лагерем рядом с татарами и ногайцами. Янычарами командовал Энвер-паша.

Турки попробовали переправить через Оку возле Дракино пушки, но плохо сведущая в плотницком деле обслуга сбила неустойчивые плоты и те перевернулись. На дно пошло восемь первоклассных осадных орудий. Виновным слугам отрубили головы и начали строить мост для переправы оставшейся артиллерии. Ибрагим-бей для верности остался руководить строительством моста и переправой через него пушек.

Энвер-паша без командира янычар вмешиваться в ход боевых действий, которыми руководил теперь Девлет-Гирей, не стал. После пленения Дивей-мурзы высокопоставленный турецкий чиновник понял, что эта военная кампания может плохо закончится и изыскивал способы как бы свалить все неудачи на крымского хана.

Русские, несмотря на то, что находились под защитой дубовых щитов, понесли немалые потери. Павших в гуляй-городе относили за холм и складывали рядами возле дубравы, где стояли лагерем казаки и тяжелая конница.

Павших в боях перед холмом русских воинов удалось подобрать далеко не всех – они лежали вперемешку с татарами в одном общем кровавом месиве. Кое-где горы из трупов людей и лошадей достигали в высоту двух сажен и разобрать их в условиях постоянных вылазок татар было невозможно.

Воротынский стоял в одном кафтане, без тяжелых доспехов, от которых устал во время боя, возле тыловых ворот гуляй-города и сам подсчитывал понесенные за вчерашний день безвозвратные потери – проносимых мимо него стрельцами павших русских воинов.

«Еще пару дней таких боев и войско сократится наполовину, – думал он. – Однако еще хуже, если татары снимутся и уйдут к Москве. В открытом поле их победить будет вообще невозможно».

Ситуацию осложняло то, что оставшиеся в гуляй-городе стрельцы, пушкари, земская пехота и обслуга страдали от нехватки воды и продовольствия. Воду приходилось возить в бочках издалека, с речки Пахры, поскольку вода в Рожайке была затхлой и непригодной для питья. Бочек было мало и шесть тысяч человек гарнизона деревянного города мгновенно выпивали привезенную обслугой воду. Практически всех коней обоза держали в дубовой роще, где они могли пощипать траву, листья кустов и молоденьких деревьев, попить воду из реки.

Доставленное Петром продовольствие закончилось. Пришлось готовить похлебку из побитых татарскими стрелами лошадей, заправляя ее бывшим у воинов с собой пшеном и толокном.

Приготовлением похлебки для артельщиков и для бывших под их опекой тяжелораненых воинов заведовала жена Гордея Наталья с дочкой Настей. Они непрерывно варили ее одновременно в двух полковых котлах. Остальные воины занимались приготовлением пищи самостоятельно.

Казаки питались привезенным с собой салом и лепешками. Немцы ели, приготавливаемые им маркитантами блюда. Телеги маркитантов стояли в дубраве, те готовили на кострах еду и потом носили ее в деревянных бадьях на позиции немецких наемников. С русскими немцы едой не делились.

Евфросиния с сестрой организовали недалеко от тыловых ворот деревянной крепости импровизированный госпиталь. Пережидая дневные татарские атаки вместе с ранеными под днищами телег, они при свете костра всю ночь извлекали стрелы из тел, промывали и перевязывали резанные и колотые раны.

Матери и тетке помогала Авдотья. Она давала раненым пить отвары, промывала и перевязывала им легкие раны. Настя носила воду и похлебку тем раненым, кто не мог сам двигаться. Раненых было много, женщины и девочки выбивались из сил.

Закончив перевязку одного из раненых стрельцов, Евдокия увидела стоявшего рядом с ней Воротынского. По его лицу медленно сочилась кровь.

– Михаил Иванович, дайте я вам перевяжу рану и напою отваром, чтобы кровь остановить, – сказала она воеводе не терпящим возражения голосом.

Левая бровь Воротынского была еще вчера рассечена косым ударом татарской сабли и, из-за плохой сворачиваемости, из раны до сих пор сочилась кровь. В то время диагнозов о плохой сворачиваемости крови ставить не умели, но справляться с недугом могли.

– Авдотья! – позвала мать, дремавшую под телегой после тяжелой ночной работы дочь. – Принеси чистую льняную полосу и завари кружку пастушьей сумки – трава рядом с тобой лежит.

Главнокомандующий послушно подошел к позвавшей его знахарке и сел на стоявшую рядом телегу. Евфросиния омыла его рану чистой водой и перевязала принесенной дочерью льняной повязкой. Ткань для перевязки в их импровизированном госпитале давно закончилась, и дочка оторвала полосу от подола своей рубашки. Думавший о своем Воротынский заметил это, но не придал большого значения. Он терпеливо ждал, когда ему обработают рану.

Потом воевода мелкими глотками стал пить приготовленный Авдотьей в глиняной чашке горячий настой.

– Целительница, как тебя зовут? И как это ты с другими женщинами оказалась у нас в военном лагере? – спросил он своего лекаря.

– Меня зовут Евфросиния, а сюда нас с сестрой и дочкой привел тот, кто покровительствует людям, врачующим раны.

– А как зовут этого покровителя? Не Дмитрий ли Иванович?

Молодая женщина улыбнулась, сообразив, что Воротынский видел ее разговаривающей и обменивающейся любовными взглядами с Хворостининым.

– Небесный покровитель лекарей – святой Пантелеймон, – ответила со знанием дела знахарка. – А у князя Хворостинина я служила ключницей в Смоленске. Мы привезли обоз с провиантом в гуляй-город, да так и остались здесь, поскольку татары все кругом обложили.

Воротынский хотел что-то еще уточнить о ее отношениях с Хворостининым, но Евфросинья искусно перевела разговор на другую тему:

– Вам, Михаил Иванович, надо пить настойку пастушьей сумки регулярно, чтобы кровь стала густой. Надо заваривать кипятком щепотку сухой травы и пить каждый день по чашке. Вот только куда эту траву вам положить с собой? – молодая женщина стала оглядываться по сторонам.

Тут стоявшая рядом Авдотья достала из кармана своего сарафана тот самый оберег, который в свое время не успела вручить Хворостинину. Теперь по поверхности небольшого холщового мешочка уже была вышита красно-белая роза с четырьмя небольшими зелеными шипами по краям.

Молодая знахарка взяла большой пучок сухой травы, положила его в мешочек, крепко затянула шнурком, и сама засунула воеводе в карман кафтана. При этом она случайно запачкала мешочек кровью воеводы, пролившейся ранее на его кафтан.

– Воевода, – со всей серьезностью сказала Авдотья, – пусть тебе не только трава выздороветь помогает, но и мешочек этот с вышивкой служит оберегом от грозящих опасностей.

Конечно, девочка не могла знать, что красно-белая роза с зелеными шипами – это герб правившей в это время в Англии династии Тюдоров, однако вышила она именно его.

– А какие опасности мне грозят? – спросил весьма мистически настроенный перед решающей битвой Воротынский. – Вражеская стрела или сабля?

– Нет, воевода, эту битву ты выиграешь, – ответила маленькая ведунья. Оберег спасет тебя от злых людей, которые будут потом завидовать твоей победе. Ты только всю сушенную пастушью сумку должен на настой пустить и выпить его.

Эти слова молоденькой девушки неожиданно придали воеводе Большого полка веру в то, что он выиграет эту битву. То, что будут потом ему пакостить завистники он и не сомневался, но это будет потом. Словам Авдотьи о том, что надо использовать всю лечебную траву Воротынский большого значения не придал.

Евфросиния не видела, что ее дочь подарила Воротынскому оберег и разговора их не слышала, поскольку отошла к носилкам с раненным немецким рейтаром, которого принесли его сослуживцы, узнав, что у русских есть свой лекарь.

Когда она вернулась через несколько минут, то Воротынский уже собирался уходить.

– Спасибо тебе, Евфросиния, и тебе Авдотья, что врачуете меня и всех ратников, – сказал главнокомандующий. – И да хранят вас ангелы небесные и ваш покровитель Святой Пантелеймон.

Воротынский поднялся с телеги, поклонился своим лекарям в пояс, опустив правую руку до земли, повернулся и пошел к своему походному шатру.

Это был тот самый шатер, который привез Иллиодор для размещения в нем походной церкви. Иллиодор разрешил проводить в своем полотняном храме заседания военного совета, поскольку других шатров в гуляй-городе не было.

Воеводы ожидали своего главнокомандующего в шатре вместе с образами святых, развешенных изнутри на его полотнище. Надо было срочно решать вопрос, как дальше обороняться от татар.

Вначале решили допросить пленных. Позвали Иллиодора, который мог толмачить разговоры с татарами.

Стали допрашивать одного из захваченных мурз. Тот ответствовал:

– Что вы меня пытаете? Я человек маленький. Вы спрашивайте у моего начальника – Дивей-мурзы, ведь он командовал нашими войсками».

О том, что в плен взяли Дивей-мурзу никто из русских, не знал. Воротынский велел привести к шатру всех пленных татар. Малый мурза указал перстом на одного, одетого в простой халат, воина и сказал:

– Вот он Дивей-мурза.

Татарский главнокомандующий сначала попытался отнекиваться и говорить, что он простой воин, но когда русские воеводы начали над ним смеяться стал дерзить:

– Эх вы, мужичье! Как вы, жалкие, осмелились тягаться с великим господином, с крымским царем!

Воротынский ему резонно ответил:

– Что ты грозишься, ведь сам в плен попал!

Дивей-мурза зло возразил главному русскому воеводе:

– Если бы крымский царь был взят в плен вместо меня, то я бы освободил его, а вас, мужиков, всех согнал бы полонянниками в Крым и продал туркам!

Воеводы спросили его:

– Как бы ты нас победил?

Разозленный Дивей-мурза прямо ответил:

– Я выморил бы вас голодом в вашем деревянном городе в пять-шесть дней.

Пленника увели, а члены военного совета стали думать, что делать дальше.

Воеводам было над чем задуматься. Вырисовывались три возможных варианта действий противника. Первый – долговременная осада и взятие гарнизона деревянной крепости измором. Второй – подтягивание турками осадных пушек и разрушение их огнем деревянных щитов, прикрепленных к телегам. Третий вариант – атака одновременно всеми наличными силами противника, проникновение их за деревянные стены и избиение защитников крепости.

Воротынский озвучил все возможные варианты развития событий и попросил присутствовавших высказывать свои предложения.

Огнев, приглашенный вместе с воеводами на совещание, попросил слово первым:

– Воеводы, нам лучше всего посильнее «задрать» татар, чтобы они опять в атаку на крепость пошли. Измора мы долго не выдержим, да и против тяжелых осадных пушек нам больше дня не устоять.

Только если атаковать будет сразу пятьдесят-шестьдесят тысяч человек, то мы их на нынешних позициях отбить не сумеем. Посудите сами. Одновременно палить из амбразур может только полторы сотни человек. Даже если стрельцы у амбразур меняют ружья на заряженные товарищами, то можно сделать не более шестисот – тысячи выстрелов до подхода татар к стенам. Раньше басурмане вдоль гуляй-города на конях гарцевали, да стрелы пускали, а мы их свободно расстреливали. Теперь вороги спешиваются и на стены лезут. Нам такой массы одновременно атакующих пеших воинов не сдержать. Тем более что в атаку пойдут янычары. У них несколько сотен мушкетов. Мушкетные пули наши щиты пробьют с близкого расстояния и множество стрельцов и пушкарей поубивают.

Стрельцов у нас более трех с половиной тысяч. Если вывести три тысячи стрельцов за пределы стен и укрыть их во рве, то они смогут сделать шесть-восемь выстрелов из укрытия по идущим в пешем строю янычарам. Так можно будет всю турецкую пехоту положить.

Так что дозволь, Михайло Иванович, мне вывести стрельцов во время турецкой атаки в ров перед гуляй-городом.

Князь Репнин резонно возразил:

– Так за янычарами пойдет татарская конница и всех стрельцов, что будут укрываться во рве, порубит.

– Прежде, чем они подскочат, мы еще два-три выстрела сделать сможем, а потом будем рубиться бердышами и саблями до смерти. С десяток тысяч басурман еще положить сможем. Вы нас тем временем будете огнем из гуляй-города прикрывать.

То, что стрельцы вызвались пойти на верную смерть никого из воевод, не удивило. Другого выхода просто не было.

Стали решать, как воевать после их смерти.

– А как быть с остальными сорока тысячами татар? – обратился Репнин с вопросом уже к Воротынскому.

– В лобовом столкновении мы их не побьем, поскольку всадников у нас будет в пять раз меньше, – ответил тот, – а вот если с тыла обойти и ударить по наступающим неожиданно, то можно будет страха нагнать и побить немало.

Воевода Большого полка обратился к Хворостинину:

– Где там малец, что к нам обоз с провизией провел сквозь татарские заслоны?

Привели Петра. Он пообещал показать путь вдоль реки Пахра за дубравой, а потом по оврагам и вывести русскую конницу прямо к татарам в тыл.

– Вот еще что, воеводы, – сказал главнокомандующий. – Опричники, что у вас по полкам расписаны, как мне доложили стрельцы из похоронной команды, несут большие потери из-за того, что у них нет брони, да и военного опыта. Я решил их всех свести в один отряд и использовать его как легковооружённую конницу, на манер казаков. Какие будут советы по тому, кто может командовать этим отрядом?»

Слово взял Хворостинин:

– Михаил Иванович, опричники народ не простой, земского командира над собой не потерпят. Я предлагаю поставить моего помощника Михаила Черного. Он опричник и в борьбе с татарами толк знает.

– Михаила Черного, так Михаила Черного. Пиши приказ, – обратился командующий к присутствовавшему на совещании дьяку, прикомандированному к войску из Разрядного приказа.

Воротынский тогда обратился к начальнику пушечного наряда:

– Князь Коркодинов, что у нас огнестрельными припасами?

– Пороха, воевода, осталось только чтобы два дня продержаться, а ядер уже почти и нет. Мы их по два закладывали в пушку, чтобы с близкого расстояния сразу больше всадников побить. Опыт был удачный, но ядра подходят к концу. Собрать удалось под горой немного – и то пришлось их выковыривать из трупов».

– Давайте цепями железными заряжать, – встрял, как обычно, в разговор Петр. – У нас их целых две телеги есть. Я в книге немецкой видел, как используют сделанные из двух половинок ядра, скрепленные цепями для стрельбы по пехоте.

– Вот и решили с метательными снарядами, – утвердил предложение Петра Воротынский. – Пешие ополченцы будут держать фланги за турами. Ты, Дмитрий Иванович, останешься в гуляй-городе с пятью сотнями своих стрельцов, немцами, пушкарями и обслугой. Как последние снаряды выпустите, так нам сигнал подадите к атаке и сами в рукопашную выходите.

– Мы над гуляй-городом стяг поднимем, что мне Иван Васильевич подарил», – предложил Хворостинин.

– Так и сделаем. Все свободны, кроме Хворостинина и священника, – закончил совещание Воротынский.

Воеводы разошлись. Главнокомандующий хотел обсудить с оставшимися, как утром провести перед боем богослужение, но им помешали. Стоявший на страже у шатра стрелец сказал, что к Воротынскому просится какой-то дворный человек.

Вошел нескладный, с всклокоченными рыжими волосами и нелепо одетый дворный человек из полка князя Репнина. Глаза вошедшего горели, держался он уверенно.

Дворянин, ни к кому лично не обращаясь, стал говорить с устремленным вовнутрь себя взглядом:

– Мне сегодня ночью видение было. Пришла молодая женщина, одетая во все черное, но не монашка. Светлое лицо ее закрывала тень от платка, повязанного на манер монашеского куколя. Лицо было до боли знакомо, но я никак не мог вспомнить, где раньше ее видел.

Женщина сказала мне: напиши письмо, якобы от московского воеводы князя Юрия Ивановича Топлякова, чтобы мы в гуляй-городе крепко стояли только один день, потому как к нам из Великого Новгорода идет на помощь сорокатысячная рать. А во главе этой рати сам царь Иван Васильевич. Иди сюда, в лагерь со стороны, да мимо татарского наряда, чтобы он тебя в плен взял и то письмо забрал.

Нескладный дворянин после этого посмотрел прямо на Воротынского:

– Я, Михаил Иванович, грамоты не знаю и написать письмо не могу. Вели кому из своих слуг такое письмо написать, а я сделаю так, чтобы оно попало прямо к Девлет-Гирею, как мне Богородица велела.

Всем присутствовавшим в палатке было ясно, что дворянин обрекает себя этим поступком на верную смерть в татарском плену, но рассуждать на эту тему, а тем более отговаривать его никто не стал. Каждый вносил свою лепту в общее дело.

Иллиодор достал из своей неизменной холщовой сумки бумагу и чернильницу с пером, написал нужный текст, свернул лист в трубочку и перетянул льняным шнурком. Шнурок он отрезал от веревочки, которой небольшая икона Николая Святителя крепилась к полотну палатки. Потом священник залил концы шнурка сургучом и припечатал его серебряной московской копейкой, на которой был изображен Георгий Победоносец – покровитель столицы.

Отец Иллиодор передал фальшивое письмо рыжему дворянину и при этом спросил:

– А как тебя зовут, добрый человек?

Дворянин деловито спрятал письмо за пазуху колом сидящего на нем вытертого кафтана, перекрестился и скромно ответил:

– Господь Бог знает, как меня зовут и этого достаточно. Для вас же я просто русский человек.

Несуразный рыжий дворянин перекрестился, глядя на образ Николая Святителя, поклонился всем в пояс и вышел из шатра.

Воротынский и Хворостинин молча проводили его взглядом. Иллиодор же сказал, тоже ни к кому лично не обращаясь:

– Если Богородица выбирает среди нас тех, кто идет на мученичество, то она помнит про нас и будет нам сила Небесная в подмогу.

В лагере тем временем шла будничная подготовка к грядущей битве.

Вся конница отошла из гуляй-города к дубовой роще. Всадники точили сабли, вострили подобранные на поле боя стрелы, перетягивали луки.

Лагерная обслуга из числа земских мужиков искала под холмом ядра, оттирали их от крови, носила к пушкам и складывала рядом с ними в небольшие пирамидки.

Пушкари чистили свои закопченные от непрерывной стрельбы орудия.

Петр вместе с расчетом одной из пушек примерялся, как ловчее укладывать в ствол доставшиеся от Тавила металлические кандалы. Тут же, на наковальне Тавила, умельцы соединяли заклепками попарно кандалы в метательные снаряды.

Стрельцы чистили пищали и отливали из свинца для них пули. Ополченцы-пехотинцы точили топоры и рогатины.

Гордей прикреплял царский стяг к двум связанным вместе древкам от рогатин.

Наталья варила похлебку и кормила ею раненных воинов.

Авдотья и Настя спали на охапке соломы под телегой все перемазанные в крови раненых воинов, которых целый день поили и кормили. Сил отмыться у них не было, да и воды для этого не хватало.

Евфросиния сидела на телеги и пыталась заставить себя съесть кусочек сушеного сыра, который ей принесла Гордеева Наталья, давно догадавшаяся о ее беременности.

Вдруг ведунью, как молнией поразило. Она положила сыр в карман сарафана и пошла искать Хворостинина. Она до сих пор не сказала своему любимому, что ждет от него ребенка. Все боялась, что он подумает, будто хочет этим привязать к себе. Тут же, перед решительным боем, когда Дмитрий Иванович, а возможно и все обитатели гуляй-города могут погибнуть, такого рода опасения стали совершенно пустыми. Значение имели только их жизнь с князем, жизнь их ребенка и дышащая им в лицо смерть.

Хворостинин в это время вышел из шатра и сам искал встречи с возлюбленной – хотел провести с ней немного времени перед завтрашним сражением.

Они встретились прямо около шатра и бросились друг к другу в объятия. Евфросиния прижалась к грубому сукну монашеской рясы воеводы, в которую он все еще был облачен и, пряча глаза, прошептала своим низким бархатным голосом:

– Дмитрий Иванович, у нас будет ребенок. Сын, я знаю. Когда-то давно ты спрашивал, что я прочитала по линиям твоей руки, а я промолчала. Я увидела, что рожу тебе трех сыновей. Хочу, чтобы ты знал об этом перед битвой и берег себя ради наших детей.

– Евфросиния, радость какая! – обрадовался Хворостинин и хмурое лицо его посветлело. – Выходи за меня замуж. Я давно хотел тебе это сказать, но все было недосуг. Попросим Иллиодора, чтобы он нас прямо сейчас обвенчал.

– Выйду, милый, обязательно выйду за тебя замуж, – ответила радостно ведунья. – Только какое сейчас венчание посреди этого моря горя, страданий и смертей? Вот вернешься завтра победителем из сражения и тогда повенчаемся.

Князь еще что-то хотел сказать, но целительница прикрыла ему рот маленькой ладошкой и ласково, но настойчиво попросила:

– Помолчи сейчас. Вот съешь немного сыра – тебе сил набираться надо перед сражением, – и она протянула ему извлеченный из кармана сарафана кусочек.

Хворостинин поцеловал свою возлюбленную, которая теперь была еще и матерью его сына, взял протянутый сыр, разделил на две части, одну отдал обратно, а другую стал жевать.

От нервного напряжения последних дней есть князю совсем не хотелось, сыр был сухой и очень соленый, но князь жевал его и блаженно улыбался. Пара продолжали стоять возле шатра, обняв друг друга и не обращая внимания на проходивших мимо ратников. Те тоже не обращали внимания на обнимавшуюся пару влюбленных.

В это время неподалёку от шатра, под телегой проснулась Настя. Она потрясла за плечо Авдотью и тихим голосом сказала:

– Мне страшно.

Авдотья встала, достала из телеги взятую матерью из дома икону, освободила ее от тряпицы, в которую та была завернута, поставила на телегу, встала на колени и стала читать молитву:

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою, благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

Настя встала вслед за Авдотьей на колени перед иконой и повторяла слова молитвы. Потом девочки поцеловали по очереди икону и перекрестились. Авдотья опять завернула икону в тряпицу и убрала ее на старое место. Девочки забрались под телегу, обнялись и мгновенно уснули.

Девлет-Гирей в ночь на 2 августа долго размышлял над тем, какую стратегию ведения военной кампании ему выбрать.

Посоветоваться было не с кем. Дивей-мурза был в плену. Теребердей-мурза погиб. Хаспулат, который хоть и страдал от неумеренного потребления вина, но имел большой боевой опыт, тоже погиб. Энвер-паша уходил от принятия решения, ссылаясь на то, что скоро должен подойти с пушками Ибрагим-бей. Явно было, что высокопоставленный турок пытался переложить ответственность за ход отклонившейся от плана султана военной кампании на татарскую сторону.

Дозор привел какого-то рыжего несуразного русского дворянина, который вез в гуляй-город письмо от московского воеводы. Толмач прочитал в письме, что на помощь осажденным движется большая рать во главе с царем Иваном Васильевичем. Это было похоже на правду, поскольку в гуляй-городе сидело совсем немного военных для большого Московского государства.

Девлет Гирей приказал пытать гонца. Придворный плач отрезал острым кривым ножом у дворянина один за другим пальцы на ногах, а потом на руках. Рыжий русский кричал в голос, но упрямо твердил, что содержания письма он не знает, так как читать не умеет, а письмо ему вручил московский воевода князь Топляков и велел отвезти Воротынскому в гуляй-город. Еще он говорил что-то про Богородицу, но толмач перевести его слова правильно не мог.

Палач отрубил гонцу по частям ноги, потом руки. Он продолжал твердить что-то про Богородицу. Нормальный человек таких мук выдержать не мог. Похоже, что пленник говорил правду, решил хан.

Энвер-паша, видя, как под пытками умер русский гонец и не сознался в каком-либо подвохе, наконец-то разрешил использовать в бою янычар, не дожидаясь подхода артиллерии. Остальная турецкая пехота должна была ждать исхода завтрашнего боя в лагере. Совсем отказать Девлет-Гирею в поддержке он не решился, поскольку хан мог сообщить об этом Селиму II в Стамбул.

Под сенью царского стяга

Стяг Ивана IV, XVI век

Утро 2 августа в русском лагере началось с колокольного звона. Иллиодор бил в привезенный им с собой из Преображенья маленький медный колокол, укрепленный на перекладине, привязанной веревками к двум оглоблям от телеги. Телега эта была поставлена посредине гуляй-города и на ней установили иконы их походного храма. Рядом с телегой укрепили в земле древко царского стяга с изображением Спасителя и архистратига Михаила. Воротынский построил всех находившихся в гуляй-городе ратников в каре вокруг стяга. Иллиодор начал службу.

Священник прочитал краткую молитву православных воинов, читаемую обычно перед битвой:

– Боже крепкий, в руце Своей содержай судьбы человеков! Не помяни грехов моих, и укрепи мя свыше силою Твоею на супротивные нам. Даруй ми бодр ум и сердце бестрепетно, да страха их не убоюся ниже смущуся, но в сени священных хоругвей воинства нашего пребуду верен воинской клятве моей до конца.

Во имя Твое, Господи, гряду, и да будет воля твоя. Пресвятая Богородице, спаси нас!

Святой Архистратиге Михаиле, способствуй нам! Святый Ангел хранителю, не отступи от мене! Вси святые, молите Бога о нас!

Последние три строфы все ратники трижды повторили вслед за отцом Иллиодором, сотворяя при этом крестное знамение.

После молитвы Иллиодор прочитал краткую проповедь.

– Братья мои! Мы стоим под сенью флага, который вручил нам царь и великий князь московский Иван Васильевич, чтобы одержать под ним победу над супротивными. На этом флаге изображен наш Спаситель и архистратиг Михаил. Почему Михаил? Потому что он был верен Богу, когда архангел Денница возгордился и стал подбивать прочих ангелов восстать. Михаил возглавил силы верных Господу Богу ангелов, и они низвергли Денницу с Небес на землю, вместе с его сторонниками. После этого Денница превратился в Сатану, а его сторонники – в демонов.

Ныне архистратиг Михаил вместе со всеми светлыми небесными силами возглавляет наше воинство, и мы под его руководством повергнем возгордившихся своею силою татар, ногайцев и турок. Мы низвергнем их под землю, прямо в ад!

После проповеди Иллиодора Воротынский перекрестился, подошел к стягу, стал на одно колено и поцеловал вышитое золотом изображение архистратига Михаила. Затем он поднялся, вскочил на белого аргамака, которого держал под уздцы стоявший невдалеке Петр и поскакал прочь из гуляй-города к дубраве. Петр залез на своего Сирко и поскакал вслед за главнокомандующим. Стрельцы закрыли за воеводой выход из гуляй-города телегой с прикрепленным к ней щитом.

В это время турецкие имамы тоже хотели организовать общую утреннюю молитву, но Девлет-Гирей не разрешил татарским воинам участвовать в ней, поскольку не одобрял практику полковых дервишей устраивать ритуальные танцы с целью обретения единства верующих с Аллахом. Собственных имамов крымский хан, как уже упоминалось, с собой в поход не брал.

Поэтому, когда турки в стороне от лагеря совершали намаз по своим полкам, татары ждали их на конях, ерзая от нетерпения в седлах.

После молитвы турки стали бить в боевые барабаны – тулумбасы. Барабаны были медными, обтянутыми сверху толстой бычьей кожей и очень большими – для перевозки каждого требовалась отдельная повозка. Под звуки ударов палок по коже барабанов особой частоты все войско стало становиться в боевые порядки.

Первыми выстроилось две тысячи татарских всадников. Они должны были проскакать по полю до гуляй-города, ударить по русской пехоте, стоявшей слева и справа от холма и отвлечь на себя огонь русских. Этот отвлекающий маневр был требованием Энвер-паши и без него турецкая пехота не пошла бы в атаку.

За татарскими тысячами, семью клиньями, выстроились янычарские полки. Острие каждого клина образовывали серденгетчи. Они были вооружены ружьями и обучены стрелять прицельно на ходу, а не залпами. Серденгетчей было семь сотен, и они должны были своим ружейным огнем подавить активность русских стрельцов, прятавшихся за деревянными щитами. Позади спецназа плотной колонной шли остальные янычары.

За турками тянулось бесконечное море татарских и ногайских всадников.

По сигналу тулумбасов татарские всадники рванули вперед и ударили по русским флангам.

На правом фланге, за ивовыми турами стояло восемь сотен пехотинцев князя Репнина. Сам князь на коне бился саблей в первых рядах. Рядом с ним сражалась пара сотен детей боярских и дворных людей. Они были в доспехах, которым были не страшны татарские стрелы. Пехотинцы же, укрываясь за турами, рубили и кололи татарских всадников на расстоянии совнями и рогатинами.

За ратниками в броне стояла сотня городовых казаков, которые били по басурманам из пищалей.

Наконец, в последнем ряду обороны находились пехотинцы из посадских и черносошных крестьян. Они стреляли навесом по шедшим в атаку татарам из луков. Свои стрелы у них давно кончились, и они использовали подобранные на поле боя татарские. Эти стрелы были тяжелее русских, но при известном усилии стрелка могли на расстоянии в четыре-пять десятков аршин пробить незащищенных доспехами татарских всадников насквозь. Сотников и тысячников в кольчугах стрелы не брали.

Среди лучников был и уже знакомый нам ополченец Илья. Родом он был из-под Ростова, высокий, грузный телом блондин с голубыми глазами, излучавшими доброжелательность по отношению ко всему миру.

Илья жил бобылем, занимался рыбной ловлей на озере Неро и бил из лука бобров на впадающих в него маленьких речках. Он сам вызвался идти в поход, когда начали формировать земское ополчение, поскольку знал, что лучшего лучника в округе еще надо было поискать.

Илья забрался на крайнюю слева плетеную корзину с землей, чтобы был лучший обзор и пускал одну стрелу за другой по татарам. Он выбирал всадников, одетых в кольчуги и бил им прямо в глаз так, как он привык бить бобров у себя возле дома, чтобы не испортить их ценный мех. Ворох лежавших у его ног тяжелых татарских стрел стремительно уменьшался.

На ростовском бобыле, прямо поверх серого крестьянского армяка был надет доспех Теребердей-мурзы, на голову он водрузил его остроконечный шлем. Илья так и не выправил на груди доспеха вмятину от ядра и не отогнул задравшуюся кверху пластину доспеха. Тем не менее, три пушенные в него противником стрелы отскочили от ногайского доспеха, не причинив вреда.

Однако, уже в конце атаки какой-то татарский всадник из задних рядов, пустил в бобыля навесом стрелу, и та попала ему чуть повыше отогнутого края пластины доспеха, прямо в незащищенную грудь.

«Вот и все, – подумал Илья в то мгновение, когда в него впилась стрела. – Зря не починил доспех – побоялся его попортить. Теперь меня сильно попортили. Почему я и почему сейчас? Ведь битва еще не закончилась, и я мог бы выпустить еще с десяток стрел по татарам, а потом биться рогатиной?»

Дальше Илья уже ничего не успел подумать. Дух его тихо отлетел к Господу, а грузное тело мягко осело сначала на туру, а потом также мягко сползло с нее на землю. Из пробитой груди не выступило ни единой капли крови. Наверное, и тут подействовало опасение ополченца попортить доспех.

На левом фланге оборону держали рейтары и приданные им две сотни спешившихся казаков. Они тоже укрывались за турами и палили по татарам из пистолетов и пищалей. Практически всех подъехавших татар они расстреливали на дальних подходах.

Из гуляй-города пехоту поддерживали пушечным и ружейным огнем. Сидевшие во рве стрельцы огонь не открывали, поджидая подхода турок. Через четверть часа татарская конная атака захлебнулась, большая часть всадников осталась лежать на земле, а пара сотен повернула и в спешке откатила назад.

Сильно потрепанные в бою остатки русских пехотинцев с обоих флангов спешно снялись со своих позиций и зашли через тыловой вход в гуляй-город. Устоять против значительно большего числа янычар они не могли, поскольку многие из них были ранены, а огненные припасы и стрелы у них закончились.

Из-за спешного отступления татар пешие янычары не успели подойти на достаточно близкое расстояние к холму.

У шедших в острие боевого клина серденгетчей поверх белых длинных рубах и красных курток на грудь были привязаны на кожаных ремнях толстые круглые железные щиты. Эти щиты служили турецкому спецназу хорошей защитой от пуль и стрел противника, оставляя одновременно свободными руки для стрельбы из ружей. На головах серденгетчей были надеты железные шишаки, обернутые белой чалмой.

Серденгетчи подошли на расстояние выстрела, взяли свои мушкеты наизготовку и стали выискивать, по кому выстрелить. Однако все стрельцы укрылись во рве и над поверхностью земли торчали только их медные шлемы.

– Стрелять янычарам по ногам, – закричал сидевшим во рве стрельцам их голова Огнев. – Их железные щиты на груди пулей не пробить.

Сотники передали команду Огнева по цепи.

Секрет этих круглых щитов Роман Игнатьевич узнал вчера от Степана, наслушавшегося за время поездки в Ливонию рассказов немецких наемников про то, как они недавно участвовали в морской битве с турками при Лепанто.

Командиры разбили стрельцов на три группы и те по очереди дали залпы по приближавшимся туркам. Эти залпы сразили и повергли наземь всех «готовых рисковать головой», подобно тому, как коса крестьянина поутру подрезает и кладет на лугу подросшую траву. Различие было только в том, что крестьянам трава нужна была для того, чтобы насушить из нее сена и кормить им зимой скот, а от мертвых турок никакого прибытка в крестьянском хозяйстве быть не могло. Зато не было и убытка, который незваные завоеватели хотели произвести в русской жизни.

Выпустившие заряд стрельцы перезаряжали свои пищали, пока их товарищи продолжали вести огонь. Так что залпы раздавались изо рва практически непрерывно.

Ведущих оборону в окопах стрельцов из гуляй-города поддержали пушкари. Они палили из орудий скрепленными попарно железными цепями. Эти метательные снаряды летели на небольшое расстояние, но, разворачиваясь в воздухе крестом, поражали насмерть сразу трех-четырех оказывавшихся на их пути янычар. При этом цепи вылетели из пушечных жерл с таким страшным воем, что вызывали панический ужас в ряд наступающих. Только немалыми усилиями офицеров удалось удержать янычар от бегства.

Под огнем стрельцов и пушкарей из гуляй-города турецкие шеренги все больше и больше редели. Однако последние две тысячи атакующих дошли до окопов, в которых сидели русские воины.

Отбросив ненужные теперь пищали, стрельцы выбрались на узкий участок земли перед кромкой холма и встретили янычар с бердышами и саблями в руках. Бердыши на длинных ручках оказались весьма эффективным оружием против турецких сабель. Стрельцы рубили янычар, не давая им приблизиться на расстояние, на котором те могли показать свое фехтовальное искусство. Прошло полчаса, и последний турок был зарублен.

Девлет-Гирей, несмотря на устроенную Энвер-пашой истерику, не посылал свою конницу на помощь наступающим янычарам до самой последней минуты. При этом он исходил не столько из желания сберечь жизни своих нукеров, сколько из того соображения, что надо избавиться от силы, которая мешала ему реализовывать собственные цели предпринятого военного похода. Только когда стало ясно, что русские скоро расправятся с последним янычаром, он дал команду подконтрольным ему всадникам идти в атаку.

Вначале поскакал отряд из еще оставшихся в живых четырех тысяч ногайцев. Они подобрались за спинами турок к бившимся врукопашную с ними стрельцам и стали расстреливать их из луков.

Отойти в крепость стрельцы уже не успевали, открыть ответный огонь по ногайцам из пищалей тоже. Вести огонь из гуляй-города по всадникам также было нельзя, поскольку под него неизбежно попадали стрельцы.

Стрельцы отбили атаку ногайцев, но все, как один полегли. Каждый из них увлек в могилу не меньше, четырех противников. Именно их героизм и переломил ход битвы.

Одним из последних погиб стрелецкий голова Огнев. Он выбрался из окопа вместе со своими подчиненными и отчаянно отбивался саблей от наседавших кочевников. Умело фехтуя, он порубил и заколол шесть ногайских воинов. Седьмым против него вышел чорбаджи – турецкий полковник. Роман Игнатьевич сумел отбить удар его сабли и отрубил правую руку по локоть, но тотчас же упал, пронзенный сразу двумя ногайскими стрелами.

Девлет-Гирей дождался, когда пара сотен, оставшихся в живых ногайцев, отойдет от стен гуляй-города и дал команду одному татарскому тумену идти в атаку пешими. В его подчинении осталось еще около тридцати тысяч всадников.

Как только татарские пешие колонны приблизились на расстояние в две сотни аршин, по ним ударили раз, а затем второй пушки из гуляй-города. За пушками сделали несколько залпов остававшиеся в деревянной крепости смоленские стрельцы. Тридцать раз прострекотала «сорока», нацеленная Гордеем своими стволами прямо на ряды наступающих врагов.

После этого Хворостинин дал команду вынести и поставить перед входом в гуляй-город царский стяг.

Рядом со стягом встал на колени Иллиодор. Он держал в руках тайно переданный ему настоятелем афонского монастыря небольшой крест, сделанный из Животворящего Древа, и молился. Священник решил, что это как раз тот случай, когда он может воспользоваться исходящей от реликвии сакральной силой.

Перед Иллиодором выстроились спешившиеся русские белые и немецкие черные рейтары, позади них остававшиеся в крепости смоленские стрельцы. Как-то само собой вышло, что после смерти Огнева командование над ними принял Юрий Нечаев, хотя помимо него было еще два сотника, уже имевших назначение от начальства.

Следом за стрельцами и рейтарами выстроилось две тысячи пехотинцев из земского ополчения.

В паре аршин впереди общего строя, у рва, заполненного телами только что павших стрельцов, с ручницей стоял Гордей, ожидая, когда можно будет вернее выпустить по наступающим татарам заряд «дроба». Рядом с ним стояли Никита Рябой и Никифор Грозный также с ручницами. Лука Коренной и Пахом Семенов готовились пальнуть «дробом» с правого и левого фланга вышедшего из ворот гуляй-города отряда. За поясом у всех артельщиков были плотницкие топоры.

Всадники Воротынского уже давно стояли на исходных позициях за холмом, скрывавшим их от взоров татарских дозорных, и ждали условного сигнала. Было их около двенадцати тысяч, включая две тысячи легковооруженных донских и запорожских казаков.

Лежавший уже с час за кустами на вершине холма Петр, наконец, поднялся во весь рост и закричал:

– Над крепостью подняли царский стяг!

Воротынский повелительно махнул рукой и конные отряды одной большой колонной пошли в атаку: сначала шагом, затем рысью и, наконец, галопом.

Удар русской конницы по правому флангу татар был совершенно неожиданным для них. Фланг был быстро смят и стоявшие на нем всадники стали сильно теснить центр, образованный спешившимися татарами. Подвергшиеся неожиданной атаке татарские всадники думали о том, как уйти от наступавшего отряда Воротынского, а не о том, как оказать ему сопротивление.

Русская пехота, меж тем, спустилась с холма и стала биться у его подножья со спешившимися татарами. Это дало возможность пушкарям открыть огонь скрепленными крестом железными цепями по задним рядам татар и нанести им ощутимый урон.

Девлет-Гирей, увидев наступление русской конницы со своего правого фланга, подумал, что это подошли свежие русские отряды из Москвы, о которых говорил захваченный вчера в плен посыльный. Тот самый несуразный человек, которого его стражники разрезали на кусочки. То, что русские наносили удар со стороны Смоленска, а не со стороны столицы хан во внимание не принял.

Видимо, архистратиг Михаил на небе услышал молитвы Иллиодора, победил тех демонов, которые поддерживали Девлет-Гирея, и они не смогли помочь татарам.

Архистратиг не позволил также ни одной татарской стреле коснуться царского стяга и стоявшего рядом с ним Иллиодора с афонской реликвией в руках. Сотни стрел летели в его сторону, но будто бы натыкался на какую-то невидимую преграду и падали, сломанные наземь.

Русская пехота, почувствовав поддержку невидимых небесных сил и слыша раздававшиеся вдалеке крики своих всадников подалась вперед.

Во главе пехотинцев, прорубая ряды атакующих татар своей тяжелой саблей, шел воевода Хворостинин. Рядом с ним, плачем к плечу, сражался его верный слуга Степан. Тут же бились спешившиеся люди Григория Прусса. Они палили из своих длинноствольных пистолетов, отходили за спины других пехотинцев, перезаряжали их и снова палили по врагу. Точно так же действовали немецкие рейтары.

Против огненного боя пешие татары не могли устоять и вскоре побежали, мешая действовать стоявшей за их спинами кавалерии. Татарские всадники несколько мгновений стояли, не зная, что делать, а потом развернули коней и поскакали прочь, давая своей пехоте возможность отступить.

Хворостинин преследовал бегущих татар до зоны досягаемости огня из пушек, то есть до трех берез, а потом дал команду остановиться, опасаясь контратаки татарской конницы.

Тем временем, тяжеловооруженные всадники Воротынского на левом русском фланге разбивали татарские тысячи на отдельные группы, рубили саблями всадников и наступали дальше. Шедшие следом за боярскими детьми и дворными людьми казаки налетали на потерявшие способность к организованному сопротивлению группки татар и добивали их.

Вместе с казаками, во втором эшелоне наступающей колонны Воротынского, шла и опричная конница. Опричников было около четырехсот человек и командовал ими Михаил Черный.

Многие опричники были недовольны его назначением и слушать команды нового начальника не хотели. Особенно негативно к безродному начальнику отнесся, обладавший бешеным честолюбием, уже упоминаемый нами, дворянин Иван Дмитриевич Поливанов. Он был у опричников сотником благодаря протекции брата и в этой военной кампании жаждал прославиться и продвинуться по службе. Поскольку большими воинскими талантами Поливанов не обладал, то решил продвинуться на поле боя с помощью интриг.

Во время наступления Воротынского Михаил Черный повел опричников на небольшой татарский отряд. Тот стал уходить с поля боя в сторону леса и вышел на большую поляну, где в засаде стояла тысяча свежих всадников из состава личной гвардии Девлет-Гирей. Большинство из гвардейцев было облачено в кольчуги и шлемы. Черный дал команду к отступлению, чтобы не рисковать своими воинами, у которых не было защитной брони.

Поливанов, войдя в кураж от предыдущих успешных атак отряда опричников, команды Черного на отступление не послушался и повел свою сотню в атаку на татар. Отборные татарские войска пошли в контратаку и стали окружать со всех сторон сотню Поливанова. Черный с остальным отрядом был вынужден прийти им на помощь. Бой был жестокий, и, несмотря на проявленный героизм, большинство опричников погибло. Погиб и Михаил Черный, зарубленный окружившими его со всех сторон врагами.

Поливанов, между тем, с десятком оставшихся в живых опричников в самый решающий момент схватки бежал с поля боя. Ханская гвардия, потерявшая в этом сражении половину воинов, не стала преследовать беглецов, а отошла к своему лагерю.

В лагерь потянулись и другие татарские отряды. Несмотря на то, что всадники Воротынского и пехота Хворостинина побили огромное число татар и турок, в лагере собралось еще около сорока пяти тысяч вполне боеспособных воинов. Пятнадцать тысяч турецких пехотинцев вообще еще не вступило в сражение.

Воротынский отвел свою уставшую от тяжелого сражения конницу к дубраве за холмом. Хворостинин с пехотой вернулся в гуляй-город. В живых осталось всего пятнадцать тысяч русских ратников. Многие из них были ранены. Русских было в три раза меньше, чем пришедших со стороны Дикого поля захватчиков.

Воротынский вечером собрал всех воевод в своем шатре. Надо было решать, что делать завтра. Огненных припасов оставалось, от силы, еще на один день интенсивного боя, помощи ждать было неоткуда.

Иллиодор в это время продолжал молиться у стоявшего перед гуляй-городом царского стяга с изображением архистратига Михаила и Спасителя. За время молитвенного стояния в период битвы он перебрал уже все молитвы, которые знал на память и на секунду остановился.

Неожиданно в голове его откуда-то появились новые слова молитвы, и он стал произносить их вслух:

– Господи, Ты Судия земли, Ты не любишь неправду, услыши молитву мою недостойную и пошли силу Твою, и пошли помощь Твою там, где встретят меня враги видимые и невидимые, и чтобы стали столпы на месте том, где встретит сила Твоя. Аминь.

По окончанию этой молитвы священник неожиданно почувствовал, будто что-то произошло с духовным пространством вокруг – оно будто бы стало чище и просторнее. Иллиодор встал, даже не отряхнув землю с подола своей рясы, и пошел в шатер – походный храм, в котором шло заседание военного совета. Стража беспрепятственно пропустила его. В заседании совета как раз возникла пауза, поскольку никто из воевод не мог предложить плана дальнейших действий.

Иллиодор воспользовался этой паузой и сразу заявил:

– Супротивные увидели столпы, которыми нас укрепил Спаситель. Посылай, Михаил Иванович, лазутчиков во вражеский лагерь – Девлет-Гирей сейчас уходит из него и движется по направлению к Дикому полю.

Воротынский, которому очень хотелось, чтобы слова священника были правдой, незамедлительно послал двух казаков к татарскому лагерю. Разведчики вернулись через час и доложили, что часть татар, действительно, уже снялась и ушла по направлению к переправе через Оку, а остальные тихо собираются и седлают коней, видимо, чтобы выступить, когда на небосклоне появится месяц. Близко подойти к лагерю и разузнать все поподробнее разведчики не смогли, поскольку повсюду была выставлена сильная охрана.

– Да ты, Иллиодор, стал вещим старцем, – с восхищением сказал не достигшему еще и двадцати пяти лет священнику Хворостинин.

Воротынский велел воеводам дать воинам немного отдохнуть после боя, а рано утром собираться преследовать врага.

В наступление на вражеский лагерь должна была идти тяжелая земская конница, а за ней казаки. Хворостинин с пехотой оставался в гуляй-городе, поскольку были опасения, что татары могли устроить ловушку и неожиданно ударить по пехоте из лагеря.

Расплата

Победители. Современная реконструкция

Между тем, Девлет-Гирей никакой хитрости для русской пехоты не заготовил. Он просто хотел увести живыми остатки своих войск обратно в Крым. Аллах отвернулся от него, и нечего было гневить его дальше. Не веривший в высшие силы хан неумело попросил милости у Всевышнего и взамен поклялся больше никогда не ходить набегом на Русь.

В полной тайне хан собрал своих высших военачальников и объявил им, что немедленно уходит из лагеря с остатками личной гвардии. Трем тысяцким он поручал встать со своими воинами в заслон в часе езды от лагеря, двум другим – в четырех часах езды. Заслонам следовало удерживать русских, сколько можно. Все остальные всадники должны были уйти на рассвете по направлению к Дракино, где на противоположном берегу реки их ждала часть обоза. Ту часть обоза, что была в этом лагере, приказано было бросить, поскольку медленно ехавшие повозки задерживали отступление.

Предложенный ханом Девлет-Гиреем своим военачальникам план действий назывался паническим бегством, но сказать ему об этом в глаза никто из оставшихся в живых мурз не решился. Все главы знатных родов боялись, что хан обвинит их в предательстве и даст команду своей страже тут же, на месте, обезглавить, а то и порезать на кусочки, как того русского гонца.

Энвер-пашу о своем бегстве Девлет-Гирей не предупредил. Он рассчитал, что турецкая пехота с обозом уйти от русской конницы не сможет, а без обоза им не пересечь Дикое поле.

Данную мысль хан сформулировал для себя следующим образом: «Пусть этот высокомерный дурак и дальше действует в соответствии с утвержденным султаном Селимом II планом ведения военной кампании. Он не дал мне использовать в сражении бывшую у него под командованием пехоту – держал в лагере не задействованными пятнадцать тысяч человек, не считая обслуги. Пусть теперь сам выводит их в Кафу. Они погибнут в степи, как погибли три года тому назад те турки, которые шли завоевывать Астрахань. У них тоже был утвержденный султаном план: прокопать канал между Волгой и Доном для проводки по нему судов с тяжелыми осадными орудиями. Тогда канал не прорыли, Астрахань не взяли, и практически все турки остались лежать мертвыми в безводной степи.

В следующий раз турки не будут пытаться отнять у меня Русь, которая уже как две сотни лет кормит мой народ. И неплохо кормит».

Девлет-Гирей снялся из лагеря настолько стремительно, что даже не взял с собой личные вещи и казну, поскольку они занимали вместе целых четыре тяжелые повозки.

Энвер-паше доложили, что татары бросают их на произвол судьбы только тогда, когда Девлет-Гирей со своей охраной покинул лагерь. Сначала главный турок пришел в ярость, но потом понял, что попал в ловушку и попытался спасти свое воинство. Он приказал будить всех пехотинцев, строиться в походные колоны и тихо уходить. Всю обслугу турки решили бросить в лагере. Даже имамов не захотели брать с собой, предоставив им самим решать, как добираться обратно до Истамбула.

Турецкий начальник был высокомерен, но не глуп. Он рассчитывал, что если ему удастся вовремя переправиться через протекающую недалеко реку Нара, а потом перебраться на правый берег Оки, то можно будет добраться до оставленной возле Сенькиного брода части обоза и пуститься вместе с ним в обратный путь к Кафе.

Наступил рассвет. Всю ночь лазутчики из числа казаков следили за передвижением противника, и теперь Воротынский знал, что ему делать.

Воевода Большого полка с тяжеловооруженными всадниками помчался вслед за уходившими отрядами конных татар. Казаков и немцев Фаренсбаха он отправил преследовать уходящую к реке Нара колонну турецкой пехоты. Хворостинина определил с пехотой взять штурмом лагерь противника, в котором еще оставалась турецкая обслуга.

Всадники Воротынского галопом пошли по следам отряда Девлет-Гирея. В часе езды от лагеря они встретили первый татарский заслон. Заслон отчаянно держался в течение часа, но был полностью вырублен русскими всадниками.

Еще один татарский заслон задержал русских воинов только на полчаса.

Однако разрыв во времени между движущимися верхом татарскими и русскими отрядами был в шесть часов, а кроме того, татары взяли с собой сменных лошадей. Это преимущество позволило Девлет-Гирею первому подойти к построенному турками под руководством Ибрагим-бея мосту возле деревни Дракино.

По прибытию к переправе, хан увидел, что мост сожжен отрядом вятичей, подплывших к нему на стругах. Вятичи поставили струги на якорь посреди реки и повели из них пищальный огонь по татарам.

Времени для того, чтобы захватывать русские струги, мешавшие переправе на другой берег, не было, и хан повел свои отряды дальше, вниз по течению Оки, к Сенькиному перевозу. Там он спокойно переправился на другой берег и ушел с оставшимися у него двадцатью тысячами всадников в направлении Перекопи.

Воротынский послал вслед за татарами сторожей, чтобы они следили, не вернуться ли кочевники и не станут ли грабить окраины Московского царства. Сил преследовать в почти три раза превосходящие по численности татарские отряды у русских не было. Люди были измотаны почти непрерывными двухдневными боями, многие были изранены, просто голодны.

Воевода Большого полка постоял некоторое время возле Сенькиного перевоза, давая людям и лошадям отдохнуть, оставил у брода тысячу всадников под командой командира полка Левой руки князя Репнина и вернулся обратно, к переправе возле Дракино.

Хворостинин поутру повел свою пехоту к лагерю противника. К удивлению, его воинам сопротивления никто не оказывал. Лагерь был абсолютно пуст.

Странно было видеть, как на том месте, где вчера толпились десятки тысяч людей, остались только лошади, верблюды да тысячи телег, наполненных продовольствием, военными припасами, оружием. На центральной площади лагеря еще гордо развевались на ветру турецкие и татарские знамена.

Наконец, стрельцы поймали одного человека из числа обслуги, который грабил шатер Девлет-Гирея. Стали его допрашивать. Иллиодор, которого Хворостинин взял с собой в качестве толмача, выяснил, что это грек, которого турки взяли недавно в плен при захвате ими острова Кипр.

Грек охотно рассказал, что основная часть обслуги разбежалась по окрестным лесам, а вся турецкая пехота пошла по направлению к реке. Еще он сказал, что в одной из палаток сидит турецкий имам и стережет священные книги. Этим имамом был баба Ширази.

Хворостинин велел отправить грека, а заодно и имама в гуляй-город.

В турецком лагере он оставил небольшую команду под руководством Гордея Старого и Иллиодора, с тем, чтобы они приняли на учет находящееся в нем имущество, прежде всего провиант, а в помощь им оставил мужиков-ополченцев.

В лагере противника нашли богатые трофеи. Здесь были личные вещи хана и его приближенных. Две телеги были гружены ханским оружием и доспехами – мечами, луками, копьями, саблями, мушкетами и пистолетами. Все они были дорого украшены и ни разу не использовались в бою.

В одной из повозок нашли принадлежавшую Энвер-паше казну – двенадцать кожаных мешков золотых султаней. Мешки были крепко завязаны веревками, концы которых скреплены сургучом с оттиском печати турецкого султана. В другой турецкой повозке был большой сундук с драгоценностями – золотыми и серебряными украшениями, усеянными алмазами, рубинами, изумрудами. Кому их собрались дарить турки и за что, было непонятно.

Хворостинин приказал бывшему при нем Степану Литвину отвезти всю казну, драгоценности, ханское оружие и знамена прямо в Александровскую слободу, где располагалась опричная казна.

Сам же Хворостинин разбил свой полк на небольшие отряды и послал их ловить и бить турок и татар по окрестным лесам.

Судьба беглецов была отдана на откуп командирам отрядов.

Юрий Нечаев с приданными ему тремя десятками стрельцов обнаружил всего в паре верст от гуляй-города в сторону Серпухова, на одной из лесных полян, четыре турецкие осадные короткоствольные пушки со всем припасом. При них было полсотни пушкарей и полсотни охранявших их пехотинцев, в том числе два янычара на конях – высокопоставленный командир и его адъютант-чауш.

Турецкий командир в дорогих доспехах, надетых поверх вышитого золотом длинного халата и в чалме, накрученной поверх шлема-шишака, стал злобно кричать на своих подчиненных, явно требуя идти в наступление на стрельцов. Один испуганный пушкарь стал что-то робко возражать. Тогда командир приказал чаушу отрубить бунтовщику голову. Тот беспрекословно выполнил приказ начальника, и голова пушкаря упала на зеленую лесную траву, обагрив ее потоком крови.

Турецким командиром был ни кто иной, как Ибрагим-бей. Только сейчас его неимоверными усилиями четыре тяжелые осадные пушки с огненными припасами удалось довезти до Молодей. Янычаром же, выполнившим приказ турецкого главнокомандующего, был русский, родившийся под Ливнами Иван, сын Савелия. Впрочем, был он уже и не русским, и не сыном Савелия, а правоверным мусульманином, которого звали Балабан, что значило «храбрый молодой человек».

Нечаев скомандовал:

– Бей турок! Командира оставить в живых!

Раздался залп из пищалей: три десятка турок упало замертво на землю. Сам Юрий поразил пулею янычара-адъютанта на коне.

Стрельцы перезарядили свои пищали и дали еще один залп. Еще три десятка турок упало на землю. Оставшиеся в живых бросилась на колени и стали просить пощады.

Нечаев повел своих воинов в атаку на турок с саблями и бердышами наперевес. При приближении стрельцов тяжело раненный Балабан хотел крикнуть им на русском:

– Не убивайте, я свой, меня зовут Иван!

Однако сказать этого он не смог, поскольку родной язык уже совсем забыл, да и каким русским он был без православной веры?

Юрий добил янычара Балабана ударом сабли.

Никто из стрельцов не высказал сожалений по поводу того, что командир дал команду уничтожить турок, которые не сопротивлялись. Ведь всего день тому назад турки беспощадно порубили их товарищей, защищавших подходы к гуляй-городу.

Практики использования рабского труда пленных на русской земле не было. Продавать их на рынке Кафы никто не помышлял. Надежд обменять рядовых татар и турок на русских пленных в Крыму тоже не было, поскольку татары своих из плена не выкупали и на чужих пленных не меняли.

Знатного турка Нечаев сам связал заранее приготовленной веревкой. Вот его можно было попробовать обменять на русских полонян.

Казаки догнали турецкую пехоту недалеко от реки Нара. Они сходу набросились на пехотинцев и стали колоть их пиками и рубить саблями. Турки ощетинились небольшими копьями и, отчаянно отбиваясь, стали отходить к реке. Турок было пятнадцать тысяч, и одолеть их двум тысячам казаков было невозможно.

Тут подъехали рейтары Фаренсбаха в своих черных доспехах и стали расстреливать турок из пистолетов, точно так же, как совсем недавно Хворостинин расстреливал арьергард татарского войска.

Передний ряд всадников рейтарской колоны делал два-четыре залпа, расходился по странам, освобождая позиции следующему ряду, а сам уходил в хвост колонны перезаряжать свое смертоносное оружие. Действие это происходило с немецкой педантичностью и ряды турецких пехотинцев постепенно таяли.

Отступая, турки дошли до реки и попробовали переправиться на другую сторону. Река была не широк-ной, всего аршин в сорок, но в этом месте, на повороте, глубокая и бурная. К тому же мужики из центральных районов безводной Анатолии плавать совсем не умели и в массе своей тонули, не добравшись даже до середины Нары.

Некоторым турецким пехотинцам удавалось все же переправиться на другой берег, и они убегали в степь, где прятались среди высокой травы.

Петр прискакал к берегу Нары вместе с казаками. Он сначала стрелял по туркам из своего самострела. Когда же стрелы закончились, то сообразил, что можно найти брод, переправиться на другой берег и там бить выходящих из воды турок секирой.

Присмотрев невдалеке от места сражения еще не сожжённую врагами деревеньку, он поехал туда и стал искать местных жителей. Нашел только седого деда, который от старости с трудом передвигался на своих ногах, а потому не убежал в лес при приближении вражеских войск, а спрятался на сеновале под крышей своей избы.

– Дед, есть тут поблизости брод через Нару, чтобы перебраться на другой берег? – спросил Петр у старого крестьянина.

Дед был глуховат и потому переспросил:

– Что? Брод? Есть, как ему не быть. Мы по нему перебираемся на другой берег траву косить.

Дед показал рукой на большой ворох пахучего сена, в котором он прятался.

– А тебе зачем брод-то, удалец? – поинтересовался крестьянин.

– Да нам надо турок с той стороны реки встретить и порубить, – нетерпеливо ответил Петр.

– Что? Турок порубить? Это дело хорошее. Подсади меня на своего коня сзади – я и покажу тебе, где нашу речку можно перейти вброд.

Дед показал место переправы. Оно было всего в версте выше того места, где еще шло сражение с турками.

Оставив деда у брода, Петр помчался к своим. Подъехав, он выкликал с поля сражения атамана Черкашенина и рассказал ему, что нашел место переправы через Нару.

Атаман решил посоветоваться со стоящими невдалеке командиром запорожцев и руководившим немцами Фаренсбахом.

Было решено, что запорожцы и немцы останутся добивать остатки турецкой пехоты, а казаки переберутся на другой берег, но не станут ловить укрывавшихся в траве турок, а пойдут через Тарусу, перейдут вброд Оку возле Алексина и поскачут правым берегом к Дракину. Там они попробуют помешать переправе татар через Оку. Про то, что переправы татарских войск в том месте не будет, они знать еще не могли.

Донские казаки по команде атамана перестали палить из пищалей по туркам и поскакали к переправе.

Дед, который поджидал на берегу речки Петра, сказал ему:

– Куда же ты поскакал, удалец? Забыл, что меня надо обратно до деревни довезти?

– Некогда, дед. Надо теперь татар бить! – опять нетерпеливо ответил ему Петр.

– Постой, Петр, – вмешался атаман Черкашенин. – Тебе надо поехать к Хворостинину и доложить ему, что донцы пошли мешать татарам перебраться на другую сторону Оки у Дракина. Пусть он доложит об этом посыльным Воротынскому. Скажи также, что пехотинцам надо подсобить запорожцам и Фаренсбаху турецкую пехоту добить, а то у них боеприпасы заканчиваются.

Информация эта была важная, ее следовало скорее довести до начальства и поэтому Петр беспрекословно отправился обратно к гуляй-городу. Деда он взял с собой и подвез до его родной деревни.

Дед сидел за спиной Петра и ворчал:

– Говорил же я тебе, не спеши! Меня не послушался, так хоть атаман тебя, юнца, в лагерь обратно отправил.

Михаил Черкашенин, действительно, отправил Петра к Хворостинину не только потому, что надо было передать важную весть Воротынскому. Он не хотел брать с собой на серьезное дело пятнадцатилетнего парня, даже такого смелого и смышлёного.

Атаман вспомнил своего сына Данилу, который когда-то был в таком же возрасте как Петр, и его все время приходилось оберегать от разных неприятностей. Сын его из-за плохого присмотра оказался сейчас в татарском плену, и Михаил корил себя за это.

Петр приехал в лагерь и доложил Хворостинину последние новости с поля боя. Тотчас же воевода отправил на берег Нары оказавшийся поблизости отряд смоленских стрельцов, а самого Петра послал с известием о переменах в диспозиции войск к Воротынскому.

Донской казак Данила

Рисунок А. В. Красникова. Казак. Середина XVI века

Во время похода Данилу посадили в запряженную двугорбым верблюдом просторную арбу с полукруглой надстройкой из ивовых прутьев. В арбе он ехал вместе с татарином Фазылом, который имел громкое звание помощника смотрителя ханского саадака. Татарин отвечал за ремонт луков, стрел, сабель, кинжалов, ружей и пистолетов Девлет-Гирея, а заодно был стражем «русского мастера».

Предыдущему помощнику смотрителя саадака отрубили голову после того, как ружье хана дало осечку во время охоты на кабанов в горах. Поэтому Фазыл предусмотрительно взял с собой казака, который показал свое искусство не только при ремонте дворцового фонтана, но и наладив безотказный бой спускового механизма у пары старых турецких кремниевых пистолетов.

Для того чтобы нужный ему мастер не сбежал, татарин заковал его ноги в кандалы, да еще и спал вместе с ним в арбе. Данила давно припрятал пилку по железу, которой мог обрезать заклепки на кандалах, но не спешил с этим, ожидая, когда татарский обоз подъедет поближе к родной земле.

За долгий путь от Бахчисарая до берегов Оки казак починил три ханские сабли, у которых обгорели рукояти, вырезанные из слоновой кости. Произошло это потому, что разозлившийся на что-то хан бросил сабли недалеко от огня походного костра. Данила вырезал точно такие же рукоятки как из слоновой кости, из моржового клыка и ловко насадил их на черень клинка.

Фазыл тоже не сидел без дела: он починил три ханских лука, также пострадавших от небрежности хана, оставившего их поблизости от костра. Луки были сборные: из дерева и кости, обтянуты воловьими жилами. Они били много дальше, чем обычные луки, надо было только иметь силу натянуть тетиву. Наконечники на ханских стрелах изготавливались из каленого железа и украшались золотой насечкой. Луки вместе со стрелами хранились в саадаках – деревянных резных коробках, обтянутых тонкой сафьяновой кожей зеленого цвета.

Когда на стоянках Данила выходил из своей передвижной мастерской-тюрьмы размять ноги, он видел, что третьей сзади от них ехала большая, крытая белым полотном повозка с гаремом принца Шардана. В ней сидели Прасковья и ее товарка по несчастью Лейла.

Девушек обрядили в обычные для наложниц наряды: широкие, длиной до щиколотки панталоны розового цвета; расшитые золотом туфли из белой лайки; блузу из тончайшей белой шелковой кисеи с широкими рукавами, доходящими до середины руки; сильно облегающий тело камзол из белого с золотом шелка; пояс, весь усыпанный драгоценными камнями. Головной убор состоял из шапочки, к которой крепилось два куска полупрозрачной кисеи, закрывавшие лицо от взглядов посторонних.

Лейла после принятия ислама сильно изменилась. Она молилась с татарами по пять раз на день, соблюдала их обряды, прилежно учила язык. К Прасковье бывшая подруга стала относиться высокомерно, будто бы та стала человеком второго сорта.

Закрытую повозку с гаремом принца охраняло два вооруженных татарских всадника. Кроме того, возле нее все время вертелся какой-то молоденький татарчонок.

Принц Шардан во время похода к передвижному гарему не приближался, зато время от времени к нему подъезжал на лошади старый татарин – начальных охраны обоза и проверял, все ли в порядке с девушками.

Однажды Данила случайно услышал, как старик наставлял молодого татарчонка:

– Фетах, как я тебе уже говорил, неотступно следуй за княжной. Ты головой отвечаешь перед принцем за то, чтобы она не сбежала. Когда он будет хвалить тебя за преданность, то будь внимателен и выполняй все его просьбы. Повторяю, все.

– Хаджи-ага, а если врагов будет много, и я не смогу защитить наложниц принца?

– Ты должен погибнуть в бою с врагами, но не допустить этого. Прежде, чем ты погибнешь – убей княжну!

Окончания разговора татар казак не услышал, поскольку они проехали мимо него к повозке с гаремом.

– Кто это в гареме княжна? – удивленно спросил сам себя Данила. – Лейла? А почему ее надо непременно убить?

Разговор татар Данила услышал на следующий день после того, как обоз подошел к Оке, и передовые отряды татар вступили в схватку с русской береговой охраной.

На следующую ночь вся охрана ушла на другой берег и почему-то не вернулась обратно. Потом половина татарского обоза переправилась на другой берег и пошла за ушедшими ранее конными отрядами. За татарским переправилась половина турецкого обоза. Артиллеристы начали готовить пушки к переправе через Оку.

Тут Данила и решил, что настала пора бежать. Воспользовавшись во время прогулки отсутствием охраны, он приблизился к повозке с гаремом, улучил момент и дал знак Прасковье, что через день он наметил побег. Отроковица поняла и также знаками показала, что хочет бежать вместе с ним.

На следующий день, пока Фазыл ходил за едой к обозному котлу, а потом долго болтал там со своими знакомыми, Данила вытащил заблаговременно спрятанную пилку по металлу и практически полностью спилил заклепки со своих кандалов. Чтобы никто этого не заметил, казак замазал надпилы хлебным мякишем, смешанным с железными опилками.

По возвращению в повозку страж сказал, что утром поедет к своему начальству с отремонтированным оружием, поскольку Девлет-Гирей хочет разбить оказавшее ему сопротивление русское войско. Фазыл махнул рукой в сторону запада, показывая, куда он поедет.

Данилу хозяин пообещал отдать на время туркам – помогать рубить деревья и вязать из них плоты для перевозки пушек через реку. Помощник хранителя саадака завернул в холст починенные сабли, луки и стрелы, уложенные в саадаки, крепко перетянул получившийся сверток кожаным ремнем, положил его себе под голову и заснул.

Казак, дождавшись, когда стемнеет и все поблизости заснут, подобрался к храпящему во сне Фазылу и ударил ему по голове завернутым в тряпку заранее приготовленным молотком. Помощник хранителя саадака храпеть перестал.

Через пятнадцать минут освободившийся от оков Данила вылез из повозки с большим холщовым свертком под мышкой и, пригибаясь, бесшумно заскользил между повозок к гарему принца.

Подобравшись к повозке, в которой сидела Прасковья, он засунул внутрь руку и легонько прикоснулся к обнаруженному там плечу своей подопечной.

Княжну от прикосновения казака охватила нервная дрожь. Стуча зубами от страха, она привстала, ловко изогнулась и выпрыгнула из повозки на землю. Во время приземления серебряное монисто, которое она решила забрать с собой, предательски зазвенело на груди. Данила инстинктивно прижал юную подопечную свободной, левой рукой к своей груди, намереваясь прекратить предательский звон. В правой руке он держал сверток с оружием.

Молодая девушка так же инстинктивно прижалась к своему освободителю, обняв его для устойчивости за широкие плечи.

Данила на мгновение почувствовал прикосновение к своему телу маленьких упругих девичьих грудей с острыми сосками, плоского живота и широких крепких бедер. Точно удар молнии поразил его, и он ощутил острый прилив желания обладать прижавшимся к нему девичьим телом. Княжна почувствовала исходящее от казака желание и загорелась от него. Она привстала на цыпочки, потянулась к губам молодого мужчины и неумело их поцеловала.

На их беду, негромкий звон мониста услышал чутко спавший невдалеке у обочины дороги Фетах. Он, как спал в кольчуге и шлеме, вскочил на стоящего рядом оседланного коня и поехал на услышанный металлический звон. Подъехав поближе, татарчонок выхватил висевшую у него на поясе саблю из ножен, взмахнул ей и нанес удар по стоявшим обнявшись беглецам, явно намереваясь зарубить обоих.

Данил, услышав шаги подъезжающей лошади, обернулся, поднял, как шит, над головой сверток с оружием и ловко отвел удар клинка в сторону. В следующее мгновение он схватил злобного татарчонка за опустившуюся во время нанесения удара саблей руку, стянул с лошади вниз и оглушил ударом кулака в подбородок. Брамица была не застегнута и не уберегла внука Хаджи от нокаута. В полной тишине Данила снял с недвижного Фетаха кольчугу, шлем и надел их на Прасковью.

– Это защитит тебя от стрел, которые татары будут пускать по нам, когда пойдут в погоню, – объяснил он смысл своих действий юной девушке.

Данила сел на коня, посадил сзади беглянку, и помчался прочь от татарского обоза в западном направлении. Отроковица крепко держала казака за пояс двумя руками, чтобы не упасть с крутого крупа, шедшего галопом аргомака Фетаха.

Из-за туч выглянула полная луна, которая хорошо освещала расстилающуюся перед ними степь, покрытую высокой, по грудь лошади, высохшей от палящего летнего солнца травой. Ехали беглецы по правому берегу Оки, надеясь, что потом перейдут вброд на левую сторону, на которой русские вели сражение с захватчиками.

Лейла проснулась во время борьбы Данилы с Фетахом, но сразу не стала кричать, боясь стать невольной жертвой участников схватки. Подождав, пока беглецы удалятся на некоторое расстояние, грузинка закричала на плохом татарском языке, что украли наложницу принца и убили охранника. Шум она подняла не столько из верности исламским идеалам или преданности татарам, сколько опасаясь наказания за недонесение.

Прибежавшие на шум Лейлы два стража выяснила в чем дело и стали седлать коней, чтобы помчаться вдогонку за беглецами. Расчет был на то, что вдвоем на одном коне беглецы далеко не уйдут, и преследователи смогут легко побить их стрелами на расстоянии. Пришедший в себя после нокаута Фетах упросил стражу дать ему запасного коня и тоже помчался в погоню. В сапоге у него был спрятан подаренный дедом кинжал с широким кривым лезвием.

Действительно, через полчаса погоня приблизилась к беглецам на расстояние полета стрелы. Данила свернул в видневшийся невдалеке, у низкого берега реки, еловый лес и, проехав по нему с сотню аршин, остановился на небольшой прогалине.

Казак слез с лошади и сказал Прасковье, чтобы она проехала чуть дальше и спряталась в кустах, а как услышит шаги или разговор татар что-нибудь закричала. Сверток с отремонтированным ханским оружием он передал девушке, а сам, вооружившись саблей Фетаха, спрятался в кустах.

Татарские всадники, подъехав к краю леса, спешились, вытащили из ножен сабли и пошли вслед за беглецами. Фетаха они оставили сторожить коней.

В лучах неверного лунного света следы тяжело нагруженного коня беглецов на траве были хорошо различимы, и следопыты быстро шли по ним, один вслед за другим. При этом охранники о чем-то тихо переговаривались между собой.

– Ой, Данила, тут змея! – громко вскликнула Прасковья, выполняя данное казаку обещание привлечь внимание преследователей.

Татары напряглись и собирались уже броситься на голос беглянки, но тут подкравшийся к последнему преследователю Данила ударил его со всех сил саблей по спине. Клинок легко рассек полосатый халат и вошел в спину татарина на целый вершок. Тот вскрикнул от неожиданности и повалился на бок.

Второй преследователь не испугался, а обернулся и пошел на казака, быстро вращая над головой саблей и что-то истошно крича на своем языке. Этот охранник был в кольчуге, и поразить его было не так просто. Данила присел, уклоняясь от вращающегося татарского клинка, а потом резко поднялся и нанес противнику мощный удар саблей по не прикрытой доспехом шее. Голова татарина легко отделилась от тела, покатилась по траве, упала в расположенную рядом трясину и, издав глухой булькающий звук, ушла под подернутую ряской ржавую воду.

– Что там за змея, Прасковья? – спросил через секунду, как ни в чем не бывало Данила. – Возвращайся обратно.

– А что татары? – поинтересовалась отроковица, выезжая на коне из-за кустов и держа в руках луком с заложенной на тетиву стрелой.

– Решили отказаться от преследования, – вычурно ответил казак, улыбаясь.

Юная девушка внезапно натянула тетиву и пустила стрелу в Фетаха, подкрадывающегося с кинжалом в руках к Даниле со спины. Стрела с позолоченным наконечником пролетела в пяди от уха Данила и поразила татарчонка в грудь. Тот беззвучно упал на покрывшуюся утренней росой траву.

– Меня брат научил стрелять из лука, – скромно пояснила девушка. – Спасибо, что ты меня освободил, мой любимый!

Княжна подъехала ближе, соскользнула с коня, бросила лук на землю и обняла Данилу. Казак обнял свою спасительницу в ответ, поцеловал, а потом отстранился и спросил:

– А кто у тебя брат, Прасковья?

– Князь Дмитрий Иванович Хворостинин, – честно ответила девушка. – А мое настоящее имя Анастасия. Я никому об этом не говорила, чтобы татары не прознали об этом и не убили меня, ведь брат известный воевода и много татар побил за свою жизнь. Он, наверняка, и сейчас сражается с ними где-то поблизости.

– Так это про тебя охранники говорили в обозе, что везут в гареме княжну?

– Я случайно проговорилась принцу Шардану про отца, когда он был у нас в золотошвейной мастерской. Он поэтому и взял меня в гарем. Хотел как-то использовать после захвата Московского царства и порабощения всех русских.

Казак еще более отдалился корпусом от девушки, продолжавшей держать его стан в объятиях:

– Выходит, ты княжна. Да к тому же еще смелая и умеющая стрелять из лука.

– Прости меня, Данила, за то, что сразу тебе не сказала. Не такая я уж смелая и умелая, как может показаться. Ты помогал мне выжить в плену, и я тебе очень благодарна за это. Ты освободил меня.

Анастасия прижалась к Даниле и поцеловала его. А потом сказала, тихим ласковым голосом:

– Я люблю тебя, Данила и буду просить брата разрешить выйти за тебя замуж. Ведь ты возьмешь меня замуж, мой освободитель?

Кто бы мог из мужчин сказать нет в ответ на такое обращение? Вот и донской казак сразу согласился на сделанное ему предложение стать мужем.

Однако тут он сам сделал неожиданное признание:

– Раскрою я, любовь моя, свою тайну тоже. Родом я не из Москвы, а из Путивля, а отец у меня донской атаман Михаил Черкашенин. Он сейчас должен быть на службе у царя Ивана Васильевича и сражаться с татарами. Я тоже никому не говорил про свое происхождение, опасаясь, что это приведет к смерти. Но зовут меня на самом деле Данилой.

Молодым еще много чего хотелось сказать друг другу, однако времени на дальнейшее развитие романтических отношений не было. Было ясно, что когда весть о побеге русской княжны из гарема принца дойдет до начальства, то вслед за первой неизбежно будет организована вторая, более многочисленная погоня.

Данила надел кольчугу убитого им татарина, нашел оставленных преследователями лошадей, сел на одну, привязал двух других, для перемены, к луке седла, и они с Анастасией продолжили путь на запад. Оружие хана они решили использовать по его прямому назначению и отбиваться от возможной погони до последней капли крови.

Проскакав с час в западном направлении, наши беглецы увидели, как им навстречу несется войско числом в тысячу всадников. В неверном свете луны трудно было точно распознать, кто сидит на конях, но прятаться от них было уже поздно, да и некуда. Беглецы остановились и стали ждать, когда к ним приблизятся отделившиеся от конной лавы два десятка всадников. Основная масса воинов поехала к Оке поить коней.

Подъехавшие всадники оказались донскими казаками.

– Кто такие? – громко спросил громадный казак с окладистой бородой, которого товарищи уважительно звали Ермак Тимофеевич.

– Казак Данила Черкашенин, сын Михаила, с товарищем, – ответил им так же громко освободитель Анастасии. Докладывать спрашивающему, что его товарищ женщина, казак не стал.

– Врешь, – недоверчиво ответил Ермак. – У нашего атамана сын в татарском плену уже второй год томится.

– Томился, да вытомился весь. Сбежал я из плена. Веди к отцу, раз он вами командует.

Поехали к атаману Черкашенину.

Атаман Черкашенин давно уже стал легендой среди донских казаков. Более двадцати лет тому назад он первый поставил небольшой укрепленный городок-«острожек» на Волго-Донской переволоке и с его помощью блокировал взаимодействие казанско-астраханских и крымских татар. Присланную к «острожку» татарскую рать во главе с мурзой Елбазуком донцы наголову разгромили.

Потом атаман не раз выходил на стругах в Азовское и Черное моря, разорял населенное турками и татарами побережье. Царь признавал Черкашенина первым среди всех донских атаманов, поручал ему распределять среди всего Войска Донского деньги, пищали, порох, свинец, зерно и другие припасы. Вот и сейчас, атаман активно участвовал в отражении нашествия татар и турок на Московское царство.

Атаман не ожидал вот так, запросто, повстречать сына и очень этому обрадовался – обнял, поцеловал трижды по-христиански, стал расспрашивать про то, как тот жил в плену, как смог освободиться.

За разговором они отошли к берегу Оки, чуть в сторону от остальных казаков. Минут через пять расспросов Данила сказал:

– Отец, дай я познакомлю тебя с товарищем, который спас мне жизнь.

Он взял за руку стоявшую невдалеке Анастасию и подвел ее к отцу. Она была в кольчуге, шлеме с застегнутой под подбородком брамицей, скрывавшем ее отросшие белокурые волосы.

Однако старого атамана обмануть было трудно. Он внимательно посмотрел на подведенного сыном товарища и тихо сказал:

– Данила, так твой товарищ молодая девушка! Как она могла спасти тебе жизнь?

– Да, отец, это княжна Анастасия Хворостинина. Она была вместе со мной в плену, мы с ней бежали на волю, а потом она пристрелила из лука татарина, который хотел всадить мне нож в спину.

Атаману хотелось подробнее расспросить сына о происшедшем, однако время не ждало, и он изменил тему разговора:

– Скажи, Данила, а много в обозе, из которого вы сбежали людей в охране?

– Много, отец. Охраны турецкой и татарской тысяч пять, да обслуги еще столько же. Если они в обозе укрепятся, то выбить оттуда их будет очень сложно. Разве что мы подожжем сухую степную траву, пока поутру ветер в их сторону дует. Дай мне два десятка казаков с кремнями и кресалами, и я подведу их незаметно поближе к обозу. Только ехать надо прямо сейчас.

Михаил Черкашенин распорядился тому самому небольшому отряду во главе с казаком с окладистой бородой поступить в распоряжения Данилы и ехать вперед поджигать степную траву.

Перед отъездом сын попросил отца:

– Присмотри, пожалуйста, за моим товарищем, пока я пойду вперед с казаками. Он еще молодой для такого задания.

– Присмотрю, Данила. А ты, никак, жениться на княжне собрался, что так о ней печешься?

– А ты не будешь против?

– Как я могу быть против, если она спасла тебе жизнь? – ответил отец и перекрестил сына. То ли он благословлял его перед боем, то ли уже сразу перед женитьбой – было не совсем понятно.

Задуманная Данилой диверсия полностью удалась. Казаки подожгли перед самым рассветом сухую степную траву, и ветер погнал огонь прямо на татарско-турецкий обоз.

В обозе поднялась паника, охрана и обслуга бегали между телег, не зная, что спасать из огня и куда спасаться самим. Загорелись тканевые покрытия и вещи на повозках. Начали взрываться бочки с порохом, припасенным для турецких пушек. По лагерю метались испуганные лошади, волы и верблюды. Огонь выжег всю степь перед проторенной дорогой и перекинулся на противоположную от нее сторону.

За поднявшимися вверх клубами густого белого дыма донские казаки незаметно подскакали к обозу и атаковали его. Казаки неслись вдоль дороги, кололи пиками и с плеча рубили саблями метавшихся между телег татар и турок. Об организованном сопротивлении никто из них и не помышлял.

Атаман Черкашенин взял Анастасию с собой, и она показывала казакам, где в обозе располагались подводы с продовольствием, где оружие, где порох и свинец, а где драгоценности и одежды наложниц.

Атаман оставил «товарища» сына с охраной возле четырех телег, в которые казаки складывали собранные по обозу дорогие одежды, ткани, оружие, деньги, драгоценности. Охране он объявил, что это сестра воеводы Хворостинина и она назначается старшей по присмотру за захваченными трофеями. Мера эта была совсем не лишняя, поскольку казаки служили по найму, должны были делиться трофеями с царской казной, и не следовало вводить их в соблазн возможностью припрятать какие-либо ценности в степи, чтобы потом вернуться за ними.

Сам Михаил Черкашенин вместе с сыном и остальными казаками помчался вслед за успевшими сесть на коней и ускакать татарскими всадниками из числа охраны обоза. Однако, порубив тысячу-другую врагов, атаман дал команду остановиться и возвращаться обратно. Татары могли опомниться и ударить навстречу казаком, которых было раз в пять меньше, чем их преследователей.

Когда Анастасия, верхом на коне, находилась возле повозок с трофеями, мимо нее повели колонну пленных. В плен казаки брали только знатных воинов, которых можно было обменять потом на русский полон, да женщин, которых можно было взять себе в жены. Все остальные находили свое последнее пристанище среди высокой степной травы на берегу Оки.

Видеть недавних хозяев убитыми и поверженными княжне особой радости не доставляло, но она считала, что это справедливая расплата за те смерти, горе и разорение, которые они причинили русским людям.

Среди проходивших мимо пленников княжна увидела и Лейлу. Та ее не узнала в доспехах Фетаха. Анастасия не стала окликать свою бывшую подругу. «Лейла выбрала путь служения Аллаху, – подумала она. – Пусть он ее теперь и хранит. Она больше не относится к числу близких мне людей, как раньше».

Пленников-христиан, по обычаю тех времен, освобождали без всяких условий и помогали вернуться домой, снабжая продуктами питания, одеждой и даже деньгами.

Подъехал Данила. Усталый, весь в саже и запачканный кровью. Это была кровь множества врагов, которых он порубил во время сражения.

– Отец приказал отвезти захваченные в обозе драгоценности князю Воротынскому, – сказал он. – Заодно надо рассказать ему о том, как мы разгромили обоз и сколько вражин побили. Он сам с казаками пойдет рейдом по окрестностям – искать укрывшихся в траве пеших врагов.

Князь Воротынский к этому времени уже разбил лагерь возле Сенькиного брода. Он сидел на перевернутом деревянном ведре в принадлежащем когда-то Шардану шатре и диктовал главному полковому дьяку Давыдову реляцию о победе Ивану Васильевичу. Дьяк сидел на другом перевернутом ведре, а писал на бочке из-под питьевой воды. Вокруг бочки бодро ходил по кругу письменный голова, по-нынешнему – начальник штаба, молодой князь Данила Андреевич Ногтев-Суздальский, который должен был везти реляцию царю в Великий Новгород.

Воевода Большого полка уже устал диктовать, и когда стража доложила, что приехали посыльные от атамана Черкашенина, велел их пустить, чтобы чуть отвлечься.

Данила доложил Воротынскому о разгроме татарско-турецкого обоза и о привезенный казне. Воевода сразу приказал дьяку вписать эпизод разгрома обоза в письмо к царю.

– Ты, я понял, сын атамана Михаила Черкашенина, а кто твой молодой товарищ? – поинтересовался Воротынский у Данилы после того, как тот закончил свой рассказ.

– Я сестра князя Дмитрия Ивановича Хворостинина, – ответила Анастасия. – Мы вдвоем с Данилой сбежали из татарского полона. Сегодня я присматривала за казной, которую взяли во вражеском обозе.

– А есть в той казне вещи, которые можно послать царю в подарок по случаю победы? – спросил, прекративший накручивать версты вокруг бочки князь Ногтев.

– В подарок? – переспросила молодая княжна Хворостинина, – Там есть вышитые золотом одежды для наложниц, женские золотые кольца и браслеты, серьги с изумрудами, немного серебра в слитках. Мы все самое ценное привезли сюда.

Во время рассказа Анастасии Ногтев все косился на три лука, выглядывавших из саадаков, лежавших у ее ног, и на три сабли, торчавшие у Данилы из-за пояса, а потом спросил вкрадчивым голосом:

– Кстати, откуда у вас такое хорошее оружие?

– Оружие принадлежало хану Девлет-Гирею. Мы его завоевали в бою, – не без гордости вставил свое слово Данила.

Начальник штаба сразу отреагировал на это сообщение:

– Михаил Иванович, надо было бы царю ханское оружие передать в качестве трофеев! Вот бы Иван Васильевич обрадовался! Нет ничего позорнее для Девлет-Гирея, как потерять в бою оружие. Наш царь сможет хана этим долго попрекать, требовать каких-либо уступок.

Михаил Иванович задумался. Минут через пять он изрек:

– Как воевода Большого полка я вам приказываю ханское оружие сдать мне для передачи великому князю и царю московскому Ивану Васильевичу, в качестве подарка. Взамен я выдам вам из казны соответствующую сумму денег.

Данила положил перед воеводой на служившую столом бочку два ханских меча, Анастасия – два саадака. Одну саблю и один саадак они оставили себе, сказав, что они к хану никакого отношения не имеют. Воротынский не стал возражать, поскольку отсылать к царю целый арсенал не имело большого смысла.

– Данила, – попросил Иван Михайлович, – сопроводи юную княжну к ее брату. Он заслужил скорейшей встречи с ней. Дорогу вам к нему покажет гонец, которого мне недавно прислал Дмитрий Иванович.

Воротынский велел позвать спавшего неподалеку в кустах Петра.

После этого разговора воевода Большого полка закончил диктовать письмо и послал Ивану Васильевичу гонцов сообщить о победе над татарами.

Князь Ногтев и дьяк Давыдов поскакали с письмом и трофеями прямо в Великий Новгород. Они домчались до царя за четыре дня и сообщили ему о грандиозной победе русского оружия.

В качестве свидетельства этой победы посланцы вручили самодержцу ханское оружие, то самое, которое Воротынский отобрал у Данилы и Анастасии.

Одна сабля была плохо отмыта от татарской крови, а в саадаке не хватало стрелы с позолоченным наконечником. Но на эти мелочи при вручении подарков никто внимания не обратил. Подумали, что крымский хан сам рубил русские головы этой саблей и сам стрелял из этого лука.

Вместе с письмом и оружием Воротынский послал к царю плененного ханского военачальника Дивей-мурзу.

По получению радостной вести о победе, царь объявил по всей стране праздник. В церквах день и ночь, трое суток подряд, били в колокола и пели молебны по случаю того, что басурмане повержены.

Царь решил вернуться в Москву вместе с семьей, митрополитом, двором и казной, чтобы принять поздравления от народа по поводу победы над татарами.

Присланные Хворостининым в Александровскую слободу турецкие султани оказались Ивану Васильевичу весьма кстати. Он велел наградить ими всех тех, кто отличился в битве при Молодях. Представление на награжденных, на основании поданных командирами полков списков, писал Воротынский.

Узнав, что Хворостинин без его ведома послал всю захваченную вражескую казну царю, Воротынский обиделся и в отместку не сообщил ему о необходимости выслать списки на награждение отличившихся. Поэтому в полку смоленского воеводы людей, представленных на награждение, не оказалось.

Полученные от царя золотые были всеми награжденными ратниками пробиты и пришиты на видном месте на одежду: у кого на груди кафтана, у кого на шапке.

После битвы

После битвы

Пока стрельцы и земские ополченцы ловили по окрестным лесам прятавшихся там татар и турок, Хворостинину предстояло решить вопрос, как достойно похоронить погибших русских воинов. Павших было много – более пяти тысяч человек.

Смоленский воевода обратился за советом к отцу Иллиодору. Тот сказал, что по христианскому обычаю павших надо хоронить на кладбище и лучше это делать возле монастыря, чтобы монахи могли до скончания веков поминать души упокоенных на нем воинов.

Священник съездил в находившийся неподалеку Введенский монастырь. Это был тот самый монастырь, в который он всего два года тому назад бегал читать книги в библиотеке. Настоятель монастыря сменился, но новый без разговоров отвел для павших русских героев поле, примыкающее к монастырскому кладбищу. Поле было большое и тянулось вплоть до опушки стоявшей поблизости молодой дубравы.

Надо было также решать, что делать с останками вражеских воинов. Воевода пригласил к себе в шатер-храм Иллиодора и Гордея, который продолжал выполнять роль коменданта гуляй-города.

На вопрос воеводы о захоронении тел врагов Гордей сказал:

– Надо бы оставить ворогов валятся в чистом поле, чтобы глаза им выклевали черные вороны, а печень выели серые волки. Ведь они принесли нам столько горя и страданий. Однако нельзя такое количество трупов оставлять непогребенными. От этого может пойти моровая болезнь, а вороны и волки ее быстро разнесут по округе. Помнишь, воевода, как год назад мор выкосил у нас многие тысячи людей?

Хворостинин вздохнул:

– Давайте вот что сделаем: гони, Гордей, пленных татар собирать трупы своих соплеменников и складывать их в кучи. А потом пусть их землей забросают поверху. Тогда, вроде, как курганы образуются и человеческие останки птицы и зверье не растащат.

Гордей предложил еще следующее:

– Дмитрий Иванович, там среди пленников есть один турецкий имам, вроде как старший среди них. Может ему разрешить молитвы читать, когда мусульмане будут своих землей засыпать?

Воевода и Гордей посмотрели на отца Иллиодора. Тот высказал свое мнение:

– Земле надо придать тела всех, даже врагов. Мы с мертвыми не воюем. Нам убытка от того, что мусульмане покойников захоронят по своим обычаям, нет. Имам не случайно оказался на месте сражения. Пусть себе отмаливает души своих грешников перед Аллахом.

На том и порешили.

Хворостинин послал часть воинов рыть братские могилы для православного люда на отведенном у монастыря поле.

Другая часть ратников стала подбирать на поле брани русских воинов. От нестерпимой жары, царившей все дни битвы, тела начали разлагаться, и в воздухе стоял густой трупный смрад. На поле слетелись тучи воронья со всей округи, которое деловито расхаживало среди трупов, пытаясь выклевать глаза у павших. Когда же их отгоняли прочь, то птицы лениво поднимались в воздух, издавая недовольное карканье, садились невдалеке и продолжали свое кровавое пиршество.

Среди кровавого месива, покрывавшего землю, трудно было отличить где свой, а где чужой. Земские ополченцы опознавали русских только по нательным крестикам, которые висели у них на шее. Эти тела грузили на телеги и везли к монастырю.

Еще у детей боярских и дворных людей к поясу были обычно привязаны небольшие кожаные мешочки-кошельки, в которых они хранили выданное жалование и другие ценные вещи. Хворостинин распорядился, чтобы все деньги и другие ценности, которые найдут у неопознанных павших воинов, собирали и складывали в одну большую корзину. Собранные ценности должны были пойти на разовые выплаты вдовам простых воинов. Вдовам детей боярских и дворян тогда оставляли четверть земельных поместий их супругов для прокорма, вдовам стрельцов выплачивали деньги из казны.

Немцы Юргена фон Фаренсбаха приказ Хворостинина выполнять не хотели, ссылаясь на пункт в своих договорах, что им по праву принадлежит часть военных трофеев.

Воевода вызвал капитана немецких рейтар и предупредил:

– Герр Юрген, трупы татар и турок, как поверженных врагов, твои воины обирать могут. Однако если я найду у твоего рейтера хоть одну русскую монету или вещь с тела русского воина, то буду считать его мародером и распоряжусь повесить.

Степан, для верности, перевел сказанное воеводой немцу.

Фаренсбах недовольно поморщился, что-то проворчал себе под нос, но дал слово, что обирать трупы русских воинов он своим рейтарам запретит.

При разборе тел находили еще живых, но тяжело раненных русских воинов. Раненных несли к сестрам Поляковым, которые пытались их исцелить перевязками, мазями и отварами. Двух женщин-знахарок на несколько тысяч раненных воинов было явно недостаточно, но многим они спасли жизнь.

В полковых книгах про раненных воинов приписанный к полку дьяк делал такие записи:

– Андрей Константинов сын Гринев – мценский сын боярский, служил в копейщиках, ранен в 1572 году под Молодями. Ранен в голову по правый висок, да на левой руке выше перевити, да на спине ниже плеча сечен саблею, да в левой бок подмышкою поколот копьем.

– Венедикт Змеев, боярский сын: ранен в правое стегно, застрелен из лука и рана знатна.

– Первой Лазарев сын Степанов – мценский сын боярский. Посечен по правой и по левой щекам, и нос сечен, у него ж левая рука повыше запястья и по пальцам иссечена в трех местах, да правая рука пониже локти прострелена из лука.

Привезенные к монастырю тела павших русских воинов складывали длинными рядами перед выкопанной в тяжелой глинистой почве братской могилой. После того, как набиралось пять сотен убиенных, отец Иллиодор начинал службу – провожал их души в последний путь.

Над полем звучал проникновенный голос Иллиодора, читавшего молитвенное прошение за усопших: «Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставившихся рабов Твоих, братьев наших, яко Благ и Человеколюбец, отпущаяй грехи, и потребляли неправды, ослаби, остави и прости вся вольная их согрешения и невольная, избави их вечныя муки и огня геенскаго, и даруй им причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящым Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе, и несумненно во Отца и Сына и Святаго Духа, Бога Тя, в Троице славимого, веровавших и Единицу в Троице и Троицу во Единстве, православно даже до последняго своего издыхания исповеда».

В молитве после слов «братьев наших» следовало назвать имена всех представившихся, но полных списков составить не смогли, а потому Иллиодор сначала называл с полсотни известных имен, а потом добавлял: – «Помяни, Господи, и прочих, в битвах павших, их же имена Сам веси».

На отпевании присутствовали представители всех сословий, которые служили в русской рати: дети боярские, дворные люди, стрельцы, земские ополченцы, пушкари, казаки, а также посадские из Серпухова и окрестные крестьяне. Они молча слушали слова молитвы, которую читал батюшка, а по ее окончании произнесли трижды, сотворяя крестное знамение и делая поясные поклоны:

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.

После отпевания воинов укладывали в могилу и засыпали сверху еще не успевшей высохнуть землей.

Несколько десятков павших бояр погрузили на повозки и увезли в их родовые поместья. Их тела опознали только потому, что они погибли рядом со своими товарищами и слугами.

Неясно было, что делать с телом Романа Игнатьевича Огнева. Никто из его сослуживцев не знал, женат ли он, есть ли у него родственники. Все свое время стрелецкий голова отдавал службе, и никто не догадывался расспросить его о семье.

Хворостинин попросил Федора Коня отвезти тело своего боевого соратника в Свято-Троицкий монастырь, похоронить там на кладбище и постановить на могиле камень с надписью: «Стрелецкий голова Роман Игнатьевич Огнев. Лета 7030 – лета 7080. Защитник земли Русской». На установку этого могильного камня воевода дал свои собственные деньги.

Артельщики из команды Гордея Старого потеряли в битве пять человек. Они погибли от татарских стрел и в рукопашных боях внутри гуляй-города.

Среди погибших был и Кузьма из Бряхино. Он погиб еще 30 июля, отбиваясь рогатиной от трех здоровенных татар, которые перебрались через дубовые щиты и спрыгнули внутрь их деревянной крепости. Маленький ростом и щуплый Кузьма заколол двух непрошенных гостей рогатиной, но третий поразил его стрелой с расстояния в десять аршин. Сражавшийся рядом Никифор Рябой плотницким топором зарубил татарского лучника, но его земляк получил смертельное ранение и через пару часов испустил дух.

Гордей Старый хотел дождаться, когда от Воротынского вернется его сын, чтобы отвезти тела погибших сослуживцев по родным поселениям и похоронить рядом с их предками. Однако еще до возвращения Петра приехала Анфиса Бойкая.

Она привезла на телеге два десятка тягиляев, которые деревенские бабы специально пошили для своих ушедших на войну мужей, сыновей, братьев. Мягкие брони заполняли телегу доверху, а на них сидели три дочки Анфисы и два сына Кузьмы. После того, как кочевники начали шарить по округе, оставлять детей в деревне стало опаснее, чем брать их с собой на поле битвы. К тому же для защиты от врага у бронных дел мастерицы под рукой в телеге лежал топор и лук со стрелами.

Гордей отвел Анфису с детьми к погибшим односельчанам, уложенным поблизости от выхода из гуляй-города. Увидев недвижное тело своего соседа, Анфиса заплакала, бросилась к нему и стала обнимать и причитать. Вера, Надежда и Любовь тоже заплакали навзрыд.

Малолетние Глеб и Борис сначала стояли отстраненно, пуская скупые мужские слезы, потом опустились на колени возле тела отца и прижались лицом к хладному телу, поскольку Анфиса все еще обнимала голову их отца. Через пару минут мальчики поднялись с колен и встали рядом с погибшим отцом. Лица у них были совершенно потерянными.

Гордей подошел к одиноко стоящим сиротам и сказал, обращаясь к ним совсем, как к взрослым:

– Глеб Кузьмич и Борис Кузьмич, ваш отец служил под моим командованием и геройски сложил свою голову в битве с басурманами. Перед смертью он завещал мне заботиться о вас. Петр поедет с вами и поможет по-христиански похоронить всех наших погибших односельчан. После этого он заберет вас и привезет обратно. Будете мне сыновьями и станете жить в моей семье.

Сироты молча подошли к Гордею с двух сторон и прижались к его мощному, горячему телу своими детскими лицами, как только что прижимались к худому и холодному телу отца.

То, что татарская стрела пронзила горло Кузьмы, и то, что он в последние часы не мог произнести ни слова, не имело значения. Гордей точно знал, что его боевой товарищ завещал заботиться о своих сыновьях.

Хворостинин отстоял пять панихид по павшим воинам на кладбище у монастыря. Иллиодор уже качался от усталости, поскольку отпевание павших была не менее тяжелой в нравственном отношении работой, чем битва с врагами работой в физическом отношении.

Воевода приказал завершить погребальный обряд на следующий день.

Хворостинин и чуть живой от многочасовой службы Иллиодор сели на коней и поехали в лагерь.

Проехав некоторое время молча, Хворостинин поинтересовался у ехавшего рядом священника:

– Скажи, отче, а души всех павших в этом сражении воинов попадут в Царствие Небесное?

– Конечно всех, Дмитрий Иванович, – ответил священник. – Ведь сказано в Евангелие, что для христианина «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». А те, кто познает такую любовь, те и удостоятся Царствия Небесного.

– А те, кто струсил, бежал с поля боя и погиб при этом? Как с ними будет? Они удостоятся Царствия Небесного?

– Я, княже, все время, что был в гуляй-городе, не видел ни одного русского воина, кто бы показал спину врагу, а тем более бежал с поля боя.

– Да и я не видел, отче.

– А тогда зачем спрашиваешь? – удивился священник.

– Вот, Михаил Черный дал команду отступить, а когда его подчиненные не послушались, то помчался выручать их и зазря погиб. Чувствую за собой вину, что рекомендовал Воротынскому поставить его во главе отряда опричников прямо перед боем, не дав ему возможности навести должную дисциплину в отряде.

– Может быть, если бы Михаил своих подчиненных не поддержал в ненужном наступлении, то все смотревшие на него воины и не воодушевились бы его примером, и не стали бы биться так ожесточено, как бились, – рассуждал священник. – Может быть, тогда и не одолели мы врага. Господь Бог все видит. Он разберется, кто какую участь после смерти получит. В этой битве зазря никто не погиб и нельзя тебе, воевода, себя винить в чем-либо.

Тут впереди показались трое всадников. При приближении стало ясно, что один из них Петр, а двоих других было не узнать из-за доспехов и кольчужных капюшонов.

Один из воинов в доспехах, на вид совсем молодой, вдруг пришпорил коня и помчался прямо на Хворостинина. Тот на всякий случай взялся за эфес своей сабли.

– Дмитрий, брат! – закричал молодой воин высоким женским голосом.

– Анастасия, любимая моя сестра! Жива и здорова! – Хворостинин соскользнул со своего Буяна и помог спуститься с коня на землю подскакавшей к нему сестре.

Они обнялись и долго стояли, тесно прижавшись друг к другу, не говоря при этом ни слова. Необычно было это объятие: брат и сестра были облачены в тяжелые железные доспехи и не могли почувствовать теплоту тел друг друга. Зато они хорошо чувствовали охватившее их душевное тепло.

Иллиодор тоже сошел с коня на землю и подошел к обнимающимся брату и сестре.

– Вот видишь, Дмитрий Иванович, – сказал он, – как я и говорил, Бог управил, и ты встретил свою сестру. Это благодарность тебе за тот подвиг, что совершил ради русского народа. Бог и дальше будет тебя оберегать и радовать.

К ним подъехал Данила, который и был вторым всадником в доспехах. Он тоже спешился и скромно стоял невдалеке. Доспехи его были еще в спекшейся крови порубанных им вчера турок, поскольку очистить их было некогда, да и негде.

Анастасия, увидев спешившегося с коня казака, обратилась к брату:

– Это мой ангел-хранитель казак Данила. Он оберегал меня в татарском плену, помог обрести свободу, мы с ним даже сражались вместе. Прошу любить и жаловать.

Пока брат соображал, как ему реагировать на слова Анастасии, она поспешно продолжила:

– Данила хочет просить у тебя, как у старшего мужчины в роду, моей руки, но робеет из-за незнатного происхождения. Но для меня княжеское происхождение не имеет значения. Я хочу стать его женой.

Нелегкое время заточения избавило молодую княжну от условностей обычая, который не позволял русским женщинам первыми признаваться в любви и просить разрешения на брак. Она была готова и без разрешения брата пойти под венец с любимым, но из уважения спрашивала его благословения.

Данила, и вправду робевший перед князем, очень обрадовался сказанному уже не отроковицей Прасковьей, а княжной Анастасией. Он подошел к Дмитрию Ивановичу, опустился перед ним на колени и, склонив голову, произнес:

– Княже, прошу, выдай за меня свою сестру. Обещаю ее любить и защищать до конца моих дней, как я уже делал последний год.

Дмитрий Иванович не страдал излишней чувствительностью, но от неожиданности чуть не лишился сознания. Обрести без вести пропавшую сестру и тут же вручить ее в руки незнакомому казаку, к тому же всему измазанному кровью, было непросто. Однако он посмотрел на свои собственные окровавленные доспехи и подумал, что, наверное, этот незнатный казак будет лучшей парой для его сестры. Потом, у Анастасии такой же сильный характер, как у всех членов его рода и если он ей откажет, то она выйдет замуж и без разрешения.

– Совет, да любовь вам, молодые! В ближайшее время обвенчаем вас. Верно, Илларион? – Хворостинин повернулся к стоящему рядом священнику.

– Как пройдет сорок дней со дня битвы и упокоятся души убиенных воинов, так и проведем обряд венчания, – ответил тот.

– Да, через сорок дней, – подтвердил воевода. – Венчаться будем вместе, Анастасия. Я тоже женюсь. Влюбился в одну чудесную женщину. Поехали в лагерь я вас познакомлю со своей избранницей.

Хворостинин дорогой рассказал о Евфросинией и о том, что они ждут ребенка.

Приехав в гуляй-город, все близкие Дмитрию Ивановичу люди собрались в шатре, который продолжал оставаться единственным укромным местом в лагере. Тут все перезнакомились и провели несколько часов за разговорами, а потом устроили нехитрую трапезу у разведенного в лагере костра.

Ночевали на телегах, на охапках свежего сена, которое Петр привез из соседней деревни, от того самого старого деда.

На следующий день продолжилось отпевание павших русских воинов на монастырском кладбище. По возвращению после похорон в лагерь, практически на закате солнца, Хворостинин и Иллиодор увидели такую картину.

Пленные сложили три гигантских кучи из тел своих погибших соплеменников. В одной куче лежали турки, в другой – татары, в третьей ногаи, поскольку каждый из этих этносов имел свои особенности в поклонении Аллаху.

Кучи трупов располагались в форме квадрата без одной, обращенной к востоку стороны. Посреди этого мистического квадрата, обратившись лицом к, возведенному по преданию ангелами, храму Каабы, на специальном коврике стоял турецкий имам и совершал намаз. Он омывал лицо руками, кланялся до земли, становился на колени, вновь поднимался, кланялся в пояс, дотрагиваясь руками до колен, потом повторял в определенном порядке все эти ритуальные действия и произносил при этом слова молитвы на арабском.

Это был баб Ширази. Он уже восемь часов молился Аллаху – просил Его простить грехи павшим воинам и принять их души в мусульманский рай – Джаннат. Из уст баба сейчас звучали слова пророка Мухаммеда: «Все мы во власти Аллаха, и все вернемся к Нему в свой час. И с нас довольно этого, если мы уповаем лишь на Него».

Однако Аллах не посылал Ширази вести о том, что его молитва услышана. Выходило, что сто тысяч мусульман, которые лежали кучами вокруг него, погибли зря и не найдут успокоения на небе.

Увидев подъехавших русского воеводу со священником, баб Ширази понял, что время молитв закончилось. Он сошел с коврика и сказал стоявшим в отдалении пленным соплеменникам:

– Предавайте земле павших.

Те стали нагружать руками суглинистую подмосковную землю в свои халаты и забрасывать ею сложенные в кучи тела. За ночь было насыпано три гигантских кургана равных по размеру холму, на котором стоял гуляй-город.

Баб Ширази дождался, когда последний мусульманин будет засыпан землей, а потом попросил стражу разрешения поговорить с русским священником.

О чем шел разговор с духовным лидером бекташей Иллиодор никому потом не рассказывал, но он попросил Хворостинина отпустить турка в Истамбул, объяснив, что это пойдет русским на пользу.

Воевода велел выделить бабу повозку, загрузить в нее продовольствие, воду, священные мусульманские книги и проводить до переправы через Оку. Вести повозку вызвался захваченный в турецком лагере кипрский грек.

Баб вез с собой главе всех мусульман Османской империи шейху-уль-ислам свое письменное послание – фетву. Смысл послания заключался в том, что последователи ислама не должны больше стремиться захватить земли русских, поскольку их защищают на небе посланник Всевышнего Иса и его мать Марьям.

Повлияла ли фетва баба Ширази на исламскую умму или нет – неизвестно, но следующих сто лет турки войска на территорию Московской Руси не отправляли.

Через неделю после сражения Хворостинина вызвали на совещание к Воротынскому в лагерь под Серпухов. На этом совещании воевода Большого полка объявил остальным воеводам решение царя о том, что им надо становиться на те места сторожевой линии, на которых они находились перед началом военной кампании.

Воевод-победителей в Москву на торжества по поводу победы над врагом не пригласили. Царь не захотел, чтобы они оттягивали на себя внимание народа от его фигуры.

Воротынский обиделся на Ивана Васильевича за невнимание к одержанной его войском знаменательной победе. На военном совете главнокомандующий пару раз нелестно отозвался о таком поведении царя. Многие воеводы поддержали его в своих речах.

Поливанов донес грамоткой без подписи о неосторожных словах Воротынского и его воевод Малюте Скуратову. От себя Поливанов добавил, что воевода Большого полка специально назначил командиром отряда опричников труса Михаила Черного и по его вине почти все верные царские слуги – опричники погибли в неравном бою с тяжелой татарской конницей. И это при том, что была царская команда для безопасности распределить опричников по разным полкам.

Скуратов не преминул сразу же передать содержание доноса Поливанова Ивану Васильевичу.

Хворостинин властных амбиций не имел и разговоры воевод о том, что их ратный труд царь не оценили по достоинству, не поддержал. Для него было достаточно того, что он защитил русский народ от вражеского нашествия. Все окружающие его люди знали о той роли, которую он сыграл в прошедшей битве, и этого было ему достаточно. Главное же было то, что он просил Господа Бога помочь ему победить врага и тот услышал его молитвы, послал ему в помощь Иллиодора, Степана, Гордея, Евфросинью с Авдотьей и Ариной, Анастасию с Данилой и еще тысячи других достойных людей.

После совещания у Воротынского князь Хованский повел большую часть Передового полка на старые позиции под Калугу, а Дмитрий Иванович остался решать неотложные хозяйственные вопросы в лагере под Молодями.

Надо было составить списки на государственные раздачи земли для вдов дворян и детей боярских, пенсий для вдов стрельцов, подать представления в Поместный приказ о наделении отличившихся воинов земельными владениями. Требовалось составить списки с рекомендациями людей в состав царских дворных людей.

Через неделю после того, как Федор Конь увез хоронить в Свято-Троицкий монастырь тело Огнева, он вернула обратно в лагерь, да не один. Игумен Дормидонд прислал с ним двенадцать телег забрать в монастырскую больницу на излечение раненных в битве воинов. Хворостинин настоятеля монастыря об этом не просил – это была его собственная инициатива.

Монахи брали на себя также заботу о тех, кто стал после битвы инвалидом. Таких было немного, поскольку лечить тяжелые раны и ампутировать поврежденные руки или ноги даже такие умелые знахарки, как Поляковы в те времена не умели. Иностранные же доктора были в стране все наперечет и до простых ратников у них руки не доходили. Тяжелораненые ратники обычно не выживали.

Арина Полякова сказала, что поедет с раненными воинами и будет за ними ухаживать в больнице при Свято-Троицком монастыре. Она поехала вместе с Петром, которого Гордей тоже отправил в монастырь, поскольку два раненных воина никак не умещались на присланном к ним из монастыря транспорте. В телеге у Петра, рядом с ранеными воинами лежал небольшой медный колокол и икона, которую Иллиодор взял из рук погибшего отца Кирилла. Преображенские мужики уже собрались отстраивать у себя в селе сожжённую ногаями церковь.

Евфросинья с дочкой и Анастасия с Данилом остались в лагере, собираясь ехать вскоре с Хворостининым в лагерь под Калугу.

Отец Иллиодор оставался все это время в лагере. Он писал для царя и для будущих поколений историю Молодечинского сражения.

В один из этих дней его посетил поэтический дар, и он написал песню о только что происшедших событиях. Песня эта дошла до нас:

«А не силная туча затучилася,

а не силнии громы грянули:

куде едет собака крымской царь?

А ко силнему царству Московскому:

«А нынечи мы поедем к каменной Москве,

а назад мы поидем, Резань возмем».

А как будут оне у Оки-реки,

а тут оне станут белы шатры роставливать.

«А думайте вы думу с цела ума:

кому у нас сидеть в каменной Москве,

а кому у нас во Володимере,

а кому у нас сидеть в Суздале,

а кому у нас держать Резань Старая,

а кому у нас в Звенигороде,

а кому у нас сидеть в Новегороде?»

Выходить Диви-Мурза сын Уланович:

«А еси государь наш, крымской царь!

А табе, государь, у нас сидеть в каменной Москве,

А сыну твоему в Володимере,

а племнику твоему в Суздале,

а сродичю в Звенигороде,

а боярину конюшему держать Резань Старая,

а меня, государь, пожалуй Новым городом:

у меня лежатъ там свет-добры-дни батюшко,

Диви-Мурза сын Уланович».

Прокличет с небес господен глас:

«Ино еси, собака, крымской царь!

То ли тобе царство не сведомо?

А еще есть на Москве Семьдесят апостолов

опришенно Трех святителей,

еще есть на Москве православной царь!»

Побежал еси, собака, крымской царь,

не путем еси, не дорогою,

не по знамени, не по черному!

Прямо перед тем, как Дмитрий Иванович собрался со своими воинами ехать в Калугу, пришел царский указ. Ему надлежало 12 сентября прибыть вместе с гуляй-городом на смотровое поле под Коломну. Там предстояло продемонстрировать возможности новых военных технологий членам Боярской Думы, приказным дьякам и специально собранным для этого воеводам со всего Московского царства.

Хворостинин велел плотникам и смоленским стрельцам под руководством Гордея Старого разбирать гуляй-город и везти его в Коломну.

Дело это было непростое, поскольку надо было найти новых лошадей, взамен побитых врагами, починить порубленные татарами телеги и щиты, запастись провиантом и кормами на длительный срок.

Гордей позаимствовал часть лошадей и телег из турецкого лагеря. По установившемуся обычаю, они считались частью военных трофеев.

Четыре турецких осадных орудия с запасом ядер и пороха, которые захватил Юрий Нечаев со своими стрельцами, Хворостинин решил послать в Смоленск, для усиления его крепостной артиллерии. Орудия эти нигде не числились, и Нечаев повез их без лишнего шума Потемкину.

Распоряжаясь захваченным турецким имуществом, Гордей как-то доложил Хворостинину, что окрестные крестьяне забирают себе в хозяйство разбежавшихся по лесам татарских и ногайских лошадей. Воевода ответил ему, что этих слов он не слышал, равно как и слов о том, что куда-то пропали турецкие повозки.

Комендант гуляй-города намек воеводы понял, сказал что-то кому-то из местных крестьян и в течение недели турецкий лагерь был полностью освобожден от излишков имущества незваных пришельцев.

Долго потом в крестьянских хозяйствах в округе под Серпуховом водились многоведерные медные котлы, арбы на высоких колесах, волы и даже верблюды. Мужики из ближайших деревень обзавелись тогда тяжелыми турецкими мечами, украшенными драгоценными камнями и крепкими татарскими луками. Деревенские бабы же шили себе рубахи из тонкого персидского шелка и сарафаны из золотой парчи.

Хворостинин взял с собой в Коломну Анастасию с Данилом, Евфросинию, Авдотью и верного Степана. Вместе с ним поехал также Иллиодор, которому воевода обещал замолвить слово перед царем по поводу помощи Свято-Пантелеймонову монастырю.

Одна битва за право русского народа на самостоятельное существование закончилась, надо было готовиться к новым сражениям.

Государь всея Руси Иван Васильевич

Вручение царю Иоанну военных трофеев после победы при Молодях, XVI в.

12 сентября поутру Хворостинин вывел колонну телег с разобранным гуляй-городом на то самое поле возле Коломны, где пять месяцев тому назад проходил смотр русских войск.

Несмотря на то, что погода была сухая, опасности поскользнуться и упасть с коня не было, царь и бывшие с ним бояре, дьяки и воеводы разместились не на поле, а на городских стенах и башнях, откуда было хорошо видно все, что происходило внизу. Царь занял место на самой высокой, надвратной башне. Как только он сел на выставленное на верхней площадке башни кресло, тот самый рында Федор Годунов, сохранивший благорасположение царя, махнул белым платком в знак того, что показательное выступление можно начинать.

Хворостинин дал команду, и обслуга стала выстраивать телеги кольцом, собирать и монтировать на них дубовые щиты, соединять их цепями. Пушкари устанавливали орудия, стрельцы окапывали гуляй-город рвом и вкапывали вокруг него в землю остроконечные колья.

Невдалеке от передвижной крепости плотники Гордея заранее поставили один за другим три сруба из толстых бревен, набитых землей, в качестве мишеней.

Через час с небольшим гуляй-город был собран и из-за его стен пушкари дали по два выстрела по дальнему срубу, а стрельцы в промежутке между ними успели сделать шесть залпов подряд по ближнему срубу. Одновременно Гордей открыл пальбу по средней мишени из столь любимой царем «сороки», а мужики-ополченцы дали по ним залп из ручных пушечек.

После этих стрельб Хворостинин вывел три сотни своих всадников в белых веревочных доспехах, и они продемонстрировали публике езду и стрельбу из пистолетов в манере «коловорота» по среднему срубу.

Все три сруба-мишени оказались разбитыми вдребезги.

Высокопоставленная, в прямом и в переносном смысле этого слова, публика сначала с пренебрежением наблюдала за действиями мужиков по возведению деревянных стен на телегах, потом дивилась слаженности стрельбы пушкарей и стрельцов, а после того, как всадники стали палить из пистолетов и двигаться по кругу, то пришла в неописуемый восторг.

Когда демонстрация новой военной техники и тактики ведения боя кавалерией закончились, Иван Васильевич быстрым шагом спустился с высокой городской башни, сел на своего белого коня и поскакал один к Хворостинину, оставшемуся после показательного выступления на коне у входа в гуляй-город вместе со своими белыми рейтарами.

Подскакав к князю, царь бросил ему только одна фразу:

– Завтра после заутренней службы жду тебя в Золотом дворце. Не опаздывай.

После этого самодержец развернул коня и помчался прочь, в направлении Москвы. За ним рванул отряд рынд, ждавший его у ворот Коломны. Бояре и воеводы также стали торопливо спускаться с городских башен и стен, забираться в седла и поспешать вслед за царем в Москву.

Хворостинин дал команду гарнизону гуляй-города разбивать лагерь, кормить воинов и ждать его дальнейших распоряжений. Сам же он засобирался в Москву. Всех своих родственников князь решил взять с собой, поскольку надо было быстрее решать вопрос с венчанием и свадьбой.

Приехав поздно вечером в столицу, вся большая семья Дмитрия Ивановича Хворостинина поселилась в доме у купца Конона Полесского.

На следующий день воевода пораньше выехал из дома купца, чтобы вовремя попасть на прием к царю. Прямо возле ворот купеческого двора его ждала женщина в черном опашне и черном платке. Это была та самая женщина, которая встретилась ему с полными ведрами воды при отъезде в Смоленск.

Дмитрий Иванович остановился возле женщины в черном и слез с коня.

– Ты, воевода, хорошую службу сослужил народу русскому. Он век будет тебя помнить. Пусть и далее хранит тебя Господь! – сказала женщина и перекрестила воеводу двумя сложенными вместе длинными перстами худой бледной руки. После этого она повернулась к нему спиной и быстро скрылась за углом ограды купеческого двора.

Хворостинин мгновение помедлил, потом тоже пошел за угол ограды, чтобы обстоятельно поговорить обо всем происшедшем в последнее время с женщиной в черном, но ее уже нигде не было.

Встретил ли он вдову, потерявшую во время прошлогоднего набега Девлет-Гирея своих родственников, либо опять высшие силы послали ему сигнал, было непонятно.

Князь торопливо забрался в седло Буяна и поехал к Золотому дворцу. Там он стал ждать царя в Проходной палате. На князе была все та же черная ряса рыцаря опричного ордена, что и девять месяцев тому назад, та же черная монашеская скуфья.

Когда царь пришел, Савва Фролов впустил князя в его палату-кабинет.

Зайдя в знакомое помещение, Дмитрий Иванович увидел те же деревянные лавки вдоль стен, окованный железом сундук, икону Спаса Ярое Око в красном углу, деревянное бюро для чтения и работы над бумагами.

Только настенные книжные шкафы зияли пустотой – Либерия так и осталась в Великом Новгороде, куда ее вывозили в ожидании набега Девлет Гирея. Судя по пустым книжным шкафам, возвращение царя в Золотой дворец было не окончательным.

Во внешнем облике царя также произошли разительные перемены. Теперь он был облачен не в простую черную рясу, а в шитый золотом опашень из бархата – распашную одежду до полу с длинными зауженными к запястью рукавами. На опашне был накладной декоративный воротник – «ожерелье». Опашень и «ожерелье» были густо вышиты жемчугом. На опашень был надет окладень – нашитые на матерчатые ленты цепи из плоских золотых колец, украшенных гравировкой, чернью и эмалью. На кольцах были выгравированы полный титул царя и оградительная молитва.

На голове Ивана Васильевича была надета атласная шапка-венец, шитая золотом, украшенная алмазами и рубинами, отороченная понизу соболиным мехом, с золотым крестом на вершине. На шее у царя, на толстой цепи висел массивный золотой крест.

Своим видом такая одежда должна была демонстрировать высокий социальный статус царя и вызывать благоговение со стороны его подданных. Однако для работы она совсем не подходила, поскольку плотное золотое шитье делало наряд словно металлическим, и это не позволяло ее владельцу даже свободно общаться с собеседником.

На дворе еще стояла ранняя осень и царю, судя по выступавшей на челе испарине, в парадной одежде было жарко.

Услышав звук открывшейся двери, царь повернулся от окна, в которое задумчиво смотрел на покрытое белыми легкими тучами московское небо, увидел князя и стал ждать, когда тот подойдет к нему.

Хворостинин, как и в прошлый раз, трижды перекрестился на икону, подошел ближе и поклонился царю в пояс.

– Здравствуй, Дмитрий Иванович, – холодным и несколько высокомерным тоном поприветствовал Иван Васильевич князя. – Выполнил ты с честью свою службу – разбил басурман наголову. Я очень доволен.

Причиной холодности царя было простое человеческое чувство зависти, которое он испытывал по отношению к Хворостинину, несмотря на то, что социальный статус князя был несоизмеримо более низкий, чем у него. Народ знал, кто разбил полчища захватчиков и останавливал героев битвы прямо на улице, благодарил, кто как умел, ставил свечи перед иконами и заказывал сорокоусты «о здравии» во храмах в их честь.

Такого народного почитания Ивану Васильевичу приходилось добиваться посредством устройства торжественных церемоний во дворце, использования дорогих одежд, раздачей наград. Полки под его прямым руководством побед давно не одерживали.

Царь не был святым и, как каждого смертного, его часто обуревали страсти: гнев, гордость, тщеславие, уныние. Сейчас это была зависть. Именно она была причиной царской холодности в общении с молодым воеводой.

Однако Хворостинин был нужен ему для того, чтобы решать важные государственные проблемы и поэтому царь вызвал воеводу к себе, тем более что вчерашняя демонстрация возможностей гуляй-города и белых русских рейтар поразили его.

– Государь, возвращаю стяг, что ты давал мне перед тем, как отправить в Смоленск, – так же холодно ответил ему Хворостинин, сразу почувствовавший перемену в отношении к нему царя. – Стяг твой развивался над войском в решающей битве и под ним мы одержали победу над ворогом.

Князь поцеловал свернутый стяг, который держал все это время прижатым левой рукой к груди и протянул его царю.

Иван Васильевич принял стяг, развернул его и стал рассматривать, будто видел впервые. Он хорошо разбирался в значении символов в жизни людей и хотел все связанное с ними познать самостоятельно и доподлинно.

– Ни одна стрела не пронзила полотнище во время сражения, – с радостью заметил он. – Это хорошая примета. Наш стяг и дальше будет развиваться над русским воинством во время всех важных битв и воодушевлять его на победы.

Царь бережно свернул полотнище и положил его обратно в тот же сундук, из которого когда-то доставал.

– Кстати, Дмитрий Иванович, что там произошло с отрядом опричников в последнем сражении? Слышал, что чуть ли не все погибли по вине Воротынского, назначившего им неудачного командира.

– Это не так, царь. Я рекомендовал Воротынскому своего доверенного человека – опричника Михаила Черного. Он имел большой опыт сражений с татарами. А погибла большая часть отряда по вине дворянина Ивана Поливанова, который хотел стать над всеми опричниками начальником. Однако у него опыта боевого не было и его оставили только сотником.

В решающей битве Поливанов, ослушавшись приказа Черного, безрассудно увлек за собой всех опричников в атаку на тяжеловооруженную гвардию Девлет-Гирея. Многие погибли, включая Черного, пытавшегося увести подчиненных из-под удара татарской гвардии. А сам инициатор атаки трусливо бежал с поля боя.

– Продолжаешь защищать Воротынского, хотя он тебя обделил при распределении наград? – спросил с чуть заметной иронией царь.

– Мне, Иван Васильевич, достаточно того, что Господь Бог знает о том, как я воевал. Не из-за наград я на поле сражение выходил и не мне мерить мои заслуги.

– Знаю я, Дмитрий Иванович, про это, знаю. За это и люблю тебя. Схожи мы с тобой в этом. Коли было бы таких, как я да ты, побольше, то многое можно было бы сотворить.

Царь начал оттаивать душой. Он опять полез в свой сундук, достал оттуда золотой султаний из тех, что прислал ему Хворостинин в Александровскую слободу в кожаных турецких мешках и вручил князю со следующими словами:

– «Вот моя награда за подвиг, который совершил ты, как на поле боя, так и перед ним, придумав соорудить гуляй-город и научив своих кавалеристов новой тактике ведения боя. А также за то, что на трофейное золото не польстился, а все отдал в казну. В той казне, что ты мне прислал было почти двадцать тысяч золотых. Вот тебе один из них, но он стоит больше, чем все остальные. Это награда тебе не только от меня, но и от всего народа русского.

Царь, заметив, что Хворостинин все время исподтишка разглядывает его дорогое облачение, пояснил:

– Это я к встрече с заморскими гостями приготовился.

Удивление с лица Хворостинина не сходило. Поэтому, решив, что его объяснение звучит слишком легковесно, царь стал пояснять уже официальным тоном, похоже, отрабатывал грядущее выступление перед заморскими гостями:

– Решил я, князь Хворостинин, наш опричный орден распустить. Не смог я воодушевить его членов служить только во славу Божию. Дал опричникам слишком большие привилегии, а они под предлогом защиты интересов государства народ грабили, девок бесчестили, руки в чужие кошельки запускали. Думал, после похода на Новгород и Псков, что в этом только опричное начальство виновато – казнил главных злодеев.

В прошлом году опричные отряды струсили в битве с татарами и допустили их до Москвы. Провел следствие, смертью казнил изменников и трусов из высшего опричного руководства.

В этом году отправил опричные полки в бой со шведами под Колывань, но результатов с того тоже никаких не было.

Вы же с Воротынским, объединив опричников и земских, много превосходящие вас силы татарские побили. Выходит, дело в том, что вы правильных людей подобрали и на правильные места их расставили.

Попробую я так же поступить. На днях подписал указ, что все опричники переводятся в Государев двор и будут служить там на равных началах с земскими в качестве дворян. Я сам буду следить за тем, как кто служит. Казна, Дума, все приказы земские и опричные также объединяются.

А раз опричный орден распускается, то и одежды я поменял с монашеских на светские.

Хворостинин не стал расспрашивать Ивана Васильевича более подробно о том, как тот будет дальше строить свою внутреннюю политику. Было очевидно, что царь еще и сам до конца не знает этого. Потом, воеводское дело службу хорошо нести военную, а не в большую политику ввязываться.

Царь оценил отсутствие любопытства у Хворостинина. Он потеплел в обращении с князем, показал ему рукой на лавку возле окна, сам сел рядом и продолжил разговор уже в добром, уважительном тоне:

– Скажи, Дмитрий Иванович, как ты так смог людей сплотить вокруг себя и на великое дело их подвигнуть?

– С Божьей помощью, Иван Васильевич. Услышал Всевышний нашу с тобой молитву в этой комнате и помогал мне потом все время – людей нужных присылал. Если позволишь, я тебе про них расскажу.

Царь встал с лавки, подошел к деревянному бюро, что стояло посреди палаты, достал перо, открыл серебряную крышку склянки с «железными» чернилами и посмотрел на князя, давая понять, что тот может начинать свой рассказ.

Хворостинин стал рассказывать царю о том, кто и как ему помогал. Царь во время его рассказа делал своим каллиграфически почерком пометки на чистом листе бумаги:

«1. Купец Никон Полесский – проверка деятельностью англичан в Московской торговой компании.

2. Монах Иллиодор – помощь афонским монахам в выкупе у турок Свято-Пантелеймонова монастыря».

Выслушав рассказ об истории создания гуляй-города, царь спросил Хворостинина:

– Дмитрий Иванович, а что, можно ли твою деревянную крепость в войне против шведов использовать?

– Думаю, что только тогда, когда при них пушек нет. Пушки деревянные стены быстро разнесут на мелкие части. А если у врага только пищали, то воины могут от вражеских пуль уберечься за дубовыми щитами.

– А твой Гордей Старый сможет других мастеровых людей научить такие крепости самим строить?

– Сможет. Только его со всей артелью поначалу привлекать к этой работе надо.

Иван Васильевич приписал напротив имени кузнеца – «Бронный приказ».

– Тот гуляй-город, что я видел, оставь городовому голове Серпухова, – продолжил самодержец. – Будем его против татар и дальше применять, если они из Дикого поля пойдут.

– Думаю, Иван Васильевич, что можно у нас создать полки рейтарские и использовать их в войне со шведами. Надо только пистолетов хороших для всадников купить в Европе.

– Кто же нам эти пистолеты продаст после того, как мы татар и турок наголову разбили при Молодях? Мы теперь враги для европейцев по гроб жизни, – резонно ответил царь на предложения Хворостинина. – Сами будем учиться такие пистолеты делать.

Самодержец втянулся в разговор, стал напрягаться, пытаясь по ходу дела принимать назревшие решения. Одеяние, предназначенное для торжественных церемоний, мешало ему, и он снял шапку-венец, окладень, ожерелье и положил все это на лавку возле Хворостинина. Он также расстегнул опашень, чтобы было удобнее писать, стоя за бюро. После всех этих манипуляций Иван Васильевич нетерпеливо сказал:

– Давай, дальше рассказывай!

Хворостинин продолжил повествовать про людей, которые помогли ему добиться победы, а царь делал новые заметки:

«4. Степан Литвин – опыт ведения переговоров с иностранцами. Немецкий, литовский и польский язык. Знание европейских законов. Посольский приказ.

5. Городской голова – Фёдор Илларионович Потёмкин».

Рассказывая о Потемкине, Хворостинин упомянул про то, что надо строить вокруг Смоленска каменные стены. Дело это было очень дорогое, но царь записал на бумажном листке напротив фамилии городского головы: «Смоленск – каменные стены».

Когда дело дошло до Йосифа, Хворостинин честно сказал, что обещал ему за помощь в покупке за границей вооружения и найме рейтар похлопотать о том, чтобы получить право торговать русскими мехами в Европе.

Царь неожиданно согласился удовлетворить просьбу менялы. Хотя у Московского царства был на тот момент свой торговый порт в Нарве, торговля через него шла плохо – мешали шведские пираты. Они грабили корабли с русскими товарами, а то и топили их.

Иван Васильевич нанял находящегося на службе у датского короля капера Карстена Роде, купил ему корабль, снабдил орудиями, моряками-поморами, русскими пушкарями и стрельцами. За полгода капер захватил несколько шведских судов, сформировал из них целую боевую флотилию и терроризировал с ее помощью торговые суда противника по всей Балтике. Все шло хорошо, пока длилась датско-шведская война.

К несчастью, покровительствовавшие Роде датчане заключили мир со шведами. Капитана посадили в замок под арест, все суда конфисковали, а их экипажи разогнали. Русские моряки и военные с этих пиратских кораблей вынуждены были из Дании через всю Европу, тайно пробираться домой.

Была еще у Московского царства возможность вести торговлю через Архангельск. Однако ее монополизировали англичане. Они нещадно задирали цены на поставляемые товары и демпинговали при закупке русского сырья – леса, конопли, воска, меда, поташа. Царь намеревался конфисковать товары английской Московской торговой компании, переставшей платить налоги в казну.

Торговля через Польшу могла стать рычагом давления на англичан. Царь сделал пометку:

«8. Йосиф Шафир – право на торговлю пушниной в Польше и Германии. Присвоить статус московского гостя».

– Да, Дмитрий Иванович, – как бы невзначай спросил царь. – Зачем ты мне прислал саблю Девлет-Гирея всю в крови и саадак не со всеми стрелами?

Хворостинин рассмеялся. Он знал эту историю из рассказов Данилы и сестры.

– Это князь Ногтев придумал тебя порадовать трофеями, но не теми, что сам в бою взял, а теми, что отобрал у казака Данилы Черкашенина. Оружие, действительно, ханское, но из того, что было в ремонте. Данила, когда бежал из плена вместе с моей сестрой Анастасией взял его с собой. Они этим оружием сражались с татарами и турками, потому оно в крови и с недостачей. Ногтев же про то не знал, спешил и привез тебе в том виде, в каком его забрал. Я же все ханское трофейное оружие в Александровскую слободу отправил – ты знаешь.

Докладывать про Данилу Хворостинин не собирался, поскольку он не воевал под его руководством. К тому же Данила вскоре должен был стать его зятем, а хлопотать перед царем за родственников ему было неудобно. Однако вспомнив историю нахождения Данилы и сестры в плену, Дмитрий Иванович задал царю роковой вопрос:

– А что будем делать со знатными пленными татарами и турками? Дивей-мурзу Воротынский отправил к тебе в Великий Новгород вместе с князем Ногтевым. А еще двадцать знатных мурз и беев у меня в гуляй-городе до сих пор пленниками сидят. Не очень это подходящее место для заключения. Может быть попробуем обменять их на русских полонян, что татары в прошлый раз взяли?»

Царь почему-то стал расспрашивать, как Данила попал в плен под Азовом, сколько времени там провел, как бежал из татарского обоза, знает ли татарский язык, где сейчас находится.

Услышав, что Данила сын атамана Михаила Черкашенина и что сейчас в Москве собирается венчаться с Анастасией, царь обрадовался.

– Пришли мне завтра во дворец своего будущего зятя, – сказал он Хворостинину. – У меня служба для него есть важная – устроить обмен пленниками. Если справится, то пожалую его дворянским званием и поместье дам, чтобы было куда молодую жену привезти».

Царь беседовал с Хворостининым уже часа два.

– Кто там у тебя следующий? – спросил он князя после расспросов про Данилу Черкашенина.

Хворостинин стал рассказывать ему про архимандрита Дормидонта: как он жертвовал на войско железные листы, зерно, соленое мясо и сушеную рыбу, седла и упряжь для коней, скомплектовал походную церковь.

– И что, все это архимандрит передал тебе только по одной просьбе, не требуя ничего взамен? – удивился самодержец.

– Да, царь-батюшка. Пришел я к нему и рассказал, какая беда на нас надвигается. А он монастырских старцев собрал и те, все вместе, решили помочь защитникам своего народа от басурман, чем смогут. Вот колокольню у себя в монастыре без крыши оставили из-за того, что пожертвовали листы железа на укрепление «мягких» броней.

На листе у царя появилась еще одна запись:

«9. Архимандрит Дормидонд – Свято-Троицкий монастырь. Каменные храмы и ограда».

– Да, есть среди церковных иерархов те, кто понимают свой долг и жертвуют часть материальных благ, которые им послал Господь, – промолвил, размышляя над записанным государь. – Однако мало таких, как твой Дормидонд. Мне часть земель церковных и монастырских позарез требуется, чтобы служилых людей поместьями наделить. Сколько, кстати, ты мне людей нашел, что могут быть определены в дворяне?

– Двенадцать человек, Иван Васильевич, – ответил Хворостинин, вытащил из висевшей на боку сумки бумагу и передал ее царю. – Вот список. Там в списке предложения и по поместьям, которые можно выкроить из вотчин, что уже изъяты в казну у смоленских бояр-перебежчиков.

Разговор перешел на личности будущих дворян. Первым среди них был Григорий Прусс, вторым Степан Литвин. За обсуждением личностей новых дворян прошло еще полчаса.

– А что мне делать дальше, Иван Васильевич? – спросил у царя Хворостинин, когда разговор стал подходить к концу. – Отправляться опять на воеводство в Смоленск? Возвращаться в полк под Калугу? Готовиться к войне со шведами?

– Погоди, Дмитрий Иванович, – ответил царь. – Дай мне разобраться с более срочными делами.

В Смоленск тебе воеводой ехать нельзя, поскольку опричнины больше нет, и старые московские бояре тебя опять одолеют местническими спорами. Ты воевода хороший – будешь и дальше русское царство от ворогов защищать. А всех достойных людей, что ты мне назвал, я определю в скором времени к службе.

Слышал, ты жениться собрался? Поживи пару месяцев в Москве – женись. А сейчас помоги мне облачиться – заморские гости давно уже ждут».

Царь сам застегнул опашень, князь помог надеть ему «ожерелье» и накладень, поправил ему венец на голове, чтобы крест был развернут туда же, куда смотрят очи.

– Да, одежды-то свои черные ты тоже сними, – напутствовал царь Хворостинина на прощание. – Я не игумен более, а ты более не монах.

Проходя Приемный покой, князь видел, что в нем царя ожидает польская делегация. После смерти Сигизмунда Августа Иван IV вел переговоры с польскими панами об избрании на престол Речи Посполитой своего пятнадцатилетнего сына Федора.

Семья Хворостининых

Свадебная трапеза. Миниатюра XVI века

На следующий день Данила Черкашенин явился на прием к царю в Золотой дворец. Подходящей к случаю одежды у него не было, и Хворостинин дал будущему зятю свой старый кафтан красного цвета, с золотыми шнурами. Кафтан казаку был немного велик и висел на Даниле мешком, но искать новый было некогда, да и негде. Одежду на прокат в те далекие времена не выдавали.

Иван Васильевич попросил казака сослужить ему службу: поехать в Азов к туркам и провести с ними переговоры об обмене высокопоставленных пленных турок и татар – Мехмед-аги, Дивей-мурзы, принца Шардана, глав ряда знатных татарских родов на русский полон.

О заинтересованности в такого рода обмене Девлет-Гирей уже писал царю, особо интересовался судьбой своего шурина Дивей-мурзы. Однако для Московского царства разбитый в бою крымский хан сейчас был менее интересен, чем турецкий султан и переговоры решили вести с ним. К тому же, с турками было легче договориться об обмене, поскольку татары обычно запрашивали за пленников цены в десять-двадцать раз выше тех, по которым сами могли продать их на рынке в Кафе.

По замыслу царя, атаман Михаил Черкашенин со своими казаками должен был сопровождать Даниилу до Азова и держать у себя именитых пленников, пока сын ведет переговоры об их обмене. Царь дал Даниле с собой охранную грамоту к турецкому султану.

Дивей-мурзу царь решил пока подержать у себя в плену и попытаться склонить пойти к нему на службу. Татарского военачальника даже держали поэтому не в тюрьме, а отправили в маленький городок на севере страны на вольное поселение.

Данила вернулся с приема у царя в дом купца Полесского и поведал о состоявшемся во дворце разговоре на семейном совете.

– Я поеду с тобой в Азов, – сразу же сказала Анастасия, узнав о полученном ее женихом от царя задании. – Разлука с тобой будет для меня невыносима.

– Любовь моя, – ответил Данила, – меньше всего на свете я бы хотел расставаться с тобой. Только полученное мною задание очень опасно. Турки или татары могут силой захватить тебя в Азове, а потом шантажировать меня, чтобы добиться для себя более выгодных условий обмена пленных.

– Я возьму с собой ханский лук и стрелы и буду отбиваться от врагов. Ведь я и раньше могла постоять за себя, – не унималась Анастасия.

– Послы, а тем более с царскими охранными грамотами, никогда не берут с собой своих родственников во вражеские станы, – веско сказал свое слово Дмитрий Иванович.

– А если я поеду с отцом Данилы? Ведь он не позволит никому обижать меня? Я же буду ближе к мужу, и у меня будет спокойнее на сердце, – продолжала настаивать княжна. – Он меня в татарском плену не бросал, как я ему могу оставить теперь одного?

– Казакам не позволительно брать с собой женщин, даже родственниц. Атаман не может отменить этот обычай, – отнекивался Данила. – Тебе надо будет подождать меня здесь, в Москве. Я постараюсь как можно быстрее выполнить задание царя и вернуться.

– Данила верно говорит, сестра. Наша мужская доля служить, а ваша, женская доля – ждать нас со службы, – сказал свое последнее слово Хворостинин. – Когда тебе надо ехать в Азов, Данила?

– Иван Васильевич сказал, что вызвал отца в Москву за инструкциями и забрать пленных татар. Он с отрядом сейчас стоит под Серпуховом и должен приехать через неделю.

– Хорошо, – сказал Хворостинин. – Дождемся атамана Черкашенина и обвенчаемся сразу двумя парами: мы с Евфросинией, и Анастасия с Данилом. Конон как раз закончил ремонт храма, в нем и проведем обряд.

Купец Конон сделал Хворостинину подарок еще до свадьбы. Он заказал молодому иконописцу Прокопию Чирину написать портрет воеводы. Когда иконописец пришел в хоромы купца с загрунтованной доской, кистями и красками Дмитрий Иванович долго отнекивался, ссылаясь на то, что он не святой и не царь, а потому с него портрет писать негоже.

Конон уговорил Хворостинина позировать Чирину, только приведя довод, что царь Иван Васильевич после покорения Казани тоже заказал митрополиту Афанасию икону и на ней были изображены не только святые и цари, но и князья, простые воины, причем не только павшие, но и живые. Картина эта называлась «Благословенно воинство Небесного царя» и главной ее идеей было увековечить облик людей, которые, не щадя жизни бились за православную веру.

Через неделю портрет Дмитрия Ивановича был готов. Воевода был изображен на нем во весь рост, в доспехах и с мечом, возносящим благодарность Богородице за то, что она даровала победу. Лицо князя на портрете выглядело усталым, но радостным, будто он только что покинул поле битвы.

К окончанию работы Прокопия Чирина в Москву приехал отец Данилы. Он очень обрадовался тому, что его сын женится и их род продлится.

Донской атаман был так же невысок ростом, худощавого телосложения и столь же неутомимо активен, как и его сын. Ему перевалило за пятьдесят, но выглядел он моложаво. Михаил легко сходился с людьми и в общении был очень приятен.

Атаман Черкашенин поселился с будущими родственниками в хоромах у купца Никона. Здесь он быстро сошелся со всеми, особенно со своей будущей невесткой Анастасией.

Венчание в семье Хворостининых проходило в церкви пророка Илии, и службу вел отец Иллиодор, ставший их семейным священником.

Перед венчанием пары неделю постились, потом Иллиодор провел «обыск», то есть расспросил, не состоят ли жених и невеста в кровном родстве или кумовстве – духовном родстве, нет ли иных препятствий к браку. Таковых препятствий у венчающихся пар не оказалось.

Женихи и невесты рано поутру приехали в маленький уютный храм пророка Илии и вошли в него с пением молитв. Храм был прямоугольной формы, без опорных столбов, с тремя апсидами с престолом в каждой, крестно-купольной крышей и тремя куполами – одним большим посередине и двумя поменьше, над боковыми апсидами.

Во время входа в храм перед каждой парой посаженные несли иконы Спасителя и Богородицы, которые должны были стать их семейными реликвиями.

Первым совершали обручение Данила и Анастасия. Им священник вручил горящие свечи и прочитал соответствующие молитвы. Затем Иллиодор надел паре перстни на безымянный палец правой руки.

Вслед за обручением сразу шло венчание. Теперь на невесту надели маленькую полотняную шапочку – повойник, а поверх нее повязали платок. Это означало, что она вступает в семейную жизнь и впредь должна ходить на людях всегда в платке.

Затем обручили Дмитрия Иванович и Евфросинью.

Иллиодор поставил пары перед аналоем, на котором лежало Святое Евангелие, и стал читать молитвы. Он молил Всевышнего даровать супругам жить в мире и единстве, в долгоденствии, поминал родителей жениха и невесты, ибо молитвы родителей утверждают основание домов.

Взяв в алтаре с престола сразу четыре венца, Иллиодор вынес их и благословил мужей и жен, моля Господа славою и честию венчать их. Муж и жена становились после этого таинства как бы царями дома, всего будущего потомства, обязались пользоваться этой властью разумно и во благо для всех.

Затем иерей вынес две стеклянные чаши с вином и трижды подал пить каждой паре свою, в знамение единения в Боге.

Отныне во все время последующей супружеской жизни всё у них должно быть общее: одни желания и намерения, – и всё они должны делить между собой пополам, – и счастье и несчастье, и радости, и скорби, и труды, и покой, и подвиги и венцы за подвиги.

Стеклянные чаши после этого здесь же, в храме, были разбиты, дабы более никто никогда не пил из них.

Накрыв соединённые руки сначала одной, а затем другой пары епитрахилью, священник трижды обвел их вокруг аналоя. При этом церковный хор пел «Святии мученицы», напоминая брачующимся о подвигах святых, претерпевших мучение и смерть ради выполнения заповедей Божиих.

Затем священник развернул молодых лицом к находящимся в храме людям и прочитал наставление о благочестивой супружеской жизни. После этого Иллиодор снял венцы с головы женихов и невест и провозгласил многолетие новобрачным, после чего они приложились к принесенным в храм иконам.

Наконец Иллиодор поздравил новобрачных, а они поздравили друг друга и, обратившись лицом на запад, стали принимать поздравления от гостей.

После венчания в церковной сторожке невестам заплели две косы и уложили их вокруг головы – «окрутили молодых по-бабьи». Тут же разломили хлеб над головами молодых, и каждый из них должен был хранить этот разломленный хлеб, как и венчальные свечи, до конца его жизни.

Молодые с гостями поехали в дом Конона на свадебный пир. Зовя в церкви гостей на пир, перед этим молодые кланялись им в ноги, стараясь сделать это одновременно, чтобы жить дружно.

Из-за того, что Михаил Черкашенин с сыном предстояло скоро уезжать, свадьба длилась не три, как обычно, а только два дня.

В хоромах у Конона в первый день накрыли прямой, угловой и кривой свадебные столы.

Приехавшие гости рассаживались за столом по старшинству – мужчины с одной стороны, женщины с другой.

Молодые сидели посередине прямого стола. Евфросиния была уже на шестом месяце беременности, что было сильно заметно даже под красным свадебным платьем с широким подолом, но она ничуть не стеснялась своего положения. Дмитрий Иванович, сидевший рядом, всячески выказывал жене свое внимание. Данила сидел рядом с Анастасией, был все в том же красном кафтане с чужого плеча, но тоже нимало не стеснялся своего внешнего вида. По обычаю, в начале пира молодые ничего не ели и не пили.

В честь молодых родственники и гости произносили поздравления и пожелания, дарили им подарки. Молодожены одаривали подарками гостей.

Анастасия одарила отца Данилы саадаком с луком и стрелами, который принадлежал Девлет-Гирею. Она называла его батюшкой и низко кланялась в ноги. На шее у нее, поверх свадебного платья было надето то самое серебряное монисто, которое она привезла из полона. При поклонах гостям монисто радостно звенело.

На венчание в храм, а потом на свадебный пир пришел Воротынский. Он уже давно понял, что, отсылая захваченную турецкую казну в Александровскую слободу, Хворостинин действовал по приказу царя, а не из желания самостоятельно прославиться, а потому перестал сердиться на своего боевого товарища. Бывший воевода Большого полка сидел за столом на почетном месте рядом с Дмитрием Ивановичем и его женой. Вместе с отцом на свадьбу пришел его старший сын Иван Михайлович, уже известный воевода.

Рядом с ними сидел князь Иван Петрович Шуйский, командовавший Сторожевым полком в битве при Молодях. Он был без жены, поскольку все время проводил в походах и не мог найти себе подходящую пару.

С мужской стороны за угловым столом среди гостей были Гордей Старый с сыновьями Петром, Борисом и Глебом. Гордей стал уже дьяком Бронного приказа и отвечал за строительство гуляй-городов для войск всего Московского царства.

Петр быстро пришелся по душе купцу Конону Полесскому за его общительность и предприимчивость. Купец предложил ему стать торговым представителем в Смоленске. Петр согласился.

Рядом с Гордеем за столом сидел Степан Литвин. Ему на следующий день назначили встречу в Посольском приказе. Надо было ехать к германскому императору вести с ним переговоры о выдвижении Федора Иоанновича на польский престол. В большой и представительной делегации Степану определили место толмача.

С женской стороны за столом сидела жена Гордея Наталья, дочь Настя и Арина Полякова. Она приехала вместе с Петром из Смоленска на свадьбу сестры. Арина теперь заведовала госпиталем в Свято-Троицком монастыре, и архимандрит Дормидонд отпустил ее только ненадолго. Петр, познакомившейся с сестрой Евфросинии поближе в течение долгих совместных поездок, предложил ей выйти за него замуж. Она согласилась, но со свадьбой попросила пока не торопиться.

От Ивана Васильевича в разгар свадебного пира приехал посыльный с подарком. Это был рында Борис Годунов. Узнав кому предназначается подарок, и поминая доброе отношение князя к себе, он сам вызвался передать его Хворостинину. Это была шуба с царского плеча – знак особого благоволения царя к воеводе и к его жене.

Придя на пир, Годунов передал подарок, произнес тост в честь молодоженов и выпил за их здоровье чашу с хмельным медом.

Годунова пригласили за свадебный стол. Он попервоначалу отказывался, ссылаясь на то, что вместе с ним племянник Степан. Позвали и Степана, который ждал дядю на улице, держа под уздцы их коней.

Бориса Годунова, как царского посланника, посадили за прямой стол, рядом с отцом Иллиодором. Он немного смущался оказанной чести, и священник успокаивал его рассказом о том, как он жил в Свято-Пантелеймоновом монастыре. Молодой рында заинтересовался его рассказом, стал уточнять, почему Константинопольский патриарх выше по статус, чем московский митрополит и почему русским епископам нельзя самим себе избрать патриарха.

Племяннику Годунова только исполнилось 15 лет и поэтому его посадили на свадебном пиру за «кривой» стол, рядом с Авдотьей, которую Хворостинин в начале пиршества публично нарек своей дочерью. Это было не по правилам, но места с мужской части стола не оказалось.

Пока все поздравляли молодоженов, Авдотья, на правах хозяйки, следила за тем, чтобы тарелка, которую им дали на двоих со Степаном, была наполнена лучшими кусками рыбы и мяса.

Как-то так, само собой, вышло, что Авдотья стала рассказывать Степану о том, как помогала матери ухаживать за раненными в гуляй-городе, а заодно про то, как шла битва при Молодях. Этот рассказ племянник Годунова выслушал с нескрываемым интересом. Сам он мог поделиться только сплетнями из придворной жизни, в которых выглядеть героем было достаточно трудно.

В какой-то момент празднества Авдотья ненадолго вышла из-за стола, сославшись на желание подышать свежим воздухом, а вернувшись продолжила развлекать племянника Бориса Годунова рассказами о своих приключениях. В палате, в которой шел свадебный пир, стало жарко, Авдотья расстегнула ворот своего платья, но из зала больше не выходила.

Михаил Черкашенин сидел за прямым столом вместе с братом Дмитрия Ивановича Андреем Ивановичем. Оказалось, что они уже встречались несколько лет тому назад, во время отражения одного из набегов крымских татар и им было чем поделиться друг с другом.

Донской атаман взял на свадебном пиру слово и сказал то, что никто другой не говорил:

– Мне легко и радостно с вами, мои братья и сестры! Всю свою жизнь я провел в далеких донских степях, сражаясь с кочевниками. Хотел защитить русский народ от их смертоносных и разорительных набегов. Все это время прошло в ожидании того, что когда-нибудь мы будем спокойно жить, ничего не опасаясь.

Вот здесь и сейчас я чувствую, что ради такой жизни я и ходил на Азов, на Перекопь, бил татарские и ногайские отряды, которые шли на Русь. Мой сын женится на сестре воеводы Дмитрия Ивановича Хворостинина Анастасии. Это прекрасная пара. Они вместе прошли весь ужас татарского пленения, выжили, сохранили свои духовные ценности, вернулись обратно и приняли участие в борьбе с врагом. Пусть и дальше их жизнь будет полна не только тихих семейных радостей, но и героических деяний.

С середины свадебного пира молодые ушли к себе в опочивальни. Молодых провожали дружки и свахи. Проводы сопровождались музыкой и шумом. Спустя два час молодых разбудили и позвали обратно за стол. Теперь они уже ели и пили.

Застолье второго дня называлось – «сырный стол». Во время этого застолья совершалось разрезание сыров. Дружко Хворостинина, а им был князь Михаил Иванович Воротынский, по старшинству вызывал сначала родственников молодой, затем молодого и просил их принять угощение – чашу хмельного меда и положить какую-нибудь закуску «на сыры».

В этот день новобрачные пошли к вырытому во дворе купца колодцу и стали кидать в воду деньги, кольца, краюшки хлеба, отрезанные от свадебного каравая. Делалось это, на счастье. Однако, когда Анастасия наклонилась к колодцу, чтобы кинуть в него кусочек свадебного пшеничного каравая, застежка ее монисто неожиданно расстегнулась, и украшение упало прямо в воду.

Евфросиния, которая стояла рядом, вся побледнела, но промолчала. Авдотья же, которая ни на шаг не отступала от матери, по простоте душевной, прошептала народную примету:

– Порванное ожерелье упало в колодезь – к смерти близкого человека.

Шепот Авдотьи услышал только Дмитрий Иванович, который стоял за ее спиной. Он яростно зашипел на свою падчерицу, но та сама поняла, что сказала лишнего, закрыла от смущения лицо руками и убежала в купеческие хоромы.

После гадания у колодца Михаил Черкашенин с Данилой распрощались со всеми и поехали в Коломну, где еще стоял гуляй-город – забрать пленных. Там их ожидали также полсотни казаков, которые должны были сопровождать пленных до Азова.

Дмитрий Иванович буквально через день после свадебного пира увез жену и Авдотью в свое поместье, что располагалось вдоль берегов реки Ухора. Вместе с ними поехала и Анастасия Черкашенина.

Женитьба Дмитрия Ивановича Хворостинина на Евфросинии Поляковой оказалась счастливой. Вскоре у них родился сын – Иван, через год еще один – Юрий, а еще через год третий сын – Григорий.

Евфросиния оставила знахарство, настрого запретила им заниматься Авдотье и полностью посвятила себя воспитанию сыновей.

Предметом ее забот стал также присмотр за обширной вотчиной Хворостининых. Как было написано в учебнике по организации хозяйства того времени – «Домострое» – она заботилась, чтобы были «в погребе и на ледникех, и на погребицех хлебы и колачи, сыры, яица, забела, и лук, чеснок и мясо всякое, свежее и солонина, и рыба свежая и просольная, и мед преснои, и ества вареная мясная и рыбная студенью, и всякий запас естомои, и огурцы и капуста соленая и свежая и репа, и всякие овощи, и рыжики, и икра, и росолы ставленыя, и морс, и квасы яблочные, и воды брусничные и вина фряжские, и горючие и меды всякие, и пива сыченые и простые, и брага».

Деверья встретили приход Евфросинии в семью хорошо, никогда не попрекали ее тем, что она не княжеского рода.

Братья Федор и Андрей вскоре сами женились и завели детей. Брат Петр посвятил всего себя царской службе, и жениться так и не удосужился. Евфросиния подружилась с женой Андрея Ивановича Евгенией и часто присматривала за племянником Иваном, когда ее подруга хворала. В нарушение зарока, своих близких она лечила травами и кореньями.

По прошествии недолгого времени после свадьбы Хворостининых в их ухорскую вотчину приехал молодой Степан Степанович Годунов. Юношу приняли на службу к царю рындой. Рассказ Авдотьи на свадьбе о приключениях в гуляй-городе произвел на него неизгладимое впечатление, и он решил просить ее руки у родителей.

А может быть это Авдотья проведала, что дядя Степана вскоре сильно продвинется во власти и приворожила на свадьбе матери молодого Годунова. Ведь что ей было делать в семье вторично вышедшей замуж матери, даже если она знала, что Дмитрий Иванович очень хорошо к ней относится? К тому же мать запретила ей заниматься знахарством, а другого ремесла она не знала.

Рецепт приворотного зелья молодой знахарке сообщила бабушка, и сделала это без ведома матери, служившей в то время помощницей ключника у наместника Шуйского.

По наставлению бабушки надо было отварить два больших пучка дурман-травы, собранной в августе месяце в полнолуние, выпарить из отвара воду и смешать образовавшийся белый порошок с жиром бобра. Такой мазью девушка должна была намазать себе кожу на шее и груди и находиться некоторое время рядом с парнем, которого хотела приворожить, развлекая его при этом разговорами. От тепла тела содержавшийся в мази дурман испарялся, юноша вдыхал его пары смешанные с запахом девушки, и навсегда привязывался к своей собеседнице. После этого один звук голоса девушки сводил привороженного парня с ума, и с ним можно было делать все, что угодно.

Бабушка предупредила Авдотью, что ей самой нельзя употреблять это зелье, но почему не объяснила. Наверное, по старости и болезни запамятовала. При бегстве Поляковых из лесной избушки после угроз Паисия Авдотья прихватила с собой один из приготовленных бабушкой горшочков с приворотным зельем.

В наше время запахи, подобные запаху дурман-травы, называют ферамонами. Лабораторные исследования установили, что тот, кто их применяет, может без труда управлять поведением своего партнера. Известно сейчас и то, что регулярное использование мазей, содержавших ферамоны, оказывает негативное воздействие на способность женщин рожать детей.

Дмитрий Иванович и Евфросиния благословили женитьбу Степана и Авдотьи. Свадьбу сыграли по-тихому, тут же, в вотчине.

Обвенчал молодых священник Иллиодор, который по случаю приехал проведать семью Хворостининых.

Евфросиния подарила дочери на свадьбу семейную икону Авдотьи Веснянки, отец – «Хронограф», а Иллиодор – рукописный зельник «Прохладный вертоград». Эта книга была посвящена описанию болезней и способам их лечения.

Получив подарок от Иллиодора, Авдотья наугад открыла книгу посередине и, бегло, прочитала:

– Трава мачеха, растет лопушниками, одна сторона бела, а листочки что копытцы, а корень по земле тянется, цвет желт, а у иного цвету нет… Аще у кого утроба болит, корень парь да хлебай, – поможет.

Эту траву она уже знала по рассказам бабушки и матери.

Однако дальше в книге было много других полезных советов, например, как можно бороться с моровыми поветриями.

После свадьбы Авдотья переехала с мужем жить в Москву. Там молодые поселилась в Кремле в палатах у дяди Степана – Бориса Федоровича Годунова, поскольку отец мужа находился в это время в дальнем военном походе.

Предсказанье Авдотьи у колодца оказалось роковым. Данила из похода вскорости не вернулся. Через два месяца после его отъезда от тестя пришло письмо, в котором говорилось, что Данилу взяли в плен турки в Азове и отправили к Девлет-Гирею в Крым.

Анастасия, узнав о пленении мужа, загоревала. Доставшийся ей от отца цельный и крепкий характер требовал действий. Существовавшие в старом русском обществе ограничения для женщин никаких самостоятельных действий не позволяли. Этот внутренний конфликт она какое-то время переживала, а потом решила избыть постригом в монахини. Постриглась она в Вознесенском монастыре, что находился в Кремле, и нарекли ее сестрой Леонидой.

Малюта Скуратов

Портрет Малюты Скуратова. Художник П.В. Рыженко

Григорий Лукьянович Скуратов обладал от природы уникальной, прямо-таки животной жизненной силой. Эта сила позволяла ему подчинять себе большинство окружающих его людей. Скуратов был не очень образован и полагался во всех действиях не столько на ум, сколько на интуицию, что свойственно обычно хищникам. Родившись в незнатной семье поместных землевладельцев, он пробивал себе дорогу в обществе в единственно доступной сфере – военно-служилой.

На военном поприще Скуратов добился продвижения до звания сотника, а потом подвернулся удачный случай. Во время похода в Литву в 1567 г. он личной храбростью при осаде Полоцка привлек внимание царя. Его приняли на низшие должности в опричнину. В этом ордене новообращенного монаха сначала назначили на низшую должность – пономарём.

Во время жизни в Александровской слободе Григорий Лукьянович усвоил, что царь ждет помощи от людей, которые живут исключительно его интересами. Однако каковы эти интересы он до конца не понимал и, судя по себе, решил, что это те интересы, которые царь не рискует публично озвучивать.

Скуратов интуитивно почувствовал, что царь хотел без шума устранить своих личных врагов и вызвался решить эту проблему. Со всей свойственной ему животной энергией он стал действовать на этом поприще и скоро организовал специальный приказ по поиску и уничтожению царских врагов. Трудясь в сыскном приказе «с огоньком» в переносном и прямом смысле этого выражения, Скуратов своими руками убирал опасных для царя персон.

Когда надо было, он действовал открыто, когда надо – выполнял приказания царя тайно. Так, по-тихому, Малюта убрал потенциального претендента на престол – двоюродного брата царя удельного князя Владимира Андреевича Старицкого, митрополита Филиппа, осуждавшего репрессивную политику царя и многих им подобных людей.

Продвижение вверх по служебной лестнице главы тайной полиции при этом происходило, как бы, само собой.

Например, в 1570 г., во время карательного похода на новгородскую элиту, рассматривавшую возможность переметнуться на сторону поляков и принять католичество, он обнаружил, что многие опричники занялись не поиском крамолы, а личным обогащением, и доложил об этом царю. Иван Васильевич назначил его ответственным за чистку рядов своего военно-духовного ордена, превратившегося в орден военно-грабительский.

По результатам проведенного Скуратовым следствия своих мест, а затем и голов, лишились старые руководители опричнины – бояре Алексей Басманов и его сын Федор Басманов, князь Афанасий Вяземский, а также еще более сотни человек.

Позже Скуратов участвовал в следствии по делу царского шурина, главы опричной Думы князя Михаила Темрюковича Черкасского. Поступили сведения, что он списывался со своим отцом, который служил в войске Девлет-Гирея во время его набега на Москву в 1571 г.

Найти доказательств измены шурина царю не удалось, но он был объявлен виновным и, по приказу Скуратова, тайно зарублен стрельцами прямо на улице столицы. Трех опричных воевод, обвиненных вместе с Михаилом Темрюковичем в сдаче Москвы, отрыто судили и казнили.

Григорий Лукьянович не был записным душегубом, как его после смерти изображали представители «старой» элиты, которым он действительно нанес немалый урон. Он любил свою жену и трех дочерей. Озаботился составить для каждой дочери выгодную брачную партию.

Все его дочери унаследовали отцовскую природу и вели жестокую борьбу за место под солнцем, но только своими, женскими способами.

После решения Ивана Васильевича распустить опричный орден, Скуратов впервые в своей жизни столкнулся с тем, что не знал, как поступить. Дававшее ему неограниченную власть место главы опричного сыскного приказа оказалось под угрозой ликвидации.

Полагаясь, как обычно, на интуицию, Григорий Лукьянович постарался переключить внимание царя со сложной проблемы выстраивания нового аппарата государственного управления на проблему борьбы с его личными врагами, в которой хорошо поднаторел.

Ябеда Ивана Поливанова на злонамеренное уничтожение отряда опричников дошла до Скуратова и тот, видя, что государя заботит непомерно возросшая слава героев молодинской битвы, улучил время и доложил о ней царю. В дополнении к пересказу содержания ябеды Поливанова, он рассказал о том, что Воротынский и его воеводы были недовольны тем, что царь не оценил должным образом их военные заслуги.

О том, что назначение Михаила Черного командиром опричного отряда произошло по рекомендации Хворостинина, Скуратов царю докладывать не стал. Тому были свои причины: во-первых, Дмитрий Иванович послушался его совета и не стал раздувать дело со смещением смоленского наместника князя Ивана Андреевича Шуйского, ставшего ему вскоре свояком и, во-вторых, князь не стал отзывать в свой полк Бориса Годунова, женившегося на его дочери Марии.

Царь попервоначалу на донос начальника сыскного ведомства не отреагировал, поскольку видел, что в народе сильно почитание героев молодинской битвы. Однако он отправил воевод-победителей на выполнение новых военных заданий в отдаленные уголки страны.

Еще весной 1572 г. в Москву поступили сведения, что луговая и горная черемиса ведет переговоры с крымским ханом.

Летописец сообщал по этому поводу: «Приехали два черемиса Агиш, и Мустафа с новокрещенным Иванчею от горных и луговых людей и просили крымского хана послать войско на Волгу, чтобы вместе вести войну против Москвы».

Повстанцы были также связаны с башкирами и Сибирским ханством. Крымский хан тогда проигнорировал предложение черемисских послов, решив, что сам справится с русскими.

Тем не менее, восстание черемисов началось. Жрецы подговорили народ напасть на небольшие отряды стрельцов и казаков, размещенные в острожках и всех их вырезали.

Царь послал на подавление восстания черемисов полк под командованием Дмитрия Хворостинина и его брата Федора. Однако в тот год выдалась необычно снежная и холодная зима. Русская рать не сумела добраться до места назначения из-за «великих снегов».

За это, как пишет летописец, «государь тогды опалу свою положил на князя Дмитрея, да на князь Федора Хворастининых, на обеих, и велел им быть к себе».

Опала заключалась в том, что братьев одели в женское платье и заставили, в присутствии государева Двора, крутить жернова и молоть муку. Наказание это было весьма обидное и имело цель снизить народное почитание воеводы героя и его брата. Гордыня царя были частично удовлетворена.

После этого происшествия Малюта Скуратов стал опять нашептывать царю, что Воротынский погубил отряд опричников, а они были верными слугами царя и отличными воинами. Просто им надо было дать поместья, как земским, чтобы было с чего кормиться, а не платить малое царское жалование. Из этого довода царь должен был сделать вывод, что решение распустить военно-духовный орден было ошибочным.

– Ты говоришь, что надо было дать опричникам поместья, – начал спокойно разъяснять царь свою позицию во время одной из встреч со Скуратовым в Александровской слободе. – Так я их наделил поместьями на исконно русских землях к востоку от Западной Двины Так что сделали защищаемые тобой опричники? Во время похода на Колывань они стали грабить местных крестьян из числа эстов и латгал, которых должны были защищать, заботится о том, чтобы их земли обрабатывались и приносили доходы.

Как мне теперь править в этих землях, если их население от бесчинств опричников взбунтовалось?

Мне пришлось назначать в Ливонию подставного короля – датского герцога Магнуса, племянницу свою, Марию Владимировну замуж за него отдать.

Скуратов опять завел разговор об измене Воротынского и его воевод. Иван Васильевич в ответ на наветы своего любимца не выдержал и вспылил:

– Что ты мне все тычешь в лицо Воротынский – опричники, Воротынский – опричники! Ты сам добейся такой победы над татарами, как Воротынский со своими земскими воеводами добились. Вместе с опричными воеводами, между прочим, поскольку немалую роль в победе сыграл князь Дмитрий Хворостинин, да и в других полках были опричные воеводы.

А то ты день и ночь по подвалам пытаешь людей, которые связаны по рукам и ногам и не могут сопротивляться. Да и те опричники, которые вокруг тебя крутятся, тоже только расправы над мирными людьми творить могут.

Скуратов понял, что перегнул палку и попал под горячую руку царя, а потому попытался вывернуться так, как неоднократно делал до этого:

– Иван Васильевич, да я хоть сейчас в бой готов идти. Ты только прикажи!

– А вот и прикажу! – ответил разозлившийся на Скуратова с его нехитрыми уловками царь. – Поведешь опричный полк против шведов. Сегодня подпишу приказ о твоем назначении воеводой. Все – ступай прочь!

В конце 1572 г. сам царь повел русские войска в Ливонию. В поход выступили все свободные опричные и земские полки. Командовать этими полками должны были лучшие московские воеводы: Иван Петрович Шуйский, Дмитрий Иванович Хворостинин, Андрей Васильевич Репнин, успешно воевавшие под Молодями, брат Хворостинина Петр Иванович.

Показывать пример, как воевать другим должен был Иван Андреевич Шуйский, которого Скуратов после того, как выдал за его сына свою дочь, смог продвинуть на пост руководителя опричной Думы. Вместе с ним в войска поехали и другие известные опричники, промышлявшие более борьбой с внутренними, чем с внешними врагами: Малюта Скуратов, Василий Грязной, Михаил Безнин.

Царь взял с собой на эту войну также своих сыновей Ивана и Федора, которых хотел приучить к важнейшему государственному делу – командованию войсками на поле битвы.

Слава победителей в битве при Молодях не давала Ивану Васильевичу покоя, и он решил ее превзойти.

Начиная зимнюю военную компанию, русская армия должна была взять замок Вайссенштайн, который перекрывал все дороги, проходящие через центральную часть восточной Ливонии.

Начальник гарнизона этого замка Ганс Бой опрометчиво отправил основную часть своих солдат помочь довезти до замка две большие пушки, которые застряли в грязи, не доехав до него шесть верст. В Вайссенштайне осталось только пятьдесят шведских и немецких наемных пехотинцев, да пять сотен плохо вооруженных окрестные крестьян-эстов.

1 января 1573 года, после шести дней пальбы, русские пушкари разбили сложенные из белого известняка стены замка. Большого сопротивления от слабого гарнизона можно было не ожидать. Поэтому Скуратов, бывший воеводой царского полка, состоявшего сплошь из опричников, стал просить у царя:

– Дозволь, Иван Васильевич, показать, что опричники могут воевать не хуже земских. Сам хочу повести полк на штурм!

Царь, зная, что большой опасности атакующим при штурме не ожидается, разрешил начальнику сыскного приказа лично возглавить штурмовую колонну.

Григорий Лукьянович надел крепкие доспехи, которые нельзя было пробить пулей из пищали, такой же крепкий шлем с забралом и взобрался на своего черного коня, который тоже был покрыт от макушки до копыт броней.

– За мной, славные опричники! – крикнул воевода и помчался с копьем наперевес к пробитому русскими пушкарями в стене замка пролому. Царский полк рванул вслед за своим командиром.

Шведы выпалили из подтянутой к пролому пушки по атакующим русским всадникам только один раз. И выпущенное пушкарями ядро попало Скуратову с неимоверной силой прямо в грудь. Железные доспехи, которые он надел в бой, от ядра не спасли. Дух царского любимца отлетел от тела прежде, чем оно проделало путь от седла вороного аргамака до земли.

Произошло все это прямо на глазах у Ивана Васильевича, который наблюдал с близлежащего холма за штурмом белокаменного замка. Царь пришел в неистовство, поскольку любил своего начальника сыскного приказа за его звериную преданность.

Для того чтобы наказать защитников крепости за гибель Скуратова, царь приказал всех, кого пленили, привязать к копьям и зажарить на медленном огне. Воскресить погибшего это не помогло, но жажду мести царь отчасти утолил.

По приказу царя тело Скуратова было отвезено для отпевания в Иосифо-Волоколамский монастырь. В монастыре его похоронили рядом с могилой отца.

Царь велел поминать своего любимца в этом монастыре на службах и «дал по холопе своем по Григорье по Малюте Лукьяновиче Скуратове» вклад в 150 рублей. Это было много больше, чем сделанные им ранее поминальные вклады по брату Юрию или по жене Марфе.

Жене Скуратова – Марье царь назначил большую пенсию и платил ее до конца жизни. Причина этого заключалась в том, что у самого близкого на тот момент к царю человека не оказалось собственного поместья, с которого могла бы жить его жена. Вышло, что служил Скуратов, как и требовал от него царь, из личной преданности и материальной выгоды не искал.

Царь с сыновьями, осадной артиллерией и стрельцами после гибели Скуратова вернулся от Вайссенштайна в Великий Новгород. Конные же отряды опричников должны были продолжить военные действия в Ливонии.

Кампания пошла ни шатко, ни валко. Князь Иван Андреевич Шуйский погиб без поддержки осадных пушек при осаде замка Лоде, а его полк понес большие потери. Михаил Безнин осаждал Колывань, но взять город без осадных орудий и пехоты тоже не смог.

Воевал в Ливонии и Дмитрий Иванович Хворостинин. Он удачно брал небольшие замки и укрепленные мызы. Под командой воеводы опять оказался отряд рейтар Юргена фон Фаренсбаха. Хворостинин напомнил ему, что не позволит наемникам обирать павших русских воинов.

Немцы подумали-подумали, да и дезертировали всем отрядом к пригласившим их на службу датчанам. Те денег платили больше и принципиально против мародерства не возражали. В рядах датской армии предприимчивый капитан вскоре дослужился до поста наместника своего родного острова Эзель, который уже некоторое время находился под власть Копенгагена.

После окончания военной кампании 1573 г. в Ливонии многие видные опричники были отправлены царем на службу по разным малозначимым местам. Например, Василия Григорьевича Грязного, одного из ведущих руководителей опричнины, отправили командовать небольшим гарнизоном в Нарву, а потом и вовсе охранять южные рубежи царства. Там он попал в плен к кочевникам. Татары хотели обменять его на сидящего в московском плену Дивей-мурзу, либо просили выкуп в сто тысяч рублей, но царь не соглашался.

В руководстве существовавших еще некоторое время опричных институтов остались совсем слабые люди.

Последним руководителем опричнины был думный дворянин Роман Олферов-Нащекин. Был он человеком малограмотным, но стал, по милости царя, хранителем печати опричный Думы, как тогда говорили, печатником, и еще долгое время возглавлял весь приказной аппарат опричнины – передавал дела в земскую Думу. Надо было также перевести людей в царский Двор, передать имущество и казну земским и выполнить большой объем другой управленческой работы.

Печатник, по заведенному в сыскном приказе порядку, продолжил дело против князя Воротынского, которое было на время отложено Малютой Скуратовым. Раскрутить это дело Олферову помог удачный случай.

После победы под Молодями царь снял с князя Михаила Ивановича Воротынского опалу: сделал главой Боярской думы, вернул во владение отобранный ранее город Перемышль.

В апреле 1573 г. Воротынский был назначен командующим «береговым» разрядом и возглавил Большой полк, который встал под Серпуховом. Однако тут с ним случилась маленькая неприятность, которая вскоре переросла в большую беду.

Воротынского обворовал в военном лагере его собственный слуга – утащил кошель с полтиной денег серебром. Вора поймали, кошелек нашли закопанным недалеко от палатки воеводы под деревом и вернули хозяину. За татьбу слугу отправили в Разбойный приказ. Там он, под пытками, рассказал, что украл деньги для того, чтобы купить себе потом мясную лавку в Москве.

Во время допроса с пристрастием слуга показал, что когда обыскивал вещи князя, то нашел в кармане его старого кафтана мешочек с травами, покрытый странной вышивкой и весь выпачканный в крови.

Палач из Разбойного приказа рассказал об этом факте своему коллеге в Александровской слободе. Тот передал услышанное Олферову-Нащекину. А уж печатник, как повелось, доложил Ивану Васильевичу, добавив при этом от себя версию, что Воротынский готовил заговор против царя-батюшки – хотел отравить его ядовитыми травами, которые и хранил в кармане кафтана, чтобы они постоянно были под рукой. А травы ему, будто бы, дала колдунья, да при этом еще научила шептать злые заклинания. Да еще и кровью черной кошки мешочек с ядовитыми травами окропила.

Царь, несмотря на всю свою набожность, ужасно боялся разных колдовских заклинаний и отравлений. Боялся не без оснований, поскольку яды были в то время самым эффективным инструментом в придворной борьбе за власть. А уж известие о том, что готовилось его отравление, поддерживаемое заклинаниями колдуний и использованием крови, повергло Ивана Васильевича в полную прострацию.

Царь вызвал Воротынского из Серпухова к себе во дворец в Александровской слободе и с ходу стал его обвинять:

– На тебя свидетельствует слуга, что ты хотел заколдовать меня и добывал для этого баб шепчущих, а еще носил при себе мешочек с ядовитыми травами. На том мешочке была вышита бело-красная роза.

Когда князь понял, о чем идет речь, он сразу вспомнил осажденный гуляй-город и Авдотью, которая сначала оторвала лоскут от подола своего сарафана, чтобы перевязать его рану, а потом дала мешочек-оберег с травами, предназначенными для остановки кровотечения. Он ее наказ использовать всю траву для приготовлен лечебной настойки, по забывчивости, не выполнил.

Рассказывать обо всем этом царю воевода не стал, поскольку тот все равно ему бы не поверили, а маленькую знахарку за ее лекарство от плохой сворачиваемости крови, без лишних разговоров, лишили бы жизни. Вместе с ним под пытки пошли бы князь Дмитрий Иванович Хворостинин, его жена Евфросиния, сестра Анастасия. Это были близкие Михаилу Ивановичу люди, и причинять им вреда он не желал.

Воротынский точно знал, что дело вовсе не в ядовитых травах и не в шепчущих бабах, а в желании царя конфисковать в казну его немалую вотчину и в зависти к победителю битвы при Молодях.

И тут Михаил Иванович вспомнил, что было вышито на обереге с лечебными травами, который ему дала Авдотья:

– В мыслях у меня не было отравить тебя, Иван Васильевич! – А мешочек тот подкинул мне, видимо, твой английский лекарь Элизеус Бомелиус. Он слывет колдуном и по его вине много невинных людей погибло. Например, жена твоя Мария Темрюковна. Лекаря своего тебе надлежит, царь, бояться, а не меня.

Эти слова, словно ножам, полоснули по сердцу Ивана Васильевича. Бомелиус действительно время от времени выполнял деликатные поручения царя. Царь надеялся, что об этом никто не догадывается, а тут ему прямо в глаза говорит об этом представитель рода Рюриковичей.

«Действительно, а почему на полученном в качестве доказательства вины князя мешочке с травами вышит герб Тюдоров? – подумал Иван Васильевич. – Кто-то хотел, чтобы следы указывали на то, что отравление происходило при содействии лекаря Бомелиуса?»

В то, что такую сложную игру с использованием на мешке с ядовитыми травами герба правящей английской династии затеял Воротынский, царь не верил. Воротынский был хорошим воеводой, но не мастером придворных интриг. Однако повод для того, чтобы поставить на место героя битвы при Молодях подвернулся хороший.

Царь впал в смертный грех гордыни и гневления и решил этим случаем воспользоваться. Он приказал пытать Воротынского, но не очень сильно. Оберег маленькой Авдотьи спас воеводу от немедленной смерти, которой первоначально жаждал Иван IV в отместку за якобы готовившееся на него покушение.

Как потом писал беглый князь Андрей Курбский в своем обличительном письме к царю, «пришли палачи со своим главным катом и мучили обвиняемого, а сам царь подгребал жезлом угли под тело».

Под пытками Михаил Иванович так ничего и не сказал. Наполовину мертвого Воротынского царь велел отправить в Кирилло-Белозерский монастырь в очередную ссылку. Как только полководца отвезли за три версты от Москвы, он от перенесенных мучений скончался – был князь уже в возрасте и слаб здоровьем.

Стойкость Воротынского под пытками помогла спасти семью Хворостинина. Однако сам герой битвы при Молодях оказался в царской немилости. Военная карьера Дмитрия Ивановича на длительное время оказалась «замороженной». Он все время проигрывал местнические споры с другими воеводами, которые не хотели служить под его руководством. Споры эти рассматривал сам Иван Васильевич. В местническом споре с Бутурлиным князя даже за упорство посадили на неделю в тюрьму и оштрафовали на огромные по тем времена деньги – 150 рублей.

Михаил Черкашенин

Запорожские казаки, рисунок XIX века

Михаил Черкашенин вместе с сыном, полусотней казаков и пленниками три недели добирались до Азова. В дне пути от города отряд разбил лагерь. Все остались в укромной балке на берегу маленького степного озерца, а Данила поехал один и без оружия на переговоры с комендантом турецкого гарнизона.

Азов был крепостью, которую турки построили более века тому назад на месте разрушенного ими итальянского города Танаис, сокращенно Тана. Тана была в свое время крупнейшим перевалочным пунктом на Великом Шелковом пути из Китая, Индии и Персии в Европу. Когда турки захватили город, они запретили проход европейских кораблей через черноморские проливы и тем полностью загубили торговлю по древнему торговому пути. Город быстро захирел.

Основу города теперь составлял средневековый итальянский замок с высокими стенами и одиннадцатью мощными башнями. Внутри него располагался турецкий гарнизон из четырех тысяч янычар, и было несколько сот пушек.

Вокруг замка располагался посад, населенный разноплеменными торговцами и ремесленники. Посад окружали земляной вал, заключенный в две параллельные каменные стены, а также глубокий ров.

Данила подъехал к каменным воротам, встроенным в окружавшие посад крепостные стены, показал стражам у ворот свою охранную грамоту и сказал на татарском, что его направил на переговоры московский царь. Стражники показали ему рукой дорогу к замку, где находился командир гарнизона и сказали, что его зовут Доган, что по-русски значит сокол.

Однако на середине пути к замку Данилу случайно встретил хозяин обозной ремонтной мастерской – Фазыл. Он вскоре опомнился после того, как казак оглушил его молотком, отлежался в повозке, а потом вовремя успел сесть на коня и бежать после начала степного пожара, но перед атакой донских казаков на обоз. Бежал помощник смотрителя ханского саадака в Азов, поскольку в нем, в городской охране служил его дальний родственник. Родственник помог ему устроиться в тюрьму охранником.

Фазыл как раз шел из замка к себе домой. Он сразу узнал русского раба, наведшего на обоз отряд казаков и сообщил о нем наряду янычар, которые выполняли функцию городской полиции.

Янычары схватили Данилу, который не сопротивлялся и пытался объяснить, что он посол московского царя. Янычары-стражники татарского языка не знали и что говорил казак не поняли. Присутствовавший при аресте Фазыл ловко вырвал из рук казака царскую грамоту и разорвал ее на части, громко крича по-турецки, что эта бумага простая уловка вражеского лазутчика. Казака отвели в замок и посадили там в темный подвал.

Начальник тюрьмы доложил о пленнике коменданту. Тот допросил с помощью толмача Фазыла Данилу, выяснил, что приехавший казак хочет обменять пленных татарских мурз на русских полонян и решил, что такое важное дело должен решать сам Девлет-Гирей. Доган приказал посадить Данилу на как раз отбывавшую в Кафу галеру, чтобы оттуда его переправили в Бахчисарай. Говорить о том, что пленники находятся рядом, Данила коменданту Азова не стал, поскольку была опасность, что турки их просто отобьют силой.

Михаил Черкашенин подождал день – срок, который он оговорил с сыном, и поехал со всем отрядом к Азову. Подъехав к воротам в городской стене, он стал кричать, чтобы к нему вышел командир гарнизона.

Янычары, видя, что подъехал большой отряд казаков, вызвали своего начальника. Доган забрался на стену крепости и, через того же толмача, стал отрывисто кричать сверху по-турецки Черкашенину:

– Я комендант крепости – Доган-ага. Русского казака я отправил морем к Девлет-Гирею, поскольку он сказал, что основная часть пленников татарские мурзы. Надо будет ждать, когда придет ответ от хана.

– Пошли людей вернуть корабль, – крикнул ему снизу Черкашенин, – ведь мы приехали вести переговоры с представителем Селима II, а не с Девлет-Гиреем. К тому же, у казака была царская грамота о том, что он посол.

– Царской грамоты я не видел, – высокомерно ответил с крепостной стены Доган-ага. – И своих решений я менять не буду.

У Черкашенина потемнело в глазах при этом известии. Он вспомнил, как совсем недавно его Данила сидел вместе с Анастасией за свадебным столом в доме купца Конона, как гости поздравляли молодых, пили в их честь мед и желали долгих лет счастливой семейной жизни.

Атаман велел привести всех пленных татарских мурз и поставил их на колени в ряд напротив входа в крепость.

Шардан понял, что его сейчас казнят, и стал кричать коменданту Азова на турецком:

– Я Шардан, наследный принц Девлет-Гирея, десять лет прослужил султану Селиму II в Истамбуле. Требую вернуть русского посланника обратно в Азов и сообщить султану о предложении обменяться пленными!

Доган-ага ответил ему со стены:

– Человек, я тебя не знаю. Ты уже слышал, что я своих решений не меняю.

Шардан, еще питавший до этого надежду на освобождение, наконец-то понял, что его поход на Московское царство завершился. К несчастью, рабыня из его гарема стала женой русского посланца со странным именем Данила, как он понял из разговоров русских. От бессилия перед сложившимися так обстоятельствами принц заплакал.

Михаил Черкашенин не понял, о чем говорили между собой татарский принц и турецкий комендант, но по слезам на лице Шардана атаману стало ясно, что сына ему возвращать не собираются.

Атаман тогда выхватил саблю и отрубил голову сначала сыну Девлет-Гирея, а потом всем остальным восемнадцати знатным татарам. В живых он оставил только Ибрагим-бея.

Когда с татарами было покончено, атаман прокричал с земли коменданту, спокойно наблюдавшему за экзекуцией с крепостной стены:

– Вели вернуть корабль, комендант. Больше незачем согласовывать вопрос о судьбе пленных татарских мурз с Девлет-Гиреем. В живых остался только турецкий полководец Ибрагим-бей.

– Нет, атаман, – упрямо ответил ему через Фазыла комендант с издевкой. – Я не меняю своих решений.

Пока комендант говорил это, Черкашенин стремительно достал из саадака, подаренный ему Анастасией лук, наложил на тетиву стрелу с каленым наконечником с золотой насечкой, натянул ее, что было сил, и пустил в коменданта.

Доган-ага не стал прятаться от стрелы, поскольку знал, что пущенная из простого казацкого лука стрела так далеко не долетит. Однако лук был ханский, очень мощный и стрела, пролетев чуть не четверть версты, вонзилась с силой коменданту в грудь. После этого он уже больше никогда не смог упрямо повторять свое любимое выражение: «Я своих решений не меняю!».

Штурмовать Азов казаки не стали. Отряд у них был малочисленным, турки после смерти Доган-аги подняли тревогу. Атаман Черкашенин посадил связанного Ибрагим-бея на коня, и казацкий отряд ускакал прочь.

Между тем, турки довезли Данилу до Кафы. Там его какое-то время держали в тюрьме, ожидая оказии, чтобы отправить в Бахчисарай. Однако вскоре из Азова прибыла другая галера и с ней пришла весть, что всем татарским мурзам отрубили голову за то, что комендант Азова дал приказ отправить царского посла к Девлет-Гирею. Да и сам Доган-ага погиб от казацкой стрелы.

Началась переписка между заместителем коменданта Кафы, султаном Селимом II и Девлет-Гиреем по поводу судьбы Ибрагим-бея и русского посланника. Переписка продолжалась четыре года. Турецкий султан был обеспокоен судьбой Ибрагим-бея, но отправлял войска подконтрольных ему татар воевать в Европу и портить в это время отношения со своими вассалами не хотел.

Сам Девлет-Гирей больше в походы на Русь не ходил. Понесенные татарами потери при Молодях были настолько велики, что на южные рубежи Московского царства он мог послать только небольшие отряды грабителей. Эти налеты русские рати без большого труда отбивали на границе царства.

После пленения Данилы Черкашенин привез Ибрагим-бея в Александровскую слободу, в которой практически постоянно жил царь. Иван Васильевич одобрил то, что атаман отрубил головы татарским мурзам, сказал, что нечего было его посланника пленять. Царь обещал также помочь высвободить сына атамана из плена.

Выйдя из царского дворца, Михаил решил пойти в расположенный неподалеку Троицкий храм помолиться и спросить совета у Богородицы, что ему делать дальше. В храме он неожиданно встретил отца Иллиодора.

Тот рассказал, что через пару дней после свадьбы Хворостинина царь принял его у себя во дворце. Иван Васильевич внимательно выслушал рассказ монаха о притеснениях, которые чинили турецкие власти в отношении православных монастырей, однако помочь ничем не смог, поскольку только что его рать уничтожила сорок тысяч отборных турецких воинов. Обращаться после этого к Селиму II с просьбой об ослаблении налогового бремени православных монахов Афона или выкупать из залога их монастырь было бессмысленно.

По распоряжению царя Иллиодора назначили настоятелем Троицкого храма в Александровской слободе. Это было весьма почетное место, поскольку в слободе собралось множество русских зодчих, иконописцев, сочинителей книг, книгопечатников.

Иллиодор осуществлял духовное окормление этого цвета русского народа, помогал отмеченным искрой таланта людям, чем мог. Он, например, пригласил к себе Федора Коня, перевел ему, как обещал, книгу Витрувия об архитектуре и познакомил с артелью известного русского зодчего Веньяминова.

В храме у Иллиодора распевщиком, то есть сочинителем музыки и песнопений, служил Федор Крестьянин. Они подружились, и настоятель помог распевщику организовать школу знаменного песнопения в слободе.

Сам царь Иван Васильевич любил ходить на спевки хора в Троицкий храм, приносил на них свои собственные сочинения – стихиры. Одна из стихир была написана в честь сретения Владимирской иконы Божьей Матери, которая спасла Русь от нашествия Тамерлана. В этом сочинении были такие красивые слова:

– Вострубите трубою песней во благонарочитом дни праздника нашего и тьмы разрушение, и свету пришествие паче солнца восиявша.

При поддержке Конона и других московских купцов в Александровской слободе шла напряженная работа по составлению Лицевого летописного свода, а также по изданию первых русских учебников.

Типографией в Слободе руководил Андроник Тимофеевич Невежа – ученик печатника Ивана Федорова.

Михаил Черкашенин рассказал бывшему афонском монаху о том, что произошло с его сыном и спросил совета, как поступить дальше.

Иллиодор помолился у иконы Пятидесятница, на которой было изображено Сошествие Святого Духа на апостолов, после чего долго думал и, наконец, привел атаману цитату из Евангелие от Иоанна:

– Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа.

После этого Иллиодор трижды перекрестился.

– Преподобный Макарий Великий так трактовал этот отрывок Священного Писания, – продолжил он. – Дух дышит в душах светлых, сияющих и божественных, которые со всем усердием жаждут служить Ему. И если подчиняются этому достойному поклонения Духу, то Он сначала дарует им страх Божий и теплоту сердечную. Когда эти дары обнаруживаются в душах, тогда Дух уже творит в них ненависть ко всему миру и ко всем пагубным предметам мирских вожделений: золоту, серебру, прелестным украшениям тела, отцу, матери, жене и чадам. Вместо них Дух творит в человеке дело Божие, которое слаще меда и медовых сот, делая сладостным для человека все Божие, то есть труд поста, бодрствования, безмолвия, служения ближним и милостыни.

После этого пространного цитирования Иллиодор сделал свое собственное суждение:

– Открылось мне, атаман, после молитвы, что Дух Святой опустился на тебя. Послано тебе испытание в виде пленения сына. Коли выдержишь ты это испытание, то будешь наделен великими Дарами. Дары эти для тебя есть честная воинская служба. Будет тебе во всех воинских делах удача, как была она Дмитрию Иванович Хворостинину после того, как его сестру Анастасию татары в полон увели. Он тогда получил Дар привлекать к себе людей и смог татар победить с помощью высших сил.

Слова священника глубоко запали в сердце Михаила Черкашенина. Он решил посвятить себя всецело борьбе с татарскими набегами.

Атаман стал очень удачлив в ведении войны. Отряд его практически не нес потерь. Подчиненные казаки говорили, что их командир умеет заговаривать пули и даже ловить ядра полами своего кафтана, растворяться в воздухе и неожиданно появляться у врага за спиной.

Переговоры Ивана Васильевича с турками об обмене пленными продолжались долгие годы. В том числе, в письмах правителей двух стран шла речь и о судьбе посланника Данилы Черкашенина.

В 1573 г. Селим II умер и трон в Стамбуле занял его сын – Мурад III. Основные вопросы в империи продолжал решать великий визирь Мехмет-паша. С ним удалось договориться об обмене Ибрагим-бея на казака Данилу и тысячу русских пленных. Мурад III подписал указ об условиях обмена и послал его Девлет-Гирею. Данилу переслали из Кафы в Бахчисарай. Однако пока Черкашенина перевозили, Девлет-Гирей умер от моровой болезни, по-современному – от бубонной чумы.

Приказ султана надо было исполнять Мехмеду II Гирею, сменившему на троне отца. Тот, тем временем, пошел в набег на южные окраины Московского царства. Во время этого набега его отряды были наголову разбиты русскими ратями. В боевых действиях активно роль играл казацкий отряд атамана Михаила Черкашенина.

По возвращению из провалившегося похода, разозлившийся Мехмед II Гирей вспомнил о Даниле Черкашенине и велел отрубить ему голову. Так хан решил отомстить отцу Данилы за нанесенное поражение.

Великий визирь, узнав о гибели казака-посланника, вызвал ослушавшегося вассала к султану Мураду III и тот устроил ему взбучку. Высокая Порта готовилась к войне с Ираном и включение в эту войну Московского царства на стороне противника было совсем не в ее интересах. Пришлось давать московским купцам право беспошлинно торговать на всей территории Османской империи. Своей смертью Данила помог ослабить существовавшую до этого блокаду на южном конце поволжского торгового пути.

Михаил Черкашенин, узнав о смерти сына, решил отомстить туркам, с которыми тот начал вести переговоры об обмене пленными.

Атаман со своим отрядом ночью подошел к Азову и взял посад штурмом. Полсотни казаков рассыпались вдоль невысокого участка стены, набросили арканы на венчавшие ее зубцы и ловко забирались наверх.

Не ожидавший нападения небольшой дежурный отряд янычар был быстро перебит, передовая группа казаков захватила ворота и открыла их для прохода остальным. Пять сотен казаков порубили всех оказывавших сопротивление. Под саблей Черкашенина погиб Фазыл, который не успел укрыться в замке.

Потом казаки подожгли посад. Поднявшийся ветер погнал огонь от одного сложенного из глины и крытого сухим камышом дома к другому. Разгоревшийся пожар заставил весь турецкий гарнизон укрыться в замке. Через четыре часа весь город Азов был полностью уничтожен, погибло около десяти тысяч человек.

Штурмовать замок Черкашенин не стал, чтобы попусту не терять своих людей. Казаки взорвали полторы сотни пушек, стоявших на стенах города и ушли в степь.

Михаил Черкашенин после этого набега на турок продолжил воевать с врагами русского народа на северных рубежах страны. Имя его всплывает в летописях при описании обороны Пскова. Здесь пути атамана вновь пересекаются с Дмитрием Ивановичем Хворостининым и другими знакомыми нам лицами.

В Речи Посполитой к тому времени избрали короля. Им стал венгерский воевода Стефан Баторий. Новый король быстро подавил прорусские настроения у себя в стране и после этого объявил войну Московскому царству.

Под ударами поляков и наемников, набранных со всей Европы, ослабшие в результате идущей уже второе десятилетия войны, русские потеряли Полоцк, Великие Луки, были разорены обширные пограничные территории.

В 1581 г. Стефан Баторий с пятидесятитысячной армией собрался идти на древний русский город Псков. Для отвлечения его от этого похода царь направил русские рати в рейд по территории Литвы.

Рати для войны с поляками формировались под Смоленском. Воеводой тогда в городе был Андрей Иванович Шуйский – сын Ивана Андреевича Шуйского, которого в свое время арестовал и посадил в тюрьму Хворостинин.

Отношения с новым смоленским воеводой у Хворостинина были напряженные. Однако старые товарищи в городе его помнили и помогли хорошо подготовиться к рейду в тыл врага.

Городским головой в Смоленске был в то время, по-прежнему, дворянин Федор Илларионович Потемкин. Он по-дружески встретил Дмитрия Ивановича и помог привлечь к работе по подготовке рейда плотников Никиты Рябого. Денег на работу среди горожан собрал Йосиф Шафир. Он два года успешно торговал сибирской пушниной в Германии и стал уже высокопоставленным купцом – московским гостем.

Плотницкая артель соорудила для русского войска боевые струги, да еще приделала к их бортам защитные щиты – соорудила водную модификацию гуляй-города.

Чертежи таких щитов на военные суда артельщики Рябого уже давно получили от Гордея Старого, который стал столоначальником в Бронном приказе. На новом месте работы кузнеца все почитали за ум и рассудительность «розмыслом» – инженером по-нынешнему. Под его руководством было создано с десяток новых гуляй-городов и распределено по полкам, охраняющим страну по всем направлениям, придумано их применение на судах.

Вместе с Гордеем в Бронном приказе работали его приемные сыновья – Глеб и Борис. Они были учениками у панцырника Бажена Андреева. «Мягкие доспехи» и «бумажные шапки», за их малую стойкость в сражениях с хорошо вооруженными поляками, литовцами и шведами, в Бронном приказе решили не производить.

Зато смоленские мастеровые под руководством Анфисы Быстрой изготовили для воинов, сражавшихся под руководством Хворостинина несколько сотен тегиляев. У литовцев было не густо с огнестрельным оружием, и они пользовались, по старинке, луками и стрелами. Тегиляи защищали русских воинов от литовских стрел так же хорошо, как и от татарских.

Формально Хворостинин, из-за своего худородного происхождения, был в смоленской рати воеводой второго разряда, однако именно он реально руководил рейдом русских войск в Литву.

В составе подчиненных Дмитрию Ивановичу войск находился отряд казаков, которым командовал атаман Михаил Черкашенин. Именно казаков Хворостинин обрядил в тегиляи и отправил на стругах вниз по течению Днепра. На носу каждой лодки была установлена небольшая пушечка, стрелявшая «дробом». Одним из командиров боевого струга в отряде Черкашенина был казак Ермак Тимофеевич, уже знакомый нам по битве при Молодях.

Неожиданно подплывая по водам Днепра к Орше, Могилеву, Шклову, другим литовским городам казаки открывали пушечный и пищальный огонь из стругов, сами оставаясь недосягаемыми для литовских стрел за навешанными на борта стругов щитами. Это позволяло им без труда сбивать стоящие вдоль реки заслоны противника.

Вслед за стругами по берегу Днепра шла тяжелая русская конница, которая довершала разгром врага и жгла городские посады.

Во время разорения посада Могилева войско Хворостинина встретил небольшой отряд бояр рода Бороздных. По требованию могилевского городского головы они вышли против русских войск вместе с тремя сотнями поляков, составляющих основу городского гарнизона.

Все могилевское ополчение было расстреляно отрядом белых рейтар, которыми командовал Григорий Прусс. Тот во время боя узнал своего бывшего хозяина, но без сожаления пустил в Бороздных пулю из длинноствольного немецкого пистолета и поразил его насмерть.

Русские рати успешно били литовцев и поляков по всей Литве, не вступая в сражение с их главными силами, а потом практически без потерь вернулись к месту исходного базирования.

Как писал летописец, они «у Могилева посады пожгли, и много товаров поимали, и ляхов побили, и много полону поимали, и сами вышли со всеми людьми на Смоленеск. Дал Бог, здорова».

Действия русских войск под руководством Хворостинина надолго задержали новый поход Стефана Батория на Московское царство.

Отряд Михаила Черкашенина после возвращения в Смоленск сел на коней и поехал на подмогу гарнизону Пскова, в сторону которого Стефан Баторий к концу осени все же повел свои войска.

Самого Хворостинина царь в это время отозвал из Смоленска под Великий Новгород для защиты от начавшейся с севера атаки шведских войск.

В Пскове оборону против поляков и их наемников держали многие герои молодечинской битвы: князь Иван Петрович Шуйский, брат Дмитрия Ивановича Хворостинина Андрей Иванович, атаман Михаил Черкашенин. Оказался в рядах защитников города и дворянин Григорий Прусс.

Благодаря мастерству этих опытных военачальников Псков успешно выстоял почти полугодовую осаду против полчищ поляков и европейских наемников, которые превышали силы русских в десять раз.

Самым напряженным эпизодом в этой осаде был захват поляками Покровской и Свинузской башен крепостной стены Пскова. В Свинузской башне заселим многие сотни поляков и литовцев. Руководитель обороны Иван Петрович Шуйский решил взорвать эту башню. Казаки и их атаман принимали активное участие в подготовке взрыва. План руководителя обороны был блестяще реализован. Башню взорвали, похоронив под ее обломками всех находившихся в ней воинов Стефана Батория. При взрыве башни погиб донской атаман Михаил Черкашенин.

Пискаревская летопись сообщала об этом трагическом событии так: «Да тут же убили Мишку Черкашенина, а угадал себе сам, что ему быти убиту, а Псков будет цел. И то он сказал воеводам».

В осаде Пскова на стороне поляков принял участие отряд немецких черных рейтар под руководством Юргена фон Фаренсбаха. Капитан к этому времени бросил датчан и пошел служить Стефану Баторию, поскольку тот предложил ему за военные услуги большую сумму денег.

Поляки послали немцев-наемников осаждать стоявший недалеко от Пскова Псково-Печерский монастырь. Оборону монастыря держал наш старый знакомый Юрий Нечаев. В его распоряжении было две сотни стрельцов, да полсотни монахов во главе с игуменом Тихоном. Этими силами Нечаев сумел организовать настоящую партизанскую войну, разбивая во время вылазки из монастыря обозы с оружием, порохом и продовольствием, которые шли из Польши под Псков. Наемники Фаренсбаха одолеть партизан не могли, два месяца осаждали Псковско-Печерский монастырь, и ушли не солоно хлебавши.

За невыполнение приказа захватить Псковско-Печерский монастырь Стефан Баторий лишил черных рейтар денежного довольствия. Фон Фаренсбах не смог выплатить проценты по закладным Йосифу Шафиру и у него отобрали поместье под Аренсбургом.

Тогда капитан перешел на службу к шведам, которые в это время стали враждовать с поляками. В этой службе Юргену сопутствовала удача, и он получил в награду сразу три поместья в восточной Ливонии, которая к этому времени стала именоваться Шведской Эстляндией.

По уходу поляков от Пскова царь посылает князя Дмитрия Ивановича Хворостинина воевать шведов. Князь разбивает большой отряд противника под Лялицами. В составе полка князя воюет отряд Ермака Тимофеевича.

Как прописали потом в Разрядной книге: «Божиею милостию и Пречистые Богородицы молением, свей-ских людей побили и языки многие поимали. И было дело: наперед передовому полку – князю Дмитрию Ивановичу Хворостинину, да думному дворянину Михаилу Ондреевичу Безнину, – и пособил им большой полк, а иные воеводы к бою не поспели. И государь послал к воеводам с золотыми».

После окончания Ливонской войны Ермак Тимофеевич с казаками, среди которых было много сослуживцев Михаила Черкашенина, уходит на службу к купцам Строгановым. Из Орла-городка он отправляется на завоевание Сибири и применяет там приобретенный под руководством Хворостинина опыт ведения военных баталий.

В поход с собой Ермак взял Никиту Рябого и еще двух смоленских плотников, которые помогли ему соорудить струги с защитными щитами по бортам на реке Чусовой. Казаки были одеты в тягиляи, пошитые Анфисой Быстрой еще для преображенских и бряхинских мужиков, воевавших при Молодях.

На носах всех стругов, которые использовал Ермак в своем походе, стояли пушечки, стрелявшие дробом, а на одном та самая «сорока» из-под Молодей. Как она оказалась в распоряжении казаков точно неизвестно, но вряд ли это могло произойти без помощи Михаила Черкашенина и Дмитрия Ивановича Хворостинина.

Эти военно-технических новшества позволили атаману Ермаку разбить в двадцать раз превосходящие казаков по численности отряды сибирских татар, которыми командовал хан Сибирского царства Кучум.

В 1590 г. во время войны со шведами Дмитрий Иванович Хворостинин вновь встречается с Григорием Пруссом. Хворостинин в этой кампании командует передовым полком, а Григорий Прусс служат командиром отряда белых рейтар под руководством Василия Федоровича Скопнина-Шуйского, с которым, вместе с Михаилом Черкашениным, он подружился во время обороны Пскова. Полководческое искусство Хворостинина позволило русским ратям вернуть, захваченные ранее шведами русские северные города Ям, Ивангород и Копорье.

Через год Хворостинин, измученный тяжелыми походами, заболевает, увольняется со службы и уходит в Троице-Сергиев монастырь. Там он принимает постриг под именем монаха Дионисия и вскоре умирает.

Через пару лет воеводу Василия Федоровича Скопина-Шуйского назначают руководить Владимирским судным приказом. Он обосновывается в Москве. Воевода берет с собой в столицу Григория Прусса, получившего тяжелое ранение во время одного из сражений со шведами. Григория воевода определяет в наставники к своему малолетнему сыну Михаилу.

Григорий учит подростка фехтованию, искусству езды на лошади, стрельбе из пистолетов и пищали, делится накопленным опытом тактики ведения войны с использованием гуляй-города и рейтарских отрядов. Михаил впитывает рассказы своего наставника, как губка, проникается идеалами служения русскому народу.

Отец Михаила вскоре умирает и заботу о нем берет на себя его дядя Василий Иванович Шуйский. Это был сын Андрея Ивановича Шуйского – наместника Смоленского, которого Дмитрий Иванович Хворостинин в свое время держал в подвале смоленской смотровой башни по подозрению в двойной измене.

Авдотья Годунова

К.Б. Венинг. Русская девушка. 1889 г.

Вскоре по приезду в столицу Степан Степанович Годунов решает познакомить молодую жену с родственниками. Он гордился своей женой и хотел ей перед всеми похвалиться. За пару месяцев после замужества Авдотья расцвела и превратилась из неуклюжей юной девушки в обаятельную и привлекательную молодую женщину, красивую лицом, ладную телом и складную речами.

В хоромах дяди Степана Дмитрия Ивановича Годунова, в которых жили молодые, были перерыты многочисленные сундуки и из них извлекли одежду недавно умершей тетки – Стефаниды Андреевны. Поскольку дочерей у дяди не было, то вся богатая одежда тетки досталась Авдотье. Портные подогнали ее по размеру, и теперь жена Степана стала выглядеть, как родовитая боярыня.

Несмотря на то, что почти все свое отрочество Авдотья Полякова провела в лесной избушке у бабушки знахарки, она мгновенно усвоила внешние манеры поведения высшего общества и совсем не робела перед князьями и боярами.

Представление молодой жены Степана Степановича состоялось на праздновании дня рождения жены Бориса Федоровича Годунова – Марии Григорьевны – дочери Малюты Скуратова.

Встречавший гостей у входа в гостиную палату своих хоромов Борис Федорович познакомил Авдотью со своей сестрой Ириной, выяснил в недолгом совместном разговоре, что их юная родственница знахарка и отошел к другим гостям.

Молодые женщины разговорились и быстро сошлись в интересах.

Ирина, воспользовавшись случаем, спросила:

– Авдотья, а ты не можешь вылечить от сыпи, которая покрыла мои руки?

Она отвела молодую знахарку в сени и приподняла сначала один, а затем второй рукав своей красной шелковой рубашки. Запястья обеих рук Ирины почернели, кожа была сухой и покрылась волдырями.

– Что ты носила на запястьях? – деловито спросила Авдотья свою новую родственницу.

– Серебряные браслеты, которые мне подарил брат, – ответила та. – Он для меня их специально у одного персидского купца купил. Очень красивые браслеты, украшены большими изумрудами и рубинами.

– Браслеты фальшивые, серебро с очень большой примесью меди, – поставила безошибочный диагноз Авдотья. – От этой меди у тебя кожа на запястьях почернела. Больше никогда эти украшения не носи. Я тебе завтра занесу настойку чистотела. Будешь смазывать ею неделю запястья, тогда чернота и волдыри пройдут. Только не принимай настойку чистотела вовнутрь – это сильный яд. Начнется жжение во рту, пойдет кровь носом и умрешь.

– Что вы тут про яд говорите, девочки? – вмешалась в их разговор проходившая мимо сестра хозяйки Екатерина Лукьяновна, бывшая замужем за Дмитрием Ивановичем Шуйским. Задавая вопрос, рыжеволосая женщина коснулась рукой плеча Ирины, и Авдотья увидела, что ногти на пальцах у нее желтые и явно выраженной выпуклой формы, чем походили на когти дикой кошки или даже рыси.

– Настойка чистотела, тетя, – ответила Ирина. – Мне Авдотья обещала дать ее завтра, чтобы протирать сыпь на руках, но предупредила, что ее нельзя принимать внутрь, так как она очень ядовитая.

– Настойка чистотела? – переспросила тетя. – Сильный яд? Как интересно. А главное, как просто. Жжение во рту и кровь носом, которую нельзя остановить, говорите?

Екатерина Григорьевна поджала свои тонкие губы, повела головой слева направо и вверх, выражая презрение к ставшим ей сразу неинтересными молодым девочкам, отвернулась и пошла прочь в приемную палату, к накрытому столу.

Придя на следующий день с настойкой чистотела к Ирине Годуновой, Авдотья встретила там Бориса Федоровича.

– Брат, – обратилась к нему Ирина. – Это те персидские браслеты, которые ты мне подарил, оказывается, вызвали у меня почернение кожи на запястьях рук. В них слишком много меди. Авдотья принесла мне снадобье от этой хворобы.

Прагматичный Борис Федорович, сам не обремененный книжными знаниями, с уважением относился к тем, кто мог дать полезные советы. Он стал выяснять, какие еще болезни может лечить Авдотья.

После этого разговора молодую невестку стали часто приглашать в дом главы Постельничего приказа Дмитрия Ивановича Годунова, в котором жили Борис и Ирина. Время от времени она лечила заболевших членов рода Годунова, поскольку врач при дворе был один, и лечить ему разрешалось только членов царской семьи.

Авдотья подружилась со своей ровесницей Ириной. Это была тихая, добрая и благочестивая девушка, оказавшаяся при дворе только потому, что ее взял туда вместе с братом дядя, принявший на себя заботу о сиротах после смерти их отца. В окружении высокопоставленных особ Ирина чувствовала себя одиноко и тянулась к близкой ей по духу приемной дочери Дмитрия Ивановича Хворостинина.

Прошло два года. Настало время выдавать Ирину замуж, но подходящих женихов поблизости не было, поскольку Ирина была обаятельной, но внешне не очень привлекательной.

Брат переживал по поводу того, что все не удается найти Ирине мужа и в шутку попросил как-то зашедшую к ним в гости Авдотью:

– Дала бы ты своей лучшей подруге какого-то зелья, чтобы она замуж могла выйти. Хотя бы за какого никчемного боярина.

Молодой ведунье стало жалко невзрачную подругу, и она ответила:

– Есть у меня приворотные зелье, но может так случиться, что у нее детей после его применения не будет. Зелье верное, ни то что никчемного боярина – самого царевича оворожить сможет.

Борис Федорович уговорил сестру попробовать приворотное зелье на младшем сыне Ивана Васильевича – царевиче Федоре, с которым она еще со времен детства часто встречалась в дворцовых палатах и даже совместно играла в «горелки» или «ручеек». Авдотья, желая помочь своей подруге выйти замуж, поделилась с нею мазью из бабушкиного горшочка.

Зелье оказалось очень эффективным. Царевич Федор до беспамятства влюбился в Ирину Годунову. Дело быстро дошло до женитьбы. Отец, царь Иван Васильевич, отговаривал сына от брака с незнатной, да к тому же и не очень видной молодой девушкой. Однако обычно мягкий и послушный, царевич непоколебимо стоял на немедленной женитьбе. Устраивать обычный в таких случаях смотр невест со всего царства он наотрез отказался.

Венчание и свадьба молодых прошли в узком семейном кругу. Всем придворным объяснили, что так надо, поскольку это всего лишь младший сын и ему никогда не бывать царем.

Борис Федорович Годунов сильно выиграл, породнившись с царем. Он получил звание боярина и постепенно вошел в большое доверие к царю.

В благодарность за оказанную сестре услугу, Борис Годунов добился открытия Аптекарской избы, которая отвечала за развитие лечебного дела в Московском царстве. Во главе этого нового управленческого учреждения царский свояк поставил своего племянника Степана Степановича, но его негласным руководителем стала, конечно, Авдотья.

Для обеспечения больных лечебными зельями, прямо в Кремле был посажен Аптекарский огород.

Заведовать выращиванием и заготовкой лекарственных трав и кореньев Авдотья пригласила из Свято-Троицкого монастыря свою тетку Арину. Тетка приехала в столицу вместе с Петром, за которого незадолго до этого вышла замуж. К работе над заготовками лечебных трав и корешков привлекли дочку Гордея Старого – Настю, с которой Авдотья не переставала дружить все это время.

Вскоре после образования Аптекарской избы тяжело заболел купец Конон Полесский. Авдотья и Арина вылечили купца, хотя давать лечебные зелья кому-либо помимо членов Боярской Думы, из Аптекарской избы было строго-настрого запрещено.

Конон после выздоровления к активному занятию торговыми делами не вернулся. В благодарность за то, что сестры Поляковы его подняли на ноги, он сделал Петра приказчиком всей своей обширной торговой империи.

Одним из главных недоброжелателей Авдотьи при дворе был приехавший из Англии лекарь Элизеус Бомелиус. Тот самый, на кого Михаил Иванович Воротынский указал царю, как на потенциального отравителя. Авдотья знала о том, что князь спас ее семью от гибели, грозившей тогда со стороны рассвирепевшего Ивана Васильевича. Сам английский лекарь об этом факте не знал, но не хотел терпеть конкурентов в лечебном деле при дворе и всячески пытался навредить людям, связанным с Аптечной избой.

Убрать могущественного недоброжелателя помог случай.

В конце 1579 г. Авдотья случайно встретила в Кремле своего старого знакомого стрелецкого сотника Юрия Нечаева. Недавно он был назначен руководителем одного из отрядов дворцовой стражи. Старые знакомые при встрече разговорились, стали вспоминать Смоленск, житье-бытье в гуляй-городе во время битвы при Молодях.

Через полчаса воспоминаний сотник сказал, что ему показалось, что он только что видел у ворот Кремля ключника Паисия, который о чем-то шептался с Элизеусом Бомелиусом. Однако точно сказать он не смог, поскольку до этого видел ключника только мельком. Авдотья ответила, что узнала бы Паисия, поскольку хорошо его разглядела тогда, когда он приезжал к ним в лесную сторожку и требовал от тетки белый мышьяк.

Нечаев послал своих стрельцов на поиски ключика, и они его быстро обнаружили на Немецком постоялом дворе в посаде. Авдотья подтвердила, что задержанный – это бежавший из Смоленска в Польшу шпион.

Началось следствие. В ходе этого следствия выяснилось, что Паисий передал деньги от поляков лекарю, чтобы тот отравил царя. Денег при лекаре не нашли, поскольку он успел их переправить в свой родной город Везель. Зато нашли переписку с королями Польши и Швеции о положении дел при дворе московского царя.

Бомелиуса подвергли пыткам, во время которых он во всём сознался. Василий Иванович, поражённый вероломством своего приближённого, приказал зажарить его живьём. Палачи немедленно выполнили царский приказ.

Паисий умер в тюрьме от пыток раньше своего друга-отравителя.

Авдотья после раскрытия заговора английского лекаря некоторое время была придворной знахаркой у Ивана Васильевича. Однако царь больше доверял не своим, а иностранным специалистам, да еще и мужчинам, а потому выписал из Англии нового доктора – Якоба Роберта.

За недолгое время пребывания придворной знахаркой Авдотья убедила царя в том, что он может полностью положиться на военный талант ее отчима. Насколько повлияли ее нашептывания на царя неизвестно, но вскоре Хворостинина отправляют в рейд на Литву, отвлечь внимание Стефана Батория от Пскова, о чем мы уже рассказывали.

Время от времени к Авдотьи в Москву приезжали сыновья Дмитрия Ивановича и его братья. Близко она подружилась только с Андреем Ивановичем по прозвищу Старко. Он служил стрелецким головой в государевом полку перед тем, как его послали держать оборону Пскова. После Пскова Старко послали служить воеводой на южных рубежах царства, а его жена Евгения и сын Иван остались жить в Москве. Своих детей у Авдотьи не было, и она относилась к двоюродному брату Ивану как к сыну. Он подолгу жил у нее в доме, научился там читать и писать.

Вокруг реального руководителя Аптечной избы и вхожей к влиятельному Борису Федоровичу Годунову молодой женщины стали собираться близкие к ее отчиму люди. Может это Святой Дух спустился на знахарку, ведь она никогда не просила платы за то, что лечила больных. Поступать так ее учила мать, а мать так учила ее мать. А еще Авдотья часто молилась у иконы своей духовной покровительницы Веснянки и просила у нее помощи для хороших людей.

Авдотья, например, помогла перебраться в Москву отцу Иллиодору. В конце 1581 г. в Александровской слободе был отравлен мышьяком сын царя Иван Иванович. Якоб Роберт вылечить царевича не смог, а может быть и сам приложил руку к его преждевременному уходу из жизни. Авдотья сказать об этом случае ничего не могла, поскольку ее близко к болевшему царскому сыну не подпустили.

Иван Васильевич тяжело переживал утрату сына. В память об усопшем царевиче Иване он приказал раздать большие суммы денег по церквам и монастырям.

Иллиодор, во время посещения Иваном Васильевичем его храма, напомнил о бедственном положении дел в православных монастырях на Афоне. После этого напоминания царь отправил на помин души своего сына семнадцати афонским монастырям очень крупную по тем временам сумму – 3000 рублей, в том числе 500 рублей для Свято-Пантелеймонова монастыря.

Царский вклад до Афона дошел, но русские монахи уже жили только в окрестных скитах, поскольку монастырь за долги забрали себе ростовщики. Царские деньги раздали бедным и убогим. Были ли среди этих бедных и убогих русские монахи неизвестно, но летопись свидетельствует, что службы в Свято-Пантелеймоновом монастыре в этот тяжелый период не останавливались – монахи каждый день приходили из скитов, в которых жили, и проводили богослужения в монастырских храмах.

Царь после смерти старшего сына навсегда уехал из Александровской слободы в Москву. Он взял с собой дорогого ему Федора Крестьянина и назначил его настоятелем Благовещенского собора Кремля.

Александровская слобода после отъезда царя запустела. Свято-Троицкий храм лишился практически всех прихожан. Иллиодор приехал в Москву, нашел там Авдотью и поведал, что ищет место. Она переговорила с купцом Кононом Полесским и тот, будучи ктитором Ильинского храма, пристроил Иллиодора на недавно освободившееся в нем место настоятеля.

В 1584 г. умер царь Иван Васильевич. Роль в его кончине английского лекаря Якоба Роберта не ясна, однако по истечению четырехсот лет был проведен анализ царских остатков и в них нашли неимоверное количество белого мышьяка и ртути.

После смерти Ивана Васильевича престол перешел к его сыну Федору. Ирина стала царицей, а Борис Годунов – наставником при молодом и не опытном в делах государственного правления Федоре Ивановиче.

Позиции Авдотьи при дворе после этого сильно укрепились. Она стала принимать участие в решении важных государственных проблем.

В 1588 г. в Москву за милостыней приехал Константинопольский патриарх Иеремия II – жизнь православных иерархов при турецких султанах была бедной, и они искали материальной поддержки по всей Европе. Вместе с ним прибыл старый знакомый Иллиодора, теперь уже архиепископ Элассонский, Арсений. Старые друзья как-то встретились на службе в Богоявленском соборе.

На этой же службе оказался и Борис Годунов.

Узнав о знакомстве Иллиодора с Арсением, царский наставник попросил бывшего афонского монаха уговорить патриарха помочь учредить автокефальную Московскую Патриархию. При активном содействии Арсения это удалось, и в начале 1589 г. Иеремия II рукоположил русского митрополита Иова Патриархом Московским и всея Руси.

Мало кто знал, но свела всех заинтересованных лиц вместе в Богоявленском соборе именно Авдотья.

Однако больше всего молодая ведунья влияла на жизнь русского народа через свою подругу – царицу Ирину Годунову.

По совету Авдотьи, в Кремле устраивают висячие сады на берегу Москва реки, по примеру садов Семирамиды. В Конюшие палаты проводят водопровод, доставляющий саду и всему дворцу воду.

По образцу описанных в Хронографе дворцов в Кремле строят Золотую Царицыну палату.

Вот как описывал эту палату, посетивший ее архиепископ Арсений: «Стены и своды палаты были покрыты чистым золотом и удивительным образом отражали произносимые звуки. На стенах были изображены растительные узоры, деревья, виноградные кисти, а также разные птицы. Посреди свода находился лев, державший в зубах змею, с середины которой спускалось множество подсвечников, украшенных драгоценными камнями и жемчугом и искусно сплетённых наподобие корзин».

Арсений особо отмечает восхитившие его многочисленные мозаики с изображением событий и лиц священной истории. Все эти изображения были покрыты изящными окладами, венцами и украшены драгоценными камнями.

Авдотья, наученная Дмитрием Ивановичем в отрочестве грамоте и обретшая интерес к чтению книг, щедро делилась полученными знаниями с окружающими и любила собирать у себя дома умных людей.

Один раз в гости к ней зашел старый знакомый отчима Федор Илларионович Потемкин, приехавший из Смоленска похлопотать о строительстве каменной стены вокруг города.

На это же время Авдотья пригласила к себе Федора Савельевича Коня, с которым она познакомилась через отца Иллиодора еще в гуляй-городе. Знаменитый уже зодчий сказал, что он исполняет моральный долг перед игуменом Болдинского монастыря Дормидондом, который приютил его в детстве. Он заканчивает сейчас строительство каменной Троицкой церкви с колокольней и каменных стен вокруг монастыря.

Зодчий пообещал Потемкину возвести и вокруг Смоленска каменные стены и башни, если тот добьется решения правительства о выделении средств на строительство.

Авдотья, при случае, пересказала этот разговор Борису Федоровичу Годунову. Тот ничего не ответил, поскольку не хотел признаваться себе в том, что пользуется идеями, которые ему подсказывает молодая женщина.

Однако через два года правительство издало распоряжение о начале строительства каменной стены вокруг Смоленска. Конь к этому времени как раз закончил работы в Болдинском монастыре и взялся за выполнение правительственного заказа.

Крепостные сооружения Смоленска проектировали и строили семь лет. Стена вышла протяженностью почти в пять верст, с трехуровневой системой боя, ее охраняли 38 башен. В системе обороны было множество подземных ходов, в том числе и тот, который Авдотья запомнила еще с детства, когда бежала через него с матерью и теткой из города от ногайской угрозы.

Авдотья проводила вместе с царицей Ириной много времени. Однажды она предсказала царице, что против нее готовится заговор и руководит им боярин Василий Иванович Шуйский. Поводом к организации заговора послужило то, что царица никак не могла родить наследника.

Помочь Ирине своими снадобьями выносить ребенка Авдотья не могла, как и не могла сама забеременеть. Это было наказание за то, что они воспользовались в свое время приворотным зельем.

У царицы через пару лет после свадьбы родилась дочь, но прожила она совсем недолго.

Авдотья была при Ирине вплоть до смерти в 1598 г. царя Федора Ивановича. Побыв пару недель в качестве царицы, Ирина отреклась от трона в пользу своего брата, а сама ушла в монастырь.

Патриарх Иов помог избранию Бориса Федоровича Годунова царем на созванном специально для этого Земском соборе. Придуманный Иваном Васильевичем представительский институт позволил передать власть по пресечении династии Рюриковичей новому правителю и не ввергнуть страну в гражданскую войну.

Авдотья в монастырь вслед за своей высокопоставленной подругой не пошла. Царь Борис Федорович Годунов, не доверявший английским докторам, пользовался ее услугами при лечении своих многочисленных болезней.

Как-то новый царь попросил Авдотью помочь образовать свою дочерь – Ксению. Авдотья привлекла на помощь отца Иллиодора, продолжавшего служить в храме Ильи Пророка. Священник обучил девочку грамоте, приучил читать книги и размышлять о Боге.

Однажды между Авдотьей и царем пробежала черная кошка. Произошло это вот при каких обстоятельствах.

Царь Борис Федорович очень любил Ксению и хотел найти ей выгодную партию среди зарубежных принцев. В качестве женихов для нее рассматривали и принца Густава Шведского, и германского принца Максимилиана и еще множество других высокопоставленных молодых людей. Однако все эти, казавшиеся уже окончательно устроенными, браки неизменно срывались.

Это при том, что Ксения была «отроковица чюднаго домышления, зелною красотою лепа, бела велми, ягодами румяна, червлена губами, очи имея черны великы, светлостию блистаяся; очия ее блистаху зелною; бровми союзна, телом изобилна, млечною белостию облиянна; возрастом ни высока ни ниска; власы имея черны, велики, аки трубы, по плещам лежаху. Во всех женах благочинийша и писанию книжному навычна, многим цветяше благоречием, воистину во всех своих делах чредима; гласы воспеваемыя любляше и песни духовныя любезне желаше».

Помехой успешному браку Ксении каждый раз служило нежелание женихов перебираться в Московское царство и переходить в православие. Решить проблему помог старый знакомый Авдотьи Степан Литвин. Он в это время служил дьяком в Посольском приказе.

Степан побывал в Германии и уговорил приехать в Москву принца Иоанна Шлезвиг-гольштейнского, стал учить его русскому языку. В столице Авдотья познакомила принца с отцом Иллиодором, и тот убедил его перейти в православие.

Принц был хорошо принят в семье Годуновых, и дело быстро шло к заключению брака. Однако прямо перед свадьбой принц неожиданно умирает от апоплексического удара, как тогда говорили. Признаками этого удара было сильное жжение во рту и кровотечение из носа, которое нельзя было никак остановить.

Авдотья сообразила, что принца отравили, и указала царю на сестру его жены – Екатерину Григорьевну. Накануне у них из Аптекарской избы пропал кувшин с настойкой чистотела. Проведенное следствие выявило, что кувшин за большие деньги купил слуга Екатерины Григорьевны Шуйской. Якобы, зелье потребовалось хозяйке для лечения покрывшей тело сыпи.

Царь Борис обсудил эту тему с женой – Марией Григорьевной. Та встала стеной на защиту своей сестры и убедила мужа, что это все наговоры его любимицы знахарки Авдотьи. Борис Федорович, чтобы не ссориться с женой, отстранился от своего верного лекаря.

Судьба после этого охлаждения еще дважды тесно сводила старых знакомых.

Первый раз причиной обращения царя к знахарке стало необычное природное явление. В феврале 1600 г. произошло извержение вулкана Уайнапутина в Испанском Перу. Это извержение привело к выбросу в атмосферу Земли такого количества пепла, что он полностью закрыл ее от солнца и спровоцировал начало малого ледникового периода.

Над Московским царством летом этого года десять недель подряд шли проливные дожди, а потом сразу ударили морозы. Весь урожай в стране погиб. На следующий, и еще через один год страшное ненастье повторилось.

Вот как описал эти события в своем Сказании Авраамий Палицин: «Омрачи Господь небо облаки и толико дождь пролиася, яко вси человeцы во ужасть впадошя и преста всяко дeло земли и всяко сeмя сeянное возрастши разсeдеся от безмeрных вод, лиемых от воздуха; и не обвeя вeтр травы земныя за десять седмиц дьней и прежде простертиа серпа поби мраз силный всяк труд дeл человeческих и в полeх и в садeх и в дубравах всяк плод земный, и яко от огня поядена бысть вся земля».

Начался Великий голод. Правительство бесплатно раздавало запасы продовольствия, требовало этого же от бояр, дворян и монастырей. Однако массовая гибель людей от голода продолжалась. По всей стране распространился страшный мор. Как его остановить никто не знал.

Царь Годунов сам пришел в хоромы Авдотьи и попросил дать совет, как бороться с бедой. Знахарка достала книгу «Прохладный ветроград», когда-то подаренную ей Иллиодором и прочитала соответствующую выдержку. В книжке писалось, что надо поставить кордоны и не выпускать больных за пределы городов и сел, где свирепствовал мор, жечь на кострах личные вещи умерших, чаще мыться в бане и стирать белье. Царь стал воплощать в жизнь рекомендации своего негласного санитарного советника, и распространение мора по стране быстро удалось остановить.

Второй раз Авдотья помогла царю найти человека, который спас Москву от осаждавших ее разбойников.

Бояре во время великого голода выгнали из своих вотчин большую часть холопов, чтобы сэкономить на их пропитании. Вольные грамоты при этом холопам не дали, надеясь вернуть их на службу по прошествии тяжелых времен. Лишившиеся средств к существованию боевые холопы сбились в шайки и стали грабили как бояр и дворян, так посадских и крестьян.

Одна из шаек под руководством Хлопка Криволапа, того самого, который участвовал в покушении на отчима Авдотьи, промышляла под Москвой и не давала подвести в столицу обозы с продовольствием. Было под командой Хлопка почти пять сотен человек.

Борис Годунов послал против шайки Хлопка небольшой отряд стрельцов под руководством князя Ивана Федоровича Басманова. Авдотья уговорила царя прикомандировать к князю Юрия Нечаева, который продолжал служить сотником в царском стрелецком полку.

Разбойники устроили засаду и убили беззаботно ехавшего на коне впереди отряда пеших стрельцов Басманова. Убил князя сам Криволап, выпустивший в него стрелу из самострела. Нечаев, взявший на себя командование стрельцами после смерти князя, шайку разбойников разбил, а Криволапа взял в плен и доставил в Москву.

Спустя три года после смерти принца Иоанна Шлезвиг-гольштейнского Екатерина Григорьевна Шуйская-Скуратова, унаследовавшая все негативные черты характера своего отца, решила, что настала пора возвести своего мужа Дмитрия Ивановича Шуйского на царский престол.

На семейном обеде она подмешивает свояку в чашу с вином настойку чистотела, которой своевременно запаслась. Борис Федорович выпил преподнесенного ей в чаше вина и вскоре умер от «апоплексического удара». Симптомами его смерти, как зафиксировали летописцы, было острое жжение во рту и сильное течение крови из носа.

Однако Дмитрий Иванович Шуйский сплоховал, и власть в стране захватить не смог. Народ присягнул на верность жене царя Бориса – Марии Григорьевне, ее сыну Федору и дочери Ксении.

Пытавшиеся сохранить свою власть бояре организовали заговор и убили жену и сына Бориса Федоровича – царя Федора II. Дочь Ксению заговорщики пожалели и заточили в Вознесенский монастырь.

Здесь пришло время упомянуть в нашем повествовании о тетке Авдотьи – Анастасии Хворостининой, в монашестве Леониде.

В Вознесенском монастыре Леонида пробыла простой монахиней всего пару месяцев. За это время она сумела показать свой железный характер и сестры избрали ее игуменьей вместо матери Венедикты, которую Бог прибрал к себе незадолго до этого.

Борис Годунов, будучи правителем, а потом и московским царем, насильно отправлял опасных для него женщин именно в Вознесенский монастырь, под присмотр Леониды. Так было, например, с Ириной Мстиславской, предназначавшейся Иваном Васильевичем, после его смерти, в жены для сына Федора, по причине бесплодности Ирины Годуновой.

Выбор Борисом Годуновым Вознесенского монастыря в качестве места ссылки опасных для трона женщин был сделан во многом под влиянием Авдотьи, приобретшей к тому времени большое влияние через царицу Ирину на ее мужа.

Леонида через Авдотью познакомилась с царицей Ириной Годуновой и научила ее искусно вышивать золотом. Возникла даже вышивальная школа царицы Ирины Годуновой. Конечно, не в честь же игуменьи Леониды было называть эту школу. Леонида обучила в свое время вышивке и дочь царя Ксению. Поэтому, когда встал вопрос о пострижении Ксении в монахини, она попросилась именно в Воскресенский монастырь.

Пришедшие после смерти Федора Годуновых к власти бояре учинили расправу над всеми членами рода Годуновых.

Степана Степановича лишили боярского чина, отстранили от управления Аптекарской избой и отправили в ссылку воеводой в далекий сибирский городок Верхотурье. Авдотья поехала в Сибирь вместе с мужем.

В далеких сибирских краях деятельная женщина нашла Никиту Рябого с его артельщиками, которые перебрались туда во время Великого голода. Плотники помогли новому воеводе построить на месте небольшого мансийского городища мощную деревянную крепость. В эту крепость набрали на службу казаков. Никита Рябой списался с Анфисой Быстрой, и та приехала в крепость вместе со своими, уже взрослыми, дочерями. В течение месяца Вера, Надежда и Любовь вышли замуж за местных казаков.

Сама Анфиса так и осталась вдовой. Зато она организовала в Верхотурье производство тягиляев для казаков, которым приходилось часто отражать налеты отрядов местных князьков, вооруженных луками и стрелами.

Пользуясь сохранившимися связями в правительстве, Авдотья добилась запрета движения в Сибирь по всем путям, кроме как по проложенной из Соликамска, мимо Верхотурья, Бабинской дороге. После этого в городе учредили таможню, которая собирали налоги с купцов, которые везли на продажу, скупленную у местных охотников мягкую рухлядь. Заштатный городок Верхотурье вследствие принятых мер превратился на два века в столицу Сибири.

Писатель Иван Андреевич Хворостинин

Икона-мощевик из ковчега кн. Ивана Хворостинина

Двоюродный брат Авдотьи Иван, прозывавшийся по отцу Старковским, вырос под сильным духовным влиянием отца Иллиодора. Священник часто гостил в хоромах у его двоюродной сестры и подолгу разговаривал там с пытливым подростком. Он рассказывал ему об исихазме, исповедуемом афонскими монахами, учил тому, что все материальное бренно, что после человека остаются только его духовные деяния, а не накопленные богатства.

Эти разговоры побудили молодого Ивана много читать, размышлять о Боге и месте человека в мире. Священник научил мальчика латинскому и греческому языкам, давал читать написанные на них книги. Иллюстрации из этих книг стали для юноши окном в иной – европейский духовный мир.

Иван присутствовал при спорах, которые вели между собой отец Иллиодор, зодчий Федор Конь, художник Прокопий Чирин, сочинитель музыки и песен Федор Крестьянин и понял, что можно заимствовать духовные достижения западного мира, оставаясь при этом русским. Так же, как его дядька Дмитрий Иванович заимствовал военно-технические достижения европейцев для борьбы с врагами русского народа.

Будучи членом служилого княжеского рода, Иван в 15 лет стал военным. Он начал быстро двигаться вверх по карьерной лестнице. Наследственные таланты и удача сопутствовали ему, и скоро Борис Годунов пожаловал его чином окольничего. Похоже, что и тетка Авдотья приложила руку к присвоению Ивану высокого чина.

После смерти Годунова Иван Андреевич служил, как и все, при дворе царя Дмитрия, приглашенного московскими боярами на царствование. То, что это был беглый монах Гришка Отрепьев, князь тогда не ведал.

Царь Дмитрий, вошедший в истории, как Лжедмитрий I, планировал присоединить к Московскому царству Азов и назначил Ивана Андреевича руководителем похода на эту турецкую крепость, пожаловал при этом ему чин кравчего.

Боярин Василий Иванович Шуйский, свергнувший вскоре Лжедмитрия I, отправляет Ивана Андреевича в ссылку в Иосифо-Волоколамский монастырь. Новый правитель опасался князя Ивана Хворостинина, в распоряжении которого находились большие воинские силы, собранные для похода на Азов. Формальным основанием для ссылки Ивана Андреевича объявляется излишняя близость к самозванцу и нестойкость к латинской ереси.

«Нестойкость» князя выражалась в том, что он принял от самозванца дорогой дар: картину Ганса Крелла «Битва под Оршей». Картина была написана в манере знаменитого немецкого художника Лукаса Кранаха Старшего и на ней изображалась битва между польско-литовской и русской армиями. Битва была показана художником с высоты птичьего полета, очень реалистично. По желанию заказчика, князя Константина Острожского, поляки и литовцы, которыми князь руководил в этой битве, изображалась на полотнище более привлекательными, чем русские воины.

В кругу знакомых Иван Андреевич как-то заявил, что надо не запрещать такого рода картины, а учиться писать свои, изображая на них русских воинов в благоприятном свете. Для этого нужны такие умные заказчики, как князь Константин Острожский. Этого приватного заявления было достаточно для того, чтобы, по доносу, попасть в ссылку в монастырь на семь долгих лет.

За время ссылки в жизни страны и жизни многих близких Ивану Андреевичу людей произошли большие перемены.

В стране началась гражданская война, получившая название Смута. Бояре попытались вернуть себе неограниченную власть, вырванную у них из рук царем Иваном Васильевичем. Реставрации старых порядков стали противиться дворяне, дьяки, посадские, черносошные крестьяне, казаки, набравшие к этому времени силу.

Шуйский пытался балансировать между интересами всех этих социальных слоев. Положение дел усугубилось вмешательством во внутренние русские дела поляков. Появляется поддерживаемый официальной Варшавой Лжедмитрий II, потом другие самозванцы.

Для борьбы с польскими интервентами Шуйский прибегает к помощи наемного шведского войска. Но шведы требуют за силовую поддержку большие деньги и передачу в собственность огромного Корелского уезда на севере страны – территории, открывающей выход к Балтийскому морю.

Как поляки, так и шведы грабят, творят насилия, убивают русских людей. Шуйский перестает контролировать ситуацию в стране.

Чтобы удержаться у власти, Василий Иванович расставляет на ключевые посты в государстве своих близких родственников. Однако большинство из них оказывается людьми слабыми, в полководческих делах неискушенными. Они неоднократно терпят поражения то от поляков, то от взбунтовавшихся дворян, холопов, крестьян и казаков.

Исключением среди родственников-назначенцев Василия Ивановича оказывается его двадцатилетний племянник Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Он мобилизует на свою поддержку население севера Московского царства и успешно ведет при их помощи борьбу с польскими интервентами. При этом молодой полководец активно использует те военные знания, которые получил под руководством своего наставника – Григория Прусса.

Полки Михаила Васильевича в борьбе с поляками взяли на вооружение тактику использования небольших гуляй-городков, которые получили в то время название «острожки». В них молодой полководец укрывал своих стрельцов и легковооруженных всадников от атак латной польской конницы. Поляки несли большие потери от много меньших по численности русских отрядов.

Престарелый Григорий Прусс обучил также один из отрядов русских дворян Михаила Васильевича тактике «коловратного» ведения кавалеристского боя. Отряд этот был числом всего в три сотни, поскольку большее число воинов вооружить седельными пистолетами не удалось, но он использовался молодым полководцем в решающих сражениях и часто определял исход всего дела.

Под стать Скопину-Шуйскому в сражениях с интервентами оказался только воевода Михаил Борисович Шеин. Он сумел организовать оборону Смоленска от многократно превосходившей по численности его гарнизон польской армии.

В ходе обороны города, осаждавшие попытались сделать подкоп под его мощные каменные стены. Подкоп проходил, как раз напротив подземного хода, о котором полякам рассказал в свое время беглый ключник Паисий. Сын сотника Юрия Нечаева – Иван, служивший пушкарем в Смоленске, придумал тогда такую хитрость. В подземный ход была опущена короткоствольная турецкая пушка без лафета и из нее сделано несколько выстрелов по ведшим подкоп врагам. Три сотни поляков оказались навсегда погребенными под глинистой смоленской землей. Это был первый в военной истории случай применения пушки в подземной войне.

Спустя полсотни лет этот эпизод подземной войны послужил основанием для выбора в качестве герба города Смоленск изображения пушки без лафета. На гербе над пушкой поместили белую птицу. Это был посланный Дмитрием Ивановичем Хворостининым почтовый голубь, предупредивший жителей города о приближении отрядов ногаев во время похода Девлет-Гирея. Голубя изобразили без ног, поскольку к ним были привязаны записки, и он не мог самостоятельно стоять. Того, прилетевшего из-под Калуги голубя-почтаря, лежащим на земле обнаружила Авдотья Полякова, о чем и рассказала своему двоюродному брату и другим знакомым.

Герб Смоленска остался до сих пор неизменным, но смысл изображенных на нем символов потомками оказался утерянным.

Смоленск русским войскам пришлось в той войне, в конце концов, оставить, но задержка основных сил поляков под ним на двадцать месяцев помогла выиграть Московскому царству важный этап борьбы с польскими захватчиками.

В марте 1610 г. Скопин-Шуйский снял блокаду польских войск со столицы. Благодарные москвичи чествовали молодого полководца как победителя и прочили ему московский престол. Его нерешительный и малоспособный дядька, Василий Иванович, больше уже никого из москвичей не устраивал.

Тут на исторической сцене вновь появляется наша старая знакомая – Екатерина Григорьевна, в девичестве Скуратова-Бельская. Она решает еще раз попробовать провести своего мужа на царский престол. Отцовская наследственность не давала покоя жене брата царя. Реализовать план захвата власти Дмитрием Ивановичем Шуйским очень мешал Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

Будучи крестной матерью у сына князя Ивана Михайловича Воротынского – Алексея Ивановича, Екатерина Григорьевна приглашает молодого полководца стать крестным отцом младенца. На пиру по поводу крестин она подает чашу с вином Михаилу Васильевичу. От выпитого вина молодой воевода почувствовал себя плохо, во рту началось жжение, носом пошла кровь. Вскоре воевода в муках умирает.

Престарелый Григорий Прусс оставался вместе со своим воспитанником до последней минуты его жизни. После похорон молодого полководца никто уже не слышал о судьбе последнего представителя рода пруссов.

Лишившись единственного талантливого полководца в своем окружении, царь посылает сражаться с наступающими на столицу войсками короля Сигизмунда III своего брата – Дмитрия Ивановича. Однако тот позорно проигрывает полякам битву при Клушине.

В Москве после этого поражения вспыхивает народное восстание. Василия Ивановича в ходе этого восстания свергают с престола и выдают вместе с братьями полякам.

Польский король заставляет Василия Ивановича, Дмитрия Ивановича и Ивана Ивановича Шуйских поклясться ему в верности. Однако после этого все равно отправляет их всех в заключение в Гостынский замок. Вместе с братьями в заключение попадает и Екатерина Григорьевна Шуйская, про роль которой в устранении Скопнина-Шуйского все, даже поляки, догадывались. Вскоре все Шуйские умирают в Гостынском замке при невыясненных обстоятельствах.

Жена Василия Ивановича, Мария Петровна Шуйская остается в Москве, но ее насильно постригают в монахини. Под именем Елена она поступает в Вознесенский монастырь под присмотр игуменьи Леониды. По иронии судьбы арестовывает опальную царицу муж ее сестры, тоже Марии, Иван Михайлович Воротынский.

После свержения Шуйских власть в стране переходит к группе наиболее знатных бояр, так называемой Семибоярщине. Эти бояре, опасаясь народного гнева, пускают в Кремль большой отряд поляков. Среди семи бояр, захвативших власть в стране, оказывается и князь Воротынский.

Однако вскоре Иван Михайлович ссориться с другими боярами-заговорщиками и переходит на сторону патриарха Гермогена, который шлет письма русскому народу, в которых призывает стоять за православную веру и изгонять поляков из страны. Гермогена поляки за эти письма отправляют в тюрьму.

Иван Андреевич Хворостинин, вернувшийся после изгнания Шуйских из долгой ссылки, подключается к тем политическим силам, которые стояли за самостоятельное развитие русского народа. Он вновь оказывается в гуще событий.

Когда к Москве стали подходить войска нового польского претендента на престол – Лжедмитрия II, игуменья Леонида помогла Ксении Годуновой, на тот момент монахине Ольге, перебраться в Троице-Сергиев монастырь. Бежать дочери Бориса Федоровича в безопасное место поспособствовал отец Иллиодор. Вместе с ними в подмосковном монастыре укрывается Иван Андреевич Хворостинин, над которым нависает угроза ареста поляками.

В Троице-Сергиевом монастыре наши герои проводят вместе почти полтора года. Все это время монастырь выполняет роль важного опорного пункта в системе обороны Московского царства от польских интервентов.

Иван Андреевич сражается на стенах и башнях этой православной обители. Бывшая царица Ирина и Иллиодор подбадривают участников обороны, среди которых были не только стрельцы, но и монахи – выходцы из числа детей боярских, а также крестьяне из столичной округи.

Иллиодор и князь Хворостинин помогают распространять из монастыря письма патриарха Московского и всея Руси Гермогена к русскому народу.

Здесь, в Троице-Сергиевом монастыре Иллиодор написал летопись событий Московского царства. В ней был большой раздел, посвященный опричнине. Описывалась в летописи битва при Молодях, роль в ней отдельных воевод, о том, как был построен и использовался гуляй-город. Были в летописи также рассказы о судьбах многих тысяч русских пленников, которые томились в татарском плену, об их продаже в Кафе туркам, венецианцам и генуэзцам, о притеснениях султаном Селимом II православных в Османской империи и о бедственном положении Свято-Пантелеймонова монастыря на Афоне. Заканчивался труд Иллариона разделом, в котором описывались события из жизни Бориса Годунова и Василия Шуйского, и польской оккупации.

Эту, последнюю часть рукописи потом опубликовал келарь монастыря Авраамий Палицын под названием «Сказание о осаде Троицкаго Сергиева монастыря от поляков и литвы и о бывших потом в России мятежах». Сказанием этим зачитывались русские люди на протяжении следующих двух сотен лет. Раздел же рукописи посвященный истории опричнины и битве при Молодях бесследно пропал. Больше всего в сокрытии правды были заинтересованы остававшиеся у власти бояре, роль которых в событиях тех лет была крайне неприглядна.

Иван Андреевич, воодушевленный примером своего духовного наставника, тоже стал описывать события, свидетелем которых он был. Из-под его пера вышла повесть «Словеса дней, и царей, и святителей московских еже есть в России». Главным действующим лицом этой повести стал патриарх Гермоген, который не поддался угрозам поляков предать его смерти, если не призовет русских ополченцев отойти от Кремля, в котором укрылись оккупанты.

В ответ на эти угрозы поляков Гермоген отвечал:

– Что вы мне угрожает? Боюсь одного Бога. Если вы, литовские люди, пойдете из Московского государства, я благословлю русское ополчение идти от Москвы, если же останетесь здесь, я благословлю всех стоять против вас и помереть за Православную веру.

Поляки, так и не сломив дух патриарха, уморили его голодом в темнице.

Повесть князя Ивана Хворостинина о духовном подвиге Гермогена разошлась в рукописных списках по Москве и воодушевила горожан на восстание против поляков не в меньшей степени, чем сами письма патриарха. Первыми в набат ударили прихожане на звоннице храма во имя Илии Пророка, настоятелем которого был когда-то отец Иллиодор.

Верно, под влиянием повести Ивана Андреевича, купец Конон Полесский послал Петра Старого со всеми капиталами в Нижний Новгород продолжать вести торговые дела и служить русскому народу. Вторым воеводой в этом городе служил тогда, знакомый нам по сражению при Молодях дворянин Андрей Семенович Алябьев.

Петр Старый помогает Алябьеву сформировать и профинансировать Первое земское ополчение, которое выступало против поляков вместе с частями Михаила Федоровича Скопнина-Шуйского. В рядах этого ополчения служил и смоленский стрелец Иван Нечаев.

Потом Петр Старый и Андрей Алябьев участвуют в формировании Второго земского ополчения. Они играли в его создании ту же роль, что и купец Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский, но не оставили такого глубокого следа в письменной истории отечества.

В 1613 г. Земский собор выбрал нового царя – Михаила Федоровича Романова.

Иван Андреевич Хворостинин возвращается после этого на военную службу и воюет с татарами на южных рубежах отечества.

По итогам военного похода 1618 года царь жалует воеводу за успешную службу «у стола серебряным кубком и шубой в 160 рублей».

Военные успехи князя вызывают зависть у других придворных. Для того чтобы отстранить Ивана Андреевича от царя, придворные интриганы опять обвиняют князя в «еретичестве», в том, что он «пристает к польским и литовским попам и полякам, заводит у себя латинские книги и образа, почитая их наравне с образами греческого письма».

По приказанию царя Михаила Федоровича и его отца патриарха Филарета в доме князя проводят обыск, в ходе которого изымают «литовские образа и книги».

Картину «Битва при Орше» за время нахождения князя в ссылке, украли из его дома поляки и увезли к себе в Варшаву. Поэтому при обыске конфискуют только списки с двух икон, почитаемых православными в Литовском княжестве.

Одной из конфискованных была икона, привезенная князем Ольгердом Гедиминовичем из Херсонеса в XIV веке и известная, как Корсунская Богоматерь. Она первоначально помещалась в православном храме Святой Троицы, а затем была перенесена в часовню над Русской башней. Вслед за переименованием башни в Остробрамскую во время гонений на все православное и русское в Литве, икона стала называться Остробрамской.

Другой была икона Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия – православных литовцев, живших при дворе князя Ольгерда Гедиминовича. Списки с этих икон были сделаны жившим в Литве русским художником, но он уже не владел родным языком и подписал их на польском.

Из книг, хранившихся дома у Ивана Хворостинина, при обыске забрали «Песнь Песней царя Соломона», изданную в Польше Франциском Скориной. Эту книгу евреи запрещали читать тем мужчинам, которые не достигли тридцатилетия. Священники, которым проводившие обыск стрельцы показали эту книгу, запретили ее читать православным вообще. Особо их возмутил VII псалом:

«Как прекрасны твои ноги в сандалиях,

знатная дева!

Изгиб твоих бедер как обруч,

что сделал искусник,

Твой пупок – это круглая чашка,

полная шербета,

Твои живот – это ворох пшеницы

с каёмкою красных лилий,

Твои груди как два олененка,

двойня газели».

Иван Андреевич после этого обыска ждал, когда его арестуют и опять отошлют в ссылку. В один из дней ожидания он пошел попрощаться с отцом Иллиодором, который так и остался жить в Троице-Сергиевом монастыре после освобождения его от осады, а в последнее время сильно болел.

Между находящимся при смерти Иллиодором и его духовным сыном произошел следующий разговор.

– Иван Андреевич, скоро я отойду в вечные Божьи селения. В жизни я не выполнил одно поручение настоятеля афонского монастыря – не вручил московскому царю мощи из Древа Креста, на котором был распят Спаситель. Условием передачи мощей была помощь царя в восстановлении духовного хранилища православных ценностей – Свято-Пантелеймонова монастыря на Афоне.

Отец Иллиодор достал из лежащей у него под головой старой холщовой сумки сверток и развернул невзрачную тряпицу.

Перед глазами князя предстал небольшой наперсный шестиконечный деревянный крест со вставленными в него тремя кусочками мрамора.

Иван Андреевич принял из рук священника реликвию и поцеловал ее. Когда князь прикоснулся губами к кресту, он почувствовал, что от него исходит невидимая, но мощная сила.

– Что мне делать с этой реликвией, отче? – спросил князь.

– Передашь этот крест-мощевик царю Михаилу Федоровичу. Я узнал, что он взял под свое покровительство Свято-Пантелеймонов монастырь – выдает жалование на содержание обители и разрешает афонским монахам собирать по Руси деньги на ее поддержку. Отныне эта реликвия будет помогать роду Романовых во всех делах, связанных с сохранением православной веры и ее носителя – народа русского.

Отец Иллиодор счастливо улыбнулся, перекрестил своего ученика двумя почти белыми перстами и затих. Душа его мирно отошла к Богу.

Иван Андреевич пошел после этой встречи к царю и передал ему крест-мощевик. Реликвия была при этом вложена князем в специально заказанное им деревянное резное хранилище, которое потом так и назвали – ковчег князя Ивана Хворостинина. На крышке ковчега, покрытого парчой, игуменья Леонида, его тетка, вышила золотом образа святых Константина и Елены, поклоняющихся Истинному кресту. Обрамлен этот сюжет был растительным орнаментом, который когда-то княжна Анастасия усмотрела в книгах своего отца Ивана Михайловича Хворостинина.

Патриарх Филарет, реально правивший Московским царством вместо недалекого сына Михаила, сразу понял значение подарка князя Хворостинина. Его «еретические» грехи были после этого немедленно забыты.

Крест-мощевик, переданный Иваном Михайловичем патриарху Филарету после этого стал обязательным атрибутом церемонии помазания на престол русских царей. Первым царем, который был им благословлён, стал Алексей Михайлович Романов.

Однако недоброжелатели не унимались, и снова написали царю, что князь Иван Хворостинин с «еретиками знается и ереси перенимает», даже «запрещает своим крестьянам в храмы ходить на службы» и над православной верой «надсмехается».

Эти клеветнические измышления послужили поводом ко второй ссылке Хворостинина в Кирилло-Белозерский монастырь. Там он оказывается под надзор «доброго» и «житьем крепкого старца». Князю запрещают выходить из монастыря и с кем-либо видеться и переписываться.

В ссылке Иван Андреевич пишет первый русский стихотворный трактат: «Изложение на еретики-злохульники». В нем князь старается изложить свое видение живой православной веры, выступает против влияния на нее католицизма и различных ересей. Помогает князю выстоять в тяжелый момент его жизни переданное ему отцом Иллиодором убеждение в том, что подлинная вера позволяет «поднять гору и ввергнуть ее в море».

По истечению года, патриарх Филарет разбирается в деле «еретика» Ивана Хворостинина и его возвращают в Москву, восстанавливают «во дворянах по-прежнему». «Песнь Песней царя Соломона» реабилитируется и открывается для прочтения православным.

Однако здоровье князя Хворостинина к этому времени оказывается подорвано неправедными преследованиями и тягостями жизни на Севере. Вскоре он скончался, приняв пред смертью монашество с именем Иосифа.

Кто знает, если бы Иван Андреевич остался жив и творил дальше, то может быть и не закоснела вера многих иереев и не случился бы в скором времени на Руси церковный Раскол.

Послесловие

След, оставленный героями битвы при Молодях в истории русского народа, не пропадает с окончанием Смутного времени. Начатая ими борьба за консолидацию и развитие русского народа продолжается.

Долгие годы Москва вела войну с Варшавой за освобождение находившихся под ее контролем русских. По преданию, в самые тяжелые времена этой войны царь Алексей Михайлович молился заключенному в ковчеге Ивана Хворостинина Древу Креста, на котором был распят Спаситель.

В 1667 г. Москва победила Варшаву и жившие на Смоленщине, Брянщине и Левобережной Украине русские воссоединились с ядром своего народа в Московском царстве.

Решающую роль в разгроме поляков сыграли войска «нового строя», а точнее рейтары, которые удачно использовались еще за сто лет до этого в битве при Молодях. В войне с поляками, на командных позициях, активно участвуют: внук Дмитрия Ивановича Хворостинина Федор Юрьевич, правнуки – Семен и Иван, правнук Михаила Ивановича Воротынского Иван Алексеевич.

Через некоторое время к власти в Московском царстве приходит Петр I. Он относился к вере предков свысока, православную церковь превратил в разновидность института государственного управления, своего родства с русским народом не чувствовал. Соответственно, царь не обращался за поддержкой к православным реликвиям, считая, что ему нет нужды опираться на сверхъестественные силы.

В 1721 г. царь Петр I возвращает после долголетней Северной войны в состав страны земли по правому берегу Западной Двины. Большинство русских с этих земель немцы, поляки и шведы к этому времени изгнали, оставшихся ассимилировали. Царь запрещает русским селиться на вновь приобретенных землях. Зато ливонские немцы получают от него особые права власти и собственности. Образуется инородческая провинция с живущим в ней на особых правовых началах населением.

Русское по своему этническому составу Московское царство превращается после этого в многонациональную Российскую империю. В результате этого возникает новая проблема – поддержание в империи баланса сил между русскими и представителями иных этносов, наделенных к тому же элементами собственной государственности.

Войсками Петра I командовал правнук воеводы Михаила Борисовича Шейнина Алексей Семенович Шеин. За свои боевые заслуги он первым среди русских был удостоен здания генералиссимуса.

Правнук Йосифа Шафира Петр Павлович Шафиров занимал при Петре I посты руководителя целого ряда ведомств. Потом его за неблаговидные сделки отправили в ссылку, но после смерти императора вельможа опять возвращается во власть.

В Российской империи после Петра I на долгие десятилетия устанавливается власть иностранцев и инородцев. Покончить с ней помогает гвардия, сформированная из русского дворянства.

В 1764 г. к власти в стране приходит Екатерина II – этническая немка. Однако она принимает, как свою, православную веру и заботится об интересах русских подданных. Есть сведения, что она часто покланялась православным святыням, в том числе Древу Честного Креста.

Императрица начинает освоение территории Дикого поля. К тому времени оно полностью обезлюдело в результате того, что крымские татары увели в рабство или уничтожили все его население. На вновь осваиваемой территории Екатерина II основывает многочисленные русские и славянские поселения, города. Эта территория получает название Новороссия.

В 1772 г. Екатерина II включает в состав Российской империи Инфлянтское, Полоцкое, Витебское и Мстиславское воеводства Речи Посполитой. Русское население этих воеводств воссоединяется с ядром своего народа. После трехсот лет нахождения в угнетенном положении, русские получают равные права с поляками.

Русские на воссоединённых землях оказываются сильно полонизированными, насильственно обращенными в католицизм. Императрица принимает меры по возвращению соотечественников в православную веру, русский язык в этих воеводствах вновь входит в официальное обращение, на нем ведутся занятия в открывшихся школах.

В 1783 г. Екатерина II присоединяет к Российской империи Крымское ханство и земли ногайцев. Только после этого прекращается захват кочевниками населения пограничных территорий в рабство. За период после битвы при Молодях кочевниками в рабство был уведен примерно миллион русских людей.

Русские и другие христианские народы выводятся императрицей с территории Крыма и селятся в Новороссии. После этого экономика ханства, основанная исключительно на использовании рабского труда, рушится. Основная часть татар уезжает в Османскую империю. После этого опустевший полуостров заселяется русскими людьми.

Решающую роль в освоении земель Новороссии и Крыма играет князь Григорий Александрович Потемкин, правнук смоленского городского головы Федора Илларионовича Потемкина.

В 1793–1795 гг. Екатерина II присоединяет к Российской империи Минское, Киевское, Брацлавское, Гродненское, Владимирское и Волынское воеводства, а также восточные части Виленского, Новогрудского, Берестейского и Подольского воеводств Речи Посполитой.

Русские на этих землях пятьсот лет подвергались притеснениям в языковой, культурной и религиозной сферах. Начинается их этническая реабилитация, но она идет крайне сложно, поскольку за прошедшее время жившие в отрыве от своего этнического ядра русские трансформировались в самостоятельные народности – белорусов и малороссов.

Императрица отменяет все привилегии, которые Петр I предоставил немцам в Прибалтике, а также другим инородцам на территории империи.

Екатерина II завершила консолидацию русского народа, включив всё его рассеяние в состав Российской империи. Одновременно при ней завершилось формирование русского народа, который стал к этому времени называться великорусским. На повестку дня встал вопрос о переходе к более высокой – национальной стадии развития русского этноса.

Однако пришедшие на смену Екатерине II императоры забыли простую мысль, которую сформулировал главный герой нашего романа Дмитрий Иванович Хворостинин: «А вот ради этих шалящих русских детей мы и собираемся биться с полчищами басурман. Сложим мы свои головы в битве, а дети останутся живы, подрастут, построят новый гуляй-город, нашьют новых тегиляев, выкуют новые сабли и пойдут на битву, чтобы и их дети могли беззаботно бегать по двору, валить друг друга в пушистые, холодные сугробы и смеяться при этом».

Властные элиты повели войны за новые территории, стали присоединять к империи чужие народы. Российская империи перестала быть государством русского народа, а сам русский этнос не смог перейти на национальную ступень развития.

В 1917 году Российская империя распалась. Пришедшая к власти в стране новая элита взяла на вооружение коммунистические духовные ценности, начала строительство советской нации, которая не имела собственных этнических корней. Инородческое население получило в рамках нового государства – СССР свои собственные административные образования.

Эксперимент оказался неудачным, инородные этносы стали стремиться отсоединиться от русских и образовать собственные государства. Это привело в 1991 г. к распаду государства советской нации – СССР.

Русские стали восстанавливать свою этничность и свою государственность в рамках России. Границы этого государства ужались до границ Московского царства времен Алексея Михайловича.

В постсоветских республиках русское население стало вытесняться за границу, подвергаться преследованию, насильственной ассимиляции.

В русской среде возник острый спрос на воевод хворостининых и воротынских, монахов иллиодоров и игуменов дормидондов, дворян пруссов и литвинов, купцов полесских и кузнецов старых.

Автор тешит себя надеждой, что его рассказ о подвигах предков, живших почти пятьсот лет тому назад, воодушевит современников и подвигнет их на новые сражения, потому что бесчисленные орды врагов уже давно собрались вместе и готовятся к походу на Русь.

В своей надежде автор исходит из установок исихастов: «Если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет».

Рижская центральная тюрьма, апрель-август 2018 г.

Content

Александр Владимирович Гапоненко
Битва при Молодях
Неизвестные страницы русской истории

Предисловие

Игумен земли русской Иоанн

Опричный воевода Дмитрий Иванович Хворостинин

Купец Конон Полесский

Кузнец Гордей Старый

Смоленский наместник князь Иван Андреевич Шуйский

Целительница Евфросиния Полякова

Меняла Йосиф Шафир

Афонский монах Иллиодор

Боевой холоп Степан Литвин

Ключник Паисий

Плотник Никита Рябой

Бронных дел мастерица Анфиса Быстрая

Архимандрит Дормидонд

Опричник Михаил Черный

Русский народ – начало перемен

«Лихие» люди

Отроковица Прасковья

Князь Михаил Иванович Воротынский

Хан Девлет-Гирей

Хаджи-мурза

Стрелецкий голова Роман Игнатьевич Огнев

Крымский принц Шардан

Петр, сын Гордея

Стрелецкий десятник Юрий Нечаев

Перед решающей схваткой

Под сенью царского стяга

Расплата

Донской казак Данила

После битвы

Государь всея Руси Иван Васильевич

Семья Хворостининых

Малюта Скуратов

Михаил Черкашенин

Авдотья Годунова

Писатель Иван Андреевич Хворостинин

Послесловие