Зубаревич Наталья Васильевна

Социальное развитие регионов России: проблемы и тенденции переходного периода

Н. В. Зубаревич

Социальное развитие регионов России:

проблемы и тенденции переходного периода

URSS

Социальное развитие регионов России:

проблемы и тенденции переходного периода

Издание третье

МОСКВА

Зубаревич Наталья Васильевна

Социальное развитие регионов России: проблемы и тенденции переходного

периода. Изд. 3-е. — М.: Издательство ЛКИ, 2007. — 264 с.

В книге рассмотрены тенденции социального развития регионов, городов и сельской местности России в переходный период, показано воздействие различных факторов на динамику социальных процессов и даны оценки территориального неравенства в доходах, занятости, состоянии здоровья, уровне образования, обеспеченности основными услугами. Особое внимание уделено региональным проблемам бедности, гендерным и поколенческим различиям в механизмах адаптации к новым условиям, а также методам комплексной оценки социального развития.

Рекомендуется специалистам в области региональных исследований, социологам, экономистам, а также преподавателям, студентам и аспирантам экономических и географических вузов.

Рецензенты:

доктор географических наук С. С. Артоболевский, доктор политических наук И. М. Бусыгина

Издательство ЛКИ. 117312, г. Москва, пр-т 60-летия Октября, 9.

Формат 60x90/16. Печ. л. 16,5. Зак. N° 828.

Отпечатано в ООО «ЛЕНАНД». 117312, г. Москва, пр-т 60-летия Октября, д. ИА, стр. 11.

ISBN 978-5-382-00013-8

© Н. В. Зубаревич, 2003, 2007 © Издательство ЛКИ, 2007

Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может быть воспроизведена или передана в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то электронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель, а также размещение в Интернете, если на то нет письменного разрешения владельцев.

Глава 5. Гендерные и поколенческие аспекты социального развития

В научной традиции и лексике, особенно советской и российской, понятие «развитие» имеет устойчивый позитивный смысл. Этим термином принято обозначать прогрессивное изменение характеристик изучаемого объекта, движение в направлении более модернизированного, качественно лучшего состояния общественной системы, более полного удовлетворения потребностей индивидов и т.д. При этом, как правило, цель определена и необходимая траектория такого движения очерчена достаточно ясно. Если этого нет — принято говорить об изменениях, трансформациях, или просто анализировать динамику, не вкладывая в выводы ценностного смысла.

Действительно, изучение развития вне нормативно-ценностных рамок невозможно. Но в остальном позитивистский подход к понятию развития как четко направленного, поступательного движения для достижения всеобщего благосостояния все более вступает в противоречие с реальной жизнью, особенно при анализе развития в исторически короткие периоды, каким, несомненно, является постсоветский переход в России. Да и во всем мире трансформации общественных систем (в том числе пространственных) представляют собой чередование прогресса и деградаций, стадиально-циклических и волновых процессов. Даже каскадно-диффузные формы, олицетворяющие развитие как распространение инноваций, вполне пригодны для диффузии опасных и неприемлемых процессов с точки зрения норм и ценностей (СПИДа, наркомании), и жизнь это показывает вновь и вновь.

На наш взгляд, процесс развития представляет собой сложное, многомерное и крайне противоречивое явление, состоящее из разнонаправленных или циклических трансформаций. В нем, хотя это очень сложно, нужно искать нормативно-ценностной вектор для каждого периода времени, но этот вектор не обязательно будет направлен в сторону общепринятого понимания прогресса. Для переходного периода в России это особенно актуально, поскольку трудности социального развития в 1990-е годы очевидны. Но очевидность, основанная на личном опыте выживания и адаптации к изменившимся условиям, порой мешает оценить явление во всей его неоднозначности и глубине.

В переходные периоды трудно жить, но для исследований, в том числе географических, это самое интересное время. Для постсоветского периода в России характерны гигантские трансформации экономических, социальных и пространственных процессов, резкое снижение управляемости, изменение воздействия различных факторов и стимулов развития. Феномен переходности между социализмом и капитализмом проявляется в изменении институтов и ценностей, стереотипов экономического поведения разных групп населения, в том числе территориальных. Особенность России — очень высокая социальная цена рыночных реформ, не только снижение уровня благосостояния, но и утрата тех социальных гарантий и общественных благ, которые давал социализм {Ко-ссшс, Рыбкина, 1998, с. 37). В переходном состоянии обнажаются социальные проблемы и «трансформирующимся обществам приходится не столько организовывать рост, сколько противостоять спонтанному падению человеческого потенциала, деградации социальных отраслей экономики, расширению деприви-рованных групп и слоев» {Заславская, 1998, с. 11).

Но любой переход — это и рождение нового, поэтому исследование таких периодов особенно важно. И для географа — в особенности, так как даже социологи отмечают, что социальные процессы в переходный период получают более выраженное территориальное измерение: «повышается роль территориальной составляющей (как межрегиональной, так и внутрирегиональной) в общем процессе усиления социальной дифференциации, увеличивая глубину социально-территориальных различий» (Социальная траектория.., 1999, с. 532). Изучение новых тенденций социального развития и самоорганизации территориальных групп населения является важнейшей задачей данной работы.

К сожалению, социальная проблематика переходного периода пока еще остается на периферии внимания географов. В основе этого — укоренившийся подход к социальному развитию как следствию развития экономического, когда в качестве главного условия рассматривается экономический рост, а остальное должно приложиться само собой. Подобный традиционализм (экономический детерминизм) очень характерен для России, где пока еще очень медленно, особенно на управленческом уровне, а также в экономической и географической науках, меняется понимание роли социального развития. За прошедшее десятилетие вышло несколько монографий и большое число других публикаций, исследующих экономические трансформации на региональном уровне и региональное развитие в целом, но до сих пор нет ни одной обобщающей работы, объясняющей специфику региональных социальных процессов, хотя условия, уровень и образ жизни людей менялись далеко не синхронно с изменениями экономики регионов. Социальные процессы тесно связаны с экономическими, но не определяются только экономикой. Не менее значимые факторы — социокультурные нормы и традиции, весьма различные для разных территориальных групп населения, накопленный человеческий капитал, мобильность и качество населения, социальный капитал с выраженной региональной спецификой, воздействие сложившейся системы расселения и т.д.

В концептуальном анализе тенденций социальной трансформации приоритет принадлежит экономистам и социологам. За прошедшее десятилетие опубликованы интереснейшие исследования экономического поведения различных групп населения, форм адаптации к переменам, изменения социальных связей и социальной структуры общества под воздействием новых условий. Осваивается и региональная тематика, становится все более очевидным понимание разнородности социально-экономических процессов в такой огромной стране как Россия (хотя, к сожалению, далеко не для всех представителей этих дисциплин). В последние годы автор имел возможность участвовать вместе с экономистами и социологами в ряде проектов, и из опыта этого сотрудничества стало ясно, что наиболее плодотворный подход — «привязка к территории» и критический пространственный анализ концепций, разработанных в смежных науках, для выявления пространственных закономерностей социального развития в переходный период. Поиск таких закономерностей опирается и на работы географов, уже проведенные исследования территориальных проблем переходного периода, позволяющие выявить пространственные изменения и их факторы.

В целом данная работа междисциплинарна и построена на синтезировании географических и социально-экономических подходов и исследований. Механизм работы «на стыке» выглядит следующим образом:

— при анализе работ экономистов и социологов ставился вопрос — как эти концепции и тенденции проявляются в пространстве?

— при анализе работ географов автор искал ответа на вопрос — насколько выявленные ими общие пространственные тенденции и закономерности развития в переходный период характерны для частного случая — социального пространства?

Междисциплинарный характер исследования потребовал расширения используемого научно-методического аппарата. При написании работы автор опирался на теоретические труды зарубежных исследователей социального развития и проблем бедности (К. Гриффин, А. Сен, П. Таунсенд), центро-периферийных процессов и диффузии инноваций (Дж. Фридман, Т. Хегерстранд), работы отечественных географов, связанные с социальной тематикой, оценками социально-экономического развития регионов и поселений, воздействием глобализации на региональное развитие (А. И. Алексеев, Л. Б. Вардомский, С. А. Ковалев, О. В. Кузнецова, Т. Г. Нефедова, Л. В. Смирнягин, А. А. Ткаченко, А. И. Трейвиш и др.), теоретические и практические исследования современных социально-демографических и миграционных процессов (Е. М. Андреев, А. Г. Вишневский, Ж. А. Зайончковская, С. В. Захаров, Б. Б. Прохоров и др.), экономические исследования уровня жизни населения и социальных проблем (М. Е. Баскакова, И. А. Герасимова, Т. М. Малева, М. М. Можина, Л. Н. Овчарова, Н. М. Римашевская, С. Ю. Рощин, А. Е. Суринов и др.), работы социологов по социальной трансформации и адаптации, поколенческим проблемам (Е. Е. Горяченко, Т. И. Заславская, Л. Б. Косалс, Ю. А. Левада, В. В. Радаев, Р. В. Рывкина и др.).

В книге сделана попытка выявить закономерности и проблемы социального развития регионов и типов поселений России в условиях качественного изменения факторов развития в переходный период и разработать новые методы оценки этих процессов.

В первой главе рассмотрены теоретические подходы к изучению благосостояния, отечественные и западные концепции социального развития, методология изучения социального развития в советской географии и основные направления современных исследований.

Вторая глава посвящена методологии и методике оценок и измерений социального развития, качества жизни и развития человеческого потенциала. В ней рассмотрен зарубежный и отечественный опыт создания систем индикаторов и комплексных оценок, проведен анализ существующих социальных показателей по критериям достоверности, адекватности отражения причинно-следственных связей, географической дифференциации и взаимозависимости, предложены методики оценки человеческого потенциала и качества жизни для регионов России, позволяющие проводить количественные измерения социального развития и его динамики.

В третьей главе исследуются социальные проблемы и тенденции развития городов и сельской местности России. Рассмотрена роль различных факторов, воздействующих на социальное развитие городов, выявлена специфика социального развития городов с разной людностью, статусом, экономико-географическим положением и функциональной структурой, проведен анализ различий в социальном развитии городов — региональных центров. Показаны изменения городского и сельского образа жизни в переходный период. Выделены особенности развития сельской местности разного типа и предложены меры социальной политики по развитию села.

В последующих двух главах рассмотрены новые для географии социальные проблемы. Четвертая глава полностью посвящена проблеме бедности — одному из негативных символов переходного периода. В советское время эта тема были закрыта для изучения, но в последнее десятилетие ее острота резко усилилась, а региональные контрасты многократно возросли. Поскольку тема является новой для географии, в главе рассмотрены теоретические подходы к определению и измерению бедности, показано изменение факторов бедности в переходный период, проанализированы существующие показатели бедности и территориальная картина этого явления. На основе разработанной типологии регионов и городов по уровню и факторам бедности предложены меры социальной политики, распределяющие «зоны ответственности» властей разного уровня в борьбе с бедностью.

В пятой главе рассмотрена социально-географическая специфика адаптации к переходному периоду гендерных (половых) и возрастных групп населения (поколений). Гендерные проблемы также еще не исследовались в географии, поэтому в главе обобщены разработки смежных наук и проведен анализ всей существующей гендерной статистики по регионам для выявления территориальных различий. На этой основе разработана типология регионов по специфике гендерных ролей и их динамике. Поколенческие особенности адаптации исследованы не только на статистических материалах, но и с использованием данных социологических опросов. Рассмотрены поколенческие особенности миграций, занятости, заработков в регионах, самооценки адаптации и отношения к различным социальным проблемам по типам поселений. На основе обобщения демографической, социально-экономической и социологической информации предложены поколенческие модели адаптации в регионах и городах разного типа.

Особенность представленной работы состоит в концентрации внимания на объективных процессах и тенденциях, поэтому в тексте не так много предложений и рекомендаций для управления социальным развитием. Это осознанная позиция автора, обусловленная рядом причин. Во-первых, переходный период отличается чрезвычайной слабостью государства в управлении социальным развитием вообще и пространственными социальными процессами в особенности. Как это ни прискорбно признавать, у нас нет и долго еще не будет социального государства и сильной социальной политики, поэтому рекомендации ученых мало востребованы, особенно в сфере регионального социального развития. Во-вторых, многие социальные реформы и меры социальной политики, калькированные с зарубежного опыта без адаптации к российским условиям, оказались деформированными при пересадке на иную социальную «почву» и не принесли ожидаемых результатов. Представляется, что для осознания «границ возможного» в социальной политике требуется время. В-третьих (и это главная причина), в стране идет очень сложный процесс адаптации и самоорганизации населения в новых условиях, и важнее всего понять, как это происходит, в том числе и в пространственных формах, как и где зарождаются позитивные изменения, развитию которых можно помочь институциональными и точечными финансовыми воздействиями (на другое ресурсов просто нет), чтобы ускорить естественно вызревшие модернизации. Рекомендации такого рода в работе представлены.

Все эти причины обусловили отказ от специальной главы, посвященной социальной региональной политике. Представляется, что для разработки продуманной социальной политики, основанной на учете многообразия региональных тенденций и четко выделенных приоритетах, нужны не только более глубокие исследования, но и более эффективная система управления.

Автор выражает глубокую благодарность коллегам, с которыми обсуждались исследовательские проекты или текст книги — А. И. Алексееву, Л. Н. Ов-чаровой, Т. Г. Нефедовой, А. И. Трейвишу, а также сотрудникам представительства Программы развития ООН в России О. В. Богдановой, Н. В. Воронковой, Г. В. Калинаевой за содействие в получении необходимых материалов и организации обсуждений результатов исследований в органах власти субъектов РФ и в неправительственных организациях. Автор также признателен П. Н. Мадю-скину за помощь в обработке статистических данных и С. Г. Сафронову за подготовку книги к изданию.

1.1. Эволюция понятий и концепций

Выбирая в качестве объекта исследований территориальные различия социального развития, невозможно рассматривать теоретические основы социального развития только в рамках географического понятийно-концептуального аппарата. Требуется анализ основных теоретико-методологических подходов, сложившихся в смежных науках — экономике и социологии, поскольку именно они формируют базовые представления о социальном развитии, которые в географии получают пространственную проекцию.

Понятие социальное развитие, несмотря на широкое употребление, не имеет устойчивого общепринятого определения. Очевидная определенность существует только в понимании его динамического характера, но не в содержательно-структурных аспектах. Во многом это связано с междисциплинарным характером изучения и оценки социального развития, различиями в подходах к его анализу в общественных науках.

Для экономической науки базовым является понятие благосостояние, с его ростом ассоциируется социальное развитие. До конца 1980-х годов теоретический багаж западной и отечественной экономической науки в определении и изучении благосостояния различался, что проявлялось в содержательной интерпретации понятия благосостояния и его оценках. В данной главе последовательно рассматриваются эволюция западных теорий и концепций благосостояния и подходов к его оценке, а также сложившие теоретические подходы в отечественных социально-экономических исследованиях. Последние, в отличие от западных, более известны в отечественной социальной географии.

При рассмотрении концепций основное внимание уделяется двум аспектам: структурным (из каких компонентов складывается благосостояние) и операциональным (насколько его изменения поддаются оценке количественными методами), поскольку данный аспект важен для межрегиональных сопоставлений.

1.1.1. Экономическая теория благосостояния

Теоретические подходы западной экономической науки пока еще слабо используются в экономико-географических исследованиях, в том числе по причине сложности, разнородности и слабой применимости для изучения пространственных явлений. Но представляется, что можно выделить как минимум четыре аспекта, которые особенно важны для изучения социального развития в территориальной проекции.

Эволюция теории благосостояния. Методологически важно понимание логики эволюции теории благосостояния^1, основополагающей для экономической науки. Данная теория состоит из множества гипотез и концепций, созданных в разное время и освещающих разные аспекты формирования индивидуального и общественного благосостояния. Историческая последовательность появления теорий и концепций благосостояния отражает важнейшие этапы эволюции и усложнения экономической мысли.

Первые концепции были нацелены на определение и измерение индивидуального благосостояния. В XIX веке благосостояние исследовалось с использованием в качестве инструмента функции индивидуальной полезности (маржина-листские концепции). Последующие неоклассические теории индивидуального выбора были основаны на концепции полной рациональности. Но реальное поведение человека, стремящегося улучшить свое благосостояние, не укладывается в оптимизационные модели неоклассической теории и зависит от ряда психологических, физиологических, социологических факторов, ограничивающих рациональность выбора. Неспособность индивида оптимизировать свое благосостояние показана в концепции ограниченной рациональности Г. Саймона. Из этой концепции следует, что невозможно построить непротиворечивую функцию индивидуального благосостояния, учитывающую недостаточную информированность и рациональность индивидов. Эволюция концепций индивидуального благосостояния привела к усложнению подходов к его оценкам, учету воздействия субъективных факторов.

В оценке общественного благосостояния теоретическая эволюция также прошла несколько этапов. Они отражают различную роль рынка и государства в формировании общественного благосостояния. А. Пигу первым обосновал возможность роста общественного благосостояния путем перераспределения доходов, исходя из того, что предельная полезность доходов по мере их роста убывает. Начатые Пигу исследования внешних эффектов (экстерналий) положили начало развитию концепции «провалов рынка», а исследования взаимосвязи между внешними эффектами и общественными товарами создали базу для развития современного направления в теории благосостояния — концепции общественных благ.

Принципиально новым направлением стали работы В. Парето, получившие название новой теории общественного благосостояния. Согласно критерию Парето, если в результате какого-либо события один индивид улучшает свое положение и при этом не ухудшается положение всех других индивидов, то такое событие приводит к росту общественного благосостояния. При исчерпании всех вариантов, улучшающих положение хотя бы одного индивида и не ухудшающих положения других, наступает состояние Парето-оптимума. Однако такое состояние является необходимым, но недостаточным критерием достижения общественного оптимума. Только при использовании критерия распределительной справедливости, построенного на основе ценностных суждений, возможен оптимальный выбор из общественных альтернатив благосостояния. А. Бергсон в наиболее общем виде сформулировал функцию общественного благосостояния, позволяющую выбрать из множества Парето-оптималь-ных состояний наилучшее, являющееся общественным оптимумом, с использованием не только критерия эффективности, но и принципа распределительной справедливости, выразителем которого становится государство.

Следом за кейнсианской революцией в экономической теории во второй половине XX века появилась теория государства благосостояния (Дж. Гелбрейт, Г. Мюрдаль и др.), исходящая из того, что вся деятельность государства направлена на повышение общественного благосостояния. Государство-«ночной сторож» — ушло в прошлое (Эрхард, 2001, с. 226). Но последствием чрезмерного вмешательства государства в экономику стало рождение современной концепции «провалов государства». Поиски причин несостоятельности государства, не всегда способствующего росту общественного благосостояния, привели к развитию теории общественного выбора, объясняющей действия индивидов не как потребителей, а как избирателей, политиков, чиновников, имеющих разнонаправленные интересы. Природу механизмов согласования интересов, позволяющих принять общественное решение, устраивающее всех или большинство членов общества, раскрывает теория общественного выбора Дж. Бьюкенена.

Возможности создания непротиворечивого механизма агрегирования индивидуальных предпочтений в общественные рассмотрены в работах ведущего современного теоретика в области исследований благосостояния А. Сена (Сен, 1996). К его заслугам относится разработка одного из самых широко используемых индексов, измеряющих различия в доходе и благосостоянии.

В целом, несмотря на рост популярности воззрений, указывающих на необходимость возрастания роли государства, магистральным направлением в экономической теории остается индивидуалистическое представление об общественном благосостоянии, согласно которому функция благосостояния общества прямо зависит от благосостояния индивидов, составляющих это общество.

Эволюция экономических теорий показывает усложнение и рост разнообразия подходов к изучению индивидуального и общественного благосостояния.

Следствием этого являются возрастание числа компонентов и усложнение системы измерения благосостояния, неизбежное и при анализе пространственных различий. При этом сохраняющаяся приоритетность индивидуалистического представления об общественном благосостоянии также должна учитываться в территориальных сопоставлениях.

Структура понятия «благосостояние». Для структурирования компонентов социального развития важную роль играет понятийный аппарат теории благосостояния. Основным понятием в нем являются блага, которые могут быть (Тарасова, 2001, с.27):

— экономическими (ограниченными по доходу и цене или издержкам общества на их предоставление) и неэкономическими (неограниченными и бесплатными), к последним относятся и социальные блага (общение, взаимоотношения людей);

— материальными (вещественное потребление) и нематериальными (знания, опыт, информация).

В ходе исторического развития значимость тех или иных благ изменяется. В классических работах индивидуальное благосостояние понималось как совокупность материальных благ, материальное определение богатства легло в основу понятия экономическое благосостояние. В современных теориях экономическое благосостояние включает не только материальные блага и услуги, приобретаемые индивидом, но и нематериальные (знания, образование и т. д.).

Общепризнанным показателем индивидуального благосостояния является доход индивида, а благосостояния общества — уровень национального дрхода на душу населения. Но экономическое благосостояние не обязательно изменяется в одном и том же направлении с ростом дохода. Институциональные преграды или ограничения потребления могут изменять объем экономического благосостояния, и в таком случае доходы уже не могут служить его точным индикатором.

Одновременно с понятием экономического благосостояния существует и более широкая трактовка индивидуального благосостояния кшудовлетворения. При таком подходе благосостояние не обязательно связано с потреблением экономических благ и услуг и не всегда имеет денежную оценку, поскольку измерение неэкономических (социальных) благ и удовлетворенности через денежные оценки невозможно.

Современные методологические подходы к исследованию благосостояния отличаются разнообразием в трактовке благ. Если в традициях неоклассической школы заложен узкий материальный подход к благосостоянию и оно измеряемо как экономический параметр, то неоинституционалистская школа рассматривает благосостояние более широко, включая в него помимо материальных благ жизненные условия (свободное время, условия труда, взаимоотношения между людьми и др.), что не предполагает его формализации. Сложившиеся логические противоречия между экономическим (узким) и более широким представлением об индивидуальном благосостоянии, включающем неэкономические, субъективно-психологические компоненты, остаются трудно разрешимыми в рамках экономической науки.

Для социальной географии наиболее важны следующие концептуальные положения экономической теории благосостояния:

— структурирование благ, в том числе выделение экономических и неэкономических, материальных и нематериальных благ;

— изменения роли отдельных благ по мере развития общества, возрастание вклада в индивидуальное благосостояние нематериальных и неэкономических, в том числе социальных благ;

— расширение трактовки индивидуального благосостояния как удовлетворения, т. е. оценки экономических благ людьми.

Поиск общественного оптимума. Помимо исторического обзора концепций благосостояния, представляется необходимым более детально рассмотреть подходы экономической науки к поиску общественного оптимума—равновесия между рыночной эффективностью и социальной справедливостью, что может способствовать разработке этих представлений при анализе социального развития в пространственном аспекте и оценке территориального неравенства.

В условиях конкурентного рынка цена фактора производства (труда, капитала) соответствует его предельной производительности, поэтому при отсутствии государственного вмешательства система рыночного ценообразования обеспечивает исключительно конкурентное распределение дохода, ориентированное на рыночную эффективность. Справедливость такого подхода, не учитывающего неравные возможности людей, была подвергнута сомнению представителями неокейнсианского и институционального направлений (Туроу, 1999, с. 190).

Категория социальной справедливости основывается на этических критериях и принципах, принятых в обществе. Под социально справедливым распределением обычно понимают соответствие сложившейся в обществе системы распределительных отношений интересам, потребностям, этическим нормам и правилам (Тарасова, 2001, с. 89). Критерии социальной справедливости имеют нормативно-ценностной характер.

Сопоставление разных критериев справедливости с критерием эффективности (в виде Парето-оптимальных ситуаций) дает разные общественные оптиму-мы—от эгалитарного до максимизации благосостояния богатых. Существует взаимосвязь между степенью дифференциации благосостояния членов общества и общественным благосостоянием: чем меньше степень неравенства в обществе, тем выше общественное благосостояние, что служит обоснованием необходимости вмешательства государства в перераспределение доходов.

В зависимости от модели развития (неолиберальной или социально-рыночной), достигнутого уровня экономического развития, состояния демократических институтов гражданского общества, принятых в нем этических норм и правил, степени социальной напряженности в обществе и других факторов, государство выбирает общественный оптимум, который меняется при изменении данных факторов. Изменения особенно характерны для нестабильных переходных экономических систем, которые за короткое время прошли путь от распределения, близкого к эгалитарному, к крайне неравномерным его формам, в том числе и в пространственном измерении.

Перераспределение как процесс изменения существующего распределения полезности, доходов или богатства в целях достижения большей социальной справедливости также можно рассмотреть с использованием критерия Парето. При перераспределении возможна ситуация, когда передача богатства или дохода от одного индивида к другому увеличивает полезность (доход) обоих. Например, возможен вклад жителей одной административно-территориальной единицы в улучшение жизни в другой единице в целях минимизации нежелательных миграций, благодаря чему обеспечивается рост безопасности жителей первой единицы. В этом случае имеет место Парето-улучшение, которое возможно, когда общество находится ниже потенциально достижимой границы благосостояния. Когда все возможности повышения полезности одного индивида или территориальной общности без снижения полезности другого исчерпаны, это означает достижение в перераспределении Парето-оптимального состояния.

Иначе складывается ситуация, когда перераспределение ухудшает благосостояние одних групп индивидов при улучшении других. Подобная ситуация называется Парето-неопределенной и возникает при выборе из множества оптимальных состояний на границе благосостояния (рис. 1.1). Выбор в такой ситуации все-

Рис. 1.1. Выбор между справедливостью и эффективностью

гда осуществляется на основе ценностных суждений. Выбор в пользу справедливости основывается на этических мотивах и существующей зависимости между уменьшением неравенства и ростом общественного благосостояния. При выборе в пользу эффективности учитываются отрицательные стимулы к труду, инвестированию, предпринимательству, которые создает перераспределение.

Те же самые проблемы возникают и в пространственном развитии: меньший объем перераспределения содействует ускоренному развитию «сильных» регионов, поселений и экономическому росту в целом; выравнивание через перераспределение повышает общее благосостояние и сокращает этически неприемлемые территориальные диспропорции, но замедляет экономический рост. Но для социального развития этот вывод менее однозначен, поскольку социальные аспекты имеют самостоятельную ценность, хотя и зависят от экономического роста.

Социальные издержки и социальные выгоды реформ. В формирующейся в последнее десятилетие экономической теории переходного периода рассматриваются социальные издержки и социальные выгоды реформ. Под социальными выгодами перехода общества из одного состояния в другое понимается рост общественного благосостояния, происходящий в виде Парето-улучшения (улучшения положения всех индивидов или отдельных групп при отсутствии снижения благосостояния других).

Социальные проблемы переходного периода стали темой многих исследований и острых научных дискуссий. Представления о динамике благосостояния за десятилетие реформ кардинально различаются. Представители неоклассического направления (монетаристы, неолибералы) прибегают к альтернативной оценке благосостояния. Они считают, что (Оспунд, 1994):

— существуют значительные группы людей, более образованных и предприимчивых, которые смогли воспользоваться преимуществами рыночной системы;

— все потребители также повысили свое благосостояние, поскольку устранение дефицита товаров и услуг привело к расширению потребительского выбора и повышению уровня удовлетворения потребностей;

— возросла свобода выбора в области образования, что позволяет людям принимать самостоятельные решения при выборе учебных заведений и профессии в соответствии с конъюнктурой рынка труда;

— расширился спектр услуг государственной и частной медицины, улучшилось качество обслуживания за счет конкуренции;

— реальные доходы сократились не так значительно, официальные оценки занижены из-за серьезных пробелов в статистике уровня жизни;

— рост бедности нельзя возлагать только на рыночные реформы, проблема бедности существовала и в плановой экономике.

Оппоненты либеральных взглядов считают, что для переходного периода характерно Парето-неопределенное состояние, когда одни группы населения улучшили свое благосостояние за счет других, о чем свидетельствует рост показателей неравенства в распределении доходов. В условиях несовершенной конкуренции вместо социальных преимуществ рыночной экономики проявились отрицательные социальные эффекты: рост эксплуатации, распределение доходов в пользу прибыли, а не заработной платы, дифференциация доходов независимо от вклада в производство и т. д. (Тарасова, 2001).

Социальные издержки реформ в переходный период рассмотрены в экономических работах наиболее детально, значительный вклад внесли исследования

Института социально-экономических проблем народонаселения (ИСЭГТН РАН). На основании ряда обобщающих работ экономистов можно выделить главные из них:

— резкое снижение реальных доходов населения и неспособность рыночного механизма в течение длительного времени обеспечить рост благосостояния населения;

— рост имущественной и доходной дифференциации;

— концентрация доходов от собственности у незначительной части населения;

— массовая бедность и маргинализация населения, превращение проблемы бедности в самостоятельную макропроблему переходной экономики;

— трудовые отношения, способствующие росту бедности и негативных социальных эффектов (скрытая безработица и теневая занятость, нерегламентированность трудовых отношений в частном секторе, сокращение социальных услуг, низкая производительность труда, нарушения трудового законодательства и нарастание противоречий между интересами наемных работников и работодателей);

— деградация отраслей социальной защиты и социальной инфраструктуры (низкий уровень пенсий, утрата бесплатности значительной части медицинских и образовательных услуг, разрушение системы дошкольного воспитания и др.).

Исследования экономистов показывают, что соотношение социальных издержек и выгод реформ дифференцируется по группам населения. Одной из наименее изученных групп остаются территориальные общности населения, хотя очевидно, что регионы России имеют значительную экономическую и социальную дифференциацию. Следовательно, для разных территориальных общностей баланс издержек и выгод должен быть различным, поэтому изучение территориального социального неравенства в переходный период становится важным исследовательским направлением и в экономической науке, и в географии.

Анализ концепций благосостояния позволяет выделить ключевые моменты при оценке социального развития в пространственном аспекте:

— необходимость более широкой трактовки понятий «благо» и «благосостояние»;

— приоритетность оценки индивидуального дохода, но с учетом ограниченной рациональности экономического поведения людей;

— понимание типа зависимости между экономической эффективностью и социальным равенством;

— необходимость комплексной оценки выгод и издержек для территориальных групп населения при анализе социального развития в переходный период.

1.1.2. Поахоаы к изучению благосостояния в отечественной экономической науке

В отечественной экономической науке понимание социального развития как самостоятельного элемента эволюции социально-экономической системы любого уровня укоренилось достаточно прочно. В макроэкономических исследованиях социальное развитие относится к одному из основных типов роста, наряду с ростом ресурсного, производственного потенциала, технологическим, финансовым ростом и развитием социальной и производственной инфраструктуры (Мезоэко-номика, 2001, с. 69).

В социально-экономических исследованиях базовым подходом является, как и в западной теории, изучение благосостояния населения, которое рассматривается как «архисложный многомерный социальный объект» (Женщина.., 2001, с. 12). Ведущая российская школа изучения благосостояния сформировалась в ИСЭПН РАН под руководством Н. М. Римашевской. Для исследователей этой школы характерно понимание благосостояния как некой кумуляты, объединяющей понятия условия, уровень, образ и качество жизни. Такой подход сформировался в 60—70-е годы, он совпадает с изменением подходов к оценке благосостояния в западной науке: возрастанию роли неэкономических (социальных) и нематериальных благ. Указанные понятия не имеют строго формального определения, различные авторы трактуют их по-разному, но общим является широкий всеобъемлющий подход.

Уровень жизни определяется Н. М. Римашевской как комплекс условий функционирования человека в сфере потребления, проявляющийся в масштабах развития потребностей людей и характере их удовлетворения (Женщина.., 2001, с. 13). Его системообразующая основа — человеческие нужды, возникающие и реализующиеся в сфере потребления. М. А. Можина рассматривала уровень жизни как взаимоувязанный комплекс потребностей, одну из важнейших статусных характеристик положения человека в обществе и полагала, что само понятие уровня жизни можно считать синонимом понятия благосостояния, но с более выраженным динамическим оттенком (Можина, 2001, с. 13).

Уровень жизни формируют многообразные потребности или нужды (доминанты уровня жизни) в сочетании с показателями потребления. Проблема выделения доминант остается одной из сложнейших. Теоретические подходы отечественных и зарубежных социологов и экономистов к структурированию комплекса потребностей крайне многообразны. Наиболее известна так называемая пирамида Абрахама Маслоу, широко применяемая в PR-кампаниях и маркетинге. Мас-лоу в середине 20 века сформулировал иерархическую систему, включающую физиологические потребности, потребности в безопасности, социальные потребности в общении, в уважении (признание, статус) и в самоутверждении (развитии) (Котлер и др., 2001, с. 245). В модифицированном виде ее начал применять для советских исследований И.В. Бестужев-Лада (Бестужев-Лада, 1984).

В оценках уровня и качества жизни получила известность концепция базовых нужд, появившаяся в 60-е годы в Швеции. В русле этой концепции в исследованиях ИСЭПН РАН разработан широкий комплекс непосредственных человеческих нужд:

— поддержание жизнедеятельности и защита от внешних воздействий (пища, одежда, жилище, предметы обихода, индивидуальная инфраструктура, среда обитания);

— сохранение и восстановление здоровья;

— отдых, развлечения, рекреация;

— семья и продолжение рода; воспитание, обучение, профессиональная подготовка;

— передвижение в связи с трудовой деятельностью и удовлетворением других потребностей;

— потребление культурных благ, информации, обмен и общение с другими членами общества, развитие личности.

Широкое толкование понятия и системный подход к оценке уровня жизни способствуют углубленному анализу взаимосвязей всех его компонентов. Но представляется, что при неоспоримой важности системного подхода расширительный принцип оценки уровня жизни создает методологические и практические проблемы при различных сопоставлениях, особенно территориальных.

Условия жизни определяются в подходах экономистов как детерминанты уровня жизни и наряду с показателями потребления являются основой для определения уровня жизни при проведении исследований, т. е. фактически включаются в его состав. Сложность разделения условий и уровня жизни можно показать на примере жилищных условий: уровень обеспеченности и благоустроенности жилья является одновременно и условием жизни, и элементом потребления.

Образ жизни как понятие наиболее детально рассмотрен Р.В. Рыбкиной {Рыбкина, 1979, с. 21), в него включается совокупность конкретных форм жизнедеятельности людей во всех сферах общественной жизни (труд, потребление, воспроизводство, управление, общественно-политическая деятельность). Изменения образа жизни являются одним из важнейших индикаторов социального развития, понимаемого как развитие человека, поскольку в процессе этого развития меняются цели, активность и интересы людей — весь основной круг индикаторов, представляющих образ жизни. Связь этой категории с уровнем жизни велика, так как в основе образа жизни лежат потребности, которые определяют весь набор интересов субъекта жизнедеятельности.

Проблемой использования оценок образа жизни является неформализуемость основных его индикаторов, преобладание социологического инструментария исследований при практическом отсутствии статистических показателей. Несмотря на актуальность этой категории для изучения социального развития, в региональном анализе она, к сожалению, применима только при репрезентативности региональной выборки социологических обследований. Р. В. Рывкина в недавно изданной книге пишет об отсутствии общенациональной выборки, представляющей все регионы {Рывкина, 2001, с. 64); автору данной книги известен только один такой опрос, проведенный в 2002 г. Е. Е. Горяченко, но его данные не являются общедоступными. Содержательные выводы, полученные на примере локальных «ключевых» исследований, неприменимы для межрегиональных сопоставлений.

Качество жизни — многокомпонентный показатель, трактуемый весьма различно. В работах школы ИСЭПН РАН оно рассматривается как результирующее понятие, объективная характеристика населения с определенным уровнем и образом жизни, т. е. фактически это качество населения при определенных условиях, уровне и образе жизни. При таком подходе к числу показателей, отражающих качество жизни, относятся следующие индикаторы (Женщина.., 2001, с. 14):

— здоровье, заболеваемость, инвалидизация населения;

— уровень образования (среднее число лет обучения) и культуры взрослого населения;

— трудовая активность и эффективность труда;

— объем свободного времени для развития человеческих способностей;

— профессиональная, территориальная, социальная мобильность;

— устойчивость семейной структуры;

— уровень рождаемости, брачности, детности.

Для работ ИСЭПН характерно особое внимание к оценке здоровья как важнейшей характеристики качества жизни. В то же время, на наш взгляд, не вполне обоснованным выглядит включение в это понятие демографических показателей, слабо (или обратно) связанных с качеством жизни, хотя и явно обусловленных образом жизни.

Методология исследований благосостояния в отечественной экономической школе в основном сложилась в 60—70-е годы и достаточно детально разработана. Можно выделить важнейшие ее особенности и, в некоторых случаях, ограничения применения, возникающие под воздействием изменившихся условий.

1. Будучи нацеленной на выявление внутренних механизмов и взаимосвязей, отечественная методология отличается детализацией внутрикомпонентных индикаторов и особым вниманием к распределительным отношениям, балансовым оценкам доходов и потребления (Народное.., 1991, с. 7), особенно в советский период, и это ее сильные стороны. Но некоторые элементы в условиях переходного периода кажутся спорными, например, включение в качество жизни миграционной подвижности или отнесение занятости к внешним условиям формирования благосостояния (с учетом понимания труда как базовой потребности).

2. Методология исследований благосостояния ориентирована на последовательный анализ: первый шаг — оценка ресурсов для удовлетворения потребностей человека, включая накопленное богатство; второй — уровень и структура потребления (с использованием стоимостных показателей), доступность потребительских благ для отдельных групп и слоев населения при существующих в обществе условиях и принципах распределения; третий — оценка состояния населения (через натуральные показатели).

3. Методологическим принципом является несводимость оценок благосостояния к одному показателю или группе показателей, т. к. редукция множества

Т а б л и ца 1.1Структура оценок благосостояния (методология ИСЭПН РАН)

Условия жизни

Внешние условияформированияблагосостояния

Социально-демографическая структура, особенности семейной занятости, характер расселения, развитость социальной инфраструктуры и др.

Уровень жизни (с элементами образа жизни)

Способыраспределенияпотребительскихблаг

Уровень, формы и дифференциация оплаты труда, объем и структура распределения социально значимых услуг*, личное подсобное хозяйство и прочие доходы.

Особенности формирования структуры потребностей и потребления

Уровень и состав потребления, каналы получения потребительских благ, жилищноимущественная обеспеченность, потребительские ориентации и предпочтения.

Качествожизни

Характеристикирезультирующихкомпонент

Потенциал общественного и индивидуального здоровья, образования и культуры, степень миграционной подвижности населения, профессиональная мобильность.

* в советский период — из общественных фондов потребления

социальных показателей к единой характеристике равносильна сведению одних потребностей к другим, не взаимозаменяемым. Но при этом остается открытым вопрос об использовании столь широкого круга характеристик для оценок благосостояния, например, на региональном уровне.

4. В методологии учитывается расширение границ понятия благосостояние в процессе модернизации общества: возросшая роль информации, необходимость включения в число индикаторов качества жизни, наряду с состоянием здоровья, и состояния окружающей среды (природной и социальной) (Женщина.., 2001, с. 15), но в комплексе оценок благосостояния вклад этих сложно формализуемых индикаторов пока малозаметен.

5. Методология ИСЭПН РАН на данный момент является наиболее разработанной и комплексной в отечественной науке, но методически и технически она реализуема только в режиме специальных обследований локальных пространственных объектов.

Анализ теоретико-методологических подходов отечественной и зарубежной экономической науки показывает, что возможности использования понятия «благосостояние» в прикладных сравнительных исследованиях осложняются его мно-гокомпонентностью и разнообразием трактовок, трудностью создания инструментально-методического аппарата для измерения благосостояния и его динамики.

Для сопоставлений в научной практике чаще используется понятие «уровень жизни» (в более узкой трактовке), ядром которого является достигнутый уровень доходов и потребления материальных благ и услуг. На оценках дохода, измеряемого как валовой национальный продукт на душу населения, основаны международные сопоставления, проводимые Всемирным банком (Доклад о мировом.., 2001).

Использование понятия уровень жизни предполагает, что благосостояние рассматривается в основном через потребление, а не развитие возможностей человека. Отметим, что подходы, основанные на оценках благосостояния через потребление материальных благ и услуг, в целом преобладают в экономической науке. В качестве дополняющего используется понятие условия жизни, отражающее сре-довые характеристики, но не саму деятельность людей. Исследования образа жизни в принципе трудно поддаются формализации для целей сопоставления.

1.1.3. Современные понятия и концепции, связанные с социальным развитием

Современные подходы к социальному развитию учитывают возросшую роль нематериальных благ. Наиболее известна теория человеческого капитала, связанная с работами Т. Шульца (Schultz, 1960; Schultz, 1971), Г. Беккера (Беккер, 1993), X. Джонсона, Э. Денисона и др. Под человеческим капиталом понимается мера воплощенной в человеке способности приносить доход (совокупность знаний, квалификации, здоровья работников, позволяющих повышать производительность труда). Фактор человеческого капитала стал важным источником экономического роста, он объясняет экономическую роль образования, науки, здравоохранения, которые ранее рассматривались как потребляющие и непроизводительные сферы.

Согласно теории человеческого капитала, накопление его может осуществляться в различных формах. Это развитие способностей и навыков во время обучения, а также их приобретение в ходе профессиональной деятельности. Это забота о здоровье, получение информации и другие формы, обеспечивающие развитие интеллектуальных и физических способностей человека с целью повышения эффективности его труда.

Осознание ценности человеческого капитала способствовало изменению отношения к образованию, здравоохранению, культуре и другим отраслям социальной сферы, в том числе с позиций их ресурсного обеспечения. Увеличение расходов на образование воспринимается властями многих государств как фактор экономического роста, а предпринимателями — как фактор повышения производительности труда. Во многих странах образование стало рассматриваться как экономически рациональная деятельность человека на протяжении всей его жизни. Ресурсное обеспечение образования возросло не только за счет государственных средств, но и путем диверсификации источников. В США благодаря этому доля расходов на образование в ВВП за треть века почти удвоилась.

В странах с развитой рыночной экономикой развитие человеческого капитала уже давно является общей тенденцией, базирующейся на необходимости конкурировать в высокотехнологичных сферах экономики. Развитие работника стало главным источником накопления богатства. По данным Всемирного банка, в ФРГ, Японии, Швейцарии на долю человеческого капитала приходится 80% общего объема капитала (World Bank, 1995). В странах с переходной экономикой уровень бюджетных расходов на эти цели явно недостаточен, для всех постсоветских стран характерно сокращение накопленного человеческого капитала в кризисный период.

В экономике и социологии концепция человеческого капитала дополняется понятием качество населения (Schultz, 1981). Сам термин заимствован из демографии, где он используется для расширительной оценки репродуктивных характеристик, включая здоровье, но все же с опорой на физическое воспроизводство. Заслуга усиления социального смысла этого термина принадлежит А. Печчеи, определившего качество населения как самый важный ресурс человечества (77еч-чеи, 1985, с. 34). В развитие этого подхода П. Л. Капица предложил понимать под качеством населения «целый комплекс медико-генетических и социально-психологических характеристик жизни людей — их физическое здоровье, уровень развития интеллектуальных способностей, механизмы воспроизводства интеллектуального потенциала и т. п.» (Капица, 1977, с. 50). Данное понятие применяется и в социологии, в него включается не только мера способностей к производительному труду при достигнутом уровне здоровья и образования населения, но и степень инновативности и социальной мобильности людей (Качество.., 1993, с. 20).

В социологических исследованиях используется также понятие социальный капитал как мера гражданской активности, социальной мотивации людей и эффективности социальных институтов (Coleman, 1988; Афанасьев, 1999). И.Е. Дис-кин рассматривает социальный капитал как вклад социальной организации общества в экономическое функционирование (Дискин, 1998, с. 113).

Наряду с теорией человеческого капитала значительную роль сыграла концепция базовых нужд, уже упоминавшаяся выше. Она стала базовой для Международной организации труда (International.., 1976). В концепции предусматривается обязательное удовлетворение базовых минимальных потребностей и улучшение общественных услуг, соблюдение прав человека и «развитие через участие» людей в принятии решений и их реализации. К базовым нуждам отнесено достаточно ограниченное их число: из индивидуальных нужд — минимальные потребности в пище, одежде, жилище и его оборудовании; из общественных услуг — обеспечение питьевой водой, санитарной очисткой мест проживания, услугами общественного транспорта, здравоохранения и образования. В основном это физиологические потребности беднейших групп населения. Тем не менее, увязывание этих потребностей (нужд) с правами человека и раскрепощением инициативы людей является базовым принципом в подходах международных организаций и в современных оценках развития.

Позднее в западной, а затем и в отечественной науке появилось понятие качество жизни. Принципиальное отличие концепции качества жизни — в расширении числа компонентов, обеспечивающих благосостояние не только в экономическом смысле, но и в широком социальном. Кроме того, это следующий шаг по сравнению с концепцией базовых нужд, в которой благосостояние рассматривалось в большей степени как удовлетворение первичных потребностей. В подходе с позиций качества жизни благосостояние понимается как способность индивида использовать ресурсы (денежные, здоровье, образование, семейные и социальные связи, гражданские права и др.) для управления собственной жизнью, т. е. в терминах расширения возможностей выбора и действий (Johansson, 2001, с. 11).

Но данное определение отражает только один из существующих подходов к оценке благосостояния, так называемую «ресурсную концепцию», она характерна для скандинавских исследований уровня жизни и основана на объективных показателях благосостояния. Англо-американская концепция определяет качество жизни исходя из субъективных оценок — степени удовлетворения потребностей, которая может быть оценена только самим индивидуумом (Campbell, Converse, 1976; Andrews, Withey, 1976). Для описания этих подходов часто используются термины «благополучие», «удовлетворение» и «счастье», значение которых размыто. Например, Р. Аргайл выделяет три субъективных момента оценки благополучия: удовлетворение, положительные эмоции, отсутствие физического недомогания (Argyle, 1996). В настоящее время среди западных исследователей более распространена точка зрения, что объективные и субъективные показатели следует рассматривать как равнозначные, а показатели качества жизни определяются как комбинация объективных условий жизни и субъективного восприятия благосостояния.

Строгого определения нет и в российских исследованиях. В экономических работах оно чаще рассматривается как компонент благосостояния, отражающий либо состояние населения (подходы ИСЭПН РАН), либо состояние населения и условий жизни, либо расширяется до очень широких пределов, включая компоненты материального и духовного благосостояния, финансово-экономические и медико-экологические аспекты (Егоршин, 2001). В социологических исследованиях качество жизни рассматривается с субъективных позиций, как «социологическая категория, выражающая степень удовлетворения материальных и культурных потребностей» (Исаев, Гришина, 2001, с. 58).

Западные подходы к оценке качества жизни, несмотря на значительные различия, все же более структурированы, если рассматривать их в аккумулированном виде. Они включают в себя 9—11 основных компонентов, менее ориентированы на материальное потребление и фактически складываются из трех компонентов: качества населения (здоровье и образование), возможностей самообеспечения (доход и занятость) и базовых характеристик среды/условий жизни: природной (степень загрязнения) и социальной (обеспечение основными услугами, безопасность, степень реализации прав человека и т. д.).

В начале 90-х годов группой экспертов Программы развития ООН на основе концепции человеческого капитала была разработана новая концепция развития человеческого потенциала (human development). Она возникла как противовес традиционному пониманию развития как роста объема материальных благ и услуг. В концепции во главу угла ставится не способность к производительному труду (т. е. экономическая ценность индивида), а само развитие человека через расширение возможностей выбора благодаря росту продолжительности жизни, образования и дохода (Доклад о развитии человека, 2000, с. 17). При этом человеческое развитие может рассматриваться и как путь, позволяющий добиться роста производительности труда и дохода, но этот рост приобретает ценность лишь тогда, когда действительно влияет на увеличение благосостояния людей и расширение возможностей выбора. Таким образом, человеческое развитие рассматривается как цель и критерий общественного прогресса, а не средство для экономического роста.

В основе этого подхода — концепция расширения человеческого выбора (Sen, 1990), центральная идея которой состоит в том, что благосостояние должно оцениваться по возможности людей вести такую жизнь, которую они считают достойной (Sen, 1993), а не по уровню дохода в расчете надушу населения. Согласно концепции человеческого развития, людям не нужен бесконечно высокий доход для обеспечения достойного уровня жизни, важнее добиться наибольшей пользы от экономического роста для целей человеческого развития.

Оптимизация связи между экономическим ростом и человеческим развитием возможна путем увеличения инвестиций в образование, здравоохранение, содействия реализации способностей человека, более справедливого распределения дохода и богатства, обеспечения материальной основы развития человеческого потенциала и сбалансированности социальных расходов, расширения возможностей выбора в политической, социальной и экономической сферах при особом внимании к тем группам населения, чьи возможности ограничены (Человеческое.., 2000; Баркалов, Иванов, 1998). Преимущество концепции — в выделении базовых критериев социального развития (долголетие, образование, доход), пригодных для количественных сопоставлений.

В начале 90-х годов также возникла концепция устойчивого развития, трактуемого как такая система организации общества, при которой удовлетворение потребностей нынешнего поколения происходит не в ущерб возможностям удовлетворения потребностей будущих поколений. В качестве базового принципа устойчивого развития рассматривается сохранение природного капитала, минимизация внешних эффектов (экстерналий) для будущих поколений. В последнее время эти два подхода иногда объединяют в виде концепции устойчивого человеческого развития.

Новые концепции, сформированные в рамках современной сферы исследований — экономики развития, изменили и подходы к понятию благосостояние. Исчез антагонизм подходов, и теперь Всемирный банк также рассматривает бпагосостоя-ние как совокупность потребления, развития человеческого потенциала и экологической устойчивости с учетом их качества и стабильности (Качество.., 2001, с. 29).

Проведенный анализ экономических и социальных теорий и концепций позволяет выявить их общие тенденции:

— расширение изучаемого круга потребностей человека, определяющих благосостояние, возрастание внимания к нематериальным потребностям;

— выделение вклада деятельностной компоненты в повышение благосостояния людей (через элементы образа жизни, человеческого капитала, качества населения и др.).

В то же время есть и существенные различия:

— в целеполагании: от стремления к полноте и глубине анализа и, как следствие, максимизации компонентов (исследования благосостояния в отечественной экономической школе) до четкого выделения цели и выбора ограниченного числа приоритетных компонентов, способных отражать кумулятивное воздействие разных факторов (большинство современных западных подходов);

— в возможностях практического применения (операционализации): проведение сопоставлений на основе структурированных концепций более доступно методически и технически;

— в интерпретации результатов: при выделении приоритетных индикаторов (с обоснованием их способности отражать воздействие факторов и динамику движения к цели) сопоставление результатов становится более содержательным.

1.1.4. Социальное развитие, его компоненты и взаимосвязи

Социальное развитие в данной работе понимается как изменение благосостояния, структуры потребностей (расширение человеческого выбора) и форм жизнедеятельности населения в меняющейся социальной и экономической среде. Такая трактовка не является новой, поскольку в традиционно используемом термине «социально-экономическое развитие» примерно так же разделяется социальное развитие и собственно экономическое. Для социологии такое понимание социального развития, безусловно, чрезмерно узко, но приоритетность оценок благосостояния, заявленная в данной работе, позволяет использовать узкую трактовку термина.

Объектом социального развития могут быть группы индивидов, в том числе территориальные общности (жители стран, регионов). Но субъектно-объектное деление в данном случае условно, так как человек своей жизнедеятельностью во многом сам определяет динамику социального развития, а множество людей является, по определению Р В. Рыбкиной, «совокупным субъектом» (Рыбкина, 2001, с. 49).

За скобки данного исследования вынесен такой важнейший пласт социального развития (понимаемого в более широком смысле) как политическая деятельность и другие формы гражданской активности населения, политико-правовая среда жизнедеятельности (обеспечение прав и свобод человека). Демографические характеристики в основном рассматриваются как фактор социального развития, воздействующий на благосостояние населения, хотя в некоторых случаях используются в процессе сопоставлений. Такое разделение представляется допустимым в силу относительной самостоятельности демографических процессов и социального (в узком смысле) развития. Эколого-средовые характеристики также рассматриваются как самостоятельный, внешний фактор.

Анализ накопленного теоретического опыта позволяет выбрать две приоритетных концепции в изучении социального развития: развитие человеческого потенциала и качество жизни. Причина выбора именно этих концепций, совокупно описывающих социальное развитие, объяснима: они отличаются выраженным целеполаганием, четкой структурой, при этом в той или иной степени включают в себя все основные содержательные понятия (условия, уровень жизни, некоторые элементы образа жизни как деятельности по потреблению, характеристики человеческого капитала и качества населения). Взаимосвязи и структура социального развития (в рамках выбранных концепций) представлены на рис. 1.2.

Рис. 1.2. Социальное развитие, его структура и взаимосвязи

Компоненты социального развития невзаимозаменяемы и равнозначимы, но Для конкретных исследовательских задач и объектов возможны разные приоритеты при отборе компонентов. Исследования процесса развития предполагают акцент на компоненты, определяющие потребление (доход) и человеческий капитал (образование, здоровье). При оценке состояния жизни не менее важны средо-вые характеристики и доступ к базовым благам и услугам.

Методология отбора компонентов социального развития также различается для территорий и стран разного типа:

— в развитых странах с учетом убывающей функции полезности дохода на первый план выходят средовые компоненты, качество населения (человеческий капитал) и социальные (нематериальные) блага;

— для развивающихся стран ведущую роль играют потребление (доход) и доступ к базовым материальным благам и услугам (чистой воде и санитарии, первичной медицинской помощи, образованию начального уровня);

—для большинства стран с переходной экономикой социальное развитие определяется возможностями самообеспечения (доходом и занятостью), человеческим капиталом и трансформацией институтов и социальных функций государства.

Между отдельными компонентами социального развития существует взаимозависимость, которая проявляется в сопоставимости уровня и тенденций динамики доходов, обеспеченности базовыми услугами, развития человеческого капитала, а также тесно связанных с социальным развитием социально-демографических процессов (демографического перехода, урбанизации, трансформации семейных отношений) и социально-политических (расширения прав и свобод). Но нередко эти процессы не синхронны, имеют разную скорость, а порой и разный вектор динамики (в основном в краткосрочном периоде). Это особенно характерно для стран и регионов с переходной экономикой. В таком случае методология комплексных оценок социального развития, помимо выбора приоритетов, должна рассматривать проблему диагностики диспропорций отдельных компонентов, выявления «слабого звена» в социальном развитии стран и регионов.

1.2. Опыт исследования социального развития в отечественной географии

1.2.1. Метолология и опыт оиенок социального развития регионов в советский периол

Ограниченность возможностей изучения социального развития в советский период диктовалась несколькими причинами:

— диктатом планового принципа социального развития в ущерб анализу эволюционных процессов;

—огосударствлением сферы потребления и, как следствие, нормативным подходом к оценкам обеспеченности любыми благами и услугами;

—идеологическими рамками, ограничивающими исследования реальных потребностей и потребления, системы распределительных отношений, в том числе и в пространственной проекции;

— ограничениями в доступе к информации (данным о доходах, здоровье, подвижности населения, социальном расслоении и др.)

Эти причины привели к некоторой «перекошенности» исследований проблем социального развития. Наиболее разработанными оказались исследования условий жизни и обеспеченности базовыми услугами, в силу вышеназванных ограничений оказавшиеся информационно наиболее открытыми и идеологически наименее «крамольными». Даже в полевых социально-географических исследованиях, когда для сбора материалов применялись социологические опросы и свобода выбора индикаторов была выше, преобладали эти же направления, дополненные изучением территориальной доступности услуг.

В советский период основной теоретический и практический задел был создан двумя сложившимися научными школами. Только одна из них была географической (С. А. Ковалев^2, А. И. Алексеев, А. А. Ткаченко и др.), другая — социологическая — сформировалась в Новосибирске (ИЭиОПП СО РАН) под руководством Т. И. Заславской и Р. В. Рыбкиной. Помимо собственных, новаторских для своего времени разработок, социологи использовали теоретический багаж социально-экономической географии, а также работали в тесном контакте с географами в ряде экспедиционных исследований. Так, именно из географии пришло в социологию осознание комплексности воздействия базовых факторов развития поселений: людности, социально-демографического состава, административного статуса, специализации (производственного профиля), местоположения поселения по отношению к транспортным магистралям, комплекса экологических условий (Заславская, Рыбкина, 1991). Географические работы обогатили социологию пониманием таких факторов социального развития регионов как историческая давность заселения, плотность населения, густота и людность населенных пунктов, развитость транспортной инфраструктуры, расположение по отношению к важнейшим магистралям и общественным центрам разного уровня, природно-климатические условия, отраслевая структура производства, сложившийся уровень развития отраслей непроизводственной сферы. Географические методы зонирования и типологизации использовались в первой комплексной монографии, посвященной социально-экономическому развитию сельской местности (Социально-демографическое.., 1983). Благодаря синтезу подходов представителям новосибирской школы удалось разработать первую многокомпонентную социально-экономическую типологию сельской местности России с применением математических методов (Крапчан, 1989).

При разработке базовых теоретических подходов к анализу и оценке социального развития географы учились у социологов. Понятийно-концептуальный

аппарат социальной географии был тесно связан с социологическими работами того периода, общим для географов и социологов было внимание к оценке условий и образа жизни, хотя очевидно, что в оценке условий география имела определенный приоритет. Связи с экономической наукой ограничивались использованием общих для экономистов, социологов и географов подходов к оценке уровня жизни в основном через обеспеченность услугами, жильем и, гораздо реже, накопленным имуществом. Ограниченность исследований социального развития была общей, приоритетные направления — разными.

Следует отметить что в социальной географии исследования социального развития вообще трудно считать приоритетными, что показывает структура разных сборников по социальной географии (Изучение.., 1980; Социальная география.., 1984; Социальная география.., 1982, и др.). По сравнению с множеством работ по расселению, урбанизации, демографическим и миграционным процессам практически не было региональных или поселенческих исследований уровня жизни, потребления. Анализ региональных социальных различий ограничивался сравнением демографических характеристик и обеспеченности базовыми услугами, в качестве типичного примера можно привести работы Н. А. Айтова (Литое, 1981; Айтов, 1985). На примере работы этого же автора по социальной географии городов можно показать, в какой степени исследовательские выводы были запрограммированы идеологически. Социальные различия в структуре населения города определялись как временные, маргинальные, автор полагал, что по мере достижения «более равномерного распределения по территории города производственных, административных, культурно-бытовых предприятий и учреждений социальная география почти полностью исчезнет» (Айтов, 1979, с. 131).

Только в 80-е в годы в отечественной социальной географии утвердилось понимание необходимости субъективных оценок (Алексеев, Ковалев, 1987). Несколько раньше появились первые практические исследования, в которых понятие «качество жизни», общепринятое в западных работах, заменялось более привычными «условиями, уровнем и образом жизни». Прорывом в социальной географии стали первые исследования образа жизни и степени удовлетворенности условиями жизни, потреблением услуг, сделанные эстонскими географами (Лауристин и др., 1975; Райтвийр, 1979; Райтвийр, 1987) Более масштабный характер новые исследования приобрели в урбанистике, но в ней наиболее активно развивался средовой подход — оценка качества среды проживания (экология человека), в том числе самим населением (Ю. В. Медведков, Н. Б. Барбаш, С. Е. Ханин и др.).

В географии сельской местности необходимость изучения условий и образа жизни была заявлена в работе А. И. Алексеева, С. А. Ковалева и А. А. Ткаченко (Алексеев и др., 1983), а с начала 80-х годов появились и первые конкретные исследования образа жизни населения (Регент, 1983; Федулов, 1988, и др.). Начали разрабатываться подходы, увязывающие динамику развития потребностей и потребления сельских жителей с обеспеченностью услугами по месту жительства (Алексеев и др., 1988). Именно в исследованиях сельской местности была выявлена слабая зависимость материального благосостояния сельского населения, измеряемого через накопленное имущество и качество жилища («домашнюю среду»), от текущего денежного дохода, при гораздо более тесной связи с типом поселения, социально-профессиональным статусом и демографическим типом семьи {Райтвийр, 1981). Это означало, что вклад государства (прямые инвестиции в развитие сельских поселений и расходы общественных фондов потребления) в социальное развитие села и благосостояние сельского населения был преобладающим.

Но в строгом смысле все эти работы оценивали не социальное развитие, а разные сочетания его компонентов с акцентом на образ жизни, что было очень важным для понимания сути и динамики процессов. Пожалуй, только в социальной географии сельской местности сформировался наиболее комплексный подход к исследованию процессов социального развития, хотя и с типичными для своего времени лакунами из-за невозможности оценить уровень жизни через адекватные показатели дохода^3. Монография А. И. Алексеева впервые дала целостное представление о социальном развитии сельских местностей разного типа, разнообразии условий (факторов) и их воздействия на изменение образа жизни. В работе реализован принцип единства изучения человека, его условий и образа жизни, который автор сформулировал в виде схемы «субъект — условия — деятельность — сознание» (Алексеев, 1990, с. 24).

Термин социальное развитие наиболее активно использовали предстазители ленинградской школы социальной географии (А. А. Анохин, Г. М. Федоров и др.), развивавшейся в ином направлении. В работе А. А. Анохина, посвященной непосредственно региональному социальному развитию, прослеживаются противоречия, в целом свойственные географии того времени. Во-первых, это сверхкомплексный теоретический подход без разделения самого предмета исследования и воздействующих на него факторов: в рамках социального развития предлагалось рассматривать институциональную систему, геодемографическую обстановку, расселение, образ жизни населения, социально-территориальную общность, социальную инфраструктуру, территориально-производственную систему, социоэкосистему {Анохин, 1986, с. 31). Во-вторых, конкретный анализ территориальных различий социального развития ограничивался демографической ситуацией и расселением. Те же особенности имел и сборник работ по проблемам социального развития города (Город.., 1982), но в нем можно отметить выводы о необходимости объединения усилий социальной географии и региональной социологии в изучении социального развития.

В целом социальная география за 1970—80-е годы создала определенный задел как теоретических, так и практических исследований социального развития. В теории отечественной социальной географии сложилась концептуальная триада «условия—уровень—образ жизни» (С. А. Ковалев, А. И. Алексеев, А. А. Ткаченко), вобравшая в себя новые для того времени подходы экономики и социологии. Однако дальнейшие шаги по структуризации и операционализации этой концепции как единого целого, необходимые для практических оценок социального развития, так и не были сделаны. При этом и само понятие социальное развитие, и подходы к его оценке, и инструментарий исследований, не говоря уже о информационном обеспечении, соответствовали своему времени. В результате отечественная социальная география оказалась не готовой к вызовам переходного периода, когда региональные проблемы вышли на первый план, в том числе и проблемы социального развития.

1.2.2. Изменение коннепиий и факторов в перехолный периол

Преемственность в исследованиях советского и переходного периодов очевидна, поскольку объект изучения социальной географии остался прежним — это отдельные, «отраслевые» компоненты социального развития, их взаимосвязи и сочетания в пространственном и поселенческом разрезе как основа для комплексных оценок. Но как и в других общественных науках, в социальной географии происходит, причем с немалыми трудностями, переосмысление концептуальных подходов и становление новой методологии изучения социального развития. В отличие от экономики и других общественных наук, заимствование «готовых к употреблению» или адаптация западных концепций не получили быстрого и широкого распространения, для немалой части научного сообщества остается открытым вопрос об их применимости к российским условиям.

«Межеумочность» состояния привела к тому, что в первой половине 90-х годов исследования социального развития были крайне немногочисленными. Только во второй половине 90-х годов, как показывают расчеты А. И. Трейвиша, число публикаций по социальной тематике и их доля в структуре публикаций ведущих географических журналов заметно выросли (Трейвыш, Зубаревич, 2001).

Такая пауза объясняется не только необходимостью освоения и критического анализа западных концепций, разработанных применительно к социальным процессам в рыночной среде, но, прежде всего, существенными изменениями факторов и компонентов социального развития регионов и поселений в переходный период, на осознание которых требовалось время:

— изменился важнейший фактор — уровень экономического развития регионов, причем на фоне ухудшения экономической ситуации роль самого фактора резко возросла^4;

— стал более значимым фактор социокультурных особенностей населения, в самом упрощенном виде выражаемых через шкалу «традиционализм — модернизм», достаточно тесно связанную с этническим составом населения;

— появились новые факторы пространственного развития, связанные с воздействием глобализации, повлиявшей сначала на экономическое, а затем и на социальное развитие;

— резко ослабела роль государства в регулировании территориального социального развития;

— возникли социальные проблемы (безработица, обнищание), опыта изучения которых в советской социальной географии не было.

Все это потребовало отказа от устаревших планово-нормативных подходов советской социальной географии и существенных изменений в критериях и методах оценок социального развития регионов и поселений.

Ключом к пониманию тенденций социального развития в переходный период, по мнению автора, является анализ воздействия ведущих факторов. В предыдущие десятилетия это воздействие определялось темпами и пространственным распространением процессов экономической модернизации и урбанизации, которые развивались преимущественно на плановой основе (роль планирования все же не стоит переоценивать, так как закономерностью пространственного развития является каскадно-диффузный характер любой модернизации).

В переходный период появились нерегулируемые внутренний и внешний факторы трансформации — системный кризис (экономический и политический) и воздействие глобализации в результате включения России в мировой рынок. Пространственное воздействие этих факторов на экономическое развитие регионов уже достаточно хорошо изучено^5, поэтому можно выделить только важнейшие моменты. Это усиление роли фактора благоприятного географического положения (столичного/центрального, в некоторых случаях — пограничного) и ресурсных факторов, что непосредственно отразилось на состоянии экономики и, как следствие, рынка труда, доходах населения, социальных расходах региональных и местных бюджетов.

Утрата регулирующих, плановых начал привела к усилению влияния генетических факторов — сложившейся в регионе структуры экономики, степени освоенности территории, демографической ситуации, социокультурных особенностей населения и неформальных институтов (традиций и норм), воздействующих на формы занятости, доходы, мобильность населения, а в более широком плане — на человеческий и социальный капитал. Это общая тенденция переходного периода. Социологи отмечают возрастающую зависимость от исторического прошлого при утрате управленческих импульсов (Рыбкина, 2001), а в политологии утвердился специальный термин — path dependency или зависимость от пройденного пути. Те же тенденции характерны и для социального развития в пространственных формах^6.

В наиболее синтезированном виде современные географические закономерности обобщены А. И. Трейвишем. Он выделяет четыре оси (типа) региональных различий, «сочетание которых на большой территории порождает разнообразие регионализмов» (Регионализация.., 2001, с. 44—45):

— запад—восток (староосвоенные регионы и регионы нового освоения);

— север—юг (ресурсно-индустриальные и аграрные);

— центр—периферия;

—русское ядро—этнорегионы (более модернизированные и традиционалистские)

Все эти факторы являются генетическими и поэтому действуют постоянно. Они проявлялись и в период плановой экономики, но в переходный период значимость унаследованных различий резко усилилась. Особенно это характерно для центро-периферийных различий, которые всегда углубляются на новых витках развития. Помимо географов, эту закономерность подтверждают и социологи: «Характерный феномен всех глубоких институциональных кризисов российского об-

Рис. 1.3. Факторы пространственного социального развития

щества—обнажение и трансформация социально-пространственных связей, прежде всего их осевой центро-периферийной структуры» (Левада, 2000, с. 78).

Результатом совместного воздействия трансформационных и генетических факторов стало как относительное усиление столичных урбанизированных, сырьевых и, отчасти, пограничных регионов на путях основных торговых потоков, так и появление депрессивных регионов и нарастание отсталости слаборазвитых. Экономическая поляризация дополнялась социальной и на региональном, и на поселенческом уровнях. Генетические факторы более инерционны и в рамках переходного периода воздействуют достаточно устойчиво, в то время как трансформационные факторы имели разнонаправленный характер воздействия, обусловленный меняющимся трендом экономического развития — спадом разной глубины, продолжавшемся до сентября 1998 г., и ростом начиная с 1999 г., также с различными темпами по регионам. В результате воздействия разнонаправленных факторов картина социального развития регионов и поселений в переходный период стала крайне мозаичной^7.

Причиной пространственной мозаичности является наложение на устойчивые территориальных типы генетического характера (староосвоенные индустриальные районы, районы нового освоения, южные аграрные районы) других площадных характеристик («открытые» для глобальных связей и «закрытые» регионы), но в наибольшей степени — точечно-каркасных и ареальных (меняющейся иерархии городов, центро-периферийных взаимосвязей). Последние, применительно к пространственному развитию в целом, наиболее ярко, хотя далеко не бесспорно, описал Б. Б. Родоман, разделив страну на столичные центры — очаги модернизации (капитализма), провинцию вдоль автомобильных дорог как зону симбиоза советских и постсоветских реалий, глубинку как зону одичания и упадка (Родоман, 1998).

И, наконец, еще одно существенное отличие, о котором больше говорят пока не географы, а социологи и экономисты. Это изменение роли двух ведущих акторов социального развития — территориальных групп населения и государства. Фактическая утрата функций государственного регулирования социального развития, во всяком случае в 90-е годы, привела к росту значения качественных характеристик населения, помогающих или мешающих адаптироваться к переменам.

1.2.3. Современные исслелования территориального

социального развития: вклал географов и экономистов

Новая российская действительность потребовала переосмысления подходов к изучению пространственных проявлений социального развития, и в этом направлении сделано немало. Уже накоплен значительный эмпирический материал, позволяющий оценить произошедшие изменения в территориальном социальном развитии за 90-е годы. В данном разделе выделены только основные направления исследований, поскольку в последующих главах многие работы рассматриваются более детально. В связи с междисциплинарностью темы социального развития регионов учтен вклад не только географов, но и экономистов, что позволяет показать, в какой мере социальные проблемы «освоены» географической наукой.

Новые социальные проблемы переходного периода. Это, во-первых, проблемы рынка труда. В одной из первых географических работ по этой тематике представлена типология регионов России по уровню, динамике и структуре зарегистрированной безработицы (Алексеев, Симагин, 1997). В дальнейшем более активно региональную проблематику занятости изучали представители экономической науки. В монографии А. В. Кашепова проведен корреляционный анализ 12 экономических показателей с группой индикаторов рынка труда и выявлена наиболее сильная зависимость показателей занятости от сальдо внешней торговли (Кашепов, 1999), т. е. фактически от степени включенности региона в глобальную экономику. Предложенная автором типология регионов по остроте проблем занятости подтверждает хорошо известную проблему — относительно легко выделяются только типы с наихудшей и наиболее благоприятной ситуацией на рынке труда, в остальных случаях сложно получить географически интерпретируемые результаты из-за разнонаправленного воздействия факторов, воздействующих на рынок труда. В монографии С.Н. Смирнова индикаторы занятости послужили основой для оценки социального развития регионов, разделенных на четыре типа по степени остроты социальной ситуации (Смирнов, 1999). В целом приоритет экономической науки в этой сфере неоспорим.

Другая группа «отраслевых» исследований — региональные проблемы доходов и бедности — в географии представлена несколько шире. Первое описание региональных различий в доходах было сделано в коллективной монографии «Предпринимательский климат регионов России» и в более адаптированном виде — в газете «География» (Былое, Лавров, 1996). Мониторинг уровня и региональной динамики доходов представлен в совместных работах А. И. Трейвиша и автора за 1998—1999 гг. (Зубаревич, Трейвиш, 1999; Зубаревич, Трейвиш, 2001), а также в региональных разделах Докладов о развитии человеческого потенциала в РФ за 1997—2001 гг. В этих публикациях рассматривались основные социальные показатели (доходы, бедность, занятость, долголетие) в сопоставлении с динамикой экономического развития. Региональные проблемы бедности были исследованы автором в рамках проекта Международной организации труда (Предложения.., 2002). Но все же наиболее полный количественный анализ взаимосвязей региональных показателей доходов с другими индикаторами дан экономистами (Шевяков, Кирута, 1999; Герасимова, Коваленко, 2001; Yemtsov, 2002).

Комплексные оценки социального развития регионов и поселений или оценки социально-экономического развития, в которых социальные аспекты играют значимую роль. После более чем десятилетней паузы во второй половине 90-х годов начался буквально «бум» таких оценок. Некоторые методики рассматриваются во второй главе, поэтому здесь можно ограничиться выделением главных особенностей. Среди вышедших публикаций пионерными в своих направлениях стали оценки предпринимательского климата в регионах России (Предпринимательский1997) и исследования социально-экономического развитие городов в 90-е годы (Нефедова, Трейвиш, 1998; Браде, Перцик и др., 1999).

Появились и региональные исследования, рассматривающие проблемы социального развития в новом ракурсе и вводящие совершенно новые для социальной географии термины. Разработана методика оценки социальной напряженности и социального неблагополучия в регионах, позволяющая проводить мониторинг на основе статистических показателей (Попов, Сусаров, 2001). Авторы использовали метод сопряженного анализа по двум критериям, сопоставляя воздействие социального неблагополучия с социально-политическими оценками напряженности (забастовочной и протестной активности, интенсивности выезда из региона, степени политической поляризации на выборах и доли протестного голосования, этнической мозаичности региона). В результате удалось выделить регионы с наиболее сильным негативным проявлением обоих компонентов (регионы Дальнего Востока) и наиболее «спокойные» территории, преимущественно в Центральной России. Еще один новый сюжет — социальное самочувствие населения регионов (Мадюскин, 2002). Автор использовал термин, широко применяемый социологами, особенно в электоральных исследованиях, но малоизвестный географам.

Растет число комплексных оценок социально-экономического развития на внутрирегиональном уровне. Оценка динамики уровня жизни за 1991—1999 гг. для сельской местности Башкирии шире заявленного названия, она включает экономические, социально-демографические и инфраструктурные показатели по административным районам республики (Сафиуллин и др., 2000). Также не совпадает название (социально-экономические условия жизни) и компонентная структура оценок, проведенных для районов Воронежской области (Подколзин, Федорова, 2002). К условиям жизни населения авторы относят разнообразные экономические показатели, индикаторы уровня жизни, а не только инфраструктурные и экологические характеристики. Общей чертой таких работ является использование балльных оценок. Есть работы, в которых заявленное название слишком широко. Так, исследование уровня жизни пенсионеров по регионам России ограничивается сопоставлением пенсий и прожиточного минимума (Пономарева, 2002).

Исследования качества жизни пока еще немногочисленны, можно отметить работы саранских географов (Голубчик и др., 1996; Сарайкина, 1997), в которых Данный термин понимается как качество среды проживания, то есть условия жизни и оценки этих условий населением. Субъективные оценки места жительства рассматриваются как важный элемент идентификации территориальных общностей (Ткаченко, 1995). Количественные оценки представлены в виде нескольких небольших исследований, причем трактовка термина весьма разнородна. При оценке качества жизни населения малых городов Нижегородской области рассмотрены характеристики качества среды и жизненных стандартов населения, которые сопоставляются с не определенными в тексте эталонами и затем оцениваются в баллах (Тарасов, 1999). В исследовании динамики качества жизни населения республик Северного Кавказа под качеством понимается уровень жизни (Пелина, 2002), при этом рассматривается только динамика показателей за 1994—99 гг. независимо от исходного уровня. Исследование качества жизни сельского населения Саратовской области (Демин и др., 2000) выделяется сочетанием двух подходов — объективного и субъективного, с использованием социологических опросов, ориентированных на оценку населением состояния окружающей среды. Полученный вывод нетривиален: субъективные оценки качества жизни зависят от географического положения — чем ближе крупный город, тем более позитивно оценивают качество жизни сельские жители, независимо от благоустройства и размера собственного поселения.

Общей проблемой всех предлагаемых комплексных оценок является слабая методологическая разработанность подходов и, как следствие, недостаточная обоснованность выбора индикаторов. Несмотря на растущий интерес географов к комплексным оценкам, пока на этом поприще сложилась ситуация «кто в лес, кто по дрова». В отличие от западных исследовательских школ экономики развития, в которых нет единства концепций, но сами концепции достаточно четко сформулированы и обеспечены методическим аппаратом, отечественная география после длительного перерыва делает только первые шаги в комплексных оценках социального развития в новых условиях.

Региональная социальная политика государства. Это направление практически не освоено географами. Несмотря на значительную разработанность тематики регулирования регионального развития (Лифьииц и др., 1993; Региональная.., 2000; Региональное.., 2000, и др.), географических исследований, рассматривающих специфику именно социальной политики в регионах, пока не появилось. Создается впечатление, что у географов (впрочем, как и у экономистов) есть полная уверенность в том, что выравнивание экономического развития автоматически приведет к равенству в социальной сфере. Но в мире есть множество примеров того, что не только доходы населения и государства определяют социальное развитие, не менее важны институциональные инструменты регулирования и поддержка социальных инноваций, модернизирующих общество.

Основным инструментом социальной политики в регионах являются бюджетные расходы на социальную сферу. В Докладе о развитии человеческого потенциала в России за 2000 г. (Доклад.., 2000). О. В. Кузнецова впервые рассмотрела социальные расходы региональных бюджетов и внебюджетных фондов и дала оценку их эффективности, выявив усиление регионального неравенства в социальных расходах бюджетов и недостаточную обоснованность перераспределения средств внебюджетных фондов по субъектам РФ. Но большинство работ экономистов по социальной политике в разных ее аспектах включают региональную компоненту только как дополнительную составляющую, ориентируясь на цель выравнивания различий в бюджетных социальных расходах. Это работы по политике занятости (Кашепов, 1999; Смирнов, 1999; Политика.., 1999), проблемам пенсионного обеспечения (Дмитриев, 1999; Синявская, 2001), реформы образования (Межбюджетные.., 2002) и др. В наиболее общем виде принципы взаимодействия федеральных, региональных и местных органов власти при проведении социальной политики рассмотрены Е. Гонтмахером (Гонтмахер, 2001). Эта же тема обозначена и в предложениях Н. М. Римашевской (Римашевская, 2001). Создав большой задел, именно экономисты оказались инициаторами проведения специального семинара по региональной социальной политике (Территориальные.., 2000), на котором были представлены многочисленные доклады по основным ее направлениям.

Отмечая большой вклад экономической науки в развитии данного направления, следует все же уточнить, что в экономическом анализе, предшествующем разработке такой политики, слабо учитываются объективные тенденции социального развития регионов, обусловленные пространственными факторами. Кроме того, значительные усилия разработчиков социальной политики далеко не всегда получают практическое воплощение. Как признают сами экономисты, эффективной региональной социальной политики в России пока нет (в сфере занятости, социальной защиты населения, предотвращения эпидемиологических заболеваний и др.), она остается придатком перераспределительной финансовой политики Центра.

За переходное десятилетие усилиями географов и представителей смежных дисциплин сделано немало, но все же остались значительные пробелы, несистематизированные или слабо разработанные исследовательские направления. Попытаемся выделить некоторые из них.

1. Несмотря на растущий интерес к социальной тематике в современной географии, пока не появились концептуальные работы, обосновывающие новые подходы и методологию исследования социального развития регионов и поселений в современных условиях. Представляется, что накопленный опыт отечественных эмпирических исследований и расширение представлений о зарубежных концепциях уже позволяют это сделать. В данной работе социальное развитие рассматривается на базе концепций развития человеческого потенциала и качества жизни, но с учетом теоретического багажа отечественной социальной географии и с определенной адаптацией к российским условиям. При таком понимании социальное развитие включает в себя цель — развитие человека через расширение возможностей, структуру — базовые компоненты развития (доходы, занятость, образование, здоровье и долголетие, доступ к базовым благам и услугам), измеряемые количественными методами. В структуре отражены основные элементы сложившейся в отечественной социальной географии концептуальной триады «условия — уровень — образ жизни», и тем самым сохраняется преемственность подходов.

2. Появление множества комплексных оценок обнаружило слабость методологической и методической основы для измерения социального развития регионов. Необходимо широкое обобщение и критическая оценка отечественного и зарубежного опыта, позволяющие разрабатывать системы индикаторов и методы агрегирования, адекватные поставленной задаче.

3. Противоречия регионального развития в переходный период привлекли больше внимания, чем гораздо менее изученные проблемы социального развития городов и сельской местности, особенно взаимосвязи между этими пространственными объектами в переходный период.

4. До последнего времени на периферии внимания оставались острейшие социальные проблемы бедности в регионах, гендерных и поколенческих различий в адаптации к переходному периоду, хотя каждая из них имеет ярко выраженные территориальные особенности и не может рассматриваться только в целом по стране.

Этим темам посвящены последующие разделы работы.

ГЛАВА 2. МЕТОДЫ ОЦЕНКИ И ИНДИКАТОРЫ СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ РЕГИОНОВ

2.1. Подходы к оценкам и их функции

2.1.1. Эволюция ПОАХОАОВ

Оценки развития в международных сопоставлениях длительное время основывались на динамике валового внутреннего продукта (ВВП), при этом считалось, что социальный прогресс определяется ростом ВВП. В России этой позиции до сих пор придерживаются многие ведущие экономисты и представители власти. Однако показатель ВВП не дает адекватных оценок развития, так как его рост может иметь разное качество и не всегда сопровождается ростом человеческих и природных активов. Недостаточность оценок только экономического развития без учета качества роста стала очевидной еще в 50—60-е годы.

Концепции «государства всеобщего благосостояния», человеческого капитала заложили основу социально ориентированной государственной политики в западноевропейских странах, особенно скандинавских. Усиливая свое воздействие на социальное развитие, государство нуждалось в оценках его результативности, а для этого требовалась система социальных индикаторов.

Исследования в этой области активизировались с 60-х годов, к середине 70-х появились системы индикаторов, как индивидуальные для разных стран, так и мевдународные. Разработанные принципы отбора индикаторов основывались на оценке их доступности, достоверности, максимального охвата направлений социального развития, обоснованности (способности отражать воздействие социальной политики).

Однако в последующий период, в связи с замедлением темпов экономического роста во многих странах, изучению социальных аспектов развития, разработке методик и систем показателей стало уделяться меньше внимания. Только с конца 80-х годов возобладал более широкий взгляд на проблему развития, последнее десятилетие века было особенно плодотворными в разработке новых подходов. Все более значимыми стали считаться такие критерии развития как широко понимаемая свобода выбора, неэкономические компоненты (экологические, политические, институциональные). Среди международных организаций первой использовала новые концептуальные подходы Программа развития ООН, начавшая с 1990 г. публиковать Доклады о человеческом развитии (Human Development Report). Позднее эту позицию стал разделять и Всемирный банк, опубликовавший Стратегию комплексного развития (Wolfenson, 1999).

Инициаторами изменения подходов выступали исследователи из развитых стран, занимающиеся проблемами качества жизни. Ими были введены новые критерии, в том числе и субъективные — не только оценки степени удовлетворения качеством жизни, но и такие трудно измеряемые индикаторы как благополучие, радость или счастье (Veenhoven, 1996). Трансформация подходов к оценке социального развития и качества жизни объясняется тем, что для высокоразвитых стран прежние критерии — материальная обеспеченность и базовые нужды — стали отходить на второй план. При этом в развивающихся странах они оставались сверхактуальными и, как следствие, нарастала несопоставимость приоритетов, показателей, полученных оценок.

В результате круг критериев социального развития расширился настолько, что принципы отбора индикаторов начали «трещать по швам» — при использовании новых подходов далеко не всегда можно найти регулярно собираемые, достоверные, полные и отражающие изменения показатели. Трудно оспаривать необходимость оценок степени удовлетворения как критерия социального развития — человек может чувствовать себя счастливым и без горячей воды, и с минимумом денег. Но пренебрежение методическими и информационными ограничениями создает условия для некорректных, политически ангажированных и спекулятивных оценок.

Помимо расширения числа критериев, в последнее десятилетие выросло внимание исследователей и общества к разнообразным межстрановым и межрегиональным сопоставлениям для оценки развития. Это объективная тенденция, рожденная информационной революцией и глобализацией. Актуальность этого направления привела в 90-е годы к количественному росту исследований по методологии и методике измерений и сопоставлений. Изучению уровня и качества жизни, измерению их характеристик, анализу применимости отдельных групп показателей для международных сопоставлений и оценки социально-экономической политики посвящена обширная литература. Исследователей, занимающихся этими вопросами, объединяет Международное общество исследований качества жизни — International Society for Quality-of-Life Studies (ISQOLS)[8].

Но оценочный «бум» также породил множество сомнительных рейтингов, достаточно известны такие интегральные показатели как индекс коррупции, рассчитываемый Transparency International^9, или индекс качества государственного управления. Они отличаются спорностью результатов из-за не вполне корректных методов отбора компонентов, низкой достоверности показателей, широкого использования экспертных оценок или нерепрезентативных социологических данных. Подобные «болезни роста» существуют и в измерениях социального развития, они являются неизбежным следствием растущей востребованности количественных оценок и сопоставлений.

Трудности сопоставлений объективны, они не связаны только с «болезнями роста». Методические проблемы выбора и агрегирования индикаторов крайне сложны, очевидного пути для их разрешения не существует, поскольку выбор, даже будучи логически обоснованным, методически и статистически корректным, всегда субъективен. В связи с этим многие исследователи считают разработку комплексных индексов в принципе некорректной из-за неустранимости методических проблем. Этой проблеме и анализу накопленного методического опыта международных сопоставлений посвящен отдельный раздел главы.

2.1.2. Функиии измерений и сопоставлений

Зарубежные подходы помогают выявить еще одну методологическую проблему, которая пока недооценивается. Системы индикаторов и методы их измерения должны основываться не только на выбранных критериях, но и на выполняемой функции — с какой целью проводятся измерения и сопоставления и кому они адресуются. Функциональный выбор индикаторов может основываться на трех подходах: целевом, структурном и адресном.

Целевой подход основан на определенных государством (или международными, неправительственными организациями) приоритетах социальной политики, ход реализации которых отслеживается с помощью базовых индикаторов. При таком подходе вместе с комплексной целью определяются пути ее достижения и соответствующим образом структурированный набор индикаторов. Так, сокращение бедности осуществляется путем улучшения ситуации на рынке труда и усиления социальной политики по защите уязвимых групп населения, что и должно отражаться при выборе ведущих индикаторов.

В зарубежных исследованиях существует практика использования показателей как целевых измерителей социальной политики. Однако лишь в немногих странах (например, в Швеции, Нидерландах) социальные исследования не только нацелены на достижение конкретных целей, но ведутся в режиме мониторинга и опираются на конкретную концепцию благосостояния. В большинстве европейских стран такие исследования проводятся без сформулированной концептуальной основы, хотя они достаточно четко структурированы по социальной тематике или конкретным проблемам социальной политики.

В российской социальной политике целевой подход носит достаточно декларативный характер. В основном сохранилась унаследованная с советских времен традиция выделения преимущественно «отраслевых» (структурных) приоритетов социального развития, т. е. декомпозитный подход и раскладывание проблем «по полочкам» отраслей социальной сферы. В результате отбор индикаторов по целевому принципу является, скорее, исключением.

Структурный подход базируется на выборе индикаторов, отражающих состояние и динамику всех компонентов социального развития, комплексные оценки формируются как совокупность «отраслевых» блоков показателей. Этот подход распространен в наибольшей степени и используется для мониторинга разных аспектов социальной политики, оценки сбалансированности социального развития, взаимосвязей и динамики отдельных индикаторов, в том числе и для проверки их достоверности. Но для групп непрофессиональных пользователей обилие индикаторов создает эффект информационного «шума», пользователи не получают содержательную информацию — каковы результаты сопоставления, лучше или хуже социальная ситуация в той или иной стране, регионе. С профессиональной точки зрения любое упрощение ведет к потере многообразия и глубины оценок, но игнорирование общественных потребностей в доступной информации вряд ли является правильной позицией.

Адресный подход диктует разную логику выбора индикаторов применительно к тому, какая целевая группа будет ими пользоваться.

— Для лиц, принимающих решения, важен отбор ключевых индикаторов (в том числе простых интегральных индексов), позволяющих отслеживать стратегические цели социального развития.

— Для разработчиков социальной политики нужна детальная картина социальных процессов, и, соответственно, широкий набор индикаторов, отражающих различные компоненты и их динамику, чтобы проводить мониторинг, анализ и корректировку социальной политики.

— Для неправительственных организаций и широкой общественности нужны социальные индикаторы по наиболее значимым проблемам и в форме, доступной для непрофессиональной аудитории, что также допускает использование простых интегральных индексов.

— Для международных сравнений положения регионов России нужна сопоставимость применяемых отечественных социальных индикаторов с международными, в том числе интегральными индексами.

Можно ли совместить эти подходы? Совмещение целевых и структурных функций уже достаточно затруднительно, оно требует жесткого отбора наиболее значимых индикаторов, с помощью которых можно выявить основные тенденции. Сделать это непросто, так как соотношение приоритетности и комплексности всегда субъективно. Трудности совмещения показывают, что любая методика оценки социального развития (интегральная или неагрегированная) должна позиционироваться в координатах целевого, структурного или адресного подходов. Для удовлетворения потребностей разных групп пользователей возможна разработка «пакета» систем индикаторов.

2.2. Выбор показателей и методы оценки соииального развития: мировой и отечественный опыт

2.2.1. Опыт международных сопоставлений

Региональные оценки социального развития пока еще не получили широкого распространения, поэтому анализ опыта межстрановых измерений и сопоставлений, которому посвящен данный раздел, может быть полезным^10. Очевидно, что многие методологические и методические проблемы оценок социального развития схожи и для стран, и для регионов.

В настоящее время в международной практике наиболее распространены два основных метода оценки социального развития: при помощи системы показателей, а также в форме комплексных (синтетических) показателей. Среди последних наиболее известны индексы, применяемые рядом международных организаций, в первую очередь Программой развития ООН (ПРООН).

Системы показателей. Международные системы социальных индикаторов были в основном разработаны в 1970—80-е годы. Наиболее известными являются система социальных показателей ОЭСР (OECD, 1982), а также «Справочник по социальным показателям», подготовленный Департаментом по международным экономическим и социальным вопросам ООН и включающий примерный перечень социальных показателей, классифицированных по видам деятельности (United., 1989). Для стран ОЭСР было выделено шесть основных целевых направлений социального развития, которые охватывают такие задачи, как повышение качества жизни, укрепление социального единства и достижение устойчивого развития. Эти целевые направления представляют собой тематические блоки систем показателей. Важным источником информации является Международная программа социальных обследований (International Social Survey Programme — ISSP), объединяющая к настоящему времени более 30 стран по всему миру. В рамках этой программы с 1985 г. ведется сбор данных для межстрановых сопоставлений.

В 90-е годы в сопоставлениях больше внимания стало уделяться исследованиям отдельных проблем, секторов (направлений) и групп населения, особенно в программах международных организаций. В сфере образования можно выделить Международную систему показателей ОЭСР (OECD, 1992), систему показателей для сферы образования ЮНЕСКО (UNESCO, 1998). В исследовании проблем бедности и социальной маргинализации — работы Евростата по созданию системы показателей для измерения бедности (Eurostat, 1990a; Eurostat, 1990Ь), а также европейский проект по проблемам бедности и социальной безопасности EUROPASS (Deleeck, 1992). Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ) разработана «Стратегия здоровья для всех» (WHO, 1981; WHO, 1998) и система показателей для организации ее мониторинга. Для оценки взаимосвязи состояния окружающей среды и здоровья населения разработано несколько систем показателей: Комиссии ООН по устойчивому развитию (United.., 1996), ВОЗ (WHO, 1997), «Матрица устойчивости» Всемирного банка (World.., 1997). Для оценки положения женщин и гендерного равенства созданы системы индикаторов Международной организации труда (Anker, 1997), ПРООН (Saith, 1998) и др. Все эти системы многокомпонентны и ориентированы на профессиональных пользователей.

Новейшей системой показателей являются индикаторы Целей развития тысячелетия (ЦРТ). Это разработанная ООН и подписанная большинством государств программа борьбы с самыми острыми социальными проблемами — нищетой и голодом, высокой детской и материнской смертностью, распространением туберкулеза и СПИДа, труднодоступностью образования, первичного здравоохранения и базовых нужд (воды, санитарии и жилища), гендерным неравенством, экологическими и долговыми проблемами. Система мониторинга состоит из 8 основных целей, вдвое большего числа подцелей и 48 индикаторов. Для оценки развития регионов России потребовалась ее адаптация, поскольку цели и система индикаторов в основном отражают проблемы развивающихся стран и только 17 индикаторов совпадают с показателями российской региональной статистики.

Анализ существующих международных систем индикаторов позволяет сделать следующие выводы:

— эти системы имеют разную степень комплексности, но четкую целевую или структурную функцию;

— во всех международных сопоставлениях в системах индикаторов используются только объективные (статистические) показатели;

— для оценки развития и мониторинга последствий определенных социально-экономических мероприятий применяются разные показатели; принцип разделения мониторинговых и оценочных показателей рекомендуется и зарубежными исследователями (Booysen, 2002);

— использование проблемного или «отраслевого» подходов к оценке (например, здоровья и здравоохранения) сопровождается выбором различных индикаторов;

— в многокомпонентных системах социальных показателей важную роль играют показатели дохода (душевого ВВП, денежных доходов, иных компонентов уровня жизни), которые дополняются другими параметрами;

— в число социальных показателей регулярно включаются такие демографические индикаторы как младенческая смертность и ожидаемая продолжительность жизни, тесно связанные с уровнем экономического и социального развития;

— набор показателей по одной проблеме может меняться применительно к разным типам стран (например, при оценке нищеты используются разные индикаторы для развитых и развивающихся стран).

Последний вывод нуждается в комментарии. Как правило, разграничение по типу стран возникает при отсутствии единого показателя, способного адекватно оценить данную проблему, если сама проблема принципиально различна для стран разного типа или же в части стран достоверность показателя вызывает сомнения. Так, ПРООН обязательно использует при оценке нищеты несколько индикаторов, а не только долю населения с доходами ниже 1 долл. США в день по паритету покупательной способности (ППС), применяемую Всемирным Банком. Одна из причин дополнения показателя бедности по доходам косвенными показателями базовых нужд или потребления (доступ к воде, медицинским услугам, дефицит веса для детей до 5 лет)—в недостоверности показателя денежного дохода в большинстве развивающихся стран. Но есть и вторая, не менее значимая причина — бедность определяется не только доходом, это более широкое понятие. В развитых странах с учетом их специфики чаще используются относительные показатели бедности и оценки социальной исключенности, возникающей при длительной безработице. Кроме того, меняется и подход к измерению уровня образования — оценивается способность воспринимать прочитанное (функциональная грамотность), а не показатели грамотности.

Международные системы показателей чаще всего состоят из неагрегированных индикаторов по отдельным сферам развития и проблемам: неравенства в доходах, безработице, образованию, разным аспектам здоровья и доступности медицинских услуг и т. д. Их особенно широко используют Всемирный Банк и ПРООН. В публикациях Всемирного Банка интегральные индексы почти не встречаются, поскольку первоочередной задачей считается «разработка всеобъемлющей, многосторонней системы показателей» (Доклад о мировом.., 2001 с. 23).

Особо следует остановиться на оценках качества жизни, в которых используется широкий спектр систем показателей, основанных на разных концептуальных подходах. Напомним, что концепции качества жизни чаще всего включают в себя два целевых направления:

— Улучшение объективных условий и уровня жизни: условий труда, состояния здоровья, материального благосостояния (standard of living) и др. Для оценки социальной политики (стимулирование занятости, повышение уровня образования и профессионального обучения, снижение уровня загрязнения окружающей среды и др.) формируется соответствующий набор показателей.

— Повышение субъективной оценки благосостояния: в этом случае показатели должны выявлять, как объективные условия жизни воспринимаются и оцениваются людьми. Такие оценки можно получить только путем проведения массовых опросов населения, причем с обязательным использованием единой сопоставимой методики.

И в практике международных сопоставлений, и в научном сообществе, занимающемся этой проблемой, нет общепринятого подхода к выбору индикаторов и методов оценки качества жизни, так как само это понятие не имеет четких границ и его трактовки постоянно расширяются.

Наиболее длительными и методически разработанными являются исследованиях качества жизни в Швеции^11. В них рассматриваются следующие параметры: экономические ресурсы и потребление, занятость и условия труда, образование, здоровье и доступность медицинского обслуживания, семейные и социальные связи, жилищные условия и благоустройство, культура и рекреация, безопасность жизни и собственности, политические ресурсы и участие (Johansson, 2001). Однако примеры национальных систем оценок качества жизни в крайне ограниченной степени могут использоваться как модели для других стран из-за разного понимания комплексности (используемого круга показателей), разных целей и задач, отсутствия необходимых статистических и других обследований. В рамках проекта EUReporting предполагается унифицировать исследования качества жизни и отдельных его компонентов, чтобы проводить специализированные или комплексные сопоставления как между странами, так и в региональном разрезе. Но унификация подходов касается только европейских стран, которые схожи по многим проблемам социального развития.

Для сравнения можно привести систему показателей качества жизни, разработанную Всемирным банком для развивающихся стран. Используемый набор индикаторов объединяется в несколько приоритетов, значительно более узких по сравнению с системой показателей развитых стран:

— потребление (динамика потребления домохозяйств и физическое недопотребление, измеряемое долей детей с дефицитом веса);

— здоровье и долголетие, выражаемые через социально-демографические показатели (ожидаемая продолжительность жизни и смертность детей до 5 лет);

— образование (грамотность);

— удовлетворение базовых нужд, измеряемое уровнем урбанизации и санитарным благоустройством городской среды (обеспеченность канализацией).

Более узкий круг приоритетов для развивающихся стран обусловлен не только проблемами достоверности или отсутствия информации по таким параметрам как политическое участие и безопасность, социальные связи, экологические характеристики. Избранные приоритеты в первую очередь отражают представление о значимости именно базовых параметров для стран с низким доходом населения и нерешенными проблемами доступа к образованию и здравоохранению.

Сопоставление систем индикаторов качества жизни для развитых и развивающихся стран еще раз показывает, насколько трудно выделить приоритетные направления для стран переходного типа, к которым относится и Россия. Диверсифицированный западный подход с использованием специальных обследований и субъективных оценок пока не может быть ориентиром для нашей страны. Необходимость концентрации внимания на базовых нуждах подтверждается и опытом оценок качества жизни, используемых для мониторинга социальной политики в странах Восточной Европы.

Комплексные индексы (интегральные показатели) в международных сопоставлениях используются достаточно редко. Выбор методики нормирования, взвешивания компонентов и агрегирования определяется целью исследования. Экономисты Всемирного Банка считают наилучшим подходом использование функции благосостояния, включающей различные параметры, взятые с разным, эмпирически определенным весом (Доклад о мировом.., 2001 с. 25). Аналогичный подход характерен для методик многомерного измерения благосостояния и бедности в ряде работ (Tsui, 1995; Bourguignort, 1998).

Исследования, нацеленные на представление простой и информативной картины состояния общества или информирование представителей власти, обычно используют сравнительно простые методы, что упрощает расчет показателей и облегчает их восприятие. Наиболее известным из комплексных индексов, преследующим именно такие цели, является индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП). Он публикуется в ежегодных Докладах Программы развития ООН с 1990 г. и отличается детально разработанной методикой.

ИРЧП рассчитывается на основе трех показателей: долголетия, измеряемого как продолжительность предстоящей жизни при рождении; достигнутого уровня образования, измеряемого как совокупный уровень грамотности (вес в 2/3) и совокупной доли учащихся во всех учебных заведениях (вес в 1/3), и уровня жизни, измеряемого на базе реального ВВП на душу населения по паритету покупательной способности (ППС) в долларах США (Доклад о развитии.., 1999, с. 159—160).

Для построения индекса для каждого из частных индексов установлены фиксированные минимальные и максимальные значения, т. е. используется метод линейного масштабирования:

— Продолжительность предстоящей жизни при рождении: 25 и 85 лет

— Грамотность взрослого населения: 0% и 100%

— Совокупная доля учащихся среди детей и молодежи: 0% и 100%

— Реальный ВВП на душу населения (ППС в долл. США): 100 и 40000 долл. ППС.

Для каждого компонента ИРЧП рассчитываются частные индексы по следующей формуле:

W(Y) =

У, - У min

У - У п

(1)

Для расчета индекса дохода применяется дисконтирование дохода, поскольку концепция человеческого развития основана на том, что для достижения достойного уровня человеческого развития не требуется неограниченного дохода. При расчете индекса дохода в Докладах ПРООН до 1999 г. (для данных за 1997 г.) использовалась формула дисконтирования с пороговыми значениями дохода. С 1999 г. используется более простая логарифмическая формула (2), позволяющая избежать неравномерности дисконтирования (порогов) и чрезмерного занижения доходов в развитых странах. Ее логическое обоснование детально рассмотрено в работе Ананда и Сена (Anand, Sen, 1999).

W(Y) = Уj ~~ Уmin ,у\

V ' logymax-logymin w

Помимо изменения формулы расчета дохода, в середине 90-х годов была изменен и один из показателей образования. До 1996 г. использовался показатель среднего числа лет обучения, но трудности его расчета из-за разных систем и длительности обучения по странам обусловили замену на показатель вовлеченности в процесс образования детей и молодежи (долю учащихся среди детей и молодежи в возрасте 6— 23 года). Преимуществом нового показателя является лучшее отражение процесса обучения молодого поколения, в то время как старый показатель фиксировал результаты образования взрослого населения за предыдущие десятилетия.

Суммарный индекс человеческого развития рассчитывается в два этапа. Для расчета индекса образования полученные индексы грамотности и охвата обучением детей и молодежи складываются с весом в 2/3 и 1/3 соответственно. Такая пропорция дает значительное преимущество странам с давно решенной проблемой начального общего образования, к которым относится и Россия. Затем итоговый индекс образования и два других индекса (дохода и долголетия) суммируются, итоговый индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП) рассчитывается как среднее арифметическое трех частных индексов.

Содержательный смысл показателя вполне понятен — чем он ближе к единице, тем выше возможности для реализации человеческого потенциала благодаря росту образования, долголетия и дохода. Диапазон значений ИРЧП в Докладе ПРООН за 2002 г. — от 0,942 в Норвегии до 0,275 в Сьерра-Леоне. Порогом высокого уровня развития человеческого потенциала является значение 0,800. В 2002 г. в группу развитых входили 53 страны, Россия по ИРЧП относится к среднеразвитым странам (0,781) (Доклад о развитии человека.., 2002, с. 149—152).

Преимущества индекса развития человеческого потенциала—в единстве критериев для всех стран и возможности мониторинга годовых изменений ИРЧП. Однако изменения в методике расчета индекса дохода позволяют вести мониторинг только начиная с данных за 1997 г. Слабые стороны этого показателя связаны с тем, что он не отражает дифференциации между отдельными группами населения. Для выделения таких групп в Докладах ПРООН были введены новые показатели: индекс развития, учитывающий гендерные различия (GDI — Gender-related Development Index), а также индекс, характеризующий степень равноправия полов в общественной жизни (GEM — Gender Empowerment Measure). Несколько позже был разработан индекс, учитывающий неравенство в распределении национального дохода {Income-Distribution-Adjusted Index) и индекс нищеты, оценивающий масштабы и интенсивность бедности по разным методикам для развитых и развивающихся стран (HPI — Human Poverty Index). Но ни один из этих индексов не может сравниться по цитируемости с ИРЧП.

Помимо индексов ПРООН, различными международными организациями разрабатываются другие комплексные индексы для оценок качества и уровня жизни, но они менее известны. Интегральные оценки качества жизни проводятся с помощью разных структурных компонентов (табл. 2.1). Среди наиболее часто используемых — образование, здоровье, доходы и инфраструктура (базовые нужды). Наименее используемыми являются состояние окружающей среды, политическая и социальная стабильность, культура и социальные связи, безработица.

Комплексные оценки качества жизни разрабатываются и для научных целей. Их содержательные результаты дискуссионны, а предлагаемые методы синтезирования не получили широкого распространения, в том числе и по причине сложности используемого математического аппарата (Ram, 1982; Slottje, 1991). В отечественной науке исследования качества жизни и разработка интегральных оценок с применением сложного математического аппарата проводятся в ЦЭМИ, наиболее известные из них сделаны С.А. Айвазяном (Айвазян, 2000) Для российских межрегиональных сопоставлений эти разработки трудно применимы из-за сложности методов нормирования и интегрирования, вызывающих трудности интерпретации результатов.

Анализу преимуществ и недостатков интегральных оценок посвящено множество публикаций, поэтому при разработке региональных индексов важно учитывать наиболее критикуемые качества. Но следует иметь в виду, что научное сообщество разделилось на два непримиримых лагеря: сторонников и противников интегральных индексов. Последние подвергают критике практически все аспекты, указывая на невключение значимых показателей, структурную несбалансированность, невозможность нахождения общих индикаторов для развитых и развивающихся стран, слишком большую зависимость большинства индикаторов от показателя дохода, что ставит под вопрос саму необходимость многокомпонентных оценок, произвольность выбора весов и т. д. В этой критике немало справедливых суждений.

Ряд авторов считают, что при сопоставлениях синтетических индексов скрываются различия в отдельных компонентах и переменных, что снижает их значение для проведения сравнительного анализа (Stewart, 1985; Townsend, 1971;

Таб л и ца2.1

Структура некоторых синтетических индексов качества жизни

Показатель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Комбинированный индекс уровня потребления

+

+

+

+

+

+

+

Индекс развития человеческих ресурсов (HRDI)Реальный индекс потребления

+

+

+

Генеральный индекс развития НИИ ООН для социального развития (GID)

+

+

+

+

+

+

+

Индекс физического качества жизни (PQLI)

+

+

+

Композитные индексы

х

х

х

х

х

базовых потребностей

т

Т"

т

1

Индекс социального прогресса (ISP)

+

+

+

+

+

+

+

+

+

Индекс человеческого страдания (HIS)

+

+

+

+

+

+

+

Ранг качества жизни

+

+

+

+

+

+

+

+

Комбинированный индекс качества жизни (CQLI)

+

+

+

+

+

+

+

+

+

Примечание. В таблице представлены следующие структурные блоки:1. динамика демографических процессов2. образование и обучение3. здоровье, продовольствие и питание4. населенные пункты, инфраструктура, связь5. политическая и социальная стабильность6. культура, социальные и семейные ценности7. ресурсы и состояние природной среды8. политические и гражданские институты9. доходы населения10. безработица, использование рабочей силы11. бедность и неравенство

Цит. по: Обзор мирового опыта комплексных оценок уровня и качества жизни, используемых для межстрановых сопоставлений, 2002.

Streeten, 1995), «многоразмерность» и «мультифункциональность» синтетических показателей препятствуют корректной интерпретации их значений (Ram, 1982). Сторонники применения интегральных индексов, наоборот, утверждают, что их значения относительно легче поддаются интерпретации, чем значения отдельных переменных (Ul Haq, 1995). В целом вопрос о применимости комплексных индексов до сих пор остается спорным.

Взаимосвязи уровней и динамики показателей. Международные сопоставления показывают, что более тесная зависимость существует между уровнем

душевого ВВП и компонентами индекса человеческого развития (Kakwani, 1993; Fedderke, Klitgaard, 1998; Sen, 1994), Так, для экономически развитых стран характерны высокие показатели уровня здоровья, образования, доходов населения и т. д. Эта связь отражает долгосрочные тенденции развития и весьма устойчива.

Но для мониторинга важны сопоставления динамики. В отличие от показателей уровня, взаимозависимость динамики ВВП и других показателей качества жизни в странах мира не является четко выраженной. Более значима корреляционная связь между ростом ВВП и снижением бедности (0,52), слабее — с сокращением неравенства по доходам (0,34), а связь динамики ВВП и важнейших социально-демографических показателей незначительна, хотя и положительна (Качество роста, 2001, с. 4). Связь роста ВВП и сокращения выбросов в атмосферу достаточно велика и отрицательна (-0,53), т. е. рост ВВП в большинстве стран связан с ухудшением экологической ситуации. Различия в тесноте взаимосвязей между показателями уровня и динамики объясняются тем, что показатели уровня фиксируют более долгосрочные тенденции, неразличимые в рамках годичного периода.

Проведенные исследования позволяют выявить социальные и экологические индикаторы с различной «чувствительностью» к экономическому росту. В 1960— 90-е годы погодовая динамика многих показателей качества жизни, например, численности учащихся, неравенства по доходам, не имела значительной связи с экономическим ростом (Easterly, 1999). Как следствие, любая агрегированная оценка зависит от соотношения показателей с опережающей и отстающей динамикой относительно экономического роста (т. е. чувствительных или нечувствительных к нему).

В целом западный опыт оценок, особенно качества жизни, можно использовать с большими допущениями. В этих исследованиях наибольшее внимание уделяется либо новым аспектам качества жизни, отражающим проблемы и потребности развитого общества (социальной изоляции, участия в принятии решений и др.), либо созданию методов для развивающихся стран, позволяющих проводить измерения в условиях неполноты или недостоверности информации по основным аспектам качества жизни, таким как доступ к базовым услугам, доход. Российская ситуация, в том числе региональная, оказывается в «промежутке» между магистральными направлениями исследований качества жизни, поскольку она отличается и от развитых, и от развивающихся стран по специфике проблем и наличию информации.

Тем не менее, анализ трансформации зарубежных подходов, систем индикаторов, используемых в международных сопоставлениях, их преимуществ и недостатков позволяет оценить, насколько зарубежный методический опыт пригоден для межрегиональных сопоставлений. Представляется, что критерии для регионов России должны быть «традиционалистскими»:

— набор индикаторов должен отражать общие для всех регионов проблемы, хотя этот принцип непросто реализовать из-за значительных различий в социальном развитии субъектов РФ (в диапазоне от развивающихся до развитых стран);

— в систему индикаторов должны включаться важнейшие аспекты социального развития в его более узком, традиционном понимании с использованием объективных оценок; такие принципы характерны и для стран Восточной Европы;

— главным условием отбора остаются традиционные требования к индикаторам: доступность, достоверность, структурный охват и способность отражать анализируемые изменения;

—использование интегральных оценок для целей социальной политики должно быть концептуально обоснованным, охватывающим ограниченное числа индикаторов, основанном на применении простых методов интегрирования.

2.2.2. Отечественные исслелования: эволюция полхолов и метолов региональных оценок

Анализ методологических принципов, методик и опыта зарубежных оценок социального развития весьма полезен при оценке накопленного опыта отечественных исследований на региональном уровне. Это позволяет сопоставить проблемы и достижения научных школ, длительное время развивавшихся достаточно обособленно друг от друга. При этом важно отметить, что рассмотренные выше подходы и методы разработаны для межстрановых, а не межрегиональных сопоставлений.

В советский период, в условиях плановой экономики, не было общественной необходимости в региональных сопоставлениях, основным измерителем социального развития считалось соответствие показателей плановым заданиям. Само социальное развитие воспринималось как рост обеспеченности основными социальными услугами, что в немалой степени совпадало с западной концепцией базовых нужд. Однако внешнее сходство порождалось разными причинами. В западной науке и практике изменение подходов определялось движением от более узкой, экономической трактовки благосостояния по доходу к более широкому пониманию потребностей. В советских исследованиях смещение оценок в сторону обеспеченности социальными услугами было вынужденным из-за невозможности изучения различий в доходах. Данные о доходах и заработной плате в региональном разрезе не публиковались, были закрытыми и данные о государственных расходах (бюджетных, общественных фондов потребления) на социальное развитие по регионам. В связи с неблагоприятной динамикой показатели здоровья также не публиковались.

Как следствие, методика изучения социального развития в географической науке фактически сузилась до оценок уровня развития сферы услуг. В 70-е годы в ряде исследований (Гришин, Файбусович, 1983; Ткаченко, 1978, и др.) появились комплексные индексы. Интегрирование региональных или локальных показателей проводилось путем сопоставления либо со средними по стране, либо с нормативом, если он существовал. Основные дискуссии велись вокруг широты набора показателей и их значимости (субъективно определяемого «веса»), но к выработке общепринятой позиции они не привели, да и не могли привести — сравнивать степень значимости обеспеченности канализацией или врачами затруднительно.

В исследованиях новосибирских экономистов, занимавшихся социальной проблематикой, был использован факторный анализ для определения значимости компонентов социально-экономического развития регионов, а также методы многомерных типологий. Затем аналогичная исследовательская работа была сделана для сельской местности в региональном разрезе (Крапчан, 1989), при этом также использовалась методика многомерных типологий на базе значимых факторов. Общим подходом новосибирских ученых было использование максимального числа разнообразных показателей (до 80—100) для выявления наиболее значимых из них с помощью математических методов. Однако полученные типы регионов и выделенные ведущие факторы для каждого типа вызывали массу вопросов у специалистов-географов, поскольку результаты многомерных типологий нередко выглядели трудно объяснимыми.

В географических исследованиях городской среды (экологии города), проведенных в 1970—80-х годы, многомерные типологии применялись редко, но факторный анализ давал более убедительные результаты, возможно, потому, что выбор показателей был более обоснован географически. В результате авторам удавалось выделить значимые факторы, дифференцирующие внутригородскую среду (Барбаш, 1986; Медведков, 1978). Однако применение факторного анализа для сопоставления разных городов по существующему в статистике кругу показателей также приводило к трудностям интерпретации полученных оценок (Гэрно-стаева, Ханин, 1984).

В целом результаты исследований советского периода зародили стойкое сомнение в возможностях комплексной оценки и сопоставлений социально-экономического развития (или развития сферы услуг, олицетворявшей тогда все социальное развитие) на региональном и поселенческом уровнях с использованием математических методов. Это было связано с рядом причин:

— отсутствием общественной потребности в оценках за пределами узкого научного круга;

— недостаточной разработанностью концептуального подхода, позволяющего выделить и обосновать важнейшие критерии развития;

— неполнотой и структурным искажением информации: отсутствием адекватной информации по важнейшим компонентам социального развития — доходам, потреблению, занятости, здоровью населения;

— неадекватностью применяемых методов анализа: использование множества взаимосвязанных показателей с мозаичной пространственной картиной, сложного математического аппарата приводили к труднообъяснимым результатам в выявлении ведущих факторов и в многомерных типологиях.

В переходный период, сопровождавшийся ростом децентрализации, усилением противостояния федеральных и региональных властей, обострением борьбы за уменьшившиеся бюджетные ресурсы, общественная потребность в межрегиональных сопоставлениях стала очевидной. С середины 90-х годов их появилось немало, но в этих оценках показатели социального развития были второстепенным дополнением к более востребованным экономическим или бюджетным сопоставлениям. Тем не менее, в одном из первых комплексных исследований регионального развития был сделан вывод о том, что «ключевым» индикатором, наиболее полно отражающим ход реформ, может служить уровень жизни населения (Экономические.., 1995, с. 5). Примеров интегральных оценок социального развития немного, более известны региональные индексы развития человеческого потенциала, публикуемые в российских Докладах ПРООН.

Дефицит внимания властей и исследователей к социальным аспектам развития регионов сложился как по причине кризисной ситуации и слабости государственной социальной политики в 90-е годы, так и в связи с господствующей в стране идеологией вторичности социального развития, его полной зависимости от экономического роста. Еще одним тормозом стали нерешенные методические проблемы разработки таких оценок, их можно разделить на объективные и субъективные. К первым относятся:

— неполнота и проблемы достоверности большинства статистических показателей, особенно измеряющих доходы и неравенство по доходу;

— проблема взаимопогашающих эффектов сложения показателей с разным направлением динамики;

— невозможность формализации данных по некоторым аспектам социального развития и трудности использования экспертных или качественных оценок.

Субъективные проблемы связаны с неразработанностью целеполагания и приоритетов социального развития регионов в переходный период. Без обоснования важнейших приоритетов невозможно решить проблему избыточности показателей или некорректного их отбора, хотя любой отбор, безусловно, субъективен. Но все же опыт советских региональных исследований показал, что содержательно интерпретировать результаты многомерных типологий крайне трудно. Еще одна нерешенная проблема — методы агрегирования и выбор весов компонентов, в этом направлении единства подходов практически нет.

2.2.3. Современные метоликн измерений

Анализ отечественных методик позволяет показать наличие всех перечисленных проблем: выбора приоритетов, отбора индикаторов, определения их веса и способа агрегирования. Нередко выбор индикаторов просто не соответствует заявленному направлению исследований. В одной из работ по Приволжскому федеральному округу в разделе «Человеческий фактор развития (характеристика человеческого потенциала)» собраны разрозненные демографические показатели, показатели уровня жизни, индикаторы бюджетной задолженности, рынка труда и уровня преступности (На пороге.., 2001, с. 46).

Авторы методики оценки предпринимательского климата (Предпринимательский., 1997) отмечают высокую степень субъективизма при разработке любого интегрального индекса, как в выборе факторов и характеризующих их показателей, так и в выборе весов при интегрировании. Следует согласиться с крайне осторожным подходом авторов к использованию экспертных оценок, возможных только при единых критериях. Но в интегральном индексе, хотя он и рассматривается в качестве пробного и достаточно условного, широко представлены субъективные «веса» и балльные оценки; используются долевые показатели, что сразу «выбрасывает» вверх крупнейшие регионы. Представляется, что такой подход некорректен при огромных различиях в размере территории и численности населения российских регионов. Кроме того, использование более чем 40 показателей по 10 блокам и двухступенчатой схемы агрегирования рейтингов затрудняет содержательную интерпретацию результатов.

В большинстве других методик агрегирование также осуществляется путем расчета среднего из рейтингов по отдельным показателям, при этом достаточно широко используется взвешивание индикаторов и экспертные оценки. Этим отличаются рейтинги инвестиционного климата регионов, публикуемые журналом «Эксперт». Но есть и работы, авторы которых сознательно не идут дальше частных типологий или группировок регионов по отдельным аспектам социальноэкономического развития, тем самым диагностируя ситуацию «по частям» и получая более понятные результаты. Данный подход характерен для исследований бюджетных проблем в регионах, в них основным методическим приемом являются группировки или типологии, гораздо реже—рейтинги {Федеральный.., 2001). Группировки преобладают также в одной из первых работ по оценке социальноэкономического развития регионов (Экономические реформы.., 1995). Отказ от интегральных показателей — вполне понятная позиция, обусловленная множеством методологических и методических проблем построения комплексных индексов.

Методика оценки социально-экономического развития регионов, используемая Министерством экономического развития и торговли, наоборот, нацелена на создание интегрального индекса^12. Социальные индикаторы составляют почти половину (5 из 12), в их выборе просматриваются два приоритета. Первый — стремление отразить основные аспекты социального развития: уровень доходов и занятости, остроту проблемы бедности, развитие социальной инфраструктуры, как платных услуг, так и обеспеченности услугами образования и здравоохранения. Второй — усиление роли доходов населения с помощью отбора показателей. Фактическое утроение веса доходов в комплексной оценке происходит из-за использования в качестве индикаторов показателей душевого объема розничной торговли и платных услуг, имеющих высокую корреляцию с покупательной способностью доходов. Можно соглашаться или оспаривать такое усиление доходного параметра в оценке развития, но в любом случае этот эффект нужно учитывать при анализе комплексного рейтинга.

В данной методике есть и другие содержательные проблемы: снижение веса образования и здравоохранения, недостаточная обоснованность отбора показателей развития социальных услуг и занятости. Для здравоохранения используются дублирующие друг друга показатели обеспеченности врачами и поликлиническим обслуживанием, для образования выбраны показатели охвата детскими дошкольными учреждениями и численности выпускников профессиональных учебных заведений. При этом не учитывается, что охват детей дошкольным воспитанием зависит не только от доходов семей, но и от семейного состава, уровня урбанизации, и в результате утрачивается содержательный смысл показателя как индикатора социального развития. Вряд ли можно утверждать, что в регионах с максимальной долей детей, посещающих дошкольные учреждения, социальное развитие выше, поскольку лидируют по этому показателю северные районы нового освоения. Получается, что пространственную картину формируют факторы, не связанные с социальным развитием. Чтобы избежать этих дефектов, принципом отбора должна быть не только структурная сбалансированность показателей по основным социальным блокам, но и оценка их способности отражать пространственную дифференциацию социального развития.

При агрегировании рейтинги регионов по каждому показателю пересчитываются в баллы, получаемые как разница между рейтингом региона и рейтингом среднероссийского значения показателя, среднеарифметическая сумма баллов по 12 индикаторам является итоговой оценкой. В такой схеме агрегирования заложено несколько «подводных камней». Для 3—4 лидирующих субъектов РФ характерен сильный отрыв доходов населения от остальных регионов, но использование рейтингов нивелирует количественные различия. Наоборот, при близких значениях показателей, характерных для большинства регионов России, рейтинги искусственно «растягивают» различия. Это не только искажает реальное сходство положения, но в динамике создает необъяснимые перемещения в итоговом рейтинге в случае очень небольших изменений индикаторов. Представляется, что нормирование с помощью рейтинга с последующим пересчетом в баллы, привязанные к среднероссийским показателям, не только усложняет расчеты, но и приводит к дополнительным искажениям.

В одной из немногочисленных методик оценки социального развития регионов (Смирнов, 1999) используется семь индикаторов, три из них характеризуют состояние рынка труда. Уровень развития также определяется как среднеарифметическая сумма мест (рейтингов) региона по каждому показателю. В этой методике сложно обосновать использование целой группы показателей зарегистрированной безработицы, а также показателей естественного прироста и миграции для оценки социального развития. Регионами с высоким естественным приростом являются наименее развитые республики, а сальдо миграций может быть индикатором социально-экономических проблем только для северных регионов нового освоения. Отмечая проблемы обоснованности выбранных автором индикаторов, можно использовать опыт сравнительного анализа рейтинговых оценок по отдельным компонентам, что позволяет выделить наиболее проблемные компоненты социального развития региона для разработки социальной политики.

Методика оценки социального неблагополучия включает шесть индикаторов — коэффициент младенческой смертности, уровень преступности, отрицательное сальдо миграций, уровень зарегистрированной безработицы, объем задолженности по заработной плате и отношение заработной платы к прожиточному минимуму (Попов, Сусаров, 2001). За исключением показателя преступности, достоверность которого чрезвычайно низка, и показателя зарегистрированной безработицы, лишь частично фиксирующего реальную незанятость, остальные индикаторы достаточно адекватно отражают социальные проблемы. Но процедура нормирования и агрегирования сложна: значения показателя за следующий год нормируются по средним значениям за предыдущий, а индекс социального неблагополучия определяется по методу многомерных средних всех входящих в него показателей.

Оценку социального самочувствия населения региона (Мадюскин, 2002) трудно назвать социальным показателем, так как в качестве индикаторов использованы не только традиционные оценки (безработица, ожидаемая продолжительность жизни, соотношение доходов и прожиточного минимума, просроченная задолженность по заработной плате), но и явно не социальные или спорные показатели — душевой ВРП, инвестиции, сальдо миграций и дискомфортность климата. Для нормирования показателей использованы отклонения от средних значений.

Методика оценки качества жизни, разработанная нижегородскими исследователями, — одна из немногих, имеющих теоретическое обоснование (Егоршин, 2001; Зайцев, 2001). В ней использован принцип полного охвата всех структурных компонентов и, как следствие, максимизации числа показателей, сведенных в четыре базовых блока качества жизни — финансово-экономический, медикоэкологический, материального благосостояния, духовного благосостояния. Каждый блок включает тематические подблоки, принцип объединения не всегда понятен. Например, к показателям материального благосостояния относятся труд и занятость, жилищно-коммунальное хозяйство, транспорт и связь, торговля и бытовое обслуживание, научно-технический прогресс. В медико-экологический блок, наряду с питанием, здоровьем, физкультурой, экологией и окружающей средой, попадает подблок «семья». В блоке духовных показателей образование и культура соседствуют с социальным обеспечением (хотя пенсии являются одним из видов дохода), личной безопасностью и преступностью, политикой и общественной деятельностью. Авторы не отрицают, что ими использован весь возможный набор показателей статистической отчетности (Ееоршин, 2001, с. 112), хотя трудно понять, почему все это называется качеством жизни и каким образом можно интерпретировать полученные результаты.

Методика интегрирования включает экспертный отбор показателей, нормирование проводится путем деления фактических значений показателя на базисное значение, за который принимается 1985 год (Зайцев, с. 154). Частные индексы суммируются с применением весовых коэффициентов таким образом, что суммарный индекс качества жизни за 1985 г. составляет 100 баллов. Для последующих лет от этого базиса рассчитывается динамика качества жизни (с учетом инфляции) по всем субъектам Приволжского федерального округа и России в целом. К сожалению, отсутствие деталей в описании методики не позволяет понять порядок отбора конкретных показателей и методику интегрирования, но множество субъективных весов, неясная система учета инфляции за 15 лет и проблемы содержательного характера (структура блоков) делают данную оценку качества жизни продуктом сугубо «внутреннего пользования» исследователей.

Рассмотренные отечественные методики имеют несколько общих проблем:

— Большинство методик усложнены и переполнены показателями. Следует только согласиться с авторами «Предпринимательского климата регионов России», которые считают, что «..можно до бесконечности усложнять методику расчета итогового рейтинга, но его объективность при этом не изменится» (Предпринимательский.., 1997, с. 192).

— Отсутствует анализ территориальной дифференциации показателей и причинно-следственных связей. Без такого анализа даже апробированные в межстрановых сопоставлениях показатели могут оказаться малопригодными для региональных оценок из-за воздействия факторов, не связанных с социальным развитием.

— Применяемые методы нормирования ограничены, рейтинги регионов стали основным инструментом. Опыт межстрановых сопоставлений практически не учитывается, а в них рейтинг чаще является конечным продуктом и строится по результатам расчетов с применением других методов нормирования.

— Ни одна из рассмотренных методик не содержит четко заявленных и обоснованных целей и приоритетов. Набор параметров и показателей чаще всего произволен и только в методике Минэкономразвития он обоснован структурно.

В целом российские исследования в области интегральных оценок социального развития и качества жизни (и их практическое использование) пока существенно отстают не только от мирового уровня, но и от восточноевропейских стран.

В мире значительно активнее развивается практика использования показателей социального развития для целей мониторинга и оценки мероприятий социальной политики.

Исходя из анализа зарубежного и отечественного опыта, можно предложить иную конфигурацию систем показателей для оценок социального развития регионов России. Представляется, что необходима разработка информационно-аналитического «пакета», включающего:

— структурированную по блокам систему неинтегрированных индикаторов, отобранных по критериям доступности, достоверности, обоснованности (это направление разработано для страны в целом, но нуждается в уточнениях на региональном уровне);

— набор ведущих индикаторов для конкретных социальных программ или проблем (пока отличительной чертой имеющихся является рыхлость структуры, избыточность и недостаточная обоснованность показателей);

— минимальный набор базовых индикаторов, позволяющий делать стратегическую оценку для целей управления;

— достаточно простой комплексный индекс (или несколько индексов), включающий важнейшие социальные параметры для регионов России, понятный для широкой аудитории и дающий информацию о процессах социального развития.

2*3. Региональные индексы развития человеческого потенциала

2.3.1. Метолика региональных измерений

Одним из таких комплексных показателей может быть индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП). Преимуществами индекса являются четко обоснованные приоритеты, минимизация числа важнейших компонентов и принцип равнозначности при оценке каждого из трех частных индексов: дохода, определяемого через ВВП по паритету покупательной способности; образования, определяемого показателями грамотности и доли учащихся среди детей и молодежи, долголетия, определяемого через ожидаемую продолжительность жизни. Кроме того, индекс рассчитывается по простой формуле, тем не менее, учитывающей убывающую функцию полезности дохода и использующей неискажающую процедуру нормализации показателей. ИРЧП является наиболее детально разработанной из существующих методик межстрановых сопоставлений, его поэтапное совершенствование в 90-е годы позволило сделать более достоверными территориальные сопоставления, хотя и затруднило мониторинг социального развития.

Однако применение ИРЧП для регионов РФ наталкивается на целый ряд проблем содержательного и технического характера, в основном они касаются оценки дохода.

Главная содержательная проблема заключается в использовании показателя валового регионального продукта (ВРП) в качестве индикатора дохода. ВРП искажает оценку дохода, будучи показателем производства, а не потребления, не учитывающим межрегиональное перераспределение экономических ресурсов. Показатель конечного потребления домохозяйств, разрабатываемый в рамках системы национальных счетов, также имеет значительные искажения для регионов с большим притоком покупателей-нерезидентов.

Вторая содержательная проблема — относительная точность расчетов ВРП при наличии значительного теневого сектора экономики (от 23,5% по оценкам Госкомстата до 40% и более по оценкам независимых исследователей).

Технические проблемы использования показателя ВРП:

— расчет ВРП осуществляется с полуторагодичным опозданием;

— до 2000 г. ВРП не рассчитывался для всех автономных округов;

— часть валового внутреннего продукта страны (от 11 до 13% в разные годы, в основном это финансовые услуги и оборонная сфера) не распределяется Госкомстатом по регионам;

— в связи со значительной разницей цен внутри страны (в 3,6 раз) требуется введение поправки на стоимость жизни (внутрироссийского аналога паритета покупательной способности), которая рассчитывается как соотношение регионального и среднероссийского прожиточных минимумов или продовольственных корзин; в результате в регионах с высокой стоимостью жизни ВРП уменьшается на величину этой поправки, а в регионах с низкими ценами — увеличивается*;

— в регионах, проводивших в 90-е годы политику субсидирования цен на товары и услуги первой необходимости (Ульяновская обл., Татарстан и др.), показатели региональных прожиточных минимумов были искусственно занижены, что приводило к завышению индекса дохода;

— в связи с принятием в 1999 г. нового «Закона о прожиточном минимуме», кардинально изменившего принципы расчета и федерального, и региональных минимумов, в 2000—2002 гг. они не публиковались по всем регионам. В какой-то степени проблему оценки доходов решает введенный Госкомстатом с 2002 г. показатель стоимости фиксированного набора товаров и услуг для межрегиональных сопоставлений, но его применение не дает возможности анализировать динамический ряд;

— расчеты паритета покупательной способности рубля к доллару США проводятся раз в три года и при этом корректируются для предыдущих лет.

В использовании показателей образования также есть свои проблемы. Так, включение показателя грамотности (с весом в 2/3) в индекс образования применительно к России не имеет содержательного смысла и приводит к сглаживанию межрегиональных различий в уровне образования. Но соблюдение принципа [13] сопоставимости оценок ИРЧП, позволяющего сравнивать разные страны и их регионы, требует сохранения единства методики.

Проблемой является 13-летнее отсутствие переписи населения, что приводит к значительной погрешности статистических данных по численности и возрастной структуре населения регионов. Кроме того, показатель охвата детей и молодежи образованием чувствителен к возрастной структуре населения. Он повышается в регионах с незавершенным демографическим переходом за счет более высокой доли детей школьного возраста в структуре учитываемых возрастов (6—23 года). В регионах с сильной депопуляцией охват образованием, наоборот, занижается, так как возрастная пирамида имеет суженное основание и доля детей школьного возраста меньше, а среди молодежи старше 16 лет охват обучением всегда ниже. На динамику показателя влияют и демографические волны, но в региональных сопоставлениях на одну дату их воздействие синхронизировано.

Показатель ожидаемой продолжительности жизни существенно различается по регионам и поэтому вносит большой вклад в дифференциацию итогового индекса. Но максимальная продолжительность жизни в Ингушетии вызывает большие сомнения демографов, считающих, что данные завышены из-за недоучета смертности.

Приведенный перечень проблем может вызвать вопрос — нужно ли рассчитывать индекс и проводить сопоставления, страдающие неточностями и неполнотой? Можно ответить, что совершенных методик оценки не существует в принципе, как не существует и полной статистической информации, особенно применительно к России. Но сравнивать регионы крайне необходимо, без этого невозможно определить пространственную поляризацию социальных проблем, динамику социального развития, сходство и различия в тенденциях. Тем не менее, к любым рейтингам и оценкам следует относится осторожно, понимая их относительную достоверность.

Алгоритм расчета региональных индексов выглядит следующим образом. Ежегодные расчеты проводятся на базе последних опубликованных данных по валовому региональному продукту (ВРП), которые обычно «опаздывают» на полтора года. В результате в Докладе о развитии человеческого потенциала, например, за 2001 год, представлены региональные индексы за 1999 год. Данные о ВРП по автономным округам (кроме Чукотского) до 2002 г. не рассчитывались, поэтому округа включались в состав областей и краев.

Величина валового внутреннего продукта России не совпадает с суммарным ВРП регионов, так как существует нераспределяемая часть ВВП. Она доначисляется каждому региону в пропорции, отражающей отношение суммарного ВРП к ВВП России на конкретный год (Р). В результате с некоторой погрешностью (но другого способа нет) весь ВВП России распределяется по регионам.

Внутрироссийские различия цен влияют на величину ВРП, поэтому введен поправочный коэффициент (К). Это аналог ППС для регионов России, за основу которого принято отношение среднероссийского прожиточного минимума к региональному, в целом для России К= 1. Затем ВРП каждого региона пересчитывается с поправочным коэффициентом.

Далее региональный ВРП пересчитывается в доллары США по курсу рубля к доллару по паритету покупательной способности (ППС), определяемому Госкомстатом РФ в рамках Программы международных сопоставлений.

ВРП х К

Модифицированный ВРП (долл. США ППС) = —YuTC—

Дальнейшие расчеты индекса дохода проводятся по стандартной формуле, используемой в методике ПРООН.

В индексе образования доля учащихся рассчитывается как отношение суммарного числа учащихся школ, начальных, средних и высших профессиональных учебных заведениях к общей численности детей и молодежи в возрасте 6—23 года по каждому субъекту РФ. Далее расчет индексов образования, долголетия и интегрального индекса человеческого развития производится по методике ПРООН.

В целом существующая методика расчета индекса, разработанная ПРООН, не требует значительной модификации для использования на уровне регионов, и это ее большое преимущество. Все используемые показатели являются стандартными для государственной статистики и, несмотря на погрешности, позволяют отслеживать динамику социальных изменений. Но, к сожалению, возможности использования индекса ограничиваются региональным уровнем. Для городов (за исключением федеральных) и административных районов ни один из показателей, используемых в индексе развития человека, не рассчитывается Госкомстатом, поэтому данная методика не может применяться в неизменном виде. При этом настоятельная необходимость таких оценок очевидна, так как контрасты социального развития внутри регионов нередко более сильны, чем межрегиональные.

2.3.2. Аифференииаиия инлексов

Дифференциация региональных ИРЧП соответствует нормальному распределению (рис. 2.1), но при этом различия между полярными российскими регионами огромны. На последнюю дату расчетов (2000 г.) лидер рейтинга — Москва — по индексу развития человеческого потенциала была близка к Словении и опережала Чехию и Венгрию. Наименее развитые области (Читинская, Псковская, Ивановская) были сопоставимы с Молдавией, Киргизией и Иорданией, а занимающая последнее место в рейтинге республика Тыва — с Никарагуа и Габоном.

Только три субъекта РФ — Москва, Тюменская область и Татарстан — попадают в группу развитых по величине индекса (более 0,800 по мировой классификации стран), суммарно в этих субъектах живет 10% населения страны. Уровень ИРЧП выше среднероссийского имеют только 13 субъектов РФ из 79 (без Чечни и 9 автономных округов), среди них преобладают ведущие экспортные регионы.

числорегионов

0,700—0,720 0,740—0,760 0,800—0,860Рис. 2.1. Распределение регионов по величине ИРЧП (2000 г.)

До финансового кризиса (в 1997 г.) таких субъектов было значительно больше —

21. Основной причиной сокращения числа лидеров является опережающий рост доходов и ИРЧП Москвы и Тюменской области, повлиявший на средние показатели, а также усиление поляризации регионов по уровню доходов.

Российские регионы-аутсайдеры отставали от темпов роста среднемирового ИРЧП, за три года число субъектов РФ с индексом ниже среднемирового увеличилось с 4 до 14. В основном это наименее развитые республики и ряд областей Центра и Северо-Запада, в этих регионах низкий доход дополнился заметным сокращением долголетия. Расчет индекса по всем автономным округам (хотя Госкомстат считает это некорректным из-за специфики расчета ВРП по нефтегазодобывающим округам) показывает, что большинство из них, за исключением Ханты-Мансийского, Ямало-Ненецкого и Ненецкого АО, оказываются в группе аутсайдеров с ИРЧП ниже среднемирового. Но помимо «полярных» групп, для России характерна плотная «срединная» группа — треть регионов имеют значения индекса немногим ниже среднего по стране (0,740—0,763).

Основной вклад в положение на шкале ИРЧП вносит индекс дохода, измеряемый через ВРП. Сильнейшие региональные различия не сглаживаются даже при использовании выравнивающей логарифмической функции для расчета этого индекса. Если в 1997 г. на Москву приходилось 14,3% совокупного ВРП всех регионов страны, то в 2000 г. — 21,4%, хотя в немалой степени это связано с особенностями методологии расчета ВРП. Доля Тюменской области (с округами) выросла менее значительно — с 9,0% до 9,8%. Различия в душевом валовом региональном продукте (скорректированном на прожиточный минимум) между полярными регионами (Тюменская область и Тыва) достигают 14 раз, между пятеркой самых экономически сильных и самых слабых субъектов РФ — 6 раз. Относительно благополучных регионов в России явное меньшинство, только 14 субъектов из 79^14 имели душевой ВРП выше среднего по России (в 1997 г. — 21). Группа с пониженными показателями, наоборот, быстро растет: душевой ВРП менее 2/3 от среднего по стране в 1997 г. имели 23% регионов, а в 2000 г. — 44%.

Дифференциация доходов усилилась из-за возросшего влияния двух факторов — центро-периферийного (столичного статуса) и глобализации, в том числе улучшения конъюнктуры для экспортных, особенно нефтедобывающих регионов в период экономического роста. Но поляризация ВРП регионов России определяется не только краткосрочными изменениями экономических условий, это устойчивый процесс, совпадающий с мировой тенденцией последних десятилетий — ростом неравенства по доходу^15. Опыт России показывает, что общий рост расслоения населения по доходу во многом объясняется ростом территориальных диспропорций в уровне дохода.

Показатель ожидаемой продолжительности жизни широко используется в международных сопоставлениях, четко ранжируя страны по уровню развития, но использование его для региональных российских сопоставлений дает неоднозначные результаты. Причина кроется в разнонаправленном влиянии трех факторов. Первый связан с природно-климатическими условиями, так называемым северовосточным градиентом — сокращением продолжительности жизни в направлении с юго-запада на северо-восток (Вишневский, Школьников, 1997, с. 84). Различия составляют от 71 года в Дагестане, 68 лет в Краснодарском крае до 62—64 лет в северо-восточных регионах страны. Воздействие второго фактора связано с распространенностью асоциальных явлений, прежде всего алкоголизма. Например, в мусульманских республиках Северного Кавказа, где он выражен минимально, продолжительность жизни наиболее высока. И только третьим фактором является уровень социально-экономического развития, что хорошо прослеживается на заметных различиях в ожидаемой продолжительности жизни в Санкт-Петербурге и Москве (67—68 лет) и соседних с ними областях (62—65 лет)[16]. Наиболее значительно отставание в продолжительности жизни населения Тывы (56 лет), в этой республике суммируется негативное воздействие всех вышеперечисленных факторов.

Воздействие разнонаправленных факторов формирует мозаичную картину, в которой лучшие показатели имеют субъекты РФ двух типов: регионы Европейского юга и федеральные города. Самыми низкой продолжительностью жизни отличаются регионы Восточной Сибири (особенно ее южной части) и Дальнего Востока. В Европейской части пониженные значения характерны для обезлюдевших и постаревших областей Нечерноземья, особенно тех, где сильно выражена депрессивность (Псковская, Ивановская, Тверская области). Противоречивость территориальной дифференциации продолжительности жизни в России создает проблемы интерпретации полученных результатов в комплексных рейтингах, поскольку этот показатель определяется не только уровнем социального развития, но и климатическими условиями, образом жизни.

В динамике продолжительности жизни в переходный период отмечались два спада (1991—1994 и 1999—2001 гг.) и незначительный рост в промежутке между этими периодами (рис. 2.2). Произошло не только общее снижение показателя ожидаемой продолжительности жизни, стали менее видны и пространственные закономерности. Некоторые авторы считают, что причиной является выравнивающее воздействие негативных социально-экономических факторов (обнищание, плохое питание, ухудшение медицинского обслуживания), не имеющих четких региональных границ и перекрывающих воздействие природно-климатических факторов (Баскакова, 2002, с. 188). Однако Москва и, в меньшей степени, Санкт-Петербург по прежнему выделяются большим долголетием. Поскольку доходы населения двух федеральных городов в 90-е годы различались значительно, ведущую роль в поддержании более высокой продолжительности жизни сыграло образование. Исследования демографов показывают, что на каждый дополнитель-

1990 г.

60 62—64 66—68 70—7260—62 64—66 68—70 72—74число летРис. 2.2. Распределение регионов по ожидаемой продолжительности жизни

число регионов

40 30 20 10

ный год обучения смертность снижается на 9% у мужчин и на 7% у женщин (Неравенство2000, с. 56). Демографы также отмечают взаимосвязь динамики и региональной дифференциации: в годы снижения ожидаемой продолжительности жизни региональные различия увеличиваются, в периоды роста — сокращаются (Население России ., 2001, с. 94). И негативные, и позитивные факторы сильнее всего действуют на регионы с худшими показателями, что следует учитывать при анализе динамики и проведении мониторинга.

Индекс образования включает показатель охвата обучением, отражающий длительность обучения. Выбор данного показателя объясняется его значимостью — повышение длительности обучения способствует росту человеческого капитала Отечественные исследования показывают значимую положительную корреляцию (0,72) между образованием людей и их доходами (Маслова, 2000, с. 47). Неравный доступ к образованию вызывает большие потери благосостояния для общества, не позволяя выбраться из бедности.

В индексе образования вклад показателя охвата обучением минимизирован его весом (1/3), но для регионов с крупнейшими центрами высшей школы его влияние существенно. Максимальным индексом образования отличаются федеральные города, что вполне очевидно. Среди регионов лучшие показатели имеют несколько субъектов с высокой концентрацией ВУЗов (Новосибирская, Томская области, Северная Осетия), в которых высокий охват образованием сложился еще в советское время. Низкими индексами традиционно отличаются северные регионы нового освоения с неразвитым профессиональным образованием, Читинская область с давно отстающей социальной сферой и области — «пригороды» федеральных городов (для Москвы таким «пригородом» является и часть областей Центрального района). Невысокие показатели имеет и большинство южных аграрных регионов.

Но эта картина в последние годы меняется, с 1995 г. число студентов в России увеличилось более чем в 2 раза, хотя реальные расходы на высшее образование в переходный период сократились. Несмотря на все издержки, массовый приток молодежи в высшую школу способствует росту человеческого потенциала в регионах. Изменения географии высшего образования более детально рассмотрены в пятой главе, посвященной поколенческим, в том числе и молодежным, проблемам.

2.3.3. Оценки сбалансированности компонентов и устойчивости развития

Расчеты ИРЧП для регионов России подтвердили особенность, хорошо известную по межстрановым сопоставлениям: индекс позволяет достаточно четко выделить наиболее и наименее развитые страны, но в срединной группе получаются не всегда интерпретируемые результаты. Например, в 1999 г. Россия занимала 72-е место в мире, уступая Ливану, Суринаму, Панаме и Ливии (Доклад о разви-/www.., 2000, с. 135). Сходные проблемы возникают и при региональных сопоставлениях.

Одна из причин — несинхронность развития отдельных компонентов человеческого потенциала (доходов, образования, долголетия), характерная для стран с переходной экономикой, стран догоняющего развития и большинства российских регионов. Оценку сбалансированности человеческого развития в регионах РФ можно провести с помощью расчета отклонения каждого частного индекса в регионе от его среднероссийского уровня. Для трети (35%) субъектов РФ характерно сбалансированное соотношение трех индексов, т. е. примерно равное отклонение всех индексов в ту или иную сторону. Из этого числа только 6 регионов являются сбалансированными лидерами по всем частным индексам. Это Москва, республики Татарстан и Башкирия, Белгородская, Самарская и Липецкая области. Почти 40% регионов имеют худшие показатели индекса доходов относительно двух других, в основном это Центр и юг Европейской России. Только 10% регионов, в числе которых все ведущие сырьевые экспортеры, отличаются противоположным соотношением — индекс доходов опережает остальные. Ряд регионов Северо-Запада выделяются более высоким уровнем образования на фоне отставания других индексов (Карелия, Ленинградская, Калининградская области), на востоке некоторые регионы имеют дисбаланс из-за низкой продолжительности жизни (Хабаровский край, Иркутская и Кемеровская области). Регионы-аутсайдеры, и в этом специфика социального развития в России, отличаются наиболее сильным разбросом частных индексов.

Еще один метод выявления несбалансированности в развитии человеческого потенциала был предложен А. Локшиной (Локшина, 2002, с. 46—50). Индексы развития человеческого потенциала в регионах крупных стран СНГ (России, Казахстана, Украины и Узбекистана) сопоставлялись с модельными индексами, рассчитанными на основе уравнения регрессии по показателям всех стран мира. Каждый из частных индексов (дохода, образования, долголетия) поочередно брался за основу и рассчитывалось, какими должны быть два других частных индекса и итоговый ИРЧП в соответствии с общемировыми соотношениями. Анализ отклонений модельного индекса от реального ИРЧП позволил выявить далеко не очевидные особенности:

— во всех четырех странах ни один из рассматриваемых регионов нельзя назвать полностью сбалансированным по всем параметрам человеческого развития;

— опережающее развитие индексов образования и долголетия характерно для всех регионов Украины и Узбекистана, а в России — только для республик Северного Кавказа;

— практически все регионы — экономические лидеры (за исключением Москвы и Санкт-Петербурга) отстают в развитии социальных компонентов ИРЧП, несмотря на достаточно высокий уровень образования.

Оценки устойчивости положения регионов на шкале рейтинга затруднены сменой методики расчета, но более всего тем, что плотная срединная группа ре-

Динамика ожидаемой продолжительности жизни (ОПЖ) и изменение рейтинга ИРЧП отдельных регионов РФ

Регионы с динамикой ОПЖ значительно лучше среднероссийской

Динамика, 1999 к 1998,%

Рейтинг ИРЧП

Регионы с динамикой ОПЖ значительно хуже среднероссийской

Динамика, 1999 к 1998,%

Рейтинг ИРЧП

Глава 2. Метолы оценки и инликаторы социального развития регионов

1999

1998

1999

1998

Регионы-«

лидеры»

Регионы■

-«лидеры»

Москва

99,3

1

1

Санкт-Петербург

97,4

8

4

Тюменская обл.

99,8

2

2

Ярославская обл.

96,8

20

15

Татарстан

99,4

3

3

«Срединные» регионы

«Срединные» регионы

Иркутская обл.

97,1

37

35

Краснодарский край

99,7

18

27

Тамбовская обл.

97,1

50

41

Адыгея

99,8

28

37

Владимирская обл.

96,8

56

47

Астраханская обл.

99,6

41

56

Смоленская обл.

97,2

61

48

Северная Осетия

99,4

49

65

Архангельская обл.

96,7

65

49

Камчатская обл.

99,5

53

62

Бурятия

96,8

67

58

Хакасия

99,7

59

69

Регионы-« аутсайдеры»

Регионы-« аутсайдеры»

Ленинградская обл.

96,2

72

66

Сахалинская обл.

100,0

63

71

Ивановская обл.

96,3

73

68

Дагестан

100,0

64

70

Псковская обл.

97,0

75

73

Калмыкия

99,4

70

75

Еврейская АО

96,7

77

74

Чукотский АО

103,5

74

77

Читинская обл.

96,1

78

76

Ингушетия

102,0

76

78

Тыва

96,1

79

79

Справочно: РФ - 98,5%

гионов отличается близкими значениями показателей ИРЧГТ. Сходство итоговых значений отчасти связано с несбалансированностью частных индексов, характерной для большинства регионов России, т. е. некоего эффекта «средней температуры по больнице». Но есть и реальное сходство, многие регионы России, особенно Европейской части, близки по всем компонентам социального развития. Это объясняется общностью их географического положения и исторического пути развития, обусловивших сходство специализации экономики и ее динамики в период кризиса. Положение таких регионов на шкале ИРЧП неустойчиво, изменение даже одного из частных индексов может привести к существенному (на 10—15 позиций) перемещению в рейтинге.

Сильные смещения может вызвать не только индекс дохода. В 1999 г. сокращение ожидаемой продолжительности жизни (ОПЖ) стало значимым динамическим индикатором, хотя и не для всех регионов (табл. 2.2). Вклад динамики оказался наиболее весомым в плотной срединной группе с близкими ИРЧП, где перемещения были самыми значительными. Среди регионов-аутсайдеров, отставание которых в доходах слишком значительно, влияние динамики ОПЖ ощущалось слабее. Лидеры, имеющие значительный отрыв в доходах от остальных регионов, не меняли свое положение на шкале, к тому же продолжительность жизни населения этих регионов почти не сократилась.

Возможно, что для регионов, имеющих ИРЧП на уровне развитых стран, более высокий уровень дохода и сбалансированность всех компонентов человеческого развития начинают положительно воздействовать на динамику ожидаемой продолжительности жизни. Это не было характерно для Санкт-Петербурга, который входит в группу лидеров по ИРЧП только благодаря показателям образования и долголетия. Данная гипотеза требует дальнейшей проверки, но ее внутренняя непротиворечивость достаточно очевидна—именно такую взаимосвязь имеют развитые страны со сбалансированным развитием человеческого потенциала. Для остальных регионов России, и срединных, и аутсайдеров, связи динамики ОПЖ с уровнем доходов не наблюдается из-за низких значений дохода, не способного положительно воздействовать на здоровье и долголетие.

2.3А. Молификаиии инлекса и типологии

Проблема «середины», плотной группы слабо различающихся регионов с ИРЧП ниже среднего уровня, потребовала поиска новых методических подходов, одним из которых являются многовариантные оценки.

Многовариантность оценок возможна:

— при отборе показателей (помимо стандартных показателей ИРЧП используются и другие индикаторы доходов, занятости, образования и здоровья населения);

— при обработке массива с помощью разных алгоритмов (разные методы обработки позволяют получить более дифференцированные рейтинги и более дробные группировки регионов по уровню социального развития).

Разработка алгоритмов и сами расчеты были проведены В. С. Тикуновым, выбор показателей для усовершенствования индекса и анализ полученной региональной дифференциации проводился автором (Зубаревич, Тикунов, 1999). В описании результатов используется понятие модифицированный индекс, поскольку он рассчитан с использованием иного набора параметров и по иным методикам. Но необходимо подчеркнуть, что при уточнении и дополнении исходных показателей были сохранены базовые принципы оценки человеческого потенциала: через уровень доходов (который во многом определяется уровнем занятости населения), долголетие и образование.

Расчеты позволили выявить изменения регионального рейтинга в зависимости от набора показателей. Использование показателя ожидаемой продолжительности жизни и охвата обучением поднимает наверх южные регионы, особенно республики Северного Кавказа. Рейтинг северных регионов возрастает при замене показателя доли учащихся на среднее число лет обучения, но эти изменения объективно отражают региональные различия. Использование показателя численности студентов не только закрепляет лидерство столиц, но и поднимает в рейтинге Томскую область и Северную Осетию, а большинство дальневосточных регионов опускаются на самые низкие позиции. Одновременное использование показателя ВРП и денежных доходов (с корректировкой на прожиточный минимум) дает резкий рост рейтинга столицы, Тюменской области и других регионов экспортной экономики. Примеры можно множить, но суть ясна — от набора параметров во многом зависит конечный результат, поэтому выбор должен быть обоснован.

Итоговый отбор показателей модифицированного индекса развития человеческого потенциала проводился путем экспертной оценки результатов расчетов. Условием отбора было сходство модифицированных рейтингов регионов в группе «лидеров» и «аутсайдеров» с рейтингом базового ИРЧП, рассчитанного по методике ПРООН. Целью отбора было получение более дифференцированной региональной картины уровня развития человеческого потенциала срединных регионов.

После предварительных расчетов были отобраны две группы показателей. Помимо показателей ИРЧП они дополнены уточняющими показателями распределения доходов и занятости населения, что позволяет оценить степень реализации человеческого потенциала в трудовой деятельности.

Вариант 1

— ВРП на душу населения (долл. ППС)

— отношение денежных доходов к прожиточному минимуму

— уровень зарегистрированной безработицы

— ожидаемая продолжительность жизни

—доля учащихся среди детей и молодежи в возрасте 6—23 года

Вариант 2

— ВРП на душу населения (долл. ППС)

— доля населения с доходами ниже прожиточного минимума

— уровень общей безработицы

— ожидаемая продолжительность жизни

— доля населения с высшим образованием (среди взрослого населения)

Первым шагом был расчет модифицированного индекса развития человеческого потенциала по стандартной методике ПРООН, но с использованием новых наборов показателей (варианты 1 и 2). Предполагалось, что использование двух разных групп показателей позволит более полно выявить региональные различия, однако для срединных регионов изменение наборов показателей не привело к большей дифференциации, хотя некоторые изменения в рейтинге можно отметить. Оба новых варианта усилили дифференциацию по доходу, сдвинув вниз большинство южных и аграрных регионов. В варианте 2 этот сдвиг выражен более явно из-за совокупного воздействия показателя бедности и уровня образования взрослого населения, так как менее урбанизированный и развитый юг отличается худшими значениями этих показателей. Любое удвоение доходных показателей (ВРП и денежные доходы, ВРП и уровень бедности) приводит к повышению рейтинга наиболее экономически сильных регионов, росту отставания слабейших, но не меняет принципиально ситуацию в середине. В целом изменение набора показателей не в состоянии дифференцировать распределение регионов со средними значениями индекса.

Вторым этапом стало изменение алгоритма расчетов. Варианты показателей рассчитывались с использованием алгоритмов В. С. Тикунова и С. А. Айвазяна. Детальное описание достаточно сложных математических методов расчетов представлено в (Зубаревич и др., 2001). Здесь же важно остановиться на содержательных результатах — анализе распределения регионов. Несмотря на то, что полученные классификации более сильно «растягивают» регионы по величине показателей (от 1,0 до 0,0), основная часть субъектов продолжает концентрироваться в срединной зоне. И хотя ее диапазон различен для каждой классификации, в любом из вариантов присутствует нормальное распределение.

Интерпретация результатов по методике Тикунова представляется затруднительной из-за сложной и многоступенчатой процедуры расчетов. Но все же можно отметить, что по обоим вариантам показателей ухудшилось положение ресурсодобывающих северных регионов, а более сбалансированные по частным индексам субъекты РФ поднялись выше. Поскольку этого не наблюдалось при расчете тех же вариантов по методике ПРООН, можно полагать, что причина — в изменении алгоритма расчета. Однако методика Тикунова не позволяет провести дифференциацию «середины», группа из 30—45 близких регионов сохраняется.

Интегральный показатель, рассчитанный по методу нейронных сетей С. А. Айвазяна, выделяет примерно те же группы лидеров и аутсайдеров. Северные и южные регионы перемешаны, но все же положение регионов нового освоения (за исключением ведущих сырьевых экспортеров) в этом рейтинге несколько ниже, как и в рейтинге по методике Тикунова. Получается, что при высоких доходах регион сохраняет лидирующее положение, несмотря на дефекты остальных показателей, но при средних доходах он опускается вниз. Срединная зона, выделенная по алгоритму Айвазяна, представляет собой единую, трудно расчленяемую группу из 37—40 регионов, причем в динамике за два года число таких регионов увеличилось. Таким образом, проблема «середины» осталась нерешенной во всех попытках — в расчетах по базовой методике ИРЧП, по двум видоизмененным вариантам показателей и по разным методикам расчета.

Анализ модифицированных методик позволяет сделать ряд выводов:

— изменение набора показателей ИРЧП при сохранении стандартной формулы расчета заметно влияет на региональную картину распределения человеческого потенциала только при отступлении от принципа равенства вклада трех основных компонентов (дохода, долголетия и здоровья);

— многовариантность используемых методик выявляет определенные различия в распределении регионов со средним ИРЧП (в основном стохастические перемещения), но лидеры и аутсайдеры практически неизменны, независимо от методики расчета;

—ни один алгоритм расчета не позволяет осмысленно фрагментировать плотную группу срединных регионов с неустойчивым рейтингом ИРЧП.

Проведенные расчеты позволяют сделать более широкий вывод о том, что проблема не в математическом аппарате, применяемом для анализа. Можно утверждать, что наличие плотной и слабо структурируемой срединной группы из 30—45 регионов наряду с двумя полюсами — 10—12 лидерами и примерно 15 аутсайдерами — отражает объективную картину социального развития в переходный период.

Содержательная структуризация срединных регионов в принципе затруднительна с помощью математических методов. Для этой цели более пригоден метод типологий, в том числе генетических. Такая типология позволяет разделить регионы со схожими значениями рейтинга на группы с разными генетическими особенностями развития и спецификой социальных проблем.

В таблице 2.3 представлен один из возможных вариантов такой типологии. Регионы разбиты на пять типов по уровню развития ИРЧП, внутри типа разделение дано по специфике частных индексов, которая позволяет выявить генетические «корни» региональных проблем. В экспортных ресурсных регионах нового освоения очевидны проблемы здоровья и образования, в староосвоенном центре лимитирующими компонентами являются доходы и здоровье, на русском юге и в республиках — прежде всего доходы, а слаборазвитые восточные округа и республики проблемны по всем компонентам. Типология показывает, что именно восточные слаборазвитые регионы становятся основной зоной острых проблем, а на

Типология субъектов РФ по уровню и динамике развития человеческого потенциала и его компонентов (2000 г.) с учетом генетического фактора

Таблица 2.3

Регионы

Душевой ВРП ППС тыс. долл. США

Продолжительностьжизни,лет

Доля учащихся среди возрастов 6—23 г., %

ИРЧП,2000

Среднее место в РФ, 2000 г.

Среднее место в РФ, 1997 г.

1. Наибол*

ге развит

ые

Лидер по всем компонентам: г. МоскваЛидеры только по доходу, но с позитивной динамикой

17,3

67,8

106,8

0,864

1

1

других компонентов: Ханты-Мансийский, ЯмалоНенецкий АО*

26,7

68,6

65,9

0,847

2. Относительно развитые

С отставанием по доходу: Санкт-Петербург

5,7

66,0

94,2

0,779

5

5

Сбалансированные: Башкортостан, Татарстан, Белгородская, Липецкая, Самарская, Оренбургская, Томская обл.

7,7

66,2

72,3

0,777

9

. 8

Экспортные с более высокими доходами: Вологодская, Мурманская обл., респ. Коми, Ненецкий АО, Красноярский край

9,1

64,6

70,0

0,777

9

19

3. Средние

Более сбалансированные: Орловская, Ярославская, Ростовская, Астраханская обл., Краснодарский край,

5,3

66,0

76,3

0,755

21

30

Тюменская (без АО), Новосибирская обл., УдмуртияЭкспортные с повышенными доходами: Пермская, Свердловская, Челябинская

6,7

64,0

74,2

0,754

22

28

°бл., Хабаровский край, Якутия

Таблица 2.3 (продолжение)

Регионы

Душевой ВРП ППС тыс. долл. США

Продолжительностьжизни,лет

Доля учащихся среди возрастов 6—23 г., %

ИРЧП,2000

Среднее место в РФ, 2000 г.

Среднее место в РФ, 1997 г.

Ранее более развитые, но с негативной динамикой дохода: Курская,

4,7

65,7

73,3

0,743

35

12

Нижегородская, Ульяновская, Омская обл.Центр и юг с более низкими доходами, но лучшим долголетием-. Московская, Рязанская, Кировская,

4,4

65,9

73,0

0,740

39

32

Воронежская, Тамбовская, Волгоградская, Саратовская обл., Ставропольский крайМенее развитые республики, но с позитивной динамикой дохода или образования'.

4,4

67,2

76,7

0,751

24

52

Мордовия, Кабардино-Балкария, Северная Осетия, Калмыкия^17

4. С относительно низким уровнем

Северные и восточные со средними доходами, но худшим долголетием и образованием: Карелия, Архангельская, Иркутская, Кемеровская обл., Хакасия, Приморский край, Камчатская, Магаданская, Сахалинская обл.

5,3

63,6

69,8

0,733

48

59

Области Центра и Запада с

отставанием по всем

компонентам:

Калининградская, Ленинградская, Новгородская, Брянская, Владимирская, Калужская, Костромская, Тверская, Тульская, Смоленская, Пензенская обл.

4,6

63,5

69,6

0,726

59

48

Республики с крайне низким доходом: Чувашия, Марий Эл, Адыгея, Карачаево-Черкесия

3,2

67,2

74,2

0,730

53

64

Таблица 2.3 (продолжение)

Душевой ВРП ППС

Продол

Доля

Сред

Сред

Регионы

житель

учащихся

ИРЧП,

нее

нее

тыс. долл. США

ностьжизни,лет

среди возрастов 6—23 г., %

2000

место в РФ, 2000 г.

место в РФ, 1997 г.

5. Наиболее отсталыеРусский юг с низкими доходами, но лучшим здоровьем: Пензенская, Курганская обл., Алтайский крайДепрессивный Центр с низкими доходами и долголетием: Псковская, Ивановская

3,4

3,4

66,0

62,3

71,6

72,8

0,724

0,705

61

74

60

67

Республики Кавказа с минимальными доходами и низким образованием: Ингушетия, Дагестан

Слаборазвитые регионы нового освоения с худшими показателями: Алтай, Бурятия, Тыва, Читинская, Амурская обл., Еврейская АО, Коми-Пермяцкий, Таймырский, Эвенкийский, Агинский Бурятский, Усть-Ордынский Бурятский, Корякский, Чукотский АО

2,0

3,3

72,2

62,2

63,2

65,2

0,721

0,693

66

67

2.4. Качество жизни как комплексный показатель социального развития регионов России

2.4.1. Поахоаы к оценке и выбор приоритетных компонентов

Как уже отмечалось, понятие качество жизни по своей сути многоаспектно, не имеет общепризнанной формализованной структуры и пригодного для любых сопоставлений набора индикаторов. В его характеристиках в разных пропорциях отражаются уровень, условия жизни и качество населения. Различия в приоритетах зависят от уровня развития, поэтому критерии качества жизни не совпадают для развитых и развивающихся стран. Кроме того, для регионов России выбор индикаторов ограничен только статистической информацией из-за отсутствия субъективных оценок качества жизни.

При выборе приоритетных компонентов для России необходимо учитывать не только методологию и опыт оценок качества жизни в зарубежных и отечественных исследованиях, большинство которых нацелено на максимально полное отражение всех компонентов качества жизни, но и конкретные условия нашей страны. Проблемы переходного периода в России привели, на наш взгляд, к резкой смене приоритетов качества жизни. Если в советский период различия в большей мере определялись условиями жизни (доступностью и обеспеченностью базовыми услугами, благоприятностью условий проживания в регионе), то в переходный период на первый план вышли проблемы уровня жизни (низкие доходы и усилившееся неравенство), занятости (безработица), плохого состояния здоровья населения. При этом существующий уровень дохода в регионе не только становится наиболее поляризующим компонентом, но и все сильнее влияет на другие характеристики качества жизни — здоровье, долголетие, доступность базовых услуг.

Обоснование приоритетов не снимает неразрешимую проблему субъективности выбора, поэтому в работе предлагается многовариантный подход к комплексной оценке качества жизни: выбор как приоритетных для России компонентов, так и более широкого круга из числа используемых в международных сопоставлениях.

Наиболее привлекателен для практического использования простой и легко считаемый комплексный индекс, отражающий важнейшие компоненты качества жизни. Ограниченность числа критериев имеет большие преимущества, позволяя получать содержательно интерпретируемые результаты на основе простой методики. Аналогом в мировой практике является индекс развития человеческого потенциала, однако для оценок качества жизни в регионах России набор из трех компонентов этого индекса представляется недостаточным.

Основная причина — неполнота характеристики уровня жизни. Использование среднедушевого дохода или ВРП как единственного критерия потребления не позволяет выявить распределение дохода по группам населения. Рост дохода может концентрироваться в наиболее обеспеченных гру ппах при усилении неравенства, что приводит к снижению качества жизни подавляющей части населения. В странах с переходной экономикой огромное неравенство по доходу является одной из основных проблем, поэтому критерий дохода необходимо дополнить оценками уровня бедности. При относительной достоверности показателей дохода и бедности необходим еще один критерий —уровень занятости, отражающий состояние рынка труда и возможность получения трудовых доходов. Выделение доходов и занятости как основных компонентов качества жизни представляется необходимым по причине наиболее выраженной остроты этих проблем в регионах России.

Вторая причина — неравнозначность остроты проблем образования и здоровья (долголетия). Уровень образования, несмотря на все трудности переходного периода, остается достаточно высоким, а по состоянию здоровья и долголетию население России не отличается от многих развивающихся стран, и внимание к этому параметру качества жизни должно быть особым.

Первым вариантом оценки качества жизни может быть минимальный набор компонентов, отражающих наиболее острые проблемы — доходы, неравенство, занятость и здоровье населения. Это фактически «кризисный» индекс качества жизни, позволяющий оценить различия в важнейших, наиболее проблемных аспектах жизнедеятельности и используемый для мониторинга и экспресс-диагностики социальной ситуации в регионах.

Второй вариант — «полный» индекс качества жизни, максимально охватывающий все компоненты, измеряемые статистическими методами. В нем компоненты первого варианта дополняются оценками уровня образования и остальных компонентов международных сопоставлений. Но простой отбор по структурному принципу представляется неточным, поскольку все оставшиеся компоненты относятся к условиям жизни и отражают два ведущих аспекта: доступность базовых услуг и безопасность (комфортность) жизни.

В международных сопоставлениях круг базовых услуг различен, но обязательно присутствуют услуги образования, здравоохранения, жилищные условия и показатели развития инфраструктуры (санитария, водоснабжение), средств коммуникаций. Доступность базовых услуг — одна из важнейших составляющих качества жизни прежде всего в развивающихся странах, в развитых странах эти проблемы в основном решены. Для регионов России важна не только физическая доступность, но и качество услуг, однако репрезентативные для регионов субъективные оценки отсутствуют.

Условия и качество жизни измеряются также ее безопасностью, которая зависит от состояния экологической и социальной среды. Несмотря на очевидную важность, экологический критерий в различных индексах качества жизни присутствует далеко не всегда, поскольку методики его оценки крайне сложны. В последнее время на основе экологических компонентов, как ядра, создаются системы индикаторов устойчивого развития. Такое разделение возможно и при оценке качества жизни, но для этого нужна система показателей устойчивого развития для регионов России. Еще один критерий — личная безопасность — также важен для оценок качества жизни, тем более в нашей стране, но методика оценок безопасности разработана недостаточно.

Отказ от использования демографических компонентов качества жизни объясняется рядом причин. Динамика естественного прироста в странах и регионах с устойчиво низкой рождаемостью никак не характеризует качество жизни. Миграционные показатели являются индикаторами привлекательности или неблагоприятности жизни для разных стран, но далеко не для всех российских регионов в переходный период. Миграционный отток из восточных и северных регионов отражает значительное ухудшение качества жизни в них, но, например, миграционный приток в Ингушетию вызван военным конфликтом в соседней Чечне. Расселение прибывших из стран СНГ также не может быть индикатором, поскольку до конца 90-х годов преобладали выталкивающие факторы миграций и, как следствие, мигранты выбирали приграничные регионы вблизи прежнего места проживания или места с доступным жильем^10, а не регионы с лучшим качеством жизни. Ж. А. Зайончковская отмечает, что «во многих случаях наблюдается обратная связь — самый большой приток мигрантов имеют области с самыми худшими показателями производства, уровнями жизни и безработицы» (Население России, 1998, с. 120). Только в последние годы ослабевший миграционный приток начал переориентироваться на экономически привлекательные регионы, для нерегистрируемой трудовой миграции эта тенденция стала явной еще во второй половине 90-х годов, но точные данные отсутствует. В перспективе, при сокращении стрессовых выталкивающих миграций, показатель миграционного прироста может служить одним из важнейших индикаторов качества жизни, поскольку он отражает субъективные оценки и предпочтения населения.

Предложенная система компонентов качества жизни (рис. 2.3) в какой-то мере позволяет решить проблему «весов». Каждый из блоков принимается равно-

Рис. 2.3. Структура индексов качества жизни^10 Это подтверждается исследованиями: мигранты с Севера чаще переезжали в те населенные пункты, где у них было жилье или удалось купить его недорого; возможность трудоустройства при принятии решения о переселении не учитывалась, что в дальнейшем создало проблему занятости (Ноздрина, Стерник, 1999, с. 28).

значным для оценки качества жизни, но внутри блока число индикаторов может быть различным. Оценка доступности базовых услуг в принципе не может основываться на одном индикаторе, не менее двух индикаторов требует и оценка безопасности, экологической и личной.

2,4.2. Инликаторы социального развития

Обзор существующих методик показал, что задача выбора индикаторов качества жизни достаточно сложна. В данном разделе рассмотрено множество показателей, и не только с целью отбора, еще одна задача — анализ региональных различий и динамики широкого круга показателей для выявления тенденций переходного периода. Отбор для интегральной оценки качества жизни основывался на следующих принципах:

— выбор из стандартных показателей государственной статистики;

— минимизация числа индикаторов путем выбора наиболее адекватного из всех показателей по конкретному компоненту;

— максимальная достоверность статистической информации;

— способность индикатора отражать территориальные различия и динамику рассматриваемого компонента качества жизни.

Соблюдение этих принципов не всегда возможно. Например, все региональные показатели доходов, уровня бедности и занятости имеют относительную достоверность, так как они рассчитываются на основе выборочных обследований домохозяйств. Для оценок безопасности крайне сложно найти единственный индикатор как для экологического состояния (в масштабах региона), так и для личной безопасности. При отсутствии приемлемых индикаторов, отражающих состояние, пространственные различия и динамику рассматриваемого компонента, более корректно не оценивать некоторые компоненты качества жизни.

Доходы населения. Проблемы использования показателя ВРП уже рассматривались в методике индекса развития человеческого потенциала. Преимуществами показателя душевых денежных доходов являются лучшая по времени доступность информации, более точное отражение реального потребления и территориальных диспропорций. Как показывают исследования (Гграснмова, Коваленко, 2001), рост душевых денежных доходов населения в 1996—99 гг. заметно отставал от роста душевого ВРП, а дифференциация субъектов РФ по величине доходов увеличивалась быстрее, чем по ВРП.

Однако номинальные денежные доходы населения регионов России не являются показателем уровня жизни, они максимальны в регионах Севера благодаря зональным надбавкам к заработной плате, частично компенсирующим удорожание жизни в неблагоприятных природно-климатических условиях. Существует несколько способов корректировки показателя доходов для региональных сопоставлений.

Отношение душевых денежных доходов к прожиточному минимуму — наиболее распространенный индикатор покупательной способности доходов. Однако в 2000—2002 гг. в связи с введением нового закона «О прожиточном минимуме» и длительным утверждением региональных минимумов эти показатели публиковались не по всем регионам^18. Несмотря на временную техническую проблему, данное соотношение уже во многих исследованиях показало свою применимость в качестве индикатора уровня жизни.

Отношение душевых денежных доходов к стоимости минимального продовольственного набора. Преимуществом этого показателя является помесячная фиксация данных, но его использование не вполне корректно в условиях значительной региональной дифференциации цен на услуги ЖКХ, транспорта и связи, не входящие в этот набор.

Душевые денежные доходы с поправкой на коэффициент различий в стоимости жизни, который рассчитывается Госкомстатом с января 2002 г. («Стоимость фиксированного набора потребительских товаров и услуг для межрегиональных сопоставлений покупательной способности»)[19]. Наличие специального показателя облегчает сопоставления, но только на перспективу.

Показатель душевых денежных доходов населения и его производные зависят от качества учета доходов и поэтому имеют относительную достоверность^20. Но, тем не менее, соотношение доходов и прожиточного минимума позволяет оценить региональные различия покупательной способности. Самые высокие показатели характерны для Москвы (более 6 раз) и нефтегазовых округов Западной Сибири (4 раза). За ними со значительным отрывом следуют другие экспортные регионы — Самарская, Мурманская, Липецкая, Белгородская области, Красноярский край, республики Коми и Татарстан. Основная масса субъектов РФ имеет доходы ниже среднероссийского уровня. Срединная группа особенно подвижна — в более благополучном 1997 г. она была размытой, в кризисных условиях 1998— 99 гг. срединные регионы теснее смыкались с аутсайдерами (рис. 2.4). К самой проблемной группе относятся 10—15 субъектов, в основном республик и автономных округов.

Дифференциация крайних значений между Москвой и Ингушетией менялась от 8 раз в более стабильные годы до 12 раз в период наибольшего снижения доходов (1999 г.), то есть ухудшение экономической ситуации сильнее сказывалось на беднейших регионах. В 2001 г. зона наибольшей бедности переместилась в Сибирь, разрыв между Москвой и Усть-Ордынским Бурятским АО составил 10 раз. Огромный отрыв столицы и нефтегазовых автономных округов Тюменской области при незначительных различиях в покупательной способности доходов населения большинства регионов отражают устойчивую картину территориальных диспропорций, характерных для России переходного периода.

число

регионов

40302010

0,4—1,01,5—2,01,0—1,5раз

1997 г.

1998 г.

1999 г.

I

[~U^ i г-_

) 2,5-3,0 6,0—7,0

2,0-2,5 3,0—5,0

Рис. 2.4. Распределение регионов РФ по отношению денежных доходов к прожиточному минимуму

Уровень бедности. Методы измерения и показатели бедности рассмотрены в четвертой главе, поэтому здесь можно ограничиться только краткой характеристикой.

Доля населения с доходами ниже прожиточного минимума. В связи с изменением методов расчета прожиточного минимума региональные показатели уровня бедности за 2000—2002 гг. не публиковались. Анализ за предыдущие годы показывает, что дифференциация регионов по уровню бедности составляла 4,8—7,2 раз с усилением в кризисные периоды. Использование показателя бедности в дополнение к денежным доходам позволяет корректировать в сторону снижения оценки качества жизни в «богатых» экспортных регионах с сильной дифференциацией доходов и значительной долей бедного населения, и в лучшую сторону—в небогатых регионах с низким прожиточным минимумом, меньшим экономическим расслоением населения и, как следствие, относительно невысоким уровнем бедности.

Уровень крайней бедности (доля населения с доходами ниже половины прожиточного минимума среди бедного населения) является индикатором неприемлемых форм неравенства и более пригоден не для оценки качества жизни, а для разработки адресной социальной политики.

Занятость. Для оценки уровня занятости существуют два разных источника региональной информации — регулярные выборочные обследования рынка труда по методологии Международной организации труда (МОТ), проводимые Госкомстатом, и данные о зарегистрированной безработице Министерства труда и социальной защиты. Каждый из них имеет свои преимущества и дефекты.

Уровень общей безработицы. Уровень безработицы по методологии МОТ рассчитывается по данным выборочных обследований рынка труда и более полно учитывает все виды незанятости, хотя региональная выборка недостаточна. Максимальную безработицу, особенно среди молодежи, имеют республики с незавершенным демографическим переходом, в Дагестане и Ингушетии — до 29— 35% экономически активного населения. В последние годы четко выделяются и минимумы в федеральных городах (2—4%). Но в большинстве регионов России уровень безработицы различается несущественно, что во многих случаях отражает реальное положение, но отчасти связано с малой выборкой региональных обследований. Динамика общей безработицы с опозданием реагировала на ухудшение экономической ситуации в регионах, максимум пришелся на 1998—99 гг., при этом дифференциация уменьшалась. С улучшением состояния рынка труда к 2001 г. межрегиональные различия выросли, так как в наиболее трудоизбыточных регионах ситуация улучшалась медленней, чем в наиболее экономически сильных. В период максимальной безработицы (1998 г.) полярные субъекты РФ — Москва и Ингушетия — различались в 10,5 раз, в 2001 г. — в 12,5 раз. В целом распределение регионов по уровню безработицы в 2001 г. почти повторяло картину 1995 г. (рис 2.5).

число

регионов

50

1995 г.

20403010

5

1998 г. S3 2001 г.

-ГВп

20—25

30—50

10—15 20—25

5—10 15—20 25—30

процентов

Рис. 2.5. Распределение регионов по уровню общей безработицы (%)

Уровень занятости экономически активного населения. Этот показатель также рассчитывается по данным выборочных обследований рынка труда, его величина и региональная дифференциация обратна показателю общей безработицы.

Уровень зарегистрированной безработицы. Достоверность этого показателя становится все более низкой. В середине 90-х годов он позволял выделить депрессивные регионы Европейской части России с острыми проблемами занятости (Ивановская, Псковская области и др.), затем лидерами стали депрессивные северные и восточные регионы^21, в основном автономные округа. Но в большинстве слаборазвитых республик зарегистрированная безработица низка, что трудно считать достоверной оценкой при значительном притоке молодежи на рынок труда. К концу 90-х годов по разным причинам (адаптация населения и развитие альтернативных форм занятости, крайне низкие размеры пособий и нерегулярность выплат и др.) региональные показатели зарегистрированной безработицы стали все больше зависеть от наличия средств на выплату пособий и уже не способны адекватно отражать состояние рынка труда.

Уровень длительной безработицы (свыше 12 месяцев) может служить показателем социальной изоляции, если рассчитывать его как долю длительно безработных от всего экономически активного населения. Но результаты проведенных расчетов по регионам труднообъяснимы из-за недостаточной точности учета этой категории безработных.

Выбор показателя занятости населения, обратного общей безработице по МОТ, представляется наиболее корректным, он наиболее четко дифференцирует регионы и отражает изменения качества жизни, связанные с наличием оплачиваемой работы.

Здоровье населения. Из множества показателей заболеваемости ни один не дает представления о состоянии здоровья населения в целом. Эту методологическую проблему в международных сопоставлениях пытаются разрешить путем использования двух взаимодополняющих подходов. Первый — оценка состояния здоровья через демографические показатели долголетия и ранней смертности детей, синтезирующих многие аспекты качества населения (здоровья, образа жизни, доходов) и условий жизни (природно-климатических, экологических). Второй — выделение наиболее социально проблемных заболеваний: малярии, кори (для развивающихся стран), туберкулеза и СПИДа, последние являются серьезной проблемой и для регионов России.

Ожидаемая продолжительность жизни как индикатор качества жизни применяется реже, чем младенческая или детская смертность, хотя для оценок человеческого потенциала является основным индикатором. Как уже отмечалось, в регионах России различия в долголетии зависят от целой группы факторов — природно-климатических условий, традиций и норм поведения, уровня образования и дохода. В результате наибольшую продолжительность жизни имеет население республик Северного Кавказа, а наименьшую — регионов Сибири, разница достигает 15 лет. В какой-то мере это отражает существующие различия в качестве жизни, но при слабом влиянии экономического фактора.

Младенческая смертность. По этому показателю Россия отстает от развитых стран в 2—3 раза, но в целом по стране смертность сейчас ниже, чем в конце советского периода. Различия внутри страны зависят от уровня развития и поэтому нарастают: в 2000 г. полярные регионы различались более чем в 3 раза, в 1990 г. — менее 2 раз. Наиболее благополучны Санкт-Петербург, Москва, Самарская область (9—10 промилле). В республиках Северного Кавказа (Ингушетии, Карачаево-Черкесии), Тыве и автономных округах Крайнего Севера с более высокой долей коренных малочисленных народов смертность не опускается ниже 25—33 промилле. Но и в более «богатой» Якутии административные районы с преобладанием титульного населения имеют близкие показатели. Очевидно, что реальной причиной является не этническая структура, а низкий уровень экономического развития таких районов. Показатель младенческой смертности уникален своей поляризованной динамикой в переходный период: регионы с худшими показателями остались столь же проблемными, в регионах-лидерах младенческая смертность снизилась почти вдвое (рис. 2.6).

число

регионов

20—25

1990 г. 1994 г. §§ 2001 г.

I

30-^0

25—30

промилле

Рис. 2.6. Распределение регионов по уровню младенческой смертности, промилле

Недостатком показателя для мониторинговых оценок являются сильные колебания по годам из-за низкой рождаемости, особенно в малонаселенных регионах. Кроме того, индикатор младенческой смертности недостаточен для мониторинга здоровья. В России есть более острая проблема долголетия — сверхсмертность мужчин трудоспособного возраста, обусловленная не только качеством, но и образом жизни.

Материнская смертность. Несмотря на широкое использование в международных сопоставлениях, этот показатель не вполне пригоден для региональных оценок по ряду причин: резких колебаний по годам из-за малого числа рождений, недостаточно корректной методики расчета (до четверти всех смертей происходит при абортах), труднодоступности ведомственных данных Министерства здравоохранения. Динамика материнской смертности схожа с младенческой: с середины 90-х годов началось улучшение, средние показатели за 1998—2001 гг. снизились на 28% и сейчас они ниже, чем в конце советского периода, хотя частично это связано с сокращением рождаемости. При этом сохранились проблемные зоны — Дальний Восток, особенно его северная часть, и наименее развитые республики и округа Сибири с показателями в 3—6 раз выше средних по России за отдельные годы. Европейская часть страны имеет более низкие показатели по объективным причинам, в ней лучше климатические условия, выше плотность населения и доступность лечебных учреждений. Но при этом качество медицинской помощи почти не влияет на показатели материнской смертности. Например, в федеральных городах при наиболее высоком уровне развития здравоохранения смертность почти не отличается от средней по стране, ухудшение здоровья женщин вызвано ростом загрязнения, психологических нагрузок и стрессов.

Заболеваемость активным туберкулезом может оцениваться по первичному выявлению или по числу стоящих на учете в лечебных учреждениях (на 100 тыс. населения), оба индикатора отражают качество жизни. Социальная обусловленность туберкулеза определяет региональную картину и динамику: уровень заболеваемости высок и продолжает расти во всех регионах, но особенно быстро — на востоке страны. Помимо климатического фактора и худших показателей обеспеченности медицинской помощью причиной является концентрация пенитенциарных учреждений, на которые в 2000 г. пришлось 22% выявленных в России заболеваний (Доклад о развитии.., 2002, с. 56). Повышенные показатели имеют регионы со значительным миграционным притоком — юг Тюменской области, Алтайский край, Астраханская область. Восточный вектор роста заболеваемости выражен явно, но в некоторых регионах приходится сталкиваться с проблемой учета, пример — более чем шестикратные различия в заболеваемости на 100 тыс. населения в соседних Чукотском и Корякском АО.

Заболеваемость ВИЧ/СПИД не отражена в текущей отчетности Госкомстата, существуют только региональные оценки Центра профилактики и борьбы со СПИДом Минздрава. В начале 90-х наибольшее распространение СПИДа было характерно для наиболее контактных пограничных территорий — Калининградской области и портовых городов Краснодарского края. Но данные за 1999— 2001 гг. (на 100 тыс. населения) показывают максимальный рост заболеваемости СПИДом в крупнейших агломерациях (Санкт-Петербург и Ленинградская область, Москва и Московская область, Свердловская и Самарская области), регионах и городах экспортной экономики с высокими доходами населения (Ханты-Мансийский АО, Иркутская, Челябинская области), при этом география СПИДа на 90% связана с распространением наркомании (Демоскоп, 2002). СПИД становится болезнью молодежи наиболее урбанизированных и богатых территорий.

Выбор единственного индикатора здоровья для интегрального индекса затруднителен, но с учетом международного опыта предпочтительней показатели ожидаемой продолжительности жизни и младенческой смертности. Они дополняют друг друга и отражают уровень развития, различия образа жизни и воздействие климатических условий.

Уровень образования. Для оценки используются два подхода: измерение уровня образования взрослого населения, как характеристики качества населения, и охвата образованием детей и молодежи, как способности общества воспроизводить образовательный потенциал.

Уровень образования взрослого населения (старше 15 лет) или занятых можно оценить только по данным переписей населения^22, что затрудняет использование этого показателя для мониторинговых оценок. При измерении образования взрослого или занятого населения используют показатели доли лиц с высшим, средним специальным образованием или расчетный показатель совокупного числа лет обучения для населения региона. Региональная дифференциация образования, особенно высшего, тесно связана с уровнем урбанизации.

Численность студентов ВУЗов на 10 000 населения. ВУЗы сконцентрированы в крупнейших городах страны и малочисленны в северных районах нового освоения и многих аграрных регионах юга. Но не всегда минимальное число студентов означает низкий уровень образования населения. Это несоответствие особенно заметно в Московской, Ленинградской областях и в регионах Крайнего Севера. Преимуществом показателя является выраженная динамика, число студентов с 1995 г. растет во всех регионах России, но разными темпами.

Суммарное число учащихся начальных, средних профессиональных учебных заведений и ВУЗов на 10 000 населения. Соединение разных форм профессионального обучения позволяет более полно оценить подготовленность молодежи к трудовой деятельности. Кроме того, среднее и начальное профобразование развито не только в крупнейших городах, поэтому региональные контрасты, не отражающие различий в качестве жизни, сокращаются. Однако все стандартные статистические показатели в расчете на 10 000 населения при простоте использования имеют общий дефект — они зависят не только от развитости учреждений образования, но и от возрастной структуры населения региона.

Охват обучением детей и молодежи (в возрастах 6—23 года). Этот показатель используется при расчете ИРЧП, оценки охвата важны и для мониторинга качества жизни, они отражают снижение или рост привлекательности и доступности образования, изменения финансирования со стороны государства и семей. Но в использовании этого показателя есть свои «подводные камни», он зависит от возрастной структуры населения, так как численность школьников дает более 80% совокупного результата. Вклад учащихся школ максимален в регионах, не завершивших демографический переход, из-за более высокой численности детей младших возрастов по сравнению с возрастами 16—23 года. Кроме того, на этот показатель влияют демографические волны, что необходимо учитывать при анализе.

Охват детей дошкольным воспитанием не может использоваться в качестве индикатора качества жизни, так как он зависит от целой группы факторов — доходов семей, семейной структуры (наличия бабушек) и традиций воспитания. Как следствие, самый высокий охват дошкольным воспитанием характерен для регионов Крайнего Севера, что никак не отражает качество жизни в этих регионах.

Для оценки образования нет очевидно лучшего индикатора, каждый имеет свои дефекты, но все же выбор показателя числа учащихся в профессиональных учебных заведениях на 10 000 населения представляется более обоснованным.

Базовые услуги в международных оценках качества жизни в основном рассматриваются для развивающихся стран, поэтому необходима адаптация системы показателей применительно к регионам России. Субъективность в выборе показателей неизбежна, поскольку не существует общепринятых критериев значимости тех или иных услуг. В данной методике предлагается структурный подход к отбору и оценке доступности основных услуг с максимальным использованием международного опыта.

Здравоохранение — обеспеченность врачами на 10 000 населения. Этот показатель достаточно дифференцирован по регионам и лучше отражает потенциальную возможность получения качественных медицинских услуг по сравнению с показателями обеспеченности средним медицинским персоналом и коечным фондом. Региональные различия в основном определяются уровнем урбанизации, достаточно стабильны и умеренно дифференцированы по территории. Явно выделяются только федеральные города (обеспеченность врачами в 1,6—1,8 раз выше средней по стране), несколько наименее развитых округов и Ингушетия (в 1,8 — 2,2 раза ниже средней).

Образование — доля учащихся во вторую смену. При обязательном общем образовании данный показатель в какой-то степени отражает комфортность обучения, но не влияет на доступность самого образования. Как следствие, он является наименее значимым из всех показателей развития услуг. Региональные различия связаны с возрастной структурой населения и обеспеченностью социальной инфраструктурой, поэтому показатели южных аграрных и восточных регионов нового освоения хуже.

Благоустройство — обеспеченность жилого фонда канализацией. Данный показатель соответствует индикатору доступности услуг санитарии в международных сопоставлениях и характеризует благоустройство жилья в целом, почти не отличаясь от показателей обеспеченности водопроводом и центральным отоплением. Региональные различия зависят от уровня урбанизации и развития территории, поэтому индикатор обеспеченности канализацией позволяет выделить наиболее проблемные регионы по качеству жизни. Как правило, регионы с плохой инфраструктурой имеют более низкую доступность профессионального образования и низкие доходы. В слаборазвитых республиках и округах юга Европейской части и Восточной Сибири обеспеченность водопроводом и канализацией в 2—10 раз ниже, чем в наиболее урбанизированных регионах Центра и Севера, в Эвенкийском автономном округе канализация отсутствует. Региональная картина достаточно стабильна, за исключением некоторых республик Северного Кавказа, особенно Северной Осетии, в которой уровень обеспеченности канализацией приблизился к показателям федеральных городов, что может объясняться только особенностями статистического учета в республике.

Обеспеченность жильем, оставаясь важным показателем для России, в переходный период стала хуже отражать качество жизни в регионах. Региональная дифференциация за 90-е годы сократилась с 2,3 до 1,6 раз. На севере и востоке страны уровень жилищной обеспеченности значительно вырос из-за массового миграционного оттока (в Чукотском АО — в 1,7 раза за 90-е годы), в регионах Европейской России — из-за депопуляции, хотя и ненамного. Данные процессы не связаны с ростом качества жизни, хотя для жителей регионов с уменьшающейся численностью населения жилищная ситуация объективно улучшается. Кроме того, в регионах естественного прироста и миграционного притока низкая обеспеченность жильем ухудшает качество жизни, поэтому отказ от данного показателя представляется необоснованным

Доступ к коммуникациям — обеспеченность телефонами (на 100 семей или 1000 населения). Развитие коммуникаций увеличивает доступность информации, в том числе через Интернет, и содействует расширению возможностей человека, поэтому данный показатель включен в число индикаторов Целей развития тысячелетия ПРООН. Региональные различия зависят от уровня урбанизации и схожи с обеспеченностью другими услугами, но диспропорции выражены сильнее: обеспеченность телефонами в Москве и республике Ингушетия различается в 30 раз, между северными и южными аграрными (слаборазвитыми) регионами — в 5—6 раз. Но даже в регионах с лучшими показателями обеспечены телефонами не более 70—80% городских семей и не более 30% сельских. Телефонизация — динамично растущий показатель, причем регионы дифференцированы по темпам роста. При среднероссийском росте в 1,6 раза за 1990—2000 гг. в богатых нефтегазодобывающих округах Тюменской области обеспеченность выросла в 5—6 раз, а в наименее развитых республиках Северного Кавказа, Сибири и почти на всем Дальнем Востоке — на 10—30%.

Роль государства в обеспечении базовыми услугами можно оценить через душевые расходы на социальные цели региональных и местных бюджетов, а также внебюджетных фондов. Но это требует специальных расчетов на основе статистики Минфина, что противоречит заявленным критериям отбора индикаторов качества жизни. Кроме того, при мониторинге социальных расходов возникает проблема учета инфляции при сопоставлении данных за разные годы.

Проведенный анализ позволяет включить в число приоритетных индикаторов, отражающих обеспеченность базовыми услугами, показатели обеспеченности врачами, жилищную обеспеченность и уровень благоустройства жилья (обеспеченность канализацией), доступность средств коммуникации (обеспеченность телефонами). Каждый из них принимается равным в совокупной оценке условий жизни.

Безопасность жизни (состояние окружающей среды и личная безопасность). Сложности оценки безопасности, в том числе в полном индексе качества жизни, заключаются в методических проблемах измерения. Ни один из существующих статистических показателей не может достаточно полно отразить весь комплекс проблем окружающей среды. Показатель выбросов в атмосферу от стационарных источников загрязнения (в расчете надушу населения) искажает оценку воздействия, так как в густонаселенных регионах она занижается, а слабозаселенных — завышается. Использование вместо численности населения площади освоенной (заселенной) территории непригодно для федеральных городов и требует специальных расчетов для регионов, существующие оценки сделаны только по экономическим районам (Дмитриев и др., 1988, с, 57). Показатель сброса сточных вод в еще меньшей степени отражает все аспекты загрязнения. Любые комплексные показатели требуют специальной методики расчета, множество проблем существует и в оценке значимости вклада каждого из видов загрязнения. К сожалению, отсутствие приемлемых индикаторов, отражающих безопасность окружающей среды для жизни людей, вынуждает отказаться от их использования в интегральном индексе качества жизни, но в неинтегрированных системах блок основных показателей загрязнения необходим.

Безопасность социальной среды зависит от уровня преступности. Острота проблем насилия очевидна, по количеству убийств на 100 тыс. населения Россия занимает 3 место в мире после ЮАР и Колумбии. Среди данных о преступности по регионам, публикуемых Госкомстатом, показатель количество убийств и покушений на убийства (в расчете на 100 тыс. населения) более достоверен, хотя и не всегда отражает безопасность жизни. Региональная дифференциация крайне высока (почти в 10 раз) и устойчива, наиболее неблагополучны регионы нового освоения. Республики Северного Кавказа, не имеющие традиций бытового пьянства— основной причины убийств в России, отличаются минимальными показателями, но это вряд ли означает, что жизнь в них безопасна. Показатель числа тяжких преступлений (умышленное причинение тяжкого вреда здоровью) еще менее пригоден из-за дефектов статистики и неспособности отражать безопасность жизни. В подавляющем большинстве регионов число тяжких преступлений выше числа убийств, а в республиках юга — ниже, причем в разы, что говорит о степени точности учета и классификации преступлений такого рода. Показатель общего числа преступлений не выдерживает никакой критики, он заведомо необъективен из-за специфики учета органами правопорядка. В качестве индикатора для оценки качества жизни выбран показатель числа убийств как более точно регистрируемый.

Выбор индикаторов. Большинство рассмотренных показателей, за исключением охвата дошкольным воспитанием и числа преступлений, могут использоваться для оценки качества жизни в неагрегированной системе индикаторов. Для комплексных индексов качества жизни выбрано минимально необходимое число индикаторов.

Кризисный индекс качества жизни:

— отношение денежных доходов к прожиточному минимуму

— доля населения с доходами ниже прожиточного минимума

— доля занятых (от экономически активного населения)

— ожидаемая продолжительность жизни

— младенческая смертность

Полный индекс включает все вышеперечисленные индикаторы, а также:

— число учащихся начальных, средних профессиональных учебных заведений и ВУЗов на 10 тыс. населения

— обеспеченность врачами на 10 тыс. населения

— обеспеченность жильем

— доля жилого фонда, обеспеченного канализацией

— число телефонов на 1000 населения

— число убийств на 100 тыс. населения

Динамика и взаимосвязи индикаторов. Динамика разных показателей в переходный период достаточно разнообразна.

Показатели доходов и бедности сильнее зависят от изменений экономических условий, они резко ухудшились в первые годы при значительном росте региональных диспропорций. Последующая стабилизация середины 1990-х «законсервировала» различия, а финансовый кризис сильнее ударил по беднейшим и сдвинул средние регионы вниз. В начальный период экономического роста из-за лучшей динамики «сильных» регионов поляризация вновь усилилась.

Занятость ухудшалась до 1999 г., при этом региональные различия уменьшались; в период экономического роста поляризация, как и в доходах, усилилась, так как выиграли сильнейшие регионы.

Демографические показатели и образование менее связаны с краткосрочной экономической конъюнктурой, после кризисного спада уже с середины 90-х годов появились признаки адаптации и позитивных изменений. Они были максимальными для образования, относительно устойчивыми для младенческой и материнской смертности, но для ожидаемой продолжительности жизни тенденции адаптации прервались повторным спадом в конце 90-х годов. Межрегиональные диспропорции демографических показателей были максимальными как в острой фазе кризиса, когда ухудшились показатели слабейших регионов, так и в более благоприятные годы, когда быстрее улучшалось положение в более сильных регионах. В образовании наблюдается сокращение диспропорций с середины 90-х годов.

Тенденции выравнивания при устойчивой положительной динамике характерны для обеспеченности коммуникациями, жильем и его благоустройством.

Следовательно, общего тренда динамики индикаторов качества жизни не существует, поэтому говорить о тотальном ухудшении социальной ситуации в переходный период было бы некорректно. Отметим, что показатели кризисного индекса более динамичны и сильнее реагируют на экономические изменения, что способствует более точной диагностике самых острых проблем качества жизни.

Корреляционный анализ показал значимую связь только отдельных индикаторов. Расчет корреляции по Пирсону выявил значимую связь (не менее 0,4) для трех групп:

—уровень бедности связан с показателями инфраструктуры (обеспеченность канализацией и телефонами), так как наименее развитые регионы с низкими доходами населения отличаются слаборазвитой инфраструктурой;

— большинство показателей базовых услуг связаны между собой (обеспеченность врачами, канализацией, телефонами), что в основном определяется фактором урбанизации;

— показатель ожидаемой продолжительности жизни связан с социальной безопасностью (уровнем убийств), что вполне очевидно.

2.4.3. Метолы нормирования и агрегирования

Варианты нормирования. Региональная дифференциация значений комплексного индекса качества жизни зависит от каждого из трех этапов выбора:, самих индикаторов, способов нормирования (шкалирования) и агрегирования. При выборе методов шкалирования критериями являются характер воздействия на итоговую оценку и возможности содержательной интерпретации нормированных показателей.

Рейтинговый метод (порядковое шкалирование), как самый простой и широко применяемый, уже анализировался на примере существующих методик комплексной оценки социально-экономического развития регионов. Его дефекты, влияющие на итоговую оценку, связаны с искажениями, получаемыми в частных рейтингах: чрезмерной дифференциацией регионов срединной группы со схожими значениями показателя и недооценкой поляризации крайних значений. Но у этого метода есть и содержательная проблема — он не позволяет оценить реальное изменение качества жизни в регионе, так как показывает только перемещение регионов относительно друг друга. Тем не менее, этот метод является наиболее простым, его результаты (рейтинги) легко воспринимаются, поэтому он используется для расчетов комплексного индекса наряду с другим для сопоставления результатов.

Метод линейного масштабирования, используемый при расчете ИРЧП, представляется более пригодным: он основан на определении референтных точек (максимальных и минимальных значений индикаторов) и тем самым показывает ре-

альное расположение показателя каждого конкретного региона между ними. Расчет производится по формуле (1).

Индекс -

х-х^

Хж-Х„

0)

Кроме того, более точно учитываются различия по отдельным индикаторам при суммировании, отслеживается динамика реального роста/снижения индекса качества жизни и каждого индикатора в границах стабильных (референтных) точек.

Проблемой является выбор референтных точек на основании далеко не всегда очевидных критериев. Для долевых показателей границы понятны: 0% и 100%. Но для показателей, не имеющих «потолка», единственным способом определения референтных точек являются экспертные оценки. Наиболее известным примером являются максимальные и минимальные значения ожидаемой продолжительности жизни (соответственно 85 и 25 лет) в индексе развития человеческого потенциала. Они выбирались на основе демографических наблюдений за длительный период времени (реальное долголетие в середине 90-х годов различалось по странам от 35 до 80 лет) и с учетом ожидаемых изменений в будущем (Ul Haq, 1995). В данной работе определение референтных точек для региональных показателей также обосновывалось существующими региональными различиями и их динамикой. В тех случаях, когда это было возможно, использовались содержательные критерии. В качестве референтных точек для младенческой смертности взяты самые низкие значения по странам мира (5 промилле) и близкие к среднемировым (50 промилле). Для обеспеченности жильем за максимум был взят среднеевропейский уровень 30 кв. м. на человека. Максимальное значение численности учащихся в профессиональных учебных заведениях определено исходя из доли населения в возрасте 15—24 года во всей численности населения страны (16%). Для других показателей, не имеющих «потолка», выбор проводился методом многократных расчетов и анализа полученных результатов. Выбранные референтные точки представлены в таблице 2.4.

Для обратных показателей используется процедура вычитания из единицы значения нормированного индикатора, рассчитанного по методу линейного масштабирования, позволяющая правильно ориентировать индекс без изменений его положения между референтными точками.

Индекс =

1-

Х-Х„

X - X

max min У

(2)

В расчетах по рейтинговому (порядковому) методу ранжирование статистических данных позволяет определить место региона по каждому индикатору, при этом обратные показатели ранжируются от минимума к максимуму.

Референтные точки и полярные значения индикаторов

Таблица 2.4

Референтные

Региональные

Кратность, раз

Индикаторы

точки

различия*

min

min

шах

max

1 .Отношение душевых денежных

доходов к прожиточному минимуму, раз

7,0

0

6,4

0,48

13,3

2. Доля населения с доходами ниже

прожиточного минимума, % (обратный показатель)

100

0

95

13

7,2

3. Уровень занятости, %4. Ожидаемая продолжительность

10085

025

9674

4856

21,3

жизни, лет

5. Младенческая смертность

на 1000 рождений (обратный показатель)

50

5

40

10

4

6. Число учащихся

профессиональных учебных заведений всех видов на 10 тыс. населения

1600

0

1249

89

14

7. Обеспеченность врачами

100

0

86

25

3,4

на 10 тыс. населения

8. Обеспеченность жильем,

30

0

23,9

6,7

3,6

кв. м. на чел.

9. Доля жилого фонда,оборудованного канализацией, %

100

0

100

6

16,7

10. Число телефонов

600

0

570

19

30

на 1000 населения

11. Число убийств на 100 тыс.

населения (обратный показатель)

100

0

81,3

9,3 .

8,7

* данные за 1998—2000 гг.

Агрегирование индикаторов. Для всех вариантов используется общая формула агрегирования, основанная на равной приоритетности компонентов качества жизни. Структура таких компонентов как здоровье и базовые услуги является сложносоставной, используемые индикаторы берутся с равным весом. Расчет проводится для каждого индекса («кризисного» и «полного») по двум вариантам нормирования (линейное масштабирование и рейтинговое шкалирование).

Кризисный индекс качества жизни =

4

А + В *f С +

, где

(3)

А — индекс отношения среднедушевых денежных доходов к прожиточному минимуму,

В — индекс доли населения с доходами ниже прожиточного минимума С — индекс уровня занятости населения D — индекс ожидаемой продолжительности жизни Е — индекс младенческой смертности

Полный индекс =

А + В ■+■ С +

G + H + I + J 4

7

+ К

-, где (4)

F— индекс числа учащихся в профессиональных учебных заведениях G — индекс обеспеченности врачами Я— индекс обеспеченности жильем / — индекс обеспеченности канализацией J— индекс обеспеченности телефонами К — индекс числа убийств

В результате получены два варианта кризисного индекса качества жизни (метод линейного масштабирования и рейтинговый метод) и два варианта полного индекса качества жизни по аналогичным методам шкалирования (Приложение 2). Для каждого из вариантов рассчитывались значения индекса в динамике за 1998—2000 гг.

2.4.4. Проблемы интерпретации оценок качества жизни

Использование разных индикаторов и методов нормирования в значительной степени определяет результат оценки. Как и ожидалось, итоговое распределение регионов по всем четырем вариантам индекса качества жизни существенно различается.

Вариант 1 («кризисный» индекс по методу линейного масштабирования). Полученное распределение сильно дифференцировано (от 0,860 до 0,349) и в наибольшей степени зависит от уровня жизни, но с учетом здоровья населения. В связи с этим все регионы первой десятки имеют пониженную младенческую смертность и большинство — более высокую продолжительность жизни, отставание по этому показателю в республике Коми и Самарской области компенсируется более высокими доходами и пониженной младенческой смертностью. Регионы с относительно высокими доходами, но явно худшими показателями здоровья населения не попадают в число лидеров (Пермская, Кемеровская области, Красноярский край). Худший индекс Санкт-Петербурга (14 место и отставание от Москвы почти на 0,200) связан со значительно более низкими душевыми доходами, повышенным уровнем бедности, более низкой продолжительностью жизни по сравнению не только с Москвой, но и почти со всеми регионами-лидерами, включая автономные округа Тюменской области и Мурманскую область.

Значения ниже 0,500 имеют в основном восточные регионы с низким уровнем жизни и кризисным состоянием здоровья населения. Из регионов юга в данную группу попадают беднейшие республики (Ингушетия, Калмыкия, Карачаево-Черкесия) с кризисным уровнем бедности, занятости и младенческой смертности. Явно неадекватны повышенные показатели Эвенкийского и Таймырского АО из-за сверхвысокой занятости (точность ее учета для малонаселенных регионов невысока).

Динамика распределения по варианту 1 показывает:

— общее снижение значений индекса в наиболее проблемном 1999 г., в том числе в Москве;

— улучшение показателей в 2000 г. по сравнению с 1999 г. по всем группам: число регионов с минимальным значением индекса (менее 0,500) сократилось с 14 до 11, с максимальным (более 0,800) — увеличилось;

— опережающий рост показателей качества жизни в 2000 г. в сырьевых экспортных регионах и переход в группу с максимальными значениями ведущего нефтедобывающего региона — Ханты-Мансийского АО;

— опережающий рост качества жизни в русских регионах юга, прежде всего Северного Кавказа, по сравнению с областями Центра и Северо-Запада;

— относительное улучшение положения в большинстве республик Северного Кавказа, особенно в Северной Осетии и Кабардино-Балкарии, по сравнению со второй проблемной зоной — слаборазвитыми восточными округами и республиками;

Эти результаты отражают реальные изхменения в уровне жизни и состоянии здоровья населения регионов РФ, что позволяет рассматривать интегральную оценку по варианту 1 как относительно достоверный показатель состояния и динамики наиболее острых проблем качества жизни в регионах.

Вариант 2 («кризисный» индекс по рейтинговому методу). При использовании интегрального индекса, не учитывающего реальную «дистанцию» значений по каждому индикатору, распределение регионов меняется, но только отчасти. Положение регионов-лидеров (Москва, автономные округа Тюменской области) и большинства наименее развитых регионов остается стабильным. Особенностями распределения по этому методу являются:

— более высокое место развитых регионов Европейской части с лучшими показателями здоровья населения (Татарстан, Белгородская, Липецкая и Московская области) и Санкт-Петербурга;

^ ^ ^ • Москва

0,9 0,8 0,7 0,6 -0,5 0,4 -0,3 -0,2

1 ~ Ханты-Мансийский АО

......^^Самарская область

______Санкт-Петербург

^Российская Федерация _______ Новосибирская область

........... Тыва

^ - Ингушетия

1998 1999 2000 г

Рис. 2.7. Динамика «кризисного» индекса качества жизни

— более явное преобладание восточных регионов в группе наименее развитых;

— неявные различия в срединной части рейтинга по сравнению с вариантом 1.

В варианте 2 косвенно усиливается вклад комфортных условий жизни, в том

числе природно-климатических. Но неустранимый дефект рейтингового метода не позволяет выявить вектор (позитивную или негативную динамику) и численные значения изменений качества жизни.

Вариант 3 («полный» индекс по методу линейного масштабирования). Расширение круга индикаторов, как и ожидалось, существенно меняет итоговые результаты. Заметно улучшается положение ведущих центров высшей школы, прежде всего Санкт-Петербурга, Томской области, а также республики Северная Осетия с повышенной обеспеченностью студентами. Значимость индикатора образования не вызывает сомнений, но региональные различия показателей не вполне отражают его доступность, особенно для Московской и Ленинградской областей. Полный индекс вполне закономерно ухудшает положение экспортных регионов с повышенными доходами, но с худшим развитием социальной инфраструктуры и профессионального образования. Выигрывают регионы Европейского Центра и юга с невысокими значениями большинства индикаторов, но лучшим показателем безопасности. Группа регионов с самым низким качеством жизни почти не меняется, для нее набор показателей и метод расчета не имеют принципиального значения в силу резкого отставания по всем основным индикаторам.

Динамика индекса отражает перемещение вверх округов Тюменской области и других сырьевых регионов с высокими доходами, но еще более — ряда республик Северного Кавказа (Северной Осетии и Кабардино-Балкарии). Место многих областей Центральной России за два года по сравнению с кризисным индексом ухудшилось менее существенно, поскольку индикаторы дохода уравновешиваются более инерционными показателями условий жизни. Преимуществом этого варианта является количественное измерение динамики, позволяющее выявить абсолютное ухудшение или рост качества жизни. Например, в Москве в 2000 г. индекс качества жизни только восстановился на уровне 1998 г., а в Ханты-Мансийском АО — существенно вырос по сравнению с 1998 г. Однако в целом увеличение числа индикаторов усложняет интерпретацию полученных результатов.

Вариант 4 («полный» индекс по рейтинговому методу). Данный вариант является простейшим для расчета большого числа индикаторов, но в нем не отражены реальные количественные различия. Итоговые результаты выглядит не менее спорными, чем в предыдущем варианте, особенно высокое место Северной Осетии и Воронежской области. В группу лидеров входят не только экспортные регионы, но и субъекты РФ с более сбалансированными показателями качества жизни (Санкт-Петербург, Ярославская и Орловская области). Положение регио-нов-аутсайдеров устойчиво при любой методике расчета, но для части срединных регионов характерны резкие изменения места за два года. Причинами таких скачков являются очень плотное распределение регионов срединной группы и дефекты рейтингового нормирования.

В целом обе методики расчета полного индекса качества жизни не дают приемлемых и четко интерпретируемых результатов, что отражает различия пространственного распределения и динамики отдельных индикаторов в переходный период. Некоторыми преимуществами полного индекса по рейтинговому методу являются более явная значимость показателей условий жизни и безопасности среды, а также простота расчета. Преимущества полного индекса по методу линейного масштабирования выглядят более существенными — он позволяет оценить реальную динамику интегрального качества жизни.

* * *

Приведенные примеры количественного анализа социального развития регионов с помощью систематизированных баз данных и комплексных индексов — только один из способов оценки, допускающий неограниченное число вариантов. Его адекватность относительна, как и любого количественного измерения социальных процессов. Чтобы избежать эффекта «кривого зеркала», нужна логически обоснованная система оценок, максимальная достоверность статистики и жесткий отбор индикаторов, о чем так много говорилось в этой главе. Но даже при наличии этих условий анализ региональных статистических показателей не позволяет увидеть многие важные тенденции. Сложность пространственных социальных трансформаций требует синтеза разных методов изучения социального развития, изменения представлений об адекватных масштабах исследований и применяемом инструментарии. Выделим важнейшие, на наш взгляд, моменты.

Локализация масштабов. Только при таком подходе может исследоваться новая фрагментация социального пространства. Очевидно, что масштаб экономических районов или федеральных округов не может использоваться в региональных оценках, хотя это до сих пор типично для работ экономистов. Но и региональный уровень в основном дает «среднюю температуру по больнице» — регионы состоят из гораздо более развитых городских центров и периферии, и внутрирегиональные различия часто сильнее межрегиональных, что будет показано в третьей главе. Масштаб современных оценок социального развития — не только регионы, но и административные районы, городские и сельские поселения и их типы.

Необходимость мониторинговых исследований. Этого требует противоречивый характер динамики многих социальных показателей, неустойчивость трендов. Цикличность экономического развития влияет на динамику социальных процессов, для последних характерна и модернизация диффузионистского типа (диффузия инноваций), поэтому необходимы регулярные замеры социальной «температуры» для определения меняющегося вектора социального развития и разработки адекватной социальной политики.

Сочетание количественных и типологических методов. Типологии позволяют более полно учитывать причинно-следственные связи и роль генетических факторов развития территории, что усиливает содержательность анализа. Это преимущество географических исследований по сравнению с работами экономистов, использующих в основном формальный математический аппарат сопоставлений. Однако географы, вслед за экономистами, все чаще отказываются от содержательных типологий и переходят к использованию количественного инструментария в виде рейтингов и индексов, избавляющих от необходимости искать причинно-следственные связи социальных и экономических пространственных процессов.

Усложнение инструментария исследований. Уязвимость традиционного статистического инструментария связана не только с проблемами достоверности официальной статистики. В региональных и динамических сопоставлениях она по-прежнему дает существенный материал для анализа, но ограничиваться ею нельзя, так как изменчивость, скрытый характер и противоречивость социально-адаптационных процессов трудно улавливаются с помощью цифр. Резко возрастает роль социологических методов, а также полевых, в том числе визуальных исследований, нередко дающих наиболее яркое представление о происходящих трансформациях.

ГЛАВА 3. СОЦИАЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ ГОРОДОВ И СЕЛЬСКОЙ МЕСТНОСТИ

3.1. Тенденции и проблемы социального развития городов

3.1.1. Специфика урбанизации в России и социальное развитие

Динамика социального развития городов в переходный период обусловлена не только воздействием кризисных экономических условий. Значительную лепту в социальную динамику и трансформацию образа жизни горожан внесли сформировавшиеся в предыдущие десятилетия черты урбанизации, специфические для России. Не претендуя на полноту описания, выделим только важнейшие особенности.

Отставание урбанизации образа жизни населения. Глобальный процесс урбанизации начался в России почти на сто лет позже, чем в развитых странах — в конце 19 века. Российской спецификой стала высокая скорость урбанизации, вызванная советской индустриализацией: только за 1929—39 гг. городское население выросло на 25—28 млн чел. Как отмечает А. Г. Вишневский, этот поток принес с собой сельское сознание, поэтому «страна урбанизировалась, но сами города рурализировались» (Вишневский, 1998, с. 100). Рост городского населения прекратился в начале 1990-х годов под воздействием двух основных факторов социо-демографической трансформации: старения горожан и превышения смертности над рождаемостью; исчерпания людских ресурсов села, поставлявшего мигрантов в города. Негативное воздействие, но только в начале 90-х, оказал и экономический кризис, ухудшивший возможности адаптации мигрантов в городах и вытолкнувший некоторую часть городских жителей в село, где можно было выжить с помощью подсобного хозяйства. На динамику также повлияли административные преобразования городских поселков в сельские поселения, волна которых прошла в начале 90-х годов.

В городах в конце 80-х годов проживало 74% населения, по статистике Россия относилась к урбанизированным странам. Однако на самом деле значительная (если не большая) часть городского населения, особенно в районах более поздней урбанизации, имела сельские корни. Как отмечает Г. М. Лаппо, в России существует достаточно многочисленное «скрытое сельское население», которое официальной статистикой причисляется к городскому, но таковым по сути не является (Лаппо, 1999, с. 198).

Длительные и массовые миграции сельского населения в города привели к тому, что городская культура и образ жизни растворялись в потоке сельских мигрантов. К моменту распада СССР городские жители в большинстве были горожанами в первом—втором поколении. Масштабное переселение привело к социокультурной маргинализации новых горожан, усиленной безликими стандартами городской среды, советской модернизацией без развития среднего класса, слабой структурированностью городского общества, отсутствием традиций автономности города как социального института, неразвитостью городского самоуправления. В результате, несмотря на формально высокую долю городского населения, для России все еще характерна незавершенность урбанизации в формировании городского образа жизни, «слободизация городов» (Глазычев, 1995, с.85).

Значительные региональные различия в уровне урбанизации. Они связаны с разным временем начала урбанизационных процессов и характером освоения территории. Наиболее высокий уровень урбанизации имеют старопромышленные районы вокруг Москвы и Санкт-Петербурга — Европейский Центр и Северо-Запад (83—87% городского населения), а также северные и северо-восточные регионы нового освоения с экстремальными природно-климатическими условиями, непригодными для сельского хозяйства. На аграрном юге страны и в наименее развитых национальных республиках, слабо затронутых индустриализацией, доля городского населения в большинстве субъектов РФ не превышает 40 — 60%. Низкий уровень урбанизации этих регионов создает препятствия для их включения в глобальную экономику, делает их закрытыми, автаркич-ными и замедляет социальную модернизацию.

Разреженность сети городов. Города играют особую роль узловых элементов «опорного каркаса расселения», являясь центрами развития и обслуживания для окружающей территории (Лаппо, Полян, 1996). Для роста мобильности населения крайне важна доступность городов, особенно крупных, густота их сети. В Европейской части, где расположено 77% всех городов страны, среднее теоретическое расстояние между городами составляет более 70 км, в том числе в наиболее освоенном Центральном районе — 45 км. Для сравнения, в Западной Европе этот показатель составляет 20—30 км. В восточных районах России среднее расстояние между городами превышает 225 км, в том числе в наиболее освоенной южной зоне Западной Сибири — 114 км, а на обширном Дальнем Востоке — 300 км. Следствием низкой плотности городов и населения стало слабое развитие и незначительные размеры большинства городских агломераций.

Малочисленность городов и значительные расстояния между ними имеют очевидные социальные последствия. Во-первых, это невысокая территориальная подвижность населения, неразвитость маятниковых миграций даже в пределах агломераций (за исключением Московской столичной), что не позволяет жителям находить лучшие места приложения труда и реализовывать свой потенциал без существенных затрат на смену места жительства. Во-вторых, это замедление темпов модернизации образа жизни и стандартов потребления, трудности адаптации к реформам в обширных внеагломерационных пространствах.

Специфическая субурбанизация. Более позднее начало урбанизации и низкая плотность населения в сочетании с неразвитой транспортной инфраструктурой, низкими доходами населения, невысоким уровнем автомобилизации привели к сильному отставанию России от развитых стран в субурбанизационных процессах — переселении жителей городов в пригороды. В 90-е годы только высокодоходные группы населения крупнейших городов начали строить дома для постоянного проживания и переселяться в пригороды, но чаще всего с сохранением основного городского жилища и регистрации. Вместо субурбанизации в России возник и укрепился феномен второго, сезонного дома горожанина (дачи), служащего не столько местом отдыха, сколько местом дополнительной занятости для получения натурального дохода. Как отмечает Т. Г. Нефедова, «феномен второго летнего жилья, причем с сильной агросоставляющей, мало где имеет такую традицию» (Нефедова, 1998, с. 72). Причины специфической российской субурбанизации — не только сохранившаяся крестьянская психология недавних мигрантов из села и их детей («тяга к земле»), но и экономическая необходимость. В советское время она определялась дефицитом продовольствия, в 90-е годы—резко снизившимся уровнем доходов большинства населения и потребностью в дополнительных натуральных поступлениях от земельного участка.

Диспропорции социального развития городов. На фоне ускоренной индустриализации развитие социальной инфраструктуры городов отставало всегда. Инвестиции в жилищное строительство и развитие социальной сферы выделялись по остаточному принципу, но при этом были свои приоритеты. Наибольшую долю средств получали региональные столицы, значительные средства выделялись на развитие «закрытых» городов, связанных с предприятиями ВПК. В самом худшем положении оказывались молодые индустриальные города и поселки северных и восточных районов нового освоения с большим притоком мигрантов. В них резко не хватало жилья (обеспеченность жильем в северных регионах была на 30% ниже средней по России) и учреждений социальной сферы, особенно школ и детских садов, нормой были занятия в школах в три смены. Второй наиболее проблемный тип — малые города без крупных градообразующих предприятий, не имевшие средств на модернизацию старого жилого фонда и развитие социальной сферы. В них, при формально высокой обеспеченности жильем, благоустройство жилого фонда, качество услуг здравоохранения и образования были крайне низкими и мало отличались от сельских поселений. Такие города составляют более половины всех городов России, и условия для развития человеческого потенциала в них были и остаются минимальными.

Реальных городов с диверсифицированной сферой приложения труда, относительно развитой социальной инфраструктурой, преимущественно городским образом жизни населения немного. Таковыми можно считать только крупные и крупнейшие по численности населения города с населением более 250 тыс. чел.[23] В эту группу попадают большинство городов-центров субъектов РФ (кроме столиц слабозаселенных автономных округов), а также крупные промышленные центры. Доля таких городов — менее 7% всех городов России.

Все эти различия сформировались еще в советский период, несмотря на попытки выравнивания пространственного развития в рамках плановой экономики. В 1990-е годы механизмы выравнивания практически перестали работать, и социальная ситуация в городах (как и в регионах России) стала стремительно меняться. Но если на уровне регионов эти процессы активно исследуются, то анализу социально-экономического развития городов посвящено гораздо меньше работ.

3.1.2. Роль географических факторов в социальном развитии горолов разного типа

В отечественных исследованиях 90-х годов представлены самые разнообразные направления геоурбанистики, среди которых есть и более традиционные (анализ городских систем расселения, динамики развития городов, изменения функциональной структуры и ЭГП), и более новые (образ жизни в городах, восприятие городской среды, развитие жилищного рынка). Но среди этого многообразия недостает исследований социального развития и уровня жизни городского населения, в том числе доходов и занятости, хотя эти показатели особенно важны для сравнительной оценки глубины социально-экономического кризиса в городах разного типа и местоположения.

В ряде комплексных исследований рассматриваются разные аспекты социального развития, но эти исследования ограничены рамками отдельных городов или агломераций. Примером могут служить публикации по отдельным городам Самарской области (Самарско-Толъяттинская1996; Город Кинель.., 1998), крупнейшим городам России (Власова, 1998), городам Сибири (Горяченко и др.., 1997; Горяченко, Пушкарев, 1997). Появились и новые методики оценки развития городов в кризисный период, в частности, В .Я. Любовным была разработана методика оценки депрессивности городов и выделены такие критерии как спад производства, уровень безработицы, сокращение численности населения, миграционный отток, экологическая напряженность (Кризисные.., 1998, с. 12—14). С середины 1990-х годов практическими исследованиям социально-экономического развития различных городов активно занимается Институт экономики города.

Обобщающих исследований социально-экономического развития городов до последних лет было немного. Причина кроется в дефиците информации. Во-первых, сводная информационная база Госкомстата по городам России труднодоступна и не публикуется, за исключением столиц субъектов РФ (с 2002 г. также городов с населением более 100 тыс. чел.). Во-вторых, качество городской статистики ниже, для городов не рассчитываются многие показатели, в том числе компоненты индекса развития человеческого потенциала (ВРП, ожидаемая продолжительность жизни, безработица по МОТ и т.д.). В-третьих, даже разрабатываемые статистические показатели отсутствуют в базе Госкомстата по многим городам.

Тем не менее, потребность в исследованиях социального развития городов очень велика. В переходный период произошло резкое усиление поляризации регионального развития, и этот процесс уже в достаточной мере изучен. Но то же самое происходит и в развитии городов: изменилось воздействие факторов и масштабы их влияния, диверсифицировались тенденции развития, произошло заметное перераспределение городов-лидеров и аутсайдеров. На качественном уровне эти изменения ощутимы, но для их концептуального осмысления необходимы количественные измерения.

Первое пореформенное исследование социально-экономического развития всех городов России было проведено Т. Г. Нефедовой и А. И. Трейвишем на базе данных Госкомстата за 1996 г. и затем за 1998 г. {Нефедова, Трейвиш, 1998; Браде, Нефедова, Трейвиш, 1999). Помимо численности населения города, в качестве параметров были отобраны семь показателей: среднегодовой промышленный спад за 1991—96 гг., инвестиции надушу населения, уровень безработицы, отношение заработной платы к прожиточному минимуму, душевое потребление товаров и услуг, благоустройство городского жилья, экологическая обстановка. Оценки благополучия города рассчитывались как среднее арифметическое суммы ранжированных в 10-балльном диапазоне частных показателей. Исследование показало, что на итоговый результат сильнее всего повлияли уровни потребления, заработной платы, инвестиций и незанятости, т. е. в основном социальные показатели {Нефедова, Трейвиш, 1998, с. 144). Опубликованные результаты этого исследования цитируются в данной работе и используются для сопоставлений. Комплексная оценка развития городов дана также в совместной работе российских и немецких географов (Браде, Перцик и др., 1999), но она в большей мере оценивает потенциал развития и инвестиционную привлекательность городов разного типа.

В количественных оценках социального развития, сделанных автором и представленных в данной главе, использованы разные базы данных (хотя, к сожалению, неполные): за 1997 г. — по 467 монофункциональным городам^24и за 1998 г. — по всем городам-центрам субъектов РФ, за исключением центров автономных округов и федеральных городов.

Анализ социального развития городов по существующему кругу показателей можно вести в разных измерениях. Наиболее часто используются «отраслевое» (дифференциация городов по отдельным параметрам социального развития — доходам, занятости и т.д.) и «типологическое» (комплексное описание и систематизация проблем в городах разного типа). Не отказываясь от использования данных направлений анализа, можно рассмотреть социальное развитие городов несколько иначе — с точки зрения воздействующих на него факторов.

Для оценки воздействия на социальное развитие городов выделены четыре основных фактора: численность населения города, статус, географическое положение и функции (специализация). Вполне очевидно, что раздельный анализ факторов достаточно условен, поскольку они теснейшим образом связаны между собой. Но, тем не менее, каждый фактор влияет на такие компоненты социального развития городов, как доходы (для городов существует только показатель заработной платы, используемый с поправкой на прожиточный минимум), занятость (уровень зарегистрированной безработицы) и объемы потребления (товарооборот розничной торговли).

Численность населения — важнейший фактор: чем больше город, тем более диверсифицирована его экономика, разнообразней выбор рабочих мест, более развита сфера услуг. В советское время можно было условно определить некий рубеж: города с численностью более 100 тыс. человек имели более стабильное социальное развитие, а малые и средние города без крупных градообразующих предприятий стагнировали из-за меньшего бюджетного финансирования, слаборазвитой инфраструктуры и, как следствие, оттока населения. В таких городах, при формально высокой обеспеченности жильем, благоустройство жилого фонда, качество услуг здравоохранения и образования были крайне низким и мало отличались от сельских поселений.

В период кризиса воздействие фактора численности стало более явным в полярных группах: диверсифицированная экономика крупнейших городов оказалась более устойчивой, способной адаптироваться к новым условиям, а малые и средние города оказались самыми уязвимыми, так как зависели от деятельности одного—двух предприятий, остановка которых приводила к коллапсу экономики города. В 1996 г. на малые и средние города приходилось 47% всех официально зарегистрированных безработных в городах России и только 19% инвестиций (Нефедова, Трейвыш, 1998, с. 139), 10% общей площади вводимого жилья (Федоров, 1999, с. 4). В период кризиса основной формой выживания населения малых городов стало расширение личного подсобного хозяйства, что привело к дальнейшей рурализации образа жизни.

Существует ли граница людности, обеспечивающая большую устойчивость и лучшие социальные показатели в переходный период? Расчеты, проведенные

Т. Г. Нефедовой и А. И. Трейвишем (табл.3.1), дают основание утверждать, что эта граница очень размыта.

По доходам значительный отрыв имеет только столица России, и эта дистанция не только сохраняется, но и увеличивается. В остальных крупнейших горо-

Таб л ица 3.1Социальные показатели городов разной величины в 1996 г.

Численность населения, тыс. чел.

Федеральныегорода

Менее20

20—50

50—100

100— 250

250—500

500—1000

Более1000

С.-Петербург

Москва

Уровень безработицы, %

8,9

7,8

6,0

4,8

4.2

2,8

2,2

2,4

и

Средняя заработная плата, в % к средней по РФ

79

88

97

112

98

107

102

99(109*)

122(131*)

Товарооборот на 1 жителя, млн. руб.

3,4

3,6

3,9

4,7

5,2

6,4

5,7

7,8

22,6

* пересчитано автором для 1998 г. Источник: Нефедова, Трейвиш, 1998, с. 138.

дах-миллионерах заработная плата (с поправкой на прожиточный минимум) незначительно выше, чем в менее крупных. Но представляется, что реальный разрыв в уровне заработков должен быть более существенным, так как в крупнейших городах больше возможностей получения дополнительных доходов, которые не регистрируются статистикой. Главное отличие крупнейших городов — заметное превышение зарплаты на фоне своего региона, что отмечается и в (Обзор экономической.., 2000, с. 594). Разрыв между городами-миллионерами и регионами, в которых расположены эти города, в 90-е годы почти повсеместно усилился (рис. 3.1) по причине опережающего падения и «выравнивания вниз» доходов жителей малых городов и сельской местности.

Таблица 3.1. показывает, что средние города с населением 50—100 тыс. чел. в 1996 г. имели более высокие доходы, чем малые. Но для монофункциональных городов корреляционный анализ связи между величиной заработной платы (с учетом прожиточного минимума) и численностью населения в 1997 г. дал неявный результат, коэффициент корреляции меньше 0,3. При этом 90% моногородов имеют численность менее 100 тыс. чел. и представляют 46% всех городов России с такой численностью населения.

Слабая связь между уровнем зарплаты и людностью малых и средних моногородов видна на рис. 3.2. Скорее всего, в монофункциональных городах фактор

% □ 1991 г140 I 1998 г.

Рис. 3.1. Отношение средней заработной платы в крупнейших городах к заработной плате населения всего региона

Численность населения, тыс. чел.

Рис. 3.2. Взаимосвязь средней заработной платы и численности населения монофункциональных городов (с учетом прожиточного минимума)

Заработная плата, руб.

численности населения в большей степени элиминируется фактором отраслевой структуры, непосредственно воздействующей на уровень доходов. Для небольших городов — местных центров людность остается более значимым фактором, так как от нее во многом зависит объем управленческих функций и численность административного аппарата муниципальных и федеральных органов власти на местах, заработки которого повсеместно выше средних.

Уровень безработицы более явно зависит от численности населения города, можно говорить об определенной «границе безопасности» для городов с населением свыше 500 тыс. чел., начиная с которой средний уровень безработицы уменьшается на треть (табл. 3.1). Города-миллионеры в середине 90-х годов имели самый низкий уровень безработицы, как общей (в 2—3 раза, кроме Нижнего Новгорода и Омска) так и зарегистрированной (Власова, 1998, с. 148). В них лучше возможности трудоустройства и иная политика занятости — она направлена на переобучение безработных, поддержку малого бизнеса, стимулирование самозанятости населения и не ограничивается попытками сохранения рабочих мест на существующих предприятиях, как это чаще всего происходит в малых и средних городах. Но для монофункциональных городов, как показывают данные 1997 г. (рис. 3.3.), заметных различий в уровне безработицы между малыми и средними городами нет. Коэффициент корреляции между численностью населения и долей безработных минимален, хотя все же отрицателен (-0,2), а разброс показателей безработицы по моногородам очень высок. Выборочные обследования показыва-

Уровень безработицы,%

50 100 150 200Численность населения, тыс. чел.Рис. 3.3. Взаимосвязь численности населения монофункциональных городов и уровня зарегистрированной безработицы

ют, что именно в малых и средних городах выше трудоизбыточность, они становятся поставщиками рабочей силы на неорганизованные рынки труда (Гярсия-Исер и др., 1996).

Крупнейшие города имеют и более высокий душевой объем платных услуг, что показывают долевые значения, представленные в таблице 3.2. По остальным социальным показателям водораздел проходит иначе — только Москва отличается от всей остальной России по розничному товарообороту и вводу жилья. Гиперфункция столицы как крупнейшего оптового рынка страны в 90-е годы только усилилась, а бюджетные доходы позволяют Москве, и только ей, стоить много жилья и продавать большую его часть — свыше двух третей. Напомним, что душевые доходы москвичей в 6 раз выше прожиточного минимума (в среднем по РФ — в 2 раза), и на жителей столицы приходится более 20% всех доходов россиян. Но все эти преимущества связаны не с численностью населения столицы, а с ее статусом. Это подтверждают более скромные социальные показатели почти пятимиллионного Санкт-Петербурга, хотя с конца 90-х годов объемы ввода жилья стали быстро расти и в северной столице.

Статус города в советских условиях также играл немалую роль, им определялись условия снабжения, набор учреждений социальной инфраструктуры. Но

Таблица 3.2Доля крупнейших городов с населением более миллиона человек в социально-экономических показателях России в 1998 г., %

11 крупнейших городов (без Москвы и С.-Петербурга)

С.-Петербург

Москва

Всекрупнейшиегорода,включаяфедеральные

В численности городского населения

11,8

4,4

7,9

24,4

В объеме инвестиций в основной капитал

7,0

3,6

16,2

26,8

В объеме платных услуг

15,2

4,3

28,6

48,1

В розничном товарообороте

11,1

8,2

28,7

43,7

В вводе жилья

10,1

2,8

10,2

23,1

Источник: расчеты по данным Госкомстата РФ

особые преимущества имели только две столицы, прежде всего Москва, и закрытые города (ЗАТО) военно-промышленного комплекса, бывшие островками развитого социализма с лучшими условиями снабжения, что тогда было гораздо важнее высоких заработков. Статус региональных центров имел значение в основном для развития учреждений социальной инфраструктуры (особенно ВУЗов и театров), но его влияние было вторичным по сравнению с людностью города: по численности населения региональные центры в среднем превышают вторые города регионов в 6 раз.

В переходный период именно статус способствовал усилению роли Москвы (Колосов, 1996) и отрыву ее социальных показателей от остальной России. Процессы децентрализации, перераспределение собственности и новые принципы формирования региональных бюджетов привели к усилению столичных функций городов-центров субъектов РФ, хотя и явно в меньших масштабах по сравнению с Москвой. Но в какой мере рост «столичности» региональных центров, т. е. увеличение столичной ренты главных городов регионов (Вардомский, 2000, с. 71) сопровождалось социальными преимуществами — более высокой заработной платой по сравнению со своим регионом, лучшей ситуацией с занятостью, другими социальными выгодами?

Концентрация потребления и жилищного строительства в региональных центрах очевидна: их средняя доля в товарообороте своего региона за 1991—98 гг. возросла с 31,5% до 47%, в объемах ввода жилья — с 18% до 39% (при сокращении средней доли центров в численности населения региона на 5%). Это показывает, что влияние статуса на социальное развитие заметно усилилось.

И в заработной плате, как показывает официальная статистика, повсеместно увеличилась дистанция между центрами и их регионами (табл. 3.3). Эта тенденция практически не зависит от численности населения города-центра и от его типа: столицы республики или центра области/края. Следовательно, в изменении пропорций заработной платы влияние фактора статуса очевидно.

В монопрофильных городах областного подчинения уровень заработной, платы также выше по сравнению с райцентрами и городами районного подчинения, причем независимо от людности таких городов (табл. 3.4). Но поскольку областное подчинение города чаще всего связано с размещением крупных предприятий,

Таблица 3.3Соотношение заработной платы в региональных центрах и регионах в 1990—1998 гг.*

Центры с населением, тыс. чел.

1990 г.

1998 г.

1998 к 1990, %

Менее 100

111,8

132,2

118

100—250

102,1

115,6

113

250— 500

103,5

119,6

116

500—1000

101,2

117,8

116

Свыше 1000

101,7

116,8

115

Все центры в среднем

102,9

118,8

115

в т. ч. столицы республик в составе РФ

106,0

121,6

115

* без Тюменской области, так как заработная плата в Тюмени намного ниже по сравнению с северными автономными округами, что искажает итоговые значения по всем центрам

имеющих межрегиональное значение, статус является вторичным по отношению к функции таких городов. Заметного влияния статуса на занятость в небольших монопрофильных городах не просматривается, по остальным городам информации, к сожалению, недостаточно.

Наиболее бедными и бесправными остались малые города районного подчинения. Раньше по градостроительным нормам им не полагалось иметь многие

Таблица 3.4Средняя заработная плата и безработица в монопрофильных городах различного статуса и людности

Статус города

Численность населения, тыс.чел.

менее 20

20—50

50—100

более 100

Заработная плата*

Областного подчинения

1043

1063

1099

1236

Районный центр

786

818

—

—

Районного подчинения

693

940

705

—

Уровень безработицы, %

Областного подчинения

4,6

7,5

4,0

2,1

Районный центр

7,9

3,7

нет данных

нет данных

Районного подчинения

4,9

3,7

3,7

нет данных

* 1997 г., ден. руб. с учетом регионального прожиточного минимума

городские виды социальной инфраструктуры (многопрофильные больницы, средние специальные учебные заведения и др.), теперь к неразвитой социальной сфере добавилась сверхдотационность бюджетов, мизерные заработные платы бюджетников, составляющих основную часть занятых. В переходный период зона крайнего неблагополучия расширилась, помимо городов районного подчинения в нее вошли небольшие города — районные центры. Но все же для малых и средних городов влияние статуса вторично, корни проблем — в экономической «дистрофии» этих городов.

В переходный период от статуса города зависят не только заработки и развитие социальных услуг, но и преобладающий тип социальных связей в структурах малого бизнеса (формальный профессиональный или неформальный личностный). «Статус города, измеряемый по шкале столичный/ центральный/ провинциальный, определяет следующую тенденцию: степень формализации отношений и разветвленности социальных сетей тем меньше, чем ниже этот статус» (Леонтьева, 2000, с. 110). Это означает, что в провинциальных городах в бизнесе преобладают неформальные отношения традиционно-патриархального типа — между родственниками и друзьями, связи строятся по короткой цепочке с минимальным количеством посредников или без них. При этом безличностных посредников в виде организаций (формальных структур) почти не существует, и поэтому формальные сетевые отношения, крайне важные для расширения любого бизнеса, не развиваются.

Географическое положение — трудно формализуемое и комплексное понятие, поэтому оценивать его воздействие на социальное развитие непросто. Можно рассмотреть два наиболее явных различия:

— для городов в районах нового освоения,

— для городов в пределах агломераций.

В советское время молодые индустриальные города северных и восточных районов нового освоения с большим притоком мигрантов имели самую худшую социально-инфраструктурную обеспеченность: в них резко не хватало жилья и учреждений социальной сферы. Но по уровню заработной платы они лидировали, поскольку северные надбавки с лихвой перекрывали незначительные наценки на товары и услуги.

В 90-е годы для большинства таких городов ситуация изменилась: к худшим социальным условиям добавилось резкое сокращение реальной заработной платы при быстром росте цен. Среди монофункциональных городов Крайнего Севера и Дальнего Востока почти треть (32%) в 1997 г. имели заработную плату ниже среднероссийской (с поправкой на региональный прожиточный минимум), четверть — близкую к средней по РФ или несколько выше (до 1,5 раза), и немногим более четверти городов (28%) сохранили относительно приемлемый уровень заработной платы в 2—3 раза выше средней по РФ, причем подавляющая часть таких городов (более 80%) расположены в Тюменской области.

Резкое сокращение доходов сопровождалось быстрым ростом безработицы, особенно при закрытии градообразующих предприятий. Несмотря на миграционный отток, зарегистрированная безработица на Севере — в Чукотском, Корякском, Таймырском и Эвенкийском АО, Магаданской и Мурманской областях, республике Коми — остается самой высокой в России (4—8% при среднем уровне 1,7% в 2000 г.). Это городская безработица, доля сельских жителей на Севере невелика.

Резкое ухудшение социальной ситуации привело к массовому оттоку населения. Если в целом по России доля городов, терявших население в 90-е годы, составляет более половины, то в большинстве северных территорий их 100%. Среди сильно обезлюдевших российских городов (потерявших за 1990—98 гг. 25— 50% населения) — исключительно северные и восточные (Нефедова, Трейвиш, 1998, с. 137). Массовый миграционный отток привел к постарению возрастной структуры населения, так как уезжают более молодые и активные. Обострились проблемы обеспечения пенсионеров, пенсия на Севере не позволяет выживать, и многие занятые, имеющие право на пенсию, буквально «держатся» за рабочее место (табл. 3.5). Так, в г. Воркута на угольных предприятиях работающие пенсионеры составляли в середине 90-х годов более 25% общей численности работников (Мсшева, 1998, с. 17).

Таблица 3.5Доля пенсионеров всех категорий в численности населения городов Печорского угольного бассейна

Воркута

Инта

Население

100

100

Лица пенсионного возраста*

14,2

11,2

в том числе мужчины после 55 лет

4,7

5,0

женщины после 50 лет

9,6

6,2

Общая доля пенсионеров всех категорий**

18,0

23,9

* в соответствии с действующими льготами возраст выхода на пенсию для большинства категорий работников угольной промышленности ниже общего по РФ. ♦♦пенсионеры, инвалиды, семьи, потерявшие кормильца Источники: социальные паспорта Воркуты и Инты.Цит. по: Малева Т., 1998, с. 33.

Отток населения привел к резкому росту обеспеченности жильем (например, в Чукотском АО — с 13 до 22 кв. м. на чел. за десять лет) и социальной инфраструктурой, что позволило ликвидировать хроническое отставание северных городов в доступности основных социальных благ. Но это улучшение — в значительной степени статистический «фантом». Север в первую очередь теряет квалифицированные кадры, в том числе из социальной сферы, поскольку высокообразованное население наиболее мобильно и способно найти себе применение в староосвоенных регионах. При этом расходы на жилищно-коммунальное хозяйство в городах Севера стали «съедать» основную часть бюджетных расходов: в Воркуте эта доля составляла 60% городского бюджета. В итоге географическое положение городов слабоосвоенных районов Крайнего Севера и Дальнего Востока стало значимым отрицательным фактором социального развития.

Представляется, что для более освоенных территорий фактор макроположения сейчас менее важен. Несмотря на разницу в плотности населения и развитии городской сети (в Центре Европейской части среднее расстояние между городами составляет более 45 км, а в освоенной части юга Сибири — 114 км), все эти расстояния слишком велики для маятниковых поездок на работу из депрессивных или малых городов при существующей дороговизне транспорта.

Иная ситуация только в зонах максимальной концентрации населения — в крупнейших городских агломерациях. Социальные преимущества положения города в пределах крупнейших агломераций стали более явными. Показать это на масштабном статистическом материале достаточно сложно, поэтому проиллюстрируем агломерационный эффект на примере трех городов, расположенных на разном расстоянии от Москвы (табл. 3.6).

Таблица 3.6Основные социально-экономические показатели ряда городов Московской области в 1999 г.

Реутов

Клин

Зарайск

В среднем по области

Численность населения, тыс.чел.

71

91

26

Динамика численности населения, % к 1990 г.

104

95

95

97

Коэффициент естественного прироста (убыли), промилле

-4,3

-6,2

-12,1

-8,3

Коэффициент миграционного прироста (на 10 000 населения)

102

32

6

60

Уровень зарегистрированной безработицы, %*

2,7

3,4

14,7

3,0

Отношение средней заработной платы в промышленности к средней по области, %

79

99

68

100

* 1997 г.

Реутов расположен вблизи Москвы, Клин — в 90 км от столицы на важнейшей магистрали Москва — Санкт-Петербург, Зарайск — в 160 км от Москвы в стороне от крупных магистралей. В первой половине 90-х годов практически все города области испытали сильнейший кризис, резкое сокращение занятости и падение доходов населения. Но последующая адаптация к новым условиям была различной.

В Реутове спад производства на предприятиях ВПК и текстильной промышленности привел к резкому сокращению занятости, но не к массовой безработице, так как большинство квалифицированных работников покинули предприятия с низкими, давно не выплачиваемыми заработками и стали маятниковыми мигрантами на огромном рынке труда столицы. В Москве теперь работает половина занятого населения. Экономика Реутова также переориентрировалась на обслуживание столицы, на нее работают строительные организации (налоги которых дают треть всех бюджетных поступлений города), объекты инфраструктуры. Быстрее развивается и малый бизнес в сфере торговли, поскольку занятость в столице дает населению достаточно высокие заработки. Благодаря изменению специализации выросли бюджетные доходы, позволяющие поддерживать социальную сферу, быстрее идет реформа жилищно-коммунального хозяйства, население уже в 2000 г. оплачивало более 50% расходов на жилье.

Клин в докризисный период был динамично растущим центром химической промышленности и машиностроения. Кризис привел к массовой безработице и оттоку занятых в столицу. Адаптация началась с малого бизнеса в сфере услуг, ориентированного на столичный рынок сбыта и давшего первые заметные доходы в городской бюджет. Затем городу удалось привлечь инвестиции западных компаний в развитие пищевой промышленности, продукция которой также направляется в столицу. В результате Клинский район вышел на первое место в области по выпуску продовольственной продукции, промышленный рост в 1999—2000 гг. составлял около 30%, безработица снизилась до 1,5%, значительно уменьшились потоки трудовой маятниковой миграции в Москву.

В Зарайске за 90-е годы число рабочих мест сократилось в 2—3 раза. Район глубоко депрессивный, половину доходов составляют трансферты из областного бюджета. Крупные предприятия текстильной и обувной отраслей так и не вышли из кризиса, малый бизнес развит слабо из-за низкого платежеспособного спроса. Средняя заработная плата почти вдвое ниже среднеобластной. Уровень зарегистрированной безработицы в середине 90-х годов превышал 14%, безработицы по методологии МОТ — 20%. В 1998 г. в режиме неполной занятости и административных отпусках находилась треть работников ( в 1995 г. — 50%). Несмотря на улучшение ситуации на рынке труда в 1999 г., зарегистрированная безработица была в 2,5 раза выше среднеобластной, при этом безработица по МОТ почти не снижалась (18%). На одну вакансию в 1997—98 гг. приходилось 120—130 безработных, в середине 2000 г. — около 30. Безработица носит застойный характер, средняя продолжительность — 9 месяцев. У местной службы занятости не хватает средств на оплату пособий по безработице, задержки по выплатам достигают года. Но даже в таком критическом положении население пытается найти выход. Город не может дать новые рабочие места, поэтому массовый характер приняла миграция на заработки в Москву. Она не является маятниковой, ежедневной — молодежь и мужчины средних возрастов находят низкоквалифицированную работу, арендуя временное жилье в столице. По данным нашего обследования, доходы семей, члены которых уезжают на заработки в столицу, в два раза выше, чем у занятых в Зарайске. Таким образом, даже для этого наиболее удаленного города столица является основным ресурсом выживания, хотя и в наиболее жестких условиях.

Приведенные примеры показывают, что позитивное влияние агломерационного положения на экономическое развитие города, следствием которого являются рост доходов бюджета и заработков в городах агломерации, более ограничено в пространстве, чем воздействие на трудовую мобильность и занятость населения.

Но для внеагломерационных территорий соседство даже с внешней периферией столичной агломерации играет стимулирующую роль для социального развития. В Тульской области города и поселки на границе с Московской агломерацией стали зоной притяжения мигрантов, которым барьеры регистрации, а также более высокая стоимость жилья не позволили стать подмосковными жителями. Благодаря барьерной функции приграничные малые города Тульской области, расположенные на транспортном луче от столичной агломерации, получили то, чего им остро не хватало — квалифицированных, достаточно молодых и энергичных мигрантов, способных развивать малый бизнес и модернизировать социальную среду. В результате социально-экономическая ситуация в районном центре Заок-ский намного лучше, чем в остальных районах области: значительно выросло жилищное строительство и душевые объемы торговли, по этим показателям Заок-ский сопоставим с областным центром (табл. 3.7).

Социально-экономические показатели районов Тульской области с рай центрами-малыми городскими поселениями (1999 г.)

Таблица 3.7

Райцентр

Население райцентра, тыс. чел.

Динамикачисленности,1999к1991,%

Средняя заработная плата в промышленности, руб.

Задолженностьпозарплате,раз**

Инвестиции в основной капитал, тыс. руб на чел.

Ввод жилья, кв. м. на тыс. чел.

Товарооборот на душу населения, тыс. руб.

Белев

18

97

1119

3.7

1,4

37

3,2

Богородицк

33

97

748

2,9

0,5

52

3,2

Волово*

4

104

968

5,8

0,4

55

2,7

Заокский

7

112

655

2,1

U

455

10,6

Кимовск

37

94

462

5,5

0,6

30

3,6

Киреевск

29

95

1134

5,6

0,5

52

2,3

Куркино*

7

97

748

5,3

1,2

85

2,7

Одоев*

7

99

1146

2,7

1,6

118

3,6

Плавск

16

99

1087

6,1

1,5

95

3,7

Теплое*

5

100

1245

9,0

1,0

78

4,1

Чернь*

6

110

1240

6,8

0,5

70

3,6

Ясногорск

20

108

827

6,2

0,7

64

4,5

справочно:Тула

561

95

1631

2,2

2,2

172

12,3

* поселки городского типа** к месячному фонду заработной платы, на 1 января 2000 г.

Функции города играли важную роль и в советский период, города «богатых» отраслей (ТЭК, ВПК) отличались более высокой заработной платой. Развитие сферы услуг в городе также зависело от величины и значимости промышленных предприятий, за исключением традиционно отстававших регионов нового освоения, поскольку многие услуги были ведомственными, в том числе и жилищные. Но подавляющее большинство монопрофильных городов при промышленных предприятиях не были полноценными городами с развитой городской инфраструктурой и социокультурной средой, жизнь населения в них сильно зависела от экономического состояния градообразующего предприятия.

В 13 регионах РФ доля таких городов превышает 60%, это и старопромышленные регионы Центра, Урала, и регионы нового освоения (табл. 3.8). Только в Свердловской области в монофункциональных городах проживает 1,5 млн человек (42% городского населения), в моногородах республик Хакасия и Коми, Тюменской, Вологодской, Архангельской областей — более половины всего городского населения. На долю монофункциональных городов приходится более 40% городского населения Сибири (Монофункциональный.., 1997, с. 4.)

Таблица 3.8Регионы с наибольшей долей монофункциональных городов

Количество

В том числе

Доля моно

городов,

монофункци

функциональных

всего

ональных

городов, %

Чукотский АО

3

3

100

Республика Хакасия

5

4

80

Республика Карелия

13

10

77

Ивановская область

16

12

75

Свердловская область

47

33

70

Кемеровская область

20

14

70

Нижегородская область

25

17

68

Источник: Монопрофильные..

, 2000, с. 28.

В 1990-е годы влияние функций города резко усилилось, так как в разных отраслях экономики кризис проявился с разной глубиной. Особенно сильный спад пережили машиностроение (в том числе ВПК), текстильная и пищевая промышленность, и, как следствие, города, связанные с этими отраслями. Схожие проблемы существовали и в западных странах — структурные кризисы делали депрессивными многие моногорода с устаревшими отраслями экономики. Но в России депрессивность стала следствием длительного системного кризиса, она усугублена низкой плотностью городов, удаленностью альтернативных рынков труда для маятниковой миграции и низкой подвижностью населения при неразвитом рынке жилья. В результате депрессивные города превратились в «мышеловки» для своих жителей.

Города сырьевых отраслей, переориентировавшихся на внешний рынок, оказались в наиболее выгодном положении. Они стали частью глобальной экономики, но только на правах ее сырьевой периферии. Произошедшая поляризация развития, аналогичная региональной, привела к росту различий в заработной плате и занятости населения (табл. 3.9 и 3.10). В городах — «лидерах», доля которых составляет 13,5% моногородов РФ, заработная плата более чем в 3 раза выше прожиточного минимума (в среднем по РФ — 2,3 раза в 1997 г.). Треть из них — нефтегазодобывающие центры. Городов — «аутсайдеров» с соотношением менее 1,5 раз примерно столько же (14,5%), но их география иная — в основном это малые и средние города Европейской части России при небольших машиностроительных, текстильных, пищевых предприятиях, города Северного Урала и юга Сибири.

Кроме заработков, в наиболее экономически благополучных городах добывающих отраслей намного лучше ситуация с муниципальными финансами: ду-

Таблица 3.9

Количествогородов

Доля,%

Отношение зарплаты к прожиточному минимуму, раз

Города-«лидеры» (соотношение более 3)

Соотношение заработной платы и прожиточного минимума в монофункциональных городах в 1997 г.

нефте- и газодобывающие

19

31

4,8

города металлургов

13

21

3,6

города при крупных ГРЭС и АЭС

11

18

4,0

нефтехимические и нефтеперерабатывающие

6

10

3,7

угледобывающие

5

8

4,0

города автомобильной промышленности

4

6

3,9

прочие города

4

6

3,7

Всего

62

100

4,1

Города-«аутсайдеры» (соотношение 1,5 и менее)

при небольших машиностроительных заводах

24

35

1,3

города пищевой промышленности

16

24

1,4

текстильные города

11

16

1,4

при старых металлургических заводах

8

12

1,4

химической и лесной промышленности

7

10

1,4

прочие

2

3

1,3

Всего

68

100

1,4

Источник: расчеты автора на основе базы данных (Монопрофильные... с. 227—235)

шевые расходы муниципальных бюджетов в 5—6 раз выше, чем в моногородах легкой и пищевой промышленности центра и юга России, даже с поправкой на прожиточный минимум. Следствием этого являются разные возможности финансирования социальной сферы, особенно образования и здравоохранения.

Таблица 3.10Специализация монофункциональных городов и уровень зарегистрированной безработицы

Города со специализацией на отраслях:

Доля городов (%) со специализацией на разных отраслях экономики среди:

Средний уровень зарегистрированной безработицы в 1997 г., %

городов с высокой безработицей*

всех монофункциональных городов

лесной промышленности

24

14

7.4

текстильной и легкой

19

10

9.4

пищевой

21

21

5.4

ВПК

9

5

7.5

машиностроения

9

13

4.5

металлургии

6

9

4.7

ТЭК

4

И

3.8

химической

4

7

4.1

стройматериалов

4

7

3.9

других отраслей

0

2

1.3

города-курорты

0

1

0.9

Всего

100

100

5.6

* свыше 6%; в среднем по РФ — 2,7% (1997 г.)Источник: расчеты автора на основе базы данных (Монопрофильные.., с. 219—226).

Данные таблицы 3.10 не показывают реальных масштабов безработицы в пиковый период середины 90-х годов. Например, в монопрофильных городах Сибири со специализацией на оборонной промышленности (г. Юрга) и цементной (г. Искитим) уровень общей безработицы достигал 27—29% экономически активного населения (Монофункциональный.., 1997. с. 7), в наиболее депрессивных текстильных городах Ивановской области — 40%.

Следует отметить, что расчеты автора, как и исследования Т. Г. Нефедовой и А. И. Трейвиша, дали схожий результат — в группу депрессивных формально не попали шахтерские города. Они не соответствуют кризисной группе ни по доходам населения, ни по показателям зарегистрированной безработицы, хотя общеизвестно, насколько в них была высока социальная напряженность. Дело в том, что в базе Госкомстата отражена начисленная заработная плата, а она в угольной отрасли относительно высокая, но выплачивалась с большими задержками или не полностью. Невыплаты были типичным явлением для всех неэкспортных отраслей до начала экономического роста в 1999—2000 гг. Показатели безработицы понижены из-за более раннего выхода на пенсию увольняемых шахтеров, некоторое содействие оказали и программы переподготовки, проводимые на средства угольного займа Всемирного банка. Однако деградация человеческого потенциала в шахтерских городах, и ранее отличавшихся низким уровнем образования населения, сильной алкоголизацией, неблагоустроенным бытом, в кризисный период стала чрезвычайной — появились проблемы детской беспризорности при живых родителях, резко возросла криминализация. Многие шахтерские города Кемеровской области, Урала стали настоящими социальными «гетто».

Особое место в советское время занимали закрытые города военно-промышленного комплекса (ЗАТО), в которых высокие заработки сочетались с развитой инфраструктурой, высокой обеспеченностью благоустроенным жильем. Социальные проблемы закрытых городов в 90-е годы рассмотрены в ряде работ (JIanno, Полян, 1997; Тихонов, 1996; Тихонов, 2000), показывающих, насколько трудной была адаптация к изменениям переходного периода. Например, в середине 90-х годов в ЗАТО Министерства атомной промышленности каждый второй безработный имел высшее или среднее специальной образование, в среднем по России — только каждый третий (Тихонов, 1996, с. 11). Закрытые города стали превращаться в «резервацию» невостребованного интеллектуального потенциала, так как миграция из них была низкой — специалисты такого профиля не нужны в других городах России. При этом 28% опрошенных специалистов были готовы выехать на работу за границу. Среди реально выехавших за границу 75% составляли научные работники, 50% мигрантов имели ученую степень, «утечка мозгов» из закрытых городов в первой половине 90-х годов стала явной. Схожим было положение в оборонных институтах, расположенных в крупных городах. По оценкам руководителей (опросы 1993 г.) 81%увольняющихся научных работников ушло в коммерческие организации, не связанные с наукой, уехать поработать за рубеж желали 20% научных работников, среди молодежи — 40% (Лившиц, 1994, с. 156).

Дальнейшее развитие социально-экономической ситуации шло двумя путями. В части городов Минатома (Снежинск, Новоуральск, Северск и др.) производство переориентировалось на экспорт продукции (обогащенного урана) или оплачиваемое западными странами складирование ядерных отходов (Железногорск), что позволило сохранить квалифицированные кадры и рабочие места. Но главным источником выживания ЗАТО стали предоставленные федеральным правительством налоговые льготы, сделавшие эти города внутренними «офшорами». Это позволило привлечь в муниципальные бюджеты значительные средства от регистрации бизнес-структур других регионов и стимулировать создание новых видов бизнеса в самих закрытых городах. Перестройке экономики способствовало высокое качество и социальная мобильность населения, ставшие факторами выживания. В 2000 г. налоговые льготы были отменены (за исключением двух ЗАТО), но для закрытых городов Минатома самый тяжелый период уже позади. В городах Минобороны (особенно военных базах, полигонах) ситуация сложнее, жизнь их населения по-прежнему зависит от объемов финансирования из федерального бюджета.

Особым типом являются новые монофункциональные города—научные центры (Обнинск, Пущино, Черноголовка и др.), созданные в основном в 1960—80 годы. В них также преобладает молодое и высокообразованное население, максимально благоустроен жилой фонд, развита социальная инфраструктура. Эти города, как и ЗАТО, столкнулись с резким сокращением финансирования науки, но быстрее начали адаптироваться к новым условиям — через поиски негосударственного финансирования научных разработок, привлечение инвестиций и создание малых предприятий, не только в сфере высоких технологий, но и в промышленности. Например, подмосковная Черноголовка стала производителем пищевой продукции, ориентированной на столичный рынок. Конечно же, научный потенциал этих центров деградирует, но все же решаются, причем без помощи государства, наиболее острые проблемы кризисного периода — занятости и доходов населения.

Проведенный анализ показывает, что в 90-е годы именно функции города, в том числе столичные, стали самым дифференцирующим фактором социального развития. Однозначно ранжировать остальные факторы сложно, но можно выделить некоторые приоритеты:

— для столиц регионов и столицы РФ лидирующую позицию занимают статус (т. е. функция центра) и в значительно меньшей степени численность населения;

— для городов Севера и агломераций вторым фактором после специализации (производственных функций) является географическое положение;

— для остальной массы городов — функции с сочетании с численностью населения.

Почему влияние факторов в переходный период изменилось именно таким образом? Как уже отмечалось в первой главе, эти изменения связаны с воздействием глобализации и усилением центро-периферийной поляризации.

Воздействие глобализации сильнее всего проявилось в крупнейших городах-центрах, особенно Москве. В них раньше стали развиваться международные финансовые и деловые услуги, мировые информационные сети, происходит концентрация населения, доходов, капитала, быстро развиваются управленческие, торгово-посреднические, финансовые и иные непромышленные функции, экономика опережающими темпами превращается в постиндустриальную. Эти города быстрее всего адаптировались к рыночной экономике благодаря концентрации не только финансовых и материальных ресурсов, но и человеческого капитала — более молодого, активного и высокообразованного населения. В целом только для крупнейших городов России, в которых живет четверть городского населения страны, характерны более благоприятные условия для социального развития.

Вторая группа «не проигравших» — монофункциональные города экспортных отраслей, вписавшиеся в мировую экономику, но сильно зависящие от колебаний мировых цен на сырьевые ресурсы. В этих городах выше доходы населения, более высоки социальные расходы местных бюджетов, но говорить о стабильном социальном развитии трудно — слишком неустойчивой является экономическая опора.

Проиграли же все остальные города России, оказавшиеся на обочине мировой экономики. Они не имеют значительных перспектив социального развития, во всяком случае, в ближайшие годы.

Этот вывод все же следует скорректировать, реальная жизнь богаче жестких схем. Помимо ведущих факторов — функций, статуса, величины города и географического положения — есть еще такие факторы как человеческий капитал и качество управления, также способные воздействовать на развитие города, хотя и не определять его. В Приволжском округе под руководством В. Л. Глазычева были проведены экспедиционные обследования небольших городов, с помощью визуальных наблюдений изучалось состояние городской среды и образ жизни населения, что дало возможность по косвенным критериям типологизировать города по степени социальной адаптации населения (Глубинная.., 2000). Оказалось, что и при низком статусе различия в жизнеспособности небольших городов велики. Ведущими факторами становятся не только наличие жизнеспособных производств, но и качество городского менеджмента (муниципального управления), человеческого капитала (здоровья и мотиваций к труду). Авторы отмечают, что в городах с преимущественно татарским и башкирским населением, менее разрушенным традиционалистским укладом, городская среда выглядит более ухоженной, а население — более адаптированным.

Для крупнейших городов, несмотря на объективные преимущества в развитии, качество менеджмента, политика региональных и муниципальных властей также играет немалую роль. Подтверждений этому немало. Например, в бытность мэром Самары О. Сысуева город имел приток инвестиций, опережающее развитие малого бизнеса и сильные социальные программы. После смены мэра период инерционного роста сменился затуханием модернизации, стагнацией городской экономики и социальной сферы (Зубарееич, 2002). Однако, при всей значимости грамотного управления, диапазон возможностей городским властям задают все-таки базовые факторы развития.

3.1.3. Города-центры субъектов РФ: концентрация социальных функций

В переходный период особый интерес представляют тенденции развития столичных городов-центров субъектов РФ. Статус дал социальные преимущества таким городам, что подтверждают статистические данные о заработной плате, рассмотренные выше. Но в какой мере это характерно для столичных городов, расположенных в разных частях страны? В какой степени социальные преимущества сочетаются с экономической централизацией (весом в экономике региона), существует ли демографическая проекция возросшего статуса — концентрация населения в столичных центрах?

В 1990-е гг. изменение роли столичных городов происходило неоднозначно, снизилась концентрация промышленных функций и демографический «вес» столиц в своем регионе, но стали более централизованными строительство жилья и розничный товарооборот, увеличился разрыв в доходах населения столиц и региона в целом (Кутшин, 2002). Но изменения социального, экономического и демографического «веса» столичных городов были неодинаковыми в регионах различного типа. Если динамика городов-центров регионов староосвоенной Европейской части по многим параметрам соответствовала среднестатистической (т. е. была разнонаправленной), то для Дальнего Востока характерна концентрация всех функций в городах-центрах на фоне отстающей периферии.

Сочетание динамики различных показателей послужило основой для разделения городов на типы в основном по территориальному признаку. Исключения составляют города-миллионеры, а также города, не попавшие ни в один из типов и выделенные в отдельную группу (табл. 3.11).

1. Города-миллионеры. Именно эти города резко изменили прежние тенденции 1980-х годов в концентрации населения и промышленности. Рост концентрации населения в них сменился падением, хотя к данным официальной статистики нужно относиться осторожно из-за значительного недоучета миграций. В течение 90-х годов города-миллионеры начинают постепенно переуступать свои промышленные функции другим городам, что связано с опережающим развитием третичного сектора экономики — сферы услуг и управления. При этом концентрация социальных преимуществ (роста заработной платы относительно своего региона, более низкой безработицы) в таких городах наиболее очевидна.

2. Столичные города восточной части РФ с преобладающим ростом концентрации населения и экономики. Это в основном центры, не имеющие городов — «конкурентов» в своих регионах. Для восточных регионов в 90-е годы были характерны высокие темпы оттока населения, опережающий спад промышленного производства и строительства, а для самих центров — рост концентрации торговли, но при этом опережение в заработной плате для центров отдельных регионов сильно различается.

3. Республиканские центры (кроме республик Северного Кавказа). Эта группа характеризуется ростом концентрации населения и промышленного производства в региональных центрах, менее выраженной концентрацией строительства жилья и розничного товарооборота. «Стягивание» экономической активности в региональные центры во многом связано с процессами децентрализации и укреплением позиций республиканских властей, а перераспределение большей доли ресурсов на региональный и местный уровень позволило сохранить относительно лучшую платежеспособность населения и вне республиканских столиц.

4. Республиканские центры Северного Кавказа отличаются более медленной концентрацией населения и опережающим падением промышленного производства в региональных центрах, поскольку выжившие пищевые предприятия размещены в более мелких местных центрах. Столичные города этой группы имеют низкую долю в региональном вводе жилья, так как основную роль в строительстве играют инвестиции населения и жилье строится преимущественно в сельской местности. Но относительный рост легальных доходов более заметен именно в столицах.

5. Столичные города юга (Черноземья, Поволжья, русских регионов Северного Кавказа). Для этого типа в основном характерно снижение удельного веса столиц в численности населения, производстве промышленной продукции и рост в строительстве жилья, розничном товарообороте, т. е. усиление сервисной компоненты в экономике центров. Деконцентрация населения в Поволжье и на русском Северном Кавказе объясняется тем, что миграционный приток из стран СНГ идет преимущественно в сельскую местность, но региональные центры Черноземья более доступны для мигрантов. Разрыв заработков между столицами и аграрной периферией увеличился значительно.

6. Столичные города Центральной России. Для городов этого типа в 90-е годы в целом было характерно повышение удельного веса в численности населения (на фоне быстрее депопулирующей сельской местности и малых городов), в промышленном производстве (из-за депрессивного состояния промышленности малых городов). Рост концентрации в строительстве жилья и розничном товарообороте можно назвать средним, т. е. сервисные функции развивались медленнее, чем на юге.

7. К последнему типу отнесены столицы с разнонаправленными тенденциями, не позволяющими выделить главные изменения. Столичные города этой группы отличаются снижением удельного веса в численности населения, производстве промышленной продукции, особенно это характерно для столиц экспортноориентированных сырьевых регионов. Тенденции концентрации услуг выражены более сильно по сравнению с незначительным разрывом в доходах.

Территориальный принцип, на основе которого построена типология, позволил выявить неоднородность процессов концентрации и поляризации пространства в России. Некоторые региональные центры на протяжении 1990-х гг. усилили центральное положение в своих регионах (столицы регионов азиатской части), другие, напротив, по демографическим и производственным показателям «сравнялись» с окружающей территорией (столицы республик Северного Кавказа и в меньшей степени — центры южных русских сельскохозяйственных регионов).

Можно утверждать, что, во-первых, процессы концентрации социальных преимуществ в городах-центрах субъектов РФ были гораздо более явными, устойчивыми и всеобщими по сравнению с концентрацией производства и населения,

Таблица 3.11Динамика удельного веса региональных центров различного типа в социально-экономических характеристиках регионов в 1991—1998 гг. (1991=100 %)

Произ-

Динамика

Числен-

водство

Рознич

отношения

Тип города

ность насел е-

промышленной

Вводжилья

ныйтоваро

заработной платы к

ния

проду к-

оборот

средней по

ции

региону*

1. Города-миллионеры

97,4

88,3

196,8

145,4

115

2. Центры регионов

109,4

118,5

256,2

155,4

116

нового освоения

3. Столицы республик

(без Северного Кавказа)

109,3

117,3

199,8

134,8

114

4. Столицы республик Северного Кавказа

104,9

80,3

118,3

177,8

116

5. Центры регионов

Черноземья и русского

97,4

96,2

201,3

152,1

116

юга

6. Центры регионов

103,4

106,8

225,1

144,2

115

Европейского центра

7. Прочие

97,8

75,7

229,7

146,1

110

* 1990=100%Источник: расчеты П. Кутилина и автора

поскольку функция центра есть прежде всего функция стягивания финансовых ресурсов, позволяющих создать лучшие социальные условия. Демографические и индустриальные тренды в значительно большей степени зависят от разнонаправленного воздействия многих факторов: типа субъекта РФ (область, республика), географического положения, хозяйственной освоенности, экономического развития региона, миграционных процессов и т. д.

Во-вторых, сходство динамики социальных, демографических и экономических показателей часто обусловлено разными причинами. Первый пример — концентрация всех функций, включая социальные, в столичных городах как регионов нового освоения, так и регионов Европейского Центра. В обоих случаях это связано со снижением жизнеспособности пространства вне столичных городов. Но в восточных регионах причиной является уменьшение освоенности из-за массового миграционного оттока, в Центре — депопуляция, деиндустриализация и опережающее обеднение малых и средних городов. Второй пример — формальное сходство тенденций в городах-миллионерах и центрах более аграрного юга: общее для них сокращение индустриальных функций, снижение концентрации населения и рост концентрации сектора услуг. Но для крупнейших городов это связано с пусть медленной, но модернизацией (постепенным переходом в стадию постиндустриального развития с новой структурой экономики, созданием высокооплачиваемых рабочих мест, планированием семьи), а для южных регионов объясняется вынужденной рурализацией в сочетании с притоком мигрантов в село и более резким сокращением легальных заработков внестоличного, преимущественно аграрного населения.

Из этого следует, что в динамике социальных, демографических и экономических процессов на уровне «город-центр — регион» четыре основных оси регионализации, выделенные А. И. Трейвишем (Регионализация.., 2001, с. 44), в такой степени накладываются друг на друга, что в итоге не дают четкой картины различий: освоенный запад схож со слабозаселенным востоком, регионы крупнейших агломераций — с аграрным югом, республики значительно различаются между собой. Центро-периферийное неравенство, нараставшее в социальном развитии весь переходный период, далеко не всегда дополняется (и не может дополняться!) демографической и индустриальной концентрацией.

Но статистический анализ социального развития городов не раскрывает всей картины произошедших изменений. Важнейшая социальная трансформация переходного периода — изменение образа жизни городского населения.

3.1.4. Рурализаиия и глобализация образа жизни горолского населения

Перемены в образе жизни городского населения были разными и по типам городов, и по тенденциям в рамках самого переходного периода. В крупнейших городах, раньше всего — в федеральных, модернизация поведения более молодого и образованного населения шла достаточно быстро. Но в начале реформ большинство городского населения, и не только в малых, средних и депрессивных городах, совсем иначе отреагировало на трудности кризисного периода.

Рурализация образа жизни. Этот феномен во многом объясняется незавершенностью урбанизации образа жизни городского населения, которую ярко высветил социально-экономический кризис. Утверждение Макса Вебера о том, что «..город был местом перехода из несвободного состояния в свободное» (Вебер, 1994, с. 332) для большинства российских городов до сих пор неочевидно. Несмотря на формально высокий уровень урбанизации в России к началу 90-х годов, традиционное деление на сельское и городское население с точки зрения различий в образе жизни было весьма относительным. Российские горожане — это в большинстве своем выходцы из села, «озабоченные продовольственным снабжением своей семьи, имеющие участки земли в пригороде или в деревне, работающие на этой земле и запасающие продукты впрок» (Алексеев, Симагин, 1996, с. 77).

Сельский общинный тип сознания значительной части российского населения проявился и в годы реформ. Это крайне негативное отношение к частной собственности на землю (Гудков, 1997), недоверие к иностранцам (Левада, 2000, с. 434), резкое неприятие возросшего социального неравенства (Рывкина, 2001, с. 22).

Но прежде всего аграрное сознание горожан проявилось в их поведении. «Этика выживания» крестьянского общества основана на том, чтобы застраховать свою семью от голода (Скотт, 1992), и большинство российских городских жителей, особенно среднего и старшего возраста, в первые годы реформ утроили свои усилия по самообеспечению продовольствием, используя не только садово-огородные участки, но и все мало-мальски пригодные территории для распашки. В столице в 1992—94 годах были засажены картошкой даже полосы отчуждения вдоль железных дорог в черте города, особенно в районах-новостройках, где живет много недавних мигрантов из села и малых городов. И только с заметным улучшением ситуации на рынке труда и ростом доходов населения эти огороды исчезли^25. В других крупных городах лишь небольшая часть населения перестала работать на земле. Это преимущественно более молодые горожане, которые смогли адаптироваться к изменениям и улучшить свое благосостояние в результате реформ.

Первой реакцией стал рост миграций горожан в село, в том числе сезонных. Некоторые городские предприятия, особенно кризисных отраслей (машиностроение, легкая промышленность), в середине 90-х годов закрывались на период сельскохозяйственных работ с мая по сентябрь, на большинстве производств узаконенным стал массовый отпуск в начале мая для работы на садово-огородных участках.

Возросло экономическое взаимодействие городских и сельских семей. Обследование в Пыталовском районе Псковской области показало, что в среднем сельская семья в 1996 г. передала своим городским родственникам 12% всей произведенной сельхозпродукции, использованной на потребление и реализацию (Прауст, 1998, с. 50). Эта безвозмездная помощь компенсировалась возросшим трудовым участием городских родственников в хозяйственной деятельности сельской семьи. Особенно заметен такой обмен на примере хозяйств, владельцами и основными работниками которых являются пенсионеры, доля таких хозяйств в Пыталовском районе составляла 19%. В начале 90-х годов они казались обреченными, но в действительности в основной массе не только выжили, но и увеличили объем производства. Неформальная кооперация труда и финансовых средств укрепила практику совместной хозяйственной деятельности на земле различных поколений семьи. Молодые члены семьи, приезжая из города, выполняют трудоемкие сезонные работы (вспашка участка, заготовка кормов, уборка урожая), несут в значительной степени не только бремя трудовых, но и материальных расходов на ведение хозяйства. В результате от 30 до 70% продукции, произведенной в хозяйствах пенсионеров (мяса, масла, творога, яиц, картофеля и овощей) передается молодым городским семьям.

В годы наиболее высокой безработицы новым явлением стало длительное проживание у сельских родственников членов молодых городских семей, ставших безработными или имевших неполную занятость. Экономически такой обмен смягчал трудности кризисного периода, позволяя выжить и даже укрепиться мелкому сельскохозяйственному производителю и увеличивая доходы всех членов семьи. Но социальные последствия рурализации горожан очевидны — их образ жизни терял черты городского многообразия и мобильности, резко снижалась квалификация.

Следствием кризиса стала и административная рурализация. Это выразилось в массовом переводе поселков городского типа в сельские поселения по решению местных администраций. Причина заключается в возросшей ценности более обширных приусадебных участков и льгот по оплате электроэнергии для сельского населения. Пик изменений статуса поселений пришелся на первый год реформ — в 1992 г. 462 тыс. жителей городских поселков стали сельскими жителями (Алексеев, Зубаревич, 1999). Важно отметить, что данная тенденция слабо связана с типом региона и степенью его урбанизированности: изменения статуса поселений были массовыми и в урбанизированной Карелии, и в аграрной и слаборазвитой Калмыкии.

Рурализация городского образа жизни как первая реакция на кризис имела внепространственный, всеобщий характер и была мало связана с иерархическим положение города: картошку для пропитания сажали и москвичи, и жители Урюпинска. Но тенденции рурализации были только одной «стороной медали» и проявлялись наиболее явно в первые годы реформ, они выражены сильнее в средних и малых городах. После шока начался процесс адаптации, и он с очевидностью показал усиление различий в образе жизни населения городов разного типа.

Глобализация и социальные инновации. С середины 90-х и, особенно, в новом веке крупнейшие и крупные города восстанавливают свою инновационную социальную функцию. Роль иерархической системы городов в продвижении социальных инноваций чрезвычайно высока. Не претендуя на полноту описания изменений образа жизни, попытаемся показать, как они проявляются в новых стандартах потребления товаров и услуг.

Проводником модернизации потребления в России стал формирующийся средний класс^26 крупнейших городов. Дать количественные оценки этих процессов сложно, так как. исследований по отдельным городам не проводилось. Можно выделить мониторинговое исследование потребительского поведения и предпочтений среднего класса, проведенное журналом «Эксперт» и группой Monitoring.ru, но его выборка позволяет выделить только две группы — столичных потребителей и региональных (Гурова, 2001).

Еще в 1998 г. опросы ВЦИОМ показывали, что самоидентификация среднего класса основывалась на критериях дохода и социального статуса, а не стиля и образа жизни, в том числе стандартов потребительского поведения, что характерно для более развитого и структурированного общества (Хахулииа, 2000). Распространение новых образцов потребительского поведения среди представителей среднего класса, особенно его верхней части, стало явным только в последние годы. Эти изменения происходят при усиливающемся воздействии глобализации. Одна из форм — ориентация на международные бренды как норма потребления. Проведенное в 2001—2002 гг. обследование «Эксперта» показало, что с ростом доходов начинается модернизация стандартов потребительского поведения, средний класс уходит с вещевых рынков азиатского ширпотреба в магазины глобальных торговых сетей, ориентирующихся именно на эту группу. Хотя эта тенденция пока более явно выражена в столице, чем в региональных центрах, нельзя недооценивать ее роли. Приобщение к глобальным стандартам изменяет образ жизни 20% российского населения (10 млн семей)[27], на которые приходится более половины российского потребления.

Помимо потребления товаров, изменения образа жизни проявляются и в потреблении услуг, прежде всего рекреационных. Обследование «Эксперта» показало, что средний класс тратит на отдых около 600 долл, в год на семью, основным направлением рекреации стали зарубежные страны. Рост мобильности населения и практическое знакомство с мировой индустрией отдыха также способствуют глобализации потребления, причем эта форма распространилась наиболее широко, от столицы и экспортных регионов с более высокими доходами до групп среднего класса практически во всех субъектах РФ, за исключением наименее развитых республик и автономных округов.

Но инновации потребительского поведения жестко ограничиваются уровнем доходов населения и типом поселений. В столице, имеющей наиболее высокие доходы, глобализация потребления охватывает широкие слои горожан, в регионах — только часть жителей крупнейших и крупных городов с более высокими доходами. Примером пространственной диффузии глобальных форм потребления является распространение сетевых форм общественного питания и торговли (крупных сетей, как отечественных, так и зарубежных, предоставляющих стандартизованные услуги с определенным соотношением цена/качество). Торговые

Таблица 3.12Показатели распространения Интернета по городам России

Город

Количество посетителей в сутки,август 2001 г.

Наличное население на 01.2000, тыс. чел.

Уровеньинтернетизации,%

Москва

2190000

8404,9

26,1

Санкт-Петербург

420000

4216,1

10,0

Екатеринбург

95000

1266,3

7,5

Краснодар

47500

650,4

7,3

Петрозаводск

19000

281,9

6,7

Владивосток

40500

623

6,5

Новосибирск

88500

1398,8

6,3

Сургут

15500

270

5,7

Самара

62000

1156,1

5,4

Иркутск

31000

591,1

5,2

Калининград

21000

424

5,0

Росгов-на-Дону

49000

1012,7

4,8

Пермь

46000

1009,7

4,6

Челябинск

46500

1083,2

4,3

Красноярск

31500

873,9

3,6

Череповец

11000

321,4

3,4

Казань

34000

1101

3,1

Уфа

30500

1091,2

2,8

Нижний Новгород

37000

1357

2,7

Тольятти

17500

712,2

2,5

Омск

23000

1148,9

2,0

Источник: Перфильев, 2002, с. 27

сети только в 2001—2002 гг. вышли за пределы Москвы и Санкт-Петербурга и начали экспансию в крупнейшие города-миллионеры^28 (рис 3.4). Более дешевый фастфуд («Мак-Доналде», «Баскин Роббинс» и др.) пришел в регионы раньше.

Развитие Интернета в наибольшей мере показывает диффузионистский характер инновативного потребления, его распространение по иерархической системе городских центров. До 1998 г. пользователи Всемирной паутины концентрировались в Москве и Санкт-Петербурге, с 1998 г. начался этап массового распространения Интернета в крупнейших городах-миллионерах, с 2000 г. подключение к Интернету стало массовым в крупных городах (Перфильев, 2001). По последним оценкам Ю. Перфильева, доля пользователей, живущих в федеральных столицах, снизилась до четверти, хотя это все равно вдвое больше, чем доля их жителей в городском населении России.

Интернет стал индикатором разделения России не по регионам, а по типам поселений: жители крупнейших и крупных городов, а также менее крупных городов экспортной специализации намного быстрее включаются в информационную глобализацию благодаря более высоким доходам и опережающей модернизации образа жизни. Значительное распространение Интернета характерно и для городов науки, но оно менее связано с личным потреблением, так как шло через научные учреждения.

Еще сильнее эта поляризация выражена в распространении современных видов связи, особенно сотовой, которая только начинает массовую экспансию в регионы и региональные центры. В декабре 2001 г. на Москву приходилось 57% пользователей сотовых телефонов, на Санкт-Петербург — 11%, на все остальные регионы — только 32% из 6,7 млн пользователей сотовой связи (Обзор рынка.., 2001, с. 3). Глобальные телеканалы (CNN и др.) распространены еще слабее, даже в столицах число их пользователей невелико.

Диффузия потребительских инноваций (рис. 3.4) по иерархической системе городов показывает, что скорость распространения зависит от стоимости услуги и наличия альтернативы (субститута). Интернет является наиболее дешевой из инноваций и к тому же частично спонсируется за счет различных программ и фондов (Фонд Сороса для университетов России, программа «Электронная Россия»), поэтому его продвижение в региональные центры и менее крупные города наиболее успешно и быстрее оказывает модернизирующее воздействие на образ жизни, особенно молодежи. Услуги сотовой связи как новая форма информационной глобализации пока достаточно дороги и стали доступными только в крупнейших городах. Распространение глобальных форм торговли замедляется не только низкой покупательной способностью доходов населения, но и привычными (альтернативными) услугами рыночной торговли, а также конкуренцией Москвы как центра дистрибуции качественных товаров, притягивающего региональных потребителей с более высокими доходами.

В результате инновационные изменения образа жизни, в том числе потребительского поведения, имеют скорее не региональную пространственную дифференциацию, а точечно-иерархическую. Они распространяются от федеральных городов вниз по иерархической системе центров, но с разной скоростью, зависящей от «цены» нововведения и уровня жизни населения. Для более дешевых глобальных информационных услуг потребление определяется и качеством населе-

Торговые сети

Санкт-

Петербург

Н.Новгород

Новосибирск

МОСКВА

Ростов-на-Дону

Интернет

1. Города — центры регионов

2. Крупные города экспортных отраслей

3. Города науки

4. Города в составе крупнейших агломераций

5. Прочие города

Екатеринбург

Сотовая связь

Самара

Рис. 3.4. Диффузия форм информационной и потребительской глобализации

ния, его образованием. Диффузия информационных и потребительских инноваций имеет явные барьеры, поэтому жители средних и малых городов вместе с сельским населением «выпали» из глобального пространства, и разрыв между быстро модернизирующимися крупными (или богатыми) городскими центрами и обширной периферией нарастает, хотя и в более продвинутых центрах поляризация потребления разных групп населения огромна. Проводниками модернизации образа жизни стали группы с более высокими доходами (средний класс) и молодежь.

3.2. Социальное развитие сельской местности

3.2.1. Проблемы социального развития села в перехолный периол

Анализ региональных проблем социального развития села затруднен ограниченностью информации: региональная статистика по сельской местности представлена в основном демографическими данными, а публикуемые данные о заработной плате и занятости — основных показателях социальной дифференциации — представлены только для городского и сельского населения России в целом или по административным единицам (субъектам РФ, административным районам) без разделения на город и село.

Но даже ограниченная информация подтверждает, что по уровню социального развития сельская местность, как и раньше, значительно отстает от городов. Резко различаются качество населения (образование, здоровье), уровень и условия жизни.

Диспропорции в уровне жизни в первую очередь определяются нарастающим отставанием оплаты труда в сельском хозяйстве и бюджетной сфере, которые аккумулируют основную часть сельских занятых. В 2000 г. заработная плата в сельском хозяйстве составляла 40% от средней по стране (в 1990 г. — 95%) и была на треть ниже прожиточного минимума трудоспособного населения. При этом уровень заработной платы для нижнего дециля (10% занятых в сельском хозяйстве с наименьшей зарплатой) составил в 1998 г. 12% от прожиточного минимума трудоспособного населения, а в наиболее трудном 1999 г. — 8%[29].

По данным бюджетных обследований домохозяйств, душевые располагаемые ресурсы^30 сельских жителей в 1999 г. были на 31% ниже, чем у горожан, а денежные доходы — на 45%, т. е. почти в 2 раза. Уровень бедности в сельской местности существенно выше, чем в городах, причем различия уменьшались только в 1999 г. — в период самого сильного снижения доходов населения. Все остальные годы уровень бедности сельского населения был на 30—40% выше, чем в городах (рис.3.5).

Основной причиной массовой бедности сельского населения является крайне низкая оплата труда. Из-за низких заработков и пенсий более четверти (26— 27%) всех доходов сельского населения составляют натуральные доходы — продукты питания из своего личного хозяйства, в городах эта доля значительно ниже (5%). В стоимости питания бедных сельских семей доля продуктов из личного хозяйства достигает 60% (Предложения.., 2002, с. 28). Натуральные доходы обеспечивают необходимый минимум питания, но не решают проблему массовой сельской бедности. Вследствие этого глубина бедности сельского населения более значительна, чем городского.

Качество сельского населения было и остается низким, особенно уровень образования. В начале 90-х годов доля занятого населения с высшим образованием составляла только 7% (в 2,5 раза меньше чем в городах), а доля занятых с неполным среднем образованием — более четверти. В кризисные годы диспропорции стали сильнее, так как доступность высшего образования для сельского населения и инвестиции в профессиональное образование уменьшились.

Показатели заболеваемости не дают достоверной информации о здоровье, поэтому приходится использовать индикаторы смертности. Реакцией на социально-экономический кризис 90-х годов стал рост младенческой и детской смертно-

%

городское население сельское населениеРис. 3.5. Динамика уровня бедности в городах и сельской местности по данным бюджетных обследований

сти во всех регионах России. Пиком неблагополучия для городской и сельской местности был 1994 г., для него характерны и самые низкие показатели ожидаемой продолжительности жизни. Постепенная адаптация к переходному периоду началась несколько раньше в городах, но к концу 1990-х годов младенческая смертность стала быстрее сокращаться и в сельской местности, причем в 2000. г. уровень младенческой местности был ниже, чем в конце советского периода (табл. 3.13). Одно из возможных объяснений положительной динамики — рост использования средств контрацепции, особенно в городах, и снижение числа нежелательных рождений. Картина различий младенческой смертности городского и сельского населения по регионам России очень противоречива из-за низкой рождаемости и годовых колебаний данных, но все же более чем в трети регионов сельские показатели лучше городских.

Различия в смертности детей до 5 лет между городом и селом в 1998—2000 гг. более значительны, так как коэффициент смертности в возрастах 1—4 года для сельского населения в 2 раза выше, чем для городского из-за худшей доступности медицинского обслуживания на селе. Разрыв показателей городского и сельского населения нарастал до 2000 г. Позитивная динамика последнего года связана с увеличением социальных расходов государства и улучшением профилактики: доля детей, иммунизированных против туберкулеза, выросла за 1995—2000 гг. с 91 до 96%, против дифтерии — с 78 до 96%, против кори — с 85 до 97%, против полиомиелита — с 77 до 97% (Здравоохранение.., 2001, с. 140). Но более низкое качество медицинской помощи в сельской местности привело к тому, что в целом за переходный период разрыв в младенческой и детской смертности городского и сельского населения увеличился, как и разрыв в уровне образования и доходах.

Таблица 3.13Динамика младенческой и детской смертности

Год

Младенческая смертность на 1000 рождений

Смертность в возрасте до 5 лет на 1000 детей данного возраста

Городскоенаселение

Сельскоенаселение

Село/ город, %

Г ородское население

Сельскоенаселение

Село/ город, %

1990

17,0

18,3

107,6

20.2

24.3

120.3

1994

17,9

20,1

112,3

21.5

26.1

121.4

1995

17,4

19,8

113,8

20.9

25.7

123.0

1998

15,7

18,3

116,6

18.5

23.8

128.6

1999

16,1

18,6

115,5

19.3

24.7

128.0

2000

14,7

16,8

114,3

17.9

22.3

125.3

Ожидаемая продолжительность жизни сельского населения в 1997—2000 гг. была на 1,3—1,8 года ниже, чем в городах РФ. Наиболее велик разрыв (4—6 лет) в регионах Северо-Запада и Центра с деградировавшим и сильно постаревшим сельским населением (Карелия, Псковская, Новгородская, Тверская, Смоленская, Рязанская области), а также в регионах Крайнего Севера, где в сельской местности живут в основном малочисленные народы (автономные округа севера Сибири, Чукотский АО). На российском юге различия невелики, а в части республик картина даже обратная — ожидаемая продолжительность жизни сельского населения большинства республик Северного Кавказа и Калмыкии выше, чем в городах. Возможно, сказываются преимущества традиционного и более здорового образа жизни, но в немалой степени это проблемы статистического учета смертности на селе.

Худшие показатели здоровья сельского населения в большинстве регионов подтверждает и анализ данных, собранных региональными экспертами для Доклада о развитии человеческого потенциала за 1998 г. Социальные различия между городом и селом были подробно рассмотрены на примере модельных регионов, расположенных в разных частях России — Псковской области, Краснодарского края, Новосибирской области и Якутии. Используемые для сопоставления стандартизованные коэффициенты смертности (табл. 3.14) позволяют исключить влияние возрастной структуры населения, а региональные различия проявляются более четко на примере мужской смертности.

Наиболее проблемно состояние здоровья населения Псковской области, плохая обеспеченность медицинским обслуживанием приводит к высокой смертности от наиболее распространенной причины — сердечно-сосудистых заболеваний, причем не только в селе, но и в городах. Сельское население отличается по-

Таблица 3.14

Стандартизованные коэффициенты смертности по основным классам причин смерти в 1996 г., число умерших на 100000 населения, мужчины

Ново

образо

вания

Население

Несчастные случаи, отравления и травмы

ОтвсехпричинИнфекционные и паразитарные болезниБолезнисистемыкровообращенияБолезниоргановдыханияБолезниоргановпищеваренияПсковская область

городское

2283

30

367

1180

154

69

369

сельское

2705

51

324

1404

212

50

463

Краснодарский край

городское

1810

43

268

917

73

84

278

сельское

2122

42

271

992

128

82

333

Новосибирская область

городское

2055

64

330

989

122

65

315

сельское

2004

61

300

833

170

41

351

Якутия-Саха

городское

2573

43

362

1008

147

113

569

сельское

1990

40

314

713

142

70

386

вышенной (в 1,5 раза) смертностью от травм и несчастных случаев по причине массового алкоголизма, ставшего следствием многолетнего «отрицательного» естественного отбора. Выше смертность и от инфекционных заболеваний (в 1,7 раза), и от большинства остальных причин. В Новосибирской области, имеющей в основном средние показатели, и село, и город выделяются высокой смертностью от туберкулеза, что характерно для Сибири. В Краснодарском крае, несмотря на благодатный климат, уровень и структура смертности сельских мужчин явно хуже, чем в городах, при этом смертность от внешних причин, как и в других регионах, в сельской местности выше из-за более сильной алкоголизации сельского населения. Только в Якутии картина обратная, смертность от травм в городах крайне высока, особенно в депрессивных поселках при добывающих предприятиях, где мужской алкоголизм стал нормой. Значительно выше и смертность от сердечнососудистых заболеваний: помимо разрушающего воздействия алкоголя, городские мигранты хуже адаптированы к экстремальным природным условиям, чем титульное (якутское) население, которое преобладает в сельской местности. Но различия между городом и селом неустойчивы, в 1995 г. смертность от внешних причин была одинаково высокой и в городах, и в сельской местности (435 на 100 тыс. населения).

Условия жизни в сельской местности были и остаются худшими, но весьма неожиданна динамика обеспеченности коммунальными услугами. В целом в России уровень обеспеченности городского населения водопроводом в 2,2 раза выше, чем сельского, а канализацией — в 2,8 раз, но при этом уровень обеспеченности в сельской местности в 90-е годы рос более высокими темпами, что и в городах. К сожалению, одна из причин такой динамики — система статистического учета в некоторых республиках юга, позволяющая считать удобствами водопроводные колонки во дворе и выгребные ямы улучшенной конструкции.

Более достоверна статистика развития коммуникаций. Обеспеченность телефонами городских и сельских семей различается в 2,5 раза (58,8 телефонов на 100 семей в городах и 23,5 телефонов — в сельской местности). Это очень низкие показатели, но за 10 лет (по сравнению с 1990 г.) обеспеченность значительно улучшилась — на 65—70%, причем близкими темпами и в городах, и в сельской местности. Отчасти такое улучшение достигнуто безо всяких усилий — из-за депопуляции, темпы которой выше в сельской местности, но вклад этого фактора не может быть доминирующим исходя из динамики сокращения численности населения. Следовательно, в переходный период доступ к коммуникациям реально улучшился не только для городского, но и для сельского населения, что трудно назвать очевидным выводом.

Несмотря на общие проблемы и повсеместное отставание социального развития сельской местности, в разных регионах социальная ситуация и образ жизни на селе существенно различаются. Основными факторами разнообразия внутри сельской местности являются природные условия и воздействие урбанизации. На примере отдельных, достаточно типичных, субъектов РФ можно проиллюстрировать основные различия (таблица 3.15).

— В многочисленных небольших деревнях Нечерноземной зоны, обезлюдевших после десятилетий массовой миграции в города и не обеспеченных элементарными услугами первой необходимости, проживают в основном пенсионеры, качество трудоспособного населения (образование, здоровье) крайне низкое.

— Села южных степных регионов намного крупнее, более благоустроены, население моложе и здоровее, оно менее обескрошюно миграцией в города, в доходах сельских жителей большую роль играет развитое личное подсобное хозяйство.

— В республиках Северного Кавказа, Калмыкии в сельской местности сохранились патриархальные семьи с большим числом детей, маломобильное население отличается лучшим здоровьем, но невысокими образованием и низкими доходами, уровень благоустройства минимален.

— В восточных регионах крупные сельские поселения лучше благоустроены, миграционный отток из села, как правило, ниже, чем из городов, преобладающее в селе трудоспособное население лучше образовано, но состояние его здоровья неблагополучно. Основными источниками дохода являются неаграрная занятость и использование даров природы.

— Пригороды крупнейших агломераций азональны, в них социальные, демографические и инфраструктурные показатели близки к городам, население отличается лучшим качеством и наибольшей мобильностью, более высокими доходами.

Можно ли сказать, что эти характеристики несут в себе что-то новое, не отмеченное в многочисленных исследованиях сельской местности 70—80-х годов? Любому специалисту очевидно, что это не так. Сложившиеся региональные различия социального развития в сельской местности чрезвычайно устойчивы, и одно десятилетие реформ не может их существенно изменить. Но, тем не менее, на

Таблица 3.15Социально-демографические показатели сельской местности различныхрегионов России

Средний

Доля населения, %

Средний

размерсельскогопоселения,чел.

моложетрудоспособноговозраста

старшетрудоспособноговозраста

размердомохозяйства,чел.

Центр и Северо-Запад (Тверская обл.)

54

19

34

2,2

Юг (Ставропольский край)

1517

27

19

3,1

Наименее развитые республики (Дагестан)

656

38

13

4,1

Восток (Приморский край)

838

29

14

3,0

Пригородная зона (Московская обл.)

222

21

23

2,6

Ожидае

Долянаселения с

Обеспе

Обеспечен

мая

высшим и

ченность

ность

продолжи

средним

канали

телефо

тельность

специальным

зацией, %

нами на

жизни, лет

образованием, %

жилфонда

100 семей

Центр и Северо-Запад (Тверская обл.)

59,7

17

21

15

Юг (Ставропольский край)

67,2

20

52

23

Наименее развитые республики (Дагестан)

69,9

17

8

10

Восток (Приморский край)

62,6

26

33

19

Пригородная зона (Московская обл.)

64,9

27

55

19

фоне устойчивости многих компонентов социального развития происходят заметные изменения образа жизни сельского населения.

3.2.2. Изменения образа жизни сельского населения

Поведенческой реакцией на кризис стала «патриархализация» образа жизни сельского населения, она проявляется в разных формах. Но представление о том, что сельская местность выживает только с помощью патриархальной адаптации будет неполным без выделения достаточно противоречивых изменений, которые проявились уже с середины 90-х годов. Большую часть из них можно оценить пока только качественно, поскольку географических и социологических исследований адаптации сельского населения в разных регионах немного. Но даже качественные оценки позволяют показать неоднозначность социальных процессов.

Снижение мобильности населения. По данным С. Л. Швыркова, в 1992— 93 гг. в сельской местности Центрального района поездки за услугами в ближайшие города сократились почти на порядок по сравнению с серединой 80-х годов (Швырков, 1994). Обследование автора в селах Галичского района Костромской области в 1998 г. показало, что подавляющая часть населения более 5 лет не посещала областной центр, жители перестали пользоваться учреждениями обслуживания в райцентре, за исключением жизненно важных медицинских услуг и отсутствующего в сельской местности профессионального образования для молодежи. Деревня стала не только меньше пользоваться городскими услугами, вся жизнедеятельность населения постепенно замыкалась в рамках своего населенного пункта. Принято считать, что резкое снижение мобильности, сокращение числа культурно-бытовых поездок в города в первую очередь связано с обеднением сельских жителей. Но помимо этой очевидной причины следует отметить значительное сокращение числа автобусных рейсов, а также усилившуюся «привязку» к трудоемкому и разросшемуся личному (семейному) хозяйству, ставшему уже не подсобным, а основным источником доходов.

Натурализация потребления и ее динамика. Существенно возросла роль натурального обеспечения продуктами, укрепились трудовые семейные связи в обмен на продукцию приусадебных участков. Таким путем сельская местность адаптировалась к кризису экономики. Формой адаптации стал и обмен натуральными продуктами между сельскими родственными и соседскими семьями, позволявший выживать в условиях нехватки денег. Но отношения меняются и взаимопомощь на селе все больше строится на принципах возвратности и взаимности (Фадеева, 1998, с. 93).

В 1996 г. средняя сельская семья по сравнению с 1991—93 гг. уже меньше ограничивала свои потребности в одежде, товарах длительного пользования, бытовых услугах, увеличилась доля расходов на обустройство домашнего хозяйства. Упоминавшееся ранее обследование, проведенное в Пыталовском районе

Псковской области (отметим, что область относится к числу беднейших и давно является депрессивной), показало, что в 1995—96 гг. строительство и капитальный ремонт домов вели 28% обследованных хозяйств, покупку скота и птицы — 68%. В целом по России за 1990—96 гг. на фоне резко сократившегося ввода объектов социальной инфраструктуры, инженерно-коммунальных сетей и автодорог, финансируемых из бюджетных средств, в 2,6 раз возрос объем сельского жилья, построенного индивидуальными застройщиками, в 2,3 раза увеличилась протяженность распределительных газовых сетей, прокладка которых в значительной степени оплачивается населением (Петриков, 1998, с. 165). Эти тенденции развивались до финансового кризиса 1998 г., который вновь отбросил экономику на уровень 1993—94 гг., но социальные последствия кризиса на селе оказались менее сильными из-за последующего роста сельскохозяйственного производства, повышения доходов и занятости.

Усиление товарности ЛПХ. Этот процесс связан не только с географическим положением сельских поселений относительно рынков сбыта, но с таким сложно измеряемым компонентом человеческого капитала как трудовые мотивации населения. Как показывают исследования, фактором социальной адаптации может быть этнический состав населения (Нефедова, Пемот, 2002). В татарских деревнях Поволжья, расположенных в самой глубинке, уровень жизни населения заметно выше по сравнению с соседними русскими деревнями. Причина — в значительно меньшей маргинализации (алкоголизации) населения, сохранении традиционных трудовых, семейных ценностей и мотиваций. В результате, более патриархальный образ жизни способствует лучшей адаптации к переменам.

Появление высокотоварного семейного фермерского хозяйства. Роль фермерских хозяйств в сельскохозяйственном производстве невелика (менее 5% продукции), трудности фермерского движения требуют отдельного анализа. Но с точки зрения изменений сельского образа жизни появление фермерства очень важно. Оно смогло выжить преимущественно в южных районах товарного зернового хозяйства, только там аграрное производство дает более устойчивую прибыль. Самостоятельными производителями стали наиболее активные и работящие представители сельского социума. С одной стороны, это привело к усилению социальной и имущественной поляризации села, но, с другой стороны, появление «новых деревенских» ускорило проникновение в село современных рыночных взаимоотношений и более модернизированного, индивидуализированного образа жизни. Обследования показывают, что, как правило, семьи фермеров крепче, дети лучше учатся и мотивированы на достижение более высокого социального статуса

Изменение структуры занятости сельского населения. Уже в конце советского периода менее половины сельского населения было занято в сельском хозяйстве, а в пригородных районах, особенно в Подмосковье, сельскохозяйственная занятость составляла менее 25%. Но все же аграрная функция села оставалась ведущей в большинстве регионов. В начале 90-х годов аграрная занятость даже незначительно выросла благодаря миграционному притоку в сельскую местность, несмотря на почти двукратное падение валовой продукции сельского хозяйства к середине десятилетия.

Большинство руководителей сельхозпредприятий сохраняли избыточные рабочие места для поддержания социального мира в сельском социуме, выплачивая при этом заработную плату, близкую к пособию по безработице (Серова, 2002, с. 39). Быстрее шло сокращение аграрной занятости в регионах с худшими климатическими условиями для ведения сельского хозяйства, чаще всего это было связано с банкротством убыточных предприятий. В последние годы «смягчающая» роль избыточной занятости в общественном агросекторе явно снижается: с 1999 по 2001 гг. доля занятых в сельском хозяйстве среди работающих сельских жителей сократилась с 48,2% до 41,4% (Обследование.., 2001, с. 95). Те же тенденции показывают и выборочные обследования. В Пыталовском районе Псковской области уже в 1996 г. в сельхозпредприятиях работало только 15% занятых (в 1986— 90 гг. — 55%), при этом полная занятость в семейном или фермерском хозяйстве увеличилась не так значительно (с 5% до 22%) и не компенсировала спад в общественном аграрном секторе (Прауст, 1998, с. 55). Близкие показатели получены автором при обследовании пригородного хозяйства Галичского района Костромской области, здесь доля занятых в сельскохозяйственном предприятии в 1998 г. составила только 17%.

Для части высвобождаемой рабочей силы единственным источником существования становится личное подсобное хозяйство, спрос на продукцию которого ограничен, поэтому ЛПХ не дает заметного денежного дохода и используется для самообеспечения. В регионах, имеющих альтернативы занятости, население уходит в другие отрасли. Там же, где такой возможности нет, идет люмпенизация сельского населения, поскольку оно слабо мотивировано и не склонно к предпринимательству.

Кризисная ситуация в экономике вызвала не только значительное усиление роли семейного хозяйства в жизнеобеспечении сельских жителей, но одновременно привела к расширению неаграрной сферы применения трудовых ресурсов села. Например, в Пыталовском районе занятость в несельскохозяйственных отраслях экономики, включая социальную сферу, увеличилась за 1990—96 гг. с 28 до 40% и стала лидирующей. Помимо первичной неаграрной занятости, резко возросла роль дополнительных способов получения неаграрных доходов. В середине 90-х годов сельское население, проживающее вдоль крупных автодорог, особенно в Ивановской и Ярославской областях, превратилось в «коробейников», торгуя текстильной продукцией и получая от этого основные доходы. Образовались неформальные товарищества, получающие продукцию от оптовых поставщиков и распределяющие между собой наиболее удобные точки на дороге.

Новые виды деятельности, вовлечение в рыночные отношения оказали модернизирующее воздействие на образ жизни сельского населения. Но появление большого числа вынужденно неполно занятых, потерявших прежний социальный статус и не способных (или не желающих) приобрести новый, усилило маргинализацию и люмпенизацию села. Соотношение этих групп не одинаково в сельских местностях с различным географическим положением. В пригородных зонах и вдоль автомагистралей гораздо выше вклад позитивных процессов, в глубинке же деревня «дичает» и нищает.

Рост торговой мобильности сельского населения. Во многих областях жители деревень, расположенных вдоль важнейших магистралей, и раньше занимались торговлей продукцией личного подсобного хозяйства, собранными дарами природы. Но в период кризиса эта деятельность еще более усилилась, особенно в пригородных районах. Резко выросла товарность личного хозяйства в селах, прилегающих даже к небольшим городам. Обследование, проведенное в пригородном хозяйстве вблизи города Галич в Костромской области, показало, что более трети семей, живущих на центральной усадьбе, продают продукцию личного подсобного хозяйства (чаще всего молочную) в городе. Причем складывается определенная кооперация: доставкой и торговлей занимаются несколько семей, получая за это часть вырученных средств от других производителей. На смену сократившейся маятниковой миграции на городские предприятия пришла избирательная, но очень активная трудовая торговая миграция, хотя ее объемы существенно меньше.

Восстановление роли миграции на учебу. Кризис на несколько лет снизил, но не смог нарушить устойчивый цикл миграций молодежи в города для завершения образования. Сократился только радиус перемещения и уровень (статус) доступного образования. Местом притяжения для молодых горожан-провин-циалов стали учебные заведения областных и краевых центров, для сельских жителей — уже не ВУЗы в городах, а средние специальные учебные заведения и ПТУ в райцентрах. Привлекательность начального профессионального образования для горожан минимальна, но для сельских жителей получение диплома о профессиональном образовании все еще имеет самостоятельную ценность. Опросы в Новосибирской области выявили меньшую требовательность сельских школьников к статусным позициям и готовность получать не престижные сейчас профессии — учителей, медсестер, воспитателей (Харченко, 1998, с. 131). Обследования в городах Галич (1998 г.) и Мценск (2001 г.), проведенные автором, показали, что педагогическое училище и сельскохозяйственные техникумы полностью укомплектованы учащимися, несмотря на минимальные перспективы трудоустройства как в райцентрах, так и в сельской местности. Опросы в Центральном Черноземье показывают, что в структуре бюджета сельских семей значительной статьей расходов стала оплата образования детей (Поросенков, Диденко, 2000). Эти примеры совпадают с общероссийской тенденцией роста числа учащихся в высших и средних специальных учебных заведениях, наблюдаемой с 1995 г., и ростом платности образования, поэтому можно говорить об усилении образовательных приоритетов не только городского, но и сельского населения. Но если для города это некий пересмотр системы ценностей после первых лет «дикого капитализма», то для села образовательные приоритеты в основном сохранялись все 90-е годы, поскольку высокое образование более явно капитализировалось в доходы и статус на фоне общей бедности.

Влияние сезонной миграции горожан «нового типа». С середины 90-х годов стали распространенными покупки и аренда сельского жилья более молодыми и адаптировавшимися к реформам горожанами, прежде всего москвичами. Это носители иного, урбанизированного сознания, такие семьи воспринимают сельскую местность прежде всего как рекреационную зону, приобретая дома в красивых и часто глухих местах и не обременяя себя работой на огороде. Раньше этот тип городского сознания был характерен преимущественно для управленческой и художественной элиты, проживавшей в закрытых поселках престижных пригородных зон и практически не соприкасавшейся с местным населением. Затем в этот круг вошли «новые русские», а в последние два года — верхняя часть среднего класса, и это уже настоящая субурбанизация с постоянным проживанием за городом, но также без контактов с сельским социумом. Для менее обеспеченного среднего класса характерен выбор удаленных и эстетически привлекательных для отдыха территорий, примером могут служить новые рекреационные зоны на Волге в районе Углича. Проникновение носителей иной, урбанизированной системы ценностей в сельскую местность порождает не только столкновение культур, но и создает некий демонстрационный эффект. Кроме того, сельское население приобщается к элементарным благам цивилизации через улучшение сельской инфраструктуры (строительство локальных систем газоснабжения, дорог) с помощью средств городских рекреантов.

Роль миграции из стран СНГ и Балтии. При всех негативных последствиях кризис все же дал селу серьезный шанс для обновления: по данным Госкомстата, за 1991—2000 гг. сельская местность получила около 1,5 млн человек, преимущественно в обмене с ближним зарубежьем. Но и в России в целом, и в ее сельской местности так и не удалось создать условий для реализации потенциала мигрантов из новых независимых государств, со второй половины 90-х годов этот приток уменьшается. Ранее всего он сократился в «старых» регионах приема на юге Европейской части. В конце 90-х годов основной поток шел в пограничные с Казахстаном регионы Сибири и Урала, значительная часть мигрантов направлялась в сельскую местность.

Причин ориентации на село несколько. Во-первых, среди мигрантов из Казахстана больше сельских жителей, чем среди выехавших из Средней Азии и Закавказья, и они выбирают привычные условия, схожие с северным Казахстаном. Во-вторых, миграция в восточных регионах России развивалась несколько по иному сценарию. Первому потоку мигрантов из Казахстана непросто было получить статус беженца, который тогда предоставлялся в основном выехавшим из Средней Азии и Закавказья — «горячих точек». Самостоятельно устраивавшиеся мигранты из Казахстана стремились закрепиться в городах. В последствии более свободное предоставление статуса беженца и включение властей в процесс расселения, наряду с ухудшением ситуации на рынке труда сибирских городов, повернули поток мигрантов в сельскую местность, в основном пригородных районов.

Хорошо известны проблемы бывших горожан, оказавшихся в сельской местности, лишенных возможности работать по специальности и привязанных к деревне с помощью ведомственного жилья и прописки (Витковская, 1998). И если в первые годы отношение к мигрантам было более доброжелательным (Филиппова, 1994), то с усилением конкуренции на рынке труда, в которой чаще побеждают более активные переселенцы, оно заметно ухудшилось.

Как бы трудно ни складывалась жизнь переселенцев в России, они не смогут стать сельскими жителями «по крови», носителями сельского патриархального сознания. Приток бывших горожан из новых независимых государств в село, особенно в регионах их массового расселения, не может промелькнуть бесследно, даже если мигранты покинут сельскую местность. Он остается урбанизирующим фактором для коренного сельского населения — другие привычки, система ценностей, стиль жизни переселенцев неизбежно создают демонстрационный эффект.

Росту мобильности сельского населения способствует пример активности мигрантов в поисках работы и заработков. Так, в начале 90-х годов в Конаковском районе Тверской области многие переселенцы использовали село как базу для размещения детей и пожилых членов своих семей, сами же находили работу в столице или в Подмосковье, становясь маятниковыми мигрантами. Кроме того, переселенцы сняли проблему обеспечения социальной сферы села квалифицированными кадрами (автору известны такие данные по Белгородской, Калужской, Орловской областям). Сельские школьники, обретя, хотя бы и на время, более квалифицированных преподавателей, получают лучшие стартовые возможности для социализации.

Усиление региональных различий в образе жизни сельского населения.

Описанные выше тенденции имеют выраженные региональные особенности. Многие из них заметны прежде всего в пригородных зонах крупнейших городских агломераций Европейской части России. Сельская местность пригородов полифункциональна, в ней большее разнообразие мест приложения труда сочетается с более высокой подвижностью и уровнем образования населения, доля мигрантов среди жителей пригородов выше. Сезонный приток горожан не только усиливает рекреационные функции села, но и превращает пригороды в зону контактов, облегчая проникновение элементов модернизации образа жизни.

В сельской местности южных районов лучше условия для личного подсобного хозяйства, общественный сектор сельского хозяйства более устойчив по сравнению с Нечерноземьем и в период экономического роста он получил новый импульс развития. В этих районах более поздней урбанизации сильнее выражено аграрное сознание горожан, сохранивших буквально «пуповинную» связь с селом, где живут их родители. Но в 90-е годы проявились локальные черты нового, модернизированного и более мобильного образа жизни — не только городские, но и сельские жители приморских районов Краснодарского края в 90-е годы включились в маятниковые торговые миграции за границу, так называемый «челночный» бизнес.

Очень разная ситуация на Урале. В более южных и благоприятных для сельского хозяйства районах, где земля кормит, даже горожане в наиболее кризисные годы становились сезонными сельскими жителями. Именно в Оренбургской области в середине 90-х годов были отмечены первые случае закрытия предприятий на «аграрные каникулы». В северной части Урала и во многих регионах Сибири с худшими природными условиями усилилась маргинализация населения, криминогенность и апатия на фоне резкого снижения уровня жизни. Схожая ситуация на Европейском Севере и Северо-Западе.

В республиках Северного Кавказа миграционная подвижность титульного сельского населения (в основном мужского) уже в 80-е годы была значительной и имела чаще всего характер сезонных трудовых миграций. Бригады так называемых «шабашников» вели строительство во многих районах России. С конца 80-х годов миграции стали сокращаться из-за резкого снижения капиталовложений. Экспертно можно оценить, что к концу 90-х годов миграции восстановились на прежнем уровне и продолжают расти, хотя количественных данных не существует. Эти миграции по-прежнему отличаются преимущественно временным характером и концентрацией занятости в неформальной экономике. Причины нового роста подвижности — в совпадении векторов выталкивающих тенденций (обнищание села, аграрная перенаселенность, массовые миграции, связанные с военными конфликтами) и притягивающих факторов (облегчение адаптации благодаря росту диаспор выходцев из северокавказских республик в столицах и русских регионах, расширение экономических ниш «новой занятости», прежде всего в неформальном секторе). Но в республиках Волго-Вятки, Татарстане и Башкирии, уже в основном завершивших демографический переход и имеющих хотя бы немного лучшее социально-экономическое положение, проявляется иной, совпадающий с общероссийским, тренд — подвижность сельского населения снизилась.

Противоречивые черты социального развития/деградации образа жизни сельского населения можно обобщить следующим образом:

— Образ жизни сельского населения дезурбанизировался: резко сократились поездки в города и пользование услугами; значительно возросла доля тяжелого, рутинного физического труда в подсобном хозяйстве. Падение уровня жизни, сокращение занятости в общественном сельском хозяйстве и ряде других отраслей стало причиной люмпенизации и маргинализации деревни.

— В то же время начали проявляться модернизирующие черты воздействия рыночных реформ. Во-первых, это появление новых экономических акторов. Ранее всего — фермерства, формирующего новый тип сельского хозяина, несущего индивидуальную ответственность и рассчитывающего на свои силы. В начале 2000-х годов в село пришли крупные частные инвесторы с непривычными для сельских жителей требованиями к качеству и интенсивности труда. Во-вторых, это рост неаграрной занятости населения и увеличение трудовой мобильности в сфере торговли. В-третьих, сохранение престижности образования в системе ценностей сельского населения. В-четвертых, воздействие на сельский образ жизни мощного потока мигрантов-горожан из стран СНГ и Балтии, а также рекреационной сезонной миграции более молодых и адаптированных к реформам горожан, не имеющих аграрного менталитета.

— Кризис привел к нарастанию территориальных различий. Во-первых, это различия между центром и периферией на всех уровнях (в пределах субъектов РФ, административных районов), всюду пригородные территории оказались более жизнестойкими. Пожалуй, только на уровне низовых структур (сельских советов и сельхозпредприятий) локальные центры потеряли больше, чем рядовые сельские поселения, поскольку последним уже нечего было терять. Во-вторых, усилились зональные различия «север—юг», товарное сельское хозяйство и обеспечиваемые им доходы и занятость сосредотачиваются в степной и лесостепной зоне, а остальная сельская местность постепенно возвращается к натуральному хозяйству, становится все менее товарной и менее аграрной, при этом только в пригородах получая альтернативные возможности для социального развития.

— Социальная депрессия села как повсеместное явление — уже в прошлом, началась поляризация доходов и модернизация образа жизни в пригородных зонах крупнейших городов и во многих южных регионах товарного зернового хозяйства.

3.2.3. Объективные тенлениии развития и социальная политика

Анализ социального развития сельской местности в переходный период и изменений в образе жизни сельского населения позволяет прогнозировать некоторые тенденции на перспективу и на основе такого прогноза сформулировать задачи, решение которых необходимо для смягчения социальных проблем.

Очевидно, что в рыночных условиях улучшение экономического, а затем и социального развития будет крайне неравномерным и точечным: в пригородных зонах, в немногочисленных крепких хозяйствах, в локальных ареалах инвестиций крупного бизнеса. В сельском хозяйстве идет процесс селекции «сильных», поэтому меры поддержки экономики (но не социальной сферы!) депрессивных сельских территорий не дадут эффективного результата. Развитию неаграрных отраслей мешает не только дефицит инвестиций, но также старость и социальная немобильность жителей многих регионов, потенциальная конкуренция малых городов-центров, более пригодных для мелкой промышленности. Как следствие, сельская экономика в ближайшие годы будет сочетать в разных пропорциях сельское хозяйство и примитивную социальную сферу, первичную пищевую переработку в регионах с более развитым сельским хозяйством, лесозаготовки и сбор даров природы на севере, т. е. останется периферийной экономикой с низким человеческим капиталом.

Но в пригородах крупных агломераций Центральной России уже развиваются новые функции, нацеленные на обслуживание растущего сезонного притока рекреантов — новых «кормильцев» села вместо сельского хозяйства. За исключением небольшого числа модернизированных пригородных центральных усадеб, рост рекреации становится условием выживания большинства сел. В целом экономические функции пригородной зоны более устойчивы, нужно только ускорить развитие третичного сектора, хотя это уже делает рынок.

Личное подсобное хозяйство длительное время будет важнейшим источником доходов для сельских жителей, хотя в меньшей степени — для пригородов и основных зерновых районов. В ближайшие годы только ЛПХ позволит сельскому населению увеличить доходы и улучшить жилищные условия, поэтому роль местных властей заключается в облегчении доступа товарной продукции ЛПХ, производимой сельским населением, на локальные рынки.

Сельское хозяйство уже никогда не «поглотит» прежнее количество занятых. Надежды на альтернативные виды занятости в сельской местности малы, это возможно или в пригородах, или в точках инвестиций в первичную переработку, которых больше на юге. Избыточная рабочая сила будет оседать в ЛПХ, перераспределяться через маятниковые миграции (в пригородных зонах) и через отток молодежи в крупные города (повсеместно), региональные различия будут проявляться только в пропорциях.

Управленческая сверхзанятость (рост аппарата государственных учреждений и сельскохозяйственных организаций) для села сейчас скорее панацея, как и сохраняющийся рост занятости в социальной сфере. Несмотря на низкие заработки, население сохраняет приемлемый статус и социальное самочувствие, при этом получая основные доходы от ЛПХ. Нужно с минимальными социальными издержками пережить неизбежный этап — перестройку структуры занятости от моноаграрной к более социально-инфраструктурной.

Очевидной демографической перспективой будет депопуляция и сохранение миграционного оттока из села, особенно в районах с малотоварным сельским хозяйством. С середины 90-х годов уже началась перестройка на экономически мотивированную миграцию, возросло притяжение столиц и крупнейших городов. Это второй круг незавершенной урбанизации, который пока слабо фиксируется официальной статистикой. В данных условиях задача для села — удержать хотя бы часть осевших в нем квалифицированных мигрантов из СНГ и севера, занятых в социальной сфере. Нужна программа приоритетной поддержки мигрантов, поскольку только они (вместе с местной интеллигенцией) способны улучшить качество сельского населения. Это особенно важно для менее постаревших регионов с лучшим качеством сельского населения, например, Алтайского края. К сожалению, селу Нечерноземья эти меры уже не помогут.

Социальные услуги не должны сворачиваться синхронно с сокращением численности населения в сельской местности и малых городах, особенно в низовых центральных местах и районных центрах. Важнейшей задачей является сохранение среднего специального образования любого профиля в райцентрах, других видов социально значимых услуг, продвижение в школы сельской местности Интернета и других инноваций, иначе глубина социальных диспропорций между модернизирующейся Россией крупнейших городов и сельской периферией будет усиливаться. Поскольку государственных средств на развитие социальной инфраструктуры мало, нужны приоритеты: это социализация детей (школы) и поддержание здоровья населения, особенно пожилого (участковые больницы и ФАПы).

Сельская сфера услуг — «поплавок» для занятости, но она экономически зависит от доходов бюджета (бесплатные услуги) или требует налоговых льгот для роста числа занятых (платные услуги). Полноценным сектором сельской экономики платные услуги пока быть не могут из-за низкого платежеспособного спроса, во многих странах сфера платных услуг на селе также убыточна, за исключением ближайших пригородов. Для сохранения базовых услуг необходим муниципальный контроль за наличием хотя бы одного учреждения обслуживания в зоне доступности и рост бюджетного финансирования, на ближайшую перспективу это важнейший элемент социальной политики в сельской местности.

Еще одна задача, которую пока даже не ставят органы управления — распределение ответственности и усилий между государством и сельской общиной (жителями сел). Например, строительство и благоустройство сельского жилья — проблема, решаемая только населением, но нужна соответствующая государственная политика по улучшению институциональных условий, системы кредитования. Без помощи сельских общин все труднее поддерживать изношенную социальную инфраструктуру (школы, клубы), ремонтировать коммуникации. Не перекладывая всю ответственность на жителей, власти могут активизировать интересы сельских общин путем первоочередного выделения муниципальных средств на благоустройство тем, кто способен самоорганизоваться. Опыт выживания депрессивных сельских территорий в Швеции и других странах основывался именно на объединении усилий двух акторов при ведущей роли местного самоуправления на селе.

Предлагаемые меры могут только отчасти изменить ситуацию. В целом развитие села в России, в том числе социальное, будет идти в русле естественного хода событий, при половинчатой модернизации со слабыми институциональными и финансовыми механизмами, крайне неравномерно по территории и медленней, чем в городах.

3,3. Субъективные оценки проблем социального развития жителями городов и сельской местности

Статистическая информация и экспедиционные наблюдения не могут заменить другого источника информации — социологических опросов, позволяющих оценить предпочтения населения, его собственное видение проблем переходного периода. Ряд обследований, проведенных ВЦИОМ в 1994—2001 гг. и РОМИР в 2000 г., дополняют и во многом подтверждают выводы, полученные из анализа статистики.

Таблица 3.16Основные социальные проблемы, выделяемые населением городов разного типа и сельской местности, % от числа опрошенных

Сель-

Города с населением, тыс. чел.

Проблемы

скаяместность

до20

20—100

100—500

500—1000

1000—5000

Москва

Низкие доходы и заработная плата

78,2

74,1

73,2

69,1

70,6

65,0

57,4

Задолженности по

5,8

7,8

12,8

7,5

7,0

4,6

4,3

заработной плате

Социальная защита населения

5,8

7,3

3,9

6,8

7,0

11.4

10,4

Безработица

6,0

9,3

10,1

11,6

7,7

7,9

7,8

Преступность

1,0

0,5

—

2,3

4,2

7,9

14,8

Прочее

3,2

1.0

—

2,7

3,5

3,2

5,3

Всего

100

100

100

100

100

100

100

Источник: данные РОМИР, 2000 г.

Очевидно, что проблема низких доходов наиболее остра в сельской местности и малых городах. В крупнейших городах заработки выше, и проблема доходов несколько смягчается, хотя и остается самой важной. Задолженность по заработной плате быстрее ликвидируется в селе, поскольку сами заработки малы. Эта проблема важнее для жителей небольших промышленных городов (20—100 тыс. чел.), где размещена основная часть депрессивных предприятий.

Неожиданной выглядит приоритетность проблемы социальной защиты для крупнейших городов. Это, во-первых, следствие реальных возможностей (высоких душевых доходов бюджета), которыми располагают крупнейшие города. В них наиболее развиты системы социальных пособий и льгот (Доклад.., 1998), а при наличии возможностей потребности активизируются. Во-вторых, в крупнейших городах быстро растет стоимость жилищно-коммунальных услуг, поэтому низкодоходные группы населения нуждаются в компенсационных выплатах. В сельской местности и малых городах бюджетных средств не хватает на самое

необходимое, поэтому о социальной защите жители и не мечтают, кроме того, доля благоустроенного жилья и его оплата в этих поселениях значительно ниже.

Проблема безработицы наиболее актуальна для малых и средних городов, где преобладает промышленная занятость и слабо развит третичный сектор. Население крупнейших городов меньше обеспокоено угрозой безработицы, ъ для села это еще менее острая проблема — основным источником доходов для многих жителей является личное подсобное хозяйство. Обследование также показало, что преступность является одной из острейших проблем только для крупнейших городов, особенно столицы.

Результаты опросов ВЦИОМ даны в динамике, что позволяет увидеть изменения в оценке значимости социальных проблем по типам поселений (табл. 3.17).

Таблица 3.17Важнейшие проблемы общественной жизни по разным типам поселений*(в % от числа опрошенных), данные ВЦИОМ

Проблемы

Год

Москва и С.- Петербург

Большиегорода

Средниегорода

Малыегорода

Сельскаяместность

1994

71

75

79

85

85

1 .Рост цен

2001

57

64

63

67

70

2.Бедность, обнищание

2001

49

60

58

63

60

населения

3.Расслоение на бедных и

1994

36

44

33

36

36

богатых

2001

28

24

26

30

24

1994

74

72

75

69

56

4.Рост преступности

2001

43

43

51

41

33

5.Рост наркомании

2001

37

51

38

33

31

б.Недостаток многих

видов медицинского

2001

23

31

24

23

25

обслуживания

7.Рост платности и

недоступность

2001

20

30

27

24

27

образования

8.Кризис морали,

1994

42

32

34

26

22

культуры, нравственности

2001

42

28

28

22

15

9.Ухудшение состояния

1994

41

27

36

30

22

окружающей среды

2001

24

23

21

20

11

* В таблице приведена только часть перечня проблем из опросов ВЦИОМ за 1994—2001 гг.

К очевидным относятся различия в самых острых проблемах — росте цен и бедности. Они менее выражены в федеральных городах (57% и 49% опрошенных соответственно по каждой проблеме) и особенно сильны в сельской местности, где проблему роста цен отметило 70% населения. Проблема бедности также более значима за пределами федеральных городов, но далее почти не дифференцируется по типам поселений (58—63% опрошенных). Можно также отметить снижение негативных оценок расслоения общества на богатых и бедных — с 37% до 26%. Население адаптируется к социальным контрастам и оценивает их остроту примерно одинаково и в городах разного типа, и в сельской местности.

Следующая по значимости проблема — рост преступности — также стала в 2001 г. менее острой по сравнению с 1995 г., при этом она почти не различается по городам разного типа (опросы РОМИР дают другую картину), только в сельской местности ее значимость ниже на четверть. Оценки проблем медицинского обслуживания также примерно одинаковы во всех типах поселений (около четверти опрошенных). Близки и оценки проблем доступности образования и введения платных форм обучения, но все же жители федеральных городов более терпимы — у них больше количество ВУЗов, выше доходы, раньше начала вводиться платность образования, что позволило лучше адаптироваться к новациям.

Наиболее выраженные межпоселенческие различия характерны для оценок кризиса морали, культуры и нравственности. Население Москвы и Санкт-Петербурга, по сравнению с остальными горожанами, устойчиво считает эти проблемы почти вдвое более острыми, а по сравнению с сельскими жителями — в 3 раза. В основе этих различий лежат социокультурные причины, обусловленные значительно более высоким уровнем образования населения столиц. Второй дифференцирующей проблемой в 1995 г. была экологическая, но к 2001 г. городские жители, особенно столичные, перестали ощущать ее как одну из острых проблем (снижение в 1,5—2 раза), для села она вообще превратилась в малозначимую. Поиски работы и заработков отодвинули на второй план тревоги по поводу состояния окружающей среды.

Одним из индикаторов трансформации норм и ценностей разных поколений может служить отношение к бедности. Изменения субъективных оценок причин бедности даны в динамике — от кризисного 1995 г. до наиболее благополучного за весь переходный период 2001 г. (табл. 3.18)

Данные опросов показывают серьезные изменения в отношении в проблеме бедности. Прежде всего, более жесткими стали оценки личной ответственности человека за свой уровень жизни. В городах важнейшей причиной бедности почти половина опрошенных считает пьянство, во всех типах поселений доля выделивших лень как причину бедности возросла от пятой части опрошенных до трети. Население крупных городов выделяется повышенными оценками негативного влияния иждивенчества, недостатка образования и самоуважения (10—15%), причем именно для крупных городов доля этих причин бедности выросла сильнее всего — в 1,5—3 раза.

Таблица 3.18Оценки причин бедности в 1995—2001 гг. по разным типам поселений

Основные причины бедности в обществе:

Большиегорода

Малые города

Сельскаяместность

1995

2001

1995

2001

1995

2001

Личная ответственность

человека:

Злоупотребление спиртным или наркотиками

24,6

46,0

33,6

47,7

42,5

38,8

Лень

19,6

36,8

17,6

27,5

21,2

34,6

Иждивенчество, привычка получать социальную помощь

9,6

14,9

8,8

10,5

8,9

10,3

Нехватка образования

5,5

13,5

6,6

8,9

3,1

6,0

Недостаток самоуважения

2,8

Ю,1

6,0

3,7

1,9

5,4

Ответственностьгосударства:Экономическая политика правительства

48,7

31,6

41,6

28,7

30,3

26,0

Недостаточное финансирование программ социальной помощи

22,9

27,5

19,8

30,6

19,0

27,2

населению

Социально-экономическаяситуация:Экономическое положение в стране

48,2

32,7

37,5

38,9

42,4

41,7

Отсутствие возможностей трудоустройства

27,9

33,3

32,7

30,8

30,3

35,0

Большой приток приезжих из других стран и регионов

5,3

7,5

4,7

5,5

3,6

8,7

Социальные нормы и связи: Упадок нравственности

14,4

15,9

16,3

18,2

14,4

11,4

Отсутствие поддержки со стороны окружающих

1,2

6,6

2,9

8,6

1,9

9,6

Распад семей, семейных отношений

4,7

11,4

8,5

12,6

8,8

6,4

Источник: данные опросов ВЦИОМ за март 1995 г. и сентябрь 2001 г.

Оценки ответственности государства в 2001 г. не имели заметных поселенческих различий. В более сложный период (1995 г.), когда проблемы бедности были повсеместными, жители крупных городов давали самую жесткую оценку экономической политике властей — почти половина опрошенных считала ее причиной бедности. Косвенно это характеризует большую свободу в выражении своего отношения к происходящему, свойственную населению крупных городов.

Воздействие социально-экономического положения в стране, как внешнюю, не зависящую от деятельности человека причину бедности, в наибольшей степени выделяют сельские жители, они же испытывают наибольшие проблемы от притока мигрантов. Это вполне объяснимо с учетом пониженной конкурентоспособности и социальной мобильности более старого и менее образованного сельского населения. При этом сельские жители острее ощущают уменьшение поддержки со стороны окружающих, так как в селе, вслед за малыми городами, происходит заметное имущественное расслоение и распад локального соседского социума. В крупных городах этот процесс начался значительно раньше.

В то же время распад семейных связей в сельской местности замедлился. Причина—в возросшей роли межсемейного перераспределения продукции личного подсобного хозяйства, более значительном трудовом вкладе молодых семей в развитие подсобного хозяйства сельских родителей, что помогает выживать и родителям, и взрослым детям. Как следствие, сельские жители считают распад семейных связей причиной бедности в два раза реже, чем городские.

В целом результаты опросов достаточно явно выделяют только жителей федеральных и крупных городов, что совпадает с ранее сделанными оценками границы инновационных изменений. Уровень межпоселенческих различий в восприятии социальных проблем меньше по сравнению с дифференциацией доходов, занятости и других социальных индикаторов. Последнее вполне очевидно, так как субъективные ощущения значимости социальной проблемы зависят не только от количественных различий. Судя по снижению доли негативных оценок по большинству проблем, жители городов и сельской местности России, хотя и по-разному, адаптируются к условиям переходного периода. Но пассивная, вынужденная адаптация и реальное улучшение возможностей для развития человека — суть разные процессы.

* * *

Социальное развитие городов и сельской местности России крайне противоречиво: при сопоставимой с развитыми странами доле городского населения не завершена модернизация городской среды и образа жизни горожан, более того, в переходный период проявились тенденции рурализации городов, особенно малых и средних, резко усилилась патриархализация сельской местности. И хотя завершенный демографический переход избавил Россию от проблем «третьего мира» — скопления населения в городских трущобах, массовой незанятости низкоквалифицированных мигрантов из села — для нашей страны, как и для многих развивающихся стран (Китая, Бразилии), теперь характерна огромная дистанция между условиями для развития человека в крупнейших городах, особенно столице, и в подавляющем большинстве городов и сельских поселений. Пространственные социальные контрасты делают Россию похожей на развивающиеся страны.

Противоречия «центр — периферия» в переходный период резко усилились и проявляются на разных уровнях: между столицей страны и провинцией, между региональными центрами и периферийными поселениями регионов. Наиболее быстро адаптировались к новым условиям города, экономика которых связана с мировыми финансовыми и сырьевыми рынками, особенно крупные многофункциональные столичные центры. Воздействие глобализации усилило разлом по линии «крупнейшие города — вся остальная России» не только в экономике, но и в социальном развитии. Пространственная поляризация проявляется во всех сферах, но особенно — в уровне доходов, изменении образа жизни и потребления.

В обозримом будущем вряд ли удастся заметно смягчить социальные диспропорции между крупнейшими городами и остальными поселениями России, хотя процесс модернизации образа жизни населения региональных центров и экспортных городов уже идет. Чтобы контрасты не стали более сильными, нужна продуманная политика социальной модернизации, позволяющая ускорить естественный процесс диффузии социальных инноваций от центров к периферии. В России этому мешают огромные расстояния, малочисленность городов — «центров роста» и медленные темпы выхода из социально-экономического кризиса.

ГЛАВА 4. БЕДНОСТЬ КАК ОСНОВНАЯ СОЦИАЛЬНАЯ ПРОБЛЕМА: РЕГИОНАЛЬНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Все, что связано с проблемой бедности, вызывает острые споры и разногласия, как среди исследователей, так и среди политиков. Социальная география до последнего времени оставалась в стороне от этих дискуссий, хотя изучение социального развития в переходный период вряд ли возможно без оценки остроты региональных проблем бедности. Некоторое «запаздывание» социально-географических исследований связано с рядом причин. Во-первых, с относительной новизной этой проблемы в ее явном виде для России, обвальный рост бедности начался только в переходный период. Во-вторых, с ее закрытостью в советское время: изучению бедности, называемой тогда «малообеспеченностью», мешали идеологические ограничения, хотя в исследованиях, не предназначенных для публикации, разрабатывались минимальные потребительские бюджеты и проводились оценки уровня бедности^31. В-третьих, с необходимостью разобраться во множестве различных подходов, концепций и оценок, относящихся к этой проблеме, для квалифицированного анализа региональной дифференциации бедности.

В экономической науке существуют разные подходы к оценке причин бедности. Неоклассическая теория рассматривает феномен бедности двояко:

— бедность среди «сильных» (трудоспособных) работников является результатом их рационального и суверенного (свободного) выбора;

— бедность среди «слабых» (нетрудоспособных) обусловлена физиологическими и социальными причинами, не имеющими отношения к распределительной эффективности рынка, для этой формы бедности нужны нерыночные перераспределительные меры и социальная защита государства.

Институциональная теория делает акцент на вынужденном характере бедности, объясняя ее несовершенством рынка, различными барьерами (пол, уровень обучения, социальные обычаи и др.), неравенством стартовых возможностей и неполной рациональностью поведения, и поэтому рассматривает в качестве важнейшего средства борьбы с бедностью выравнивание стартовых возможностей работников.

Подобные различия в оценках сути такого явления как бедность (ее добровольный или вынужденный характер, порождающие ее причины) иллюстрирует высказывание одного из крупных западных ученых-экономистов: «Проблема заключается в том, что смысл борьбы с бедностью не совсем ясен» (Барр, 1997, с. 261). По-разному оценивает причины бедности и население, причем жестких оценок (личной ответственности человека) в последние годы стало больше (см. главу 3, табл. 3.18). Не меньшие противоречия существуют в определении и измерении бедности.

4.1. Подходы к определению и измерению бедности

4.1.1. Опрелеление белности

Бедность как явление многомерна и в зависимости от избранного подхода может определяться по-разному. В мировой практике четко прослеживаются три основные концепции определения бедности: абсолютная, относительная и субъективная.

Абсолютная концепция бедности базируется на установлении минимального перечня основных потребностей (прожиточного минимума) и размера ресурсов, требуемых для удовлетворения этих потребностей (Бедность.., 1998, с. 15). Если семья или человек не имеют средств для удовлетворения основных потребностей в пище, одежде, жилище (минимального стандарта потребления), то они считаются бедными. В Западной Европе эта концепция преобладала в 19 веке и первой половине 20 века. По мере экономического роста в развитых странах усилились проблемы выявления биологических (минимальных) уровней существования — потребностей в пище, одежде и др., а также стало очевидным чрезмерное внимание к материальному потреблению при определении бедности.

Относительная концепция бедности появилась в 1960—70-е годы. В этой концепции уровень благосостояния соотносится не с минимальными потребностями, а с преобладающим уровнем материальной обеспеченности в той или иной стране. Бедными являются те, чьи доходы ниже уровня жизни, достигнутого в обществе, что не позволяет вести общепринятый образ жизни. В данной трактовке, как и в абсолютной концепции, бедность может оцениваться утилитаристски — как недостаток средств для удовлетворения стандартных потребностей (Мако-ули, 1994, с. 10). Но при этом черта бедности становится относительной, она определяется как пропорция (доля) от величины среднего или медианного дохода всего населения. Отметим еще одно важное различие между двумя концепциями: абсолютная концепция в терминах биологического существования позволяет уст-

ранить бедность путем увеличения доходов до черты бедности, а относительная концепция делает бедность неустранимой.

Субъективная концепция бедности также возникла в 1970-е годы как реакция на возросшие трудности оценки минимально необходимого набора товаров и услуг для определения черты бедности в развитых странах. Она была разработана экономистами Лейденского университета (Нидерланды) и основывалась на том, что бедность субъективна, так как «решающее значение имеет то ощущение, которые люди имеют по поводу своей собственной ситуации» (Haqenaars, 1986, р. 30). В этом подходе представление о минимально необходимом доходе определяется мнением населения. По лейденской методике на основе выборочного обследования домохозяйств и опроса населения устанавливается размер дохода, позволяющего сводить концы с концами, это и есть черта бедности (Лейденское определение). Для Нидерландов субъективная черта бедности оказалась близкой к черте бедности по относительной концепции, рассчитываемой как доля от медианного дохода (около 40—50%).

В рамках относительной концепции есть и другой подход, рассматривающий бедность в более широком социальном смысле. Он возник как реакция на ограниченность применения традиционных концепций абсолютной и относительной бедности, основанных на учете доходов, поскольку дефицит доходов — недостаточный индикатор благосостояния, особенно в развитых странах. Этот подход получил название концепции относительных лишений или «гражданско-правовой концепции бедности». Ее основоположник П. Таунсенд рассматривает лишения как отсутствие возможности полноценно участвовать в жизни общества: «группы населения могут быть названы бедными, когда у них не хватает ресурсов для получения полноценного рациона питания, жилья, услуг и для жизнедеятельности, широко распространенной и одобряемой обществом, к которому они принадлежат» (Townsend, 1979, р. 31). Суть концепции в том, что потребление товаров и услуг имеет несколько социальных функций, в том числе средства социального общения. Бедность связана не только с дефицитом ресурсов, но и с социальным стыдом. «Приходилось ли вам отказываться от пищи, отопления, посещения родственников, хобби?» — вот типичная формулировка вопроса в ходе обследований. Перечень лишений определяется либо экспертным путем, либо с помощью опроса респондентов. Оценка бедности через относительные лишения основывается на анализе степени удовлетворения потребностей населения, живущего в конкретном обществе, для чего используются социологические методы.

Огромную роль в определении и измерении бедности сыграли работы А. Сена, посвященные идентификации бедных среди всего населения и разработке индекса бедности. Первая проблема связана с обоснованием самого понятия бедность, выбором между разными критериями. Определение бедности А. Сена основано на абсолютной концепции, но в более широких рамках концепции относительных лишений (гражданско-правового подхода). Уровень жизни определен как возможность к действию, а бедность — как недостаток возможностей, поэтому бедность в координатах возможностей не относительна, а абсолютна (Sen, 1976). Работы А. Сена легли в основу современных оценок бедности, в том числе в концепции развития человеческого потенциала.

Понятие бедности в рамках концепции развития человеческого потенциала также многогранно и не сводится к бедности по доходам. Для оценок бедности используется концепция недостатка возможностей (лишений) в удовлетворении базовых потребностей. В индексах нищеты населения выделяются три основных элемента человеческого развития — долголетие, образование и адекватные условия жизни, но конкретные показатели дифференцированы для развитых и развивающихся стран. В последних масштабы лишений измеряются через долю не доживающих до 40 лет, неграмотных, не имеющих достойного уровня жизни (доступа к чистой воде, медицинским услугам, а также долю детей с отставанием в весе). Для развитых стран показатели иные — это доля не доживающих до 60 лет, уровень функциональной неграмотности и относительной бедности (менее 50% медианного дохода), а также застойная безработица, отражающая уровень социальной изоляции.

Концепция социальной изоляции (исключенности) рассматривает бедность в наиболее широком контексте. Социальная изоляция — это процесс недобровольного ослабления контактов (отношений) с обществом. Можно обозначить следующие различия между концепцией бедности и социальной изоляцией. Во-первых, корни бедности являются экономическими, а социальная изоляция — это социологическая концепция. Во-вторых, бедность имеет достаточно статический характер, а социальная изоляция проявляется как процесс ослабления социальных связей. В-третьих, бедность связана с вертикальной дифференциацией общества (верхние слои — наиболее богатые, нижние — самые бедные), а социальная изоляция разделяет общество на инсайдеров и аутсайдеров (людей, участвующих и не участвующих в жизни общества).

Основные аспекты социальной изоляции значительно шире традиционных подходов к оценке бедности: это изоляция от рынка труда (безработица), изоляция от потребительского стиля жизни (бедность), изоляция от социальных отношений (одиночество), кумулятивная изоляция от различных социальных институтов (маргинализация). Противодействие социальной изоляции способствует снижению уровня бедности в ее традиционном понимании.

В целом подходы к определению бедности, как и благосостояния, претерпели значительную эволюцию. В наиболее широком контексте они теперь включают не только оценки дохода домохозяйств или отдельных граждан, но и возможности людей, которые оцениваются через состояние рынка труда, величину инвестиций, улучшение здоровья и образования, учитывается также степень защищенности (снижение уязвимости перед экономическими и социальными потрясениями) и др.

4.1.2, Измерение белности

Измерение бедности в рамках вышеперечисленных концепций различно, но в основных — абсолютной и относительной — используются объективные характеристики: ученые или политики устанавливают образец потребления, уровня существования или стиля жизни, на этой основе определяется минимальный доход, позволяющий избежать бедности (прожиточный минимум или черта бедности).

Первые определения черты бедности проводились в странах Западной Европы и США с помощью метода Роунтри — набора базовых товаров (пища, жилье и одежда). Но по мере развития стран проблемы оценки минимальных потребностей в непродовольственных товарах становились все более сложными. В 1960-е годы определение черты бедности в США видоизменилось: стоимость продуктов питания минимального рациона, определяемая на основе норм, стала основой для расчета черты бедности с помощью коэффициента Энгеля (доли расходов на продукты питания в совокупном доходе средней семьи), получаемого из бюджетных опросов. Для США удельные расходы на питание составляют 35%, что значительно ниже, чем в менее развитых странах. Черта бедности определяется как стоимость продуктового рациона, деленная на 0,35 (Макоупи, 1994, с. /6), т.е. оценка минимально необходимого дохода дается без определения детальной структуры потребления. При этом вводятся поправочные коэффициенты (так называемые шкалы эквивалентности) для семей разного типа с разным числом членов. Черта бедности в США пересматривается только с учетом инфляции, дифференциация по штатам отсутствует, несмотря на значительные различия в стоимости жизни. Абсолютное измерение бедности, помимо США, преобладает в развивающихся странах и странах с переходной экономикой.

Относительный подход используется в большинстве развитых стран, черта бедности рассчитывается как доля от медианного дохода населения. Во многих странах Европы граница относительной бедности определяется на уровне 50% медианного дохода, в скандинавских странах—60% (Человеческое.., 2000, с. 148).

В концепции относительных лишений бедность определяется через признаки, отражающие образ жизни. Семьи, которые не участвуют в том или ином виде социального поведения, получают отметку «лишения» по данному признаку. Число лишений суммируется и строится график их связи с доходом, дающий излом на том уровне дохода, при котором семьи вынуждены воздерживаться от социальных функций из-за недостатка средств.

Работы А. Сена также связаны с измерением степени бедности и установлением черты бедности. К его заслугам относится разработка одного из самых широко используемых индексов, измеряющих различия в доходе и благосостоянии. В синтетическом индексе Сена соединен абсолютный метод оценки бедности (дефицит дохода) и относительный (расслоение бедных) в сочетании с показателем распространенности бедности (доля бедных):

S = L(N + d/PxGp), где

L — доля бедного населения,

N— средний дефицит дохода в процентах к границе бедности,

d — средний доход бедных домохозяйств,

Р — граница бедности,

Gp — коэффициент Джини для бедных домохозяйств

Индекс бедности Сена позволяет более точно провести абсолютную черту бедности при разработке и реализации политики борьбы с бедностью, соотнесенной с возможностями государства в оказании социальной помощи.

Всемирный банк при определении черты бедности использует дифференцированные показатели абсолютной бедности: 1—2 долл, в день по паритету покупательной способности (ППС) для наименее развитых стран, 4 долл, по ППС (с 1999 г. — 4,3 долл.) для стран с переходной экономикой^32 и американскую черту бедности — 11,4 долл, в день (ППС) для развитых стран. Кроме простого подхода к измерению, есть и многокомпонентный неинтегрированный показатель, соответствующий расширенному толкованию бедности. Он включает душевой ВВП, динамику инфляции за год, ожидаемую продолжительность жизни при рождении и грамотность (Poverty.., 1990).

Среди всех измерений только Лейденское определение дает субъективную черту бедности на основе оценок респондентами минимального дохода, необходимого для достижения приемлемого образа жизни. При всем разнообразии подходов, базовым показателем бедности является доля населения с доходами ниже черты бедности (при разных подходах к определению этой черты).

В России определение черты бедности основано на абсолютной концепции, но в 1992—99 гг. использовался комбинированный метод расчета, аналогичный американскому (без шкал эквивалентности). Для определения потребностей в продуктах питания существуют минимальные физиологические нормы потребления калорий, белков, жиров и углеводов по 11 группам продовольствия, которые в 90е годы были резко снижены по сравнению с советскими нормами. Стоимость нормативной продовольственной корзины рассматривалась как доля продовольствия в структуре расходов 10% домохозяйств с самыми низкими доходами (по данным выборочных бюджетных обследований она составляла 68%), на этот коэффициент досчитывался прожиточный минимум. При такой методике минимум осно-вывелся на реальной структуре потребления бедного населения, но при этом удавалось избежать сложностей, неизбежных при нормировании потребления конкретных непродовольственных товаров и услуг.

Еще одним достоинством этой системы расчета была дифференциация норм потребления продуктов питания не только по полу и возрасту, но и по условиям проживания. Территория страны была разделена на восемь зон по интегральному показателю условий жизни, разработанному ЦНИИЭ Минэкономики РФ и учитывающему природно-климатические условия, половозрастной состав населения, плотность населения и характер расселения. За основу была взята балльная оценка природных условий жизни населения, разработанная Институтом географии РАН. С учетом суровости климата (по 5-балльной шкале) дооценивались потребности в питании для компенсации энергетических затрат организма и уточнялось количество конкретных продуктов питания, включенных в региональные минимальные продуктовые корзины. Однако в структуре прожиточного минимума доля расходов на питание по зонам различалась незначительно — от 66,5% до 69,8% (Суринов, 2000, с. 323).

На основании принятого в 1999 г. «Закона о прожиточном минимуме» черта бедности теперь рассчитывается нормативно по всем потребительским позициям путем суммирования стоимости более чем 300 наименований продовольственных и непродовольственных товаров и услуг. Недостатки новой (точнее, восстановленной советской) системы очевидны, особенно на региональном уровне. При разнообразии продукции невозможно выявить абсолютно идентичные виды товаров для всех регионов, что снижает достоверность определения прожиточного минимума и сопоставлений уровня бедности. Региональный размер прожиточного минимума теперь утверждается законодательными органами субъектов РФ, что в сочетании со сложностями расчета по новой методике привело к двухлетнему отсутствию полных региональных данных.

В новом законе также предусмотрен учет природно-климатических условий, традиций и других местных факторов. Для этого в методических рекомендациях разработано деление на 16 зон, для каждой из которых дана рекомендуемая энергетическая ценность минимального набора продуктов питания. Смысл столь дробного зонирования остается неясным. Так, соседние Тверская и Смоленская области оказались в разных группах, но при этом в первой рекомендуемая энергетическая ценность продовольственной корзины чуть выше только для трудоспособных и детей старше 7 лет. Группа регионов юга Дальнего Востока (включая Сахалин) явно отличается более сложными климатическими условиями и преобладанием физического труда в добывающих отраслях от группы регионов Центра (Брянская, Владимирская, Московская области), но рекомендуемая энергетическая ценность корзины для мужчин в них одинакова. Особенно странной выглядит более высокая энергетическая ценность корзины для трудоспособных мужчин республик Северного Кавказа по сравнению с мужчинами Магаданской области и Камчатки, хотя в этих регионах нового освоения, помимо северного климата, также есть горный рельеф. Таких примеров множество, и любая географическая экспертиза позволила бы избежать массы неточностей, но она явно не проводилась.

Более обоснованным выглядит зонирование территории страны для учета факторов, влияющих на потребление непродовольственных товаров. В нем выделены три зоны — холодная (восточные районы и Северный экономический район), теплая (Северный Кавказ) и умеренная (все остальные). Этот же принцип использован в методических рекомендациях в отношении дифференциации потребностей в услугах. Но в целом новая методика расчета региональных прожиточных минимумов стала более усложненной и громоздкой.

В официальных российских оценках прожиточного минимума (черты бедности) не используются шкалы эквивалентности, отражающие экономию на размере семьи при потреблении таких общесемейных благ как предметы длительного пользования. Считается, что доходы населения крайне низки и преимущественно расходуются на продукты питания. В развитых странах по шкалам эквивалентности пересчитывается прожиточный минимум (черта бедности) для семей разного состава при начислении социальных пособий. Например, в США для семьи из 5 человек (2 взрослых и 3 детей) суммарный доход по шкале эквивалентности должен быть не выше 2,1 прожиточных минимумов, это самый жесткий коэффициент пересчета. В Швеции — 2,9, в странах Западной Европы (ОЭСР/OECD) — 3,2 (Овчарова, 1994, с. 235). Анализ российской статистики доходов позволил экономистам, занимающимся проблемой бедности, определить коэффициенты пересчета для России, для аналогичной семьи из 5 человек они составляют 3,6 (Корчагина и др., 1999, с. 17). На региональном уровне эта методика впервые была применена для Москвы, что позволило исследовать изменения границы бедности для полных и неполных семей с 1—2 детьми (Подузов, Кукушкин, 1995). Для альтернативных оценок бедности более важно использовать шкалы эквивалентности в регионах с незавершенным демографическим переходом, где доля семей с тремя и более детьми еще достаточно высока, так как коэффициенты пересчета в наибольшей степени воздействуют именно на такие семьи. Проведенные автором расчеты показывают, что душевые доходы семей из 4—5 человек (это средний размер семьи в наименее развитых республиках России с самой высокой рождаемостью) с учетом экономии на размере повышаются на 8—15%[33].

В отечественных экономических и социологических исследованиях 1990-х годов подходы к определению и измерению бедности существенно расширились. Измерения бедности с использованием различных способов проводились в 1996 г. статистическими комитетами Орловской, Псковской и Ростовской областей совместно с Кильским университетом для выявления домохозяйств, отвечающих всем критериям бедности и находящихся в критическом состоянии, т.е. более всего нуждающихся в мерах социальной защиты (Qaim.., 1997).

Наиболее интересен опыт использования концепции относительных лишений сотрудниками ИСЭП РАН для мониторинговых исследований бедности в двух городах — Санкт-Петербурге и Вязниках (Владимирская область). Критерий текущего дохода, базовый для официальных оценок бедности, в этих исследованиях был дополнен критерием бедности по лишениям (недостаток питания, отсутствие необходимой одежды или предметов длительного пользования, недоступность медицинских услуг и др.) с учетом количества таких лишений, а также субъективными оценками бедности. Отдельно по каждому из критериев уровень бедности достаточно высок (24—33% в Санкт-Петербурге и 40—47% в Вязниках), но при использовании комбинированного критерия он сокращает более чем вдвое (Бедность.., 1998, с. 140). Если дополнительно учитывать владение материальными неденежными активами, то доля домохозяйств, бедных по всем критериям, в Санкт-Петербурге сокращается до 7% (там же, с. 219).

Результаты других социологических опросов также дают субъективные оценки бедности, хотя они очень разнородны. По данным ВЦИОМ, в середине 90-х годов 2/3 населения относило себя к середине, «среднему слою», в том числе по доходам (Левада, 1998, с. 175). По другим данным, 75—80% населения ощущают себя живущими на уровне прожиточного минимума и ниже (Рыбкина, 2001, с. 22).

Бедность — это не только материальное положение, но и психологическое состояние, дифференциация в доходах обостряет ощущение собственной бедности у основной массы населения. По субъективным оценкам бедности, полученным в опросах ВЦИОМ, жители Москвы и Санкт-Петербурга гораздо чаще считают себя бедными даже при среднем уровне доходов. Причина в том, что их запросы значительно выше, чем у сельских жителей, для которых субъективная граница бедности в 2,5 раза ниже (Красильникова, 2000, с. 44), так как в сельской местности сосредоточено население с самыми низкими доходами. На первый взгляд, парадоксально выглядят результаты социологического опроса, проведенного под руководством автора в Мценском районе Орловской области в 2001 г. Население района имеет доходы ниже среднеобластных, также весьма невысоких. Но более 70% опрошенных городских и сельских жителей отнесли себя по доходам не к бедном населению (при реально низких доходах), а к «среднему классу», выбирая вариант из предложенных в анкете ответов. Причина выбора объяснялась просто: «Средний класс — это как все». Это еще раз подтверждает неоднозначность понятия бедности в переходной России и несовпадение ее оценок.

Измерения бедности включают и оценку ее структуры (портрета и профиля). В экономической литературе детально рассмотрены основные черты бедности, характерные для России в целом и отдельных групп населения (Бедность в России.., 1998; Разумов, 2001; Радаев, 2000; Овчарова, Прокофьева, 2002 идр.). На основании официального критерия — абсолютной бедности по доходам — выделяются два типа бедности: «традиционная» (связанная с высокой иждивенческой нагрузкой) и «новая» (бедность трудоспособного населения). Портрет бедных переходного периода представлен в одном из последних и наиболее полных исследований на эту тему (Предложения.., 2002):

— наиболее высок риск бедности в семьях с большим числом иждивенцев, поэтому наибольшей вероятностью попадания в группу бедных отличаются дети, а также семьи с инвалидами;

— в новых экономических условиях в наиболее сложном положении оказались неполные и многодетные семьи, доля бедных среди них достигает 60—80%;

— при пониженной бедности пенсионеров выделяется группа одиноких пенсионеров преклонного возраста с высоким риском бедности, подавляющее большинство которых составляют женщины;

— полные семьи с 1—2 детьми имеют риск бедности ниже среднероссийского уровня, но из-за своей многочисленности они составляют самую большую группу среди бедных семей (35%); основная причина появления работающих бедных — низкие заработки в бюджетной сфере и на убыточных предприятиях;

— в целом семьи «новых» бедных (одиночки трудоспособного возраста, семьи без детей и семьи с 1—2 детьми) составляют около половины бедного населения России.

Но региональный анализ бедности в работах экономистов занимает периферийное положение и ограничивается либо ранжированием субъектов РФ по этому показателю (см., например: Разумов, 2000, с. 45), либо оценками динамики и взаимосвязей с применением сложного математического аппарата (Гграсимова, Коваленко, 2001; Yemtsov, 2002), но без учета достоверности региональной статистики и специфики бедности в регионах разного типа.

4.2. Диспропорции регионального развития и белность

Бедность в такой большой стране, как Россия, помимо общих черт, имеет значительную территориальную дифференциацию. Причинами этого являются крайняя неоднородность российских регионов по условиям жизни и уровню развития, состоянию рынка труда, возрастной структуре населения и др. Различия в уровне бедности и доходов населения характерны для любой страны, они являются следствием территориальных диспропорций развития, но наиболее сильны такие диспропорции в странах догоняющего развития, в том числе и с переходной экономикой. В 90-е годы проблемы бедности стали сверхактуальными и для Российской Федерации.

4.2.7. Советское наслелие

Анализ проблем бедности необходимо начать с тех региональных и поселенческих диспропорций, которые были унаследованы от советского периода. Все регионы РФ можно было разделить на три основных типа.

1. Развитые индустриальные регионы староосвоенной Европейской части и Урала. В них проживала большая часть населения РФ, которое имело средние показатели доходов, среди бедных преобладали традиционные группы риска, особенно — пожилое нетрудоспособное население.

2. Сырьевые регионы нового освоения (Европейский Север, север Сибири и Дальний Восток). В них номинальные и реальные душевые доходы населения были самыми высокими благодаря северным надбавкам к заработной плате, а доля бедных — минимальной, в основном к этой категории относилось коренное население и маргинальные группы мигрантов.

3. Более отсталые, слабо индустриализированные территории (национальные регионы Северного Кавказа, юга Сибири) с самым низким уровнем заработной платы, особенно в сельском хозяйстве, наиболее высокой долей семей с низкими доходами, концентрацией бедности в многодетных семьях, число которых было велико в условиях незавершенного демографического перехода.

Дистанция между регионами в уровне заработной платы (главного источника доходов) зависела от отраслевой структуры экономики и географического положения. Максимальные различия в средней заработной плате в 80-е годы (в 3— 4 раза) были между работниками добывающих отраслей Крайнего Севера и занятыми в сельском хозяйстве республик Северного Кавказа (Труд.., 1990). С учетом натуральных поступлений из личного подсобного хозяйства, наиболее развитого на юге, различия в совокупных доходах были на четверть ниже (Народное хозяйство.., 1991, с. 112). Реальный сглаживающий эффект был еще сильнее, так как «серые» доходы явно недоучитывались: например, по обеспеченности легковыми автомобилями Северо-Кавказский экономический район лидировал. Основная часть регионов имела близкие показатели доходов населения и уровня бедности, регионы с полярными показателями были географически локализованы на северо-востоке и юге России.

По сравнению с региональными, поселенческие различия были менее выраженными. Только в Москве уровень заработной платы был на 15—20% выше соседних областных центров благодаря концентрации управленческой занятости. В основном уровень заработной платы определялся специализацией экономики города и его географическим положением, поэтому доходы населения в северных городах нового освоения были самыми высокими, а в сельской местности и городах юга — формально самыми низкими.

В советское время важнейшими механизмами выравнивания территориальных различий уровня жизни были:

— система планового перераспределения финансовых ресурсов между регионами;

— единая для страны тарифная система оплаты труда во всех отраслях экономики;

— регулирование цен и огромные дотации на основные продукты питания и платные услуги (жилищные, транспортные);

— единая система общественных фондов потребления, предоставление бесплатных услуг.

Данные механизмы работали в первую очередь на территориальное выравнивание уровня заработной платы и структуры населения по доходам, но для слаборазвитых и аграрных территорий это удавалось сделать только отчасти. Кроме выравнивания, реализовывалась задача поддержки развития приоритетных регионов. В добывающих регионах Севера более высокий уровень жизни обеспечивался значительными надбавками к заработной плате при очень невысоких ценовых надбавках к стоимости товаров и услуг, заниженных транспортных тарифах. В крупнейших столичных городах, население которых имело лучшую систему снабжения, барьером для мигрантов служила система административных ограничений проживания (прописка). Вследствие таких ограничений при плановой системе трудно было оценивать региональный уровень жизни и бедности через показатели доходов, фактическое потребление лимитировалось не только величиной доходов, но и доступом к дефицитным товарам и бесплатным услугам. Но в целом действенность советских механизмов территориального выравнивания доходов (хотя и на очень низком уровне) была достаточно высокой.

4.2.2. Новые черты перехолного периола

Нарастание экономических диспропорций в период кризиса 90-х годов, как уже отмечалось, привело к разделению регионов и городов России на «открытые» — связанные с мировой экономикой сырьевые регионы экспортной ориентации и крупнейшие города с быстро растущим третичным сектором, и «закрытые» — регионы внутренней экономики с наиболее сильным экономическим спадом в 1991—96 гг., к этому типу относится значительно большая часть регионов и населения страны. Рост экономического неравенства, измеряемый душевыми показателями ВРП, сопровождался сильнейшим ростом неравенства доходов населения.

Динамика доходов связана с различиями в отраслевой структуре экономики. В регионах со специализацией на машиностроении, отраслях ВПК, легкой и пищевой промышленности экономический спад был наибольшим и доходы населения сокращались опережающими темпами, наиболее острый характер приобрела проблема невыплат и задержек заработной платы. В регионах со специализацией на отраслях топливно-энергетического комплекса и металлургии доходы сокращались медленнее, как по причине менее выраженного промышленного спада, так и в связи с более регулярными выплатами заработной платы в экспортных отраслях. В федеральных городах высокие темпы спада промышленного производства компенсировались быстрым развитием сектора деловых услуг с более высоким уровнем оплаты труда.

В переходный период механизмы перераспределения и территориального выравнивания доходов были свернуты или значительно сократились в объемах.

— Рыночные реформы сопровождались не только резким ростом цен на товары и услуги, усилилась и региональная дифференциация: в советский период поясные цены различались в 1,5 раза, а стоимость региональных минимальных продуктовых наборов в 1998—99 гг. — в 4 раза.

— Резко возросла дифференциация оплаты труда в различных отраслях экономики^4 и, как следствие, в регионах с разной специализацией; при этом во всех регионах в структуре занятых увеличилась доля работников бюджетной сферы (на 6—10 процентных пунктов за 90-е годы), имеющих низкую заработную плату.

— Выросли различия в источниках доходов по регионам и поселениям: для населения крупнейших городов все большую роль стали играть предпринимательские доходы, для жителей юга и сельской местности — доходы от личного подсобного хозяйства, и только в ведущих ресурсных регионах севера заработная плата остается главным источником дохода (до 70%).

— В начале 90-х годов исчезли продовольственные дотации (за исключением Ульяновской области и Татарстана, где они сохранялись до 1996—98 гг.). Уровень бюджетных дотаций на ЖКХ резко различается по регионам и зависит от политики властей, нередко максимальные дотации имеют наиболее развитые субъекты (Москва), что еще более увеличивает региональные диспропорции уровня бедности.

— Неравномерно снизились объемы и сократилось число бесплатных услуг, предоставлявшихся ранее через общественные фонды потребления. В экспортных, прежде всего нефтегазодобывающих регионах (Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий АО), а также в некоторых республиках с особым бюджетным режимом (Татарстан) сохранились большие объемы бесплатного потребления, так как часть услуг дотируется из доходов предприятий или регионального бюджета. В слабейших и депрессивных регионах качественное и количественное сокращение бесплатных услуг было максимальным, что привело к нарастанию различий в уровне бедности.

— В условиях экономического кризиса значительно сократились объемы перераспределения финансово-бюджетных ресурсов для поддержки слаборазвитых регионов.

В результате роста территориальных экономических диспропорций в 90-е годы и свертывания механизмов выравнивания региональные различия в уровне доходов и бедности стали намного сильнее. Значительная межрегиональная дифференциация уровня бедности отмечается даже зарубежными исследователями как специфическая социальная проблема России (Braithwait2000, р.167). [34]

4.3. Региональные факторы и инликаторы белности

Как показано в начале главы, уровень бедности можно оценивать по-разному, но для региональных сопоставлений единственно возможным источником остаются данные государственной статистики доходов и бедности, собираемые по единой для всех регионов методике. Существуют и альтернативные данные Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (RLMS), проводимого при поддержке Всемирного банка, но выборка этого обследования (6,5 тыс. чел.) нерепрезентативна по регионам. Специально организованные одномоментные обследования весьма редки и тем более не ставят своей целью сформировать репрезентативную выборку по всем регионам.

Помимо оценки распространенности бедности, необходимо учитывать воздействие различных факторов на региональные показатели для выявления причинно-следственных связей. Исходя из такой постановки задачи исследования были выделены три группы индикаторов:

— базовые факторы доходов и занятости, прямо влияющие на показатели бедности (динамика и структура доходов, соотношение душевых денежных доходов и прожиточного минимума, уровень безработицы);

— демографические и географические факторы, влияние которых опосредовано (демографическая структура, семейный состав и расселение);

— существующие показатели бедности и неравенства (доля населения с доходами ниже прожиточного минимума, «крайняя бедность» —доля имеющих доходы ниже половины прожиточного минимума среди бедного населения, распределение доходов по квинтильным группам населения).

При таком построении системы показателей региональный анализ базируется не только на прямых индикаторах, но и на факторах, объясняющих их дифференциацию. Это помогает уточнить сами показатели бедности, так как для российской социальной статистики характерны серьезные методические и инструментальные проблемы оценки доходов населения, что признается и самими статистиками (Суринов, 2000, с. 340).

Предложенный перечень индикаторов достаточно широк и явно неравнозначен. Необходима экспертная оценка каждого показателя и выделение группы наиболее значимых и достоверных, чтобы более адекватно оценить уровень бедности в регионах и его связь с основными факторами социально-экономического развития.

4.3.1. Метолологические и инструментальные проблемы расчета показателей белности и метолы лооиенки

Уровень бедности является расчетным показателем, базирующимся на данных о величине доходов и прожиточного минимума, а также структуре населения по уровню доходов.

Доходы населения по регионам РФ учитываются с помощью бюджетных обследований 49 тыс. городских и сельских домохозяйств, проводимых ежеквартально (Социальное положение1999, с. 103). Размер выборки по отдельным субъектам РФ колеблется от 1,5 тыс. чел. в Москве до 250—450 чел. в Ингушетии и регионах севера. Для получения среднегодовых данных используется процедура ротации выборки, полученные данные о структуре доходов довзвешиваются по логнормальной модели. Обе эти процедуры направлены на уточнение данных о доходах. Но как показывает анализ региональных данных, это не позволяет избежать труднообъяснимых отклонений, особенно структурных показателей, в регионах с малой выборкой.

Для расчета доходов Госкомстат использует два способа: балансовый метод с дооценкой денежных доходов на величину расходов и метод располагаемых ресурсов, где помимо денежных доходов учитываются натуральные поступления из личного подсобного хозяйства и используемые накопления (введен в 1997 г.). Применительно к региональным оценкам бедности существуют проблемы использования каждого из этих методов.

При расчете бедности по доходам (балансовым методом) ряд распределения, полученный на основе выборочных бюджетных обследований, дооценивается примерно на 20% на основе данных о розничном товарообороте, включая услуги, с использованием экспертной оценки объемов торговли неорганизованного рынка и прочих расходов населения и с учетом прироста наличных денег и сбережений, в том числе покупки валюты (Волкова и др., 1997, с. 30). В результате корректировки на объем товарооборота и обмена валюты завышаются денежные доходы жителей крупнейших городов, особенно столицы: в 2001 г. душевые денежные доходы населения Москвы при расчете балансовым методом были в 6 раз выше прожиточного минимума (в среднем по РФ — в 2 раза) и составляли

12.1 тыс. руб. или около 390 долл. США (при среднероссийских доходах

3.1 тыс. руб.).

Кроме того, недоучитываются различия в натуральных поступлениях от личного подсобного хозяйства, что приводит к занижению доходов населения южных, менее урбанизированных регионов с благоприятными условиями для ведения личного подсобного хозяйства (ЛПХ) и высокой долей сельских жителей. Например, в 1998 г. доля бедных в урбанизированной и глубоко депрессивной Ивановской области (30%) была существенно ниже, чем в Ставропольском крае (38%), что можно объяснить недоучетом доходов от ЛПХ в крае, половина населения которого — сельские жители.

Расчеты бедности по располагаемым ресурсам, во-первых, отличаются сильным смещением выборки в сторону бедных семей: по данным бюджетных обследований, в 1999 г. 50% населения России имело доходы ниже прожиточного минимума. Во-вторых, на региональном уровне неточно учитываются натуральные поступления из личного подсобного хозяйства. Например, доля натуральных поступлений от ЛПХ в структуре доходов населения республик Чувашия и Мордовия различаются в 1,5 раза (20% и 30%), хотя это регионы-соседи с одинаковыми природными условиями, уровнем урбанизации (эти факторы играют наиболее важную роль в развитии ЛПХ), схожими ценами^35. Скорее всего, основная причина различий в структуре доходов связана с дефектами выборки.

Анализ данных бюджетных обследований домохозяйств позволяет выделить несколько важнейших причин, снижающих достоверность результатов:

— малый размер выборки по регионам, что приводит к заметным колебаниям показателей объемов и структуры доходов и расходов в случае изменения их даже у небольшой части семей, входящих в выборку;

— смещение выборки в сторону бедных семей из-за отказа домохозяйств с более высокими доходами, часто получаемыми от занятости в неформальном секторе, участвовать в бюджетных обследованиях;

— недостаточная точность оценки доходов от личного подсобного хозяйства в регионах с разными природными условиями и разным уровнем урбанизации.

Общие дефекты измерения бедности достаточно очевидны для специалистов. Сотрудниками академических институтов были разработаны несколько методик дооценки доходов населения, позволяющие более точно рассчитать уровень бедности.

Для оценки доходов и бедности группой исследователей Института социально-экономических проблем народонаселения (ИСЭПН РАН) был разработан метод расчета совокупных душевых расходов на основе реального потребления (Корчагина и др., 1999). Физические объемы потребления отдельных видов продуктов питания, полученные из данных бюджетных обследований, пересчитывались в стоимостном выражении. При этом учитывались региональные цены для потребительских корзин разных децильных групп населения по доходам. Полученные результаты соотносились со стоимостью покупок продуктов питания, учтенных в бюджетных обследованиях. Расчеты показали, что в среднем по стране в 1996—97 гг. около 40% потребляемых домохозяйствами продуктов питания производилось в личном подсобном хозяйстве, в сельской местности — 79%. Однако по данным бюджетных обследований эта доля намного ниже (табл. 4.1), что подтверждает вышеописанный дефект недооценки стоимостного вклада продукции ЛПХ в доходах населения.

Метод совокупных душевых расходов дает более адекватные оценки бедности, расположенные между оценками Госкомстата по денежным доходам и по располагаемым ресурсам. Но он весьма трудоемок и требует работы с базой данных бюджетных обследований.

Разрабатываются и другие методы корректировки существующего смещения региональных данных бюджетных обследований в сторону низкодоходных групп.

Таблица 4.1Доля натуральных поступлений продуктов питания в совокупных расходах на питание

1997

1998

1999

Все домашние хозяйства

24

20

19

Проживающие в сельской местности

50

46

42

Источники: Обследования бюджетов домашних хозяйств в 1997, 1998, 1999 гг. Госкомстат РФ

Для этого используется перевзвешивание децильных групп выборки с учетом оценочного децильного распределения генеральной совокупности (Шевяков, Киру-та, 1999). Проведенные расчеты дают более четкое ранжирование регионов по реальному уровню жизни, но использование авторами шкалы эквивалентности RLMS для перерасчета доли бедных приводит, на наш взгляд, к чрезмерному и труднообъяснимому снижению уровня бедности в крупнейших городах и наиболее благополучных экспортных регионах.

Прожиточный минимум (черта бедности) наряду с душевыми доходами является базой для расчета уровня бедности. Проблемы измерения прожиточного минимума по разным методикам (действовавшей в 1992—99 гг. и введенной с 2000 г.) рассмотрены выше. Конкретные результаты расчетов также требуют комментария. Региональные прожиточные минимумы по старой методике более адекватно учитывали влияние природно-климатических условий на стоимость жизни, но в регионах, применявших механизм дотирования цен на основные продовольственные товары, досчет минимума от заниженной базы (продовольственной корзины) приводил к его искажению. Так, прожиточный минимум в Ульяновской области в 1998 г. был на 40% ниже среднего по РФ. В результате искажался и уровень бедности: при одинаковых с соседней республикой Мордовия душевых денежных доходах населения (рассчитанных балансовым методом) в Ульяновской области за чертой бедности проживал 31 % населения, а в Мордовии — 68%.

Имели место и труднообъяснимые диспропорции: по сравнению с той же Мордовией в соседней Тамбовской области прожиточный минимум ниже на 20%, несмотря на то, что жители области имеют более высокие душевые доходы, а по природным условиям и уровню урбанизации оба региона схожи. В результате в Тамбовской области доля бедных была меньше в 2,5 раза (28%). Более чем на четверть различался прожиточный минимум в соседних Новосибирской и Омской областях (в последней он ниже при лучшем состоянии экономики), что также приводило к почти двукратным различиям в уровне бедности. Вследствие заниженного или завышенного прожиточного минимума региональные оценки уровня бедности трудно считать достаточно точными.

Введение с 2000 г. новой методики расчета прожиточного минимума еще больше затруднило региональный анализ. В новый минимум входит более 300 найме-нований товаров и услуг, что делает расчеты менее оперативными и увеличивает ошибки замеров цен. Сопоставление старого и нового региональных прожиточных минимумов (в тех субъектах РФ, где он утвержден) со среднероссийскими значениями показало, что в 2/3 регионов новый минимум повысился относительно среднего по РФ. В основном это регионы Европейской части, имевшие относительно низкую стоимость жизни, теперь она стала ближе к средней по стране. Относительный рост прожиточного минимума произошел и на Дальнем Востоке. Это означает, что даже при росте реальных доходов населения доля бедных в таких регионах будет сокращаться медленно из-за повысившейся черты бедности. Наоборот, в самых социально-проблемных республиках и областях юга Сибири прожиточный минимум стал относительно более низким, что способствует снижению показателей бедности. Это еще одна иллюстрация того, как без изменения уровня доходов населения можно менять важнейший социальный показатель бедности.

При любой методике расчета прожиточного минимума показатели уровня бедности по доходам (балансовый метод) и располагаемым ресурсам не совпадают. В определенной мере каждый из них дает представление о величине региональных различий в душевых доходах и уровне бедности. Но при разработке социальных программ желательно сопоставлять несколько показателей уровня бедности, так как достоверных количественных оценок по регионам не дает ни одна из существующих в стране форм статистического учета и методик расчета.

4.3.2. Базовые и косвенные факторы

К базовым факторам относятся доходы с учетом стоимости жизни в регионе, их структура и динамика, а также занятость как источник трудовых доходов. Значительное влияние на уровень бедности оказывают также демографические и рас-селенческие факторы, которые отнесены к косвенным.

Доходы населения являются важнейшим индикатором уровня жизни и прямо влияют на показатели бедности. Наиболее часто используется показатель дохода, учитывающий стоимость жизни в регионе — соотношение душевых денежных доходов и прожиточного минимума. Его региональная картина и динамика рассмотрена во второй главе в методике оценки качества жизни. Данный индикатор имеет сильнейшую региональную дифференциацию, различия достигают 10—12 раз. Кроме того, его динамика отражает изменения экономической ситуации в регионах. В худшем по доходам 1999 г. соотношение менее 1,25 раза имели 42% регионов России, а в более благополучном 1997 г. — 11%, при этом устойчивость самых «богатых» субъектов РФ, особенно Москвы, была заметно выше. Такие смещения показывают пространственную неустойчивость зоны максимальной бедности в России, что затрудняет выделение наиболее проблемных регионов в качестве объектов для предоставления федеральной помощи.

Анализ данного показателя за 2000—2002 гг. затруднен из-за отсутствия данных о прожиточном минимуме в части субъектов РФ. Но можно рассмотреть тенденции последних лет, анализируя показатель динамики реальных доходов населения. Эти тенденции положительны, но их воздействие на региональные различия в доходах весьма противоречиво. Начавшийся с осени 1998 г. экономический рост только через год привел к повышению реальных доходов населения, причем региональная динамика лишь отчасти способствовала сглаживанию диспропорций в доходах. Первым ощутило рост доходов население экспортных регионов и крупнейших городов, а также южных аграрных регионов с развитой пищевой промышленностью. Затем стали расти доходы населения наименее развитых республик благодаря увеличению бюджетных трансфертов, но в таких регионах отставание в доходах настолько велико, что его невозможно компенсировать трансфертами, Несмотря на возросшие объемы бюджетного перераспределения, в 2001 г. удалось только затормозить нарастание различий в доходах между лидерами и аутсайдерами (рис. 4.1). В импортозамещающих регионах темпы роста денежных доходов были ниже средних, а на Дальнем Востоке они уже несколько лет минимальны. В результате проблемы бедности в регионах «внутренней» экономики, особенно имевших максимальный спад производства за 1991—96 гг., до сих пор выражены наиболее сильно.

Типы субъектов РФ

1 — ведущие нефтегазовые

2 — наименее развитые

3 — остальные экспортеры

4 — аграрный русский юг

5 — федеральные города

6 — старопромышленные

7 — Дальний Восток без АО

3

150

140

130

120

110

100

1 2

Рис. 4.1. Динамика реальных душевых денежных доходов, 2001 г. к 1999 г., %

Данные бюджетных обследований показывают, что региональные различия заметны и в структуре доходов. В среднем по стране доля заработной платы в денежных доходах составляет около 39%, с дооценкой на скрытую заработную плату — 65%. Но в северных и восточных регионах доля заработной платы гораздо выше (50—80%)[36], чем на аграрном юге (20—30%), где важную роль по-прежнему играют доходы от товарного личного подсобного хозяйства. В крупнейших городах доходы от вторичной и скрытой занятости слабо фиксируются статистикой, поэтому доля заработной платы формально низка (в Москве, например, — 21%). Статистика показывает, что происходит территориальное перераспределение доходов от предпринимательской деятельности. Если в середине 90-х они концентрировались в столице, на которую приходилось 30% всех доходов от этого вида деятельности в стране (Шкаратан, 1998, с. 105), то в 2001 г. на Москву приходилось уже 22% всех предпринимательских доходов россиян. В структуре доходов населения по регионам более высокой долей предпринимательских доходов теперь выделяются республики Северного Кавказа (20—30%), в северных и восточных регионах роль предпринимательских доходов заметно ниже.

Региональная дифференциация заработной платы остается важнейшей причиной неравенства по доходу и уровню бедности. По данным обследования 1999 г. соотношение средней заработной платы 10% работающих с наибольшей и наименьшей зарплатой составило 32,1 раза, эта разница определяется дифференциацией заработной платы на конкретных предприятиях (10—15 раз), внутриотраслевой поляризацией (20—40 раз), межотраслевой (8—10 раз) и межрегиональной (20—45 раз), т.е. вклад региональной дифференциации заработной платы максимален (Римашевская, 2001, с. 12).

Показатели потребления также могут служить индикаторами уровня бедности. Денежные доходы и уровень бедности в регионах связаны между собой, но теснота этой связи меньше, чем между долей бедных и основным показателем потребления — объемом душевого розничного товарооборота (табл. 4.2). Связь уровня бедности с душевыми платными услугами выражена слабее, так как в подавляющем большинстве регионов России при различной доле бедных уровень расходов на услуги был одинаково низким из-за дефицита средств на удовлетворение потребностей даже в товарах первой необходимости. Рост стоимости жилищно-коммунальных и транспортных услуг в конце 90-х годов привел к тому, что доля услуг в структуре расходов населения беднейших регионов стала расти опережающими темпами, но это вынужденные структурные изменения, не связанные с ростом дохода и модернизацией потребления.

Таблица 4.2

Коэффициенты корреляции региональных значений показателей*

1994

1995

1996

1997

1998

Доля бедных — душевые денежные доходы

-0,52

-0,58

-0,61

о\о"1

-0,64

Доля бедных — душевой товарооборот

-0,57

-0,57

-0,66

-0,67

-0,75

Доля бедных — душевые платные услуги

-0,30

-0,41

-0,49

-0,49

-0,51

♦Рассчитано с поправкой на прожиточный минимум в регионе для показателей душевых денежных доходов, душевого товарооборота и платных услуг.

Занятость и состояние рынка труда — значимый фактор бедности в макрооценках, но на региональном уровне его использование имеет множество методических и инструментальных ограничений, связанных прежде всего с системой учета безработных. Показатели зарегистрированной безработицы, как уже отмечалось во второй главе, не отражают реальную ситуацию на рынке труда. Общая безработица по методологии МОТ дает представление об остроте проблем занятости в наиболее проблемных регионах, ее максимумы коррелируют с низкими душевыми доходами населения и высокой долей бедных. Однако относительно низкий уровень безработицы по МОТ далеко не всегда сочетается с лучшими показателями бедности: в 2001 г. общая безработица была минимальной не только в богатой столице (2%), но и в ряде проблемных и бедных областей (Ивановской, Костромской, Тверской, Кировской — 5—8%), республике Удмуртия (7%), слаборазвитых Эвенкийском и Чукотском АО (3—7%) и др. Причиной чаще всего является малая выборка обследований региональных рынков труда, поэтому оценки взаимосвязи безработицы и уровня бедности в региональном разрезе не дают значимой корреляции и требуют учета дополнительных факторов.

Демографическая ситуация. В республиках с незавершенным демографическим переходом бедность более тесно связана с демографическими причинами, доходы населения снижаются из-за незанятости многочисленного поколения молодежи, выходящей на рынок труда, и высокой доли многодетных семей. Взаимосвязь многодетности и бедности, существовавшая и в советское время, усилилась в первые годы кризиса: доля бедных при среднем уровне 33% (1994 г.) в домохозяйствах с детьми составляла 42%, в том числе с двумя детьми — 47%, а в многодетных семьях — 72% (Дыбцына, Шагинов, 1995, с. 74). Регионы с повышенным средним размером семьи, наибольшей долей молодежи (Ингушетия, Дагестан, Тыва, Калмыкия, Усть-Ордынский и Агинский Бурятский АО) относятся к беднейшим. Но масштабы бедности в многодетных семьях этих регионов не совсем корректно рассчитывать так же, как в малых семьях депопулирующей Центральной России. Для многодетных семей при оценке уровня бедности желательно использовать шкалу эквивалентных доходов, экономии на размере семьи.

Связь уровня бедности с размером семьи и числом иждивенцев очевидна только для республик, не завершивших демографический переход, в остальных регионах при малой иждивенческой нагрузке уровень бедности может быть очень разным, он зависит от других факторов. Показатели возрастной структуры еще менее применимы в качестве индикаторов уровня бедности. Повышенная доля детей характерна не только для республик с более высокой рождаемостью, но и для северных регионов нового освоения с омоложенной возрастной структурой и очень разными показателями бедности. Демографически постаревшие регионы также сильно различаются по доле бедного населения, хотя принято считать, что в таких регионах бедность выше, так как пенсии не дотягивают до прожиточного минимума. Но в переходный период ситуация стала иной. В северных регионах и крупных городах домохозяйства пенсионеров испытывают наибольшие лишения в связи с необходимостью оплачивать быстро растущие коммунальные услуги и покупать основную часть продуктов питания. Но в сельской местности центра и юга страны именно пенсионеры, сохранившие трудоспособность, стали более благополучной возрастной группой, поскольку наряду с натуральными поступлениями продукции ЛПХ они имеют стабильные денежные выплаты в виде пенсий. В середине 90-х годов пенсии были единственным источником денежных средств для многих сельских семей, трудоспособные члены которых, работая в сельском хозяйстве, много месяцев не получали заработной платы или в лучшем случае получали ее в натуральном виде (продуктами питания, зерном). В малых депрессивных монопрофильных городах с простаивающими предприятиями на пенсию старших родственников жила вся семья. В результате влияние возрастной структуры на уровень бедности в годы кризиса стало менее выраженным.

Расселение как фактор бедности также имеет неявное воздействие. Уровень урбанизации достаточно высок и в старопромышленных областях, и в северных регионах нового освоения, но доля бедного населения и покупательная способность доходов в них могут быть самыми разными. В менее урбанизированных территориях (южных русских регионах и республиках) натурализация экономики домохозяйств стала массовой, основные доходы жителям сел и малых городов дает ЛПХ, но достоверная оценка этих поступлений остается нерешенной проблемой.

В третьей главе показано, что основные различия в доходах населения связаны со статусом, функцией поселения и его экономико-географическим положением. В крупнейших городских агломерациях уровень бедности в целом ниже благодаря более емкому и диверсифицированному рынку труда городов-миллио-неров и лучшей его доступности для жителей пригородов. В регионах с разреженной сетью поселений и значительной долей небольших монофункциональных городов (Европейский Север, Урал, Сибирь и Дальний Восток) депрессивное состояние градообразующих предприятий привело в 90-е годы к массовой безработице и тотальному обеднению немобильного населения. Но по сравнению с базовыми факторами доходов и занятости влияние расселения и демографической ситуации на уровень бедности в регионах разнонаправлено и поэтому менее выражено.

4.3.3. Региональные различия и линамика белности

Бедность по доходам и располагаемым ресурсам. Уровень бедности по регионам оценивался двумя способами: по доле населения с душевыми денежными доходами ниже прожиточного минимума, т.е. по балансовому методу, и по доле населения с располагаемым ресурсам ниже прожиточного минимума. С учетом существующих методических проблем сопоставлены оба показателя (рис 4.2).

Около 25 регионов, расположенных в Центре и на юге страны, имеют примерно равные показатели бедности по доходам и располагаемым ресурсам. В то же время многие соседние регионы со схожими географическими и социально-экономическими условиями отличаются разным соотношением двух показателей бедности. Например, в Москве оба показателя близки, а в Санкт-Петербурге различаются почти двукратно. Наиболее вероятная причина таких различий — используемые методы дооценки доходов.

по доходам, %

Рис. 4.2. Соотношение уровня бедности в регионах по разным методикам учета, 1999 г. (без автономных округов)

Несмотря на количественные несовпадения, оба показателя в основном отражают пространственные различия бедности. Распределение регионов (рис. 4.3) показывает, что региональные показатели бедности по балансовому методу дифференцированы сильнее по сравнению с бедностью, рассчитанной по располагаемым ресурсам. Но по обоим показателям контрасты огромны. В графике не учтены данные по автономным округам, которые опубликованы только за 1999 г. Добавка округов еще более усилила бы территориальные контрасты: в наиболее «богатых» нефтегазовых округах доля бедных минимальна (13—15% по доходам в наихудшем 1999 г.), а в беднейших округах востока страны достигает 70—96%.

Региональная картина и динамика бедности по обоим показателям за 1997— 99 гг. схожа с распределением и динамикой соотношения душевых денежных доходов и прожиточного минимума, поскольку именно доходы населения являются базовым фактором бедности. Но можно отметить повышенный уровень бедности в столице (23 % бедного населения в 1999 г.), что говорит о значительной поляризации населения по доходу.

В динамике особенно заметно обвальное нарастание бедности в наиболее кризисном 1999 г. не только в слаборазвитых республиках и округах, но и в значи-

числорегионов

процентовРис. 4.3. Изменения в распределении регионов по уровню бедности (Д— по доходам, Р — по располагаемым ресурсам)

тельной части срединных регионов, что подтверждает ранее сделанный вывод о неустойчивости и «пульсирующем» характере зоны максимальной остроты бедности в России. Из-за отсутствия региональных данных об уровне бедности в годы экономического роста пока трудно оценить, насколько сильно сжимается пространственный контур этой зоны при увеличении доходов.

Крайняя бедность (доля населения с доходами ниже половины прожиточного минимума среди бедного населения) — расчетный показатель, имеющий те же дефекты, но отражающий явные территориальные различия в поляризации доходов. В наименее развитых республиках и округах доля крайне бедного населения близка или превышает половину всех живущих за чертой бедности, т.е. и уровень, и глубина бедности максимальны. В большинства «русских» регионов с высоким уровнем бедности в 1999 г. показатели предыдущих лет были значительно лучше, бедность не имеет застойного характера и поэтому доля крайне бедных в 3—5 раз ниже, за исключением некоторых регионов Сибири. В наиболее развитых субъектах РФ с относительно невысоким уровнем бедности возможна как повышенная доля крайне бедных — 20% и более, что характерно для столицы и ведущих экспортных регионов с максимальной поляризацией дохода, так и сглаженные контрасты в регионах с более благоприятными условиями жизни или локализацией ареалов высоких доходов в отдельных городах.

Распределение доходов по квинтильным группам населения малоинформативно для большинства регионов из-за невыраженных различий. Но в самых «богатых» субъектах РФ — Москве и тюменских автономных округах — поляризация максимальна: на долю 20% населения с самыми низкими доходами приходится соответственно 2,4% и 4,8—4,9% всех доходов населения региона. Понижена доля доходов 20% беднейшего населения (5—6%) и в других относительно развитых регионах, но не во всех. Различаются две группы — более и менее поляризованные по доходу. В первую попадают ведущие экспортные регионы севера и востока страны, повышенным неравенством отличается и Татарстан, хотя принято считать, что эта республика проводит сильную социальную политику и поддерживает наименее обеспеченные слои населения.

Проведенный анализ позволяет выделить небольшую группу индикаторов, которые в совокупности достаточно полно описывают региональные различия бедности:

— Доля населения с душевыми денежными доходами ниже прожиточного минимума;

— Доля населения с располагаемыми ресурсами ниже прожиточного минимума;

— Доля крайне бедных среди населения с доходами ниже прожиточного минимума;

— Соотношение душевых денежных доходов и прожиточного минимума. 4.3Л.Типы регионов по уровню белности

Типология регионов по уровню бедности основана на данных о бедности по доходу и располагаемым ресурсам с учетом крайней бедности и соотношения душевых денежных доходов и прожиточного минимума. Дополнительно учитывались различия в открытости экономики, занятости, демографической ситуации и условиях жизни, влияющие на уровень бедности в регионах. В итоге выделено пять типов регионов по остроте проблем бедности, некоторые типы разделены на группы с присущей им спецификой бедности (табл. 4.3).

/. Слаборазвитые республики и автономные округа с максимальным уровнем бедности отличаются деградацией экономики на фоне слабой социальной модернизации, а включенные в эту группу республики — еще и значительным приростом населения, большой долей многодетных семей. Это группа явных аутсайдеров с минимальными душевыми доходами, самой высокой долей бедных (70—90% населения) и крайне бедных (более 50%), максимальной общей безработицей, особенно среди молодежи республик. Но оценить реальную глубину бедности в Дагестане и Ингушетии сложно из-за значительного недоучета занятости в неформальной экономике, доходов от ЛПХ и поступлений от трудовых мигрантов, сезонно или длительное время работающих в других районах России.

2. Менее развитые регионы с высоким уровнем бедности:

а) Республики с завершающимся демографическим переходом, маломобильным населением, повышенной долей аграрной и бюджетной занятости, формирующей низкие доходы населения, высокой долей семей с детьми среди бедных.

б) Северные слабоосвоенные регионы с высокой стоимостью жизни, значительной безработицей, концентрацией бедности в трудоспособных возрастах и семьях с детьми, повышенной крайней бедностью коренного населения и жителей поселков при депрессивных добывающих предприятиях.

в) Неэкспортные регионы юга Сибири и Дальнего Востока с сильным экономическим спадом и медленным выходом из кризиса, в основном без значительной зарегистрированной безработицы, но с высоким уровнем бедности из-за скрытой незанятости и низкой оплаты труда во всех секторах экономики, повышенным уровнем крайней бедности.

г) Депрессивные области староосвоенных регионов Европейской части с сильным спадом производства и значительной безработицей в 1990-е годы, высоким уровнем бедности из-за низкой оплаты труда, большой долей старого населения среди бедных, но при этом незначительной крайней бедностью.

3. Срединная зона включает половину регионов РФ, в которых уровень бедности несколько выше среднего или близок к среднему. Регионы со средней долей бедных разделены по географическому положению, что позволяет выявить несколько худшие значения показателей бедности (особенно рост крайней бедности) в восточных и южных регионах этой группы.

4. Менее проблемные регионы:

а) Преимущественно северные и восточные регионы с «открытой» (экспортной) экономикой, высокими номинальными доходами, сильной поляризацией населения по уровню доходов. Более низкий уровень бедности сочетается с ее локализацией в стандартных группах риска, но в них глубина бедности очень значительна.

б) Регионы Европейской части с «открытой» экономикой, невысоким прожиточным минимумом и менее высокими реальными доходами. Пониженный уровень бедности сочетается с более равномерным распределением семей по доходам.

5. Относительно благополучные субъекты РФ с максимальными доходами и их поляризацией, низкой долей бедных, концентрацией бедности в неполных семьях и домохозяйствах одиноких пенсионеров (Москва), а также и в семьях безработных (нефтегазодобывающие округа Тюменской области).

Данная типология позволяет разрабатывать меры по борьбе с бедностью, учитывающие региональную специфику этой проблемы. Они представлены в завершающей части главы. Кроме того, структуризация региональной картины бедно-

Типы регионов по уровню бедности в 1999 г.

Таблица 4.3

Доля бедных,

Край

Душевые

%

няя

доходы к

Типы субъектов РФ

по

бед

прожиточ

по до

ресур

ность,

ному мини

ходу

сам*

%

муму, раз

1

Кризисные слаборазвитые

Дагестан, Ингушетия, Калмыкия, Тыва, Коми-Пермяцкий, Усть-Ордынский Бурятский, Агинский Бурятский, Корякский, Чукотский АО

82

82

53

0,7

2

Проблемные менее развитые Марий Эл, Мордовия, Чувашия,

а

Адыгея, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Алтай

62

61

26

1,0

б

Ненецкий, Таймырский, Эвенкийский АО, Магаданская обл.

49

77

26

1,2

Курганская, Новосибирская,

в

Читинская**, Амурская обл.,

53

51

26

1,1

Алтайский край, Бурятия, Хакасия, Еврейская АО

Архангельская, Ленинградская, Псковская, Ивановская, Рязанская,

57

60

15

1,1

г

Тверская, Кировская, Волгоградская, Пензенская обл., Удмуртия

3

Среднепроблемные

г. Санкт-Петербург, Вологодская, Калининградская, Брянская, Владимирская, Калужская, Костромская, Орловская,

я

Смоленская, Тульская, Воронежская,

36

49

12

1,4

<х

Курская, Тамбовская, Нижегородская, Ульяновская, Оренбургская, Свердловская, Челябинская, Омская обл., Башкортостан

б

Саха (Якутия), Камчатская, Сахалинская обл., Приморский край

36

55

17

1,5

Саратовская, Астраханская обл.,

в

Краснодарский, Ставропольский края, Северная Осетия

39

52

19

1,4

Таблица 4.3 (продолжение)

Доля бедных,%

Крайняя

Душевые доходы к

Типы субъектов РФ

по доходу

поресурсам*

бедность,%

прожиточному минимуму, раз

4

Менее проблемные

а

Респ. Коми, Мурманская, Самарская, Пермская, Кемеровская, Томская, Тюменская, Иркутская обл., Красноярский, Хабаровский край

25

46

17

2,0

б

Карелия, Новгородская, Московская, Ярославская, Белгородская, Липецкая, Ростовская обл., Татарстан

27

43

12

1.7

5

Относительно благополучные

а

г. Москва

23

29

21

5,5

б

Ханты-Мансийский, Ямало-Ненецкий АО

14

—

21

3,4

* автономные округа учтены только в показателе бедности по денежным доходам ** Читинская область по показателям душевых доходов и бедности близка к типу 1 и в суммарном показателе не учтена *

сти помогает сформулировать стратегическую задачу выбора приоритетов в условиях ограниченных ресурсов: либо «подтягивать» слабейших, направляя основную часть средств в 10—20 регионов с глубокой и застойной бедностью, либо распределять ресурсы более равномерно, тем самым добиваясь заметного снижения уровня бедности в менее кризисных регионах срединной зоны, поскольку в них дефицит недостающего дохода и глубина бедности не так значительны. Представляется, что второй путь более эффективен с точки зрения сокращения и локализации бедности в России.

4.3.5. Специфика белности в горолах и сельской местности (качественные оценки)

Количественный анализ этой проблемы на поселенческом уровне невозможен, так как показатели душевых денежных доходов, прожиточного минимума и доли бедного населения рассчитываются Госкомстатом только на уровне субъектов РФ. Но выявленные взаимосвязи бедности с различными факторами на региональном уровне позволяют проецировать их на уровень поселений, давая таким образом качественную оценку проблемы. Контрасты в уровне доходов и бедности внутри регионов не меньше межрегиональных, особенно между крупнейшими и малыми городами, не говоря уже о сельских поселениях. Косвенно это подтверждают различия в заработной плате населения городов разного типа (см. главу 3) и чрезвычайно низкая заработная плата в сельском хозяйстве. На уровень бедности в городах воздействуют несколько факторов:

— численность населения и статус города — в крупнейших городах и центрах регионов рынок труда более диверсифицирован и имеет больше высокооплачиваемых рабочих мест благодаря опережающему развитию рыночной экономики и новых видов занятости;

— специализация экономики города, ставшая в 90-е годы причиной значительных различий в заработной плате; проблемы занятости также выражены сильнее в депрессивных городах «внутренней» экономики;

— положение города в пределах или вне крупных агломераций создает разные условия для территориальной мобильности населения и маятниковой миграции в крупные центры;

—уровень развития региона, в котором расположен город — от этого зависит объем бюджетных расходов на социальные цели;

— природные условия для развития личного подсобного хозяйства, ставшего в годы кризиса важнейшим источником доходов значительной части населения малых городов.

Исходя из воздействия этих факторов, можно представить обобщенную шкалу городских поселений по остроте проблем бедности. Она составлена экспертным путем, но экспертная оценка базируется на статистическом анализе данных о заработной плате, занятости и других компонентов социального развития городов разного типа, проведенном в третьей главе.

1. Монопрофильные малые и средние города депрессивных отраслей в кризисных регионах. До конца 90-х годов отличались максимальным уровнем бедности всех групп населения из-за невыплаты заработной платы и массовой безработицы. Бедность в них носит застойный характер из-за низкой территориальной мобильности населения, но ее глубина зависит от экономической ситуации, которая с началом промышленного роста стала улучшаться.

2. Малые и средние города — местные центры вне агломераций. Отличаются концентрацией занятости в низкооплачиваемых отраслях бюджетной сферы и переработки сельскохозяйственной продукции, старой возрастной структурой населения и высокой долей пенсионеров среди бедного населения, минимальными возможностями создания новых рабочих мест из-за слабого притока инвестиций. Бедность в них также носит застойный характер, но ее глубина невелика.

3. Города — местные центры в пределах агломераций. Низкие доходы живущих и работающих в этих поселениях дополняются более высокими заработками членов семей — маятниковых мигрантов, сохраняющимися возможностями ведения подсобного хозяйства. Благодаря трудовым миграциям менее остра проблема молодежной безработицы и бедности.

4. Крупные города с более высокими, но поляризованными доходами, имеющие относительно диверсифицированный рынок труда и более развитый малый бизнес, более низкую долю бедного населения.

5. Малые и средние города со специализацией на экспортных отраслях, с самым высоким уровнем заработной платы и резкой поляризацией доходов между занятыми в основных производствах и бюджетной сфере.

6. Крупнейшие города — центры регионов, концентрирующие более молодое, активное и высокообразованное население. В них наиболее диверсифицирован рынок труда, минимальна безработица и резко поляризованы доходы населения, при незначительном уровне бедности повышена доля крайне бедных.

Проблему сельской бедности оценить сложнее. По уровню доходов сельское население значительно отстает от городского, но региональные и поселенческие различия достаточно велики: трудоспособное население центральных усадеб сельскохозяйственных предприятий компенсирует низкие заработки развитым подсобным хозяйством, а в малых сельских поселениях Нечерноземной зоны бедность самых пожилых пенсионеров, не способных вести ЛПХ, доходит до нищеты. Уровень бедности явно имеет зональный характер, так как доходы от подсобного хозяйства в южных селах выше. Но все эти различия можно оценить только экспертно, поскольку данные о доходах в сельской местности разных регионов отсутствуют.

4.4. Стратегии и приоритетные меры борьбы с белностью

Оценки и типологии, приведенные в данной главе, показывают, что для России совершенно недостаточна только общефедеральная стратегия сокращения бедности из-за гигантской разницы условий и уровня развития регионов. Меры, пригодные для одних регионов, могут быть недостаточными и даже неэффективными для других. Программы борьбы с бедностью будут гораздо более действенными, если в них появятся приоритетные направления для регионов и поселений разных типов. Кроме того, для борьбы с бедностью нужно более точно и детально понимать ее масштабы, формы и тенденции, а для этого необходимо улучшение системы измерений.

4.4,1. Метолические залачи измерений уровня белности

Разработка стратегии борьбы с бедностью возможна только на базе достоверной информации о масштабах бедности на уровне регионов и поселений. Для улучшения качества статистической информации требуется решение следующих задач:

1. Создание репрезентативных региональных выборок для бюджетных обследований и увеличение числа респондентов в каждом регионе. Источником дополнительного финансирования могут быть региональные бюджеты, поскольку именно региональные власти нуждаются в точном определении границы бедности и реальной численности населения с низкими доходами, что позволит оптимизировать бюджетных расходы на адресную социальную защиту.

2. Более точное определение доходов от личного подсобного хозяйства. Возможный способ — дооценка методом совокупных душевых расходов на основе реального потребления продуктов питания. Проведение такой дооценки в каждом регионе поможет региональным властям уточнить численность получающих адресные пособия по бедности. Спорным, но наиболее формализованным и удобным для использования способом может быть введение (после мониторинга реального потребления продуктов питания) региональных или зональных коэффициентов для дооценки доходов от ЛПХ. Представляется, что эти коэффициенты должны быть выше в южных регионах с благоприятными природными условиями, более низкими в урбанизированных регионах Нечерноземной зоны и минимальными на севере. Такая мера косвенно стимулирует самообеспечение сельского населения продуктами питания из ЛПХ, поскольку в среднесрочной перспективе вряд ли возможно обеспечить значительными по размеру пособиями жителей южных республик, где доля бедных превышает половину населения.

3. Упрощение методики расчета прожиточного минимума на региональном уровне. Базой, как и раньше, может служить минимальная потребительская корзина, но оценки расходов на услуги ЖКХ должны быть более дифференцированными.

4. Определение черты бедности отдельно для крупных городов и более ру-ральных территорий (сельской местности и малых городов). Для этого необходимо раздельно рассчитывать прожиточный минимум для сельской местности и крупных городов внутри каждого региона, так как многие расходы (на питание, оплату жилищно-коммунальных услуг и транспорта) в них резко различаются.

5. Дооценка теневых доходов на региональном уровне для отдельных типов регионов, население которых получает дополнительную ренту положения. Это в первую очередь приграничные регионы или города с развитым трансграничным товарообменом, значительная часть которого находится в теневом секторе экономики (Калининградская область, Приморский край). Хотя трудно оценить, как распределяются доходы от использования «контактного» пограничного положения по группам населения, но в той или иной степени они дают выгоды всем жителям региона через предоставление более дешевых товаров и услуг или расширение возможностей альтернативной (дополнительной) занятости.

6. В крупнейших и крупных городах при постановке на учет для получения пособий по бедности необходимо проводить оценку недвижимого имущества как потенциального источника доходов, именно в таких городах недвижимость имеет реальную цену при продаже и может давать значительные доходы при сдаче в аренду.

Условием реализации более детальной и комплексной оценки доходов и уровня бедности должна быть заинтересованность и содействие региональных и местных властей. Но это возможно только в том случае, если пособия по бедности будут финансироваться совместно из федерального (фиксированная часть) и регионального бюджетов. Если же основной функцией региональных властей останется выбивание и перераспределение федеральных средств, как это происходит сейчас, уровень бедности будет постоянно завышаться.

4.4.2. Приоритетные направления программ в регионах разного типа

Базовой стратегией снижения уровня бедности является рост заработной платы, занятости и адресная поддержка наименее обеспеченных домохозяйств на основе учета их доходов. Но для регионов разного типа необходимо более точно обозначить приоритеты в реализации базовой стратегии.

«Сильные» регионы и города отличаются открытостью экономики, наиболее высоким душевым ВРП и бюджетной обеспеченностью, в них выше доля населения со средним и более высоким уровнем доходов. К бедным относятся в основном домохозяйства традиционной группы риска — неполные и многодетные семьи, одинокие пенсионеры старших возрастов, особенно проживающие в городах. В группу риска также попадают семьи, работающие члены которых заняты только в бюджетной сфере, но для них основную роль должна играть федеральная политика повышения заработной платы в бюджетных отраслях. Региональные власти сильных субъектов и более «богатые» муниципалитеты столичных центров и городов экспортной экономики способны поддержать занятых в образовании и здравоохранении за счет перераспределения собственных бюджетных средств.

Регионы нового освоения без развитых экспортных функций. Выделение таких регионов может проводиться по критерию душевого ВРП с учетом стоимости жизни в регионе или соотношению денежных доходов и прожиточного минимума. Бедность в них является следствием избыточности населения в условиях свертывания экономической активности во многих монофункциональных городах и поселках добывающей промышленности, поэтому программа борьбы с бедностью является вторичной, более важную роль играют миграционные программы переселения жителей, потерявших работу, из поселений, не имеющих экономической перспективы^37. Еще одно направление борьбы с бедностью — переселение пенсионеров, так как в староосвоенных регионах их пенсии будут выше прожиточного минимума, а на севере с такими пенсиями невозможно выжить. Для снижения бедности коренных малочисленных народов Севера необходимы не денежные выплаты, а система нормированных натуральных выплат продуктами питания по числу членов семьи, так как учет доходов при существующем типе традиционного хозяйства на Севере провести практически невозможно. На федеральном уровне такая программа трудно реализуема, поэтому ее объемы будут зависеть от финансовых возможностей конкретного региона.

Депрессивные регионы и города обрабатывающей промышленности, не преодолевшие сильнейший промышленный спад (критерием может быть сокращение производства более чем на 60% от уровня 1990 г.). Серьезная проблема — корректное выделение таких регионов. Например, в программе ТАСИС (Региональная.., 2000) и подготовленном на ее основе законопроекте «О государственной поддержке особо нуждающихся депрессивных территорий РФ» к последним отнесены и слаборазвитые республики РФ, имеющие иную специфику бедности. Для депрессивных регионов необходима федеральная программа поддержки с особыми статьями расходов на профессиональную переподготовку, пособия по безработице и бедности. Но при начислении пособий малоимущим требуется дифференциация оценок уровня бедности с использованием бюджетных обследований. Возможно введение поправочных региональных коэффициентов, так как в депрессивных старопромышленных регионах (Ивановская, Псковская области) нет условий для значительных дополнительных доходов от личного подсобного хозяйства, а в более южных (Курганская, Пензенская обл.) этот источник доходов играет намного большую роль даже для городского населения. Основная часть средств на поддержку бедных должна идти из федерального бюджета, поскольку выход из кризиса и рост занятости в депрессивных регионах, даже при позитивных тенденциях последних лет, затруднен инерцией неблагоприятной отраслевой структуры экономики.

Слаборазвитые республики и округа с незавершенным демографическим переходом — наиболее сложная группа для разработки программы борьбы с бедностью. Эти регионы отличаются сложной системой межсемейного (родственного, кланового) перераспределения доходов, для Северного Кавказа характерна также значительная трудовая миграция мужского населения в другие регионы РФ и повышенная занятость в теневых секторах экономики. При такой организации экономики домохозяйств практически невозможно выявить уровень их реальных доходов и долю бедного населения. Кроме того, вызывает сомнения способность региональных властей реализовать любую программу борьбы с бедностью. Во-первых, все эти республики относятся к беднейшим субъектам РФ и уровень дотационное™ их бюджетов достигает 50—80%. Во-вторых, при отсутствии федерального контроля за распределением средств, перечисляемых на помощь бедным, основная часть финансов может быть распределена по кланово-родственному признаку. Представляется, что в таких регионах более эффективной формой будет сохранение преимущественно категориальных форм поддержки — многодетных семей или неполных семей, потерявших кормильца. При этом разделение городских и сельских категорий бедных не представляется существенным, поскольку в регионах поздней урбанизации межсемейное перераспределение натуральных поступлений из личного подсобного хозяйства городским родственникам особенно велико.

Реализация мер по сокращению бедности невозможна без выделения уровней управления, ответственных за решение конкретных задач как по предупреждению роста (профилактике) бедности, так и по ее снижению. Разграничение основано на распределении компетенции федеральных, региональных и местных органов власти.

На федеральном уровне концентрируется решение макроэкономических задач, разработка институциональных механизмов снижения бедности и финансирование специальных программ поддержки наиболее проблемных регионов. Среди этих мер можно выделить:

— повышение минимального уровня оплаты труда в бюджетной сфере для снижения бедности занятого населения;

— создание институциональной среды, способствующей росту самозанятости населения (законодательной базы, облегчающей ведение малого бизнеса, и системы контроля за ее исполнением);

— оптимизация механизмов перераспределения средств через фонд финансовой поддержки регионов и другие территориальные фонды, усиление контроля за расходованием средств, особенно в наиболее дотационных регионах;

— финансирование из федерального бюджета программ миграции из зоны Севера (в первую очередь из промышленных поселков с закрытыми градообразующими предприятиями) для снижения уровня бедности семей безработных и пенсионеров; программ создания новых рабочих мест в депрессивных городах старопромышленных регионов, поскольку региональных бюджетных средств для этого недостаточно;

— разработка и передача в регионы обучающих технологий адаптации населения к новым рыночным условиям (переподготовки кадров, открытия своего дела);

— проведение дифференцированной политики занятости в сфере управления: сокращение численности и повышение заработной платы федеральных служащих в Москве и столичных городах регионов при более медленном реформировании органов федеральной власти на муниципальном уровне, так как альтернативы занятости в малых городах-райцентрах отсутствуют.

Задачи, решаемые m региональном уровне, частично повторяются (в пределах компетенции властей субъектов РФ), но в большей степени ориентированы на поддержку местных центров и содействие адаптации населения и модернизации образа жизни:

— содействие развитию малого и среднего бизнеса для создания новых рабочих мест; минимизация региональных налогов на малый бизнес;

—сохранение функций обслуживания и поддержка отраслей бюджетной сферы в местных (районных) центрах; стабильный и прозрачный механизм распределения средств фонда финансовой поддержки муниципальных образований;

— доплаты занятым в бюджетных отраслях в более благополучных субъектах РФ из регионального бюджета;

— содействие структурной перестройке экономики и межпоселенческой мобильности в депрессивных городах старопромышленных районов;

—изменение инвестиционной политики, сокращение дотаций реальному сектору, особенно сельскому хозяйству, и перераспределение средств на развитие человеческого капитала;

— использование региональных центров по переподготовке и обучению для организации таких программ для муниципалитетов с учетом специфики их рынка труда (особенно для депрессивных моногородов и территорий);

— внедрение методов оценки уровня жизни, учитывающих региональную специфику.

На муниципальном уровне наиболее важно содействие любым формам получения трудовых доходов и организация эффективной системы поддержки уязвимых групп населения:

— снижение бюджетных расходов на ЖКХ и перераспределение их на образование и здравоохранение, также финансируемые в основном из муниципальных бюджетов;

— содействие развитию личного подсобного хозяйства, выделение земельных участков всем желающим;

— вложение средств в инфраструктуру торговли продукцией ЛПХ, оказание посреднических услуг на начальной стадии;

— привлечение инвесторов в агробизнес и переработку сельхозпродукции, что особенно важно для рынка труда местных центров и сельской местности;

— учет нуждающихся в социальной защите, контроль за доходами, распределение помощи;

— стимулирование соседских форм поддержки там, где эти связи еще сохранились (сельская местность, небольшие города менее урбанизированных регионов); организация патронажа соседей или сельской общины над пожилыми нетрудоспособными жителями с частичной оплатой услуг, что намного дешевле и гуманней содержания в домах престарелых.

Эти меры вместе с другими рекомендациями российских исследователей предложены автором для стратегии содействия сокращению бедности в России. Данная работа была выполнена большим авторским коллективом под руководством Л. Н. Овчаровой (Предложения к.., 2002). Но проект, инициированный Международной организацией труда, оказался мало востребованным российскими органами управления, для которых проблемы бедности остаются периферийными.

ГЛАВА 5. ГЕНДЕРНЫЕ И ПОКОЛЕНЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СОЦИАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ

5.1. Гендерные проблемы социального развития

5.1.1. Поахоаы к оиенке генлерных различий

С конца 1980-х годов в отечественной науке стало бурно развиваться новое направление — гендерные исследования, изучающие социальные проблемы пола. Гендер — это социокультурный аспект мужских и женских ролей, несводимых к биологически заданным отношениям (Женщины.., 1992, с. 10). Гендерные исследования на Западе возникли в русле феминистского движения, и в России они стали распространяться именно в этом контексте, но только в начальный период. К настоящему времени можно говорить о двух разных парадигмах гендерных исследований — феминистской^38 и позитивистской^39, последней придерживается и автор. При исследовании социального развития в рамках, определенных для этой работы, наиболее важна оценка гендерных проблем в социально-экономической сфере (неравенства возможностей на рынке труда, различий в благосостоянии), образовании и здоровье (долголетии).

Изучение проблем гендера в региональном ракурсе только начинается. Оно требует учета многофакторности воздействия как проблем переходного периода, так и унаследованных структурно-экономических и социокультурных особенностей разных территорий. В предыдущих главах показано, что в период кризиса в России произошло усиление территориального социального неравенства, в данной главе ставится задача оценки гендерного неравенства, его пространственных проявлений и динамики. Можно ли говорить о том, что в переходный период гендерное неравенство нарастало во всех сферах, в том числе в пространственных проявлениях? Есть ли связь между двумя типами неравенства — территориальным и гендерным, и могут ли они, накладываясь друг на друга, усиливать различия в социальном развитии регионов?

В работах экономистов и социологов общепризнанным считается рост гендерной асимметрии из-за традиционализации гендерных отношений в переходный период: «Тот вариант реформирования России, по которому движется сейчас наше общество, по-прежнему предполагает воспроизводство традиционных гендерных отношений. Россия становится в этом еще более традиционной, чем десятилетие назад... В условиях, когда подавляющая часть населения занята борьбой за выживание, социальные перспективы такого выживания мало способствуют формированию эгалитарных взаимоотношений между полами. Условия адаптации к новой экономической ситуации оказались очень жесткими, ее смена — внезапной, и это также одна из причин возврата к стабильному, апробированному механизму традиционных гендерных ролей» (Гендерные.., 1996, с. 8—9).

Но разнородность российского пространства уже не раз корректировала многие общие суждения, поэтому представляется необходимым соединить выводы, полученные в исследованиях социологов и экономистов, с региональным анализом статистических материалов, отражающих гендерные различия. Помимо собственных расчетов, автор пытался собрать воедино доступные ему «ключевые» исследования (по отдельным регионам, городам) в смежных науках, а также уже сделанные межрегиональные сопоставления.

5.1.2. Генлерные аспекты соииального развития регионов

Долголетие. Гендерные проблемы касаются не только женщин. Наиболее очевидным подтверждением этого является неравенство в долголетии — основная проблема мужчин. В России она проявляется в виде сверхвысокой смертности мужчин в трудоспособных возрастах, в основном от внешних причин (несчастных случаев, отравлений, убийств и самоубийств, часто связанных с алкоголизмом) и 13-летней разницы в ожидаемой продолжительности жизни. Более чем красноречив тот факт, что ожидаемая продолжительность жизни российских мужчин (59,0 лет) сопоставима с показателями стран Африки к югу от Сахары, а женщин (72,2 года) — со странами Восточной Европы.

Региональные различия по каждому из полов в 2000 г. составляли 17—18 лет: для мужчин от 50,4 до 68,5 лет, для женщин — от 63,0 до 79,0 лет, в обоих случаях полярными регионами являются Тыва и Ингушетия. Сверхвысокие показатели Ингушетии давно ставятся под сомнение демографами^40поэтому более корректно исключить их из дальнейшего анализа. В таком случае разница между полярными значениями сокращается до 16 лет у мужчин (с максимумом в Дагестане — 66,3), и до 12 лет у женщин (максимум в Северной Осетии — 75,4 лет). Меньшие территориальные различия продолжительности жизни женщин закономерны, так как дифференцирующий вклад фактора асоциальности для них существенно ниже.

Самая низкая продолжительность жизни мужчин (50—56 лет) характерна для двух зон:

— части российского Нечерноземья с максимальной депопуляцией и деградацией населения (Владимирская, Ивановская, Смоленская, Тверская, Тульская, Новгородская, Псковская области);

— районов нового освоения юга Сибири и Дальнего Востока с преобладанием тяжелого физического труда или крайне слаборазвитых (республики Алтай, Тыва, Красноярский край, Иркутская, Кемеровская, Читинская области, Еврейская АО).

В этих регионах, помимо худших условий жизни (Сибирь и Дальний Восток), максимально воздействие поведенческих факторов (алкоголизма) и низкого уровня образования населения. Последний фактор является значимым и для постаревшего Нечерноземья, и для юга Сибири, население которого менее образовано, чем северяне — мигранты прошлых десятилетий. Как уже отмечалось, исследования демографов показывают наличие связи образования и долголетия (Не-равенство.., 2000, с. 43).

Для женщин зоной минимальной ожидаемой продолжительности жизни является юг Сибири и Дальнего Востока (Тыва — 62 года, Кемеровская, Иркутская, Читинская, Амурская области, Еврейская АО — 69 лет), хотя показатели Нечерноземной зоны из-за воздействия вышеописанных факторов также ниже средних (70—71 год) или близки к минимальным (Псковская область — 69 лет). Как следствие, максимальные контрасты продолжительности жизни мужчин и женщин (14,5—16 лет) характерны для Нечерноземья (Ивановская, Владимирская, Брянская, Тверская, Тульская области). Это области с низким уровнем доходов, образования и существенными межполовыми различиями в распространенности асоциальных форм образа жизни.

В течение 1990-х годов пространственная дифференциация гендерных показателей ожидаемой продолжительности жизни претерпела определенные изменения. Менее выраженным стал так называемый северо-восточный градиент — снижение продолжительности жизни в направлении на северо-восток, объясняемый воздействием природных условий. Для зоны максимального долголетия (Северный Кавказ) его воздействие осталось явным, но для других регионов усилилась дифференцирующая роль социально-экономических факторов—уровня жизни и качества населения.

При всей остроте проблем долголетия для мужчин нельзя забывать и о проблемах женщин. Их долголетие сочетается с более низким потенциалом индивидуального здоровья практически во всех возрастных группах из-за высоких социальных и биологических нагрузок в семье и на производстве. Исследования ИСЭПН РАН, проводившиеся в режиме мониторинга в г. Таганроге в течение 30 лет, показывают, что по самооценке в баллах женщины имели более низкие показатели здоровья (Римашевская, 1996, с. 37).

Образование. В гендерных исследованиях рост уровня образования рассматривается как основная предпосылка модернизации мужских и женских ролей. В таком случае тенденции возвратной традиционализации, отмечаемые экономистами и социологами, должны сопровождаться снижением доступа женщин к образованию, особенно высшему. Именно так в переходный период изменялась половая структура студентов ВУЗов в Азербайджане, республиках Средней Азии, Молдове.

Но для России характерна противоположная динамика. Исследования М. Е. Баскаковой показывают, что сокращение численности студентов в первой половине 90-х годов полностью происходило за счет юношей. Численность деву-шек-студенток непрерывно росла все годы, и темпы роста увеличивались; рост числа студенток за 1992—2000 гг. был в 2,3 раза выше роста числа студентов (Баскакова, 2002, с. 31). По уровню феминизации высшего образования (56%) Россия вышла на одно из первых мест в мире, наряду со странами северной Европы, Францией, США, рядом стран СНГ (Арменией, Белоруссией), Литвой, Польшей.

Ценность образования для женщин подтверждается тем, что за него готовы платить. Наиболее высока доля учащихся, оплачивающих обучение (до 50%), на экономических и юридических специальностях, а эти специальности в основном женские: по данным Госкомстата, доля студенток составляет 67—71% (Women.., 2000, р. 39). В технических ВУЗах, где преобладают студенты-мужчины, уровень платности в 5—10 раз ниже, в результате платность образования становится в большей степени женской проблемой.

Данные опросов показывают, что доступ женщин к образованию остается недискриминационным. Опрос жителей г. Рыбинска в 1997 г. (по репрезентативной выборке для трудоспособного населения) показал, что 77% женщин и 82% мужчин считали равным доступ полов к образованию, в то время как равенство в бизнесе отметили соответственно 35% и 43%, в политике — 12% и 26%, на работе — 40% женщин и 50% мужчин (Воронина, 1998, с. 301). При этом более 86% жителей Рыбинска не имеют гендерных предпочтений в оплате образования детей. В какой-то мере это экономически нерационально — исследования показывают, что женщинам гораздо труднее «отрабатывать» свои затраты на образование, так как материальные выгоды от получения образования формируются в сфере занятости, где четко обозначена гендерная асимметрия (Баскакова, 2002, с. 6).

Объяснением может служить достаточно распространенное среди населения мнение, что желание женщин получить высшее образование не связано с их профессиональными и карьерными устремлениями, а нацелено на повышение культурного уровня и вхождение в более статусную среду. Среди опрошенных в Санкт-Петербурге мужчин в той или иной степени согласны с этим суждением половина, среди женщин — только треть {Голод, 1996, с. 204). Но в любом случае говорить о неравенстве в образовании в целом для России не приходится.

Региональный анализ половых различий в высшем образовании затруднен из-за отсутствия данных по субъектам РФ. С учетом темпов роста числа студентов (среди которых преобладают женщины) и изменения преобладающей специализации ВУЗов в пользу экономико-юридических и гуманитарных дисциплин, можно предположить, что феминизация высшего образования стала повсеместным явлением. Но для количественного анализа и сравнения регионов нужна дополнительная информация, дефицит которой является одной из причин недостаточного внимания географов к гендерным проблемам.

Дефицит информации не позволяет рассмотреть и другую значимую проблему — гендерные аспекты «утечки мозгов» в форме миграции в другие страны. Существуют только выборочные обследования, оценивающие место миграций в стратегиях адаптации мужчин и женщин в переходный период. По данным социологического обследования, проведенного в 1997 г., межполовых различий в выборе эмиграционных стратегий (их выбрали 2% женщин и 3% мужчин) и стратегий трудовой миграции за границу (12% и 14% соответственно) почти нет, хотя брачная стратегия привлекательна в основном для женщин (20% и 2%) (Тюрюка-нова, 1999, с. 91). По данным более раннего выборочного обследования этого же автора, брачная эмиграция из России в переходный период отличалась сверхвысокой долей женщин с высшим образованием — свыше 50%, из них четверть составляли научные сотрудники и преподаватели (Тюрюканова, 1996, с. 91). Среди женщин — трудовых мигрантов (без «челноков») доля имеющих высшее образование также близка к половине, при этом до половины выехавших меняли специальность полностью или частично, понижая свой профессиональный статус. Можно предполагать, что основной поток брачных и трудовых мигрантов идет из крупнейших городов страны, вымывая наиболее профессиональный и мобильный слой женщин. Для трудовой миграции это проблема не столько женская, среди мигрантов, работающих за границей, мужчин явно больше. Но масштабная брачная миграция высокообразованных женщин из больших российских городов — феномен переходного периода, отражающий одну из форм адаптации женщин к новым условиям.

Занятость. Для рынка труда в советский период, начиная с 1960-х годов, была характерна сверхвысокая экономическая активность женщин — свыше 80% их численности в трудоспособном возрасте, что составляло почти 94% от уровня активности мужчин. В период кризиса экономическая активность женщин трудоспособного возраста снизилась до 73—74% (или 58% в возрастах 15—72 года).

Но такими же темпами снижалась и экономическая активность мужчин (табл. 5.1.), поэтому данное сокращение и последующий рост экономической активности не связаны с гендерной дискриминацией.

Таблица 5.1Экономическая активность населения, %

Год

В трудоспособном возрасте

В возрасте 15—72 года

в % к

в % к

в % к

в % к

муж

преды

жен

преды

муж

преды

жен

преды

чины

дущемугоду

щины

дущемугоду

чины

дущемугоду

щины

дущемугоду

1992

86,6

100

81,6

100

77,6

100

63,7

100

1998

78,5

90,6

73,3

89,8

68,1

87,8

54,7

85,9

1999

80,7

102,8

75,2

102,6

70,1

102,9

57,9

105,8

2001*

80,0

99,1

74,3

98,8

70,3

100,3

58,7

101,4

* февраль—ноябрь

Территориальные различия в основном сохраняют черты, унаследованные от советского периода, что говорит о высокой устойчивости воздействия базовых факторов, формирующих разную экономическую активность. Наибольшие различия в экономической активности женщин, как и в предыдущие десятилетия, характерны для двух типов регионов:

— республик Северного Кавказа с традиционалистскими семейными установками и более высокой рождаемостью, привязывающей женщин к дому; в Дагестане, Ингушетии, Кабардино-Балкарии уровень их экономической активности (в возрастах 15—72 года) не превышает 50%;

— регионов Крайнего Севера с сохранившейся с советских времен максимальной занятостью женщин (более 67%), хотя на этот показатель влияет и более молодая возрастная структура населения.

Выборочные обследования рынка труда в первой половине 90-х годов показывали, что установка на трудовую деятельность для женщин оставалась высокой. По данным обследования в Ульяновске (1992 г.) только 29—31% женщин не работали бы при высоком доходе мужа (Рощин, 1996, с. 59), обследование в Нижнем Новгороде и Иваново (1994 г.) выявило 20% желающих не работать вообще и 16% склоняющихся к этому (Положение.., 1995, с. 30). Поданным ВЦИОМ, ориентации только на семейные обязанности придерживались 20% женщин (Бодрова, 1995, с. 35). Следовательно, трудовая деятельность входит в круг основных ценностей российских женщин.

Однако различия в занятости мужчин и женщин в переходный период усилились, занятость женщин (53,6% от числа женщин в возрасте 15—72 года) составляет только 84% от уровня занятости мужчин этого же возраста. Как следствие, доля женщин в структуре занятых сократилась с 50% до 48%. Причина в том, что в начале переходного периода быстрее снижалась женская занятость, особенно среди женщин старших возрастов, терявших работу в первую очередь. Но с дальнейшим ухудшением ситуации на рынке труда сокращение занятости полов шло примерно равными темпами. Отметим, что и в период экономического роста (1999—2001 гг.) увеличение численности занятых было практически равным для мужчин и женщин (на 6,5—6,7%).

Мужчины преобладают среди занятых в 77% регионов, особенно сильный дисбаланс имеют регионы нового освоения — Европейский Север, нефтегазовые округа Тюменской области, Томская, Кемеровская области и весь Дальний Восток (44—46% женщин среди занятых). Эта диспропорция связана с тяжелыми условиями труда и структурой экономики — преобладанием «мужских» добывающих отраслей. Для аграрного юга в целом характерна несколько пониженная доля женщин среди занятых, что связано с большими нагрузками в полутоварном личном подсобном хозяйстве или, как в Дагестане и Ингушетии (46—47%), явно избыточным предложением мужской рабочей силы и выдавливанием женщин с рынка труда.

Равенством полов в структуре занятых отличаются давно депопулирующие области Центра и Северо-Запада, федеральные города. Их возрастная структура определяет численное преобладание женщин в старших возрастах, в том числе и среди занятых. Заметный дисбаланс в пользу женщин (52%) характерен только для самых неразвитых регионов (республики Тыва, Агинского Бурятского и Коми-Пермяцкого АО) со специфическими гендерными ролями: в связи с распространенностью асоциальных явлений и высокой мужской безработицей женщины становятся лидерами на низкоконкурентном рынке труда и основными «кормильцами» семей. Подобная гендерная специфика в сфере занятости выражена в статистике по этим регионам более явно из-за преобладания титульного населения, но те же процессы характерны и для титульного населения республики Алтай. Особенно явная феминизация занятости по тем же причинам сложилась в районах проживания коренных малочисленных народов Севера: доля женщин среди занятых достигает 57%, а в неаграрных отраслях (в основном это бюджетная сфера) — 68% (рассчитано по: Экономическое.., 2002, с. 37—39). Не только в республиках и округах, но и в сельской местности Нечерноземья женщина все чаще становится фактическим главой семьи, заменяя деградирующих мужчин. Такой пример социального равенства полов трудно назвать позитивным.

В экономической литературе большое внимание уделяется проблемам роста отраслевой гендерной сегрегации, приводящей к вытеснению женщин из отраслей с наиболее высокой оплатой труда и все большей феминизации низкооплачиваемых отраслей экономики, а также новому феномену переходного периода — дискриминации женщин при найме на работу в частном секторе. Но для географических исследований эти темы пока «закрыты», поскольку сопоставимые данные на региональном уровне в официальной статистике отсутствуют, а на материале «ключевых» обследований невозможно проводить межрегиональный анализ.

Гендерные особенности безработицы весьма далеки от стереотипных представлений, основанных на статистике зарегистрированной безработицы, в которой явно преобладают женщины. В начале переходного периода считалось, что конъюнктура на рынке труда более благоприятна для мужчин (Хоткина, 1996, с. 76). Представления о «женском лице» безработицы опровергают обследования Госкомстата по методологии МОТ. Они показали, что доля женщин среди безработных составляет менее половины и близка к их доле в экономически активном населении (табл. 5.2). Феминизация зарегистрированной безработицы объясняется тем, что женщинам труднее найти работу через иные каналы поиска и они чаще выбирают менее активные стратегии, обращаясь за помощью в государственные органы занятости, чтобы получить содействие в трудоустройстве или мизерные пособия по безработице.

Таблица 5.2Гендерные показатели безработицы, %

1992

1993

1994

1995

19%

1997

1998

1999

2000

2001

Уровень общей безработицы (МОТ)

5,2

5,9

8,1

9,5

9,7

11,8

13,3

13,2

10,5

9,1

Доля женщин в общей безработице

47,3

46,5

45,6

46,3

44,8

46,3

46,6

46,2

46,3

45,7

Уровеньзарегистрированнойбезработицы

0,8

1,1

2,2

3,2

3,4

2,7

2,7

1,7

1,4

1,6*

Доля женщин взарегистрированнойбезработице

72,2

67,9

64,2

63,9

62,9

65,0

64,6

70,0

68,2

67,1*

* — на декабрь 2001

Отсутствие феминизации безработицы, как российский феномен, отмечается многими исследователями {Рощин, 1996; Токсанбаева, 1995; Баскакова, 2002, и др.). Но сложившееся равенство в безработице дополняется жесткой профессиональной сегрегацией, отсутствием конкуренции мужчин за непрестижные и низкооплачиваемые места, согласием женщин на снижение социального статуса для получения работы. Гендерные проблемы остались, но они маскируются различиями механизмов адаптации мужчин и женщин к новым условиям рынка труда. Адаптация женщин в переходный период происходила в основном за счет нисходящей (а не горизонтальной или восходящей) трудовой мобильности, снижения социально-профессионального статуса.

При этом важную адаптивную роль играет уровень образования. Среди безработных женщин доля имеющих высшее образование вдвое ниже, чем среди занятых, а имеющих среднее — в 1,4 раза выше. Исследования показывают, что граница адаптивности находится выше уровня общего среднего образования, требуется наличие как минимум среднего профессионального образования. У мужчин и женщин, имеющих общее среднее образование или более низкое, уровень безработицы по МОТ за 1992—98 гг. вырос почти одинаково (соответственно в 2,8—4,2 раза и в 2,7—4,5 раз). У женщин, имеющих высшее образование, рост безработицы в тот же период был самым низким — в 1,75 раза, у мужчин — в 2,3 раза (Баскакова, 2002, с. 140).

Региональный анализ гендерных различий в уровне безработицы по методологии МОТ был впервые проведен С.Ю. Рощиным по данным 1993—1995 гг. (Рощин, 1996). С помощью методов корреляционного и регрессионного анализа исследовалась зависимость доли женщин среди безработных и уровня женской безработицы от различных характеристик региональных рынков труда. Оказалось, что уровень женской безработицы положительно зависит только от двух характеристик безработицы — показателя напряженности регионального рынка труда (количества безработных, приходящихся на одну вакансию) и средней продолжительности женской безработицы, что вполне очевидно. Более интересно отсутствие зависимости между долей женщин среди безработных и среди занятых. Следовательно, в этот период высвобождение работников в регионах происходило не пропорционально их полу. Зависимость доли женщин среди безработных от заработной платы и прожиточного минимума также отсутствует, но с точки зрения географии это очевидно — номинальные заработки и стоимость жизни выше всего в северо-восточных районах нового освоения с очень разным уровнем и структурой безработицы.

Взаимосвязи женской зарегистрированной безработицы более содержательны. На региональных рынках, как в целом по стране, рост безработицы приводит к снижению доли женщин среди безработных (Рощин, 1996, с. 53). Это частично подтверждают региональные данные Федеральной службы занятости: максимальную долю женщин среди безработных (более 80%) в 1995 г. имели Татарстан и Липецкая область — регионы с минимальным уровнем зарегистрированной безработицы (Проблемы.., 1996, с. 12). Менее выраженной является зависимость женской безработицы от темпов падения производства в регионах, она проявлялась в отдельные годы. Но все же можно сказать, что чем меньше темпы спада, тем вероятней высокая доля женщин среди зарегистрированных безработных. И наоборот, существует закономерность снижения доли женщин среди зарегистрированных безработных при ухудшении экономической ситуации в регионе и возрастании напряженности на рынке труда.

Анализ региональных данных (по методологии МОТ) за 2000—2001 гг. показывает, что в 84% регионов мужская безработица выше женской. Как уже отмена-лось, это связано с тем, что женщины при поиске работы менее требовательны к характеру труда и уровню его оплаты. Различия в общей безработице на региональном уровне выглядят почти случайными и, на первый взгляд, не имеют явной связи с типом хозяйства и географическим положением региона. Одна из причин заключается в том, что в региональных данных по безработице нередки искажения, связанные с небольшим объемом выборки. Вторая причина — множественность факторов, воздействующих на гендерные различия в безработице. Но все же некоторые региональные особенности можно выделить.

Преобладание женщин или равенство полов среди безработных характерно для наиболее благополучных субъектов РФ с минимальной общей безработицей — федеральных городов, Белгородской, Самарской областей. Можно полагать, что здесь срабатывает тот же механизм, что и в зарегистрированной безработице: при лучшей ситуации на рынке труда конкурентоспособность женщин ниже, особенно не имеющих профессионального образования и немолодых.

Другой тип повышенной безработицы женщин характерен для крупнейших аграрных регионов российского юга с наилучшими природными условиями — Краснодарского и Ставропольского краев, в меньшей степени Ростовской области (50—55%). В них повышенная безработица женщин (при достаточно напряженной ситуации на рынке труда и высокой конкуренции за рабочие места) может объясняться избранной стратегией выживания за счет труда в товарном личном подсобном хозяйстве, хотя занятые в нем женщины не теряют надежды найти оплачиваемую работу и не переходят в категорию экономически неактивных.

Равенство показателей безработицы (49—51%) характерно для части регионов с преимущественно мужской занятостью в добывающих отраслях: Кемеровской, Магаданской, Мурманской, Архангельской, Кировской областей, республик Коми и Якутии. Но это далеко не все регионы сырьевой специализации, поэтому в целом устойчивое влияние отраслевой структуры экономики как фактора гендерного выравнивания безработицы не прослеживается.

В число регионов с низкой и пониженной долей женщин среди безработных (35—44%) входят почти все области Европейского Центра и Северо-Запада, что показывает наибольшую адаптивность женщин и распространенность стратегии снижения притязаний в обжитой и более плотно заселенной части страны. Разнородность гендерных различий остальных регионов не позволяет сделать содержательных выводов, особенно для регионов с небольшой численностью населения, по причине возможных искажений из-за малой выборки обследований занятости.

Доходы и заработная плата. В отличие от предыдущих сопоставлений, гендерное неравенство в оплате труда очевидно, причем все исследования отмечают его рост в переходный период. По данным ВЦИОМ к началу 1999 г. зарплата женщин составляла 56% мужской, к середине 2000 — 50% (Мониторинг.., 1999, с. 72; Мониторинг.., 2000, с. 54). По данным Госкомстата это соотношение снизилось с 70% в 1998 г. до 63% в 2000 г. Несмотря на различия в цифрах, тенденция однозначна.

Причиной неравенства является отраслевая сегрегация (табл. 5.3) и профессиональная дискриминация, прежде всего вертикальная. Последняя проявляется во всех сферах занятости: чем выше статусная позиция, тем меньше среди работников женщин, и наоборот^41. Исследования переходного периода позволили выявить несколько динамических закономерностей: чем быстрее растет зарплата в отрасли, тем быстрее из нее вымываются женщины {Баскакова, 2002, с. 98)\ чем ниже доля женщин в отрасли, тем выше в ней разрыв между зарплатой мужчин и женщин, и этот разрыв в 90-е годы возрастал (Рощин, 1996, с. 37—38).

Таблица 5.3Дифференциация заработной платы и удельного веса женщин по отраслям

Отрасль

Отношение доли женщин в отрасли к среднероссийскому уровню, %

Заработная плата в отрасли к средней по РФ, %

Отношение зарплаты женщин к мужской, %

1992

2000

1992

2000

2000

Всего по экономике, в т.ч.:

100

100

100

100

63,3

финансы, кредит

171

148

204*

237

72,3

управление

137

94

94

156

80,5

транспорт

53

54

146

148

72,7

строительство

53

50

134

143

76,6

промышленность

92

79

104

131

62,9

торговля и общепит

143

129

81

100

65,3

здравоохранение

169

169

66

58

71,5

культура

143

144

52

52

71,7

образование

161

167

61

51

. 80,0

сельское хозяйство

73

73

66

38

87,8

♦в 1985 г.—106%Источник: Баскакова, 2002, с. 98.

Исследования на локальном уровне подтверждают общие закономерности. При проведении опросов по проекту «Таганрог-4» был зафиксирован диспаритет заработной платы мужчин и женщин в 1,5 раз в 1998 г. и 1,7 раз в 2000 г. (Женщина.., 2001, с. 292). Обследование ИСЭПН РАН 1996 г. в семи регионах показало, что доля женщин в предпринимательстве достигает половины, но их доходы в 1,5—2 раза ниже мужских (Россия.., 2000, с. 278). Это связано и с тем, что далеко не все женщины пришли в бизнес по своему внутреннему желанию, по данным социологического обследования, проведенного в Новосибирской области, таковых около трети (Корель, 1998, с. 142). Почти половина женщин оказалась предпринимателями «по случаю», а пятая часть — по стечению неблагоприятных обстоятельств, и поэтому не имеет сильной мотивации.

Существуют и возрастные различия в заработках. В предпенсионных возрастах заработки женщин снижаются, причем независимо от уровня образования, максимум заработков приходится на возраста 40—50 лет (Баскакова, 2002, с. 110). Это связано с тем, что занятые предпенсионного возраста не смогли адаптироваться к новым условиям, произошло обесценивание их профессиональных знаний и навыков, кроме того, появилась возрастная дискриминация при найме на работу.

Помимо объективных фактов, гендерное неравенство в заработках подтверждается и субъективными ощущениями женщин. Обследование, проведенное в 1994 г. в Иванове и Нижнем Новгороде, показало, что равенство возможностей при устройстве на работу и должностном росте признают только 23% опрошенных женщин, равенство оплаты за равноценный труд — 34% (Положение.., 1995). Женщины с более высоким образованием почти вдвое сильнее ощущают неравенство в трудоустройстве и должностном росте (75—68%), чем женщины с неполным средним и меньшим образованием (43—33%) (Рощин, 1996, с. 40). Получается, что с ростом уровня образования работников происходит увеличение различий в доходах мужчин и женщин, т.е. в России не работает фактор повышения образования как основного пути выравнивания положения мужчин и женщин на рынке труда.

Обзор проведенных исследований позволяет выделить четыре фактора гендерных различий в заработках, объясняющие размах региональных диспропорций:

— отраслевая структура занятости;

— экономическое развитие и уровень доходов населения;

— уровень образования населения;

— возрастная структура.

Суммарное воздействие этих факторов таково: в наиболее постаревших регионах с сократившейся занятостью в промышленности, а также в слаборазвитых и аграрных регионах с пониженным образовательным уровнем населения различия в заработках сглаживаются; в регионах с преобладанием добывающих отраслей влияние факторов отраслевой и возрастной структуры, более высокого уровня доходов и образования увеличивает гендерные диспропорции. Анализ статистики заработной платы мужчин и женщин за 2000 г. в основном подтверждает сделанные предположения (табл. 5.4).

В эту типологию не включены восемь регионов. Для двух республик Северного Кавказа (Дагестан, Северная Осетия — 60—64%) неравенство оказалось выше ожидаемого. Скорее всего, причина в неточности статистики из-за искажающего фактора теневой занятости, но возможна и значительная дискриминация в оплате труда в силу патриархальности гендерных ролей. Также трудно объяснимо более явное неравенство в Краснодарском крае, Рязанской и Смоленской областях (62—65%) по сравнению с соседними регионами, резкие различия в Ленинградской, Астраханской и Оренбургской областях (55—57%), хотя это может быть вызвано влиянием высокой оплаты труда на отдельных производствах с мужской занятостью (нефтегазодобыча и переработка, атомные станции, порты).

Особо следует выделить столицу, в которой благодаря опережающей модернизации гендерных ролей высокий уровень образования начинает работать «как положено», и диспропорции в заработках (69%) меньше средних. Пример Москвы, где более 42% занятого населения имеют высшее образование, опровергает неработоспособность образовательного механизма выравнивания, характерную для страны в целом. Для остальных регионов различия выравниваются либо по-

Таблица 5.4Типы регионов по уровню гендерных диспропорций заработной платы

Отношение зарплаты женщин к мужской, %

Тип субъектов РФ по сочетанию факторов гендерных различий

Регионы

Максимальноенеравенство(53—59)

а) Регионы нового освоения с преобладанием добывающей промышленности, более высокими доходами и более молодой возрастной структурой

Коми, Мурманская обл.,Ненецкий АО, Кемеровская, Томская, Тюменская обл., ЯмалоНенецкий, Ханты-Мансийский АО, Иркутская обл., Красноярский край, Хакасия, Таймырский АО

Среднеенеравенство(60-67)

а) Средние и выше среднего по уровню доходов и образования, со средней возрастной структурой

С.-Петербург, Архангельская, Вологодская, Калининградская обл., Карелия, Московская, Тульская, Ярославская, Белгородская, Липецкая, Нижегородская, Пензенская, Самарская, Саратовская обл., Татарстан, Ульяновская, Волгоградская, Ростовская, Пермская, Свердловская, Челябинская обл., Удмуртия

б) С пониженными доходами и более молодой возрастной структурой

Читинская обл., Бурятия и все регионы Дальнего Востока, кроме автономных образований

Таблица 5.4 (продолжение)

Отношение зарплаты женщин к мужской, %

Тип субъектов РФ по сочетанию факторов гендерных различий

Регионы

а) С максимальными

доходами и уровнем образования

Москва

Пониженное

б) С пониженным уровнем доходов и образования, старой возрастной структурой

Новгородская, Псковская, Брянская, Владимирская, Ивановская, Калужская, Костромская, Кировская, Орловская, Тверская, Воронежская, Курская, Тамбовская обл.

неравенство(68—77)

в) Более аграрные с пониженным уровнем доходов и образования

Ставропольский, Алтайский края, Башкортостан, Курганская, Омская обл.

г) Слаборазвитые, полуаграрные республики с более молодой возрастной структурой

Марий Эл, Мордовия, Чувашия, Адыгея, Ингушетия, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Калмыкия

д) Слаборазвитые с более молодой возрастной структурой

Эвенкийский, Корякский АО, Еврейская АО

Выравнивание (86—98)

Наименее развитые регионы

Алтай, Тыва, Коми-Пермяцкий, Агинский Бурятский, Усть-Ордынский, Чукотский АО

Справочно: РФ — 63,3%

старением, либо полуаграрной структурой занятости, либо низким уровнем образования. В результате в депрессивных, аграрных и, особенно, слаборазвитых регионах с низкими доходами населения заработная плата женщин близка к мужской, но это равенство в бедности.

В советское время гендерная асимметрия на рынке труда формировала вторичную дискриминацию женщин в пенсионном обеспечении. Но в период кризиса произошло выравнивание пенсий на минимальном уровне. Эта тенденция в последние годы даже усилилась: в 1998 г. средняя пенсия женщин составляла 90% мужской, в 1999 — 92%, в 2000 — 94%. Тем не менее, ряд исследователей считают, что с введением новой пенсионной системы, формально гендерно нейтральной, но устанавливающей жесткую зависимость пенсии от отчислений с заработной платы, дифференциация пенсий по полу возрастет (Баскаков и др., 1998).

Региональная дифференциация соотношения пенсий мужчин и женщин не всегда объяснима. Можно выделить два фактора, увеличивающих дифференциацию — «южно-аграрный» и «этнический». В южной зоне с минимальным уровнем пенсий (регионы Северного Кавказа, Черноземья, юга Поволжья), а также почти во всех республиках Волго-Вятки, Татарстане и Башкортостане уровень пенсий женщин не достигает 90% пенсий мужчин. В большинстве регионов Центра, Северо-Запада и особенно на Крайнем Севере и Дальнем Востоке эффект выравнивания выражен сильнее. Но эти факторы не в полной мере объясняют региональные различия: например, полярные формы неравенства имеют Читинская область (78%) и Тыва (129%), Вероятно, в последней сказывается эффект пониженной занятости мужчин, получающих впоследствии минимальную пенсию.

Гендерное неравенство в душевых доходах невозможно определить для полных семей из-за сложения доходов работающих мужчин и женщин. Но оно очевидно для неполных семей с детьми, главами которых являются женщины, и домохозяйств одиноких пенсионеров, в основном женщин. Обе эти группы относятся к самым низкодоходным с максимальной глубиной бедности (Феминизация2000). Но проблема бедности женщин пенсионных возрастов дифференцирована территориально. В сельской местности одинокие пенсионерки в возрастах до 70 лет еще способны содержать развитое личное подсобное хозяйство, и на фоне сверхнизких заработков в аграрном секторе экономики их пенсии (если они выплачиваются регулярно) дают возможность удовлетворять базовые потребности. Но в крупнейших городах и на Севере, где стоимость жизни намного выше, а дополнительные доходы от ЛПХ либо отсутствуют, либо минимальны, жизнь на пенсию означает застойную бедность. В результате в регионах с максимальным неравенством женских пенсий оно смягчается натуральными доходами от ЛПХ, а в регионах с равными пенсиями это не спасает от бедности.

Экономическое неравенство мужчин и женщин на рынке труда и слабая мо-дернизированность гендерных ролей имеют явную политическую проекцию. Отличительной чертой переходного периода стало крайне низкое политическое представительство женщин^42: в органах законодательной власти пяти субъектов РФ они отсутствуют, а почти в половине (44%) составляют менее 10% депутатов. Только в каждом восьмом субъекте РФ доля женщин достигает 20—30%, в основном это регионы Восточной Сибири и Дальнего Востока (преимущественно слабозаселенные автономные округа) и Москва.

5.1.3. Спеиифика генлерных проблем в регионах разного типа

Проведенный анализ позволяет утверждать, что в региональном измерении эти проблемы проявляются далеко не так однозначно, как они видятся в целом по стране. В регионах России нет неравенства женщин в сфере образования, очевидна вертикальная профессиональная дискриминация и барьеры в политике, но остальные компоненты гендерных различий складываются в весьма противоречивую картину. Обобщая, можно выделить следующие особенности:

1. Для российского Нечерноземья вне крупнейших агломераций (Центр и Северо-Запад) это максимальный диспаритет в долголетии при низкой ожидаемой продолжительности жизни мужчин, близкая к равенству занятость и минимальная доля женщин среди безработных, менее выраженные гендерные различия в заработках и выравнивание пенсий. Можно сказать, что общая бедность и пониженная конкурентоспособность мужчин стали причиной «вынужденного» выравнивания на рынке труда и в сфере распределения.

2. Для регионов нового освоения характерна пониженная или минимальная (на юге Сибири) ожидаемая продолжительность жизни мужчин и женщин, высокая экономическая активность женщин на Крайнем Севере, устойчивое мужское доминирование в структуре занятости при различном, но часто равном соотношении полов среди безработных, самый значительный диспаритет в заработках и выравнивание пенсий, особенно на Дальнем Востоке. Это описание в основном воспроизводит диспропорции советского периода, усилившиеся (неравенство заработков) и перешедшие в открытую форму (уязвимость женщин на рынке труда при «мужской» структуре занятости).

3. Для русских регионов аграрного юга сохранились более высокие показатели долголетия обоих полов, пониженная занятость женщин, обусловленная моделью выживания с помощью ЛПХ, и связанное с этим равенство в безработице, сглаженные диспропорции в заработках из-за низких размеров и выравнивание пенсий. Натурализация форм выживания привела к смягчению гендерных диспропорций по большинству компонентов, но это выравнивание основано на физическом труде, низком образовательном потенциале и поэтому ущербно.

4. Республики Европейского юга отличаются от аграрных русских регионов минимальной экономической активностью женщин, выдавливаемых с рынка труда избыточным предложением рабочей силы, самым значительным выравниванием легальных заработков на минимальном уровне. С учетом масштабов неформальной занятости и получаемых от нее доходов, в основном мужчинами, а также традиционалистских социокультурных изменений можно говорить об усилившейся патриархализации гендерных ролей.

5. Для наименее развитых автономных округов и республик Сибири гендерное неравенство становится перевернутым: сверхнизкая ожидаемая продолжительность жизни и массовая алкоголизация мужчин приводят к преобладанию женской занятости, преимущественной мужской безработице и полному выравниванию доходов и пенсий. В крайних формах (Тыва, Коми-Пермяцкий АО, округа Дальнего Востока) это дополняется преимущественно внебрачной рождаемостью (54—69%), что дает основание определить ситуацию как «матриархат» переходного периода в условиях крайней бедности.

6. Выделение отдельной группы экономически развитых регионов в гендерном анализе неочевидно, поскольку большинство из них являются сырьевыми экспортными и по сочетанию форм неравенства относятся именно к этой группе. Отдельно рассмотреть крупнейшие города-центры субъектов РФ не представляется возможным из-за недоступности гендерной статистики. Но очень показательно сопоставление двух ведущих центров — федеральных городов. Москва заметно опережает Санкт-Петербург и по продолжительности жизни мужчин, и по уровню экономической активности женщин, в ней ниже уровень женской безработицы при паритете полов в структуре безработных, слабее выражены различия в заработках, в шесть раз выше доля женщин среди депутатов законодательного органа власти. Высокий человеческий потенциал населения Москвы и концентрация в ней экономических преимуществ способствуют сокращению различий в доходах, структуре занятости, долголетии и здоровье. Более высокий уровень жизни и более развитая социальная инфраструктура позволяют работающим женщинам сочетать семейные и профессиональные функции. Но, судя по всему, столица до сих пор остается единственным субъектом РФ, где сокращение гендерного неравенства происходит на основе роста, а не деградации человеческого потенциала.

Региональная динамика в переходный период, на наш взгляд, была различной, хотя в начале 90-х усиление диспропорций было повсеместной реакцией на резкое изменение экономических условий. К концу 90-х годов тенденции диверсифицировались под воздействием разнонаправленных процессов: традициона-лизации, деградации и инновационных социальных изменений (рис. 5.1). При этом

1. Российское Нечерноземье вне агломераций 5. Наименее развитые автономные2. Сырьевые регионы нового освоения округа и республики Сибири3. Русские регионы аграрного юга и Дальнего Востока4. Республики Европейского юга 6. Москва

Рис. 5.1. Схема динамики гендерного неравенства в регионах разного типа

широко распространенное мнение об усилении гендерного неравенства некорректно для всех регионов России, элементы сглаживания существуют и в деградирующих территориальных общностях, и в наиболее успешно модернизирующихся в период экономического роста. Еще один вывод достаточно очевиден: территориальное и гендерное неравенство взаимосвязаны, и без учета специфики развития регионов невозможен содержательный анализ гендерных проблем.

5.2. Социальное развитие и адаптации поколений в переходный период

5.2.7. Понятие поколения и факторы поколенческих различий

Изменения переходного периода затрагивают глубинные, цивилизационные основы общества, приводя к смене моделей и регуляторов социальной деятельности. Восприятие перемен и реакция на них во многом зависят от возраста, принадлежности к тому или иному поколению. Возраст является важнейшим социокультурным фактором как на индивидуальном, так и на системном уровне.

В человеке сосуществуют несколько возрастов: биологический (физиологическое состояние), социальный (набор нормативно-ролевых характеристик, производных от возрастного разделения труда и социальной структуры общества), психический (умственный, психосексуальный и др.) (Бочаров, 2001, с. 16). Индивидуальный возрастной процесс представляет собой комплексное взаимодействие биологического и психологического развития, происходящего в меняющейся социокультурной среде.

Развитие общества может быть представлено как процесс последовательной смены слоев-поколений, или возрастных когорт. Понятие поколения совпадает с понятием когорты, обозначая совокупность индивидов данного возраста. Возрастная стратификация — относительно устойчивая система, она состоит из возрастных страт, каждая из которых ассоциируется с группой ролей и статусов (дошкольный, школьный, рабочий, пенсионный возраста и др.). Жизненный опыт каждой когорты является продуктом двух процессов: старения и специфических культурных и социальных воздействий в прошлом и настоящем. Анализ поколений позволяет более глубоко понимать взаимозависимость между изменениями в жизни индивидов и изменениями в обществе, в том числе и в переходный период.

Поколенческие исследования имеют достаточно длительную историю. Наиболее фундаментально они разработаны в демографии, использующей оценки динамики демографических процессов для условных и реальных поколений. В культурной антропологии и социологии возрастная тематика исследуется в рамках понятия «жизненного пути», социокультурных ролей и статусов поколений. В практической социологии используется структурирование респондентов по возрастным группам, позволяющее выявлять различия в поведении и отношении разных поколений к общественным процессам. Именно социологами собран наиболее полный материал о формах адаптации молодежи, среднего и старшего поколений в переходный период.

В социальной географии, в отличие от демографии и социологии, поколенческие аспекты адаптации практически не исследованы. Представляется, что помимо дефицита статистической информации, действительно крайне бедной на региональном и поселенческом уровне, причиной стала и недооценка значимости самой темы, хотя динамика социального развития регионов складывается из форм и моделей поведения разных возрастных групп населения (поколений). Не претендуя на полноту охвата новой темы, автор попытался выделить отдельные направления анализа адаптации поколений, имеющие территориальное и поселенческое измерение.

Различия в проблемах и формах адаптации поколений на региональном и поселенческом уровнях обусловлены многими факторами — от природных и этнокультурных до экономических. Выделим важнейшие из них.

Уровень экономического развития регионов стал важнейшим фактором адаптации населения в переходный период. От специализации и структуры хозяйства регионов зависит и уровень безработицы, и доходы населения, и объемы социальной помощи из региональных бюджетов. Можно выделить три группы регионов по уровню экономического развития:

— группа «лидеров», состоящая из 10—12 регионов, экономика которых легче пережила спад, ориентируясь на экспорт сырья и промышленной продукции первого передела;

— «срединная группа», включающая большинство регионов и очень размытая по своим экономическим характеристикам;

— группа «аутсайдеров» из 10—15 слаборазвитых или депрессивных регионов.

Дистанция между лидерами и аутсайдерами росла все 1990-е годы, усилившееся территориальное экономическое неравенство задает разный диапазон возможностей для адаптации, особенно молодого и среднего поколений.

Тип поселений и географическое положение территорий. Географические факторы обычно играют дополнительную роль, но в условиях поляризации территориального развития они вышли на первый план. В предыдущих главах было показано неравенство условий адаптации в переходный период для жителей крупнейших и малых городов, сельской местности, поселений в пределах и вне агломераций, в промышленных, аграрных, приграничных регионах и отдаленных районах нового освоения. Это неравенство характерно и для разных возрастных групп населения.

Этнокультурные особенности также важны для оценки развития разных поколений, поскольку Россия — многонациональная страна с разными традициями, а различия норм и ценностей, социокультурных ролей влияют на механизмы адаптации. Но все же представляется, что этнокультурные различия можно обобщенно представить в координатах «традиционное — модернизированное общество». Это подразумевает деление этнических и территориальных общностей населения, с одной стороны, на более руральные, коллективистские, сплоченные и, с другой стороны, на более урбанистические и индивидуалистические, с ослабленными межсемейными связями, утратой традиций. К сожалению, специальных исследований адаптации поколений в этнокультурном аспекте практически нет, поэтому влияние данного фактора приходится оценивать только косвенно — через факторы урбанизированности и возрастной структуры населения.

Возрастная структура населения региона. Это суммирующий фактор, отражающий степень модернизации демографического поведения и динамику миграционных процессов в регионе за длительный период. По возрастной структуре населения Россию можно условно разделить на три группы регионов:

— омоложенные республики (Северный Кавказ, Калмыкия, Тыва) с незавершенным демографическим переходом;

— северные регионы нового освоения с высокой долей трудоспособных возрастов и повышенной долей детей благодаря длительному миграционному притоку молодежи в предшествующие десятилетия;

— староосвоенные регионы с сильно постаревшей возрастной структурой населения и низкой долей детей, особенно сильно выраженной депопуляцией.

Каждая из групп регионов имеет свою специфику поколенческих проблем переходного периода: разную напряженность на рынках труда для молодежи, входящей в трудоспособный возраст, разную демографическую нагрузку иждивенцами и, как следствие, разные душевые доходы и уровень жизни, потребности в получении пенсий и пособий.

5.2.2. Региональные различия в лохолах и занятости возрастных групп

Возрастные различия в доходах имеют общие черты для всей России. Данные обследований бюджетов домашних хозяйств за 1999 г.[43] показывают, что самая бедная возрастная группа населения — дети до 7 лет, 63% из них жили в семьях с доходами ниже прожиточного минимума. Немногим лучше положение возрастной группы 7—15 лет, в которой 60% бедных, в то время как в целом по всем возрастам бедной была половина населения. Наименьшая доля бедных (42—45%) приходится на трудоспособное население 45—54(59) лет, что связано с возрастным циклом семьи: взрослые дети уже самостоятельны, а родители еще работают.

Региональные различия в доходах и уровне бедности определяются двумя основными факторами: уровнем экономического развития и демографической нагрузкой на трудоспособное население, которая максимальна в республиках с незавершенным демографическим переходом. Распределение регионов подоле бедных среди населения разных возрастов показано на рис. 5.2. Тенденции те же, что и в среднем по России. Сильнее всего выражена бедность детей, в подавляющем большинстве регионов доля бедных в этой возрастной группе превышает 60%. Несколько ниже доля бедных среди молодых трудоспособных возрастов 20—34

числорегионов40до 7 лет

менее 30 30 40 40—50 50—60 60—70 70—80 более 80Рис. 5.2. Распределение регионов по доле детей и населения трудоспособных возрастов, живущих за чертой бедностидоля б е д н ы х, %

ада

45—54 года

года, пик распределения регионов приходится на долю в 50—60%. Менее всего выражена бедность среди старших трудоспособных возрастов, пик распределения смещен влево (40—50%).

Рейтинг регионов по доле детей, проживающих в семьях с доходами ниже прожиточного минимума, схож с рейтингом по доходам и уровню развития человеческого потенциала: к более благополучным относятся Москва (в бедных семьях проживает менее 30% детей), автономные округа Тюменской области (30— 36%), а самая высока детская бедность (более 70%) характерна для Ингушетии, Дагестана, Тывы и Калмыкии, Чукотского АО, Ивановской и Читинской областей.

Но для трудоспособных возрастов региональная картина не столь однозначна. Уровень бедности молодого трудоспособного населения до 35 лет примерно совпадает с долей всего населения, имеющего доходы ниже прожиточного минимума, т.е. состояние экономики и регионального рынка труда «диктуют» молодежи свои условия. Для более старших трудоспособных возрастов ситуация несколько иная — и уровень бедности по регионам ниже, и доля бедных менее жестко связана с типом экономики и уровнем развития региона, так как накопленный опыт и квалификация позволяют работникам занимать более высокооплачиваемые места. Но все же самыми низкими значениями бедности в возрастах 45—54 года (относительно средней по своему региону) отличались северные территории, в которых надбавки к заработной плате растут вместе со стажем работы, а также некоторые развитые регионы Европейской части (Татарстан, Самарская, Липецкая, Вологодская области). В то же время в столице возрастные различия противоположны — молодежь имеет лучшие возможности для роста доходов и, как следствие, более низкий уровень бедности по сравнению со старшими трудоспособными возрастами.

Обследования занятости населения, регулярно проводимые Госкомстатом, позволяют выявить региональные особенности занятости разных поколений.

Во-первых, это повышенная экономическая активность населения пенсионных возрастов в федеральных городах и наиболее урбанизированных регионах. В Московской, Ленинградской, Ярославской, Нижегородской, Свердловской и Самарской областях доля пенсионеров в экономически активном населении достигает 5—6% (в среднем по РФ — 3,5%). При этом в областях со старой возрастной структурой населения, но с городскими центрами меньшей величины трудовая активность пенсионеров заметно ниже. Подобные различия характерны и для занятости. В крупнейших городах и прилегающих к ним регионах, а также в урбанизированной Калининградской области работающие пенсионеры составляют 5— 7% занятого населения. И наоборот, в большинстве менее урбанизированных или удаленных от крупнейших агломераций регионов доля пенсионеров в структуре занятых невелика (1—3%).

Статистика подтверждает описанные социологами различия в способах адаптации населения (Неформальная.., 1999). Для жителей крупнейших городов, особенно мужчин (уровень экономической активности мужчин пенсионного возраста в 2 раза выше, чем у женщин старше 60 лет), более характерен поиск дополнительной работы, а население, живущее за пределами городских агломераций, интенсифицирует личное подсобное хозяйство. Кроме того, значительная занятость пенсионеров в крупнейших городах носит вынужденный характер из-за более высокой стоимости жизни. Есть и другая причина—мужчины крупнейших городов живут дольше среднестатистического россиянина и имеют более высокий уровень образования, а следовательно, и статус, способствующий сохранению работы. Обследование «Экономическая активность населения старшего возраста», проведенное в 1998—99 гг. С.Ю. Рощиным и М. Б. Денисенко, подтвердило более высокую занятость мужчин-пенсионеров, а также связь образования и занятости. Среди пенсионеров с высшим образованием уровень трудовой активности, с учетом временной работы, в 2 раза выше уровня активности пенсионеров со средним образованием и в 2,8 раз выше, чем среди имеющих начальное образование (Рощин, 1999, с. 13).

Во-вторых, это зависимость занятости молодежи от трех основных факторов: возрастной структуры населения, уровня экономического развития региона и образовательных стратегий молодого поколения. Повышенная доля молодежи до 30 лет в экономически активном населении характерна для республик, не завершивших демографический переход, особенно Дагестана, Ингушетии, Кабардино-Балкарии, Тывы (28—33%). Как следствие, именно в омоложенных регионах, которые к тому же относятся к слаборазвитым, максимальна доля молодых безработных и особенно сильна застойная безработица, до 60—70% безработных ищут работу свыше года. В «русских» регионах с более старой возрастной структурой доля молодежи среди безработных в основном ниже средней по стране, проблемы занятости более остры для средних и старших трудоспособных возрастов. Особое место занимают федеральные города. Они также отличаются более старой возрастной структурой, но не только по этой причине в них минимальна доля экономически активной молодежи в возрасте до 20 лет (4—5%, что в 1,5— 1,7 раза ниже средней по РФ). Большая часть столичной молодежи этого возраста продолжает учебу и считается экономически неактивной, хотя всем преподавателям хорошо известно, насколько интенсивно подрабатывают студенты. Рынок труда федеральных городов не только самый емкий, он наиболее благоприятен для молодежи. Доля юных безработных моложе 20 лет в возрастной структуре безработных в 3 раза ниже, чем в среднем по России; можно сказать, что в Москве и Санкт-Петербурге работа есть почти для всех, кто окончил школу или среднее профессиональное учебное заведение. Доля молодежи в возрастах 20—29 лет в возрастной структуре безработных также ниже средней по стране (на 10—15%).

5.2.3. Возрастные особенности воспроизволственных процессов и миграций

Демографические процессы в данной работе рассматриваются прежде всего как фактор социального развития. Но это разделение достаточно искусственно из-за отсутствия четкой границы, демографические показатели вполне могут быть индикаторами социальных изменений.

Различия форм адаптации проявляются в прокреативном поведении. Динамика показателя среднего возраста матери при рождении детей, на первый взгляд, парадоксальна. На фоне резкого снижения уровня жизни в начале 90-х годов снизилась и рождаемость, проявились тенденции откладывания рождений. Но при этом средний возраст матери не вырос, а снизился — с 25,8 лет в 1988 г. до 24,7 лет в 1994 г., и только к 2000 г. он вернулся на докризисный уровень. Основная причина инверсии — резкое сокращение рождений вторых детей (в 1,8 раза за 90е годы), ускоренный переход к преимущественно однодетной семье в условиях кризиса.

Но это объяснение непригодно для другой тенденции — снижения возраста рождения первых детей (с 23,3 до 22,5 лет), при этом около 20% детей в 1994 г. рождалось у женщин моложе 20 лет. Раннее материнство связано с маргинализацией, так как планирование семьи распространено в полных и более благополучных семьях, особенно в городах, а юные матери (15—19 лет) чаще рожают вне брака и относятся к социально-маргинальным группам населения. Это особенно характерно для регионов со значительной социальной деградацией. Среди них бедное и давно депопулирующее Нечерноземье, где внебрачная рождаемость особенно велика среди сельского населения (Смоленская, Тверская, Новгородская, Псковская области — 35—37%), регионы Европейского Севера с маргинальной средой лесодобывающих поселков (республики Коми, Карелия, Архангельская область — 38—47%), в еще большей степени — Северный Урал (Коми-Пермяцкий АО, Пермская, Свердловская области — 40—62%), сельская местность Восточной Сибири и Дальнего Востока. Высокая внебрачная рождаемость характерна не только для деградирующего села, но и для депрессивных городов-заводов, рудничных поселков, не имеющих развитой социокультурной среды. Так, в Пермской, Иркутской, Магаданской, Сахалинской областях доля внебрачных рождений для городского населения превышает 40%. В результате деградирующее село и индустриально-депрессивные города стали зоной рождения нежеланных, случайных детей, живущих в крайней бедности, их социализация в перспективе ведет к воспроизводству маргинальных форм адаптации. Такой рост внебрачных рождений не имеет ничего общего с аналогичной тенденцией в развитых странах, обусловленной ростом экономической самостоятельности женщин и модернизацией института семьи, распространением неформальных брачных союзов.

Но в то же время в России начинает проявляться и совершенно иная тенденция — характерное для развитых стран откладывание рождения детей на более поздний срок в связи с более высоким уровнем образования женщин, возможностями и приоритетностью профессионально-карьерного роста. Этот процесс, как и любая социальная модернизация, начинается с крупнейших городов, его можно проследить по показателям рождаемости по возрасту матери. Так, в 2000 г. на 1000 женщин в возрасте 25—29 лет родилось в целом по стране 68,7 детей, а в Москве — 82,9 ребенка.

Особенно показательны сопоставления рождаемости по возрасту матери для федеральных городов, регионов с крупными городскими агломерациями^44 и всей страны. В целом по России число рождений у более молодых матерей (в возрасте 20—24 года) на треть выше, чем у матерей в возрасте 25—29 лет (табл. 5.5). В Москве и Санкт-Петербурге эти показатели практически равны, причем смещение рождений в сторону матерей более старших возрастов проявилось еще в первой половине 90-х годов. Дальнейший сдвиг рождений в сторону более старших возрастов быстрее всего идет в Москве (рост 129% за 1994—2000 гг.), модернизация демографического поведения москвичей ускоряется относительно всей страны. Среднероссийское соотношение рождений у двух возрастных групп матерей только в 2000 г. достигло уровня, который федеральные города имели в 1994 г., при этом регионы с крупными агломерациями (доля крупногородского населения в Самарской области — 75%, в Нижегородской — 50%) ни по возрастной структуре матерей, ни по ее динамике почти не отличаются от среднего уровня по стране. Следовательно, западная модель смещения рождаемости в более старшие возраста пока еще внедряется только в федеральных городах.

Но при этом по всей стране начала снижаться рождаемость у юных матерей, и в этом также лидируют федеральные города. В Москве уже в первой половине 90-х годов раннее материнство в возрастах 15—19 лет было более редким, чем в стране в целом (табл 5.5). Динамика изменений показывает, что сокращение рождаемости в самой молодой возрастной группе быстрее всего идет в регионах с крупногородскими агломерациями (вдвое к уровню 1994 г.), т.е. они быстрее, чем остальная Россия, приближаются к федеральным городам. Видимо, в крупных агломерациях еще не сложились экономические условия, обеспечивающие значительный рост числа высокооплачиваемых рабочих мест для женщин и способствующие смещению рождаемости в более старшие возраста, но при этом уже широко распространилось планирование семьи даже в низкостатусных и низкодоходных группах населения, что способствует опережающему сокращению ран-

Таблица 5.5Показатели рождаемости по возрасту матери в отдельных субъектах РФ

В

Ниже

Самарскаяобл.

Год

среднем

Москва

С.-Петербург

городская

Дагестан

по РФ

обл.

Отношение числа

1994

59

70

68

53

54

73

рождений в возрастах 25—29 лет к возрастам 20—24 года (на 1000 женщин), %

2000

72

99

96

66

73

79

Динамика числа рождений в возрастах

2000 к

102

129

115

103

99

81

25—29 лет (на 1000 женщин), %

1994

Отношение числа

1994

41

32

31

44

41

19

рождений в возрастах 15—19 лет к возрастам 20—24 года (на 1000 женщин), %

2000

29

21

20

27

27

18

Динамика числа рождений в возрастах 15—19 лет (на 1000 женщин), %

2000 к 1994

56

61

53

51

49

74

ней рождаемости.

Совершенно иная ситуация характерна для республик Северного Кавказа и юга Сибири, не завершивших демографический переход. В них структура рождений по возрасту матери также смещена в сторону более старших возрастов, но по причине сохранившейся многодетности. Однако и в этих республиках видны существенные изменения: динамика рождений в возрастах 25—29 лет, в отличие от остальной России, была в основном отрицательной (80—90% к уровню 1994 г. в расчете на 1000 женщин), что говорит о тенденции сокращения многодетности. Только в Ингушетии и Алтае этот процесс еще не начался, и рождаемость на 1000 женщин данных возрастов выросла на 10—15%. Кроме того, во всех республиках с незавершенным демографическим переходом значительно медленней сокращается рождаемость у юных матерей.

Региональную динамику показателей смертности в трудоспособных возрастах можно рассматривать как усиление процессов социальной деградации. Две трети общего прироста смертности населения было обусловлено ее ростом среди трудоспособного населения, общий коэффициент смертности для трудоспособных возрастов вырос с 4,9 промилле в 1990 г. до 8,4 промилле в 1994 г. Смертность от внешних причин стала ведущей для трудоспособного мужского населения, ее показатели, после пика в 1994 г. и последующего снижения, вновь стали расти в 1999—2000 гг. Этот вид смертности среди мужчин трудоспособного возраста наиболее высок в Нечерноземной зоне, на Европейском Севере и горнозаводском Урале, в Восточной Сибири и во всех менее развитых автономных округах (5,5—7,2 промилле). В самых слаборазвитых регионах с сильнейшей деградацией населения—Тыве и Коми-Пермяцком АО—мужская смертность от внешних причин в трудоспособных возрастах в 2,1 раза выше средней по стране (9,3— 9,5 промилле).

Исследования миграционных процессов в переходный период показали, что миграции не всегда могут служить индикатором социального развития, поскольку в 90-е годы они нередко носили вынужденный характер (Население.., 1999, с. 102). Население перемещалось из зон конфликтов в России и в странах СНГ и оседало в приграничных регионах или сельской местности с более дешевым жильем. Реальным индикатором более благоприятной социально-экономической ситуации можно считать только миграционный приток в столицу и нефтегазодобывающие округа Западной Сибири. В восточных регионах миграционный отток служит явным показателем социального неблагополучия.

Для жителей Севера миграция в более обжитые районы России стала одним из основных способов выживания в кризисных условиях. Уезжают в основном трудоспособные жители и семьи с небольшим числом детей, т.е. наиболее конкурентоспособная часть населения. Этот вывод напрашивается при сравнении возрастных структур населения Севера и покидающих его мигрантов. В разных регионах Севера доля трудоспособного населения составляет 61—69%, а среди мигрантов 2000 года — 73%, доля детей — соответственно 20—27% и 17%. Только по доле старших возрастов население Севера и мигранты 2000 года близки (6— 14% и 10% соответственно), хотя в 1998 г. доля пожилых возрастов среди мигрантов была меньше — 8%. Напомним, что в советский период миграция уходящих на пенсию была одним из основных потоков, но в 1998 г. доля лиц от 50 лет и старше составляла только 14,5% покидающих Север. Однако структурные сдвиги показывают, что ситуация постепенно нормализуется — в 2000 г. эта доля выросла до 17%.

Рост трудовых миграций из городов столичной агломерации уже рассматривался в третьей главе, но притяжение богатой Москвы с ее огромным рынком труда с середины 90-х годов стало более ощутимым и для жителей многих соседних областей, зона трудовых миграций охватила весь Центральный район. По данным обследования, проведенного в 2001 году в г. Мценск Орловской области, около 5% опрошенных молодых жителей в последние годы хотя бы несколько месяцев работали в Москве, хотя Мценск расположен более чем в 300 км. от столицы. Кроме того, все более заметна трудовая миграция мужчин молодых и средних возрастов из республик Северного Кавказа в города Центральной России, но оценить ее объемы сложно, так как подавляющее большинство мигрантов трудоустраивается в неформальном секторе экономики и далеко не полностью учитывается при регистрации проживания.

Принято считать, что трудности прошедшего десятилетия способствовали массовой миграции за рубеж, особенно в начале 90-х годов, причем наиболее сильной была миграция молодежи из крупнейших городов. Официальная статистика показывает, что ежегодный миграционный отток в дальнее зарубежье в течение 1992—96 гг. достигал 100—130 тыс. чел., в конце 90-х годов снизился до 80—90 тыс. чел. и к 2000 г. составил 62 тыс. чел., при этом особенно сильно сократилась миграция из федеральных городов. Возрастная структура эмигрантов не соответствует сложившимся стереотипам, в ней доля трудоспособного населения до конца 90-х годов не превышала среднюю по стране (табл. 5.6). Более того, миграция из столиц отличалась повышенной долей пенсионеров, а не молодежи. Но в данном случае, скорее, неточна статистика, потому что столичная молодежь покидала Россию не только по каналам официальной эмиграции, а также через выезд на учебу^45 или временную работу, туристические поездки, хотя точных данных об этих формах выезда не существует.

Трудовые миграции особенно значительны среди высококвалифицированных специалистов: по разным оценкам, до половины молодых ученых и преподавателей механико-математического факультета МГУ работают по контрактам в даль-

Таблица 5.6Возрастная структура мигрантов в дальнее зарубежье, %

1993 г.

1996 г.

2000 г.

Из

Из

Из

Население

Всего

Москвы и С.-Пе-

Всего

Москвы и С.-Пе

Всего

Москвы и С.-Пе

тербурга

тербурга

тербурга**

Моложетрудоспособноговозраста

27,3

16,9

25,5

17,1

22,8

нет данных

в трудоспособном возрасте

56,9

55,5

59,6

56,7

63,8

нет данных

Старшетрудоспособноговозраста

15,8

27,6

14,9

26,1

13,4

нет данных

Всего

100

100

100

100

100

100

Доля федеральных городов в общем объеме эмиграции

14,1

14,5

9,3

* эмиграция за пределы России** данные о возрастной структуре эмигрантов по регионам с 1998 г. не публикуются

нем зарубежье. В то же время В. Тихонов отмечает, что угроза утечки мозгов из «закрытых» городов ракетной и ядерной промышленности оказалась явно переоцененной, интенсивность перехода в бизнес без смены места жительства была в 6 раз выше эмиграционного оттока, причем чаще всего меняли работу специалисты в самом продуктивном возрасте 30—39 лет (Тихонов, 2000, с. 20).

5.2.4. Образование мололежи и регионализация высшей школы

«Замыкание» российского пространства в переходный период проявилось в том числе и в форме сокращения миграций в крупнейшие вузовские центры страны для получения образования, прежде всего по финансовым причинам. Социологический опрос, проведенный среди учащихся городов Кировск и Апатиты сотрудниками Кольского научного центра РАН, показал, что каждый третий студент не смог бы учиться в центральных районах России из-за нехватки средств (Гущина, 1999, с. 149). Для молодежи это создает неравенство возможностей для получения высшего образования, без которого маловероятна успешная карьера и рост доходов.

Сформировавшиеся в обществе потребности в образовании привели к ускоренному развитию высшей школы в регионах. После сокращения численности

студентов в первой половине 90-х годов переломным стал 1995 год. Темпы роста численности студентов очень высоки (в 2,1 раза за 1994—2001 гг.), как в целом по стране, так и в столице, имеющей максимальную обеспеченность студентами. Еще выше динамика в более «богатых» экспортных регионах с низкой обеспеченностью ВУЗами — Ханты-Мансийском АО (в 5,3 раза), Мурманской области и Якутии (в 2,7 раза). Но явной взаимосвязи между уровнем развития региона, обеспеченностью студентами и ее динамикой не наблюдается: в 3 раза выросло число студентов и в экономически развитой Белгородской области с высокой обеспеченностью ВУЗами, и в более «бедных» Чувашии и Адыгее со слаборазвитой высшей школой. Пониженные темпы роста имеют как республики с лучшей обеспеченностью ВУЗами (Северная Осетия, Бурятия, Мордовия — 1,4—1,5 раза), так и с неразвитой высшей школой (Тыва, Алтай и Калмыкия — 1,6 раз), для последних это подтверждает общую тенденцию отставания социального развития. В областях Центра и Северо-Запада с сильной депопуляцией темпы роста также ниже.

Бурный рост числа студентов имеет серьезные издержки — качество подготовки во многих периферийных ВУЗах, особенно новых, невысоко. Кроме того, почти весь рост (96%) приходится на платное обучение, как в государственных ВУЗах, давших основной прирост учащихся, так и в негосударственных. В 2001 г. половина первокурсников была принята на платной основе, каждый четвертый студент учился платно. Но сам факт массового притока молодежи в высшую школу говорит о повсеместном росте престижности образования и готовности вкладывать семейные ресурсы в развитие человеческого капитала.

Ценность образования очевидна не только для городской, но и для сельской молодежи. Опросы показали, что свыше трети молодых сельских жителей учатся, при этом 28% опрошенных считают, что хорошее образование является гарантией успеха в жизни, доля убежденных в этом за годичный период между опросами увеличилась на 10 процентных пунктов (Исаев, Гришина, 2001, с 62). Для сельской молодежи среди факторов жизненного успеха образование занимает третье место (40% опрошенных) после здоровья (54%) и семьи. Но при этом престижность труда оказалась на одном из последних мест.

5.2.5. Поколенческие проблемы и молели алаптаиии в регионах и поселениях

Проблемы адаптации исследуются в опросах разных социологических служб, но наиболее полно — в опросах ВЦИОМ, проводимых с 1994 г. К сожалению, выборка социологических опросов не позволяет получить репрезентативные данные по регионам, но не менее интересны и результаты обследований, агрегированные по типам поселений. Поскольку в крупных городах России население более молодо (за исключением постоянного населения двух федеральных городов), чем в малых городах и в сельской местности, поселенческий срез в определенной степени отражает и возрастные различия.

Исследования адаптивного поведения в динамике за 1994—99 гг. дают весьма неоднозначные результаты — от 28 до 38% опрошенных не могут приспособиться к переменам (табл. 5.7). По альтернативным оценкам ИСЭПН РАН, 25% населения не видят своего места в новом общественном устройстве, 20% можно отнести к адаптировавшимся и остальные пребывают в состоянии неопределенности (Римашевская, 2001, с. 7).

Таблица 5.7Варианты адаптивного поведения по разным типам поселений,% от числа опрошенных

Тип адаптивного поведения

Тип поселений

Год

Не могу приспособиться

Ничегонеизменилось

Приходится«вертеться»

Открылисьновыевозможности

Затруднилисьответить

Москва и Санкт-

1994

17

20

38

7

19

Петербург

1999

28

15

38

12

8

Большие города

1994

25

27

27

6

16

1999

33

19

34

4

10

Малые города

1994

21

25

32

6

16

1999

31

16

41

4

8

Сельская

1994

25

27

27

6

15

местность

1999

38

12

36

3

10

Источник: Левада, 2000, с. 474

В целом по стране и во всех типах поселений выросла доля разочаровавшихся, не способных адаптироваться к реформам, причем самый значительный рост характерен не только для села и малых городов, что достаточно очевидно, но и для федеральных городов. Динамика ответов «не могу приспособиться» в возрастном разрезе позволяет выделить две группы: пожилое население старше 55 лет (рост неадаптированности с 36 до 55%) и молодежь до 24 лет (рост с 10 до 21 %) (Левада, 2000, с. 473). Именно пожилые дают такой всплеск негативных оценок в федеральных городах, где дороговизна жизни приводит к поголовной бедности жителей пенсионного возраста, доля которых достигает 23—24% населения, и вынуждает искать любую работу, чтобы свести концы с концами. В малых городах и сельской местности, помимо пожилых, сильнейшие трудности адаптации испытывает молодежь — это и отсутствие рабочих мест для выпускников школ и средних профессиональных учебных заведений, и крайне низкие заработки в начале трудовой карьеры, если работу удалось найти.

Еще один показательный сдвиг — быстрое распространение от центров к периферии форм вынужденного адаптивного поведения в виде подработок, дополнительной занятости («приходится вертеться»). В 1994 г. они были характерны в большей мере для федеральных столиц, а к 1999 г. такие формы адаптации оказались почти равномерно представленными в городах разной людности и в сельской местности. Десятилетие реформ научило россиян «вертеться» независимо от места жительства.

Наиболее географически дифференцирована позитивная форма адаптации — новые возможности открылись только для части жителей федеральных городов (рост доли позитивных ответов с 7 до 12%), во всех остальных типах поселений оптимизм опрошенных пошел на убыль. Это подтверждает вывод о сильнейшем экономическом и социокультурном разломе между крупнейшими городами и остальной Россией, сделанный в предыдущих главах.

Адаптация сельской молодежи имеет в большей степени традиционалистские формы — усиление межсемейных связей и обменов, снижение миграционной подвижности. Тесноту семейных связей подтверждают данные опроса: помощь родителей получают более 40% респондентов, причем во всех возрастных группах сельской молодежи эта доля примерно равна (Исаев, Гришина, 2001, с. 59). Это же обследование показало, что только 17% опрошенных намерены сменить место жительства, хотя доля неудовлетворенных своей жизнью среди сельской молодежи достигает 25% (среди 16—19 летних — трети), полностью удовлетворенных — только 12% (там же, с. 64). Но во многом проблемы и формы адаптации городской и сельской молодежи схожи: при наличии общих проблем занятости и жилья сохраняется престижность образования, стало доминирующим невосприятие патерналистской роли государства, на его помощь рассчитывают не более 1,5% молодых сельских жителей.

Но нельзя не отметить и рост негативных форм адаптации, в том числе наркомании. По данным ВЦИОМ, в 2001 г. эту проблему выделяли 51% респондентов в больших городах и треть в сельской местности (глава 3, табл. 3.17), хотя в опросах 1994 г. ее не было вообще. Обследования сельской молодежи подтверждают, что проблема наркотиков действительно распространилась и на сельскую местность: их пробовали около 25% молодых людей, причем среди работающих 16—19 летних эта доля в два раза выше, чем среди молодежи 24—29 лет (Исаев, Гришина., 2001 с. 68). Недавние подростки с низким уровнем образования стали новой группой риска по наркотикам. Но все же в наибольшей степени эта проблема, вслед за Москвой и Санкт-Петербургом, затрагивает большие и часть средних городов с более молодым населением и высокими доходами, что показывают и данные статистики распространения СПИД (до 90% инфицированных — наркоманы), и опросы ВЦИОМ.

Более широкий перечень социальных проблем, рассмотренный по типам поселений (глава 3), в какой-то мере выявляет и поколенческие различия, особенно

в таких проблемах как наркомания (молодое население крупных городов), кризис морали и культуры (высокообразованное население старших и средних возрастов в федеральных городах). Но опросы также показывают, что многие проблемы не имеют явной поколенческой «прописки» и затрагивают все возрастные группы населения.

В целом исследования адаптации поколений в переходный период пока еще остаются слабо разработанной научной темой, тем более в пространственной проекции. Эта тема интересна не только своей новизной, но и явной практической направленностью — детальный анализ социальных проблем в поколенческом и территориальном разрезах позволяет разрабатывать более эффективные и менее затратные модели социальной политики, учитывающие объективные тенденции адаптации. Накопленный опыт исследований недостаточен для ответа на вопрос — «что делать?», но обобщение работ демографов, социологов и экономистов, а также анализ региональных различий социальных индикаторов дают представление о проблемах и моделях адаптации поколений в регионах и городах разного типа.

Молодежь:

—Усиление территориального неравенства «стартовых» условий: значительные преимущества для молодежи, начинающей трудовую карьеру в крупнейших городах по сравнению с молодежью, выходящей на рынок труда в селах и малых городах.

— Рост разнообразия форм территориальной мобильности, среди которых эмиграция из крупнейших городов в виде «утечки мозгов», внутренние трудовые миграции из республик Северного Кавказа с омоложенной возрастной структурой в крупные города Центральной России, а также трудовые миграции в Москву из периферийных областей с кризисным рынком труда.

— Рост престижности высшего образования и одновременно локализация миграций на учебу из-за снижения финансовой доступности образования.

— Поляризация демографического поведения: в продвинутых группах образованной молодежи мегалополисов происходит откладывание рождения детей на более поздний возраст из-за растущего приоритета карьеры; среди молодежи небольших городов и села сохраняется ранний возраст вступления в брак и раннее материнство, высокая доля детей, рожденных вне брака.

— Усиление асоциальных форм адаптации: рост наркомании и заболеваемости СПИДом в крупных городах и регионах с более высокими доходами населения, особенно в нефтегазовых округах Западной Сибири; криминализация молодежи, особенно в депрессивных городах и регионах; массовая безработица и алкоголизм немобильной молодежи республик Сибири и Дальнего Востока.

Среднее поколение:

— Углубление регионального неравенства возможностей для адаптации, результатом которого стали двойная занятость и рост доходов населения крупнейших городов и интенсивное подсобное хозяйство как массовая модель выживания в небольших городах и сельской местности.

— Опережающая модернизация образа жизни и потребительского поведения работающего населения крупнейших и экспортных городов, но крайне медленная диффузия новых моделей потребления вниз по иерархической системе городов, ограниченная уровнем доходов (долей «среднего класса») и качеством населения.

— Адаптация населения через рост самозанятости в уличной торговле и челночном бизнесе, эти виды занятости наиболее развиты в приграничных регионах, депрессивных промышленных городах и слаборазвитых республиках.

— Сочетание гендерного выравнивания в бедности, характерного для слаборазвитых или постаревших регионов, с растущим неравенством женщин в заработках и профессиональном статусе в регионах экспортной экономики.

— Поляризация субъективной бедности: адаптация к бедности жителей села, малых и депрессивных городов, снизивших «планку» приемлемых для них доходов, на фоне значительно более высоких притязаний жителей федеральных городов.

— Неадаптированность и рост мужской сверхсмертности, особенно в постаревших регионах (Северо-Запад и Центр) и на юге Сибири, из-за низкого качества населения, стрессов нестабильности и алкоголизма.

Старшее поколение:

—Утрата сбережений, особенно болезненная для северных пенсионеров; многие из которых потеряли возможность мигрировать в староосвоенные регионы и стали группой с наибольшей глубиной бедности в районах нового освоения.

— Усиление бедности городских пенсионеров из-за более высокой стоимости жизни, особенно в крупнейших городах; рост вынужденной занятости пенсионеров на низкооплачиваемых и неквалифицированных работах.

— Ухудшение доступа пенсионеров к жизненно важным социальным услугам, прежде всего в сельской местности Нечерноземной зоны.

— Минимизация семейных связей с пожилыми родителями в крупных городах из-за сверхзанятости работающих детей; противоположный процесс укрепления межсемейных связей в малых городах и сельской местности, особенно южных регионов, основанный на помощи пожилым сельским родителям в личном подсобном хозяйстве для получения дополнительных доходов всеми членами семьи.

— Рост социального статуса и донорских функций сельских пенсионеров, ставших в период кризиса основными получателями доходов в денежной форме из-за массовых неплатежей и преобладания натуральных форм оплаты труда в сельском хозяйстве.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Работая над книгой, автор ставил перед собой несколько задач, объединяющих разные направления и темы исследования.

Первая — показать необходимость изучения социального развития не только как вечного дополнения к экономическому (хотя и маскируемого первым местом в стандартном словосочетании «социально-экономическое...»), а как самостоятельного, определяемого множеством факторов процесса социальной трансформации, для изучения пространственной картины которого нужен синтез подходов экономики, социологии и собственно географии. Проведенный анализ подтверждает, что с позиций преобладающего в России экономического детерминизма нельзя объяснить многие социальные изменения: рост престижности образования, в том числе в слаборазвитых регионах, отсутствие феминизации безработицы, лучшую адаптацию некоторых периферийных сельских общностей, сохранивших патриархальные формы взаимодействия и более высокую трудовую мотивацию, различия в динамике социально значимых демографических показателей и т. д.

Междисциплинарный синтез, крайне необходимый современной социальной географии, возможен только при знакомстве с методологией и методикой смежных наук, поэтому вторая задана — анализ множества социальных концепций, существующих в мировой науке и практике, и опыта измерений и сопоставлений социального развития. Представляется, что для географов, недостаточно знакомых с разнообразием экономических концепций благосостояния и развития, первая глава книги может пригодиться не только как информационный источник, но и как некая «декларация» необходимости выбора концептуальной (но не идеологической!) позиции при оценках развития, так как без обоснования критериев и приоритетов социального развития оценки теряют осмысленность и конструктивность.

В обзоре зарубежных подходов показан и рост внимания к неэкономическим компонентам развития, хотя для современной России это может показаться ненужной «роскошью». Но с ростом уровня жизни россияне, вслед за развитыми странами, столкнутся (и уже сталкиваются в более богатой столице) с теми же проблемами социальных связей, социальной изоляции, субъективной удовлетворенности качеством жизни, которые активно обсуждаются западным обществом.

Третья задача — поиск адекватных методов измерения и разработка систем индикаторов социального развития, бедности, гендерных различий и др. Можно долго говорить о социальной деградации в России, но более убедительны корректные количественные измерения компонентов и проблем социального развития, как объективными статистическими методами (с обоснованием достоверности и применимости индикаторов, что пока не стало общепринятой практикой в географии), так и с помощью субъективных оценок. Разработка методологии и методики измерений социальных трансформаций переходного периода не может быть только научным упражнением, результаты оценок важны для политиков и управленцев. Так, некоторые губернаторы ревностно следят за местом своего региона в рейтинге развития человеческого потенциала, понимая возможности использования этой информации в публичной политике. Интерес к комплексным оценкам растет, это глобальная тенденция, и крайне важно вовремя включиться в процесс и делать оценки квалифицированно. Умение формировать качественный «пакет» измерителей (дезагрегированные многокомпонентные системы, проблемные индикаторы, комплексные индексы) позволит географам достойно конкурировать на рынке региональных исследований.

Идеальных методик комплексных оценок не существует, но сопоставлять все же лучше с «открытыми глазами», понимая характер воздействия выбора конкретных индикаторов и методов интегрирования на итоговый результат. Как показали расчеты, применяемые методы оценок малозначимы только для двух групп субъектов РФ — небольшого числа лидеров и 10—15 аутсайдеров, которые при любом измерении остаются в своей группе, хотя могут переместиться на несколько ступеней рейтинга вверх или вниз. Устойчивое, поляризованное разделение регионов на маленькую «голову», длинный «хвост» и большое неоднородное «туловище», напоминающее фигуру доисторического динозавра, стало объективной картиной регионального социального развития в переходный период. Математические методы не позволяют разделить плотную группу срединных регионов, но для этой цели оказался вполне применимым проверенный временем инструментарий географической науки — типологии, синтезирующие количественные измерения и качественные оценки генетических факторов развития, что позволяет структурировать регионы более осмысленно.

Разработка методик и проведение измерений — не самоцель, а только способ изучения регионального и поселенческого разнообразия социальных процессов в современной России. Это четвертая по счету, но по сути — основная задача исследования. После долгой паузы конца 80-х и первой половины 90-х годов, обусловленной элементарной необходимостью понять, что происходит в региональном развитии, наступило время «собирать камни», выявлять тенденции и причинно-следственные взаимосвязи социальных процессов. Пространственные закономерности развития проявляются в виде диффузии инноваций образа жизни, распространяющейся по иерархической системе городов, в виде барьеров этой диффузии, связанных с доходом и качеством населения городов разного типа; как связь форм адаптации сельского населения с природными условиями и географическим положением поселений; как неоднозначная зависимость гендерных ролей от уровня урбанизации, доходов и образования населения. Эти и другие взаимосвязи позволяют точнее объяснять мозаичную картину социального развития.

Выводы по конкретным направлениям исследования представлены в конце каждой главы, поэтому в заключении хотелось бы не повторяться, а взглянуть на социальные трансформации переходного периода более широко.

Социальное развитие всегда пространственно неоднородно, но в переломные периоды — особенно, и коллеги-географы вполне справедливо оценивают конфликт скоростей, экономических укладов и социальных слоев как конфликт территорий. Можно согласиться и с тем, что «если реформаторы как-то обманывали время, то вязли в пространстве, и вязли тем глубже, чем меньше с ним считались» (Город и.., 2001, с. 464). Но социальное развитие (или деградация) — это не только результат усилий реформаторов, субъектом этих процессов является население регионов и поселений России, качество и уровень модернизации которого крайне различны.

Не только скорость, но и тенденции, формы, пространственные границы отдельных социальных изменений оказались очень разными. Первый рефлекторный шок был всеобщим, но затем на региональном и поселенческом уровне стали проявляться разные тренды, от диффузии инноваций до патриархальных форм адаптации и социальной деградации. На динамику социальных показателей сильно повлиял фактор «пройденного пути». Накопленные преимущества и социальные «заделы» советского периода явно работали на ускорение адаптации, в более развитых и модернизированных регионах быстрее преодолевались шоковые реакции на кризис, такие как рост младенческой и материнской смертности, меньшим было и снижение долголетия, быстрее начался рост доходов.

Говорить о всеобщей деградации некорректно, даже в наиболее проблемной сельской местности произошло существенное (на 60—70%) улучшение обеспеченности некоторыми услугами, что не может объясняться только депопуляцией. Понятно, что растущее благоустройство жилья или телефонизация на фоне мизерных заработков второстепенны, но для неангажированного исследователя это, как минимум, сигнал неоднозначности социальных трансформаций. Более важными социальными индикаторами стали почти повсеместное сокращение материнской и младенческой смертности до уровня ниже показателей конца советского периода, максимальная за всю историю страны численность студентов, что также говорит об улучшении ситуации или, как минимум, адаптации к переменам.

Представляется, что с точки зрения социального развития административная граница между городами и сельской местностью в переходный период стала фикцией. Реальная граница социальной модернизации отделяет крупные региональные центры, города с высокими доходами (экспортные города) или качеством населения (часть городов науки), а также города в пределах крупнейших агломераций от остальной России. Около четверти россиян, живущих в крупнейших агломерациях и экспортных городах, получили заметные преимущества (расширившиеся возможности и более высокие доходы), хотя груз издержек также оказался высоким. Все поселения ниже данной границы трансформируются крайне медленно и на относительной шкале все более отстают от крупногородской России. Но и в периферийных пространствах идет адаптация к переходному периоду, хотя среди ее форм наиболее успешны патриархальные модели выживания.

Восприятие поляризации регионального развития как всеохватного процесса также неточно. Действительно, большинство социальных индикаторов показывают рост региональных различий, но не все и не всегда. Во-первых, явное выравнивание характерно для образовательных процессов (феномен регионализации высшей школы количественно измерен в последней главе), уменьшаются различия в обеспеченности жильем и его благоустройством, телефонами, наряду с поляризацией происходит и сглаживание гендерных различий. Во-вторых, процессы нарастания и сокращения региональных различий чередуются во времени вслед за экономической динамикой, это наиболее характерно для доходов, бедности и занятости. Как правило, кризисные спады приводят к нарастанию пространственных различий за счет опережающей деградации слабейших регионов, а в начальной стадии роста сильные субъекты РФ вырываются вперед и быстрее улучшают социальные показатели. Однако в промежутках, при относительной стабилизации или более длительном росте начинают работать механизмы некоторого выравнивания.

Сочетание устойчивых и меняющихся тенденций — очень важная черта переходного периода. Это касается не только индикаторов и динамики социального развития, но и типов регионов. В последние годы начала меняться конфигурация регионов — аутсайдеров по социальному развитию. Если в 90-е годы к ним, наряду с наименее развитыми восточными регионами, относились все республики Северного Кавказа, то по мере экономического роста эта группа начинает размываться. Некоторые республики, более развитые в советское время, но затем под прессом сильнейшего спада сравнявшиеся с соседями (Северная Осетия, в меньшей степени Кабардино-Балкария), начинают по социальным индикаторам догонять срединные регионы. Это тоже результат адаптации, очень причудливой, соединяющей традиционные и модернизационные механизмы, хотя не менее важными факторами стали благоприятные природные условия, лучшее географическое положение и особое внимание федеральных властей к проблемному Северному Кавказу.

Наоборот, наименее развитый восток «тонет» все глубже относительно остальной страны. Только в отдельных слабозаселенных округах пришедший туда крупный бизнес начинает проявлять социальную ответственность и поддерживать местные бюджеты (Таймыр), тем более что это обходится недорого. Но юг Сибири, особенно Тыва, бурятские автономные округа и Читинская область, дальневосточные округа (а также депрессивный Коми-Пермяцкий АО в Приуралье) существуют в режиме примитивного выживания на фоне улучшения социальной ситуации в стране. Эта проблема пока слабо осознается властями — «утопающие» регионы малы по численности населения, находятся далеко и не порождают военных конфликтов.

Меняется и круг сильнейших регионов — в него все плотнее входят крупные нефтяные экспортеры, и не только из-за опережающего роста доходов населения. Сверхприбыли отрасли направляются на социальное развитие через возросшие доходы региональных и местных бюджетов, в результате улучшился доступ к высшему образованию, расширились возможности рекреации и здравоохранения. Изменения условий и образа жизни очевидны, показатели долголетия в тюменских автономных округах сейчас сопоставимы с Москвой и югом страны. В других экспортных регионах позитивные социальные изменения не так заметны — в них меньше концентрация сверхдоходных производств и больше численность населения.

Смещаются вниз или покидают группу лидеров регионы, в которых исходные преимущества крупнейших агломераций в последние годы слабее подкреплялись концентрацией экономических ресурсов и ростом доходов. С середины 90-х «скатилась» вниз Нижегородская область, а с 2000 г. ухудшается положение Самарской области относительно других регионов-лидеров. Примеры динамики, обусловленной экономическими процессами, можно множить, но это не опровергает исходный тезис о самостоятельной значимости социального развития. В Самаре и Нижнем Новгороде качество населения и уровень социальной модернизации были и будут существенным преимуществом даже при ухудшении экономической ситуации.

В целом опасность дальнейшей поляризации социального развития существует, но она не фатальна благодаря двум «скрепляющим» факторам: разным территориальным градиентам отдельных социальных параметров и, как следствие, несбалансированности компонентов социального развития в регионе (регионов, где «все плохо», немного), а также не региональному, а иерархическому характеру диффузии социальных инноваций по системе городских центров разного уровня, причем диффузия разных инноваций идет с разной скоростью. «Скреп» снизу — сохранение патриархальных стратегий адаптации в некоторых локальных территориальных общностях (чаще всего в этнических и южных русских), что также снижает вероятность дальнейшей социальной деградации.

Еще один вывод не отличается оригинальностью, но представляется необходимым. Усложнение и противоречивость современных социальных процессов вынуждают отказываться от одномерных линейных оценок, простой шкалы «хорошо — плохо», «развитие—деградация». Устаревшая для многих диалектика или современная амбивалентность оценок более адекватно описывают социальные процессы переходного периода. Социальные преимущества повсеместно сочетаются с социальными издержками, и черно-белая картина линейного развития не способна объяснить происходящее.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аванесова Е, Зубаревич Н. Проблемы здравоохранения в Краснодарском крае — регионе массового миграционного притока // География на рубеже веков: проблемы регионального развития. — Курск, 1999.

2. Айтов К А. Социальное развитие городов: сущность и перспективы. — М.: Знание, 1979.

3. Айтов Н. А. Региональные социальные различия и их преодоление // Политическое самообразование.— 1981, № 8.

4. Айтов Н. А. Социальное развитие регионов. — М.: Наука, 1985.

5. Айвазян С. А. Интегральные показатели качества жизни населения: их построение и использование в социально-экономическом управлении и межрегиональных сопоставлениях. — М.: ЦЭМИ РАН, 2000.

6. Акопян А. С, Харченко В. И., Мигииев В. Г. Состояние здоровья и смертность детей и взрослых репродуктивного возраста в современной России. — М., 1999.

7. Алексеев А. И., Ковалев С. А., Ткаченко А. А. География населения и социальная география // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 1983, № 3.

8. Алексеев А. К, Ковалев С. А. Социально-географические исследования в современный период ускорения развития страны // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. —1987, №3.

9. Алексеев А. И., Ковалев С. А., Ткаченко А. А. География сферы обслуживания: основные понятия и методы. — Тверь, 1991.

10. Алексеев А. И. Многоликая деревня: (население и территория). — М.: Мысль, 1990.

11. Алексеев А. И., Симагин Ю. А. Аграрный характер российского менталитета и реформы в сельской местности России // Российские регионы в новых экономических условиях / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГ РАН, 1996.

12. Алексеев А. К, Симагин Ю. А. Географические аспекты изучения безработицы в России // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 1997, №1.

13. Алексеев А. И., Зубаревич Н. В. Кризис урбанизации и сельская местность России // Миграция и урбанизация в СНГ и Балтии в 90-е годы / Под ред. Ж. А. Зайончковской. — М., 1999.

14. Алексеев А. И, Мироненко Н. С Территориальная организация и интеграция в мировое хозяйство России на рубеже веков // Известия АН, сер. геогр. — 2000, №8.

15. Анимица Е. Г, Елохов А. М., Сухих В. А. Качество жизни населения крупнейшего города. — Екатеринбург, 2000.

16. Анохин А. А. Региональные проблемы социального развития. — Лен-д: Изд-во ЛГУ, 1986.

17. Антипина Н. JI., Моор А. П.} Моор С. М. Проблемы занятости населения Севера: гендерный аспект // Социологические исследования. — 1994, № 7.

18. Афанасьев М. Н. Испытывая политические институты // Pro et Contra; Моек. Центр Карнеги. — 1999, Том 4, № 2.

19. Ахиезер А. С. Россия: некоторые проблемы социокультурной динамики // Мир России. — 1995, № 1.

20. Баранский Н. Н. Избранные труды: Научные принципы географии. — М.: Мысль, 1980.

21. Барбаш Н. Б. Методика изучения территориальной дифференциации городской среды. — М.: ИГАН, 1986.

22. Баркалов Н. Б., Иванов С. Ф. Основы изучения человеческого развития. — М., 1998.

23. Барр Н. Трасферты дохода // Рынок труда и социальная политика в Центральной и Восточной Европе. — М., 1997.

24. Баскаков В. Н., Баскакова М. Е О пенсиях для мужчин и женщин: социальные аспекты пенсионной реформы. — М.: Московский философский фонд, 1998.

25. Баскакова М. Е. Экономическая эффективность инвестиций в высшее образование: гендерный аспект. — М.: Гелиос АРВ, 2002.

26. Бедность: альтернативные подходы к определению и измерению: Колл, монография. — М., 1998. — (Науч. доклады Моек. Центра Карнеги. Вып. № 24).

27. Бедность в России: государственная политика и реакция населения / Под ред. Дж. Клугман. — Вашингтон, Всемирный банк, 1998.

28. Беккер Г. Человеческий капитал (главы из книги) // США: экономика, политика, идеология. — 1993, №1.

29. Беляева Л. А. Критерии выделения российского среднего класса // Средний класс в современном российском обществе. — М., 1999.

30. Бестужев-Лада И. В. Поисковое социальное прогнозирование: перспективные проблемы общества. — М.: Наука, 1984.

31. БлаугМ. Экономическая мысль в ретроспективе. — М., 1994.

32. Бодрова В. В. Работа или семья: что важнее для современной женщины? // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. — М.: ВЦИОМ, 1995. № 3.

33. Бочаров В. В. Антропология возраста. — СПб.: Изд-во С.-ПГУ, 2001.

34. Браде И., Нефедова Т Г., Трейвиш А. И. Изменения в системе городов России в 1990-х годах // Известия АН, сер. геогр. — 1999, №5.

35. Браде И., Перцик Е. Н, Питерский Д. С, Шульце М. Региональное развитие и сдвиги в системе городского расселения России после распада СССР // Новые факторы регионального развития / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГ РАН, 1999.

36. Былое Г. ВЛавров А. М. Уровень жизни населения // География.— 1996, №26.

37. Вардомский Л. Б. Проблемы внешней открытости регионов в контексте развития российской экономики // Внешнеэкономические связи и региональное развитие в России. — М.: Эпикон, 1999.

38. Вардомский Л. Б., Трейвиш А. И. Проблемы устойчивости экономического пространства России в контексте внешнеэкономической либерализации // Внешнеэкономические связи и региональное развитие в России. — М.: Эпикон, 1999.

39. Вардомский Л. В. Проблемы регионального развития России в условиях глобализации // Российские регионы и Центр: взаимодействие в экономическом пространстве / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГ РАН, 2000.

40. Вебер М. Избранное. Образ общества. —М.: Юрист, 1994.

41. Вендина О. И. Москва — образ города, не похожий на портрет // По-лития. — 2001, №3.

42. Витковская Г. Вынужденные мигранты из новых независимых государств на российском рынке труда // Миграция и рынки труда в постсоветской России. — М., 1998. — (Науч. доклады Моек. Центра Карнеги. Вып. № 25).

43. Вишневский А., Школьников В. Смертность в России: главные группы риска и приоритеты действия. — М., 1997. — (Науч. доклады Моек. Центра Карнеги. Вып. № 19).

44. Вишневский А. Г. Серп и рубль. — М.: ОГИ, 1998.

45. Власова Н Ю. Города-ядра экономического роста // Полюса и центры роста в региональном развитии / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГ РАН, 1998.

46. Волкова Г. Я, Мигранова Л. А., Римашевская Н. М. Вопросы методики оценки дифференциации доходов населения // Вопросы статистики. — 1997, № 2.

47. Воронина О. А. Права женщины в сфере образования: проблемы переходного периода и опыт жителей г. Рыбинска // Права женщин в России: массовое сознание и реальная практика их соблюдения. — М.: МЦГИ, 1998.

48. Гарсия-Исер М. X, Смирнов С. Н, Кашепов А. В., Бабушкина Т А., Син-дяшкина Е. Я Рынок труда в России. — М., 1998.

49. Гендерные аспекты социальной трансформации. (Демография и социология. Вып. 15.) — М.: ИСЭПН РАН, 1996.

50. Геополитическое развитие России: представления и реальность / Под ред. В. А. Колосова. — М.: Арт-Курьер, 2000.

51. Герасимова И. А., Коваленко А. П. Статистический анализ среднедушевого денежного дохода в регионах России (Препринт № WP/2001/128). — М.: ЦЭ-МИРАН, 2001.

52. Глазычев В. Слободизация страны Гардарики // Иное. Том. 1. — М., 1995.

53. Глубинная Россия: Приволжский федеральный округ. Аналитический отчет по итогам экспедиции. — Комиссия ПФО по пространственному развитию, 2000, (электронная версия).

54. Голод С И Российское население сквозь призму гендерных отношений // Качество населения Санкт-Петербурга. — СПб., 1996.

55. Голубчик М. М, Сарайкина С. В., Семина И. А. К оценке категории «качество жизни» (географический аспект) // Человек в зеркале современной географии. — Смоленск, 1996.

56. Гонтмахер Е. Социальная политика в России: эволюция 90-х // Pro et Contra; Моек. Центр Карнеги. — 2001, Том 6, №3.

57. Город и деревня в Европейской России: сто лет перемен: Монографический сборник. — М.: ОГИ, 2001.

58. Город Кинель: современное состояние, перспективы развития /Г.Р. Хаса-ев, В. Я. Любовный, В. П. Тарасов и др.— М - Самара, 1998.

59. Город Октябрьск: социально-экономические проблемы и пути их решения / В. Я. Любовный, Г. Р. Хасаев, Н. М. Евграшин и др. — Самара, 1996.

60. Город: Проблемы социального развития. — Л., 1982.

61. Горностаева Г. А., Ханин С. Е. Исследование городских систем с помощью эконометрической модели // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 1984, № 3.

62. Горяченко Е. Е., Пушкарев В. М. Сибирский город: проблемы и перспективы // Регион: экономика и социология. — 1997, № 1.

63. Горяченко Е. Е., Маршалова А. С, Пушкарев В. М. Малый город Сибири сегодня // Регион: экономика и социология. — 1997, № 4.

64. ГранбергА. Г Современная ситуация в региональном экономическом развитии и региональной политике России // Российские регионы и Центр: взаимодействие в экономическом пространстве / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГ РАН, 2000.

65. Грицай О. В., Иоффе Г В., Трейвиш А. И. Центр и периферия в региональном развитии. — М.: Наука, 1991. .

66. Гришин С. К, Файбусович Э. Л. Методика комплексной социально-инфраструктурной оценки территории // Актуальные проблемы комплексного развития регионов и преодоления социально-экономических различий между ними. — Саранск, 1983.

67. Гришина Е. А., Исаев В. Ф. Сельская молодежь в меняющихся экономических условиях // Народонаселение. — 2001, №1(11).

68. Гудков Л. Русский неотрадиционализм // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. — 1997, № 2.

69. Гурова Т Стиль жизни среднего класса // Эксперт. — 2001, № 45 (305).

70. Гущина И. Кто он, северный студент? // Север и рынок. Научно-информ. бюллетень. — 1999, № 1.

71. Демин А. М, Куликова Ю. А., Митрофанов А. Ю. Региональные аспекты исследования качества жизни населения в сельской местности // Социально-экономические и экологические проблемы развития сельской местности. Матер, межд. науч. конф. Часть 2. — Саранск, 2000.

72. Демографический ежегодник России: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 1997.

73. Демографический ежегодник России: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2001.

74. Демоскоп. Электронная версия бюллетеня «Население и общество». http://demoscope.ru/weekly/2002/089/tema01.php

75. Дискин Я Е. Социальные ресурсы развития России // Куда идет Россия? Трансформация социальной сферы и социальной политики / Под ред. Т. И. Заславской. — М.: Дело, 1998.

76. Дмитриев А. В., Лола А. М., Межевич М. Н. Где живет советский человек. — М.: Мысль, 1988.

11. Дмитриевы. Проблемы социальной защиты населения в Российской Федерации: год после кризиса. Рабочие материалы Моек. Центра Карнеги. Вып. Ns 5. —М., 1999.

78. Добрынин А. Я, Дятлов С АЦыренова Е. Д. Человеческий капитал в транзитивной экономике. — С.-Петербург: Наука, 1999.

79. Доклад о мировом развитии 2000/2001 года. — М.: Изд-во Весь мир; Всемирный банк, 2001.

80. Доклад о развитии человека за 1999 год. ПРООН. — Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1999.

81. Доклад о развитии человека за 2000 г. ПРООН. — Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 2000.

82. Доклад о развитии человека за 2002 г. ПРООН. — Нью-Йорк, Оксфорд Юниверсити Пресс, 2002.

83. Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации за

2000 год / Под ред. Ю. Е. Федорова. — М.: Права человека, 2001.

84. Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации за

2001 год / Под ред. С. Н. Бобылева. — М.: Интердиалект, 2002.

85. Доходы, расходы и потребление домашних хозяйств в 2000 г. (по итогам выборочного обследования бюджетов домашних хозяйств): Стат. сб. / Госкомстат России. —М., 2001.

86. Дыбцына ВШагинов С. О социально-экономической дифференциации населения и уровне бедности в РФ и ее отдельных регионах // Вопросы статистики.—1995, № 2.

87. Егоршин А. П. Концепция стратегического развития региона // Народонаселение. — 2001, № 1.

88. Женщина, мужчина, семья в России: последняя треть XX века. Проект «Таганрог» / Под ред. Н. М. Римашевской. — М.: ИСЭПН, 2001.

89. Женщины в обществе: реалии, проблемы, прогнозы. — М.: Наука, 1991.

90. Женщины и мужчины России: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2000.

91. Женщины и мужчины России / Госкомстат России.— М., 2002.

92. Женщины и социальная политика. — М., 1992.

93. Зайцев А. К Качество жизни населения региона // Народонаселение. —

2001, №1.

94. Заславская Т И., Рывкина Р В. Социология экономической жизни: Очерки теории. — Новосибирск, Наука, 1991.

95. Заславская I И. Социальные результаты реформ и задачи социальной политики // Куда идет Россия? Трансформация социальной сферы и социальной политики. — М.: Дело, 1998.

96. Здравоохранение в России: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2001.

97. Зубаревич Я. В. Региональные модели социальной политики // География и региональная политика. — Смоленск, 1997.

98. Зубаревич Я. В. Региональные различия и человеческое развитие // Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации. Год 1997. Программа развития ООН / Под ред. Ю. Е. Федорова. — М.: Интурреклама, 1997.

99. Зубаревич Я. В., Алексеев А. И., Кузнецова О. В. Территориальные различия условий обеспечения человеческого потенциала в России // Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации за 1998 год / Под ред. Ю. Е. Федорова. — М.: Права человека, 1998.

100. Зубаревич Я. В. Региональные аспекты развития человеческого потенциала в России // Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации за 1999 год / Под ред. Ю. Е. Федорова. — М.: Права человека, 1999.

101. Зубаревич Я В., Трейвиш А. И. Социально-экономическое положение регионов // Регионы России в 1998 г.: Ежегодное приложение к «Политическому альманаху России»/ Под ред. Н. Петрова; Моек. Центр Карнеги. — М.: Ген-дальф, 1999.

102. Зубаревич Я. В., Тикунов В. С. Оценка региональных различий в уровнях развития человеческого потенциала в России // ГИС для устойчивого развития территорий. Часть 4. — Якутск, 1999.

103. Зубаревич Я. В. Социально-экономическая ситуация в регионах после кризиса 1998 г. и ее воздействие на взаимоотношения центра и субъектов РФ // Регион как субъект политики и общественных отношений / Под ред. Н. В. Зубаревич. —М.: Московский общественный научный фонд; ООО «Издательский центр научных и учебных программ», 2000. — (Серия «Научные доклады», вып. № 107).

104. Зубаревич Я. В. Регионы России: доходы и занятость населения // Население и общество. Информ. бюлл. Центра демографии и экологии человека ИНХП РАН — 2000, №44.

105. Зубаревич Н. В. Изменения сельского образа жизни в кризисный период // Социально-экономические и экологические проблемы развития сельской местности. Матер, межд. науч. конф. Часть 1. — Саранск, 2000.

106. Зубаревич Н. В. Социальное развитие регионов и гендерные проблемы // Вопросы социально-экономической политики России в гендерном аспекте. — М.: ПРООН, 2000.

107. Зубаревич Н. В. Развитие человеческого потенциала в городах и сельской местности //Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации за 2000 год / Под ред. С. Н. Бобылева. — М.: Права человека, 2001.

108. Зубаревич К, Трейвиги А. Социально-экономическое положение регионов // Регионы России в 1999 г.: Ежегодное приложение к «Политическому альманаху России» / Под ред. Н. Петрова; Моек. Центр Карнеги. — М.: Гендальф, 2001.

109. Зубаревич Н. В., КрепецВ. В., Стрижов В. ВТикуновВ. С, Шакин В. Я. Многовариантные методы интегральной оценки развития человеческого потенциала в регионах РФ // Интер Карто-7: ГИС для устойчивого развития территорий. — Петропавловск-Камчатский, 2001.

ПО. Зубаревич Н. Поляризация городов России как следствие кризиса 90-х годов // Вестник Евразии. — 2001, № 1 (12).

111. Зубаревич К В. Поколения в региональном измерении // Доклад о развитии человеческого потенциала в Российской Федерации за 2001 год / Под ред. С. Н. Бобылева. — М.: Права человека, 2002.

112. Зубаревич Н. В. Социальное развитие городов в переходный период: факторы неравенства // Проблемы урбанизации на рубеже веков / Отв. ред. А. Г. Махрова. — Смоленск: Ойкумена, 2002.

ИЗ. Зубаревич Н. В. Воздействие глобализации на развитие регионов России // Российские регионы в мировом пространстве: между глобализмом и протекционизмом / Под ред. А. Макарычева. — Н. Новгород, 2002.

114. Зубаревич Н. В. Влияние факторов регионального развития при вступлении России в ВТО // Территориальная организация общества и управление в регионах. Матер, науч.-практ. конф. — Воронеж, 2002.

115. Зубаревич Н В. Социальное развитие регионов и поселений России: изменения 90-х годов // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 2002, № 6.

116. Зубаревич Н. В. Экономические корни политических проблем в Самарской области // Российский региональный бюллетень Института Восток-Запад. — 2002, Том 4, № 1.

117. Зубаревич К В. Социальные последствия вступления в ВТО для регионов России // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 2003, № 2.

118. Изменения в уровне жизни и социальные проблемы адаптации населения к рынку. — М.: ИСЭПН РАН, 1994.

119. Изучение проблем социально-экономической и социальной географии. — Тарту, 1979.

120. Исаев В. Ф., Гришина Е. А. Сельская молодежь в меняющихся экономических условиях // Народонаселение. — 2001, №1(11).

121. Казанский В. J1. Москва в России и Евразии // Новые факторы регионального развития / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГ РАН, 1999.

122. Калабихина И Гендерный фактор в воспроизводстве человеческого капитала // Женщина, гендер, культура. — М.: МЦГИ, 1999.

123. Калугина 3. И, Богомолова Т. Ю, Тапилина В. С. Социальное развитие Сибири // Сибирь на пороге нового тысячелетия. — Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 1999.

124. Калугина 3. И, Бессонова О. Э„ Тапилина В. С. Основные направления региональной социальной политики // Регион: экономика и социология. — 1997, №2.

125. Капица П. Л. Научный и социальный подход к решению глобальных проблем // Вопросы философии. — 1977, № 1.

126. Качество населения Санкт-Петербурга / Отв. ред. Б. М. Фирсов; СПб. филиал ин-та социологии РАН — С.-Петербург, 1993. — (Труды. Сер. 3.: Материалы текущих исследований. № 1).

127. Качество роста. 2000 / В. Томас и др. — М.: Изд-во «Весь мир», 2001.

128. КашеповА. В. Экономика и занятость. — М.: ИМЭИ, 1999.

129. Ковалев С А. География потребления и география обслуживания населения // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 1966, № 2.

130. Колосов В. А. Москва: новые функции, социально-экономическая поляризация и территориальная структура // Изв. РАН, сер. геогр. — 1996, № 5.

131. Корелъ Л. В. Становление самозанятости женщин: новые возможности или новые ограничения? // Общество и экономика: социальные проблемы трансформации / Под ред. А. Р. Михеевой. — Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 1998.

132. Корчагина И., Овчарова Л., Турунцев Е. Система индикаторов уровня бедности в переходный период в России. — М.: РПЭИ, 1999. — (Науч. докл. № 98/04).

133. КосалсЛ. Я., Рывкина Р. В., Симагин Ю. А. Рыночные реформы глазами разных поколений // Мировые экономические и международные отношения. — 1996, № 7.

134. Косалс Л. Я., Рывкина Р. В. Социология перехода к рынку в России. — М.: УРСС, 1998.

135. Котлер Ф., Армстронг Г, Сондерс Дж., Вог В. Основы маркетинга. — М., СПб, 2001.

136. Крапчан (Кирдина) С. Г. Село Российской Федерации: социально-региональная структура. — Новосибирск: Наука, 1989.

137. Красильникова М. Субъективные оценки уровня бедности в России // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. ВЦИОМ. —2000, №6.

138. Кризисные города России: пути и механизмы социально-экономической реабилитации и развития / Любовный В. Я., Пчелинцев О. С., Герцберг Л. Я. и др.;— М.: МОНФ, 1998. — (Серия «Библиотека муниципального служащего», Вып. 5).

139. Кузнецова О. В. Экономическое развитие регионов: теоретические и практические аспекты государственного регулирования.—М.: УРСС, 2002.

140. Кутилин П. А. Изменение роли региональных центров РФ в социальноэкономическом развитии своих регионов в 90-е годы // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 2002, № 3.

141. Лаппо Г. М Историко-географические особенности российской урбанизации // Новые факторы регионального развития / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГРАН, 1999.

142. Лаппо Г. М, Полян Л. М. Новые тенденции в изменении геоурбанистической ситуации в России // Изв. РАН, сер. геогр. — 1996, № 6.

143. Лаппо Г., Полян П. Закрытые города России // Население и общество. Информ. бюлл. Центра демографии и экологии человека ИНХП РАН. — 1997, № 16.

144. Лауристин М., Круусвалл Ю., Райтвийр Т. Региональное социологическое исследование образа жизни // Планирование социального развития городов. — М., 1975.

145. Левада Ю. А. Социально-пространственная структура российского общества: центр и регионы // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. — М.: ВЦИОМ, 1996, № 2.

146. Левада Ю. А. Средний человек: фикция или реальность? // Куда идет Россия? Трансформация социальной сферы и социальной политики. — М.: Дело, 1998.

147. Левада Ю. От мнений к пониманию: Социологические очерки. 1993—

2000. — М.: Моек, школа полит, исследований, 2000.

148. Лексин В. К, Швецов А. Я. Муниципальная Россия: социально-экономическая ситуация, право, статистика. В 5-ти т., 12-икн. — М.: УРСС, 2000—

2001.

149. Лексин В. Я, Швецов А. Я. Социальная разгрузка депрессивных территорий: северный вариант // Вопросы экономики. — 2001, № 11.

150. Леонтьева Э. Социальные связи в структурах малого бизнеса // Изменение поведения экономически активного населения в условиях кризиса: на примере мелких предпринимателей и самозанятых. — М.: МОНФ, 2000. — (Серия «Научные доклады», № 119).

151 .Лившиц А. Экономическая реформа в России и ее цена. — М.: 1994.

152. Лившиц А. Я., Новиков А. В., Смирнягин Л. В. Региональная стратегия России // Регион: экономика и социология.— 1994, № 3.

153. Локшина А. М. Региональные диспропорции социального развития в странах СНГ // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 2002, № 2.

154. Любовный В. Как живешь, российский город? // Федерализм. — 1996, № 4.

155. Мадюскин П. Н. Оценка социального самочувствия населения от Москвы до Чукотки // Территориальная организация общества и управление в регионах. Матер, науч.-практ. конф. — Воронеж, 2002.

156. Макоули А. Определение и измерение бедности // Бедность: взгляд ученых на проблему (Демография и социология. Вып. 10) — М.: ИСЭПН РАН, 1994.

157. Малева Т Проблемы северной миграции: Печорский угольный бассейн. — М., 1998.— (Науч. доклады Моек. Центра Карнеги. Вып. 21.)

158. Маслова К С. Особенности развития человеческого потенциала в России // Территориальные проблемы социальной политики. — М., 2000.

159. Медведков Ю. В. Человек и городская среда. — М.: Наука, 1978.

160. Межбюджетные отношения в российском образовании: Проблемы модернизации / Л. И. Якобсон, И. В. Абанкина и др. — М.: ГУ-ВЭШ, 2002. — (Серия «Библиотека развития образования»).

161. Мезоэкономика переходного периода: Рынки, отрасли, предприятия. — М.: Наука, 2001.

162. Можина М. А. Распределительные отношения: доходы и потребление населения. — М.: ИСЭПН РАН, 2001.

163. Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. ВЦИОМ. — 1999, № 1.

164. Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. ВЦИОМ. — 2000, № 4.

165. Монопрофильные города и градообразующие предприятия: обзорный доклад / Под ред. Липсица И. В. — М.: Издательский дом «Хроникер», 2000.

166. Монофункциональный город Сибири: системная диагностика и направления развития / В. М. Пушкарев, Е. Е. Горяченко и др. — Новосибирск: ИЭи-ОПП СО РАН, 1997.

167. На пороге новой регионализации России. — Н. Новгород: Центр стратегических исследований Приволжского федерального округа, 2001.

168. Народное благосостояние: Тенденции и перспективы / Отв. ред. Н. М. Ри-машевская. — М.: Наука, 1991.

169. Народное хозяйство СССР в 1990 году. — М.: Финансы и статистика, 1991.

170. Население России 1997. Пятый ежегодный демографический доклад / Под ред. А. Г. Вишневского — М.: ИНХП РАН, 1998.

171. Население России 1998. Шестой ежегодный демографический доклад / Под ред. А. Г. Вишневского. — М.: Книжный дом «Университет», 1999.

172. Население России 2000. Восьмой ежегодный демографический доклад / Под ред. Вишневского А. Г. — М.: Книжный дом «Университет», 2001.

173. Население: уровень жизни и здоровье. Проект Таганрог-IV, 1998 / Отв. ред. Н. Римашевская. — М.: ИСЭПН РАН, 2001.

174. Национальные счета России в 1994—2001 годах: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2002.

175. Неравенство и смертность в России: Колл, монография / Под ред. В. Школьникова, Е. Андреева, Т. Малевой; Моек. Центр Карнеги. — М.: Сигнал, 2000.

176. Нестеренко А. Социальная рыночная экономика: концептуальные основы, исторический опыт, уроки для России // Вопросы экономики. — 1998, № 8.

177. Нефедова Т Г Российские пригороды: специфика расселения и становление жилищно-земельного рынка // Известия РАН, сер. геогр. — 1998, № 3.

178. Нефедова Т Г., Трейвиш А. И. «Сильные» и «слабые» города России // Полюса и центры роста в региональном развитии / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГРАН, 1998.

179. Нефедова Т Г,, ПеллотДж. Индивидуальные хозяйства населения как объект географического изучения // Известия РАН, сер. геогр. — 2002, № 3.

180. Неформальная экономика. Россия и мир / Под ред. Т. Шанина. — Москва.: Логос, 1999.

181. Ноздрина Н, Стерник Г. Рынки жилья и миграция в городах России. Рабочие материалы Моек. Центра Карнеги. Вып. 6.— М., 1999.

182. Обзор рынка сотовой связи, декабрь 2001. Аналитический отчет компании J’son & Partners Management Consultancy. — M., 2001.

183. Обзор экономической политики России за 1999 год / С. В. Алексашенко, А. 3. Астапович, С. А. Афонцев и др.; Бюро экономического анализа. — М.: ТЕИС, 2000.

184. Обследование населения по проблемам занятости (ноябрь 2000 года): Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2001.

185. Общество и экономика: социальные проблемы трансформации. Сб. на-уч. докл. к XIV Конгрессу Всемирной Социологической Ассоциации / Под ред. А. Р. Михеевой. — Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 1998.

186. ОвчароваЛ. Н. Социальная структура бедных семей и факторы, приведшие к бедности // Бедность: взгляд ученых на проблему (Демография и социология. Вып. 10.) — М.: ИСЭПН РАН, 1994.

187. ОвчароваЛ. Н., Прокофьева Л. М. Социально-экономические факторы феминизации бедности в России // Экономика и социальная политика: гендерное измерение / Под ред. М. М. Малышевой. — М.: Academia, 2002.

188. Ослунд А. Шоковая терапия в Восточной Европе и России. — М.: Республика, 1994.

189. Основные направления и мероприятия по стабилизации и обеспечению устойчивого развития г. Чапаевска / Отв. ред. Хасаев Г. Р., Любовный В. Я., Пче-линцев О. С. — Москва-Самара, 1996.

190. ПелинаА. Н Качество жизни населения Северо-Кавказских республик: тенденции развития // Территориальная организация общества и управление в регионах. Матер, науч.-практ. конф. — Воронеж, 2002.

191. Петриков Л. В. Социальные проблемы российской деревни // Экономические и социальные проблемы аграрного сектора. (Науч. труды Всеросс. института аграрных проблем и информатики. Вып. 1) — М., 1998.

192. Перфильев Ю. Интернет в регионах России // Регионы России в 1999 году: Ежегодное приложение к «Политическому альманаху России» / Под ред. Н. Петрова; Моек. Центр Карнеги. — М.: Гендальф, 2001.

193. Перфильев Ю. Территориальная организация российского интернет-пространства // Интернет и российское общество / Под ред. И. Семенова; Моек. Центр Карнеги. — М.: Гендальф, 2002.

194. ПеччеиА. Человеческие качества. — М.: Прогресс, 1985.

195. Подколзин В. В., Федорова Д А. Некоторые методы сравнительных исследований социально-экономических условий жизни населения // Территориальная организация общества и управление в регионах. Матер, науч.-практ. конф. —Воронеж, 2002.

196. Подузов А. А., Кукушкин Д. К Бедность в Москве: использование шкал эквивалентности для ее измерения // Проблемы прогнозирования. — 1995, № 6.

197. Подузов А. А. Измерение бедности (зарубежный опыт) // Проблемы прогнозирования. — 1996, № 4—5.

198. Положение женщин в реформируемой экономике: опыт России. — М.: ИЭ РАН, Центр исследований рынка труда, 1995.

199. Политика противодействия безработице / Прокопов Ф. Т, Малева Т. М.; Бюро эконом, анализа. — М.: РОССПЭН, 1999.

200. Пономарева А. В. Территориальные особенности сопоставления уровня жизни пенсионеров России и ЦЧР // Территориальная организация общества и управление в регионах. Матер, науч.-практ. конф. — Воронеж, 2002.

201. Попов R, Сусаров А. Социальная напряженность и социальное неблагополучие И Регионы России в 1999 г.: Ежегодное приложение к «Политическому альманаху России / Под ред. Н. Петрова; Моек. Центр Карнеги. — М.: Гендальф, 2001.

202. Поросенков Ю. ВДиденко О. В. Основные закономерности современной социально-экономической трансформации сельской местности Центрального Черноземья (по материалам социолого-географических исследований) // Социально-экономические и экологические проблемы развития сельской местности. Матер, межд. науч. конф. — Саранск, 2000.

203. Прауст R Э. Развитие различных форм хозяйствования в аграрном секторе // Экономические и социальные проблемы аграрного сектора. (Научные труды Всеросс. ин-та аграрных проблем и информатики. Вып. 2.) — М., 1998.

204. Предложения к стратегии содействия сокращения бедности в России: анализ и рекомендации. — М.: Издание бюро МОТ, 2002.

205. Предпринимательский климат регионов России. География России для инвесторов и предпринимателей / Под ред. Лаврова А. М., Шувалова В. Е. и др. — М.: «Начала — Пресс», 1997.

206. Проблемы женской безработицы в России. Материалы Федеральной службы занятости. — М.: ФСЗ, 1996.

207. Прокофьева JI. М. Различия в уровне жизни разных демографических типов семей с детьми /7 Бедность: взгляд ученых на проблему (Демография и социология. Вып. 10). — М.: ИСЭПН РАН, 1994.

208. Прокофьева Л., Фести П., Мурачева О. Профессиональная карьера мужчин и женщин // Вопросы экономики. — 2000, № 3.

209. Прохоров Б. Популяционное здоровье: исторический и региональный аспекты // Российский демографический журнал. — 1996, № 1.

210. Радаев В. В. Экономическая социология. — М.: Аспект-Пресс, 1998.

211. Радаев В. В. Забытые властью: Портрет новых бедных // Куда идет Россия? Власть, общество, личность / Под ред. Т. И. Заславской. — М.: МВШСЭН, 2000.

212. Разумов А. Мониторинг бедности в Российской Федерации (состояние, проблемы, направления совершенствования) // Россия: Подготовка стратегии борьбы с бедностью. Анализ и методологические подходы. — М.: Издание бюро МОТ, 2001.

213. Разумов А. А. Проблемы бедности в современной России // Уровень жизни населения регионов России (ВЦИУЖ). — 2000, № 9.

214. Райтвийр Т В. Образ жизни населения Эстонской ССР и его региональные различия // Опыт изучения социально-экономических территориальных комплексов. (Уч. записки Тартуского ун-та, труды по географии. Вып. 490.) — Тарту, 1979.

215. Райтвийр Т. Методика и результаты изучения материального благосостояния семей сельских социально-экономических территориальных систем Эстонской ССР // Методология и методы изучения социально-экономических и территориальных систем. (Уч. записки Тартуского ун-та, труды по географии. Вып. 577). —Тарту, 1981.

216. Райтвийр Т Производство — расселение — образ жизни: преобразование подходов // Исследования методологических проблем географии в Эстонской ССР. — Таллин, 1987.

217. Регент Т М. Социальные аспекты географического изучения сельской местности Нечерноземной зоны РСФСР // Вопросы социально-экономической географии Верхневолжья. — Калинин: КГУ, 1983.

218. Регионализация в развитии России: географические процессы и проблемы / Под ред. А. И. Трейвиша, С. С. Артоболевского. — М.: УРСС, 2001.

219. Региональная политика, направленная на сокращение социально-экономической и правовой асимметрии. — Новосибирск: Экор, Сибирское соглашение, 2000.

220. Региональное развитие: опыт России и Европейского Союза / Под ред. А. Г. Гранберга. — М.: Экономика, 2000.

221. Римашевская Н. М. Гендер и экономический переход в России (на примере таганрогских исследований) // Гендерные аспекты социальной трансформации. (Демография и социология. Вып. 15.) — М.: ИСЭПН РАН, 1996.

222. Римашевская Я М. Поляризация доходов населения России: метод текущей оценки и прогноз // Индекс потребительских настроений: технология, мониторинг, результаты. — М., 1997.

223. Римашевская Н. Социальные последствия экономической трансформации в России // Социологические исследования. — 1997, № 6.

224. Римашевская Н. М., Ермакова Н М. Домашние хозяйства: структура и динамика доходов // Народонаселение. — 2000, № 3.

225. Римашевская Н. М. (а) Гендерные аспекты социально-экономической трансформации в России // Гендерный калейдоскоп. — М. Академия, 2001.

226. Римашевская Н. М. (б) Стратегии социальной защиты населения // Народонаселение. — 2001, № 1.

227. Родоман Б. Б. Пространственная поляризация и периориентация // Куда идет Россия? Трансформация социальной сферы и социальная политика / Под ред. Т. И. Заславской. — М.: Дело, 1998.

228. Россия — 1999. Социально-демографическая ситуация. IX ежегодный доклад. — М.: ИСЭПН РАН, 2000.

229. Рощин С Ю. Занятость женщин в переходной экономике России. — М.: ТЕИС, 1996.

230. Рощин С. Ю. Трудовая активность населения старшего возраста // Демографические и социально-экономические аспекты старения населения. — М., 1999.

231. Рывкина Р В. Образ жизни сельского населения. — Новосибирск: Наука, 1979.

232. Рывкина Р В. Социальные последствия экономических реформ // Социологический журнал. — 1995, № 3.

233. Рывкина Р От теневой экономики к теневому обществу // Pro et Contra; Моек. Центр Карнеги. — 1999, Том 4, № 1.

234. Рывкина Р. В. Драма перемен: Экономическая социология переходной России. — М.: Дело, 2001.

235. Самарско-Тольяттинская агломерация: современное состояние и пути устойчивого развития / Титов К. Я., Любовный В. Я., Хасаев Г. Р, Пчелин-цев О. С. — М.: Наука, 1996.

236. Сарайкина С. В. К оценке категории «качество жизни» как критерия уровня социально-экономического развития региона // География и региональная политика. Матер, межд. науч. конф. — Смоленск, 1997.

237. Саушкин Ю. Г. Экономическая география: история, теория, методы, практика. —М.: Мысль, 1973.

238. Сафиуллин Р. Г., СафиуллинаР. М., Сулейманова А. Б., Фаронова Ю. В., Халилова X. Р Территориальный анализ уровня жизни сельского населения Башкирии // Социально-экономические и экологические проблемы развития сельской местности. Тез. межд. конф. Часть 2. — Саранск, 2000.

239. Сен А. Об этике и экономике. — М: Экономика, 1996.

240. Серикова Т JI. Институт образования и его трансформация в процессе реформирования российского общества // Куда идет Россия?.. Кризис институциональных систем: век, десятилетие, год 1999 / Под ред. Т. И. Заславской. — М.: Логос, 1999.

241. Серова Е. В. Сельское хозяйство на пороге XXI века / Доклад о развитии человеческого потенциала в РФ. 2001. — М.: Интердиалект, 2002.

242. Сибирская деревня в период трансформации социально-экономических отношений / Под ред. 3. И. Калугиной. — Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 1996.

243. Синявская О. Человек и государство в российской пенсионной системе // Pro et Contra; Моек. Центр Карнеги. — 2001, Том 6, № 3.

244. Симагин Ю. А. Безработица в регионах России // Социальные последствия рыночных реформ в России. — М., 1997.

245. Система экономико-математических моделей для анализа и прогноза уровня жизни / Отв. ред. Н. П. Федоренко, Н. М. Римашевская. — М.: Наука, 1986.

246. Скотт Дж. Моральная экономика крестьянства как этика выживания // Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. / Сост. Т. Шанин — М.: Прогресс, 1992.

247. Словарь современной экономической теории Макмиллана. — М., 1997.

248. Смирнов С. Н Региональные аспекты социальной политики.— М.: Ге-лиосАРВ, 1999.

249. Социально-демографическое развитие села: Региональный анализ. — М.: Статистика, 1980.

250. Социально-территориальная структура город и села: Опыт типологического анализа / Под ред. Т. И. Заславской, Е. Е. Горяченко. — Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1982.

251. Социальная траектория реформируемой России: Исследования Новосибирской экономико-социологической школы / Отв. ред. Т. И. Заславская, 3. И. Калугина.— Новосибирск: Наука. Сиб. Предприятие РАН, 1999.

252. Социальные последствия рыночных реформ в России //Под ред. Р. В. Рыбкиной, Л. Я. Косалса. — М., 1997.

253. Социальная география Калининградской области. — Калининград, 1982.

254. Социальная география СССР. — Л., 1984.

255. Социальное положение и уровень жизни населения России: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2002.

256. Способы адаптации населения к новой социально-экономической ситуации в России / Отв. ред. И. А. Бутенко. — М.: Моек, обществ, науч. фонд, 1999.

257. Средний класс в России: количественные и качественные оценки. — М., 2000.

258. СССР — СНГ — Россия: география населения и социальная география. 1985—19996. Аналитико-библиографический обзор. — М.: Эдиториал УРСС, 2001.

259. Стратегия для России: новое освоение Сибири и Дальнего Востока. Часть 1.— М.: Совет по внешней и оборонной политике, 2001.

260. Суринов А. Е. Вопросы количественной оценки межрегиональных индексов цен // Экономический журнал ВШЭ. — 1999, Т. 3, № 4.

261. Суринов А. Е. Доходы населения. Опыт количественных измерений. — М.: Финансы и статистика, 2000.

262. Тарасов М. Г. Качество жизни населения малых городов Нижегородской области // Новые факторы регионального развития / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГРАН, 1999.

263. Тарасова С. В. Экономическая теория благосостояния.—М.:Юнити,2001.

264. Территориальные проблемы социальной политики. Материалы 3-х Мильнеровских чтений / Науч. ред. Э. Б. Гилинская, С. Н. Смирнов. — М.: ГУ ВШЭ, 2000.

265. Тихонов В. Закрытые города в открытом обществе. — М. ИНХП РАН, 1996.

266. Тихонов В. Ракетно-ядерный комплекс России: мобильность кадров и безопасность. Рабочие материалы Моек. Центра Карнеги. Вып. 1. — М., 2000.

267. Ткаченко А. А. Измерение уровня обслуживания сельского населения // Вестник Моек, ун-та, сер. 5, геогр. — 1978, № 4.

268. Ткаченко А. А. Территориальная общность в региональном развитии и управлении. — Тверь, 1995.

269. Токсанбаева М. С. О социальной уязвимости женщин // Вопросы экономики.— 2000, №3.

270. Токсанбаева М С Женщины в составе экономически активного населения // Женщины в реформируемой экономике. — М.: ИЭ РАН, Центр исследований рынка труда, 1995.

271. Трейвиш А. И., Зубаревич Я В. Традиции и новации в современной российской регионалистике (интегратор знания или информационный мусоровоз?) // Регионализм и централизм в территориальной организации общества и региональном развитии / Под ред. Ю. Г. Липеца. — М.: ИГ РАН, 2001.

272. Труд в РСФСР. — М.: Госкомстат, 1990.

273. Туроу J1. Будущее капитализма // Новая постиндустриальная волна на Западе / Под ред. В. М. Иноземцева. — М., 1999.

274. Тюрюканова Е. В. Миграция женщин из России: еще одна «стратегия успеха»? // Гендерные аспекты социальной трансформации. (Демография и социология. Вып. 15.) — М.: ИСЭПН РАН, 1996.

275. Тюрюканова Е. В. Потенциал экономической эмиграции из России // Способы адаптации населения к новой социально-экономической ситуации в России / Отв. ред. И. А. Бутенко. — М.: Моек, обществ, науч. фонд, 1999.

276. Уровень жизни городского населения России и социальные проблемы реформ. Колл, монография / Под ред. М. Можиной. — М.: ИСЭПН РАН, 1995.

277. Фадеева О. П. Практика взаимопомощи в росийском селе // Общество и экономика: социальные проблемы трансформации / Под ред. А. Р. Михеевой. — Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 1998.

278. Федеральный бюджет и регионы: опыт анализа финансовых потоков / Под ред. А. М. Лаврова; Институт «Восток—Запад». — М.: МАКС Пресс, 2001.

279. Федоров Е. П. Рыночное жилище для малых городов России // Жилищное строительство. — 1999, № 8.

280. Федулов С. В. Географическое изучение образа жизни (методологические и методические аспекты). Дисс. канд. геогр. наук. — М., МГУ, 1988.

281. Феминизация бедности в России. Всемирный банк.—М.: Весь мир, 2000.

282. Филиппова Е. Проблемы адаптации русских беженцев в российском селе (взаимоотношения с местным населением) // Миграционные процессы после распада СССР. Программа по исследованию миграций. Вып. 5. — М., 1994.

283. Харченко И. И. Учащаяся молодежь перед выбором образования и профессии: изменения социальной ситуации в 90-х годах // Общество и экономика: социальные проблемы трансформации / Под ред. А. Р. Михеевой.— Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 1998.

284. Хахулина Л. А. Средний класс в России: мифы или реальность // Куда идет Россия? ? Власть, общество, личность / Под ред. Т. И. Заславской. — М.: Моек. выс. школа соц. и экон. наук, 2000.

285. Хоткина 3. А. Гендерные аспекты безработицы и системы социальной защиты // Гендерные аспекты социальной трансформации (Демография и социология. Вып. 15). — М.: ИСЭПН РАН, 1996.

286. Человеческое развитие: новое измерение социально-экономического прогресса / Под ред. В. П. Колесова, Т. Маккинли. — М.: Права человека, 2000.

287. Швырков С. Л. Влияние средних и малых городов на развитие сельской местности Нечерноземья. Автореф. дисс. канд. геогр. наук. — М., МГУ, 1994.

288. ШевяковА. Ю., КирутаА. Я. Экономическое неравенство, уровень жизни и бедность населения России и ее регионов в процессе реформ: методы измерения и анализа причинных зависимостей. — М.: Эпикон, 1999.

289. Шкаратан О. И. Социальная политика: центр и регионы (на материалах Москвы и С.-Петербурга) // Куда идет Россия? Трансформация социальной сферы и социальной политики. — М.: Дело, 1998.

290. Шкаратан О. К, Сергеева Н. В. Реальные группы в социальной структуре современной России // Куда идет Россия? Власть, общество, личность / Под ред. Т. И. Заславской. — М.: Моек. высш. школа соц. и экон. наук, 2000.

291. Экономическая активность населения России 2002: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2002 .

292. Экономические реформы в России: региональный аспект. Отчет по совместному исследованию Экспертного института (Россия), Центра по изучению России и Восточной Европы университета Бирмингем (Великобритания). Программа ТАСИС. Том 2. — М., 1995.

293. Экономическое и социальное развитие коренных малочисленных народов Севера. 2001 год: Стат. сб. / Госкомстат России. — М., 2002.

294. Эрхард Людвиг. Благосостояние для всех. — М.: Дело, 2001.

295. Anand RSen A., The Income Component in the HDI-Alternative Formulations. Occasional Paper. UNDP, Human Development Report Office, New York. 1999.

296. Andrews F. M., Withey S. B. Social Indicators of Well-Being // American’ Perception of Life Quality. New York. 1976.

297. Anker R. Gender and Jobs: Sex Segregation of Occupations in the World. Geneva, International Labour Office. 1997.

298. Argyle M. Subjective Well-being //A. Offer (ed.): In Pursuit of the Quality of Life. New York: Oxford University Press, 1996, p. 18—45.

299. Booysen F An Overview and Evaluation of Composite Indices of Development // Social Indicators Research. 2002, Vol. 59, p. 115—151.

300. Bourguignon F., Chakravarty S. Multidimensional Measures of Poverty. Delta Working Paper. Paris, 1998, p. 98—112.

301. Braithwait J., Grootaert C, Milanovic B. Poverty and Social Assistance in Transition Countries. Macmillan Press. 2000.

302. Campbell A., Converse Pk, Rodgers E. W. The Quality of American Life. New York. 1976.

303. Coleman J. S. Social Capital in the Creation of Human Capital //American

Journal of Sociology. 1988, Vol. 94. .

304. Deleeck Я, van den Bosch K., de Lathouwer L. Poverty and the Adequacy of Social Security in the EC: a Comparative Analysis. Aldershot: Averbury. 1992.

305. Deininger K., Square L. ANew Dataset Measuring Income Inequality // World Bank Economic Review. 1996, # 10 (3), p. 565—591.

306. Easterly W Life During Growth // Journal of Economic Growth. 1999, #4 (3), p. 239—279.

307. Eurostat (a). Analyzing Poverty in the European Community. Eurostat News — Special Edition. 1990, # 1.

308. Eurostat (b). Poverty in Figures. Europe in the Early 1980s’. Luxembourg: EUR-OP. 1990.

309. Fedderke J., Klitgaard R. Economic Growth and Social Indicators: An Exploratory Analysis // Economic Development and Cultural Change. 1998, #46 (April), p. 455—489.

310. Friedmann J. Regional Development Policy. Boston, Mass. Inst. Techn. 1966.

311. Griffin КMcKinley T. Implementing Human Development Strategy. London: Macmillan. 1994.

312. Griffin K. Alternative Strategies for Economic Development. London: Macmillan. 1999.

313. Haqenaars A. J. M. The Perseption of Poverty. North Holland, Amsterdam. 1986.

314. Hagerstrand Т Innovation Diffusion as a Spatial Process. Chicago. 1967.

315. Hagerty M. R, Cummins R. A., Ferriss A. L., Land K., Michalos Alex C, Peterson M., Sharpe A., Sirg}> J., Vogel J. Quality of Life Indices for National Policy. Review and Agenda for Research // Social Indicators Research. 2001, Vol. 55, p. 1—96.

316. International Labor Organisation. Employment, Growth and Basic Needs: a One-World Problem. Geneva: ILO. 1976.

317. Johansson S. Conceptualizing and Measuring Quality of Life for National Policy // FIEF Working Paper Series. 2001, # 171, p. 1—16.

318. Kakwani N. Performance in Living Standarts: an International Comparison // Journal of Development Economocs (Netherland). 1993, #41 (August), p. 307—336.

319. Living Conditions and Inequality 1975—95. Series Living Conditions, Report 91, Statistics (Sweden). 1997.

320. Milanovic B. Income Inequality and Poverty During the Transition from Planned to Market Economy. Washington D.C.: World Bank. 1997.

321. OECD. The OECD List of Social Indicators. The OECD Social Indicator Development Programme. Paris. 1982.

322. OECD. The OECD International Education Indicators: A Framework for Analyses. Paris. 1992.

323. Poverty. World Development Report 1990. Oxford: Oxford University Press. 1990

324. Qaim M., von Braun J., Seeth H. Food Consumption in Russia: Econometric Analyses with Household Data. Kiel University. Discussion papers, Series: The Russian Food Economy in transition. 1997, #8 (April).

325. Ram R. Composite Indices of Physical Quality of Life, Basic Needs Fulfillment and Income: a «Principal Component» Representation // Journal of Development Economics. 1982, Vol. 11 (October), p. 227—247.

326. Saith R., Harris-White B. Gender Sensitivity of Well-being Indicators // UNRISD Discussion Paper # 95. Geneva. 1998,

327. Schultz T W. Capital Formation by Education // Jumal of Political Economy. 1960, (December).

328. Schultz T W. Investment in Human Capital: the Role of Education and Research. New York. 1971.

329. Schultz T W. Investing in People. The Economics of Population Quality. Berkeley: University of California Press. 1981.

330. Sen A. Poverty: an Ordinal Approach to Measement // Econometrica. 1976, Vol. 44, # 2 (March), p. 219—231.

331. Sen A. Development as Capability Expansion // Griffin K., Knight J. (eds). Human development and the International Development Strategy for the 1990s. London: Macmillan. 1990.

332. Sen A. Inequality Reexamined. New York: Oxford University Press, 1992.

333. Sen A. Capability and Well-being // Sen A., Nussbaum M. (eds.): The Quality of life. Oxford: Oxford University Press, 1993, p. 30—53.

334. Sen Л. Development as Freedom. Oxford: Oxford University Press. 1999.

335. Slottje D. J. Measuing the Quality of Life across Countries // Review of Economics and Statistics. 1991, # 73 (4), p. 684—693.

336. Stewart E Planning to Meet Basic Needs. London: Macmillan. 1985.

337. Streeten P. Forward // M. U1 Haq (ed.): Reflections on Human Development. New York: Oxford University Press, 1995, p. x-xii.

338. Townsend P. The Concept of Poverty // Working Papers on Methods of Investigation and Life-Styles of the Poor in Different Countries. London: Heinemann, 1971, p. 2—24.

339. TownsendP. Poverty in the United Kingdom. Harmondsworth: Penguin. 1979.

340. Tsui K. Y. Multidimensional Generalization of the Relative and Absolute Indices: The Atkinson-Kolm-Sen Approach // Journal of Economic Theory. 1995,# 67, p. 251—265.

341. Ul Haq M. Reflections on Human Development. New York: Oxford University Press. 1995.

342. UNESCO. World Data on Education. Geneva: IBE Documentation and Information Unit. 1998.

343. United Nations. Handbook of Social Indicators (Studies in Methods, Series F, 49). New York: U.N. Publications. 1989.

344. United Nations, Commission on Sustainable Development. Indicators of Sustainable Development: Framework and Methodologies. New York. 1996.

345. Veenhoven R. Happy Life Expectancy: A Comprehensive Measure of Quality of Life in Nations // Social Indicators Research. 1996, Vol. 39, p. I—58.

346. WHO. Development of Indicators for Monitoring Progress Towards Health for All by Year 2000 (Health for AH Series # 4). Geneva. 1981.

347. WHO. Health and Environment in Sustainable Development: Five Years after the World Summit. Geneva. 1997.

348. WHO, Regional Office for Europe. The Introduction of the Health for All Policy for the WHO European Region. Copenhagen. 1998.

349. Wolfenson J. D. A Proposal for a Comprehensive Development Framework. World Bank. Washington D.C. 1999.

350. Women and Men in Russia 2000. — M.: Goskomstat. 2000.

351. World Bank. Monitoring Environmental Progress. Washington D.C. 1995.

352. World Bank. Expanding the Measure of Wealth: Indicators of Environmentally Sustainable Development (Environmentally Sustainable Development Studies and Monographs Series, N 17). Washington D.C. 1997.

353. World Bank. Making Transition Work for Everyone: Poverty and Inequality in Europe and Central Asia. Washington D.C. 2000.

354. Yemtsov R. Quo Vadis: Inequality and Poverty Dynamics Across Russian Regions. World Bank Working Paper, 2002.

Индекс развития человеческого потенциала в 2000 г.

Регионы

Душевой ВРП, ППС долл. США

Индекс дохода

Ожидаемая продолжительность жизни, лет

Индексдолголетия

Доля учащихся среди возрастов 6—23 года, °/о

Индексобразования

ИРЧП

Место в РФ

ИРЧП в!997 г.

Место в 1997 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Российская Федерация

6747

0,703

65,3

0,671

75,0

0,913

0,763

0,766

г. Москва

17279

0,860

67,8

0,714

106,8

1,019

0,864

1

0,827

1

Тюменская область

25178

0,923

66,6

0,694

72,0

0,903

0,840

2

0,822

2

Республика Татарстан

10871

0,783

67,5

0,709

77,0

0,920

0,804

3

0,803

3

Республика Башкортостан

7664

0,724

66,8

0,696

76,8

0,919

0,780

4

0,793

4

Санкт-Петербург

5693

0,675

66,0

0,684

94,2

0,977

0,779

5

0,790

5

Липецкая область

7886

0,729

67,0

0,699

73,2

0,907

0,779

6

0,781

9

Вологодская область

8460

0,741

65,9

0,681

71,9

0,903

0,775

7

0,768

19

Красноярский край

11288

0,789

62,7

0,629

72,0

0,903

0,774

8

0,770

15

Республика Коми

9623

0,762

64,6

0,660

69,9

0,896

0,773

9

0,776

16

Томская область

6835

0,705

65,0

0,667

84,5

0,945

0,772

10

0,772

13

Белгородская область

5841

0,679

67,9

0,715

78,0

0,923

0,772

11

0,788

7

Самарская область

7562

0,722

64,5

0,658

76,3

0,918

0,766

12

0,789

6

Мурманская область

7205

0,714

66,1

0,686

69,9

0,896

0,765

13

0,761

29

Оренбургская область

6953

0,708

65,1

0,668

75,3

0,914

0,763

14

0,774

12

Республика Саха (Якутия)

7745

0,726

64,6

0,660

71,7

0,902

0,763

15

0,747

46

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Удмуртская Республика

6010

0,684

66,0

0,683

74,9

0,913

0,760

16

0,762

28

Орловская область

5644

0,673

65,6

0,676

78,4

0,925

0,758

17

0,763

26

Пермская область

7566

0,722

63,7

0,646

72,5

0,905

0,758

18

0,768

21

Краснодарский край

5834

0,679

66,8

0,696

69,8

0,896

0,757

19

0,759

32

Республика Мордовия

4811

0,646

67,0

0,699

78,1

0,924

0,756

20

0,763

25

Челябинская область

6331

0,692

64,8

0,663

75,0

0,913

0,756

21

0,771

14

Ярославская область

6017

0,684

65,2

0,670

73,5

0,908

0,754

22

0,770

17

Хабаровский край

6205

0,689

63,4

0,640

78,1

0,924

0,751

23

0,762

27

Республика Северная Осетия

3507

0,594

68,5

0,725

80,6

0,932

0,750

24

0,727

70

Республика Калмыкия

5443

0,667

65,6

0,677

73,0

0,907

0,750

25

0,726

71

Кабардино-БалкарскаяРеспублика

4020

0,617

68,1

0,718

75,3

0,914

0,749

26

0,752

40

Новосибирская область

4204

0,624

66,5

0,692

80,3

0,931

0,749

27

0,758

33

Астраханская область

5403

0,666

65,4

0,673

72,7

0,906

0,748

28

0,754

38

Ростовская область

4346

0,630

66,4

0,689

78,4

0,925

0,748

29

0,752

41

Воронежская область

4276

0,627

66,6

0,693

76,8

0,919

0,746

30

0,768

20

Нижегородская область

5383

0,665

65,1

0,668

72,3

0,904

0,746

31

0,783

8

Волгоградская область

4614

0,640

66,3

0,689

72,6

0,905

0,745

32

0,767

22

Ставропольский край

3979

0,615

67,8

0,714

72,5

0,905

0,744

33

0,757

34

Ульяновская область

4702

0,643

66,1

0,685

72,2

0,904

0,744

34

0,774

11

Свердловская область

5675

0,674

63,9

0,649

73,4

0,908

0,744

35

0,760

30

Омская область

4283

0,627

66,4

0,691

74,1

0,910

0,743

36

0,775

10

1

2

3

4

5

6

7

8

Кемеровская обл.

0,657

Пермская обл.

28,5

Воронежская обл.

0,614

Ростовская обл.

32,0

Красноярский край

0,656

Челябинская обл.

28,8

Северная Осетия

0,614

Тамбовская обл.

32,4

Ростовская обл.

0,654

Нижегородская обл.

29,4

Хабаровский край

0,612

Томская обл.

32,5

Карелия

0,653

Орловская обл.

29,9

Нижегородская обл.

0,612

Московская обл.

33,0

Ульяновская обл.

0,649

Вологодская обл.

29,9

Орловская обл.

0,609

Челябинская обл.

33,0

Краснодарский край

0,648

Краснодарский край

31,6

Московская обл.

0,608

Новгородская обл.

34,0

Челябинская обл.

0,648

Воронежская обл.

31,8

Красноярский край

0,608

Карелия

34,4

Смоленская обл.

0,647

Северная Осетия

32,4

Новгородская обл.

0,607

Свердловская обл.

35,0

Иркутская обл.

0,646

Кемеровская обл.

33,5

Тамбовская обл.

0,606

Пермская обл.

35,1

Томская обл.

0,645

Карелия

34,0

Челябинская обл.

0,605

Коми

36,1

Хабаровский край

0,643

Ростовская обл.

36,0

Смоленская обл.

0,603

Мордовия

36,9

Орловская обл.

0,635

Свердловская обл.

36,1

Свердловская обл.

0,602

Саратовская обл.

37,4

Воронежская обл.

0,635

Томская обл.

36,8

Камчатская обл.

0,602

Удмуртия

37,4

Нижегородская обл.

0,634

Красноярский край

37,1

Вологодская обл.

0,600

Красноярский край

37,9

Вологодская обл.

0,632

Костромская обл.

37,6

Кемеровская обл.

0,594

Курская обл.

38,3

Свердловская обл.

0,629

Иркутская обл.

37,8

Краснодарский край

0,594

Костромская обл.

39,0

Северная Осетия

0,628

Смоленская обл.

38,0

Курская обл.

0,593

Ульяновская обл.

39,3

Якутия

0,624

Хабаровский край

39,8

Оренбургская обл.

0,590

Хабаровский край

39,3

Оренбургская обл.

0,621

Удмуртия

40,8

Омская обл.

0,589

Краснодарский край

39,4

Костромская обл.

0,620

Курская обл.

40,8

Ульяновская обл.

0,587

Смоленская обл.

40,2

Курская обл.

0,619

Саратовская обл.

41,4

Костромская обл.

0,586

Кемеровская обл.

40,5

Тульская обл.

0,619

Якутия

41,5

Саратовская обл.

0,586

Адыгея

40,6

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

И

Сахалинская область

6506

0,697

63,9

0,649

65,3

0,881

0,742

37

0,723

72

Саратовская область

4465

0,634

65,1

0,668

77,1

0,920

0,741

38

0,764

24

Курская область

4581

0,638

65,4

0,673

74,2

0,911

0,741

39

0,769

18

Архангельская область

5741

0,676

63,6

0,643

70,1

0,897

0,739

40

0,742

59

Республика Карелия

5642

0,673

63,3

0,639

71,9

0,903

0,738

41

0,744

56

Рязанская область

4646

0,641

65,0

0,666

72,7

0,906

0,738

42

0,757

35

Иркутская область

6284

0,691

61,9

0,615

72,7

0,906

0,737

43

0,756

37

Московская область

4819

0,647

65,2

0,671

69,3

0,894

0,737

44

0,764

23

Чувашская Республика

3525

0,595

66,6

0,694

76,7

0,919

0,736

45

0,756

36

Кировская область

4075

0,619

66,0

0,684

72,2

0,904

0,736

46

0,745

50

Тамбовская область

4402

0,632

65,4

0,674

70,8

0,899

0,735

47

0,748

45

Магаданская область

5114

0,657

65,0

0,667

62,0

0,870

0,731

48

0,741

60

Новгородская область

4897

0,649

62,9

0,631

73,9

0,910

0,730

49

0,747

47

Республика Адыгея

2703

0,550

68,2

0,720

76,8

0,919

0,730

50

0,737

64

Кемеровская область

5092

0,656

62,8

0,631

71,8

0,903

0,730

51

0,745

49

Смоленская область

4998

0,653

63,5

0,642

69,3

0,894

0,730

52

0,750

43

Республика Хакасия

4580

0,638

63,8

0,647

71,9

0,903

0,729

53

0,739

62

Алтайский край

3501

0,593

66,6

0,693

71,3

0,901

0,729

54

0,731

69

Карачаево-ЧеркесскаяРеспублика

2797

0,556

68,5

0,725

73,1

0,907

0,729

55

0,749

44

Костромская область

4432

0,633

64,0

0,651

71,3

0,901

0,728

56

0,760

31

Тульская область

4869

0,648

63,1

0,636

71,0

0,900

0,728

57

0,744

53

Калининградская область

4558

0,637

63,7

0,645

71,1

0,900

0,727

58

0,741

61

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Приморский край

4129

0,621

64,0

0,650

74,2

0,911

0,727

59

0,736

66

Пензенская область

3317

0,584

66,3

0,688

73,7

0,909

0,727

60

0,744

55

Калужская область

4454

0,634

64,1

0,652

68,9

0,893

0,726

61

0,751

42

Владимирская область

4352

0,630

63,8

0,646

70,7

0,899

0,725

62

0,745

51

Камчатская область

4407

0,632

64,2

0,653

68,1

0,890

0,725

63

0,721

73

Республика Дагестан

2016

0,501

70,7

0,761

74,1

0,910

0,724

64

0,744

57

Брянская область

3654

0,601

64,8

0,663

72,1

0,904

0,722

65

0,753

39

Ленинградская область

5687

0,674

62,9

0,632

57,6

0,855

0,720

66

0,738

63

Республика Ингушетия

2034

0,503

74,0

0,817

52,3

0,838

0,719

67

0,695

77

Тверская область

4352

0,630

62,8

0,630

70,1

0,897

0,719

68

0,747

48

Республика Марий Эл

2989

0,567

65,0

0,666

75,5

0,915

0,716

69

0,744

54

Курганская область

3359

0,587

64,8

0,664

69,8

0,896

0,715

70

0,745

52

Республика Бурятия

3687

0,602

63,2

0,636

71,9

0,903

0,714

71

0,737

65

Амурская область

3890

0,611

63,1

0,635

67,2

0,887

0,711

72

0,742

58

Псковская область

4000

0,616

61,9

0,615

71,1

0,900

0,710

73

0,733

68

Республика Алтай

3184

0,578

63,2

0,637

75,3

0,914

0,710

74

0,711

74

Чукотский авт. округ

3455

0,591

66,9

0,698

52,0

0,837

0,709

75

0,711

75

Ивановская область

2828

0,558

62,7

0,628

75,4

0,915

0,700

76

0,734

67

Читинская область

3388

0,588

62,4

0,624

65,3

0,881

0,698

77

0,704

76

Еврейская авт. обл.

2942

0,564

62,5

0,626

71,1

0,900

0,697

78

0,692

78

Республика Тыва

1795

0,482

56,1

0,519

70,6

0,899

0,633

79

0,643

79

Автономные округа

Душевой ВРП, ППС долл.США

Индекс дохода

Ожидаемая продолжительность жизни, лет

Индексдолголетия

Доля учащихся среди возрастов 6—23 года, %

Индексобразования

ИРЧП

Ханты-Мансийский АО

31240

0,959

67,9

0,715

63,9

0,876

0,850

Ямало-Ненецкий АО

22234

0,902

69,4

0,739

67,9

0,890

0,844

Ненецкий АО

17944

0,866

63,7

0,644

65,9

0,883

0,798

Чукотский АО

3455

0,591

66,9

0,698

52,0

0,837

0,709

Таймырский АО

4430

0,633

63,0

0,634

58,1

0,857

0,708

Корякский АО

5180

0,659

60,2

0,586

59,1

0,860

0,702

Эвенкийский АО

4062

0,618

61,2

0,603

65,1

0,880

0,700

Усть-Ордынский Бурятский АО

2805

0,556

61,7

0,612

66,2

0,884

0,684

Коми-Пермяцкий АО

2605

0,544

61,3

0,605

64,0

0,877

0,675

Агинский Бурятский АО

1758

0,479

64,6

0,660

62,1

0,870

0,670

Справочно:Тюменская обл (без АО)

5020

0,654

66,6

0,694

82,8

0,939

0,762

Индекс качества жизни

Вариант 1«кризисный индекс»

Вариант 2«кризисный индекс»

Вариант 3 «полный индекс»

Вариант 4«полный индекс»

1

2

3

4

5

6

7

8

Российская Федерация

0,645

Российская Федерация

Российская Федерация

0,612

Российская Федерация

г. Москва

0,860

г. Москва

4,3

г. Москва

0,853

г. Москва

4,0

Ханты-Мансийский АО

0,805

Ямало-Ненецкий АО

7,9

г. Санкт-Петербург

0,702

г. Санкт-Петербург

17,2

Ямало-Ненецкий АО

0,798

Ханты-Мансийский АО

13,1

Ямало-Ненецкий АО

0,679

Белгородская обл.

18,9

Тюменская обл.*

0,763

Татарстан

13,6

Ханты-Мансийский АО

0,675

Татарстан

19,7

Коми

0,703

Тюменская обл.*

14,8

Тюменская обл.*

0,666

Ямало-Ненецкий АО

22,7

Самарская обл.

0,703

Белгородская обл.

16,0

Томская обл.

0,652

Самарская обл.

24,4

Мурманская обл.

0,699

Московская обл.

18,0

Мурманская обл.

0,650

Ярославская обл.

25,2

Татарстан

0,690

Липецкая обл.

18,5

Самарская обл.

0,648

Липецкая обл.

25,3

Липецкая обл.

0,674

Ярославская обл.

18,9

Татарстан

0,641

Орловская обл.

27,6

Белгородская обл.

0,673

Самарская обл.

19,3

Белгородская обл.

0,639

Воронежская обл.

27,8

Пермская обл.

0,672

г. Санкт-Петербург

19,4

Ярославская обл.

0,628

Нижегородская обл.

28,5

Московская обл.

0,671

Тамбовская обл.

21,5

Липецкая обл.

0,627

Башкортостан

28,7

Ярославская обл.

0,670

Мурманская обл.

24,0

Коми

0,625

Мурманская обл.

28,8

г. Санкт-Петербург

0,667

Коми

24,4

Башкортостан

0,621

Тюменская обл.*

29,9

Тамбовская обл.

0,665

Новгородская обл.

25,6

Ростовская обл.

0,617

Северная Осетия

30,6

Новгородская обл.

0,663

Ульяновская обл.

25,9

Карелия

0,614

Ханты-Мансийский АО

31,4

Башкортостан

0,659

Башкортостан

28,0

Пермская обл.

0,614

Вологодская обл.

31,5

1

2

3

4

5

6

7

8

Сахалинская обл.

0,616

Оренбургская обл.

41,6

Кабардино-Балкария

0,581

Оренбургская обл.

41,1

Камчатская обл.

0,612

Тульская обл.

41,8

Удмуртия

0,580

Чувашия

41,8

Омская обл.

0,611

Астраханская обл.

44,8

Астраханская обл.

0,580

Камчатская обл.

41,8

Астраханская обл.

0,600

Калужская обл.

45,6

Ставропольский край

0,579

Омская обл.

41,9

Саратовская обл.

0,600

Магаданская обл.

46,0

Тульская обл.

0,578

Кабардино-Балкария

42,1

Ставропольский край

0,599

Омская обл.

46,1

Новосибирская обл.

0,578

Рязанская обл.

42,5

Калининградская обл.

0,597

Ставропольский край

46,1

Калининградская обл.

0,577

Кировская обл.

42,9

Владимирская обл.

0,595

Кировская обл.

46,6

Иркутская обл.

0,577

Новосибирская обл.

43,2

Магаданская обл.

0,592

Рязанская обл.

47,0

Адыгея

0,572

Ставропольский край

43,3

Приморский край

0,591

Сахалинская обл.

47,0

Владимирская обл.

0,571

Астраханская обл.

43,4

Удмуртия

0,590

Мордовия

47,8

Приморский край

0,568

Иркутская обл.

44,0

Калужская обл.

0,588

Чувашия

47,9

Калужская обл.

0,568

Калужская обл.

44,4

Кабардино-Балкария

0,585

Камчатская обл.

49,1

Архангельская обл.

0,567

Архангельская обл.

46,7

Брянская обл.

0,585

Ненецкий АО

49,1

Рязанская обл.

0,567

Тульская обл.

46,8

Архангельская обл.

0,583

Ленинградская обл.

49,3

Сахалинская обл.

0,566

Пензенская обл.

47,3

Ленинградская обл.

0,581

Архангельская обл.

50,4

Брянская обл.

0,566

Волгоградская обл.

48,2

Рязанская обл.

0,576

Таймырский АО

50,4

Мордовия

0,564

Брянская обл.

48,4

Ненецкий АО

0,569

Кабардино-Балкария

50,5

Магаданская обл.

0,562

Марий Эл

48,7

Адыгея

0,568

Пензенская обл.

52,5

Якутия

0,559

Владимирская обл.

49,0

Псковская обл.

0,567

Эвенкийский АО

52,8

Кировская обл.

0,558

Приморский край

49,2

Эвенкийский АО

0,567

Республика Адыгея

52,9

Амурская обл.

0,550

Калининградская обл.

49,8

Таймырский АО

0,566

Владимирская обл.

52,9

Волгоградская обл.

0,548

Магаданская обл.

49,8

1

2

3

4

5

6

7

8

Кировская обл.

0,565

Алтайский край

53,0

Псковская обл.

0,548

Ивановская обл.

51,4

Алтайский край

0,561

Приморский край

53,4

Чувашия

0,546

Сахалинская обл.

52,0

Хакасия

0,560

Волгоградская обл.

53,6

Пензенская обл.

0,540

Якутия

52,3

Амурская обл.

0,554

Калининградская обл.

54,3

Ивановская обл.

0,539

Ленинградская обл.

52,9

Волгоградская обл.

0,550

Брянская обл.

54,5

Марий Эл

0,537

Амурская обл.

54,8

Мордовия

0,550

Марий Эл

58,0

Ленинградская обл.

0,535

Псковская обл.

55,1

Бурятия

0,547

Тверская обл.

58,1

Алтайский край

0,535

Алтайский край

55,2

Курганская обл.

0,543

Псковская обл.

59,3

Хакасия

0,534

Тверская обл.

55,3

Новосибирская обл.

0,543

Чукотский АО

59,8

Тверская обл.

0,526

Эвенкийский АО

57,3

Чувашия

0,538

Новосибирская обл.

59,9

Еврейская авт. обл.

0,516

Чукотский АО

57,3

Пензенская обл.

0,535

Хакасия

60,6

Дагестан

0,509

Дагестан

57,6

Еврейская авт. обл.

0,528

Ивановская обл.

63,8

Курганская обл.

0,508

Карачаево-Черкесия

57,8

Тверская обл.

0,526

Курганская обл.

63,8

Бурятия

0,507

Таймырский АО

58,9

Марий Эл

0,523

Коми-Пермяцкий АО

64,1

Эвенкийский АО

0,505

Хакасия

58,9

Ивановская обл.

0,522

Карачаево-Черкесия

64,5

Карачаево-Черкесия

0,503

Ненецкий АО

62,3

Дагестан

0,504

Амурская обл.

64,9

Таймырский АО

0,493

Калмыкия

63,0

Чукотский АО

0,493

Бурятия

65,6

Чукотский АО

0,489

Бурятия

64,6

Алтай

0,490

Дагестан

66,4

Ненецкий АО

0,486

Еврейская авт. обл.

65,5

Карачаево-Черкесия

0,485

У сть-Ордынский Бурятский АО

67,4

Калмыкия

0,483

Курганская обл.

65,9

Калмыкия

0,478

Калмыкия

68,5

Алтай

0,470

Корякский АО

65,9

Коми-Пермяцкий АО

0,469

Еврейская авт. обл.

72,5

Корякский АО

0,456

Ингушетия

68,0

1

2

3

4

5

6

7

8

У сть-Ордынский Бурятский АО

0,443

Агинский Бурятский АО

74,1

Читинская обл.

0,437

Алтай

69,6

Корякский АО

0,439

Алтай

76,9

Коми-Пермяцкий АО

0,415

Агинский Бурятский АО

72,0

Читинская обл.

0,437

Ингушетия

76,9

У сть-Ордынский Бурятский АО

0,399

Коми-Пермяцкий АО

72,3

Агинский Бурятский АО

0,399

Корякский АО

78,0

Агинский Бурятский АО

0,383

У сть-Ордынский Бурятский АО

73,3

Тыва

0,399

Читинская обл.

79,0

Ингушетия

0,379

Читинская обл.

76,6

Ингушетия

0,349

Тыва

84,5

Тыва

0,340

Тыва

81,8

* Тюменская обл. с автономными округами

В книге рассмотрены тенденции социального развития регионов, городов и сельской местности России в переходный период, показано воздействие различных факторов на динамику социальных процессов и даны оценки территориального неравенства в доходах, занятости, состоянии здоровья, уровне образования, обеспеченности основными услугами. Особое внимание уделено региональным проблемам бедности, гендерным и поколенческим различиям в механизмах адаптации к новым условиям, а также методам комплексной оценки социального развития.

Подходы к изучению социального развития Методы оценки и индикаторы социального развития регионов Социальное развитие городов и сельской местности в переходный период Бедность как основная социальная проблема: региональное измерение Гендерные и поколенческие аспекты социального развития

Наше издательство предлагает следующие книги:

4925 ID 53270НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА

АЛЬПАХ;гетЩЯИAtLW

СОЦИАЛЬНАЯ СИНЁРГЕТЙЩ ■'КАТАУСГР^51_росс^доМЬ.В ЭПОХУ МОДЕРНА

E-mail:URSS@URSS.ru

III

7853 82

000138 >

Тел./факс: 7 (495) 135^12-16 Тел./факс: 7 (495) 135-42-46

URSS

Каталог изданий в Интернете:

http://URSS.ru

Любые отзывы о настоящем издании, а также обнаруженные опечатки присылайте по адресу URSS@URSS.ru. Ваши замечания и предложения будут учтены и отражены на web-странице этой книги в нашем интернет-магазине http://URSS.ru

1

Экономическая теория благосостояния объясняет, как экономическое устройство влияет на благосостояние членов общества (Словарь.., 1997\ с. 147).

2

С. А. Ковалев первым в географической науке поставил задачу изучения региональных различий в уровне и условиях жизни населения, в том числе обеспеченности различными формами обслуживания (Ковалев, 1966).

3

В монографии Алексеева дан обзор публикаций, посвященных различиям в оплате труда сельских жителей республик СССР, роли доходов отличного подсобного хозяйства по регионам России, рассмотрены поселенческие различия в обеспеченности товарами длительного пользования, а также дифференциация доходов сельского населения ряда административных районов Калининской области по данным социологического обследования, проведенного под руководством автора

4

Усиление связи социального развития с экономическим в переходный период отмечается также в (Алексеев, Мироненко, 2000, с. 19).

5

См., например: Геополитическое.., 2000, (раздел «Остров Россия на порогеXXIвека как часть мировой экономики», написанный А. И. Трейвишем); Регионализация.., 2001; Вардомский, Трейвиш, 1999; Кузнецова, 2002; Региональное.., 2000.

6

Например, в Кемеровской области низкий уровень образования населения, специфический образ жизни и система ценностей (высокая доля имеющих судимости среди мужчин, престижность тяжелого физического труда), полубарачная жилая среда в шахтерских городах являются средовы-ми и поведенческими ограничителями социального развития.

7

Это отмечает также О. В. Кузнецова, рассматривая социальную ситуацию в Сибири и на Дальнем Востоке: «...социальная ситуация в Сибири и на Дальнем Востоке не общекатастрофична, а предельно дифференцирована» (Стратегия.., 2001, с. 48).

8

При поддержке ISQOLS в 2001 г. проведено исследование применимости тех или иных синтетических индексов и систем показателей качества жизни, результаты которого представлены в (Hager ty ...,2001).

9

Аналогичный индекс был рассчитан фондом ИНДЕМ в 2002 г для 40 регионов России на основе опроса 5666 граждан и 1838 предпринимателей, представлявших малый и средний бизнес. Наиболее коррумпированными оказались Краснодарский край, Саратовская область и Карелия, а наименее — Башкортостан, Архангельская и Кемеровская области. У любого регионалиста эти результаты вызывают массу вопросов.

10

В разделе использованы материалы «Обзора мирового опыта комплексных оценок уровня и качества жизни, используемых для межстрановых сопоставлений», подготовленного для Министерства экономического развития и торговли группой исследователей из ИМЭПИ РАН и Высшей школы экономики под руководством С. Н. Смирнова и И. С. Синицыной в октябре 2002 г

11

Используемая в Швеции система социальных показателей (ULF) опирается на систему обследований, проводимых в стране с 1974 г. в рамках Статистической программы анализа благосостояния. Опросы проводятся ежеквартально по базовой программе, включающей в себя более 120 социальных показателей по 12 направлениям измерения благосостояния (Living.., 1997).

12

Методика комплексной оценки уровня социально-экономического развития субъектов Российской Федерации, утвержденная Министерством экономического развития и торговли 11 мая 2001 г.

13

Корректировка показателей ВРП на стоимость жизни в регионах до сих пор не стала нормой, это приводит к искажению оценок реального уровня дохода. Можно привести пример попадания в число лидеров Чукотского АО, Камчатской и Магаданской областей (Гранберг, 2000, с. 9).

14

Без 9 автономных округов и Чечни.

15

Разрыв душевых доходов 20 самых богатых и 20 самых бедных стран вырос за последние 40 лет вдвое — до 30 раз (Качество роста, 2000, с. 20). Неравенство денежных доходов населения, измеряемое коэффициентом Джини, увеличилось во всех странах с переходной экономикой и в крупнейших развивающихся странах (Китай, Индия, Бразилия) (Deininger, Square, 1996).

16

Существуют и другие точки зрения на значимость тех или иных факторов долголетия. Так, Б. Б. Прохоров полагает, что «чем ниже степень экономического развития территории, тем хуже качество здоровья населения» (Прохоров, 1996. с. 73).

17

данные Госкомстата показывают четырехкратный рост ВРП Калмыкии за 2000 г.

Европейском юге часть республик, традиционно относимых к наименее развитым, более успешно выходит из кризиса.

Кроме того, такая типология позволяет иерархически структурировать каждый из генетических макротипов (обжитой запад, менее освоенный север и восток, аграрный юг, этнические регионы), выделив несколько групп регионов с разным уровнем развития человеческого потенциала. Получается крайне мозаичная картина: в освоенном центре диапазон различий — от Самарской до Ивановской области, на северо-востоке—от тюменских округов до Чукотки, на русском юге— от Белгородской области или Краснодарского края до Курганской области, в республиках — от Татарстана до Ингушетии, Тывы или бурятских округов. Такое разделение вновь показывает, что оси регионализации по отдельности не определяют уровень социального развития в переходный период.

18

п Последние полные данные по регионам опубликованы за 2 квартал 2000 г

19

Методику расчета см.: (Суринов, 1999).

20

Методические проблемы учета доходов рассмотрены в четвертой главе.

21

Эти тенденции отмечены также в (Кашепов, 1999, с. 172).

22

Данные об уровне образования из обследований по проблемам занятости нерепрезентативны по регионам.

23

Такую же оценку дают Т. Г. Нефедова и А. И. Трейвиш (Нефедова, Трейвиш, 1998).

24

Расчеты проведены на основе базы данных, опубликованной в работе Экспертного института (Моиопрофильные.., 2000). Критерием выделения таких городов была занятость не менее 25% работающих на одном предприятии или группе однопрофильных предприятий.

25

Использования москвичами дачных участков в целях производства сельскохозяйственной продукции для натурального потребления до сих пор имеет массовый характер. Но вряд ли можно согласиться с утверждением, что «Москва — крупнейшее поселение фактических крестьян, центр российской рурализации» (Казанский, 1999, с. 222). Для большинства московских семей, в которых есть работающие члены, рекреационная функция второго жилища важнее экономической. Но столичное население разнородно, и элементы руральности в образе жизни немалой его части, безусловно, остаются.

26

Применительно к России общепринятых критериев среднего класса до сих пор нет. Существуют определения через критерии самоидентификации, дохода, уровня образования (Беляева, 1999)', критерии (индексы) власти, собственности и внепроизводственной деятельности (Шкаратан, Сергеева, 2000) и др. В исследовании «Эксперта» выбран единственный критерий—душевые доходы.

27

Оценка размеров среднего класса в России журналом «Эксперт» на основе критерия душевого дохода. По данным Независимого института социальной политики доля среднего класса достигает 19% домохозяйств.

28

При оценке развития сетевых форм торговли использованы публикации журнала «Эксперт».

29

Рассчитано по: (Социальное положение.., 2000).

30

Этот показатель, помимо денежных доходов, включает натуральные поступления от личного подсобного хозяйства и используемые накопления.

31

В 1975 г при границе бедности в 50 руб. душевого дохода доля живущих ниже этой черты составляла среди семей рабочих и служащих 16%, колхозников—39%. В1985 г. при пороге бедности в 75 руб. — соответственно 16% и 29% (Корчагина и др., 1999, с. 4).

32

По расчетам Б. Милановича доля населения с доходами ниже 4 долл, в день (ППС) за период с 1989 по 1993—95 гг. выросла: в России с 3 до 42%, в Украине—с 3 до 62%, в Молдове—с 5 до 66%, в странах Центральной Азии—с 16 до 53%, странах Балтии — с 1 до 29% (Milanovic, 1997). Данные Мирового банка за 1995—99 гг. иные: доля населения с доходами ниже 4,3 долл, в день (ППС) составила в России 49%, в Эстонии и Литве—19—23%, Латвии, Украине, Казахстане и Туркмении— 30—34%, Молдове и Киргизии — 82—84%, Таджикистане — 95% (WorldBank, 2000).

33

Рассчитано на основе шкалы эквивалентности ОЭСР, опубликованной в (Корчагина и др., 1999. с. 16).

34

Номинальная средняя заработная плата в нефтегазовой промышленности автономных округов Тюменской области теперь в 40—50 раз выше заработной платы занятых в сельском хозяйстве республик Северного Кавказа.

35

Таких примеров можно привести немало: Дагестан и Карачаево-Черкесия (12% и 34% соответственно); Белгородская и Липецкая области (25% и 11 %), Пензенская и Ульяновская области (24% и 12%), Читинская область и Бурятия (23% и 13%).

36

Без дооценки на скрытую заработную плату.

37

Аналогичные меры предлагаются в (Лексин, Швецов, 2001).

38

С этой позиции современные гендерные отношения рассматриваются как «патриархатные», в которых господствуют ценности мужского мира, а женщине отводится второстепенное место, в основном связанное с семьей и домашним хозяйством. Из этого делается вывод о необходимости эгалитаристского подхода, достижения равенства возможностей мужчин и женщин, в том числе свободного выбора сферы деятельности и рода занятий (Женщины.., 1991, с. 31—35).

39

Исследование существующей ситуации и попытка объяснения ее причин.

40

Многие демографы считают данные по Ингушетии недостоверными из-за низкого качества учета, что подтверждается и более низкими показателями соседних республик Северного Кавказа: ожидаемая продолжительность жизни в Дагестане, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии составляет для мужчин 62—66 лет, для женщин — 74—75 лет.

41

Примером может служить структура занятых в сфере управления: среди госслужащих низшей категории «В» женщин от 90% до 70%, среди категории «А» — 45%, а среди высших должностей — 24%{Женщины имужчины.., 2002).

42

Данные на начало 2002 г

43

Региональные данные за 2000—2001 гг. по возрастным группам не публиковались, поэтому приходится пользоваться показателями 1999 г., отличавшегося крайне низкими доходами населения.

44

Что не вполне корректно, но этот показатель не рассчитывается по городам, кроме федеральных.

45

Ж. А. Зайончковская также отмечает минимальную долю молодежи в эмиграционном потоке, объясняя это тем, что студенты и стажеры, обучающиеся на Западе, не попадают в число мигрантов, поскольку не снимаются с учета по месту жительства (Население.., 2001, с. 104—105).

Content

Зубаревич Наталья Васильевна Социальное развитие регионов России: проблемы и тенденции переходного периода

(1)

66,0

Хж-Х„

0)

(2)

(3)

S = L(N + d/PxGp), где

1