Стенли Вейнбаум

Под знаком «Если»

ИД «Северо-Запад»

* * *

Профессор Ван Мандерпутц

Под знаком «Если»[1]

Всегда и везде опаздывать стало моей второй натурой. Вот и сейчас я чувствовал, что безнадежно не успеваю в аэропорт. Теряя драгоценные минуты, я остановился у ближайшего автомата, чтобы позвонить диспетчеру аэровокзала с необычной просьбой – задержать по возможности рейс. Любезный голос без малейших признаков удивления пообещал мне льготные пять минут.

– Постарайтесь уложиться в это время, сэр. Задержка на более долгий срок сорвет работу аэропорта, – пояснил он. Самое неприятное заключалось в том, что только с этим рейсом я еще мог успеть в Москву, чтобы не позднее восьми часов вечера зарегистрироваться на участие в аукционе. Единственным лотом этого важного мероприятия был подряд на строительство грандиозного Уральского туннеля. Почему-то в этот раз правительство настаивало на личном участии всех заявителей, и поэтому я, Диксон Уэллс, а для друзей и домашних просто Дик, мчался сейчас, нарушая все правила дорожного движения, по стальной арке моста Стейтен-Айленд.

Я должен был лететь в эту неимоверную даль как представитель фирмы «Н. Дж. Уэллс Корпорейшн» и, учитывая то, что этот самый Н. Дж. Уэллс являлся моим отцом, ощущал груз удвоенной ответственности. Хотя сотрудники фирмы давно примирились с моей, как они считали, расхлябанностью, все они глубоко ошибались. Виной кажущегося отсутствия пунктуальности всегда было роковое стечение обстоятельств.

Так получилось и накануне важного путешествия в Москву. Совершенно неожиданно я повстречал профессора физики Гаскел Ван Мандерпутца: он весьма отличал меня среди прочих школяров, когда я обучался наукам в колледже. Конечно, я не мог прервать беседу с маститым ученым, сославшись на такую вульгарную причину, как улетавший самолет – как-никак, я знал профессора еще с 2014 года. И в результате, конечно, опоздал: великолепный лайнер оторвался от взлетного поля, когда моя машина заруливала на стоянку возле аэропорта.

В принципе все сложилось как нельзя лучше, если не считать, конечно, удара по моей репутации. В Москву успел к сроку представитель нашего филиала в Бейруте, и ему удалось выиграть торги. А лайнер, огибая грозовой фронт, столкнулся в условиях нулевой видимости с британским транспортным самолетом. В результате из пятисот пассажиров лайнера погибло около четырехсот, и я со своей фатальной невезучестью вряд ли оказался бы среди сотни счастливчиков. При любом раскладе контракт на строительство все равно пролетел бы мимо «Н. Дж. Уэллс Корпорейшн».

Как сообщил мне при встрече профессор, его пригласили возглавить кафедру новых направлений в физике, созданную в Нью-Йоркском университете в расчете, по-видимому, именно на гениальный разум Гаскела Ван Мандерпутца. О том, что он невероятно талантлив, говорило хотя бы то, что его питомцы всегда отличались высоким уровнем интеллекта: вероятно, он умел вдохнуть в каждого из них истинную жажду познания.

Мы договорились встретиться на следующей неделе, но события, только что описанные мной, стерли из памяти все остальное, и во вторник я буквально чудом вспомнил о профессоре. Поэтому я явился к нему на два часа позже условленного времени, заготовив заранее кучу извинений и объяснений.

Но профессора это не удивило и не расстроило. Подняв голову от книги, он даже как-то удовлетворенно хмыкнул и проговорил:

– Ничто так не противостоит времени, как привычки. Помнится, и восемь лет назад Дик Уэллс являлся на лекции лишь к середине первого часа. Это не мешало тебе вполне успевать по предмету, хотя и отвлекало от него остальных: они проверяли по тебе, сколько еще осталось до перерыва.

– Но вы же помните, профессор, что я тогда посещал по настоянию отца курс менеджмента, а занятия проходили в восточном крыле. Я мог бы успевать, перемещаясь на роликовых коньках, но студент в подобной обуви выглядел бы в аудитории несколько странно.

– Да, ты всегда умел объяснить все что угодно, – согласился профессор. – Хотя не мешало бы больше ценить время. Кстати, ты обратил внимание, что мы постоянно упоминаем о времени? А наука лишь теперь обратила внимание на это понятие. Да что там наука! Главное, что на это обратил внимание я, Гаскел Ван Мандерпутц!

Он пригласил меня присесть, и, устраиваясь в кресле, я плеснул елея в костер его самомнения:

– Вы один из тех, кто как раз и движет науку вперед!

Но это его не порадовало, а даже несколько обидело.

– Интересно, кого это ты имеешь в виду? – тоном капризного ребенка спросил он.

– Хотя бы Корвейла, Гастингса, Шримски, – перечислил я несколько пришедших на ум имен.

– Да они мне и в подметки не годятся! – возмущенно воскликнул упрямец. – Это ремесленники от науки, и только! Они лишь подхватывают крохи с моего стола, да и то подчас не знают, что с ними делать. Если бы ты назвал, например, Эйнштейна или де Ситтера – уж куда ни шло. Но этих… Противно слушать.

Некоторое время он гневно пыхтел, затем постепенно успокоился и заявил:

– Хотя и эти двое тоже не достойны упоминания в одном ряду со мной.

– Но позвольте, профессор, – возразил я. – Весь мир считает Эйнштейна великим ученым. Ведь именно он впервые установил связь между временем и пространством, доказав, что это не просто философские понятия.

– Я согласен, в интуиции ему не откажешь, – снисходительно проговорил Ван Мандерпутц. – Но это все напоминает блуждание в потемках, а не научный подход к проблеме. Только мне, единственному среди смертных, удалось подчинить себе время и экспериментально доказать мою власть над ним!

– И чего же вы добились, уважаемый профессор?

В свое время мы вдоволь посудачили об огромном самомнении нашего профессора физики, но потом перестали обращать внимание на преувеличенную самооценку, принимая это как чудачество гения. Однако за прошедшие восемь лет я как-то забыл эту его особенность, и теперь она смешила и даже несколько шокировала меня.

– Я измерил время! – провозгласил он.

– И что это дает? – допытывался я. – Вы изобрели машину времени?

– Похоже, Дик, ты начитался пустых сочинений наших фантастов, – с отвращением произнес Ван Мандерпутц. – Все эти путешествия во времени удалось развенчать даже Эйнштейну.

– Но многие ученые считают это возможным, – нерешительно возразил я.

Гаскел Ван Мандерпутц даже застонал.

– Спрашивается, зачем я несколько лет тратил на тебя время, Диксон Уэллс! – возмутился профессор. – Но я надеюсь, ты хотя бы помнишь, что с изменением скорости движения изменяется и скорость течения времени. – И ехидно добавил: – Это доказал еще твой любимый Эйнштейн.

Я кивнул.

– Ну вот. А теперь предположим, что некто – ну, хотя бы ты – изобрел машину, которая способна разогнаться до девяти десятых скорости света. У тебя имеется соответствующее топливо: скорее всего, мотор работает на высвобождаемой энергии атома. Ты стартуешь со скоростью сто шестьдесят тысяч миль в секунду и перемещаешься в пространстве на двести четыре тысячи миль. Допустим, такие ускорения не размазывают тебя по сиденью – для этого ты тоже что-то изобрел. – Профессор издевательски хихикнул. – И вот в результате такого рывка ты попадаешь в будущее. А теперь скажи мне, какое время ты там пробудешь?

Я, естественно, замялся: профессор наверняка знал ответ, и мои слова явились бы для него лишь дополнительным поводом доказать свое превосходство.

– Молчишь? – возмутился он. – А ведь твой хваленый Эйнштейн вывел специальную формулу для расчета! Знай, что твое путешествие продлится всего секунду! – Он торжествующе поднял указательный палец. – Одну секунду, молодой человек.

Видя мою растерянность, он удовлетворенно зажмурил глаза, словно кот, только что отведавший сметаны.

– А вот с путешествием в прошлое будет и того похлеще, – подчеркнуто ласково промурлыкал профессор и тут же опалил меня яростным взглядом пронзительных глаз. – Для того чтобы забраться в прошлое на ту же жалкую секунду, не хватит энергии всей Вселенной! Даже если ты сумеешь создать машину, способную выдержать ускорение в двести сорок тысяч миль в час в течение десяти секунд. Вот какова цена бредней безответственных писак!

Некоторое время он еще продолжал метать молнии в отсутствующих оппонентов, а я старался не вмешиваться в его монолог, чтобы случайно не усугубить взрыв страстей. Когда профессор немного успокоился, я поинтересовался:

– А в чем состоит ваше открытие?

– О, это переворот в науке! – заявил он. – Я не стремлюсь попасть ни в прошлое, ни в будущее. Это, в сущности, даже неинтересно. Прошлое уже было – ну и бог с ним. А будущее… Иногда лучше не знать, что ждет нас в будущем, – с непривычной для него печалью проговорил профессор и надолго умолк.

Но я вновь напомнил ему о теме разговора, и он, постепенно воодушевляясь, заговорил:

– Представь себе Вселенную. Она имеет три измерения в пространстве и протяженность во времени, верно? Но существует четвертое измерение, попасть в которое проще простого: оно существует совсем рядом с нами, не в прошлом или будущем, а параллельно нашей реальности, то есть в настоящем. Задача состоит в том, чтобы не гнаться за временем, а пройти сквозь него. И я сумел найти способ путешествия через время.

По-видимому, на моем лице отразилось такое изумление, что он тут же пришел в негодование:

– Бог мой, я наказан за то, что учил недоумков! Ну как же ты не понимаешь, что речь идет об условных мирах! В будущем находится то, что еще только должно состояться, в прошлом то, что уже состоялось, а вот наше настоящее таит в себе неизведанные возможности, которые при определенных условиях могли бы состояться, стать реальностью, если бы… Вот в этом словосочетании «если бы» и заключается смысл моего открытия. Эти нереализованные возможности я назвал мирами под знаком «если».

Он торжествующе взглянул на меня.

– Если я вас правильно понял, профессор, вы можете предсказать, как повернется судьба, если я поступлю определенным образом? – пытаясь уточнить не совсем понятные мне умозаключения, спросил я.

– Я не гадалка и не предсказываю будущее! – возмущенно фыркнул Ван Мандерпутц. – Моя машина демонстрирует то, какими еще путями – кроме того, что случилось в действительности – могли бы развиваться события. Я хочу сказать, что она показывает вероятностные пути реализации уже совершившегося факта. Я поэтому назвал ее «Вероятностным монитором», сокращенно ВМ.

Я удивленно взглянул на него, не совсем понимая, как простая физика может решить подобную почти мистическую задачу. Я изложил свои сомнения, и вместо ответа он расхохотался.

– В этом-то и состоит отличие Ван Мандерпутца от прочих индивидов! – веселился он.

Отсмеявшись, он все же снизошел до объяснения.

– Я не стану вдаваться в подробности, но смысл состоит в использовании поляризованного света, направленного в сторону четвертого измерения. Можно использовать, например, исландский шпат, помещенный в зону очень высокого давления. Достаточно получить одну световую волну – и вот уже цель достигнута.

Это небрежное изложение невероятного открытия имело целью не только продемонстрировать мощь гениального ума перед серой посредственностью, но и по возможности скрыть от нее технические подробности: интеллектуальная собственность Ван Мандерпутца всегда должна оставаться неприкосновенной.

– Но насколько реально то, что может показать машина? – спросил я, понимая, что других сведений о конструкции ВМ я все равно не получу.

– А реально ли вообще наше существование? Философы всего мира веками обсуждали этот вопрос, а ты хочешь получить от меня немедленный ответ, – снова усмехнулся профессор.

Я понял, что мне не преодолеть уклончивые экивоки Ван Мандерпутца, и поэтому решил предпринять обходный маневр.

– Если ВМ дает вероятностные ответы, то смог бы он показать, что было бы на месте, скажем, Нью-Йорка, если бы в войне за независимость победила Англия?

– Думаю, что Джорджу Вашингтону, как очевидцу этих событий, машина могла бы показать возможные варианты, но мы никогда не узнали бы об этом. Все дело в том, что для работы ВМ требуется не только поляризованный луч, но и мозг вопрошающего. Машина может дать ответы, лишь основываясь на его интеллекте и жизненном опыте. Поэтому на один и тот же вопрос она покажет разным людям несовпадающие картины, да и то только в том случае, если задавшие вопрос находились в равных условиях. Тогда они могли бы сравнить результаты, что было бы, мне кажется, весьма познавательным. Забыл сказать, что одной составной частью ВМ является стимулятор памяти Хорстена. Идею своего прибора Хорстен, кстати, своровал у меня. Ты знаком с этим устройством?

Я кивнул.

– Да, в свое время интересовался им. А как далеко может заглядывать в своих прогнозах это ваше чудо техники?

– Глубина проникновения ВМ установлена на десять часов, поэтому для впечатляющего ответа следует тщательно выбирать точку отсчета. Конечно, человеку не придется торчать у экрана так долго – все действие укладывается в полчаса.

Профессор внимательно взглянул на меня и, вероятно, прочтя мои мысли, спросил:

– Хочешь попробовать, да?

– Это, вероятно, очень увлекательно. Тем более мне хотелось бы прояснить для себя один жизненный аспект, связанный с неудачным вложением капитала. Я тогда мог бы стать миллионером, но, увы…

Профессор пригласил меня пройти в лабораторию, где находился его ВМ. Он стоял на почетном месте – в центре огромного стола, установленного посреди лаборатории. В первый момент я увидел только стимулятор памяти Хорстена, а уже потом разглядел цепочку кристаллов – сердце всего изобретения Гаскела Ван Мандерпутца.

Тот предложил мне надеть шлем с расходившимися во все стороны проводами – они извивались, словно змеи на голове Медузы Горгоны – и устроиться в удобном кресле возле стола.

– Ты не забыл, как пользоваться прибором Хорстена? – спросил он, проверяя правильность подключения кабелей.

Кивок головы привел в движение многочисленные провода, и их легкий шелест эхом отозвался под шлемом.

Я вспомнил, как в первый раз из чистого любопытства воспользовался стимулятором. Мы все воспринимали тогда этот разрекламированный прибор как забавную игрушку. Интересно было наблюдать, как неопределенные цветные контуры и пятна под действием твоей мысли приобретали конкретные очертания и формы. Именно с этого момента и начиналась активная деятельность мозга, когда в работу включалось подсознание, вытаскивая наружу, казалось бы, намертво забытые тобой факты.

Затем Хорстен усовершенствовал прибор, установив дополнительные регулировки, расширяющие диапазон первоначальных фигур, и тогда его стали успешно применять в медицинской практике для диагностики и лечения разнообразных дефектов психики.

При этом сохранялась полнейшая конфиденциальность сеанса, поскольку окружавшие могли оценивать его результат лишь по реакции пациента, но никак не по изображению на экране. Для любого присутствующего экран оставался заполненным лишь все теми же неясными фигурами.

Тем временем Ван Мандерпутц закончил свои манипуляции, выключил верхний свет в лаборатории и дал последние наставления:

– Постарайся сосредоточить свое внимание на каком-то ярком факте, который произошел вскоре после твоего финансового краха. Дай мне знать, как только картинка станет ясной. Именно в этот момент я подключу ВМ.

Я стал вглядываться в переливавшийся всеми цветами радуги экран, время от времени меняя положение настройки, и наконец совершенно отчетливо увидел себя, сидящего в какой-то комнате. Сделав знак профессору, я приготовился к чудесам.

Теперь я превратился в единственного зрителя кинофильма, главную роль в котором играл я сам. Вместо неопределенного шелеста в наушниках послышался реальный звук – это хлопнула дверь, и в комнату кто-то вошел. В кадре появилась женщина, и я с удивлением узнал в ней Уимзи Уайт, блиставшую какое-то время в балетных шоу-программах на телевидении.

Когда-то она стала причиной моей размолвки с отцом, который пригрозил лишить меня наследства, если я женюсь на этой особе. Она не отталкивала меня, но и не стремилась выйти за меня замуж, ожидая, вероятно, какой-то материальной определенности. Во всяком случае стоило лишь мне поймать Фортуну за хвост и заработать в одночасье два миллиона, как она дала понять, что ничего не имеет против более тесных отношений.

Однако моя финансовая самостоятельность длилась всего год: биржевой кризис унес богатство, и я вновь оказался в полной кабале у отца. Помолвка с Уимзи расстроилась, но я почему-то пережил это довольно спокойно.

И вот теперь она оказалась передо мной – постаревшая, с расплывшейся фигурой, ничем не напоминавшая то воздушное существо, которое сводило меня с ума. Более того, она была явно недовольна мной.

– Я хочу немедленно вернуться в Нью-Йорк! – гневно заявила она. – Тебе, может быть, и льстит кличка «консервного короля», но я ненавижу эту вонючую фабрику и твой гольф, на который ты тратишь все свободное время.

– У тебя же есть друзья, – возразил актер с моей внешностью. Кстати, он мне тоже не очень-то понравился: какой-то жилистый и хмурый. – Правда, они больше ценят не тебя, а те пышные приемы, на которые ты тратишься, не ведя счет моим деньгам. Лучше бы занялась своей внешностью – посмотри только, на кого ты похожа!

Этот диалог продолжался, как и предупреждал профессор, полчаса. Персонажи осыпали друг друга оскорблениями, хотя, по-моему, их материальный статус был весьма высок. Я вздохнул с облегчением, когда «просмотр кинофильма» подошел к концу и на экране вновь спокойно поплыли разноцветные облака.

По-видимому, профессор услышал мой вздох, поскольку тут же поднял глаза от книги и с любопытством поинтересовался:

– Ну, и каково впечатление?

– На мой взгляд, очень полезное зрелище, – убежденно проговорил я. – Пожалуй, мне не стоит сетовать на превратности судьбы: разорение спасло меня от еще более скверной напасти.

– О, мой мальчик, ты даже не представляешь, как порадовал меня! – воскликнул профессор. – Я и прежде не сомневался, что сделал исключительный вклад в понимание человеком своего счастья. И твоя реакция – идеальное тому подтверждение! Обычно люди говорят: «Ах, я мог бы быть счастлив, если бы…» И вот теперь благодаря моему изобретению появилась возможность отказаться от глупых сожалений, потому что все могло бы стать значительно хуже!

Мы еще некоторое время побеседовали, и я смог вернуться домой далеко за полночь. Я не жалел о потраченном времени, напротив – мне показалось, что неуемная энергия старика каким-то загадочным образом проникла в меня, и теперь меня ждет совершенно новая жизнь.

Однако мои мечты растаяли на следующее же утро – я проспал и вновь опоздал в контору. Какая уж тут новая жизнь! Последовала очередная головомойка от главы фирмы, Н. Дж. Уэллса. Мне было сообщено, что своей безалаберностью я дискредитирую не только самого себя, но и то дело, которому мой отец посвятил всю свою жизнь. Он считал, что пора взяться за ум, поскольку я уже давно вырос из детских штанишек, хотя и веду себя подчас как юный шалопай.

Я попытался доказать отцу, что мои опоздания не только не расшатывают устои бизнеса, но иногда весьма способствуют процветанию фирмы, и привел в качестве примера свою несостоявшуюся поездку в Москву. Н. Дж. разбил в пух и прах мои аргументы, заявив, что если бы лайнер не ждал непутевого Д. Уэллса лишние пять минут, транспортный британский самолет благополучно миновал бы точку столкновения. Так что на моей совести лежит тяжкий грех за погубленные души пассажиров лайнера.

Признаюсь, под таким углом зрения я свой поступок не рассматривал. Я не считал, что именно эти пять минут сыграли такую чудовищную роль в судьбах сотен людей. И в принципе даже не был уверен, что диспетчер действительно задержал рейс, а не просто отговорился обещанием пятиминутной форы, чтобы отделаться от нытья какого-то странного зануды. К сожалению, я не взглянул на часы, когда увидел старт самолета, и поэтому оказался неподготовленным к неожиданному выпаду отца.

Дальнейшую его воркотню я слушал невнимательно, поглощенный размышлениями об ужасном стечении обстоятельств. Увидев бессмысленность своих слов, он отправил меня в офис, взяв предварительно обязательство впредь стать более пунктуальным. Я рассеянно пообещал это, но, конечно, на службу в этот день не вернулся: мне надо было обдумать услышанное.

«Что было бы, если бы…» На этот вопрос мне мог бы ответить только один человек – Гаскел Ван Мандерпутц. Где-то рядом с нами существовали гипотетические следствия всех наших поступков, и только он один мог бы приоткрыть над ними завесу тайны.

Однако что-то удерживало меня от немедленного визита к профессору, и в конце концов я понял, что именно. Мне самому следовало разобраться в степени собственной виновности. Во всем этом деле завязывались в единый узел всевозможные причинные связи. Об опоздании вылета я уже говорил. Но существовал еще грозовой фронт, который заставил самолет отклониться от курса. Кроме того, неизвестно, как соблюдал расписание и высоту полета британский транспортник. Все это, конечно, влияло бы на разбор дела в суде, и, вероятно, такой разбор когда-то состоится. Но, уверен, что ни одному следователю не взбредет в голову обвинить в этой трагедии меня. Уж скорее привлекут к ответственности диспетчера аэропорта.

И, тем не менее, я не мог снять с себя вину: жажда непременно во всем разобраться заставила меня после бессонной ночи позвонить в университет. Оказалось, что профессор Ван Мандерпутц читает лекцию, но мне сообщили точное время, когда он в перерыве должен появиться на кафедре. В результате я договорился встретиться с ним нынче же вечером.

Я так торопился, чтобы явиться точно в условленное время, что, конечно, опять попал в историю. На этот раз меня задержал полисмен, объявивший, что я значительно превысил установленную в городе скорость. Я не стал вступать в пререкания, а покорно заплатил штраф и ухитрился задержаться всего на несколько минут.

Каково же было мое удивление, когда я столкнулся с профессором на пороге его квартиры: он, по его словам, собирался на часок заглянуть в клуб, поскольку не ждал, что я окажусь столь пунктуален.

Все еще изумленно покачивая головой, он пригласил меня войти и поинтересовался, почему для нового визита не потребовался очередной восьмилетний интервал. Прекрасно помня его неистребимую склонность к ехидным шуточкам, я не стал обращать внимания на колкости, а откровенно ответил:

– Я хотел бы еще раз пообщаться с вашим ВМ, профессор, если вы, конечно, не возражаете.

– Возражаю? Ну что ты, мой мальчик! Ты же знаешь, как мне нравится демонстрировать свои достижения молодежи, – ответил даже несколько обескураженный моими словами Ван Мандерпутц. – А ты появился весьма вовремя: я только что решил разобрать эту игрушку, чтобы расчистить место под новый проект.

– Зачем же лишать общество такой прекрасной возможности взглянуть на себя со стороны? – мое удивление не знало границ.

Профессор снисходительно усмехнулся.

– Теперь, когда все разложено по полочкам, мой прибор может соорудить любой дурак. Это уже неинтересно. А я решил заняться уникальной проблемой, которая под силу только мне, Гаскеле Ван Мандерпутцу! Я хочу подарить людям биографию самого выдающегося их современника!

Я навострил уши, ожидая, чье же имя назовет неугомонный старик. Но он замолчал, и мне самому пришлось задать этот вопрос. В ответ профессор ожег меня презрительным взглядом и воскликнул:

– Это будет биография самого Гаскела Ван Мандерпутца! Кого же еще?! Я опишу в ней все шаги великого человека начиная от первых секунд жизни и перечислю все открытия и изобретения, подробно описав, какие обстоятельства вынудили его обогатить мир той или иной гениальной мыслью!

Только теперь я понял смысл выражения «у меня отвисла челюсть». Именно это и произошло со мной. Я еще никогда не имел дела с буйнопомешанным, тем более с гениальным сумасшедшим, и поэтому несколько растерялся. А профессор вдруг совершенно успокоился и весьма деловитым тоном добавил:

– Я воспользуюсь случаем, чтобы поведать обществу о моей вине перед ним. – Его сокрушенный тон коренным образом отличался от только что произнесенного панегирика. – Только я один ответственен за то, что недавняя война с Азией длилась не три месяца, а три года.

Вероятно, это лежало тяжелым грузом на его совести, но я даже не представлял себе, в чем же заключалась его вина.

– Видишь ли, Дик, я, как голландец по происхождению, поддержал нейтралитет Нидерландов и не стал вмешиваться в политику Соединенных Штатов, ввязавшихся в эту дурацкую войну. А между тем я мог бы составить компьютерную программу на всю военную кампанию, исключив любую неопределенность в действиях. Это подтвердил и мой ВМ. Он один знает, что я повел себя тогда по-свински. Может быть, поэтому я и хочу разобрать его, – печально добавил старик.

Поделившись со мной своими горестями, профессор ожил и с удвоенной энергией принялся обсуждать проект составления автобиографии. Я активно поддержал его и добавил, что наверняка приобрету несколько экземпляров его книги, чтобы разослать ее своим друзьям.

Это сообщение воодушевило Ван Мандерпутца.

– На твоем экземпляре я сделаю авторскую надпись, и тогда эта книга станет бесценной. Я пока не решил, как она будет называться. Но, мне кажется, фраза «Труд обыкновенного гения» вполне подошла бы.

Я согласился, что это звучит весьма достойно, и напомнил о цели своего вечернего визита.

– Тебе пришла мысль позондировать еще что-то? – спросил профессор, сразу переключаясь на мои заботы. – Расскажи мне, что тебя беспокоит, и мы выберем наиболее продуктивную точку отсчета.

– Помните нашу неожиданную встречу в кафе? Я тогда опоздал на самолет, который попал в катастрофу. Об этой трагедии много писали в газетах.

Профессор кивнул, и я рассказал ему историю своих сомнений, в том числе и об обвинениях отца.

– Понятно, – задумчиво проговорил Ван Мандерпутц, выслушав меня. – Ты хотел бы установить степень своей вины. Что ж, можно попробовать. Точку отсчета следует выбрать исходя из трех предположений: ты успел на самолет к моменту, указанному в расписании; ты уложился в пятиминутную фору; самолет задержали сверх обещанных пяти минут. Во всех этих случаях ответы наверняка будут отличаться друг от друга. Какой вариант больше всего подходит тебе?

Я отказался от первого варианта на том основании, что практически всегда опаздывал. На третий вариант вряд ли согласилась бы авиакомпания, поскольку любая задержка чревата финансовыми потерями. Оставался лишь второй, наиболее вероятный, случай: я успел на самолет в предоставленные мне пять минут.

Ван Мандерпутц согласился с моими рассуждениями, и мы отправились в лабораторию.

И вот я снова сел в кресло перед стимулятором памяти. Поворачивая ручки регулировок, я старался разглядеть в сменявшихся пятнах что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминавшее обстоятельства моего незадачливого полета. Наконец мне показалось, что один из контуров похож на мост автострады. Я вернулся к этому изображению и мгновенно почувствовал себя за рулем машины: под колесами стремительно исчезало покрытие моста Стейтен-Айленд, а вдали отчетливо прорисовывались строения аэровокзала. Я подал знак профессору, раздался негромкий щелчок, и я по воле прибора ВМ очутился в вероятностном пространстве.

Мне показалось, что на меня накатил приступ шизофрении, настолько отчетливо я ощутил явные признаки раздвоения личности. Один Дик Уэллс сидел в кресле, с любопытством разглядывая действие на экране, а другой Дик Уэллс бежал, размахивая руками, к огромному сверкавшему чудовищу. При этом оба ощущения казались одинаково реальными. Постепенно бежавший вытеснил сидевшего, и я вместе со всеми своими пятью чувствами оказался на взлетном поле.

Я успел буквально в последнюю секунду: машина-трап уже двинулась от лайнера, и мне пришлось перепрыгнуть через разверзшуюся под ногами пропасть. Стюард рывком втянул меня внутрь салона и, велев пристегнуть ремни безопасности, указал на свободное кресло. Едва я это проделал, как лайнер начал разгон, а потом круто пошел вверх. В иллюминатор я еще успел разглядеть, как исчезает внизу огромный аэропорт, а затем облака отделили друг от друга два мира – земной шар и металлическую коробку с набившимися в нее людьми.

Я отер пот со лба и с удивлением подумал, что все-таки успел. Вероятно, я высказал это вслух, потому что услышал справа тихое «ах!» и почувствовал, что меня пристально рассматривают. Я всегда остро ощущал чужие взгляды, хотя и старался вытравить эту неприятную особенность. Однако, как ни старался, не сумел с ней справиться, так же как и с неистребимой склонностью к опозданиям.

Я повернул голову вправо. Там через проход сидела девушка, с холодной насмешкой и чуть брезгливо рассматривая меня, словно диковинное насекомое. Но меня поразил не иронический взгляд, а облик этой юной особы. Я не смог бы описать черты ее лица или особенности фигуры – просто со мной произошло то, что в романах обычно называют «любовью с первого взгляда». Конечно, она была невероятно красива, но это уже не имело значения: я просто отдал ей сердце, ничего не спрашивая взамен.

Мой пристальный взгляд смутил ее, и легкий румянец выдал не только испытываемую ею неловкость, но и досаду. Я тут же извинился и принялся рассказывать о своих перипетиях с этим рейсом.

– А, так это из-за вас задержали отправление? – рассмеялась она. – Мы-то ждали какого-нибудь восточного раджу со свитой, а вместо него вдруг появляетесь вы, валитесь в кресло и пыхтите!

Я пожаловался девушке на то, что время и я никак не можем найти общего языка: я вечно опаздываю, а часы – стоит лишь мне надеть их на руку – или ломаются, или показывают заведомую ерунду.

Как известно, люди в пути знакомятся быстро. Вынужденные в силу обстоятельств некоторое время сосуществовать бок о бок, они неизменно доброжелательны друг к другу. Возможно, это объясняется тем, что подобные знакомства ни к чему не обязывают. Даже путешествие по железной дороге, которое, если верить литературным источникам, длилось несколько дней, не приводило к столкновениям и ссорам: попутчики дружно угощались домашней снедью и вели задушевные беседы, а потом без сожаления расставались навсегда. Едва ли статистика сохранила данные о тех случайных встречах, которые потом имели бы продолжение.

Вскоре в салоне авиалайнера послышался негромкий говор: оставив позади неприятные минуты расставания, люди принялись обживать временное обиталище, знакомясь, как и положено, со своими соседями. Мы тоже разговорились, переключившись, естественно, с дежурных фраз на более близкие нам обоим темы.

Я узнал, что девушка, которую звали Джоанна Колдуэл, художница и сейчас направляется в Париж, эту Мекку всех подлинных любителей искусства. Она намеревалась пройти годичный курс обучения у какого-то светила живописи, имя которого я не запомнил, и, повысив свое мастерство, попытаться зарабатывать себе на жизнь собственным талантом, а не изматывающей работой иллюстратора в модном женском журнале.

Из ее рассказа я понял, что это весьма целеустремленная барышня: сумму, необходимую для поездки в Париж и оплаты труда мэтра, она собирала в течение трех лет, во многом отказывая себе. Я вспомнил свои потуги в теннисе: когда-то я вознамерился стать звездой. Для этого у меня имелись даже весьма приличные способности, а об оплате тренеров и кортов не шло и речи: отец, довольный тем, что я наконец-то занялся делом, с охотой оплачивал счета. Однако труд, труд и еще раз труд оказались не для меня. И даже не потому, что я не хотел трудиться: мне просто стало смертельно скучно.

Слушая Джоанну, я вспоминал девиц и парней своего круга. Первых интересовали моды и развлечения, вторых – клубные «посиделки» с извечными обсуждениями спортивных и биржевых новостей. Но страстный интерес к чему-нибудь встречался крайне редко. Возможно, так происходило потому, что для достижения какой-либо цели не требовалось ни борьбы с трудностями, ни боевого задора и уж тем более самопожертвования.

Я в свою очередь рассказал Джоанне о своей поездке на аукцион в Москву, но она, даже услышав мое имя, не догадалась, что я не только представитель фирмы «Н. Дж. Уэллс Корпорейшн», но и сын ее главы. Это меня порадовало, потому что не помешало нам завязать искренние дружеские отношения. Я даже добился от Джоанны приглашения навестить ее в Париже на обратном пути в Нью-Йорк.

Время летело незаметно, и мы очень удивились, когда молодой стюард прошел по салону, предлагая подавать заявки на ланч. Оказывается, с момента старта прошло уже четыре часа! При выборе блюд меня еще раз поразила наша удивительная общность, выражавшаяся даже в мелочах: мы терпеть не могли устриц и всем закускам предпочитали салат из омаров.

После еды я предложил Джоанне пройти наверх, в так называемый обзорный салон, и она с удовольствием согласилась. Прозрачный колпак, накрывавший это помещение, создавал бы иллюзию свободного полета, если бы не постоянные объявления по трансляции да снующие среди пассажиров стюарды, предлагавшие напитки и газеты.

Мы устроились в передней части салона, прямо у прозрачного фонаря, и продолжили беседу, время от времени поглядывая наружу. А там постепенно сгущались тучи. Непосредственно по курсу лайнера возникла клубившаяся черная стена, пронизанная вспышками молний. Голос, прогремевший из динамиков, предложил пассажирам занять свои места и пристегнуть ремни: предстоял маневр лайнера, поскольку пилот решил обойти грозовой фронт справа.

Я не торопился покинуть уютное местечко у стенки салона под предлогом невероятной толчеи у выхода. На самом деле мне очень не хотелось утрачивать ощущение чуть ли не интимной близости, возникшее между нами в этом призрачном уединении посреди гомонящей толпы. Невольная задержка позволила нам увидеть, как лайнер вошел в облака – белая пелена накрыла прозрачный колпак, словно стекла задернули занавеской.

Мы уже сидели на своих местах, когда самолет вдруг резко завалился на правое крыло. Послышался отвратительный скрежет, и пол мгновенно ушел из-под ног: наш лайнер падал! Он вращался вокруг своей оси, словно сухой лист осенью, но его стремительный штопор ничем не напоминал красивый полет пожелтевшего предвестника морозов.

Вой двигателей, которыми, по-видимому, пилоты хотели вывести судно из смертельной спирали, сливался с нечеловеческими воплями людей, сброшенных дикими перегрузками со своих мест и спрессованных в единый шевелящийся клубок полураздавленных тел в глубокой яме, бывшей некогда передней частью салона. Временами из громкоговорителей прорывались призывы сохранять спокойствие, которые звучали среди всего этого ада словно всплески черного юмора.

Наконец вращательное движение прекратилось – осталось лишь скольжение с крутой горы. Ремни безопасности моего кресла чудом не лопнули, и все это время я продолжал висеть на них. Оглядевшись, я понял, что таких счастливчиков оказалось не так уж много – остальные кричали и корчились внизу.

Теперь, когда падение несколько выровнялось, я отстегнул ремни и, цепляясь за ручки кресел, отправился искать Джоанну. Мне удалось найти ее за три ряда от наших мест: к счастью, она зацепилась за ножки кресел, иначе оказалась бы раздавленной рухнувшими на нее людьми. Девушка была без сознания, но когда я попытался вытащить ее из ловушки и устроить немного поудобнее, лайнер чудовищно содрогнулся, дневной свет померк, а за иллюминаторами заплескала вода: мы рухнули в океан. Но нет худа без добра – пол несколько выровнялся, и люди, уцелевшие в немыслимой мясорубке, принялись со стонами выбираться к центру салона.

Снова заработали динамики, выкрикивая очередной приказ:

– Достать из карманов на спинках кресел спасательные жилеты и надеть их!

Я выпотрошил ближайшие карманы и натянул один оранжевый жилет на Джоанну, другой – на себя. Призыв к активной деятельности привел людей в чувство, а появившиеся стюарды вселили некоторую надежду на спасение. Деловитые молодые люди сноровисто двигались по салону, помогали застегивать жилеты и указывали, куда следует идти.

Тот же стюард, который записывал наши пожелания на ланч, внимательно взглянул на Джоанну, но, убедившись, что я уже надел на нее жилет, кивнул и поспешил к другим пострадавшим.

В салоне совсем стемнело – мы неудержимо уходили вглубину. Пилоты включили аварийное освещение, и динамик прохрипел:

– Идите к носовому люку и выбирайтесь наружу. Отплывайте как можно дальше от лайнера. На поверхности вас ждут спасатели.

Я извлек Джоанну из-под кресел и присел рядом, размышляя, как бы удобнее пронести ее по наклонному полу салона. Все тот же юноша помог мне перекинуть тело девушки через плечо, и я стал спускаться в сторону носа, где расторопные стюарды уже успели расчистить путь, оттащив в сторону трупы.

В тот момент, когда спасение, казалось, было совсем рядом, я услышал позади вопли отчаяния и ужаса: волны океана ворвались в лайнер сквозь не выдержавший давления колпак обзорного салона. Я увидел стену зеленой воды…

В этот момент экран погас. Я настолько «вошел в образ», что даже не сразу понял, где очутился. Внимательные глаза Ван Мандерпутца вернули меня к действительности.

– И что же это было? – вкрадчиво спросил он.

– Кажется, мы утонули. – Моя опустошенная душа подтверждала этот факт, в то время как тело поднялось из кресла и уныло пошаркало к выходу.

Чувствуя, вероятно, мое состояние, профессор не стал приставать с расспросами: он понял, что его ВМ сыграл со мной злую шутку.

* * *

В последующие дни я чувствовал себя словно во сне. Скорее всего, именно по этой причине я больше не опаздывал на службу и автоматически точно выполнял свои обязанности, чем вызвал состояние шока не только у коллег, но и у отца. Он вызвал меня к себе, стараясь выяснить причину моего перерождения. Я помалкивал, не слушая его, и время от времени кивал в ответ на его вопросительные интонации. Не знаю, к какому выводу он пришел, но если бы я сообщил ему, что полюбил девушку через две недели после ее смерти, он наверняка решил бы, что я рехнулся, и принял бы соответствующие меры.

Поскольку мне не хотелось оказаться в сумасшедшем доме, я старался вести себя по-прежнему, но, кажется, мало в том преуспел. Сослуживцы продолжали коситься на меня, а приятели по гольф-клубу не хотели со мной играть, потому что я постоянно приходил к последней лунке раньше всех. Неприятное чувство раздвоения личности, возникшее у меня перед прибором ВМ, не проходило: я смотрел на себя как бы со стороны, снисходительно посмеиваясь над нелепыми поступками персонажа по ту сторону экрана.

Состояние душевного ступора мешало мне жить, хотя и жить не очень-то хотелось. Однажды мне даже не захотелось возвращаться с работы домой, и я заночевал в кабинете отца. Того чуть не хватила кондрашка, когда он решил, что я явился в фирму раньше его. Пришлось утешить пожилого человека, объяснив, что накануне я просто опоздал уйти домой: не все же мне, мол, опаздывать с приходом на работу. Но он все равно расстроился.

Дальше так продолжаться не могло. Мне необходимо было заглянуть еще в один из вероятностных миров, чтобы убедиться, что все могло бы кончиться благополучно, если бы… Это проклятое «если бы» мучило меня, словно зубная боль! Не выдержав кошмара, я помчался к профессору Ван Мандерпутцу.

В квартире никто не отозвался на мой звонок. Корпуса университета оказались запертыми. Только тогда я взглянул на часы и обнаружил, что полночь наступила еще два часа назад – то-то улицы показались мне обезлюдевшими. Не зная, что предпринять, я вернулся к квартире профессора и присел на ступеньку лестницы.

Вероятно, я задремал, потому что не услышал шагов. Только прикосновение к плечу заставило меня встрепенуться и поднять голову: на меня сочувственно смотрел Гаскел Ван Мандерпутц.

– Ты, случаем, не заболел, мой мальчик? – тревожно спросил он. – Последнее время ты как-то не в себе. – Я удивился его словам: с того злополучного сеанса мы с ним не виделись. Он понял мое недоумение и пояснил:

– Твой отец звонил и сказал, что ты странно ведешь себя.

Я ответил, что совершенно здоров, но хотел бы еще раз воспользоваться его прибором.

– А я его уже разобрал, – огорченно проговорил он.

Я вспомнил, что он носился с идеей публикации автобиографии, и вежливо поинтересовался, как продвигается книга. Профессор отмахнулся.

– Оставлю это на долю потомков: как известно, на все грандиозное следует смотреть издали. Нет, мне не дает прохода известный скульптор Гоглит: он непременно хочет изваять мой портрет. Зачем-то для этого ему требуется подлинная обстановка лаборатории. Неясно, чем это поможет при работе, но ВМ пришлось-таки разобрать.

Удивительно, что на этот раз отсутствовали привычный пафос и самовозвеличивание, хотя повод был превосходный: Гоглит простых смертных не изображал! Но, по-видимому, мысли профессора занимали другие заботы, потому что он встрепенулся и решительно произнес:

– Даже если бы ВМ все еще стоял в лаборатории, я не позволил бы тебе даже приблизиться к нему. На твоих глазах разломал бы! Разумный вроде бы человек, а занимается самокопанием! – Ван Мандерпутц постепенно раскалялся. – Глупец! Ты рассмотрел один из несуществовавших вариантов: ты же не успел на самолет! И я, старый дурак, не удержал тебя от эксперимента! Хотя я тогда думал, что мой ученик обладает более устойчивой психикой. Ан нет! Он, оказывается, неврастеник!

Я заметил ему, что сейчас уже ночь и не стоит бушевать на лестнице – того и гляди появится полисмен. Профессор утих, отворил дверь и жестом пригласил меня войти. Мы расположились в кабинете, и Ван Мандерпутц совершенно спокойно заговорил:

– Я вот что имел в виду, Дик. Ты расстраиваешься из-за миража: того, что показал прибор, в действительности не могло существовать, потому что – я повторю это еще раз – ты на самолет опоздал. Уж если хочешь проследить судьбу пассажиров лайнера, обратись к документам. Неужели тебе не приходила в голову мысль просмотреть хотя бы газеты?

Самое смешное, что мне такая мысль действительно не приходила в голову. Профессор покопался в разваливавшейся стопе газет и, с торжествующим воплем вытащив нужный экземпляр, протянул его мне. Ткнув костлявым пальцем в одну из колонок, он сказал:

– Вот здесь напечатан список спасенных.

Взгляд сразу же выхватил знакомое имя – Джоанна Колдуэл, и только после этого я прочитал всю заметку целиком.

Она содержала довольно подробный отчет об обстоятельствах катастрофы. Там упоминалась и гроза, и транспортный самолет, но ни слова о том, что наш лайнер вылетел из Нью-Йорка с опозданием. Далее указывались подробности спасения пассажиров, где себя весьма героически проявили члены экипажа, в том числе двадцатитрехлетний стюард Ордис Хоуп. Лично он спас восемнадцать человек и, почти теряя сознание, покинул лайнер, воспользовавшись проломом в колпаке обзорного салона. Именно ему приписывалось спасение и Джоанны Колдуэл…

Мне показалось, что я тоже вынырнул на поверхность после того, как чуть не задохнулся в пучине собственной фантазии. Однако я считал, что мне обязательно нужно встретиться с девушкой из лайнера, которая произвела на меня такое неизгладимое впечатление.

– Я обязательно разыщу ее, – твердо заявил я профессору, забирая у него газету. – Если даже для этого придется полететь в Париж.

* * *

Но пока я собирался отправиться на поиски Джоанны, появилась маленькая заметочка – просто комментарий к недавней трагедии. В ней говорилось, что служащий нью-йоркской авиакомпании некий Ордис Хоуп сочетался браком со спасенной им художницей, Джоанной Колдуэл. Что ж, может быть, все и к лучшему. Я был знаком с тезкой этой девушки, рожденной в приборе профессора Ван Мандерпутца. Очень возможно, что мое подсознание – как одно из устройств ВМ – нарисовало идеальный образ женщины, которую сможет беззаветно полюбить Ричард Уэллс. Значит, теперь мне остается только искать реальное воплощение своей мечты. Как знать, может, еще не все потеряно?

Идеал[2]

– Уже скоро это создание моего разума заговорит и откроет нам все тайны мироздания, – объявил Роджер Бэкон, ласково поглаживая стоящий перед ним на пьедестале железный череп.

– Но как может заговорить железо, святой отец? – спросил изумленный послушник.

– Благодаря разуму человеческому, коий есть лишь искра разума Господня, – отвечал францисканец. – Благочестивый и мудрый человек обращает искусство Дьявола на Божью пользу и таким образом посрамляет врага нашего. Но чу! Звонят к вечерне! Plena gratia ave Virgo[3].

Но дни сменяли дни, а череп так и не заговорил. Железные губы молчали, железные глазницы оставались тусклыми. Однажды, когда Роджер сочинял письмо к Дунсу Скоту в дальнюю колонию, в маленькой келье неожиданно зазвучал надтреснутый, хрипловатый, нечеловеческий голос.

– Время есть! – произнес череп, лязгая челюстью.

– В самом деле, время есть, – ничуть не удивившись, ответил doctor mirabilis[4] – Ведь не будь времени, ничто в мироздании не могло бы свершаться…

– Время было! – воскликнул череп.

– И в самом деле, время было, – согласился монах. – Ведь время – это воздух для событий. Материя существует в пространстве, а события – во времени.

– Время прошло! – прогудел череп голосом, глубоким, как церковные колокола, – и разбился на десять тысяч кусков.

– Это предание, – провозгласил старый Гаскел Ван Мандерпутц, захлопывая книгу, – и натолкнуло меня на идею сегодняшнего эксперимента. Надеюсь, Дик, вы далеки от мысли, что Бэкон был средневековым мракобесом вроде того пражского раввина, создателя Голема. – Голландец погрозил мне своим длинным пальцем. – Нет! Роджер Бэкон был великим естествоиспытателем: он зажег факел, который его однофамилец Фрэнсис Бэкон подхватил четыре столетия спустя и который теперь вновь зажигает Ван Мандерпутц.

Я почувствовал замешательство и легкий страх, совсем как послушник в легенде.

– Я даже не побоюсь сказать, – продолжал профессор, – что Роджер Бэкон – это Ван Мандерпутц тринадцатого века, а Ван Мандерпутц – это Роджер Бэкон двадцать первого столетия. Его Opus Majus, Opus Minos и Opus Tertium[5]…

– В этих трудах вы нашли описание своего робота? – я указал на неуклюжий механизм, который стоял в углу лаборатории.

– Не перебивайте! – рявкнул Ван Мандерпутц. – Я буду…

В этот момент массивная металлическая фигура произнесла нечто вроде: «А-а-г-расп!» – и, высоко подняв руки, шагнула к окну.

– Что за черт! – воскликнул я.

– Наверное, по переулку проехала машина, – равнодушно пояснил Ван Мандерпутц. – Так, значит, как я говорил, Роджер Бэкон…

Я перестал слушать, сохраняя на лице выражение полнейшей заинтересованности. Мне это было нетрудно, как-никак я уже несколько лет был студентом самоуверенного голландца. Пожирая профессора глазами, я думал вовсе не о мертвом Бэконе, а о весьма живой и теплой Типс Альве. Вы наверняка знаете этого маленького белокурого чертенка, который выкидывает антраша на телеэкране вместе с толпой не менее темпераментных девиц из Бразилии. Хористочки, танцовщицы и телевизионные звезды – это моя слабость; возможно, какая-нибудь моя прапрабабушка тоже была из таких.

Сам-то я – увы! – от театра далек. Я Дик Уэллс – сын и наследник Эн Джи Уэллса, владельца корпорации нестандартной инженерии. Предполагается, что я и сам инженер, но как бы в творческом отпуске, потому что отец и на дюйм не подпускает меня к работе. Еще бы, он у нас человек-хронометр, а я неизбежно опаздываю – всегда и повсюду. Он считает, что я проклятый вольнодумец и якобинец, хотя на самом деле я всего-навсего постромантик.

Старик Эн Джи также возражает против моей склонности к дамам с творческой жилкой, а потому периодически грозится урезать мое содержание (так называемое жалование).

Таков я. А это мой профессор физики, глава отделения новой физики в Нью-Йоркском университете, человек гениальный, но немного эксцентричный. Кстати, он только что закончил речь.

– Таковы основные положения, – произнес Ван Мандерпутц.

– А? Ох разумеется! Но какое отношение имеет к этому ваш ухмыляющийся робот?

Он побагровел:

– Да я же только что вам объяснил! Идиот! Кретин! Мечтать, когда говорит Ван Мандерпутц! Убирайтесь! Вон отсюда!

Я и убрался. Все равно было уже поздно, так поздно, что назавтра я проспал дольше обычного и получил очередную головомойку от отца.

Ван Мандерпутц, по счастью, был отходчив. Когда через несколько дней я опять заглянул к нему, он как ни в чем не бывало опять принялся хвастаться своим роботом.

– Это просто игрушка, которую мне построили студенты, – объяснил он. – За правым глазом у него скрыт экран из фотоэлементов. Когда они улавливают сигнал, начинает действовать весь механизм. Энергию он может брать из сети, и еще ему необходим бензин.

– Почему?

– Ну, он устроен по образцу автомобиля. Смотрите сюда. – Он взял со стола детский игрушечный автомобильчик. – Так как у него работает только один глаз, робот не может видеть перспективу и отличать маленький предмет от большого, но удаленного. Этот автомобильчик и большой автомобиль за окном для него суть едины.

Профессор показал автомобильчик роботу. Немедленно раздалось: «А-а-г-расп!», робот, переваливаясь с ноги на ногу, сделал шаг, руки поднялись.

– Что за черт! – воскликнул я. – Зачем это?

– Я демонстрирую этого робота у себя на семинаре.

– Как доказательство чего?

– Силы разума, – торжественно провозгласил Ван Мандерпутц.

– Каким образом? И зачем ему бензин?

– Отвечаю по порядку, Дик. Вы не в состоянии оценить величие концепции Ван Мандерпутца. Так вот, слушайте: это создание при всем его несовершенстве представляет собой машину-хищника. Оно словно тигр, затаившийся в джунглях у водопоя, чтобы прыгнуть на живую добычу. Джунгли этого чудовища – город, его добыча – излишне доверчивая машина, которая следует по тропам, называемым улицами. Понятно?

– Нет.

– Ну представьте себе этот автомат не таким, каков он есть, а таким, каким мог бы сделать его Ван Мандерпутц, если бы захотел. Этот гигант скрывается в тени зданий, он крадучись ползет через темные переулки, неслышно ступает по опустевшим улицам, и его двигатель тихонько урчит. И вот он видит зазевавшийся автомобиль. Он делает прыжок. По металлическому горлу его жертвы щелкают стальные зубы, бензин, кровь его добычи, капает ему в желудок, точнее – в канистру. Насытившись, он отбрасывает пустую оболочку и крадется в поисках новой жертвы. Это плотоядная машина, тигр среди механизмов.

Я подумал, что мозги великого Ван Мандерпутца дали трещину.

– Это, – продолжал профессор, – всего лишь одна из возможностей. С этой игрушкой можно играть во всякие игры. С ее помощью я могу доказать все что угодно.

– Можете? Тогда докажите что-нибудь.

– Что же, Дик?

Я заколебался.

– Ну же! – воскликнул он нетерпеливо. – Хотите, я докажу, что анархия – идеальная власть, или что рай и ад – одно и то же место, или…

– Как это? – не понял я.

– С легкостью. Сперва мы наделяем моего робота разумом. Добавим механическую память, склонность к математике, голос и словарный запас. Для этого понадобятся всего лишь мощный калькулятор и фонограф. А теперь вопрос: если я построю еще одну такую машину, будет ли она идентична первой?

– Нет, – ответил я. – Ведь машины строят люди, а люди не могут работать одинаково. Обязательно будет хотя бы крошечная разница: одна будет реагировать на мгновение быстрее; или одна станет предпочитать в качестве добычи Форд эксплореры, а другая – Кадиллаки. Иными словами, они будет иметь индивидуальность! – и я победно улыбнулся.

– Замечательно! – воскликнул Ван Мандерпутц. – Значит, вы признаете, что эти индивидуальные черты есть результат несовершенства исполнения. Если бы наши средства производства были совершенными, все роботы были бы идентичными и этой индивидуальности не существовало бы. Это верно?

– Я… я думаю – да.

– Тогда выходит, что наши собственные индивидуальные особенности есть следствия нашего изначального несовершенства. Все мы – даже Ван Мандерпутц! – являемся индивидуальностями только из-за того, что мы несовершенны. Были бы мы совершенными – каждый из нас был бы в точности похож на всех остальных. Верно?

– Н-ну… да.

– Но рай по определению есть место, где все совершенно. А следовательно, в раю каждый в точности похож на всех остальных, и поэтому каждый изнывает от тоски! Ну как, Дик?

Я был загнан в угол.

– Но… тогда насчет анархии?

– Это просто. Очень просто для Ван Мандерпутца. Имея совершенную нацию, то есть такую, которая состоит из идентичных идеальных граждан, можно считать, что законы и правительство абсолютно излишни. Если, например, возникает причина для войны, то каждый принадлежащий к этой нации человек в ту же самую секунду проголосует за войну. А поэтому в правительстве нет необходимости, стало быть, анархия есть идеальное правительство для идеального народа. – Он сделал паузу. – А теперь я докажу, что анархия – вовсе не есть идеальное правление!

– Неважно, – произнес я умоляющим тоном. – Не трудитесь. Кто я такой, чтобы спорить с Ван Мандерпутцем? Но неужели в этом и заключается ваша цель? Робот для логических фокусов?

Механическое существо ответило мне своим обычным ревом – какая-то случайная машина промчалась мимо окна.

– Разве этого недостаточно? – проворчал Ван Мандерпутц. – Однако, – голос его дрогнул, – есть еще кое-что! Мальчик мой, Ван Мандерпутц разрешил величайшую проблему во Вселенной! – Он сделал паузу, чтобы насладиться эффектом, который произвели его слова. – Ну, что же вы ничего не говорите?

– Ммм… – выдохнул я. – Это же… ммм… грандиозно!

– Не для Ван Мандерпутца, – скромно сказал он.

– Но в чем же она? В чем эта проблема?

– Эээ… Ох, ладно. Скажу вам, Дик. – Он нахмурился. – Вы не поймете, но я вам скажу. – Он кашлянул.

– В начале двадцатого столетия, – начал он, – Эйнштейн доказал, что энергия квантуется. Материя также квантуется, а теперь Ван Мандерпутц добавляет к этому, что пространство и время дискретны! – он многозначительно посмотрел на меня.

– Энергия и материя квантуются, – пробормотал я, – а пространство и время дискретны… Как это мило с их стороны!

– Глупец! – взорвался профессор. – Смеяться над Ван Мандерпутцем! Я-то думал, что вбил в вашу голову хотя бы элементарные понятия! Материя состоит из частиц, а энергия из квантов. Я добавляю сюда еще два других названия: частицы пространства я называю спатионами, а частицы времени – хрононами.

– И каковы они вблизи, – спросил я, – частицы пространства и времени?

– Да таковы, что их не разглядеть всякому остолопу! – взъярился Ван Мандерпутц. – Точно так же, как кванты материи – это мельчайшие ее частицы, какие могут существовать, точно так же, как не может быть пол-электрона или, если на то пошло, полукванта, точно так же хронон – самая малая частица времени, а спатион – мельчайшая частица пространства. Ни пространство, ни время не непрерывны, каждое из них состоит из этих бесконечно малых частиц.

– Да, но как долго продолжается хронон времени? И сколько это – спатион пространства?

– Ван Мандерпутц даже и это измерил. Хронон – это отрезок времени, необходимый для того, чтобы с помощью одного кванта энергии перевести электрон с одной орбиты на другую. Очевидно, более короткого отрезка времени не может быть, поскольку электрон – мельчайшая единица материи, а квант – мельчайшая единица энергии. А спатион – это в точности объем протона. Поскольку не существует ничего более мелкого, это, очевидно, мельчайшая единица пространства.

– Но послушайте же! – не сдавался я. – А что же тогда существует между этими частицами времени и пространства? Если время движется, как вы говорите, толчками в один хронон, что происходит между этими толчками?

– А-а, – ответил мне великий Ван Мандерпутц. – Теперь мы подходим к самой сути дела. Между частицами пространства и времени, очевидно, должно быть нечто, что не является ни временем, ни пространством, ни материей, ни энергией. Сто лет тому назад Шепли некоторым образом предвосхитил Ван Мандерпутца, когда провозгласил свою космоплазму – великую лежащую в основании всего матрицу, в которой укреплены пространство и время и вся Вселенная. Так вот, Ван Мандерпутц провозглашает всеобщую сингулярность – фокусную точку, в которой встречаются материя, энергия, время и пространство. Загадка Вселенной решена тем, что я решил назвать космонами!

– Потрясающе! – сказал я слабым голосом. – Но какой в этом прок?

– Какой в этом прок? – зарычал он. – Скоро Ван Мандерпутц будет превращать энергию во время, или материю в пространство, или время в пространство, или… – он погрузился в молчание. – Дурак! – пробормотал он. – Подумать только, что вы учились под руководством Ван Мандерпутца! Я краснею, я и в самом деле краснею!

Вообще-то покраснеть ему не удалось. Его лицо всегда было цвета солнца в ветреный вечер.

– Колоссально! – вставил я поспешно. – Что за ум!

Это сработало.

– Но это еще не все! – продолжал он. – Ван Мандерпутц никогда не останавливается. Теперь я объявляю единицу мысли – психон.

Это было уже слишком. Я не находил слов.

– Имеете право онеметь, – согласился Ван Мандерпутц. – Полагаю, вы знаете – хотя бы понаслышке – о существовании мысли. Психон, единица мысли, есть один электрон плюс один протон, которые связаны так, чтобы образовать один нейтрон, встроенный в один космон, занимающий объем одного спатиона, вытолкнутого одним квантом за период одного хронона. Совершенно очевидно и очень просто.

– Очень! – откликнулся я. – Даже я способен понять, что это равняется одному психону.

Профессор так и просиял:

– Отлично! Отлично!

– А что, – решился спросить я, – вы будете делать с психонами?

– А-а, – загромыхал профессор. – Теперь-то мы возвращаемся к Исааку. – Он указал на неподвижного робота. – Я сделаю механическую голову Роджера Бэкона. В черепе этого создания будет скрываться такой интеллект, какой даже Ван Мандерпутц не сможет… или, точнее, один только Ван Мандерпутц сможет осознать. Остается только сконструировать мой идеализатор.

– Ваш идеализатор?

– Разумеется. Разве я не доказал только что, что мысли так же реальны, как материя, энергия, время и пространство? Разве я не продемонстрировал только что, как одно может быть трансформировано в другое посредством космонов? Мой идеализатор предназначается для того, чтобы преобразовывать психоны в кванты, как, например, трубка Крукса или Х-трубка преобразуют материю в электроны. Я сделаю мысли видимыми! И не ваши туповатые мысли, но мысли идеальные! Понятно вам? Психоны вашего мозга таковы, каковы и психоны любого другого, точно так же, как идентичны электроны золота и железа. Да! Ваши психоны, – тут его голос дрогнул, – идентичны психонам мозга… Ван Мандерпутца! – Он умолк, потрясенный.

– В самом деле? – я задержал дыхание.

– В самом деле. Разумеется, их меньше, но они идентичны. И мой идеализатор продемонстрирует нам мысль, освобожденную от налета личности. Он покажет ее в идеале!

Что ж, я опять опоздал на работу.

* * *

Неделю спустя я вспомнил о Ван Мандерпутце. Типс была где-то на гастролях, и я не осмеливался пригласить кого-то другого на ужин, потому что у малышки были несомненные задатки детектива. Так что я заглянул наконец к профессору в его лабораторию в здании физического факультета. Он расхаживал вокруг стола, на котором помещалось невероятное количество трубочек и переплетенных проводов, а самым поразительным из всего было громадное круглое зеркало, огражденное тонкой решеткой.

– Добрый вечер, Дик, – приветствовал меня профессор.

Я поздоровался и спросил:

– Что это такое?

– Мой идеализатор. Грубая модель. Я как раз собираюсь его испытать. – Профессор устремил на меня свои сияющие голубые глаза. – Как удачно, что вы здесь. Это спасет мир от ужасной потери.

– Спасет мир?

– Да. Возможно, в ходе эксперимента пропадет слишком много психонов, и испытуемый будет потом страдать слабоумием. Я был близок к тому, чтобы испытать идеализатор на себе, но только подумайте, как много потеряет мир, если пострадает мозг Ван Мандерпутца. Но вы под рукой, и все выйдет отлично.

– Но… я не хочу!

– Полно, полно! – профессор нахмурился. – Опасность ничтожна. На самом деле я сомневаюсь, выделит ли эта установка из вашего мозга хоть какие-то психоны. В любом случае примерно полчаса у нас есть. Я с моим обширным и более продуктивным умом, несомненно, смог бы выдержать бесконечное напряжение, но слишком велика моя ответственность перед миром. Вы должны ощущать законную гордость.

– Ну а я ее почему-то не ощущаю!

Хоть я и не пришел в восторг от его предложения, но знал, что в глубине души Ван Мандерпутц меня любит, и, кроме того, вряд ли он захочет погубить сына своего шефа. Кончилось тем, что я оказался сидящим за столом лицом к зеркалу.

– Загляните в эту трубку! – приказал профессор. – Важно, чтобы вы сосредоточились на зеркале.

Я выполнил приказание и спросил:

– А теперь что?

– Что вы видите?

– Собственное лицо.

– Разумеется. Теперь я начинаю вращать рефлектор.

Послышалось слабое жужжание, и зеркало начало плавно поворачиваться.

– Теперь попытайтесь подумать, – продолжал Ван Мандерпутц. – Задумайте какое-нибудь существительное. Например, «дом». Если вы задумаете дом, вы увидите – нет, не определенный дом, но ваш идеал дома, дом вашей мечты. Если же вы задумаете лошадь, то увидите идеальную лошадь, такую, какую может создать мечта и желание. Вы поняли? Выбрали предмет?

– Да.

В конце концов мне было всего двадцать восемь, и, разумеется, моей первой мысль было «девушка».

– Хорошо, – сказал профессор. – Включаю цепь.

За зеркалом вспыхнуло голубое сияние. Мое лицо расплылось, но потом изображение стало вновь обретать форму. Я заморгал, не веря своим глазам: Она была здесь!

Бог мой! Как мне описать Ее?! Она была так хороша, что больно было смотреть.

Но я смотрел. Я должен был. Я видел это лицо – где-то… когда-то… В мечтах? Нет, внезапно я осознал, отчего оно кажется мне таким знакомым. Нос Ее, крошечный и дерзкий, принадлежал Уимси Уайт, губы имели совершенный изгиб, как у Типс Альвы, лучистые глаза и волосы цвета южной ночи напоминали о Джоанне Колдуэл. Я вдруг подумал: какова же Ее улыбка? – и тут Она улыбнулась. И теперь Ее красота стала… ну, оскорбительной, что ли. Это был обман, жульничество, обещание, которое невыполнимо.

Я подумал, каково же все остальное, и тут же Она сделала шажок назад, чтобы я мог разглядеть Ее фигуру. Я, должно быть, в душе скромник, потому что на ней был весьма закрытый костюмчик из переливчатой материи, с юбкой до колен. Но фигурка у Нее была стройная и прямая, точно столбик сигаретного дыма в недвижном воздухе, и я знал, что Она может танцевать, точно облачко тумана на воде. Танцевать Она не стала, лишь присела в низком реверансе. Да, я, должно быть, в душе скромник; несмотря на Типс Альву, Уимси Уайт и всех остальных, моим идеалом была сдержанность.

И в этот момент я почувствовал, как Ван Мандерпутц трясет меня и кричит:

– Ваше время кончилось! Выходите из транса! Ваши полчаса прошли!

– О-о-о-о! – простонал я.

– Как вы себя чувствуете? – резко спросил он.

– Чувствую?

– Корень кубический из 4913?

С цифрами я всегда ладил.

– Это будет… ммм… семнадцать. А какого черта…

– Ваши умственные способности в порядке, – объявил профессор. – Ну, так почему вы сидели, точно последний дурак, целых полчаса? Мой идеализатор должен был сработать, иначе и быть не могло с изобретением Ван Мандерпутца, но о чем это вы размышляли?

– Я думал… я думал о «девушке», – простонал я.

Он фыркнул:

– А-а! «Дом» или «лошадь» вас не устроили? Ну, так вы можете прямо сейчас начать забывать ее, потому что ее не существует.

– Но не можете ли вы… не можете ли вы…

– Ван Мандерпутц, – торжественно объявил он, – математик, а не чародей! Вы что, ждете от меня, чтобы я материализовал для вас идеал?

Когда в ответ я издал лишь стон, он продолжал:

– Теперь идеализатором могу воспользоваться я сам. Я возьму… ну, скажем, понятие «человек». Посмотрю, как выглядит супермен, потому что идеал Ван Мандерпутца не может не быть суперменом. – Он уселся. – Включайте же! Ну!

Я повиновался. Трубки загорелись нежным голубым светом.

– Эй, – произнес вдруг Ван Мандерпутц. – Включайте же, говорю я вам! Ничего не вижу, кроме собственного отражения!

Я взглянул – и разразился смехом. Зеркало поворачивалось, трубки светились, установка работала.

На этот раз профессору удалось покраснеть.

Я истерически захохотал.

– В конце концов, – произнес он раздраженно, – можно иметь и более низменный идеал человека, чем Ван Мандерпутц. Не вижу тут ничего смешного!

Я отправился домой, провел оставшуюся часть ночи в безумных мечтаниях, выкурил почти две пачки сигарет, а на следующий день не пошел на работу.

Типс Альва вернулась в город на выходные дни. Я даже не потрудился встретиться с ней, только позвонил по видеофону и сослался на болезнь. При этом я не мог отвести глаз от ее губ, потому что они напоминали губы идеала. Но губ было недостаточно, совершенно недостаточно.

Старик Эн Джи начал беспокоиться. Я больше не мог спать допоздна по утрам, а после того как прогулял тот единственный день, начал приходить на работу все раньше и раньше, пока однажды не случилось так, что я опоздал всего на десять минут. Он сейчас же мне позвонил.

– Слушай, Дик, – спросил он, – ты был у врача?

– Я не болен, – ответил я апатично.

– Тогда, во имя всего святого, женись ты на этой девушке! Не знаю уж, в каком именно хоре она топает ножками, женись на ней и веди себя опять как нормальное человеческое существо.

– Не могу.

– Ах, ты… Она уже замужем, да?

Ну не мог же я признаться ему, что ее вообще не существует! Не мог я сказать, что влюбился в видение, в мечту, в идеал! Пришлось выдавить из себя мрачное «угу».

– Ну, тогда ты это переживешь, – пообещал он. – Возьми отпуск. Возьми два отпуска. Все равно здесь от тебя мало толку.

Я не уехал из Нью-Йорка: у меня просто не было сил. Я слонялся по городу, избегая друзей и мечтая о совершенной красоте лица из зеркала.

И через несколько дней я сдался. Я боролся со своим голодом, но все было бесполезно – в один прекрасный вечер я снова постучался в дверь Ван Мандерпутца.

– Привет, Дик, – поздоровался он. – Вам никогда не приходило в голову, что идеальный университет не может существовать? Естественно, нет, ведь он должен состоять из совершенных студентов и совершенных преподавателей, а в таком случае первым нечего будет заучивать, а последним – нечему учить.

– Профессор, – произнес я настойчиво, – могу я снова воспользоваться вашим… этой вашей штукой? Я хотел бы… увидеть кое-что.

Ван Мандерпутц резко поднял голову.

– Ах так! – рявкнул он. – Значит, пренебрегаете моим советом! Я же вам сказал – забудьте ее. Забудьте, потому что она не существует.

– Но я не могу… Еще раз, профессор, только один раз!

Он пожал плечами.

– Ладно, Дик. Вы совершеннолетний, и предполагается, что у вас зрелый ум. Я предупреждаю, что ваша просьба очень глупа, а Ван Мандерпутц всегда знает, о чем говорит. Но если вам хочется утратить остаток рассудка – валяйте. Это ваш последний шанс, потому что завтра идеализатор Ван Мандерпутца займет место в бэконовской голове Исаака. Исаак заговорит, и Ван Мандерпутц услышит голос идеала.

Я смотрел, и не мог наглядеться. Когда я думал о любви, Ее глаза искрились такой нежностью, мне казалось, будто… будто я… я, Дик Уэллс, Ее Абеляр, Тристан и Ромео. И я испытал муки ада, когда Ван Мандерпутц потряс меня за плечо и рявкнул:

– Ну хватит! Хватит! Время вышло!

Я застонал и уронил голову на руки. Профессор, разумеется, был прав: я согласен был расстаться с собственным рассудком, лишь бы видеть красавицу из зазеркалья. А потом я услышал, как голландец бормочет у меня за спиной:

– Странно! Даже фантастично. Эдип… эдипов комплекс на основе журнальных обложек и афиш!

– Что? – устало прошептал я.

– Лицо! – пояснил профессор. – Очень странно. Вы, вероятно, видели ее черты на сотнях журналов, на тысячах афиш, в бесчисленных шоу. Эдипов комплекс принимает странные формы.

– Что? Разве вы могли ее видеть?

– Конечно! – рявкнул он. – Или я не говорил десятки раз, что психоны преобразуются в кванты видимого света? Если вы ее могли видеть, почему я не могу?

– Но… что вы там говорите об афишах и прочем?

– Это лицо, – медленно выговорил профессор. – Оно, конечно, некоторым образом идеализировано, и некоторые детали не те. Глаза у нее не такие серебристо-голубые, не того мертвенного оттенка, какой вы вообразили, они зеленые – зеленые, как море, изумрудного цвета…

– Какого черта, – спросил я хриплым голосом, – вы это о чем?

– Да об этом лице в зеркале. Случилось так, что оно мне знакомо!

– Вы хотите сказать – она реальна? Она существует? Она…

– Минутку, Дик! Она достаточно реальна, но в соответствии со своими привычками вы немного опоздали. Лет на двадцать пять, я бы сказал. Ей сейчас, наверное, лет пятьдесят… дайте сообразить, – года пятьдесят три, я думаю. Но во время вашего раннего детства вы могли видеть ее лицо повсюду: де Лизль д'Агрион, Стрекоза.

Я мог только сглотнуть комок в горле. Этот удар был убийственным.

– Понимаете ли, – продолжал Ван Мандерпутц, – идеал человека прививается очень рано. Вот почему вы постоянно влюбляетесь в девушек, обладающих той или иной чертой, которая напоминает вам о ней: ее волосы, нос, рот, ее глаза. Очень просто, но, пожалуй, любопытно.

– Любопытно! – взорвался я. – Любопытно, говорите. Всякий раз, когда я смотрю в ту или иную вашу хитрую штуковину, я оказываюсь влюбленным в миф! В девушку, которая умерла, или вышла замуж, или не существует, или превратилась в старуху! Любопытно, да? Очень смешно!

– Минутку, – прервал меня профессор. – Случилось так, Дик, что у нее есть дочь. Более того, Дениз похожа на свою мать. И мало того, на следующей неделе она приезжает в Нью-Йорк изучать в здешнем университете американскую литературу. Она, видите ли, пишет.

Это было слишком, чтобы осознать сразу.

– Как… откуда вы знаете? – выдохнул я.

Невероятно, но голландец смутился.

– Так случилось, Дик, что много лет тому назад в Амстердаме Гаскел Ван Мандерпутц и де Лизль д'Агрион находились в дружеских… очень дружеских… более чем в дружеских отношениях, мог бы признаться, но, если бы не то обстоятельство, что две такие сильные личности, как Стрекоза и Ван Мандерпутц находятся в вечном противодействии… – Он нахмурился. – Я был почти ее вторым мужем. Их у нее было семь. Я полагаю, Дениз – дочь от ее третьего мужа.

– Почему же… почему она едет сюда?

– Потому что, – поведал он с достоинством, – Ван Мандерпутц живет здесь. Я все еще друг Лизль. – Он повернулся и наклонился над сложной установкой, расположенной на столе. – Дайте-ка мне эту отвертку, – приказал он. – Сегодня я это демонтирую, а завтра вставлю в голову Исааку.

Но на следующей неделе, когда я в нетерпении примчался в лабораторию Ван Мандерпутца, идеализатор все еще лежал на столе.

– Да. Он еще здесь, – сказал профессор, улыбаясь. – Я решил построить для Исаака новый. Более того, выражаясь словами Оскара Уайльда, кто я такой, чтобы портить произведение гения? В конце концов эта установка – творение великого Мандерпутца.

Профессор намеренно терзал меня. Затем он смилостивился.

– Дениз! – позвал он. – Иди сюда.

Не знаю в точности, что я ожидал, но определенно знаю, что перестал дышать, когда девушка вошла. Конечно, она не была точь-в-точь воплощением моего идеала, она выглядела, вероятно, чуточку более хрупкой, а ее глаза и в самом деле были изумрудными. В глазах этих светилась дерзкая прямота, и я легко мог вообразить, почему Ван Мандерпутц и Стрекоза вечно должны были ссориться, легко было себе это представить, глядя в глаза Дениз.

– Ах, вот оно что, – с холодком произнесла она, когда Ван Мандерпутц представил меня. – Так это вы наследник корпорации Эн Джи Уэллса? Так это ваши шуточки то и дело оживляют приложение к «Пари Сандей»? Разве не вы выбросили миллион долларов на рынок, чтобы задать вопрос Уимси Уайт…

Я покраснел и начал оправдываться:

– Это сильно преувеличено. И вообще я потерял эти деньги еще до того… до того, как мы… как я…

– Но не до того, как показали себя таким дурнем, – закончила она. Если б она не выглядела так адски мило, если бы не напоминала так то лицо в зеркале, я бы вспыхнул, сказал: «Рад был познакомиться», – и никогда бы больше не встретился с ней. Но не мог я на нее разозлиться, раз ее волосы так походили на сумерки и она обладала такими совершенными губами и таким дерзко вздернутым носиком – носиком моей мечты. Так что я встретился с ней снова, а потом еще несколько раз. Вообще-то я, наверное, занимал большую часть ее времени между двумя курсами по литературе. Понемногу я начал убеждаться, что она близка к моему идеалу. За ее нахальством прятались честность и прямота, и даже доброта, так что я довольно быстро влюбился. Более того, я знал, что она отвечает мне взаимностью.

Такова была ситуация, когда однажды днем я зашел за ней и повел ее в лабораторию Ван Мандерпутца. Мы условились втроем пойти на ланч в университетский клуб, но обнаружили, что профессор проводит какой-то опыт в большой лаборатории. Так что мы с Дениз вернулись в маленькую комнату, чтобы поболтать тет-а-тет.

– Я собираюсь стать очень хорошей писательницей, – мечтательно говорила она. – Когда-нибудь, Дик, я буду знаменитой.

Ну, все теперь знают, что это святая правда. Я тотчас же с ней согласился. Она улыбнулась:

– Ты милый, Дик. Очень милый.

– Очень?

– Очень, – повторила она с чувством.

Я надеялся на продолжение столь удачно начавшейся беседы, но, к сожалению, ее внимание привлек идеализатор.

– Что это за безумное изобретение дяди Гаскела? – спросила она.

Я объяснил, боюсь, несколько невнятно. Тем не менее Дениз уловила суть, и в ее глазах вспыхнул изумрудный огонек.

– Это потрясающе! – воскликнула она, поднялась и шагнула к столу. – Я хочу это испробовать.

– Лучше не надо, это может быть опасно.

Зеленые глаза блеснули ярче.

– Но мне можно, – твердо сказала она. – Дик, я хочу… хочу увидеть моего идеального мужчину!

Я был в панике. А что если ее идеал окажется высоким темноволосым и сильным, а вовсе не полноватым коротышкой с волосами песочного цвета?

– Нет! – горячо запротестовал я. – Я тебе не позволю!

Она опять засмеялась.

– Не будь глупеньким, Дик!

Она села, заглянула в трубку и скомандовала:

– Включай же!

Увы! Я не мог ей отказать. Я заставил зеркало вращаться, потом повернул рубильник. И тут же немедленно встал у нее за спиной, скосив глаза на появившееся в зеркале отражение.

Я весь задрожал. Кажется, идеальный мужчина Дениз не был брюнетом. Нет, определенно, его волосы были светлыми. Я даже начал воображать, что нахожу сходство с моими чертами. Вероятно, Дениз что-то заподозрила, потому что вдруг отвела глаза от зеркала и подняла голову, слегка покраснев от смущения, что было для нее крайне необычно.

– Как скучны идеалы! – объявила она. – Мне нужно настоящее потрясение. Знаешь, на что я собираюсь посмотреть? Хочу увидеть идеальный ужас. Вот что я сделаю. Я посмотрю на абсолютный ужас!

– Нет, ты с ума сошла! Я запрещаю! Это действительно опасно.

Из другой комнаты я услышал голос Ван Мандерпутца:

– Дик!

– Опасно – чушь какая! – отрезала Дениз. – Я же писательница, Дик. Все это для меня – материал. Это же просто опыт, и он мне нужен.

Опять голос Ван Мандерпутца:

– Дик! Дик! Идите же сюда!

– Послушай, Дениз, – обратился я к ней, – я сейчас вернусь. Будь паинькой, ничего не трогай, пожалуйста!

Я кинулся в большую лабораторию. Ван Мандерпутц распекал своих перепуганных ассистентов.

– Эй, Дик! – взревел он. – Объясните-ка этим дурням, что такое клапан Эммериха и почему он не действует в потоке свободных электронов! Пусть увидят, что это знает даже обыкновенный недалекий инженер.

Ну, вообще-то обыкновенный инженер этого не знает, но так уж случилось, что я знал. За год или за два до того я выполнял кое-какую работенку с турбинами в Мэне, а они там используют клапаны Эммериха, чтобы избежать большой утечки электричества из своих конденсаторов огромной мощности. Вот я и начал объяснять, а Ван Мандерпутц время от времени вставлял замечания в обычном дружелюбном тоне, короче, освободится я смог только через полчаса. И тут же кинулся к Дениз.

Конечно же, девушка сидела, прижав лицо к проклятой трубке!

– Дениз! – вскричал я. – С тобой все в порядке? Дениз!

Она не пошевелилась. Я просунул голову между зеркалом и концом трубки – и то, что я увидел, меня просто ошеломило. Знаете, когда умный режиссер хочет вас напугать, он не показывает чудовище – он показывает лицо человека, который это чудовище увидел. Так вот, прелестное лицо Дениз сейчас могло напугать кого угодно. Так всеобъемлющ был застывший на нем невыразимый, непереносимый ужас.

Я кинулся к рубильнику.

Дениз не пошевелилась, даже когда трубки потемнели. Я оторвал ее от стола, повернул лицом к себе. Она вскочила со стула и кинулась прочь.

– Дениз! – закричал я. – Это же только я, Дик. Посмотри же, Дениз!

Но как только я хотел подойти к ней, она отчаянно вскрикнула и упала в обморок.

* * *

И вот неделю спустя я сидел перед Ван Мандерпутцем в его маленьком кабинете. Исаак исчез, а стол, где находилась установка, опустел.

– Да, – сказал Ван Мандерпутц. – Я ее размонтировал. Одна из немногих ошибок Ван Мандерпутца – оставить ее там, где парочка олухов вроде вас с Дениз могла до нее добраться. Кажется, я всегда переоцениваю интеллект других людей.

Я ничего не ответил. Я находился в состоянии крайней депрессии и был готов соглашаться с профессором.

– Отныне, – резюмирован Ван Мандерпутц, – не доверяю ничьему разуму, кроме собственного. Даже голове Бэкона. Я оставил этот проект, потому что, если как следует подумать, зачем миру механический мозг, если у него есть ум Ван Мандерпутца?

– Профессор, – внезапно вырвалось у меня, – почему мне не разрешают увидеться с Дениз? Я приходил в больницу каждый день, и меня впустили к ней в палату только один раз – всего только раз, и с ней тут же случился истерический припадок. Почему? Что, она… – я сглотнул комок стоявший в горле.

– Она поправляется, Диксон.

– Тогда почему мне нельзя ее видеть?

– Ну, – спокойно сказал Ван Мандерпутц, – вы сделали ошибку, просунув свое лицо перед зеркалом. Она увидела вас посреди того кошмара, который сама вызвала. Понимаете? С той минуты ваше лицо ассоциируется в ее мозгу с идеальным ужасом.

– Боже, Боже мой! – выдохнул я. – Но ведь она это преодолеет, правда же? Она забудет…

– Молодой психиатр, который ее лечит, – способный парень, кстати, он разделяет некоторые мои идеи, – верит в то, что она от этого избавится месяца за два. Но лично я, Дик, не думаю, что когда-нибудь ей доставит удовольствие вид вашего лица, хотя я сам повидал на своем веку физиономии куда более безобразные.

– Послушайте! – взмолился я. – Послушайте, профессор! Почему бы вам не привести ее снова сюда и не дать ей взглянуть на идеально прекрасного мужчину? И тогда я… я просуну свою физиономию на это изображение! Это… это не может не подействовать!

– Быть может, – произнес Ван Мандерпутц, – но, как всегда, вы чуточку опоздали.

– Опоздал? Почему? Вы же можете снова наладить ваш идеализатор! Вы ведь можете превращать время в пространство, а электроны в кванты!

– Ван Мандерпутц – само великодушие, – произнес он со вздохом. Я с радостью сделал бы это, но все-таки теперь уже немножечко поздно, Дик. Видите ли, сегодня в полдень она вышла замуж за этого талантливого молодого психиатра.

Ну что ж, сегодня вечером у меня свидание с Типс Альвой, и я собираюсь на него опоздать – ровно на столько, на сколько мне захочется. А потом я весь вечер буду любоваться ее идеальными губами.

Точка зрения[6]

– Я слишком скромен! – заявил Гаскел Ван Мандерпутц, нервно меряя шагами ограниченное пространство своей частной лаборатории и время от времени бросая на меня взгляд. – Вот в чем проблема. Я недооценил собственные достижения и тем самым позволил мелким подражателям типа Корвейли оказать влияние на комитет и выиграть премию Морела.

– Но вы получали премию Морела по физике шесть раз, профессор, – успокаивающе сказал я. – Они ведь не могут давать ее вам каждый год.

– Почему нет, если очевидно, что я ее заслуживаю? – ощетинился профессор. – Поймите, Дик, я не жалею о своей скромности. Даже если она позволяет таким тщеславным дуракам, как Корвейли, выигрывать награды, которые для них не значат ничего, кроме повода для бахвальства. Ба! Не наградить за исследования по направлениям, важность которых столь очевидна, что я даже не стал о ней упоминать, полагая, что премиальный комитет сам оценит очевидность этого! Исследование психона, да! Кто открыл психон? Разве не Мандерпутц?

– Разве не за это вы получили награду в прошлом году? – примирительно заметил я. – И в конце концов разве не эта скромность, это отсутствие ревности с вашей стороны являют величие характера?

– Правда-правда! – уже успокоенно согласился великий Ван Мандерпутц. Если бы такое оскорбление было нанесено человеку менее значительному, чем я, то он, несомненно, стал бы горько жаловаться на судей. Но не я. Во всяком случае, я знаю по опыту, что это ни к чему хорошему не приведет. И, кроме того, несмотря на свое величие, Ван Мандерпутц остается скромным и застенчивым, как фиалка. – В этот момент он остановился, и попытался придать своему широкому красному лицу выражение, свойственное фиалке.

Я подавил улыбку. Я знал эксцентричность старого гения с тех самых пор, когда я, Дик Уэллс, бакалавр инженерного факультета, посещал курс новой физики (теории относительности) у известного профессора. По причине, которую я до сих пор не понимаю, он привязался ко мне, и в результате после выпуска я стал участником нескольких его экспериментов. В одном их них испытывался вероятностный монитор, в другом идеализатор. В первом эксперименте я унизительно страдал от любви к девушке, которая, по-видимому, умерла за две недели до этого, а во втором равное или большее унижение я испытал, влюбившись в девушку, которая не существует, не существовала, и никогда не будет существовать, другими словами, я влюбился в идеал. Возможно, я мало восприимчив к женским чарам или, вернее, был таковым раньше, но после катастрофы идеализатора, я оставил эти глупости в прошлом, к великому неудовольствию разного рода телеактрис, певиц, танцовщиц и т. д.

В последнее время я проводил свои дни за серьезными занятиями, искренне пытаясь хотя бы раз вовремя попасть на службу. Тогда бы я смог сослаться на это в ответ на обвинения отца в том, что я никогда никуда не могу успеть вовремя. Мне этого еще ни разу не удавалось, но, к счастью, «Корпорация Н. Дж. Уэллса» была достаточно богата, чтобы выжить даже в отсутствии полной занятости Дика Уэллса, или, следует сказать, даже несмотря на это. Во всяком случае я уверен, что мой отец предпочитал видеть меня поздно утром после вечера, проведенного с Ван Мандерпутцем, чем после вечера с Типс Альвой, или Уимси Уайт, или одной из других многочисленных героинь телеэкрана. Даже в двадцать первом веке он оставался верен старомодным идеалам.

Ван Мандерпутц забыл о своей скромности и застенчивости.

– Мне пришло в голову, что годы, так же как и люди, имеют свой характер, – внушительно заявил он. – Этот год, 2015, войдет в историю как очень глупый год, в котором премию Морела присудили дурачку. Прошлый год, с другой стороны, был весьма удачен, он стал жемчужиной в короне цивилизации. Не только премия Морела досталось Ван Мандерпутцу, но и я объявил о своей дискретной теории поля, а университет установил мою статую, изваянную Гоглитом. – Он вздохнул. – Да, очень удачный год! Что вы думаете?

– Это зависит от того, как посмотреть на это, – ответил я хмуро. – Мне доставило мало удовольствия все то, что связано с Джоанной Колдуэл и Дениз д’Агрион и с вашими инфернальными экспериментами. Все дело в точке зрения.

Профессор фыркнул.

– Инфернальные эксперименты, да! Точка зрения! Конечно, все дело в точке зрения. Даже простой маленькой сентенции Эйнштейна было достаточно, чтобы доказать это. Если бы весь мир мог разделять замечательно умные точки зрения, например те, что отстаивает Ван Мандерпутц, все проблемы были бы решены. Если бы это было возможно. – Он сделал паузу, и на его румяном лице появилось выражение изумления.

– Что случилось? – спросил я.

– Случилось? Я поражен! Удивительные глубины собственного гения внушили мне благоговение. Я потрясен и восхищен неисчислимыми тайнами великого ума.

– Я утратил нить ваших рассуждений.

– Дик, вам выпала честь наблюдать за работой гения, – внушительно сказал он. – Более того, вы посадили семя, из которого, возможно, прорастет древо возвышенной мысли. Кажется невероятным, что, вы, Дик Уэллс, подали идею Ван Мандерпутцу! Вот таким образом гений схватывает мелкое, несущественное, незначительное и обращает его на службу собственной великой цели. Я стою в благоговейном оцепенении!

– Вы о чем?

– Подождите, – сказал Ван Мандерпутц, все еще пребывая в восхищении от величия своего ума. – Когда дерево плодоносит, вы должны видеть это. До тех пор удовлетворитесь тем, что приняли участие в его посадке.

Это, наверное, произошло за месяц до того, как я увидел его снова, когда одним ясным весенним вечером его широкое румяное лицо взглянуло на меня с экрана видеофона.

– Готово, – произнес он внушительно.

– Что готово?

Профессору сделалось больно от того, что я мог забыть.

– Древо принесло плоды, – пояснил он. – Если вы соблаговолите заехать ко мне, мы бы проследовали в лабораторию и отведали их. Я не назначаю время, так что вы не сможете опоздать.

Я не обратил внимание на последнюю насмешку, но, если бы время было назначено, я, несомненно, опоздал бы больше, чем обычно, так как испытывал настолько плохие предчувствия, что просто заставил себя пойти. Я все еще помнил о неприятностях, причиненных мне двумя последними изобретениями Мандерпутца. Однако в конце концов мы уселись в малой лаборатории, в то время как в большой один из лаборантов профессора, Картер, лениво занимался каким-то прибором. В дальнем углу секретарь, плоская и непривлекательная мисс Фиц, переписывала конспекты лекций, поскольку у Ван Мандерпутца вызывала отвращение сама мысль о том, что его драгоценные высказывания могут быть потеряны для потомков. На столе между профессором и мной находилось любопытное устройство, нечто среднее между парой очков и лампой шахтера.

– Это здесь, – гордо сказал Ван Мандерпутц. – Здесь лежит мой эттитьюдинайзер, который может стать прибором эпохи.

– Что он делает?

– Я объясню. Идея зародилась в ответ на ваше замечание о том, что все зависит от точки зрения. Утверждение, конечно, очевидное, но гений схватывает очевидное и извлекает из него неизведанное. Таким образом, мысли даже примитивнейшего ума могут навеять гению возвышенные замыслы, что явствует из факта получения мной вашей идеи.

– Какой идеи?

– Будьте терпеливы. Вы сначала многое должны понять. Какая глубокая истина заключена в утверждении, что все зависит от точки зрения. Эйнштейн доказал, что движение, пространство и время зависят от определенной точки зрения наблюдателя или от того, как он ее выражает, от степени компетенции. Я иду дальше этого, бесконечно дальше. Я выдвигаю теорию, что наблюдатель и есть точка зрения. Я выхожу за рамки даже этого, утверждая, что мир сам по себе является лишь точкой зрения!

– Хм?

– Смотрите сюда, – продолжил Ван Мандерпутц. – Очевидно, что мир, видимый мне, полностью отличается от того, в котором живете вы. В равной степени является очевидным, что мир верующего человека отличен от мира материалиста. Удачливый человек живет в счастливом мире, несчастный видит мир страданий. Один человек по природе весел, другой сильно горюет. Каждый видит мир со своей точки зрения, что эквивалентно утверждению, что каждый живет в собственном мире. Поэтому миров столько, сколько точек зрения.

– Но эта теория отвергает реальность. Среди всех различных точек зрения должна быть одна верная, остальные являются ложными, – возразил я.

– Есть и такое мнение, – согласился профессор. – Тогда могло бы возникнуть некоторое сомнение в том, какая из точек зрения, ваша или, скажем, точка зрения Ван Мандерпутца, является верной. Однако в начале двадцатого века Гейзенберг изложил свой принцип неопределенности, который подтвердил приведенный выше аргумент о том, что невозможно построить совершенно точную картину мира, что закон причины и следствия просто отражает различные фазы случайных событий, что никогда нельзя сделать точных прогнозов. То, что наука обычно называет естественными законами, представляет собой только способ восприятия природы человеком. Другими словами, мир описывает тот ум, который его наблюдает, или, возвращаясь к моему предыдущему утверждению, мир отражает точку зрения наблюдателя.

– Но никто в действительности не способен понять чужую точку зрения, – сказал я. – Несправедливо подрывать научные основы только потому, что цвет, который мы оба называет красным, показался бы вам зеленым, если бы вы увидели его моими глазами.

– Ах! – с триумфом воскликнул Ван Мандерпутц. – Таким образом мы подходим к моему эттитьюдинизатору. Предположим, что я смог бы смотреть на мир вашими глазами или вы – моими. Вы понимаете, каким благом явилась бы эта способность для человечества? Не только с точки зрения науки, но и потому, что такая способность позволила бы устранить все трудности непонимания. И даже более. – Грозя пальцем, профессор пророчески прочел: «Ах если бы нам даровалась сила увидеть нас сквозь призму глаз чужих». Эта сила – Ван Мандерпутц, Дик. Сквозь мой эттитьюдинизатор каждый сможет наконец-то воспринять чужую точку зрения. Желание поэта, высказанное более двух веков назад, наконец удовлетворено.

– Как, черт возьми, вы будете смотреть чужими глазами?

– Очень просто. Вспомните идеализатор. Теперь очевидно, что, когда я заглядывал вам через плечо и воспринимал в зеркале вашу идею об идеальной женщине, я в некоторой степени принимал вашу точку зрения. В этом случае психоны, выделяемые вашим мозгом, преобразовывались в кванты видимого света, которые можно было видеть. В случае моего эттитьюдинизатора процесс идет ровно наоборот. Направляем луч света на субъект, точку зрения которого желательно воспринять, видимый свет отражается обратно, сопровождаемый психонами, здесь они усиливаются настолько, что становятся способны существовать независимо. Ну как, оценили?

– Психоны?

– Вы уже забыли о моем открытии элементарной частицы мысли? Должен ли я снова объяснять взаимозаменяемость космонов, хрононов, спатионов, психонов и прочих частиц? А это наводит на определенные интересные рассуждения, – рассеянно продолжил он. – Предположим, я бы конвертировал тонну материальных протонов и электронов в спатионы, то есть преобразовал материю в пространство. Я сосчитал, что тонна материи превратится в кубическую милю пространства. Теперь вопрос, куда мы сможем поместить это пространство, ведь все пространство, которое у нас есть, уже занято самим пространством? Или если я произведу час или два дополнительного времени? Очевидно, что у нас нет времени для пары дополнительных часов, поскольку все время сосчитано. Несомненно, даже Ван Мандерпутцу потребуется время, чтобы решить эти проблемы, но в настоящий момент мне любопытно понаблюдать за работой эттитьюдинизатора. Полагаю, вы наденете его, Диксон.

– Я? Разве вы его еще не испытывали?

– Конечно, нет. Во-первых, что может получить Ван Мандерпутц от восприятия точек зрения других людей? Цель прибора – позволить обычным людям изучить точку зрения людей более благородных, чем они сами. Во-вторых, я спросил себя, справедливо ли будет по отношению к миру, если Ван Мандерпутц будет первым, кто испытает новый и, возможно, ненадежный прибор, и я ответил «нет!».

– И это я должен его испытать, да? Хорошо, но каждый раз, когда я испытываю очередное ваше изобретение, у меня возникают какие-то неприятности. Я был бы дураком, если бы снова стал их искать, не так ли?

– Уверяю вас, что, разделив мою точку зрения, вы испытаете меньше неприятностей, чем стоя на своей, – с достоинством сказал Ван Мандерпутц. – Пока вы будете ее придерживаться, у вас не возникнет немыслимых любовных романов.

Тем не менее, несмотря на гарантии великого ученого, я более чем неохотно надел устройство. Но мне было любопытно, меня увлекала перспектива посмотреть на мир другими глазами, увлекала возможность, как говорил профессор, посетить другой мир. Таким образом, после нескольких минут колебаний, я взял прибор, надел его на голову так, чтобы очки оказались на нужном месте, и вопросительно посмотрел на Ван Мандерпутца.

– Вы должны включить его, – он дотянулся до переключателя. – Теперь направьте свет на мое лицо. Вот так, лицо должно быть в круге света. И что вы теперь видите?

Я не ответил. То, что я увидел, было совершенно неописуемо. Я был ошеломлен и сбит с толку, и только тогда, когда в результате непроизвольных движений моей головы свет от лица профессора переместился на край столешницы, сознание вернулось ко мне, что доказывает, что у столов нет точек зрения.

– О-о-о-х! – простонал я.

Ван Мандерпутц просиял.

– Конечно, вы потрясены. Вряд ли можно было ожидать, что восприятие взглядов Мандерпутца не потребует некоторой адаптации. Второй раз будет легче.

Я протянул руку и выключил свет.

– Во второй раз не будет легче, второго раза не будет, – сердито заявил я. – Я не собираюсь испытать еще один такой приступ головокружения.

– Ну, конечно, вы сделаете это, Дик. Я уверен, что во второй раз голова будет меньше кружиться. Естественно неожиданная высота повлияла на вас так, если бы вас без предупреждения подвели на край гигантской пропасти. Но на этот раз вы будете готовы, и эффект будет гораздо меньше.

Ну, так и произошло. Через несколько мгновений я был в состоянии полностью сосредоточиться на показаниях эттитьюдинизатора. Явления, которые он воспроизводил, были странными. Я вряд ли понимаю, как описать ощущения, которые получаешь, смотря на мир через фильтр чужого ума. Это почти невозможно сделать, как в конечном итоге невозможно описать любое другое ощущение.

То, что я увидел, было калейдоскопическим множеством цветов и форм, но удивительным, поразительным, немыслимым было то, что я не мог узнать ни одного цвета! Глаза Мандерпутца или, возможно, его мозг интерпретировали цвета совершенно иначе, другим, чуждым для моих глаз и мозга способом, и спектр в итоге становился настолько странным, что ни один оттенок невозможно было описать словами. Сказать так, как я сказал профессору, что его красный цвет выглядел для меня как оттенок, лежащий между фиолетовым и зеленым, значит не сказать ничего. Единственный способ, с помощью которого третье лицо смогло бы что-то понять, заключался в том, чтобы это третье лицо с помощью эттитьюдинизатора изучило мое восприятие мира Мандерпутца. Таким образом, оно смогло бы составить свое представление о том, каким мне видится красный цвет Мандерпутца.

А формы! Мне потребовалось несколько минут, чтобы определить, что странный, угловатый, искаженный предмет в центре комнаты является простым лабораторным столом.

Но, конечно, наиболее странной его точка зрения выглядела не по отношению к предметам материального мира, а в его отношении к людям. Большинство его мыслей в тот первый раз было для меня недоступно, поскольку я еще не научился интерпретировать символы, которыми он мыслил. Но я понял, как он воспринимает людей. Существовал, например, Картер, работающий в большой лаборатории. Я сразу увидел, каким медлительным, неумным трудягой казался он Мандерпутцу. И там была мисс Фиц, мне она, признаться, всегда казалась непривлекательной, но по сравнению с отношением к ней профессора она для меня была сущей Венерой! Вряд ли она казалась ему человеческим существом. Я уверен, что он никогда не думал о ней как о женщине, но лишь как о части удобного, но несущественного лабораторного оборудования.

В этот момент я увидел себя глазами Ван Мандерпутца. Ой! Может быть, я не гений, но я твердо уверен, что не являюсь смеющейся обезьяной, каким выглядел в его глазах. И, возможно, я не самый красивый мужчина в мире, но если бы я знал, что выгляжу таким образом, то… И потом в качестве кульминации я почувствовал, что думает Ван Мандерпутц о самом себе!

– Хватит! – закричал я. – Я не останусь тут просто для того, чтобы меня оскорбляли. Это слишком!

Я сорвал с головы эттитьюдинизатор и бросил его на стол, неожиданно почувствовав себя глупо при взгляде на усмешку профессора.

– Действуя в таком духе, вряд ли можно достичь великих достижений в науке, Дик, – добродушно заметил он. – Готовы ли вы описать характер этих оскорблений и, если возможно, охарактеризовать также работу эттитьюдинизатора? В конце концов это то, зачем вы должны были вести наблюдение.

Я покраснел, поворчал немного и выполнил все, что он хотел. Ван Мандерпутц прослушал с большим интересом мое описание различия наших физических миров, особенно разницу представлений о форме и цвете.

– Какое поле деятельности для художника! – воскликнул он наконец. – К сожалению, это поле должно навсегда остаться невспаханным, поскольку, даже если художник воспримет тысячи точек зрения и узнает бесчисленное количество новых цветов, его краски по-прежнему будут воспроизводить для зрителей те же старые цвета. – Он задумчиво вздохнул, а затем продолжил: – Однако устройство, по-видимому, вполне безопасно. Поэтому я ненадолго воспользуюсь им, привлекая к исследованию спокойный ум ученого, которого не будут беспокоить те мелочи, которые, кажется, так беспокоят вас.

Он надел эттитьюдинизатор, и я должен признаться, что начальный шок профессор выдержал несколько лучше, чем я. После удивленного «Уф!» он благодушно погрузился в анализ моей точки зрения, пока я сидел, несколько смущенный, под его спокойным взглядом. Правда, спокойным он оставался около трех минут.

Вдруг профессор вскочил на ноги, сорвал прибор с лица, которое вместо нормального румянца приобрело багровый цвет гнева и раздражения.

– Пошел вон! – заорал он. – Так вот как выглядит Ван Мандерпутц в ваших глазах! Дебил! Идиот! Имбецил! Пошел вон!

Спустя неделю или десять дней, проходя мимо университета, я заинтересовался, простил ли меня профессор или еще нет. В окне его лаборатории, находившейся в корпусе физики, горел свет, поэтому я зашел, пробрался мимо стола, где трудился Картер, и обогнул угол, в котором мисс Фиц со скучной чопорностью занималось своей бесконечной перепиской лекций.

Ван Мандерпутц встретил меня достаточно радушно, правда, в его поведении чувствовалась некоторая подавленность.

– Ах Дик, я рад вас видеть, – начал он. – Со времени нашей последней встречи я многое узнал о глупости мира, и мне теперь кажется, что вы на самом деле являетесь одним из наиболее светлых умов современности.

Услышать такое от Ван Мандерпутца!..

– Ну… спасибо, – сказал я.

– Это правда. В течение нескольких дней я сидел там, у окна с видом на улицу, и воспринимал точки зрения прохожих. Поверите ли, – он понизил голос, – поверите ли, что только семь и четыре десятых процента имели хотя бы некоторое представление о существовании Ван Мандерпутца? И, несомненно, большинство из этих немногих составляют студенты, которые учатся по соседству. Я знал, что средний уровень интеллекта низок, но мне не приходило в голову, что он настолько низок.

– В конце концов вы должны помнить, что достижения Ван Мандерпутца таковы, что оценить их могут только несколько просвещенных, – сказал я, утешая его.

– Очень глупый парадокс! – отрезал он. – На основе этой теории можно подумать, что чем выше интеллект, тем меньшее число людей должно о нем знать, и наивысшим будет то достижение, о котором никто даже не слышал. Согласно этому тесту вы стали бы более великим, чем Мандерпутц, что очевидно reductio ad absurdum[7].

Он посмотрел на меня с такой укоризной, что я о таком даже и помыслить не посмел бы, затем его сверхнаблюдательный глаз увидел что-то во внешней лаборатории.

– Картер! – заорал он. – Это синобазисный интерфазометр на позитронном потоке? Дурак! Какие измерения вы собираетесь делать, когда ваш измерительный прибор сам является частью эксперимента? Уберите его и начните все сначала!

Он набросился на несчастного техника. Я откинулся на спинку стула и стал рассматривать стены малой лаборатории, которые видели так много чудес. Последнее из них, эттитьюдинизатор, небрежно валялся на столе, брошенный туда профессором после его анализа массовой точки зрения пешеходов на улице.

Я взял прибор и стал изучать его устройство. Конечно, не мне, рядовому инженеру, было надеяться разобраться во всех тонкостях конструкции Мандерпутца. Так что после осмотра бесконечного количества тончайших проводов, сеток и линз, осмотра, который вызвал одновременно и замешательство, и восхищение, я сделал очевидный шаг. Я надел прибор.

Сначала я стал смотреть на улицу, но, поскольку вечер был поздний, гуляющих под окном не наблюдалось. Откинувшись снова на спинку стула, я сидел, лениво размышляя о чем-то, как вдруг мое внимание привлек звук, отличный от рокота профессорского голоса. Вскоре я понял, что это было жужжание большой мухи, которая билась о стекло, разделявшее малую и большую лаборатории. Я мельком подумал, какой точки зрения, интересно, придерживается муха, и направил свет на это существо.

Некоторое время я не видел ничего такого, что бы отличалось от моего видения мира. Как позднее объяснил Мандерпутц, психонов, порождаемых столь ничтожным мозгом, каков мозг мухи, было недостаточно, чтобы произвести сколько-нибудь четкое воздействие. Но постепенно картина стала проясняться, и мне предстало неописуемо странное зрелище.

Мухи не различают цветов. Поэтому поначалу мир предстал передо мной скучной панорамой серого, белого и черного. Мухи крайне близоруки, и, когда я наконец обнаружил в увиденном интерьер знакомой комнаты, выяснилось, что он кажется огромным насекомому, поле зрения которого не превышало шести футов. Но, поскольку само зрение являлось объемным, существо могло смотреть практически сразу во всех направлениях. Пожалуй, самая удивительная вещь, хотя она пришла мне в голову позже, заключалось в том, что глаз насекомого, будучи составным, не передавал последовательность отдельных картинок, подобно тому, как мы просматриваем микропленку. Муха, так же как и мы, видит целостную картину, перевернутое изображение поступает на сетчатку, и мозг мухи восстанавливает единую картину из составных образов. А поверх этих образов витала невообразимая смесь запахов, и возникало странное желание прорваться через невидимый стеклянный барьер навстречу яркому свету. Но у меня не было времени, чтобы проанализировать эти ощущения, так как неожиданно я увидел вспышку чего-то бесконечно более четкого, чем тусклые видения мухи.

С полминуты я не мог догадаться, чем была эта мгновенная вспышка. Я знал, что увидел что-то невероятно прекрасное, уловил чье-то отношение к чему-то, что вызывало экстаз, но чья эта была точка зрения, чем было это мерцание красоты, на эти вопросы я не мог дать ответ.

Я стащил эттитьюдинизатор и сидел, недоуменно глядя на жужжащую за стеклом муху. В другой комнате Ван Мандерпутц продолжал распекать кающегося Картера, а в углу, которого было не видно с моего места, я слышал шорох бумаги, на которую мисс Фиц переписывала бесконечные лекции. Я озадаченно размышлял над тем, что произошло, и вдруг меня осенило.

Муха, должно быть, жужжала между мной и одним из находившихся во внешней лаборатории. Я следил за ее полетом с помощью едва видимого луча эттитьюдинизатора, и этот луч, должно быть, на мгновение высветил голову одного из трех человек за стеклом. Но чью? Самого Ван Мандерпутца? Очевидно, что это была голова либо профессора, либо Картера, поскольку секретарша находилась вне пределов досягаемости луча.

Казалось невероятным, что холодный и блестящий ум Ван Мандерпутца может быть источником того эмоционального экстаза, который я почувствовал. Следовательно, луч высветил голову мягкого и безобидного маленького Картера. Охваченный любопытством, я натянул прибор на голову и стал сканировать лучом большую комнату.

Мне не приходило в голову, что такого рода процедура являлась столь же предосудительной, как и подслушивание. Если уж говорить прямо, она была даже более предосудительной, поскольку подразумевала кражу гораздо более личной информации, чем та, которую человек мог передать словами. Но тогда мне хотелось прежде всего удовлетворить собственное любопытство, я хотел узнать, что за точка зрения скрывалась за этой странной мгновенной вспышкой красоты. А если я это делал недостаточно этично, то Бог меня накажет.

Итак, я направил эттитьюдинизатор на Картера. В этот момент он почтительно слушал Ван Мандерпутца, и я ясно почувствовал то уважение, которое он испытывает к великому человеку, уважение с отчетливым элементом страха. Я ощутил впечатление, которое производил на Картера громкий голос профессора, звучащий подобно грому Божьему, да и сам профессор был почти богом для этого маленького человека. Я понял, что думает Картер о себе самом, и его автопортрет проявил его мышиную сущность даже сильнее, чем тот образ, который рисовало мое сознание. Когда на мгновение он взглянул в мою сторону, я понял, что он думает обо мне и, хотя я уверен, что Диксон Уэллс не был тем имбецилом, каким представлялся Ван Мандерпутцу, но я также уверен, что он и не являлся самым жизнерадостным человеком в мире, каким казался Картеру. В общем, точка зрения Картера была точкой зрения робкого, безобидного, застенчивого, услужливого человека, и я все больше недоумевал, что могло вызвать эту исчезнувшую вспышку красоты в подобной голове.

В следующий миг от нее не осталось и следа. Его вниманием полностью завладел голос Мандерпутца, который перешел от личной оценки глупости Картера к общей лекции об ошибках, сделанных его соперниками Корвейли и Шримски при изложении общей теории поля. Картер слушал почти с благоговением, и я чувствовал всплески его негодования, направленного против злодеев, которые посмели не согласиться с авторитетом Ван Мандерпутца.

Я сидел, занятый размышлениями о двойном видении эттитьюдинизатора, который в некоторых отношениях был подобен психомату Хорстена, то есть с его помощью человек был способен видеть одновременно и собственным глазами, и глазами предмета наблюдений. Таким образом, я отчетливо видел и Мандерпутца, и Картера, но в то же время мог видеть и чувствовать то, что видит и чувствует Картер. Вдруг я ощутил, что профессор прекратил говорить с Картером, и повернулся к подошедшему человеку, которого я сам не мог видеть, но в то же время через глаза Картера я ощутил экстаз, который на мгновение вспыхнул в его голове. Я увидел – описать это невозможно – я увидел женщину, которая, кроме, возможно, женщины на экране идеализатора, была самым красивым существом, которое я когда-либо встречал.

Я говорю, что описать это невозможно. Чистая правда заключается в том, что цвет ее кожи, выражение лица, ее фигура, если смотреть на них глазами Картера, абсолютно невозможно было выразить словами. Я был очарован, но ничего не мог сделать, кроме как смотреть на нее, и я почувствовал дикую вспышку ревности, как только ощутил обожание со стороны скромного Картера. Она была славная, великолепная, неописуемая. Я с трудом выпутался из паутины обожания для того, чтобы уловить в мыслях Картера ее имя. «Лиза, – думал он. – Лиза…»

Она что-то сказала Ван Мандерпутцу, но слишком тихо, чтобы я мог услышать ее слова сам или ушами Картера через эттитьюдинизатор.

Но оба мы услышали, как взревел в ответ Ван Мандерпутц.

– Мне все равно, как произносится это слово согласно словарю! – орал он. – Ван Мандерпутц произносит его правильно!

Чудесная Лиза молча повернулась и исчезла. Несколько минут я смотрел на нее глазами Картера, но, когда она приблизилась к двери лаборатории, он снова переключил свое внимание на Мандерпутца и я потерял ее из вида.

Поскольку профессор закончил свою лекцию и приблизился ко мне, я стащил с головы эттитьюдинизатор и заставил себя успокоиться.

– Скажите, кто она? – потребовал я. – Я должен встретиться с ней!

Он посмотрел на меня невидящим взглядом.

– О ком вы говорите?

– Лиза! Кто такая Лиза?

Ни одной искры не вспыхнуло в глазах Ван Мандерпутца.

– Я не знаю никакой Лизы, – сказал он безразличным тоном.

– Но вы только что говорили с ней! Прямо сейчас!

Ван Мандерпутц с любопытством уставился на меня, затем мало-помалу догадка озарила крупные черты его интеллигентного лица.

– Ха! – сказал он. – Вы случайно не пользовались эттитьюдинизатором?

Я кивнул, и меня передернуло от плохого предчувствия.

– То есть вы сейчас изучали точку зрения Картера?

После моего кивка он шагнул к двери, которая соединяла две комнаты, и закрыл ее. Когда он посмотрел на меня снова, на его лице было написано удовольствие, которое неожиданно сменилось взрывом хохота.

– Хо! – ревел он. – Да знаете ли вы, кто такая ваша чудесная Лиза? Это Фиц!

– Фиц? Да вы с ума сошли! Лиза великолепна, а Фиц – плоская, тощая и уродливая. Вы считаете меня дураком?

– Вы задаете провокационный вопрос, – усмехнулся профессор. – Послушайте меня, Дик. Женщина, которую вы видели, это моя секретарша, мисс Фиц, но вы смотрели на нее глазами Картера. Неужели вы не понимаете? Идиот Картер влюблен в нее!

Наверное, я полночи бродил по верхним уровням Нью-Йорка, не обращая внимания ни на узкую полосу звезд, просвечивающую сквозь громоздящиеся стены города двадцать первого века, ни на прерывистый гул транспорта на грузовых уровнях. Несомненно, эта ситуация была самой затруднительной из всех, в которые меня втравливали дьявольские приспособления Ван Мандерпутца.

Влюбиться в точку зрения! Влюбиться в женщину, которой не существовало вне восторженных глаз Картера. На самом деле я любил не Лизу Фиц, я даже ненавидел ее угловатую уродливость. Я влюбился в ту, какой она была в глазах Картера, поскольку в мире не существовало ничего более прекрасного, чем образ возлюбленной в глазах любящего.

Эта ситуация оказалась гораздо более затруднительной, чем обе предыдущие. Когда я любил мертвую девушку, я мог утешать себя мыслью о том, что она когда-то существовала. Когда я любил собственный идеал, тогда это по крайней мере был мой идеал, хотя я и не мог заполучить его. Но влюбиться в образ, созданный воображением другого человека! Этот образ мог продолжать существовать, только пока Картер оставался влюбленным в Лизу Фиц, что опять-таки оставляло меня за рамками событий. Она была совершенно недостижима для меня, поскольку, Бог знает, я не хотел реальную Лизу Фиц – «реальную» для меня, конечно. Я полагаю, что Лиза Картера была так же реальна для меня, как то тощее чучело, которое я видел собственными глазами.

Она была недостижима – но так ли это? Неожиданно мне вспомнился отголосок давно забытого курса по психологии. Отношения определяются привычками. Точка зрения определяется отношением. Поэтому точка зрения – это и есть привычка. А привычку можно выработать.

Появилось решение! Все, что мне следовало сделать, так это выработать или воспринять на практике точку зрения Картера. То есть, буквально поставить себя на его место, посмотреть на вещи его глазами, принять его точку зрения. Как только я научусь этому, то смогу увидеть Лизу Фиц так, как видит ее он, и это видение будет так же реально для меня, как и для него.

Сперва я тщательно все спланировал. Я не хочу столкнуться с сарказмом великого Ван Мандерпутца, поэтому начну действовать тайно. Буду посещать его лабораторию в то время, когда у него лекции или семинары, и использовать эттитьюдинизатор для того, чтобы изучить точку зрения Картера и попрактиковаться в принятии этой точки зрения. К тому же я легко смогу оценить свои успехи, поскольку мне для этого потребуется только смотреть на мисс Фиц без эттитьюдинизатора. Как только я начну воспринимать ее так же, как Картер, я пойму, что достиг успеха.

Последующие две недели стали странным периодом в моей жизни. Я часто посещал лабораторию Ван Мандерпутца в нечетные часы, узнав в университете, какое время он отводит преподаванию своих курсов. Однажды, не найдя эттитьюдинизатора, я одержал победу над Картером, заставив его показать мне, где тот хранится. Картер, впечатленный моей дружбой с человеком, которого он практически боготворил, показал мне это место, не задав ни единого вопроса. Но позже, я подозреваю, он стал сомневаться в мудрости этого шага, поскольку находил очень странным мою манеру сидеть в течение долгого времени, уставившись на него. Я ловил разного рода недоуменные вопросы, возникавшие у него в голове, хотя, как я уже говорил, мне их было трудно расшифровывать, пока я не начал изучать личную систему символов Картера, с помощью которых он мыслил. Но в конечном итоге удовлетворение испытал один человек – мой отец, который воспринял мое отсутствие в офисе и пренебрежение бизнесом в качестве знаков доброго здоровья и хорошего расположения духа, после чего тепло поздравил меня с выздоровлением.

Эксперимент стал приносить результаты, я обнаружил в себе симпатию к картеровской точке зрения, и мало-помалу безумный мир, в котором он жил, стал для меня столь же логичен, как мой собственный. Я научился узнавать цвета его глазами, воспринимать форму и очертание предметов, но что более существенно, я научился воспринимать его ценности, его мироощущение, его вкусы. И эти последние приносили мне время от времени некоторые неудобства, поскольку в нескольких случаях, когда я сочетал мои дневные посещения с визитами к Ван Мандерпутцу по вечерам, я находил несколько затруднительным отделить мое собственное уважительное отношение к великому человеку от картеровского безусловного обожания. В результате я несколько раз едва не признался Мандерпутцу во всем. Возможно, это из-за чувства вины, но я продолжаю думать, что проницательные голубые глаза профессора каждый вечер останавливались на мне с подозрительным любопытством.

Дело приближалось к кульминации. Время от времени, глядя на угловатую безобразность мисс Фиц, я начал ловить проблески той чудесной красоты, какую находил в ней Картер, – только проблески, но они были предвестниками успеха. Каждый день я приезжал в лабораторию с возрастающим нетерпением, поскольку каждый день приближал меня к достижению заветной цели. Мое нетерпение возрастало до того дня, когда я, приехав в лабораторию, не нашел ни Картера, ни мисс Фиц, но обнаружил Ван Мандерпутца, которому, очевидно, следовало бы читать лекцию по индетерминизму.

– А… здравствуйте, – произнес я слабым голосом.

– Ну что! – ответил он, глядя на меня. – Итак, Картер был прав, как я вижу. Дик, бездна глупости человеческой расы непрерывно изумляет меня новыми свидетельствами своей астрономической глубины, но я полагаю, что ваша выходка выходит за рамки всех пределов слабоумия.

– М… моя выходка?

– Неужели вы думаете, что смогли скрыться от острого взгляда Ван Мандерпутца? Как только Картер рассказал, что вы бываете здесь в мое отсутствие, мой мозг сразу же понял правду. Но в информации Картера даже не было нужды, поскольку мимолетного взгляда во время последних вечерних визитов было достаточно, чтобы обнаружить изменения в вашем мировосприятии. Итак, вы пытались воспринять точку зрения Картера, да? Без сомнения для того, чтобы увести у него очаровательную мисс Фиц!

– П… почему…

– Послушайте меня, Дик. Я не рассматриваю этическую сторону вопроса, я смотрю на вещи с чисто рациональной точки зрения, если есть кто-то еще, кроме Ван Мандерпутца, кто может разделять рациональную точку зрения. Неужели вы не понимаете: для того чтобы воспринять картеровское отношение к Фиц, вы должны полностью воспринять его мироощущение. Не скажу, что его мироощущение примитивнее вашего, но мне случилось предпочесть точку зрения осла точке зрения мыши, – заметил он далее. – Ваш специфический тип глупости более приемлем для меня, чем картеровская робкая, слабая и заискивающая натура, и однажды вы скажете мне спасибо за это. Неужели его восприятие Фиц стоит того, чтобы пожертвовать собственной личностью?

– Я… я не знаю.

– Ну, так это, или нет, но Ван Мандерпутц разрешил вопрос самым мудрым образом. Сейчас слишком поздно что-то предпринимать, Дик. Я дал им месячный отпуск и отослал в свадебное путешествие. Они уехали сегодня утром.

Другие фантастические рассказы

Очки Пигмалиона[8]

– И вы до сих пор верите в реальность? – спросил невысокий, похожий на гнома человечек.

Вокруг шумели темные деревья Центрального парка. Свет из окон домов на 5-й авеню пробивался сквозь густую листву и казался отблеском кроманьонских костров.

– Это реальность? – повторил коротышка. – Это сон, это иллюзия, я мерещусь вам, вы – мне.

«Надо меньше пить, – подумал Дэн Берк. – А если все-таки выпьешь лишнего – не уползать с вечеринки в парк и не болтать со всякими ненормальными». Слава Богу, завтра он уже будет дома, в Чикаго.

– Вы пьете для того, чтобы сделать реальность сном, не так ли? – продолжал незнакомец. – Или для того, чтобы вам приснилось исполнение ваших желаний? Вы пьете, чтобы убежать от реальности, а ирония в том, что даже сама реальность есть сон, что подтверждает философ Беркли.

– Беркли! – эхом отозвался Дэн. Что-то такое было в университетском курсе философии. – Епископ Беркли, да?

– Ах, так он вам известен? Браво, браво! Беркли утверждал, что привычные нам чувства – зрение, слух, обоняние, осязание, вкус – всего лишь продукты фантазий нашего мозга. А раз так, то и все предметы, которые мы видим, слышим или ощущаем, существуют только у нас в мозгу.

– Но мы видим одно и то же, – возразил Дэн.

– Как же может быть иначе, если я являюсь вашим сном?

Дэн рассмеялся:

– Послушайте, легко спорить с реальностью, утверждая, что это иллюзия. Но если прав ваш друг Беркли, почему вы не можете превратить сон в реальность?

– Это делают все художники, – тихо сказал старичок.

– Это преувеличение, – буркнул Дэн. – Никто не спутает портрет и человека, кадры на кинопленке и реальную жизнь.

– Никто… – прошептал его собеседник. – Ну а если я это сделал, что вы скажете тогда?

– Что вы сделали?

– Претворил сон в действительность. – В его голосе зазвучали гневные нотки. – Дураки! Я привез свой фильм сюда, в Уэстмен, киношникам, и что же они говорят? «Неясно, что с этим делать. Это кино для одного зрителя. Слишком дорого обойдется». Дураки! Идиоты!

– Что-о?

– Я Альберт Людвиг, профессор Людвиг. Вам это имя ничего не говорит, а? Но слушайте: кино – это картинка и звук. Предположите, что я добавляю к этому вкус, запах, даже осязание. Представьте себе: вы участвуете в сюжете, разговариваете с героями, а они вам отвечают, вы – полноправный участник истории. Разве не будет это превращением сна в действительность?

– Какой же дьявол помог вам это сделать?

– Какой? Мой жидкий позитив, затем – мои магические очки. Я составил сложный раствор, понимаете? Я добавляю в него вкус химическими средствами и звук – электрическими. И когда сюжет записан, я помещаю раствор в свои очки-кинопроектор. И в этом растворе – сюжет, зрелище, вкус, запах, звук – все!

– А осязание?

– Если вы достаточно захвачены сюжетом, ваш мозг его добавляет. – Нетерпение зазвучало в его голосе. – Хотите на это посмотреть, мистер…

– Берк, – представился Дэн.

«Мошенник», – подсказывал ему здравый смысл. Но бесенок алкоголя шепнул: «А почему бы и нет?»

* * *

Людвиг жил в отеле неподалеку.

Очутившись у него в комнате, Дэн споткнулся о какую-то сумку, и из нее вывалились очки, резиновый загубник и газовая маска незнакомой конструкции. Дэн рассматривал эти предметы, в то время как маленький бородатый профессор размахивал бутылкой, наполненной жидкостью.

– Вот он, – торжествующе объявил профессор, – мой жидкий позитив. Снимать сложно, чертовски сложно, а поэтому сюжет самый простой. Утопия: всего два действующих лица и вы, зритель. Ну, надевайте же очки. Наденьте их, и скажете мне, что за дурни эти люди в Уэстмене.

Он перелил часть жидкости в маску и подсоединил скрученный проводок к приспособлению, лежащему на столе.

– Выпрямитель, – пояснил он. – Для электролиза.

– Разве не нужно использовать всю жидкость? – удивился Дэн. – Ведь, если берется только часть, воспроизведется только часть сюжета.

– Весь сюжет содержится в каждой капельке, – возразил профессор. – Ну что же, начинаем!

Жидкость перед глазами Дэна внезапно заволоклась белым облаком, в ушах загудело. Он хотел уже сорвать маску с лица, но туман начал таять. Дэн увидел перед собой лес. Но что это был за лес! Невероятный, неземной, прекрасный! Гладкие стволы тянулись прямо в ясное небо, в вышине раскачивались окутанные туманом громадные ветви, и листья у вершин светились, пронизанные солнечными лучами. Алые цветы на ветвях источали сладкий аромат. Дэн слышал свист и щебет вокруг, точно играли дудочки невидимых фей.

«Иллюзия сказал он себе. – Искусное оптическое устройство, а вовсе не действительность». Он потянулся к подлокотнику, без труда нащупал его, потом наклонился. Он видел перед собой землю, покрытую мхом, но пальцами ощущал тонкий гостиничный ковер.

И тогда вдали за утренним туманом, Дэн уловил какое-то движение. Кто-то приближался к нему. Скоро Дэн разглядел очертания гибкой девичьей фигурки.

На ней было одеяние из серебристой полупрозрачной ткани, светящееся, словно звездные лучи, узкая серебристая лента перетягивала ее блестящие черные волосы. Ее крошечные босые белые ножки утопали во мху. Девушка остановилась прямо перед Дэном, пытливо вглядываясь в его лицо, и вдруг улыбнулась.

– Кто ты? – задал вопрос Дэн.

– Английский? – спросила она. – Я немного говорю поанглийски. – Она выговаривала слова медленно и старательно. – Я ему научилась у… – она заколебалась, – у отца моей матери, которого называют Седым Ткачом.

– Кто ты? – повторил Дэн.

– Меня зовут Галатея, – ответила она. – Я пришла, чтобы найти тебя.

– Найти меня?

– Левкон, которого называют Седым Ткачом, сказал мне, что ты останешься с нами на два дня, – пояснила она с улыбкой. – Как тебя зовут?

– Дэн, – пробормотал он.

– Какое странное имя! – удивилась девушка. Она протянула к нему обнаженные руки. – Пойдем!

Дэн дотронулся до ее протянутых пальцев, без малейшего удивления ощутив их живое тепло. Он забыл о парадоксах иллюзии, это больше не было иллюзией для него. Ему казалось, что они идут по дерну, который пружинил под ногами. Он взглянул вниз и заметил, что на нем серебристое одеяние, а ноги у него босые, и тут же почувствовал легкий ветерок на коже, а ноги ощущали мох.

– Галатея, что это за место? – спросил он изумленно. – На каком языке ты разговариваешь?

Она рассмеялась:

– Как, на паракосмическом, разумеется, – это и есть наш язык.

– Паракосмический, – пробормотал Дэн. – Паракосмический! Страна-за-пределами-Мира!

– Кажется ли реальный мир странным, – спросила вдруг Галатея, – после этой твоей страны теней?

– Страны теней? – переспросил озадаченный Дэн. – Но тени здесь, а не в моем мире!

– Ф-фу! – она дерзко надула губки. – В таком случае я полагаю, что призрак – я, а вовсе не ты? – Она рассмеялась. – Неужели я похожа на привидение?

Дэн не ответил. Вскоре они вышли к берегу реки. Хрустально чистая вода звенела и булькала, прокладывая путь к сверкающему вдали озеру. Галатея напилась, зачерпывая воду сложенными чашечкой ладонями.

Дэн последовал ее примеру и нашел, что вода обжигающе холодна.

– Как нам перейти на тот берег? – спросил он.

– Ты можешь перейти вброд вон там, – она указала на освещенные солнцем мели над крошечным водопадом, – но я всегда перебираюсь здесь.

Девушка оттолкнулась от берега и вошла в воду, точно серебряная стрела. Дэн, слегка уязвленный, прыгнул следом. Вода обожгла его тело, точно шампанское, но, сделав два-три гребка, он очутился на том берегу, рядом с Галатеей. Платье облекало ее мокрое тело, точно ножны клинок, и Дэн едва смог оторвать от нее взгляд.

Теперь они шли по лугу, усыпанному цветами. И дудочки фей все так же звенели в пронизанном лучами солнца воздухе.

– Галатея, – внезапно спросил Дэн, – откуда исходит эта музыка?

– Какой же ты глупый, – засмеялась она. – От цветов, конечно. Вот, смотри!

Она сорвала пурпурный цветок-звезду и приложила к уху Дэна. Из цветка слышалась тихая, но ясная мелодия.

Впереди показалась новая рощица, состоящая из молодых деревьев, покрытых цветами и плодами. Через рощу, журча, пробегал маленький ручеек. В глубине ее виднелось увитое плющом одноэтажное здание из белого мрамора. Широкие окна не были застеклены. По тропинке, выложенной разноцветными камешками, они прошли через арку, туда, где на каменной скамье ожидал седобородый патриарх. Галатея обратилась к старику на певучем языке, который напомнил Дэну музыку цветов.

Старик поднялся со скамьи и заговорил по-английски.

– Мы с Галатеей счастливы приветствовать тебя, так как гости здесь редки, а особенно пришельцы из твоей страны теней.

Дэн смущенно поблагодарил за гостеприимство, старик кивнул, снова усаживаясь на резную скамью. Галатея куда-то упорхнула, а Дэн опустился на свободную скамейку.

– Левкон, – спросил он, – каким образом ты узнал, что я иду сюда?

– Мне сказали.

– Но кто?

– Никто.

– Как же это – ведь кто-то должен был тебе сказать?

Седой Ткач только торжественно кивнул:

– Просто мне сказали.

Вернулась Галатея, неся хрустальную вазу с неизвестными плодами. Дэн, решивший всецело довериться своим хозяевам, выбрал бледный прозрачный яйцевидный плод и тут же залил свой костюм сладким густым соком. Галатея расхохоталась и выбрала для себя такой же плод, откусила крошечный кусочек, а содержимое вылила себе в рот. Дэн взял другой плод, пурпурный и терпкий, точно рейнское вино, а потом еще один, наполненный съедобными орешками. Галатея радостно хохотала, видя его удивление, и даже Левкон улыбнулся. Наконец Дэн выбросил последний огрызок в протекавший рядом ручей, и он заплясал на волнах, приближаясь к реке.

– Галатея, – спросил Дэн, – а ты когда-нибудь бываешь в городе? Какие города есть в Паракосме?

– Города? А что такое – города?

– Ну, такие места, где много народу живет поблизости друг от друга.

– О-о, – произнесла девушка, нахмурившись. – Нет. Здесь нет никаких городов.

– Тогда где же население Паракосма? Должны же у вас быть какие-то соседи.

Девушка выглядела удивленной.

– Мужчина и женщина живут вон там, – она указала на голубые холмы на горизонте. – Я там была однажды, но мы с Левконом предпочитаем долину.

– Но неужели вы с Левконом одни в этой долине? Что случилось с твоими родителями?

– Они ушли. Вот этой дорогой – к восходу солнца. Когда-нибудь они вернутся.

– А если нет?

– Почему же, глупец? Что может им помешать?

– Дикие звери, – объяснил Дэн. – Ядовитые насекомые, болезни, наводнение, буря, люди, не соблюдающие закон, смерть!

– Никогда не слыхала таких слов, – покачала головой Галатея. – Что такое смерть?

– Это… – Дэн беспомощно умолк. – Это как будто ты засыпаешь – и больше никогда не просыпаешься. Это то, что случается с каждым в конце жизни.

– Никогда не слышала о конце жизни, – решительно заявила девушка. – Не бывает такого.

– А что происходит, когда человек становится старым?

– Ничего, глупый! Никто не становится старым, пока сам не захочет, как Левкон. Человек доходит до того возраста, который ему больше всего нравится, и тогда останавливается. Это же закон!

– А ты уже остановилась?

– Нет еще, – девушка покраснела.

– А когда ты остановишься, Галатея?

– Когда я рожу того единственного ребенка, который мне позволен. Видишь ли… ведь нельзя… вынашивать детей… после этого.

– Позволен? Позволен кем?

– Законом.

– Законы! Что же, здесь всем управляют законы? А как насчет возможностей и случайностей?

– А что такое возможности и случайности?

– Разные неожиданности, непредвиденные события.

– Не бывает ничего непредвиденного, – возразила Галатея. И медленно повторила: – Не бывает ничего непредвиденного.

Дэну показалось, что в ее голосе звучит печаль.

Левкон поднял голову:

– Довольно, – сказал он резко и повернулся к Дэну: – Знаю я эти твои словечки: случайность, болезни, смерть. Они не для Паракосма. Прибереги их для своей нереальной страны…

– А тогда где же ты их слышал?

– От матери Галатеи, – отвечал Седой Ткач, – а она переняла у твоего предшественника – призрака, который посетил нашу страну до того, как родилась Галатея.

– Как он выглядел? – быстро спросил Дэн.

– Он был похож на тебя.

– Но его имя?

– Мы не говорим о нем, – сухо ответил старик.

Он поднялся и, не прощаясь, пошел в дом.

– Он будет ткать, – пояснила Галатея.

– Что же он ткет?

– Вот это! – Она потеребила пальцем материю своего платья. – Он ткет это из металлических прутьев очень умной машины. Я не знаю, каким способом.

– Кто сделал эту машину?

– Она всегда была здесь.

– Но Галатея! Кто построил этот дом? Кто вырастил эти плодовые деревья?

– Они здесь были. Дом и деревья всегда здесь были. – Галатея подняла на него глаза. – Я же сказала тебе, что все было предусмотрено с самого начала. Дом и машина были приготовлены для Левкона, для моих родителей и для меня. Есть место и для моего ребенка, который будет девочкой, и место для ее ребенка – и так далее.

Дэн с минуту поразмышлял.

– Так ты родилась здесь?

– Не знаю.

Присмотревшись к ней пристально, Дэн вдруг заметил, что ее глаза блестят от слез.

– Галатея, милая! Почему ты несчастлива? Что не так?

– Да нет же, все в порядке! – она тряхнула своими черными локонами и внезапно улыбнулась Дэну. – Что может быть не так? Как может человек быть несчастлив в Паракосме? – Она выпрямилась и взяла его за руку: – Пойдем! Давай собирать плоды на завтра!

Она побежала в рощу, подпрыгнула, сорвала с ветки большой золотой шар и бросила его Дэну. Вскоре он уже сгибался под тяжестью богатого урожая. Галатея резвилась, как молодая кошка. Дэн следил за ней с болезненным томлением. Внезапно она повернулась к нему; мгновение они стояли неподвижно, глаза в глаза, а потом Галатея отпрянула и медленно направилась к арке крыльца. Дэн шел за ней, нагруженный плодами.

В дальнем углу просторной комнаты старый Левкон склонился над каким-то сложным блестящим механизмом; когда Дэн вошел, старик вынул из машины длинный серебристый кусок материи, сложил его и аккуратно отложил в сторону.

Галатея остановилась в дверях. Дэн поставил вазу с плодами на скамью возле входа.

– Это для тебя, – сказала девушка, показывая на следующую комнату.

Дэн заглянул в небольшую уютную комнатку. В окне виднелись звезды, изо рта мраморной маски, украшавшей стену, изливалась и падала в шестифутовую раковину на полу тонкая струя воды. В комнате была всего лишь одна скамья, застеленная серебряной тканью, с потолка на цепочке свешивалась светящаяся сфера. Дэн повернулся к девушке, чьи глаза все еще оставались непривычно серьезными.

– Все замечательно, – сказал он, – но, Галатея, как мне погасить свет?

– Погасить? – удивилась она. – Ты можешь его закрыть – вот так!

Она накрыла светящуюся сферу металлической крышкой. В темноте Дэн особенно остро ощутил близость прекрасного юного тела.

– Милая тень! – тихо проговорила Галатея. – Надеюсь, тебе приснится музыка.

Она вышла.

* * *

Казалось, почти тотчас наступил рассвет, и за окном снова засвистели дудочки эльфов, а на пол комнаты легли красноватые лучи света. Дэн умылся под струей воды. Сфера все еще мерцала. Он дотронулся до светильника – тот был холодным, точно металл. Дэн пересек большой зал и вышел из дома.

Галатея танцевала на тропинке, поедая неизвестный плод, розовый, точно ее губы.

– Пойдем! – позвала она. – К реке!

И вот они уже смеются, отчаянно брызгаясь в искристой холодной воде. Дэн вылез на берег вслед за девушкой.

– Галатея, – спросил он, – кого ты для себя выберешь?

– Не знаю, – ответила она. – Когда настанет время, он придет. Таков закон.

– И ты будешь счастлива?

– Конечно, – она казалась встревоженной. – Разве не все счастливы?

– Но не там, где я живу, Галатея.

– Тогда это должно быть странное место, этот твой призрачный мир. Ужасное место.

– Оно такое и есть, – согласился Дэн. – Я хотел бы…

Он остановился. Чего бы он хотел? Он взглянул на девушку, на ее блестящие темные волосы, на ее глаза, на ее мягкую белую кожу, а затем попытался нащупать ручки гостиничного стула… и у него ничего не получилось.

Он улыбнулся и вытянул пальцы, чтобы коснуться ее обнаженной руки. На секунду она замерла, потом вскочила на ноги:

– Пойдем! Я хочу показать тебе мою страну.

Что это был за день! Они обследовали всю речушку, от водопада до озера. Каждый поворот открывал новый прекрасный пейзаж. Галатея и Дэн то разговаривали, то молчали; когда они чувствовали жажду, они пили из реки, когда ощущали голод – срывали плоды. Галатея сплела для Дэна яркий венок, и далее он шел, слушая над собой сладкозвучное пение. Но понемногу красное солнце начало склоняться в сторону леса. Дэн первым это заметил, и они неохотно двинулись в обратный путь.

Когда они вернулись, Галатея запела незнакомую песню, плавную и мелодичную. И опять глаза ее наполнились печалью.

– Что это за песня? – поинтересовался Дэн.

– Это песня, которую пела другая Галатея – моя мать. – Она положила руку ему на плечо: – Я переведу ее для тебя на английский.

В цветах, в траве течет река,

С цветами и с травой поет:

«Вернешься ты наверняка,

Хоть пролетит за годом год».

Их песня льется сквозь года,

Ее слова услышишь ты,

В печали разберешь тогда:

«Река все лжет», – поют цветы.

На последних нотах голос ее дрогнул, она замолчала.

– Галатея… – осторожно начал Дэн, – это печальная песня, Галатея. Почему же твоя мать была печальна? Ты же говорила, что все в Паракосме счастливы.

– Она нарушила закон, – Галатея посмотрела ему прямо в глаза. – Это неизбежный путь к печали. – Она влюбилась в призрак! Он, как и ты, явился и погостил здесь, а потом ему надо было возвращаться. Так что, когда пришел предназначенный ей возлюбленный, было слишком поздно, понимаешь? Она стала навеки несчастной и бродит по миру с места на место. Я никогда не нарушу закон, – заявила она решительно.

Дэн взял ее за руку.

– Я хочу, чтобы ты всегда была счастливой, Галатея.

Она тряхнула головой:

– Я счастлива, – сказала она и улыбнулась нежной мечтательной улыбкой.

Тени лесных деревьев-гигантов пересекли реку, и солнце спряталось в них. Они шли рука об руку, но, когда добрались до выложенной разноцветными камешками тропинки возле дома, Галатея отпрянула от Дэна и быстро зашагала вперед. Когда он подошел к дому, Левкон сидел на своей скамье у входа. Галатея обернулась, и Дэну почудилось, что в ее глазах снова блеснули слезы.

– Я очень устала, – призналась она и скользнула внутрь.

Дэн шагнул за ней, но старик поднял руку.

– Друг из царства теней, – сказал он, – задержись на минутку.

Дэн сел на скамью.

– Я говорю это, не желая причинить тебе боль, – продолжал Левкон, – если призраки способны чувствовать боль. Дело вот в чем: Галатея любит тебя, хотя, я полагаю, она еще этого не осознала.

– Я тоже ее люблю, – признался Дэн.

Седой Ткач уставился на него:

– Не понимаю. Субстанция и в самом деле может любить тень, но как тень может любить субстанцию?

– Я люблю ее, – настаивал Дэн.

– Тогда горе вам обоим! Потому что это невозможно, это противоречит законам. Суженый для Галатеи назначен, возможно, он уже приближается.

– Законы! Законы! – пробормотал Дэн. – А чьи это законы? Не Галатеи и не мои!

– Но они существуют, – настаивал Седой Ткач. – Ни ты, ни я не можем их критиковать, хотя я все же не понимаю, какая сила могла их отменить и допустить твое присутствие здесь!

– Я не голосовал за ваши законы.

Старик пристально поглядел на него:

– А разве кто-то где бы то ни было голосует за законы? – спросил он.

– В моей стране мы голосуем, – парировал Дэн.

– Безумие! – проворчал Левкон. – Закон, созданный людьми! Какая польза в созданных людьми законах? Если вы, тени, создадите закон, что ветер может дуть только с востока, разве западный ветер подчинится ему?

– Мы принимаем такие законы, – признал Дэн с горечью. – Они могут быть глупыми, но они ничуть не более несправедливы, чем ваши.

– Наши законы, – заявил Седой Ткач, – это неизменяемые законы мира, законы природы. Насилие – всегда несчастье, я это видел. Теперь, – продолжал он, – я вынужден просить тебя о милосердии: твое пребывание здесь коротко, и я прошу, чтобы ты не причинил большего вреда, чем тот, который уже сделан. Будь же милосерден: пусть ей будет не о чем сожалеть.

* * *

Снова он проснулся на рассвете, и снова его встретила Галатея. Она поставила на стол вазу с фруктами и приветствовала его улыбкой.

– Пойдем со мной, – позвал он.

– Куда?

– На берег реки. Поговорить.

По дороге они молчали. Сегодня музыка цветов звучала тише. Гряда холмов на горизонте расплылась, утонула в голубой дымке.

Галатея указала рукой на красное утреннее солнце.

– Времени так мало, – сказала она. – Скоро ты отправишься в свой мир призраков. Я буду очень-очень сожалеть. – Она дотронулась пальцами до его щеки. – Милая тень.

– Предположим, – хрипло произнес Дэн, – что я не уйду. Что если я останусь здесь?

– Так не бывает, – прошептала она. – Нельзя, дорогой мой. Нельзя!

– Я люблю тебя, Галатея, – сказал Дэн.

– А я тебя, – прошептала она. – Видишь, милая тень, я нарушаю тот же самый закон, который нарушила моя мать, и я рада встретиться с горем. – Она с нежностью накрыла его руку своей. – Левкон очень мудр, и я вынуждена слушаться его, но это за пределами его мудрости, потому что он позволил себе стать таким старым. – Она помолчала, потом повторила медленно: – Он позволил себе стать таким старым.

Странный отсвет мелькнул в ее темных глазах, когда она резко повернулась к Дэну.

– Дорогой мой! – сказала девушка напряженно. – То, что случается со стариками, когда… после смерти! Что за ней следует?

– Что происходит с человеком после смерти!.. – переспросил он. – Никто не знает этого.

– Но… – Ее голос дрогнул. – Ведь не может человек просто… просто исчезнуть! Должно быть пробуждение…

– Кто знает? – повторил Дэн. – Есть такие, кто верит, что мы просыпаемся в более счастливом мире, но… – Он безнадежно покачал головой.

– Это должно быть правдой! О, это должно быть правдой! – вскричала Галатея. – Для вас должно существовать нечто большее, чем тот безумный мир, о котором ты говоришь. – Она наклонилась к нему очень близко. – Предположим, мой дорогой, что я отошлю прочь назначенного мне возлюбленного, когда он появится. Предположим, что я не рожу ребенка, я состарюсь, стану старше Левкона, а потом умру. Соединюсь ли я с тобой в твоем более счастливом мире?

– Галатея! – воскликнул он в смятении. – О любимая моя, что за ужасная мысль!

– Более ужасная, чем тебе представляется, – прошептала она, все еще склоняясь очень близко к нему. – Это больше, чем оскорбление закона, это бунт! Все распланировано, все имеет предназначение, и если у меня не будет ребенка, место моей дочери останется незанятым, а потом – места ее детей и их детей, и так далее, вплоть до дня, когда великий план Паракосма будет некому исполнять. Это гибель и разрушение, но я люблю тебя больше, чем жизнь.

Дэн порывисто обнял ее:

– Нет, Галатея! Нет! Обещай мне!

Она прошептала:

– Я могу обещать, а потом нарушу свое обещание.

Она опустила голову, их губы соприкоснулись, и он ощутил в ее поцелуе благоухание и сладость меда.

– По крайней мере, – выдохнула она – я могу дать тебе имя, милая тень. Филометр! Мера моей любви!

– Имя? – пробормотал Дэн.

Внезапно он нашел решение парадокса Людвига.

– Галатея! – воскликнул он. – Ты помнишь мое имя?

Она молча кивнула, устремив на него печальный взгляд.

– Тогда произнеси его! Произнеси его, милая!

Она уставилась на него, но не произнесла ни звука.

– Произнеси же его, Галатея! – отчаянно умолял он. – Мое имя, дорогая, только мое имя!

Губы ее шевельнулись, она побледнела от усилия. Дэн мог бы поклясться, что его имя затрепетало на ее губах, но вместо этого она закричала:

– Я не могу, дорогой! О, не могу! Закон это запрещает!

Рыдая, она бросилась к дому. Дэн побежал следом по выложенной камешками тропинке, но в роще у ручья он обнаружил только Седого Ткача. При виде Дэна тот поднял руку:

– У тебя мало времени, – напомнил он. – Отправляйся и подумай о том, что ты натворил!

– Где Галатея? – задыхаясь, выговорил Дэн.

– Я отослал ее.

Старик загородил вход в дом; еще мгновение – и Дэн ударом кулака отшвырнул бы его с дороги, но тут его осенило. Он быстро оглянулся. За рекой на краю леса мелькнул край серебристого одеяния. Дэн повернулся и помчался туда, а Седой Ткач смотрел ему вслед.

– Галатея! – звал Дэн. – Галатея!

Теперь он был над рекой, на лесном берегу, он бежал прямо через скопления деревьев, которые расступались перед ним, точно туман. Тонкие белые хлопья плясали у него перед глазами. Паракосм таял.

Ему казалось, что сквозь этот беспорядочный хаос он видит смутные очертания тела девушки, но тут деревья испарились, а небо потемнело. Он внезапно понял, что больше не стоит посередине дикой прогалины, а его руки вцепились во что-то гладкое и твердое – и это были подлокотники гостиничного стула! И тогда в последний миг он увидел ее, Галатею, с искаженным горем лицом, ее наполненные слезами глаза. С отчаянным криком Дэн поднялся и упал навзничь.

* * *

Вокруг были стены – стены людвиговой комнаты: он, должно быть, упал со стула. Магические очки лежали перед ним. Одна линза разбилась, и из нее вытекала жидкость – уже не прозрачная, как вода, но белая, как молоко.

– Боже! – пробормотал он.

Его охватило горькое чувство утраты. Комната была грязная, отвратительная, хотелось поскорее из нее выбраться. Он машинально взглянул на часы: четыре, должно быть, он просидел тут не меньше пяти часов. И тут он впервые понял, что Людвига здесь нет. Дэн был рад этому.

Добравшись до своей комнаты в отеле, он упал на кровать.

Влюбиться в видение! И еще того хуже: в девушку, которая никогда не существовала! В фантастическую Утопию, которой в буквальном смысле не было нигде! Галатея! Галатея – статуя Пигмалиона, в которую вдохнула жизнь Венера. Но его Галатея, теплая, милая и живая, должна навеки остаться безжизненной, так как он не Пигмалион и не Господь Бог.

Дэн проснулся поздно и несколько мгновений искал глазами фонтан и бассейн Паракосма. Неужели прав был старый Людвиг, и между реальностью и сном нет разницы?

Он переменил свою измятую одежду и пошел бродить по улицам. Наконец нашел отель Людвига и в ответ на расспросы узнал, что маленький профессор выехал, не оставив адреса.

Ну и что из этого? Ведь Людвиг не может дать Дэну то, что он ищет: живую Галатею. Дэн даже обрадовался, что тот исчез: он возненавидел маленького профессора. Профессора? Гипнотизеры тоже называют себя «профессорами». Он кое-как прожил этот день, а затем после бессонной ночи уехал в Чикаго.

Второй раз они увиделись уже зимой. Дэн внезапно заметил коротышку на чикагской улице и, сам не зная зачем, окликнул его:

– Профессор Людвиг!

Тот с улыбкой поклонился.

– Извините меня за ваш аппарат, профессор. Я был бы рад заплатить за ущерб.

– А-а, это неважно, – подумаешь, разбитое стекло! Но вы – вы что, болели? Вы выглядите значительно хуже, чем тогда.

– Ерунда, – отмахнулся Дэн. – Ваше зрелище было великолепно, профессор, великолепно! Я бы вам сразу это сказал, но вас не было, когда я очнулся.

Людвиг пожал плечами:

– Я вышел в вестибюль за сигарой. Пять часов с восковой моделью, знаете ли…

– Это было великолепно! – повторил Дэн.

– Получилось так реально? – улыбнулся Людвиг. – Тогда это только благодаря вашему сопереживанию. Оно включает самогипноз.

– Это выглядело так реально, – хмуро повторил Дэн. – Прекрасная неизвестная страна.

– Вместо деревьев были мхи и лишайники под лупой, – объяснил Людвиг. – Всё это старые фототрюки. Плоды резиновые, дом – летнее здание нашего кампуса в университете. А голос мой: вы совсем ничего не произносили, кроме своего имени в самом начале, для этого я оставил пропуск. Я играл вашу роль: я ходил с камерой, укрепленной на голове, чтобы все время поддерживать тот же угол зрения, что у наблюдателя. Понятно?

– Минутку! – у Дэна перехватило дыхание. – Вы сказали, что играли мою роль. Тогда Галатея… она что, тоже реальна?

– Тея достаточно реальна, – подтвердил профессор. – Моя племянница, старший преподаватель в университете, увлекается драматическим искусством. А что? Вы хотите с ней познакомиться?

Дэн поспешно кивнул, мгновенно сделав окончательный выбор между иллюзией и реальностью.

Высшая степень адаптации[9]

Чтобы немного перевести дух и собраться с мыслями во время этого сложного для него разговора, Дэниел Скот перевел взгляд с добродушного лица Германа Баха на перспективу за окном. Темные глаза Скота не увидели там ничего интересного – только обычный городской квартал, но зато дали небольшую передышку. Доктор Бах прекрасно понимал затруднения своего молодого коллеги и поэтому с легкой насмешкой проговорил:

– Да ладно вам темнить, дорогой друг. Рассказывайте дальше. Вы только что высказали мысль, что любое выздоровление – это проявление способности организма к адаптации. И что?

– Я поставил перед собой вопрос, – с энтузиазмом заговорил Скот. – Существует ли возможность повышения адаптации? И для ответа на него принялся изучать организмы, у которых эта способность выражена наиболее ярко. Конечно, я прежде всего обратил внимание на насекомых: утратив крыло или ножку, они без проблем отращивают потерянные элементы. Даже отсеченная голова способна прирасти к новому телу. Но, увы, я так и не узнал, почему так происходит, – уныло закончил он свою тираду и вновь замолчал.

– Конечно, все зависит от гормонов. Именно они управляют всеми процессами любого организма, – заметил доктор Бах.

– Это-то я знаю. Вопрос в том – как? Но ответ на него я решил оставить напоследок, а пока принялся выискивать среди насекомых чемпиона по адаптации. И как вы думаете, на ком я остановился?

– Вы выбрали таракана, – рассмеялся Бах.

– Не угадали, – улыбнулся в ответ доктор Скот. – Чем насекомое выше в своем развитии, тем ниже у него способность к регенерации. Поэтому чемпионом – скорее, чемпионкой! – оказалась фруктовая мушка дрозофила. Ею в свое время заинтересовался доктор Морган, когда добивался в своих опытах устойчивых мутаций. Так вот, эта мушка, обработанная воздействием рентгеновского излучения, производила белоглазое потомство, хотя дрозофил изначально характеризует красный оттенок глаз. Эта особенность осталась неизменной и у последующих поколений подвергшихся облучению мух. Именно дрозофилы послужили мне материалом для изготовления экстракта, который я затем ввел в кровь коровы. Спустя неделю, я изготовил из вытяжки, полученной от этой живой лаборатории, сыворотку, полагая, что в нее должны были перейти адаптационные особенности дрозофил.

– И вам удалось установить это? – заинтересованно спросил Герман Бах.

– Да, я вводил сыворотку больным туберкулезом морским свинкам. И, представьте себе, они прекрасно справились с болезнью! Аналогично я вылечил бешенство у собаки и даже перелом позвоночника у несчастной кошки. И вот теперь я подхожу к самой сути проблемы… – Скот замолчал, словно мобилизуя все силы для продолжения разговора. Затем решительно произнес: – Я прошу вас, коллега, дать мне возможность испробовать сыворотку на одном из ваших больных.

Выпалив это единым духом, он уставился на старого доктора, а тот недовольно нахмурил брови.

– Вам не кажется, что вы слишком торопитесь? – спросил он. – Для точности эксперимента вам бы следовало провести еще некоторое количество опытов, в том числе на обезьянах, и только после положительных результатов переходить на человека, испробовав сыворотку, например, на себе.

Дэниел Скот удрученно вздохнул.

– На мне бессмысленно: я, увы, совершенно здоров. Обезьяну же надо покупать, а у меня нет денег. Я обращался в Биологический исследовательский центр с просьбой выделить мне животных для опытов, но они отказали – вероятно, я оказался не слишком убедителен.

– А если заинтересовать Стоумена? – нерешительно предложил Бах.

– Ну нет! Как только этот хищник от науки почует поживу, он сметет всех, в том числе и нас с вами. Вот его уж наверняка следует обходить стороной! Подумайте, может быть, вы доверите мне провести эксперимент на каком-нибудь безнадежно больном пациенте? – Доктор Бах лишь покачал головой. – О Господи! Неужели мне не соблазнить вас перспективой величайшего открытия? – воскликнул Дэниел Скот.

– Я не слишком честолюбив, дорогой мой, – ответил старик. – А опыты на людях всегда переходят из медицинской категории в нравственную. – Он помолчал, явно обдумывая что-то, а затем сказал: – Я могу пообещать вам вот что. Если кто-нибудь из моих пациентов окажется в коме, с которой не сможет справиться уже ни один врач, я позову вас и разрешу ввести сыворотку.

– Что ж, я вынужден согласиться, но, по-видимому, мне придется ждать целую вечность, – грустно проговорил молодой человек.

Однако жизнь показала, что он ошибся.

Спустя примерно неделю в лаборатории Дэниела Скота заработала селекторная связь: механический голос официально сообщил, что его ждут в кабинете заведующего клиникой доктора Баха. Дэниел немедленно поспешил на зов начальника и увидел, что тот пребывает в величайшем волнении.

– Появилась возможность применить вашу сыворотку на деле, если мы, конечно, еще успеем это сделать, – нервно проговорил Герман Бах, торопливо выходя из кабинета и сделав знак Дэниелу следовать за собой. – Пойдемте в изолятор – ваш пациент там.

– Я тотчас догоню вас, только возьму сыворотку, – сказал Скот, убегая в сторону своей лаборатории.

И в самом деле – он оказался возле двери в изолятор одновременно с доктором Бахом. Тот сумрачно взглянул на полного энтузиазма коллегу и шагнул в крошечную палату, в которой размещалась только койка и тумбочка.

На койке лежал человек, до подбородка укрытый простыней. Под тканью едва угадывалось тело, по-видимому, худое и изможденное. Скот перевел взгляд на лицо и невольно воскликнул:

– Это же совсем ребенок!

Перед ним лежала молодая девушка с синюшными губами и темными провалами на месте щек. Заострившийся нос, закрытые глаза и спутанные черные волосы, лишенные живого блеска, свидетельствовали о том, что врачебная помощь здесь, пожалуй, уже не требуется. Однако огненные пятна на скулах говорили о том, что она пока жива. На табличке в ногах постели Дэниел прочел имя – Кира Зелас. Он вопросительно взглянул на Баха, тот кивнул.

– Последний градус чахотки, – сказал он. – Через пару часов ее не станет.

Умирающая, услышав голоса, приоткрыла глаза с бесцветной радужкой. Даже это слабое усилие вызвало приступ мучительного кашля – из угла рта потекла струйка крови.

– Вы меня слышите? – спросил старый врач, наклонившись к девушке, и когда та чуть опустила веки, сказал: – Я привел доктора Скота, мисс Зелас. Он создал новую сыворотку, и, я думаю, вам не повредит испробовать ее на себе.

– Мне уже ничто не повредит, – прошелестело в ответ.

Скот тем временем отломил кончик ампулы и набрал содержимое в шприц.

– Надо вводить ее в вену, – негромко сказал он, передавая готовый для инъекции шприц Баху.

Тот кивнул и вынул вялую руку девушки из-под простыни. Обработав место укола спиртом, он ввел иглу в едва заметную ниточку вены. Все это время девушка совершенно не реагировала на действия врачей, даже укол иглы остался, казалось бы, незамеченным ею, что только подтверждало неотвратимость близкого конца.

Дэниел не надеялся, что его сыворотка поможет этому полутрупу и, когда оба врача покинули палату, сказал об этом Баху.

– Я даже не думаю, что ее жизненных сил хватит на то, чтобы заставить сердце разогнать сыворотку по сосудам, – огорченно проговорил он. – Этот моторчик может остановиться в любой момент. Мои подопытные находились все же в более хорошем состоянии.

– К сожалению, только в подобном случае я не нарушаю врачебную этику, разрешив применение непроверенного препарата, – угрюмо ответил старый врач.

Они мрачно разошлись по кабинетам, сожалея – один о невольном попустительстве, другой – об утраченной возможности.

Однако следующее утро принесло им неожиданное облегчение: девушка все еще была жива.

– В сущности, это невероятно: я не ошибся в диагнозе, да и вы сами видели ее состояние, – взволнованно сказал доктор Бах вызванному в его кабинет Дэниелу. – И, на мой взгляд, ей стало немного лучше. Чудеса да и только!

Через неделю стало очевидным, что больная пошла на поправку: пугающую синюшность губ заменила легкая розоватость, немного округлились щеки, и даже почти белые глаза наполнились глубоким фиалковым цветом. Девушка расцветала, словно полуувядший бутон, вовремя напоенный влагой.

Однако вскоре доктор Бах стал утрачивать свой оптимизм.

– Похоже, ваша сыворотка, коллега, имеет какое-то странное воздействие, – сказал он Дэниелу. – С тем, что у нее исчезли все признаки туберкулеза, я уже примирился: мы, в сущности, и ожидали подобного после чудесного воскрешения пациентки. Но меня обескураживает другое. Нынче утром я взял у нее на анализ кровь из вены, и, можете себе представить, след от укола полностью исчез за те секунды, которые мне понадобились, чтобы поднести к нему вату!

Спустя еще неделю встал вопрос о выписке Киры Зелас из клиники.

– Она совершенно здорова, – вынужден был констатировать Герман Бах. – Но я совершенно не представляю, как с ней поступить. С одной стороны, она больше не моя пациентка, а с другой – я не хочу терять ее из виду, чтобы иметь возможность наблюдать за развитием событий. Чует мое сердце, что на этом не кончится! И, кроме того, возвращение в прежнюю среду может вызвать рецидив болезни.

– А чем она занималась до того, как попала в клинику? – с любопытством спросил Скот.

– Работала модисткой в мастерской, получая по двадцать пять центов в час. Никакой специальности у нее нет, образования тоже, да и воспитанной ее трудно назвать. Но очень хваткая девушка, – с удивлением заметил старик. – Помогает сестрам, те на нее не нахвалятся – говорят, что усваивает все буквально на лету, а в свободное время много читает. Хотя девушки считают, что она просто просматривает книги – уж очень часто приходится их обменивать. Что и говорить – поразительная адаптация к обстоятельствам.

– Вот именно – поразительная, – мрачновато сказал Дэниел, задумчиво листая историю болезни Киры Зелас.

Некоторое время мужчины обсуждали, где бы пристроить бывшую пациентку, но здравое решение пришло лишь в голову многоопытного доктора Баха.

– Я могу взять девушку в помощь своей экономке, – заявил он. – Вы помните миссис Гейц, Дэниел? Очень серьезная особа. Она сможет присматривать за мисс Зелас, пока я в клинике. Таким образом, мы обеспечим возможность наблюдения и не нарушим каноны морали, – хихикнул старый доктор.

Дэниел Скот согласился с разумностью предложения своего старшего коллеги.

Во время обхода Герман Бах сообщил Кире Зелас об изменении ее судьбы, и, похоже, она искренне обрадовалась этому.

– Выписку из клиники мы оформим завтра, – уточнил Бах. – А сейчас я немедленно позвоню миссис Гейц, чтобы она приготовила комнату. Вам же, мисс Зелас, я разрешаю погулять – у нас здесь великолепный парк.

Она тотчас же направилась к лифту, и Скот проводил взглядом угловатую фигурку в стареньком черном платье, слишком свободном для ее похудевшего за время болезни тела. Стряхнув неприятное чувство неизвестно откуда взявшейся тревоги, он продолжил обход пациентов и, спустя некоторое время, вновь оказался в своем кабинете.

Вскоре его срочно вызвали в приемный покой: принесли пожилого мужчину, у которого был пробит череп. К сожалению, помощь опоздала – от полученной травмы неизвестный старик скончался.

Составляя врачебное заключение, Скот поинтересовался у сопровождавшего носилки полицейского, что же произошло.

– Вы присутствовали при несчастном случае? – Дэниел решил уточнить обстоятельства этого печального события.

– Несчастного случая? – возмутился полисмен. – Это самое обыкновенное убийство! Да взгляните сами!

Он распахнул дверь и предложил Дэниелу выйти наружу. Несколько поодаль от входа в клинику, на подъездной аллее стоял черный полицейский автомобиль, окруженный возбужденной толпой. Из-за деревьев парка, по направлению к нему, шли трое – два высоких человека в форме и между ними фигурка в свободно болтавшемся черном платье. Кира Зелас.

– Вот эта особа в черном хладнокровно раскроила голову старика каменюгой, а когда тот упал, забрала у него бумажник! – все еще не в силах успокоиться, говорил полисмен. – И это на глазах у прохожих! Она даже не посчитала нужным сбежать!

Взяв у Скота заключение, он поспешил к своим коллегам, и автомобиль уехал, увозя в тюрьму недавнюю пациентку доктора Баха.

* * *

– Не будем пороть горячку! – настаивал на своем доктор Бах, когда неделю спустя оба врача устроились у камина в его гостиной, чтобы обсудить результаты следствия.

– Но я просто обязан сообщить о разработанной мной сыворотке! – не уступал Скот. – Возможно, она настолько повлияла на мозг девушки, что та теперь не в состоянии отвечать за свои поступки, и ее нужно лечить, а не сажать в тюрьму!

– Завтра на судебном заседании мы и решим, как поступить, – продолжал убеждать своего коллегу доктор Бах. – Если все окажется уж совсем скверным, мы всегда сможем выступить в качестве свидетелей. Вот тогда и поднимем вопрос о ее частичной невменяемости, что является следствием тяжелой болезни: туберкулез все-таки.

Бах все-таки настоял на выжидательной политике, и, когда на следующее утро они заняли места в зале суда и принялись следить за процессом, Скот лишний раз убедился в мудрости старого доктора.

Выступал свидетель обвинения – владелец маленького торгового павильона, стоявшего у входа в парк. Он рассказал, что очень хорошо знал пожилого джентльмена, который часто приходил кормить голубей. Именно для таких любителей природы он и держал пакетики с птичьим кормом.

– В этот раз у несчастного старика не оказалось мелочи, – продолжал рассказывать свидетель, – и он достал из бумажника крупную купюру. Я заметил, что у него там толстая пачка банкнот. К сожалению, это увидела и обвиняемая. Она подняла камень и ударила старика по затылку, а когда тот упал, забрала бумажник.

Судья потребовал описать злодейку.

– Очень неприятная особа, – ответил продавец. – Темноволосая, худая, в старом черном платье. Глаза без выражения – не то карие, не то темно-синие.

Поднялся назначенный судом защитник Киры Зелас. Явно нервничая, молодой адвокат спросил свидетеля:

– Вы видите описанную вами особу в зале суда?

– Само собой! – вызывающе ответил продавец. – А кто же тогда сидит за барьером?

– Ваше дело не задавать вопросы, а отвечать на них, – строго заметил судья.

Свидетель кивнул и показал на барьер.

– Она вон там.

– Помнится, вы описали ее худой, темноволосой и темноглазой. – Но его тон резко изменился, когда он обратился к своей подзащитной: – Прошу вас, мисс Зелас, встать и снять шляпку, – чуть ли не робко предложил он.

Девушка за барьером поднялась, и Скот с трудом удержался от удивленного восклицания. Перед ними стояла красавица с голубыми глазами и блестящими платиновыми волосами. Великолепную фигуру облегала черная ткань, но теперь было абсолютно все равно – рубище это или роскошный наряд.

– Прошу заметить, господин судья, цвет волос и глаз натуральный. Мисс Зелас не применяла красителей или контактных линз. При необходимости можно провести анализ. Моя подзащитная готова пожертвовать локоном, но, естественно, не глазом, – чуть улыбнулся он, обретая наконец уверенность от одобрительного смеха в зале.

– Именно эта дама на ваших глазах убила несчастного старика? – строго обратился адвокат к ошарашенному свидетелю.

Тот помотал головой, лишившись от изумления дара речи, потом прокашлялся и хрипло сказал:

– Нет.

Посоветовавшись с судьей, адвокат предложил Кире Зелас выйти из-за барьера и занять место, предназначенное свидетелям. Затем попросил ее рассказать, как все произошло на самом деле.

Она сообщила суду, что довольно долго лечилась в клинике доктора Баха, и на следующий день была уже назначена выписка. По совету врачей она вышла погулять в парк. Неожиданно к ней бросилась какая-то особа в черном, сунула ей в руки раскрытый бумажник и скрылась за кустами.

– Набежавшая толпа окружила меня, приехала полиция, и я оказалась в тюрьме. Меня никто не желал слушать, и вот… – закончила свою речь Кира Зелас, беспомощно разведя руками.

Ее голос звучал так трогательно, что у Дэниела возникло непроизвольное желание немедленно, сокрушая всех, броситься на ее защиту. Он подумал, что все представители сильного пола испытывали сейчас такие же чувства: об этом свидетельствовал гневный ропот мужских голосов, раздавшийся в зале.

– Что было в бумажнике, мисс Зелас? – задал следующий вопрос защитник.

– Я успела рассмотреть визитные карточки, права. Были еще какие-то бумаги. И все, – с подкупающей искренностью ответила девушка.

– Заметили ли вы в нем пачку денег?

– По-моему, денег в бумажнике не было, – прозвучал ответ.

– Но в вашей сумочке полиция обнаружила семьсот долларов. Объясните их происхождение, – предложил адвокат.

– Это мои деньги. Я же сказала, что должна была на следующее утро выписываться из клиники, вот и забрала их из сейфа, – просто объяснила мисс Зелас, недоуменно пожав плечами.

– Лгунья! – прошептал доктор Бах прямо в ухо Дэниела. – Когда ее привезли, весь ее капитал состоял из двух долларов и тридцати центов. Ну и штучка!

– Вы не сомневаетесь, что именно эта красавица лежала в клинике? – спросил Скот, не в силах отвести глаз от прекрасного лица.

– Да вы приглядитесь внимательнее! – возмутился доктор Бах. – Черты лица остались прежними, этого не изменишь. Вы просто ослеплены ее новым обликом. Подумать только, на что способна ваша сыворотка…

Внезапно Дэниел заметил, что в тот момент, когда солнечный луч касался платиновых волос, они становились темнее. Он указал Баху на это невиданное зрелище.

– Вот я и говорю – все ваша сыворотка, – проворчал доктор Бах.

Дэниел Скот вновь пристально вгляделся в отвечавшую на вопросы красавицу. Ну, конечно. Инъекция оздоровила тело погибавшей девушки – в этом он не сомневался. Но действие препарата пошло значительно дальше: оно изменило сам организм, вызвав к жизни те самые силы, которые заставляют хамелеона менять окраску в зависимости от цвета окружающей среды.

Между тем заседание суда стремительно подходило к концу. На заявление защиты о прекращении дела судья ответил согласием.

К оправданной мисс Зелас тут же рванулись репортеры, фотографы старались изо всех сил, ослепляя окружавших вспышками блицев. Дэниел побоялся, что Кира Зелас исчезнет в этой толчее, и потащил доктора Баха к проходу. Когда Кира проплывала мимо них, словно планета в окружении спутников, он негромко окликнул ее. Девушка мгновенно остановилась, и внимание прессы теперь переключилось на двух мужчин.

– Позвольте представить вам моих спасителей – главу клиники доктора Баха и его коллегу Дэниела Скота, – мелодичным голосом проговорила она.

Сделав несколько снимков, пишущая братия устремилась к телефонам, оставив наконец в покое предмет сенсационного судебного разбирательства. Воспользовавшись передышкой, все трое вышли из зала через боковую дверь, и доктор Бах заметил, что предложение, которое он в свое время сделал мисс Зелас, остается в силе.

– Если, конечно, у вас нет иных планов, – галантно добавил старик.

Выяснилось, что других планов у мисс Зелас пока что нет, и она с радостью воспользуется гостеприимством доктора Баха и его экономки миссис Гейц.

Скот потрясенно увидел, что внешность девушки под лучами солнца невероятно изменилась: локоны, выглядывавшие из-под шляпки, теперь стали черными как ночь, загадочные глаза замерцали фиалковым светом, а кожа лица приобрела оттенок, более подходивший креолке. И она по-прежнему оставалась невыразимо прекрасной.

Герман Бах предложил сейчас же поехать к нему. Кира не возражала, но попросила отвезти ее сначала в супермаркет, сославшись на то, что весь ее гардероб – это заношенное черное платье. В результате в доме доктора Баха они появились, нагруженные многочисленными пакетами и свертками.

Из всех комнат дома Кира облюбовала библиотеку, и теперь, нарядившись в роскошное шелковое платье, расположилась там, словно всю жизнь прожила среди этой роскоши.

Скот еще в машине высказал ей свое неудовольствие по поводу безудержной траты чужих денег, и теперь этот разговор возник снова.

– Я трачу собственные деньги: по суду они принадлежат мне, – спокойно возразила Кира.

Кстати, именно ее чудовищное спокойствие потрясло Дэниела Скота ничуть не меньше, чем удивительная красота бывшего заморыша. Эта невозмутимость бесила молодого врача, и он резко сказал:

– Это деньги убитого вами старика!

– Конечно. Мне нужны были деньги, и я взяла их у него.

– Да, после убийства. И наш долг отдать вас в руки правосудия, – гневно заявил Скот.

Между тем доктор Бах с интересом следил за этой перепалкой, пока воздерживаясь от комментариев. Девушка перевела взгляд с Дэниела на старого врача и насмешливо сказала:

– Это уже было, уважаемые господа. И суд меня оправдал. А в соответствии с конституцией Соединенных Штатов дважды за одно и то же преступление не судят. – Увидев, как вытянулись их лица, она пояснила: – Я очень много читала с тех пор, как начала выздоравливать. И в камере тоже: адвокат был так любезен, что перетаскал мне всю свою юридическую библиотеку. Почитаю и здесь. – Она обвела рукой набитые фолиантами стеллажи. – Надеюсь, среди этих книг не только справочники по медицине. И для сведения: я читаю очень быстро и мгновенно запоминаю все прочитанное. А сейчас я хочу отдохнуть – уж очень утомительным выдался день.

Когда мисс Зелас величественно покинула библиотеку, мужчины ошарашенно уставились друг на друга.

– Давайте сначала вы, – предложил Дэниелу доктор Бах.

Тот кивнул и медленно заговорил:

– Как известно, именно от адаптации зависит выживаемость организма. Я имею в виду, конечно, живую материю. Свойство приспособиться к внешним условиям делает организм тем более совершенным, чем выше в нем это качество. Я уже говорил как-то о насекомых. Теперь поговорим о людях. На солнце кожа покрывается темным загаром – так человек защищается от ультрафиолетовой части спектра. То же свойство, но уже врожденное мы видим у жителей экваториальных областей планеты. По сравнению с ними северные народы почти альбиносы: для собственного оздоровления они приспособлены поглощать солнечные лучи. Человек, теряющий правую руку, приучается успешно пользоваться левой. А способность регенерации тканей при заживлении ран? Это все разновидности адаптации живого организма.

Несмотря на то что Скот говорил известные вещи, доктор Бах с интересом слушал его, не перебивая.

– Случай с Кирой Зелас выходит за рамки обычной адаптации, – продолжал между тем Дэниел. – Мы наблюдаем совершенно невероятное явление. Она изменяет цвет кожи, волос и глаз мгновенно. Так же мгновенно исчезают даже следы уколов. Но это неосознанные действия. А вот в суде она использовала это свое качество сознательно, очаровав всех неземной красотой, которая, кстати, после прекращения дела несколько поубавилась, а также подчеркнутым призывом слабого существа к рыцарским чувствам мужчин. Я в полной мере испытал это на себе. А ее чудовищная обучаемость? Вспомните, что рассказывали сестры в клинике. Сейчас эту девушку никто бы не назвал невоспитанной и серой. Чертова сыворотка вызвала в организме Киры Зелас какую-то непредвиденную биохимическую реакцию, вследствие чего ее способность к адаптации невероятно возросла. И я пока не нахожу ответа на вопрос, что же произошло?

Старый врач задумчиво покачал головой, нахмурил брови и задумчиво проговорил:

– Объяснение, друг мой, может быть только одно. Развитием человека управляет мозг и разветвленная сеть нервной ткани. Именно они создают человека темнокожим или белым, умным или глупым, высокими или низким – да всего и не перечислишь. В свою очередь степень развития мозга и всей нервной системы существенно зависит от так называемой шишковидной железы, а иначе – гипофиза, расположенного над мозжечком. Ученые древности считали, что именно там находит себе убежище душа человека. Значит, уже тогда роль гипофиза считалась наиважнейшей. Вероятно, сыворотка вызвала гипертрофированное развитие гипофиза, а это целиком зависит от количества гормона, именуемого пинеалином. Вспомните, биохимики мира безуспешно пытаются получить этот гормон: он обеспечил бы власть над человечеством – ни больше, ни меньше. По-видимому, колдуя над сывороткой, вы случайно выделили эту голубую мечту всех параноиков, стремящихся к мировому господству. И если это так, то созданное вашим снадобьем чудовище, а иначе говоря, бывшая Кира Зелас, являет собой совершенный организм с неограниченной адаптацией и абсолютной неуязвимостью.

– Боже мой! – только и смог прошептать Дэниел Скот.

– И этого мало, – сочувственно глядя на своего молодого коллегу, продолжил доктор Бах. – Существуют два вида адаптации: биологическая и нравственная. С биологической все просто – вспомните уже упоминаемого хамелеона или сезонное изменение цвета соболей, зайцев и других зверьков. С человеком все обстоит гораздо сложнее: если он не может приспособиться к среде обитания, он изменяет саму среду. Вся сущность прогресса опирается именно на это – перестроить по воле человека окружающий мир. И мы даже не можем предположить, куда повернет в своем развитии эта носительница избыточного пинеалина: мы можем только наблюдать за Кирой Зелас и надеяться на благополучный исход. Как знать, возможно, эта девушка демонстрирует нам модель человека, находящегося на следующей ступени эволюционной лестницы.

– Но любая эволюция предполагает постепенный переход количества в качество, – возразил доктор Скот.

– Да, так считал Дарвин, – заметил Герман Бах. – Но я думаю, что появление нового качества подобно взрыву. Посудите сами, какой прок длительно отращивать крылья, если уже изначально не видна определенная выгода полета. Точно так же и зрение. Глаз должен был появиться сравнительно быстро, чтобы обладатель нового качества понял свое преимущество перед слепыми сородичами и сумел выжить при изменившихся обстоятельствах существования. Этого взгляда придерживаются сторонники мутационной теории. А мутации – возьмите все тех же белоглазых дрозофил – происходят в весьма короткие сроки, если для этого созданы определенные условия. Вот и с Кирой Зелас произошел подобный мутационный скачок. Вот только куда? Уж не к сверхчеловеку ли?

Дэниел Скот покинул дом доктора Баха в полном смятении чувств. Он не спал всю ночь и ранним утром вновь оказался в кабинете своего старшего коллеги. Они обсудили план дальнейших действий, и – как следствие – Бах на правах начальника, подписал заявление Скота об отпуске, а сам, сославшись на легкое недомогание, поручил заботу о своей клинике заместителю. В то же утро Дэниел перебрался в дом старого доктора, надеясь защитить того в случае непредвиденных эксцессов. Естественно, его интересовала и сама Кира Зелас.

Однако находиться с ней под одной крышей стало серьезным испытанием для Дэниела Скота. Инстинктивно или сознательно, Кира воплотила в себе черты очаровательного женского образа, руководствуясь, по-видимому, скрытым в подсознании молодого человека идеалом. Скорее всего, девушке захотелось развлечься, а ограниченность окружения делала Дэниела вполне подходящей мишенью.

Его неудержимо влекло к ней, хотя разум противился этому, напоминая, что перед ним почти нечеловеческое существо, склонное в своей безнравственности даже к убийству.

Тем временем внешне все обстояло весьма благополучно. Кира быстро приспособилась к укладу дома, охотно помогала миссис Гейц, много читала и умно поддерживала вечерние беседы у камина.

Постепенно справился со своими эмоциями и Дэниел. Он вернулся к наблюдениям за подопытными животными и решил исследовать мозг одной из морских свинок, которая, как и Кира, обладала способностью мгновенно избавляться от следов уколов и порезов.

Дэниел Скот усыпил животное и вскрыл черепную коробку. Призванный для консультации доктор Бах установил ярко выявленную гипертрофию шишковидной железы.

– Похоже, я оказался прав, – заметил он. – Однако статистические данные подобных случаев, к сожалению, отсутствуют. Я уверен, что операция на гипофизе морской свинки даст определенные результаты, но это еще не означает, что человек прореагирует адекватно. Но попробовать следует.

Проведенная операция показала, что у морской свинки появилась нормальная реакция на уколы. Осмотрев прооперированное животное, доктор Бах сказал:

– Я думаю, следует добраться и до гипофиза нашей подопечной. – Увидев, как изменилось выражение лица Скота, он добавил: – Мы не сможем сторожить ее вечно. Рано или поздно проявятся неведомые нам наклонности, и очень хотелось бы предупредить это. Однако как ее усыпить?

Дэниел прекрасно понимал справедливость выводов Баха, но, тем не менее, страшно расстроился, когда заметил, что вместо какого-то витаминного препарата, тот сделал ей укол морфия. Кира, как и в клинике, по-прежнему не отказывалась от любых процедур, предписанных ей старым доктором, и очередная инъекция не удивила ее.

Оба врача исподтишка наблюдали за действием наркотика, но Кира лишь потерла глаза, с прежним оживлением участвуя в вечерней беседе.

Когда она наконец удалилась к себе, Бах предложил применить хлороформ.

– Мгновенная анестезия должна подействовать, – постарался он убедить сам себя, доставая вату и флакон с жидкостью, обладавшей сладковатым запахом.

Дождавшись, когда вокруг все стихнет, они беззвучно вошли в комнату Киры и при слабом свете ночника увидели, что девушка крепко спит. Со словами «Этим можно усыпить и слона» доктор Бах поднес к ее носу вату, пропитанную хлороформом.

Эффект превзошел все их ожидания. Вместо того чтобы погрузиться в наркотическое забытье, Кира открыла глаза и усмехнулась.

– Зря стараетесь, господа, – насмешливо проговорила она. – Думаете, нынче вечером я не распознала морфий? А теперь еще и эта гадость! Мне не хотелось бы, чтобы вы принялись экспериментировать с кинжалом, поэтому сама продемонстрирую один любопытный опыт.

С этими словами она взяла со столика нож для разрезания бумаг и с силой воткнула его себе в грудь по самую рукоятку. Затем вынула лезвие из раны, стерла проступившую кровь, и врачи с содроганием увидели, что на ее коже не осталось и следа ужасного удара.

– Я неуязвима, – сказала девушка. – Примите это как факт. А теперь ступайте, я хочу спать.

Пристыженные медики удалились в буфетную и немного посидели там, чтобы с помощью бокала вина обрести прежнее равновесие духа.

– Похоже, эксперименты подобного рода следует прекратить, – со вздохом заметил Бах. – Думаю, даже электрический стул окажется бессильным: она тут же приспособится к среде, наполненной электричеством. Пожалуй, здесь требуется только стотонный локомотив, – невесело усмехнулся старик и предложил расходиться по спальням.

За завтраком никто не обмолвился ни словом о ночном происшествии. Кира затем ушла в библиотеку, а мужчины отправились в лабораторию, чтобы понаблюдать за подопытными животными и кое-что обсудить без свидетелей.

К обеду мисс Зелас не вышла: миссис Гейц сообщила, что девушка покинула дом еще утром. «Началось», – подумал Скот. «Продолжается», – мелькнуло в голове у Баха. Они оба оказались правы.

Кира появилась только вечером. Еще с порога гостиной она заявила сидевшему там Скоту:

– Я случайно наехала на ребенка, и он, кажется, умер. Но меня никто не видел, так что нечего беспокоиться.

Не только новое преступление, но и тот спокойный тон, каким было сделано признание, потрясли Дэниела. Когда к нему вернулась способность говорить, он потребовал объяснений.

– Мне надоело торчать в доме, – капризно начала мисс Зелас. – Я решила погулять, но поскольку езда на автомобиле гораздо интереснее, чем простая ходьба, я села в машину с работающим двигателем. Остолоп, ее владелец, не выключил зажигание, отправившись покупать цветы. Я, естественно, рванула с места, чтобы не слышать его воплей, но на одном из перекрестков прямо под колеса бросился мальчишка. Он, видите ли, помчался за мячом.

– И вы не остановились, чтобы помочь? – едва не задохнулся от волнения Скот.

– Нет, конечно, – ответила красавица. – Напротив, я прибавила газу, а когда убедилась, что меня не преследуют, вернулась к перекрестку, чтобы послушать, о чем там судачат. Машина с трупом уже уехала, так что я все равно ничем не смогла бы помочь – разве что отдать себя в руки полиции.

– И, тем не менее, это обязательно надо сделать, – решительно проговорил Дэниел. – На вашей совести угон автомобиля, смерть ребенка, и, кроме того, вы скрылись с места преступления. Закон такого не прощает.

– Значит, надо изменить закон или встать над ним, – хладнокровно заявила Кира Зелас. – Я чувствую, что способна сделать это и, пожалуй, в ближайшее время займусь усовершенствованием мира.

У Скота создалось впечатление, что он говорит с безумной. Чтобы выиграть время, он сказал:

– Это следует обсудить. Дайте мне слово, что не покинете этот дом, пока мы все не решим.

Кира пожала плечами и снисходительно произнесла:

– Хорошо, если уж вы так настаиваете, Дэниел. Отложим все до утра.

Но утром ничего решать не пришлось: Кира Зелас исчезла. Вместе с ней исчезли ее туалеты и деньги, лежавшие в бумажниках врачей и в кошельке экономки. Как ей удалось незаметно покинуть дом, так и осталось загадкой – двери и окна оказались запертыми изнутри, как того требовал установленный порядок.

Скота больше всего уязвила ложь девушки.

– Подумать только, солгать с таким невинным лицом! – горячился он.

– Ничего странного, – философски заметил Бах. – Лгущих во имя выживания существ в природе сколько угодно. Это явление называется мимикрией, и она никому не казалось безнравственной.

– Но мисс Зелас – человек, а для любого из людей понятие «порядочность» не пустой звук, – не успокаивался Дэниел.

Доктор Бах снова усмехнулся.

– Я не стал бы выражаться столь категорически – и насчет человека, и насчет порядочности. Но одно я понял твердо: у нашего чудовища началась вторая фаза адаптации. Теперь она примется за переустройство мира.

– И что же нам делать? – растерянно спросил Дэниел.

– Ничего. Остается только ждать.

* * *

Дни складывались в недели, но никаких сведений о Кире Зелас не поступало. Несостоявшиеся экспериментаторы вернулись к свои обязанностям: доктор Бах вновь вознесся на начальственный Олимп, а доктор Скот первым делом уничтожил все следы своих биохимических опытов. Он усыпил морских свинок, кошку и собаку, подвергшихся воздействию сыворотки, а также расколотил ампулы с опасным препаратом.

Однажды по селектору последовало предписание немедленно явиться в кабинет руководителя клиники. Дэниел поспешил на вызов и застал доктора Баха за чтением газеты.

– Взгляните-ка на это. – Старик с брезгливой миной подтолкнул газетные листы в сторону Скота. – Похоже, начинается следующий акт.

В заметке, проглоченной единым духом, говорилось, что восходящее светило юриспруденции обворожительная Кира Зелас почтила своим вниманием известнейшего финансиста N. Корреспондент многозначительно упоминал также об ее экстравагантных нарядах и удивительном макияже, отдав должное и успешной самозащите на процессе по ложному обвинению очаровательной дамы в убийстве. Этот бред занял целую полосу светской хроники.

– Под этим N. наверняка скрывается значительная фигура – кто-нибудь вроде министра финансов, – прокомментировал заметку Бах, увидев, что Дэниел уже прочел ее. – Здесь, правда, не указано, каким образом в этих кругах возникла фигура Киры Зелас, но с ее красотой и беспринципностью это оказалось, думается, не таким уж сложным делом.

Дэниел пожал плечами.

– Мне кажется, что все закончится пшиком, – заметил он. – В нашей стране еще не было случая, чтобы женщина надолго удержалась у власти.

– Так то женщина, – усмехнулся доктор Бах. – А здесь речь идет о Кире Зелас. Эти марионетки в правительстве даже не понимают, какого зверя пустили в политический огород.

Каждый день приносил что-нибудь новенькое. То писали об общественных мероприятиях, которые украсила своим присутствием необыкновенная Кира Зелас. То проскальзывали намеки на некие интриги, раскачивавшие политический корабль. Наиболее ретивые журналисты иногда говорили о теневом кабинете министров, пересказывали сплетни, делали намеки. Но всякий раз – завуалированно или напрямую – упоминалась все та же Кира Зелас.

Постепенно тон сообщений изменился. Теперь редко можно было уловить иронию или, не дай Бог, сарказм: заметки приобрели вполне благопристойное звучание, что несомненно свидетельствовало о возросшей роли нового политического деятеля.

Дэниел Скот инстинктивно ощущал угрозу, исходившую от созданного прессой образа Киры Зелас. Но, возможно, это ему только казалось, а тревога жила в нем самом. Он не мог решить, что именно появилось в мире вместо смертельно больной модистки: гений, безумец с манией величия, чудовищная нелюдь или человек будущего? Он видел перед собой невероятно прекрасную женщину с открытым взглядом невинных глаз, и это мешало ему реально оценивать происшедшее. Именно тогда он понял, что имел в виду Герман Бах, когда говорил: «Какое счастье, что я уже старик».

* * *

Внезапно в доме доктора Баха появилась сама виновница их тревог.

Герман Бах пригласил Скота заглянуть к нему вечером, чтобы обсудить странную нечувствительность одного из пациентов к лекарственным препаратам. Подобный случай упоминался в недавней публикации одного из медицинских журналов, и Бах считал, что следует вместе обсудить ее достоверность.

Именно тогда мужчин встретила в вестибюле взволнованная миссис Гейц и сообщила о нежданной гостье.

– Чем обязаны такой чести, мисс Зелас? – церемонно спросил доктор Бах красавицу, уютно расположившуюся в кресле у камина.

– Просто захотелось взглянуть на вас. Здесь так спокойно, и все располагает к отдыху, – с благодушной доброжелательностью сытого хищника проговорила она.

– Вероятно, просто кончились деньги, – угрюмо проворчал Скот.

Кира резко повернулась на его реплику.

– Кстати, сколько я вам должна? – она раскрыла сумочку, набитую пачками долларов. – Неужели вы решили, что я обокрала вас? Фи! Я просто взяла в долг необходимую мне сумму.

– Да что там деньги! Вы обманули нас, нарушив вами же данное слово! – возмущенно сказал Дэниел.

Мисс Зелас насмешливо улыбнулась.

– Поразительно, какой вы старомодный, Дэниел! Вам, вероятно, очень трудно жить. – Она окинула взглядом все еще стоявших мужчин и сказала: – Надо проще смотреть на мир, господа.

Доктор Бах на правах хозяина пригласил их в столовую, где миссис Гейц уже расставляла приборы. Во время ужина разговор, естественно, перешел на политику. Тон задал доктор Бах, невинно поинтересовавшись:

– Ну и как? Вы уже приступили к переделке законов?

– Проще не переделывать их, а заменить новыми, – резонно заметила Кира Зелас.

– Именно поэтому вас называют восходящим светилом юриспруденции? – ехидно спросил Скот.

Кира искренне рассмеялась.

– Это все выдумки журналистов! Но знаний, конечно, мне хватает, как вы догадываетесь. Я хорошо разбираюсь в существующих законах и, главное, умею их применять. Но самое забавное состоит в том, что, опираясь на статьи законов, вполне реально доказать их полную несостоятельность. Пользуясь этим, можно заварить такую кашу, что всему миру не расхлебать, если, конечно, не найдется хотя бы одна трезвая голова. А она как раз перед вами – из меня получится весьма дальновидный политик. Мой принцип – разделяй и властвуй! Вот так-то, господа.

– И ваше окружение поддерживает подобные планы? – поинтересовался доктор Бах.

Девушка пожала плечами.

– Конечно, нет. Любыми методами они стараются помешать мне. Это и неудивительно. Еще древние римляне говаривали: «Homo homini lupus est»[10]. Но я хорошо умею расправляться с противниками. Вы же читаете газеты, поэтому наверняка знаете о некоторых громких процессах. Думаю, что смогу извести под корень любую крамолу.

Подобные речи в устах существа неземной красоты казались не только неуместными, но даже кощунственными. Дэниел Скот изумленно смотрел на нее, почти не раскрывая рта, тогда как доктор Бах старательно направлял беседу в нужное ему русло. Так, он затронул проблемы войны и мира и услышал в ответ:

– Если для достижения поставленной цели потребуется война, что ж, значит, таков ход истории. Без жертв ничего не достигнешь, но при этом целесообразно, чтобы расплачивался кто-то другой. – Она рассмеялась собственной шутке.

Поражал неприкрытый цинизм ее высказываний. Любая тема рассматривалась ею с точки зрения махрового эгоцентризма. На первое место выдвигалось гипертрофированное понимание собственной значимости.

Дэниел Скот вздохнул с облегчением, когда мисс Зелас отправилась наконец отдохнуть, и спросил доктора Баха:

– Интересно, сколько в ее словах было пустой бравады?

– Ни капли, – уверенно ответил Герман Бах. – Здесь налицо явные признаки паранойи, отягощенной манией величия. Она больна и нуждается в лечении. Но подобные больные не допускают даже мысли о своем нездоровье. Для общества в сущности они не представляют опасности, если в их руках не оказывается власть. В случае Киры Зелас все осложняется тем, что у нее-то как раз имеются огромные возможности для осуществления любых бредовых замыслов. Я имею в виду абсолютную беспринципность этого существа, многократно усиленную быстрым аналитическим умом, присущим, скорее, не человеку, а компьютеру. Ее необходимо остановить!

Решительные слова старика застали Дэниела врасплох.

– Но что мы можем сделать? – растерянно спросил он.

– Вы прекрасно это знаете, – неумолимо ответил доктор Бах. – Просто все ваше естество противится необходимости делать операцию. Но поймите, это единственный выход!

– Есть еще опека! – из последних сил сопротивлялся Скот.

– Для этого надо доказать ее недееспособность, коллега, – насмешливо проговорил старый врач. – А кто поверит нам на слово? Фактов-то нет! Да она обведет вокруг пальца любую комиссию и повернет дело так, что нас самих упекут в психушку. Лучше подумайте, каким образом дать ей наркоз. Эта проблема посложнее прочих: вы же сами видели мои безуспешные попытки усыпить это чудовище.

Дэниел Скот прекрасно понимал правоту доктора Баха, но все же сделал еще одну попытку:

– Давайте завтра утром снова поговорим с Кирой. Как знать, возможно, за ночь ее планы переменятся…

– Хорошо, – уступил Бах. – Попробуем поговорить, если она, конечно, не успеет удрать до этого.

Дэниел облегченно вздохнул и, приглашенный стариком заночевать у него, остался в доме Баха, чтобы на всякий случай быть под рукой.

* * *

Всю ночь Дэниел почти не спал. С первыми лучами солнца он, чтобы спозаранку не беспокоить миссис Гейц, сам сварил себе кофе и, взяв дымящуюся чашку в библиотеку, устроился в кресле, просматривая газеты. Вскоре там появилась и Кира Зелас.

Ее пристрастие к черному цвету, зародившееся, по-видимому, еще во времена недавней бедности, вынуждавшей убогую модисточку выбирать немаркие тона одежды, теперь лишь усугубляло красоту нового облика. В этот ранний час черный шелк утреннего «неглиже» оттенял матовую белизну лица и подчеркивал платиновый блеск волос, выразительно выделяя на белом фоне ярко-голубые глаза и капризный рисунок розовых губ.

Дэниел подумал, что каждая женщина наверняка позавидовала бы свойству Киры обходиться без косметики, являя в то же время образец идеального для любой секунды суток макияжа. Он пожалел, что по сути своей натуры не является Мефистофелем: тот продал Фаусту молодость в обмен на душу, а он вполне мог бы заработать огромные деньги, торгуя эликсиром красоты. Правда, возросшее количество сумасшедших, а также озверевшие визажисты существенно подорвали бы его коммерцию.

Прекрасно сознавая силу своего обаяния, девушка устроилась напротив молодого врача и приступила к атаке.

– Я вернулась сюда, Дэниел, только из-за вас, – мягко начала она. – Вы сразу понравились мне – я ощутила в вас ту силу, которая всегда притягивает женщин. Чувствую, что и я небезразлична вам. Из нас получилась бы прекрасная пара, – нежно улыбнулась соблазнительница. – Предлагаю вам разделить со мной тот путь, по которому я намерена идти. Вам не стоит бояться осложнений: политическую борьбу я освоила в совершенстве. Но мне нужна опора, и вы со своим пониманием добра и зла станете моим прибежищем в этом порочном мире.

Скоту казалось, что от нее можно ожидать чего угодно, но только не подобного предложения: он оказался беззащитен перед ним. Сердце рвалось безоглядно подчиниться желаниям этой удивительной девушки, он весь пылал, но, казалось, в висках безостановочно отдается только одно слово: «Думай! Думай! Думай!»

Не дождавшись мгновенного ответа, Кира Зелас поднялась, подошла к нему и, положив руки на плечи, внимательно заглянула в глаза.

– Завтра я возвращаюсь в Вашингтон, – тихо сказала она. – Надеюсь, любимый, мы поедем вместе.

Она бесшумно вышла из библиотеки.

Постепенно Дэниел Скот успокоился. Сердце перестало выпрыгивать из груди, дыхание восстановилось, и он с удивлением понял, что может вполне трезво оценивать ситуацию – с уходом Киры Зелас пропало и наваждение.

В библиотеку нерешительно заглянул доктор Бах.

– Мне казалось, вы не один, – заметил он, входя наконец в помещение. – Я ошибался, друг мой?

Скот покачал головой.

– Нет. Отсюда только что ушла Кира. Она звала меня с собой в Вашингтон, – чуть дрогнувшим голосом сказал он. Увидев ужас на лице старика, он поторопился его успокоить: – Я не поеду, хотя она будет ждать ответа до утра.

Герман Бах без сил рухнул в кресло.

– Она сильнее вас, Дэниел! Но если вы не сможете выстоять перед ее напором, все будет кончено! С вами, во всяком случае: вы ведь не сможете идти по трупам. А я не знаю, чем помочь вам. – Старик в отчаянии сжал руки. – То есть, конечно, знаю, но совершенно не представляю, как это осуществить?!

Весь день, прошедший, казалось бы, в обычных заботах, оба врача напряженно думали над проблемой наркоза. Скот старался не оставаться с Кирой наедине, и в этом ему активно помогал доктор Бах, затеяв после обеда прогулку на автомобиле, в которой участвовала и миссис Гейц.

Вечером, когда все разошлись по своим комнатам, чтобы отдохнуть перед ужином, Дэниел зазвал к себе старшего коллегу, шепнув ему долгожданные слова: «Я придумал!»

– Решение лежало буквально на поверхности! – возбужденно заговорил доктор Скот. – Еще ни одно живое существо не могло выжить без кислорода. Следовательно, надо заменить его углекислым газом! Вот только как это осуществить?

– Нет ничего проще, – деловито ответил старый врач. – В лаборатории есть баллон с углекислотой, мы поставим его в соседней со спальней Киры комнате, а шланг протянем вдоль труб парового отопления.

Доктор Бах, большой любитель раритетов, бережно сохранял в своем особняке атмосферу старинного дома. Используя новейшие достижения бытовой техники, он замаскировал современные светильники под газовые рожки, установил в помещениях климатические установки, но не убрал батареи водяного отопления, а приборы для приготовления пищи удобно разместил в огромной кухонной плите. Только в каминах попрежнему горел настоящий огонь – доктор Бах не мог заставить себя заменить живое пламя электрическими подделками.

Теперь его страсть к старине сыграла заговорщикам на руку.

Стараясь не шуметь, они перетащили из лаборатории баллон, и Бах молча показал Дэниелу, куда именно следует проталкивать шланг. Скот кивком подтвердил свое согласие, и мужчины вернулись в гостиную, договорившись провести подготовку к эксперименту сразу после ужина: Герман Бах станет развлекать дам беседой, а Дэниел смажет оконные петли в комнате Киры, просунет в отверстие в стене конец шланга от баллона и подготовит в лаборатории операционный стол. Обеспечивать газонепроницаемость рам решили ночью: Кира предпочитала свежий воздух, и запертые окна ее насторожили бы. Весь замысел облегчало то, что комната девушки находилась на первом этаже.

– Если углекислый газ лишь ненадолго заставит ее потерять сознание, вы успеете сделать операцию на гипофизе? – взволнованно спросил Дэниел.

Доктор Бах успокоил своего младшего коллегу, заявив, что в последнее время только тем и занимался, что оттачивал технику процесса, тренируясь на морских свинках.

* * *

Ужин прошел в приятной беседе, которая затем продолжилась в гостиной. Кира Зелас поддерживала разговор с умением и грацией светской львицы, и Дэниел не переставал удивляться безграничным возможностям человека к адаптации. Он вновь оказался во власти этого чарующего существа и едва не ответил согласием на вопрос Киры, решил ли доктор Скот сопровождать ее завтра утром.

Но она сама подсказала ему путь к отступлению, нежно проворковав:

– Я вскоре вернусь в ваш гостеприимный дом, доктор Бах, если вы не возражаете, конечно.

Герман Бах, естественно, не возражал: витиевато формулируя приглашение приезжать в любое время, он свирепо взглянул на Дэниела из-под кустистых бровей. Тот понял намек и сообщил Кире, что дела заставляют его задержаться в клинике, поэтому вопрос о переезде в Вашингтон они решат во время ее следующего визита.

Пожелав господам доброй ночи, Кира Зелас ушла к себе.

– Ждать осталось недолго, – заметил Бах. – Быстрое засыпание – тоже проявление адаптации.

После того как свет в комнате Киры погас, они выждали еще немного, а потом каждый приступил к своей части программы: старик принялся законопачивать мокрой ватой щелки вокруг шланга, а Скот, выбравшись наружу, занялся уплотнением оконных рам, предварительно бесшумно опустив их. Затем он снова вошел в дом, зажег свечку и тихо отворил дверь в комнату девушки. Она безмятежно спала, натянув до подбородка простыню, и перед глазами Дэниела промелькнула картина из, казалось бы, такого далекого прошлого: накрытый простыней полутруп в изоляторе.

С трудом переведя дыхание, он поставил свечку на стол, вышел в коридор и, повернув ключ в замке двери, тщательно заткнул щели по ее периметру. Затем отправился в соседнюю комнату.

– Подождите минут пять, – хриплым шепотом сказал он доктору Баху, – а затем открывайте вентиль. Когда она потеряет сознание, я постучу в стену.

Дэниел вновь покинул дом и остановился возле окна, за которым виднелась горящая свеча. Прошла целая вечность, прежде чем пламя начало мигать: комната постепенно заполнялась газом. Наконец свеча погасла – следовательно, концентрация двуокиси углерода поднялась до десяти процентов. В такой атмосфере должно погибнуть любое живое существо, но организм Киры Зелас приспособился к тому ничтожному количеству кислорода, которое еще оставалось в воздухе. Требовалось ждать, пока его полностью не заменит углекислота.

Скоту почудилось, что уже близок рассвет – от долгой неподвижности затекли ноги. Оглянувшись, он с удивлением заметил, что его все еще окружает ночная тьма, и вновь перевел взгляд в глубину комнаты. Свет ночника позволял угадывать предметы, и он заметил, что девушка беспокойно заметалась в постели. Затем она поднялась и неверными шагами направилась к двери. Безрезультатно подергав ручку, она пошла к окну.

Дэниел видел, как выражение ужаса постепенно исказило черты прекрасного лица: угасавшее сознание подсказало Кире, что она попала в ловушку. Из последних сил она размахнулась, чтобы разбить кулаком стекло, но потеряла равновесие и упала. По неловкой и неподвижной позе лежавшей, Скот понял, что девушка потеряла сознание. Рывком подняв раму, он тут же резко откинулся назад: от волны газа, ударившей ему в лицо, он едва не задохнулся. Однако следовало спешить. Дэниел перемахнул через подоконник и ударил каблуком в стену. Шипение газа немедленно прекратилось, а еще через несколько секунд он услышал скрип ключа.

Когда доктор Бах отворил дверь, на пороге уже стоял Дэниел с девушкой на руках. Оба врача устремились в лабораторию, и вот уже бесчувственное тело покоится на операционном столе. Затянув крепящие ремни, молодой человек уступил место опытному хирургу и, пока тот заканчивал предварительные процедуры, в последний раз полюбовался на прекрасного ангела с черной дьявольской душой. На глаза набежали невольные слезы, но усилием воли он прогнал их: надо было ассистировать доктору Баху.

Тот решил провести операцию на гипофизе, добравшись до него через носоглотку, что, во-первых, существенно сокращало время, а во-вторых, не оставляло наружных шрамов. В обычных условиях доктор Бах предпочел бы трепанацию черепа, что позволило бы лучше изучить невероятный феномен, но в данном случае победил рационализм, а не научное любопытство.

Девушка еще не успела очнуться, как операция уже была успешно завершена. Мгновенные признаки этого показались ошеломленным врачам почти колдовством: волосы начали темнеть, стремительно теряя свое платиновое сияние, чуть заметная под полуопущенными веками радужка из голубой превратилась в фиалковую. Единственной отличительной чертой этой девушки от той, что недавно умирала в клинике Баха, было ее явное здоровье: щеки не ввалились, темные волосы не утратили блеска, лицо своей невинностью напоминало спящего ангела.

Дэниел Скот уже не сдерживал слез. Старик не мог понять, что оплакивает его молодой коллега, а спросить не хватило духу. Сам же он смотрел на приходившую в себя девушку и сожалел о том, что не видел, как выглядела она в тот момент, когда поднимала камень, чтобы убить.

Остров Протея[11][12]

Темнокожий маори, сидевший на носу лодки, повернулся к Карверу и покачал головой.

– Табу! – воскликнул он. – Табу! Остин – табу!

Карвер поднял голову и посмотрел на остров.

Проа скользила по зеленым волнам, потом начала резко отклоняться от курса. Карвер рассвирепел.

– Маллоа! Правь! Да правьте же вы, свиньи шоколадные! Правьте, слышите вы?

Остров Остин был необитаем, его нанесли на карту совсем недавно. Местные жители не считали его священным, но почему-то боялись. Карвер заметил папоротниковые леса, такие же, как в Новой Зеландии, сосну каури и даммару, темные поросшие лесом холмы, изгиб белого песчаного берега, а на нем – движущуюся точку.

«Apterix mantelli – птица киви», – подумал Карвер.

Проа осторожно приближалась к берегу.

– Табу, – продолжал шепотом повторять Маллоа. – Он много баньип.

– Надеюсь, что так, – буркнул белый. – Мне стыдно будет возвращаться в Маккуэри без баньипа или хотя бы нескольких фей. – Он усмехнулся. – «Bunyip Carveris» – баньип[13] Карвера. Недурно, а? Будет неплохо смотреться в учебниках по естественной истории.

Киви спешил к лесу, если это вообще был киви. Он выглядел как-то странно, и Карвер скосил глаза, следя за ним. Конечно, это должен быть apterix: фауна на новозеландских островах слишком бедна. Одна разновидность собаки, один вид крысы да два вида летучих мышей, кошки, свиньи и кролики – вот и все.

Суденышко причалило. Колу, сидевший на носу, спрыгнул на берег и потянул лодку на песок. Карвер хотел последовать за ним, но его остановил отчаянный крик Маллоа.

– Смотрите! Вахи! Деревья баньипа!

Карвер осмотрелся. Деревья – ну и что в них такого? Вон они, за береговой полосой, точно так же они окаймляют пески в Маккуэри и в Окленде. Затем он нахмурился. Он не ботаник, это поле деятельности Хэлбертона, который остался с Джеймсоном и «Фортуной» на острове Маккуэри. И все же в этих деревьях даже на взгляд дилетанта было что-то странное. Сосны каури чем-то отличались от настоящих каури, да и папоротники не походили на те, что он видел на Окленде и Маккуэри. Конечно, те острова находились на много миль севернее, но все-таки…

– Мутанты, – пробормотал он, нахмурившись. – Стремятся подтвердить дарвиновские теории изоляции. Надо будет взять парочку образцов для Хэлбертона.

– Вахи! – нервно напомнил Колу. – Мы назад теперь идти?

– Еще чего! – взорвался Карвер. – Мы только что сюда попали! Ты что думаешь – мы проехали весь путь от Маккуэри, только чтобы зачерпнуть горсть песка с берега? Мы здесь останемся на день-два, чтобы я имел возможность понаблюдать за здешними животными. Да в чем дело-то?

– Деревья, вахи, – заныл Маллоа. – Баньип! Гуляющие деревья, говорящие деревья!

– Да ну? Гуляющие и говорящие, так? – Он схватил камешек с усыпанного галькой пляжа и швырнул его в ближайшие зеленые заросли. – Тогда давайте послушаем, как они ругаются!

Вращаясь в полете, камешек упал на плотный полог зеленой листвы. И тут же из кустов кто-то вылетел. Создание было величиной с воробушка, но с перепончатыми крыльями летучей мыши. В довершение ко всему это странное существо украшал двенадцатидюймовый хвост толщиной с карандаш, каких не бывает у добропорядочных летучих мышей.

Пару секунд эта птицемышь висела над кустами, помахивая своим странным хвостом и пронзительно крича: «Ви-и-ир! В-и-ир!» Затем снова нырнула в сумерки леса, откуда вспугнул ее камень.

– Что за черт! – произнес Карвер.

В Новой Зеландии и прилегающих островах водятся только два вида рукокрылых, а эта тварь не принадлежит ни к тем ни к другим! Ни у одной летучей мыши не бывает такого хвоста.

Колу с Маллоа подвывали дуэтом.

– Заткнитесь! – рявкнул зоолог. – Сегодня вечером мы поймаем этого парня или одного из его кузенов. Мне понадобится образчик его племени. Ставлю доллар, что это какой-то новый вид Rhimolophidae. Разбивайте лагерь, а я поищу ручей.

Маллоа и Колу начали перешептываться, как только он отвернулся.

Перед Карвером простиралось побережье, белое в свете послеполуденного солнца, слева катил свои синие волны Тихий океан, а справа шумел тропический лес. К своему изумлению, Карвер не смог найти ни одного знакомого растения.

На отдаленных островах часто попадаются уникальные образцы флоры и фауны. Посмотрите-ка на остров Маврикий и его птицу додо, на галапагосских черепах, на киви Новой Зеландии или на гигантских вымерших моа. «И все же, – Карвер нахмурился при мысли об этом, – никто еще не обнаружил острова, на котором росли бы только уникальные растения. Ветер, птицы или люди обязательно приносят семена с других островов».

Кроме того, такой опытный наблюдатель, как Моусон, в 1911 году непременно упомянул бы в рапорте об этой особенности острова Остин. Он этого не сделал; китобойные суда, которые время от времени заглядывали сюда, направляясь в Антарктику, тоже никогда не упоминали об этом в своих донесениях.

Вскоре Карвер набрел на глубокий ручей, вытекавший из джунглей. Он нагнулся и зачерпнуло воду ладонью. Она была темноватой, но свежей. Большая удача! Едва ли на острове в семь миль длиной и в три шириной есть большой водный бассейн. Карвер проследил за ручьем вверх по течению, и какое-то едва заметное движение привлекло его внимание.

Новое невероятное создание стояло на коленях выше по течению ручья и шумно хлебало воду.

Дикие желтые глаза, сверкнув, уставились на Карвера, и существо выпрямилось. Оно стояло на двух ногах, достигая при этом не более двенадцати дюймов в высоту. Маленькие когтистые пальцы вцепились в ползучие растения, тело было покрыто клочками серого меха. Существо забило хвостом и злобно по-кошачьи зашипело, обнажая множество острых, как иголки, зубов.

Карвер много времени провел в ненаселенных местах планеты, поэтому при первом угрожающем жесте существа он, не раздумывая, выстрелил. Пуля пробила лист и оцарапала щеку зверя. В последний раз сверкнув желтым пламенем своих глаз, он прыгнул в заросли и исчез.

Карвер присвистнул.

– Во имя неба, – пробормотал он, – что это было?

Но времени на размышления у него оказалось мало: солнце тонуло в океане, и вот-вот должна была наступить непроглядная тропическая ночь. Зоолог поспешил назад, к лодке, как вдруг из-за низкого кораллового выступа, скрывавшего проа, до него донесся отчаянный крик!

Он побежал, вспрыгнул на вершину выступа и глянул вниз. На песке валялся ящик с инструментами, но само суденышко исчезло.

И тут Карвер увидел его – уже на расстоянии десятка кабельтов от берега, в заливе. Маллоа скорчился на корме. Кола правил лодкой, быстро и уверенно уводя ее в открытое море. Карвер закричал, но тут же понял, что беглецы уже находятся за пределами слышимости. Он трижды выстрелил из пистолета, но маори даже не оглянулись.

В дикой ярости он смотрел вслед дезертирам, пока белый парус не исчез из виду. Наступила полная тьма. На юго-востоке засверкал великолепный Южный Крест, а на юге – таинственное Магелланово облако. Но Карвер был не в состоянии любоваться ими.

Он размышлял. Во-первых, он вооружен. Во-вторых, на этих крошечных островках к югу от Оклендских не водятся хищники, да и в самой Новой Зеландии опасность представляет только человек.

Без сомнения, Маллоа и Колу отчаянно перепугались, но ведь так мало требуется, чтобы разбудить суеверные страхи полинезийца. В открытом море к ним еще может вернуться храбрость, и тогда они приплывут назад. Если нет, то они могут добраться до острова Маккуэри и до «Фортуны». Даже если они вместо этого доплывут до Оклендских островов, а там к себе на родину, на Чатамские острова, все-таки Джеймсон начнет волноваться и через какие-нибудь три-четыре дня организует поиски.

Опасности нет, говорил он себе, беспокоиться нечего. Самое лучшее, что можно предпринять, – это приняться за работу. К счастью, ящик, на котором Карвер сидел, был именно тот, в котором находились морилка для насекомых, сети, ловушки и капканы. Он может приступить к работе по своему плану, с одной лишь оговоркой – часть времени придется потратить на охоту и приготовление пищи.

Карвер раскурил трубку, устроил костер из плавника, лег возле пламени и приготовился заснуть.

Когда семь часов и пятьдесят минут спустя, край солнца выглянул из-за горизонта, Карвер готов был признать, что ночь выдалась не такая уж удачная. Он не был чувствителен к укусам крошечных песчаных блох – его кожа давно уже загрубела. Но все же он не мог заснуть.

Почему? Он не был новичком. Много ночей Алан Карвер провел в диких и безлюдных местах, и, тем не менее, сегодня ночные звуки держали его в постоянном напряжении. По крайней мере десять раз за ночь он вздрагивал и просыпался, покрываясь холодным потом. Почему?

Карвер прекрасно знал, какие звуки может принести с собой ночь, ему был знаком любой птичий крик, любой писк летучей мыши. Но здешние шумы были незнакомыми и… как бы это сказать поточнее… слишком разнообразными!

Тем не менее к утру он проголодался и решил подстрелить какую-нибудь птицу на завтрак. Если дела пойдут плохо, можно будет подумать о крысах, собаках или летучих мышах. Этим исчерпывалась фауна острова. И тут Карвер нахмурился, вспомнив дикого желтоглазого чертенка, который скалился на него с берега ручья. Уж это явно была не летучая мышь, не крыса и не собака. Кто же это был?

Все еще хмурясь, Карвер нащупал свой пистолет и убедился в его исправности. Он продолжал думать, что маори напугало их собственное воображение. Но то существо у ручья сложно было назвать плодом суеверия. Да и хвостатая летучая мышь, коль скоро он видел ее собственными глазами, не была фантазией туземцев.

Карвер решительно зашагал к папоротниковому лесу. Предположим, остров Остин действительно приютил нескольких мутантов, уродцев и редких образцов животных. Что из этого? Тем лучше: этот факт оправдывал экспедицию «Фортуны». Это может добавить еще кое-что к славе Алана Карвера, зоолога, если он окажется первым, кто объявит об этом странном замкнутом мире. И все-таки – так странно, что Моусон не сказал об этом ни слова, да и китобои тоже.

На краю леса Карвер остановился. До него внезапно дошло, из-за чего этот лес выглядел так странно. Он понял, что имел в виду Маллоа, когда показывал на деревья. Карвер уставился недоверчивым взглядом, переводя взгляд с дерева на дерево. Действительно, среди них не было родственных видов. Не было даже двух схожих между собой деревьев. Каждое отличалось от других формой листьев, цветом коры, размерами ствола.

Но это же невозможно! Пусть Карвер не ботаник, но он понимал, что количество видов на острове должно быть ограничено самой интенсивностью конкуренции. Должно быть!

Что все это значит? Каково происхождение этого множества видов и семейств? Как любые из этих бесчисленных форм воспроизводят себя, если тут нет других, родственных, чтобы их оплодотворять?

Однако вскоре желудок напомнил о себе. Карвер заметил просеку, или тропинку, или, может быть, просто узкий проход в зарослях, и через минуту уже пробирался сквозь сплетения ветвей, внимательно выискивая какую-нибудь птицу или плод.

На многих деревьях росли шарообразные или овальные фрукты разной величины, но Карвер не знал, съедобны ли они. Одно небо ведало, какие смертельные алкалоиды могли таиться в этих незнакомых плодах.

Птицы порхали и кричали в ветвях, но пока что Карвер не видел ни одной достаточно крупной, чтобы тратить на нее пулю. Кроме того, еще одна странность привлекла его внимание: он заметил, что чем дальше он продвигался от моря, тем более необычными становились формы лесных деревьев. На берегу он мог по крайней мере причислить растение к его семейству, если не роду, но здесь даже этих различий было не разглядеть.

Он понял причину.

– Прибрежная растительность скрещивается с семенами с других островов, – пробормотал он.

Что-то большое и тяжелое перепорхнуло с одного дерева на другое. Птица? Если так, то она куда крупнее всех прежних. Карвер осторожно поднял пистолет и выстрелил.

Лес отозвался эхом. Кто-то крупный обрушился вниз с долгим странным криком, немного побился в траве подлеска и затих. Карвер поспешно подошел – и в недоумении уставился на свою жертву.

Это была не птица, а какое-то ползающее создание, вооруженное острыми когтями и острыми зубами. Оно сильно напоминало небольшую собачку, если можно вообразить себе собачку, лазающую по деревьям.

Но существо это не было собакой. Втягивающиеся когти, заостренные зубы, желтые глаза… Это была не собака, а кошка!

Карвер перестал ощущать голод. Любопытство зоолога заглушило все первобытные инстинкты. Кошачья тушка была не пищей, а редким образцом. Карверу необходимо добраться до берега и сделать все, чтобы сохранить необычный экземпляр. Несомненно, этого зверя назовут в его честь: Felis Carveri, кошка Карвера.

Какой-то звук за спиной заставил его внезапно остановиться. Он осторожно поглядел назад. За ним следили. Кто-то крался через лесные дебри. Карвер ускорил шаг. Тени скользили и пробирались за ним, слева от него в лесной чаще послышался негромкий крик и вой, и тут же на этот крик ответили справа.

Карвер не осмелился побежать, понимая, что страх может вызвать агрессию у животного или у дикаря. Он просто зашагал быстро, как только мог, не проявляя при этом признаков паники, и наконец увидел песчаный берег. Здесь, на открытом месте, он по крайней мере увидит своих преследователей, если они захотят напасть.

Но они не захотели. Его никто не преследовал. И все же там кто-то был. Рано или поздно Карверу придется заснуть, и тогда… Уж лучше вызвать их на поединок.

Карвер поднял пистолет, прицелился в быстро двигавшуюся тень и выстрелил. Раздался вой, остальные ответили ему. Карвер побежал к кустам.

Не меньше дюжины тварей выскочили из подлеска на песок. Стая отдаленно напоминала собак, но это не были охотничьи собаки Новой Зеландии или австралийские динго. И главное – они ничуть не походили друг на друга!

Стая двинулась вперед. У некоторых особей, похожих на псов, были длинные задние и короткие передние лапы. Один был вылитый волк-оборотень. Другой, величиной с крысу, вопил резким пронзительным голосом. Третий – могучий зверь с выпуклой грудью – стоял на задних лапах, а передними едва касался земли, как орангутанг.

Карвер снова выстрелил. Пуля размозжила череп одного из псов. Когда эхо от выстрела раскатилось между западными и восточными холмами, окаймляющими Остин, стая ответила угрожающим воем. Они сначала быстро отпрянули назад от тела своего товарища, а потом пошли вперед.

И снова Карвер выстрелил. Еще один труп упал на песок. В рядах нападавших произошло смятение.

Именно в этот момент брошенный с большой силой камень угодил человеку в плечо.

Карвер пошатнулся. Послышался еще один крик, как будто кто-то подбадривал псов, приказывая им идти в атаку, и второй камень просвистел мимо самого уха Карвера. Но на этот раз Карвер заметил чье-то движение на вершине утеса и тотчас выстрелил. Фигура, похожая на человеческую, со сдавленным криком скатилась с утеса в густой подлесок. Псы замерли, как будто вся их смелость испарилась. Точно тени, они помчались к лесу.

Карвер нахмурился, выждал секунду, затем побежал следом.

Фигура, без сомнения, казалась человеческой, но может ли это быть? Здесь, на этом безумном острове, какие угодно виды могли принимать любую форму. Карвер наклонился над павшим врагом, затем перевернул тело. И отказался верить своим глазам.

Это была девушка. Ее лицо, молодое и прекрасное, как у статуэтки из венецианской бронзы, поражало своими тонкими чертами. Она, несомненно, принадлежала к белой расе, хотя кожа ее загорела на солнце почти до золотого оттенка. Одеянием ей служила пятнистая, как у леопарда, шкура.

Неужели Карвер ее убил? Он начал искать рану, и нашел ее: слабо кровоточащая царапина над правым коленом. На виске алел большой кровоподтек. Но она была жива. Карвер поспешно взял ее на руки и понес к своему лагерю. Он встряхнул свою почти пустую флягу, потом запрокинул голову девушки и влил ей в рот несколько капель коньяка. Вскоре она открыла глаза, и минуту недоумевающе смотрела на Карвера. Зоолога поразили ее глаза – янтарные, почти золотые, и неистовые, настоящие очи вакханки. Ее рука сжимала рукоять деревянного ножа, висевшего на поясе.

Карвер жестом предложил ей флягу, но девушка отпрянула от его протянутой руки. Он потряс сосуд, и при звуке булькающей жидкости его пленница оживилась, взяла флягу, капнула себе на ладонь, а затем, к удивлению Карвера, понюхала капельку, и ее изящные ноздри раздулись так широко, насколько это позволял ее маленький вздернутый носик. Через секунду она уже пила из сложенных чашечкой ладоней, налила еще порцию и выпила и ее. Однако, очевидно, ей и в голову не пришло, что можно пить из фляги.

Ее сознание прояснялось. Она увидела двух убитых тварей и что-то печально пробормотала. Затем она с ужасом уставилась на запекшуюся кровь на своем колене.

– Камо? – прошептала она.

Карвер понял, что этот звук напоминал английское come on, хотя весьма отдаленно.

– Куда? – улыбнулся он.

Девушка покачала головой.

– Бу-у-рррум! – произнесла она. – Зуу-ззз!

Карвер понял. Она пыталась подражать звуку его выстрела и жужжанию пули. Он похлопал по стволу пистолета.

– Колдовство! – произнес он предостерегающе. – Дурное лекарство. Лучше будь хорошей девочкой, поняла? – Было совершенно очевидно, что она ничего не поняла. – Thurubi? – попытался он спросить. – Ты маори?

Она молчала.

– Ладно, – буркнул Карвер. – Тогда – sprechen Sie Deutsch? Или канака? Или – что за черт? Это все, что я знаю, – Latinum intelligisne?

– Камо? – спросила девушка слабым голосом, устремив взгляд на пистолет. Она потерла царапину на своей ноге и кровоподтек на виске, очевидно, приписывая все это его оружию.

– Хорошо, – хмуро согласился Карвер. – Я тебе покажу. Смотри.

Он прицелился в сухую ветку, которая торчала из поваленного ветром бревна в конце коралловой косы. Ветка была толщиной с его руку, но, должно быть, здорово прогнила, потому что вместо того, чтобы отстрелить кусочек коры, пуля раздробила дерево в труху.

– О-о-о! – с силой выдохнула девушка, зажимая уши руками. Она была в настоящей панике.

– Нет, не надо! – воскликнул через мгновение Карвер.

Девушка вскинула руку с зажатым в ней кинжалом. Карвер поймал ее за запястье. Ее мускулы были стальными. Она отчаянно сопротивлялась, но потом разом обмякла, словно подумала: «Какой смысл бороться с богом?»

Карвер отпустил ее руку.

– Сядь! – рявкнул он.

Она подчинилась.

– Где твой народ? – спросил Карвер резко, показывая пальцем на нее, а затем махнув рукой в сторону леса.

Она недоуменно уставилась на него.

– Тогда где твой дом? – он изобразил пантомимой, как человек спит.

Никакого результата.

– Да какого же дьявола, – пробормотал Карвер. – У тебя же есть имя, или нет? Имя! Смотри! – Он похлопал себя по груди. – Алан. Поняла? Алан. Алан.

Это она поняла тотчас же:

– Алан, – повторила она с благоговением, глядя на него снизу вверх.

Но когда он попытался добиться от нее, чтобы она сообщила свое имя, то потерпел полную неудачу.

Наконец девушка неуверенно поднялась на ноги и издала странный, низкий, печальный крик. На него моментально ответили из подлеска, и Карвер мгновенно выхватил пистолет, так как из кустов снова выскочила стая мутантов.

Девушка с отчаянным воем бросилась между ним и тварями с распростертыми руками, как будто желая защитить дикую компанию.

Карвер уставился на нее удивленно.

– Хорошо, – решил он наконец. – Что значит парочка редких образчиков на острове, который ими так и кишит? Отошли их прочь.

Девушка, по-видимому, догадалась, что он сказал. Сверхъестественные существа беззвучно скрылась в лесу, а девушка отступила в сторону, как бы желая последовать за ними.

Карвер снова вспомнил, что в той части Остина, которую он обошел, он еще не видел двух одинаковых существ. Была ли эта девушка тоже мутанткой, существом какого-то иного вида, просто по какой-то случайности принявшим человеческую форму? Или она являлась единственной представительницей человеческого племени, Евой до появления Адама? Была ведь женщина до Адама, вспомнил он.

– Назовем тебя Лилит, – произнес он задумчиво.

Это имя подходило к ее глазам цвета пламени. Лилит, таинственное существо, которое Адам обнаружил в раю еще до того, как создали Еву.

– Лилит, – повторил Карвер. – Алан – Лилит. Поняла?

Она повторила и звуки, и жесты. Без единого вопроса она приняла имя, которое он ей дал.

Карвер вытащил трубку, набил ее, потом чиркнул спичкой и зажег. Он вздрогнул от тихого возгласа Лилит и, подняв голову, увидел ее протянутую руку. Сначала он не мог уразуметь, к чему она тянется, но тут же ее пальцы сомкнулись вокруг брошенной на песок спички! Она пыталась схватить пламя, как человек хватается за кусок трепещущей материи!

Девушка вскрикнула от боли и страха. Тотчас же несколько мутантов показались на опушке, гневно рыча, но Лилит, оправившись от неожиданности, произнесла несколько звуков и заставила стаю убраться прочь. Она пососала обожженные пальцы и удивленно посмотрела на Карвера. И он понял: девушка не знает, что такое огонь!

Зоолог обработал спиртом ожог и царапину Лилит и призадумался.

– Ну а теперь, – спросил Карвер, дымя трубкой, – что мне с тобой делать?

Лилит доверчиво смотрела на него.

– По крайней мере, – заключил он, – ты должна знать, что годится в пищу на этом безумном острове. Ты ведь ешь, или нет? – он изобразил процесс еды.

Девушка моментально поняла. Она встала, шагнула к тому месту, где лежала убитая кошка, и тщательно обнюхала ее. Потом сняла с пояса деревянный нож, отрезала сочный кусок мяса и протянула Карверу. Затем отхватила второй кусок и вонзила в него свои белоснежные зубы. Однако такой завтрак не устраивал Карвера.

– Фрукты, – сказал он. – Мясо с деревьев. Поняла?

Он повторил движения человека, который ест.

И снова девушка моментально догадалась, о чем идет речь, вскарабкалась на осыпающийся берег и исчезла среди листвы.

– Лилит! – громко закричал Карвер, взобравшись на скалу.

Она тут же вынырнула из джунглей, перед самым его носом и указала вверх. Над ними раздваивалась какая-то невиданная лоза, вся увешанная зеленовато-белыми плодами, размером и формой напоминающими куриные яйца. Лилит сорвала один, разделила его пополам, тщательно обнюхала, пофыркала, затем отшвырнула прочь.

– Пабо, – объявила она, с отвращением сморщив нос.

Потом отыскала странный невзрачный плод, состоящий из пяти напоминающих пальцы выступов, растущих из волокнистых дисков, так что все это в целом напоминало крупную, плохо сформированную кисть руки. Лилит обнюхала этот плод так же тщательно, как и предыдущий, потом улыбнулась Карверу.

– Бо! – произнесла она, протягивая ему плод.

Карвер колебался. В конце концов и часа не прошло с тех пор, как эта девушка пыталась его убить. Разве так уж невозможно, чтобы она теперь преследовала ту же цель, предлагая ему ядовитый плод?

– Бо! – повторила Лилит, а затем отломила кусочек и засунула себе в рот.

Карвер последовал ее примеру. Плод оказался куда приятнее на вкус, чем на вид. Карвер ел, пока не утолил голод.

Из-за встречи с Лилит и ее дикой свитой он и думать забыл о своей миссии. Шагая назад к побережью, он нахмурился, вспоминая о своих тщеславных мечтах. Он здесь, чтобы классифицировать и собирать образцы, но что ему делать на безумном острове, где каждое создание принадлежит к неизвестному виду? Здесь нет никакой возможности для классификации, потому что отсутствуют сами классы.

Вместо того чтобы приниматься за заведомо бессмысленный труд, Карвер стал размышлять. Где-то на Остине скрывается ключ ко всем его тайнам. Он будет исследовать остров. Здесь должен найтись какой-то непонятный вулканический газ, рассуждал он, или залежи радиоактивных руд. Или что-нибудь еще.

– Пойдем, Лилит, – приказал он и направился к западу, туда, где равнинный берег постепенно превращался в гряду холмов.

Девушка последовала за ним, в ее глазах цвета меда была странная смесь страха, удивления и, вероятно, зарождающийся огонек поклонения.

Идти через лес было легко: это все-таки был лес, а не джунгли. Безумный лес, это правда, зато почти без подлеска.

Мелькнула тень, за ней другая. Но первая была всего лишь голубем королевской породы с гордым прямым хохолком из перьев, а вторая – попугаем-совой. Похоже, птицы на Остине не отличались от своих сородичей с других островов. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – они просто перелетают с острова на остров, или их заносит буря.

Был как раз полдень, когда Карвер достиг вершины самой высокой горы на острове, где на поверхность выходил пласт черного базальта. Карвер взобрался по выветренному склону и стоял рядом с Лилит, глядя на центральную долину острова Остин.

Внизу простирался дикий лес, далеко, в самом центре долины, сверкал водоем, над которым парила какая-то птица. Оттуда, сообразил Карвер, должно быть, вытекает ручей, возле которого он уже побывал. Но нигде он не видел следов присутствия человека – ни дымка, ни расчищенной просеки – ничего.

Девушка робко дотронулась до его руки и указала на холм с противоположной стороны.

– Пабо, – сказала она трепещущим голосом. – Р-р-р-р! Пабо, ле-шать. – Она снова указала на восток.

Карвер сощурился, пристально вглядываясь в восточные холмы, потом вздрогнул. Он разглядел что-то у самой воды.

Не веря своим глазам, он потянулся за биноклем. Казалось, перед ним какая-то полуземлянка, увитая лозой. Но это могли быть и стены развалившегося домика.

Солнце клонилось к западу. Слишком поздно начинать исследование сегодня, но можно сделать это завтра. Карвер отметил в памяти местонахождение странного жилища, потом стал спускаться с горы.

По мере приближения темноты Лилит старалась отклониться к западу, упрямо повторяя «Нет, нет!», упираясь, иногда робко таща его за руку.

Карвер снова проголодался, несмотря на плоды, которые Лилит то и дело срывала для него. На берегу он подстрелил великолепного Cygnus Atratus, черного австралийского лебедя. Затем он собрал плавник и, как только на остров опустилась тьма, разжег костер.

Лилит, прошептала почтительно: «О-о-о!», обошла костер, присела на корточки позади Карвера и с любопытством наблюдала за тем, как пришелец пронзил лебедя деревянным шампуром и начал его жарить. Ее чувствительные ноздри задергались, вдыхая ароматы горящего дерева и поджаристого мяса.

Когда блюдо было готово, Карвер отрезал ей кусок мяса, плотного и жирного, точно жареный гусь, и опять улыбнулся, видя ее растерянность. Лилит ела предложенный кусок, но крайне осторожно: не оставалось никаких сомнений, что она предпочла бы сырое и кровоточащее мясо. Кончив есть, она тщательно соскребла жир с пальцев мокрым песком и сполоснула их в оставшейся от прилива луже.

– Тебе пора спать, – дружелюбно сказал зоолог. – Я бы хотел, чтобы ты устроилась где-то поблизости, но я не настаиваю на этом.

Девушка улыбнулась, но ничего не сказала. Карвер растянулся на песке и вскоре уснул.

Спустя час или два он проснулся и увидел, что Лилит неотрывно смотрит на угасающие угольки костра. Он уснул и вскоре снова проснулся; теперь огонь совсем погас, а Лилит стояла. Он наблюдал за ней, а она тем временем повернулась к лесу. У него упало сердце: она уходила.

Но она остановилась, склонившись над чем-то темным – телом одного из убитых им созданий. Попыталась его поднять, но, обнаружив, что зверь слишком тяжел, поволокла его к кромке прибоя и столкнула в море.

Она медленно вернулась, подняла меньший труп, понесла его в руках, опустила в волны и неподвижно стояла в течение нескольких долгих минут над черной водой. Возвращаясь, Лилит на мгновение повернулась лицом к поднимающейся луне, и Карвер видел, как в глазах ее блеснули слезы. Он понял, что стал свидетелем похоронного обряда.

В тишине он наблюдал за ней. Лилит села на песок недалеко от черной кучки золы и замерла, вслушиваясь в звуки ночи. Не отрываясь, она глядела на восток. После недолгого раздумья она вскочила на ноги и устремилась к деревьям.

Карвер насторожился и вскоре понял, что слышит из-за деревьев слабое потявкиванье. Лилит собрала свою стаю. Карвер тихонько вытащил пистолет и приподнялся на одной руке.

Снова появилась Лилит. У нее за спиной крались дикие животные, и рука Карвера крепче сжала пистолет.

Но нападения не последовало. Девушка произнесла какую-то тихую команду, и звери исчезли, а она одна вернулась к своему месту на песке.

Только теперь она легла на землю и безмятежно заснула. И Карвер неожиданно понял: она собрала свою стаю для того, чтобы они охраняли ее от той опасности, которая грозила им с востока.

Разбудил Карвера рассвет. Лилит все еще спала, скорчившись на песке, точно ребенок, и некоторое время он постоял, разглядывая ее. Она была очень красива, и теперь, когда он не видел ее янтарных глаз, она уже не казалась островной нимфой или дриадой, но просто очаровательной дикаркой. Но если его подозрения были справедливы, он мог бы с таким же успехом влюбиться в сфинкса, или в русалку, или в кентавра. Он не хотел додумывать эту мысль до конца.

– Лилит! – позвал он резко.

Она проснулась, вздрогнув от ужаса, и с минуту смотрела на Карвера с откровенной паникой в глазах, потом вспомнила, вздохнула и робко улыбнулась.

От звериной свиты Лилит не осталось и следа, хотя Карвер подозревал, что она находится где-то поблизости. Позавтракал он плодами, сорванными для него девушкой, затем еще раз осмотрел свой пистолет и зашагал в восточном направлении. Лилит тут же запротестовала. Она схватила его за руку и потащила назад, испуганно всхлипывая и повторяя:

– Нет, нет, нет! Ле-шать!

– Гм-м-м, – проворчал Карвер. – Не бойся, милая, у меня достаточно патронов…

Он пошел по течению ручья в глубь леса. Лилит застыла на месте, не решаясь следовать за ним. Он обернулся, еще раз окинул взглядом ее изящную стройную фигуру, потом помахал ей рукой и зашагал дальше. Лучше уж ей оставаться там, где она стояла. Лучше уж ему никогда не видеть ее больше, потому что она была слишком прекрасна.

Но Лилит испуганно закричала:

– Алан! А-алан!

Он повернулся, удивленный, что она запомнила его имя, и обнаружил, что девушка подбежала к нему и идет рядом. Она побледнела и выглядела здорово перепуганной, но не пожелала отпустить его.

Пока он не замечал никаких признаков опасности. Здесь было то же самое безумное множество разных видов растительности, те же самые не поддающиеся классификации листья, плоды и цветы. Только – или ему это показалось? – здесь было меньше птиц.

Одно обстоятельство затрудняло их продвижение. Временами восточный берег речушки казался более открытым, чем тот, по которому они шли, но Лилит упорно отказывалась дать ему перейти туда. Как только он пытался это сделать, она так отчаянно и с такой силой вцеплялась в него, что Карвер наконец смирился. Казалось, ручей был разделительной линией, рубежом или – он нахмурился – границей.

К полудню они вышли к виденной им накануне хижине. Бревенчатые стены все еще держались прочно, а тростниковая крыша давным-давно обрушилась. Но что в первую очередь поразило Карвера, так это то, что хижина не была туземной. Это был домик белого человека, очевидно, трехкомнатный.

Он стоял на восточном берегу, но теперь ручей сузился до небольшой канавки, на дне которой журчали крошечные потоки воды. Карвер перескочил на ту сторону, невзирая на испуганный вскрик Лилит. Но, поглядев ей в лицо, он остановился. Ее щеки побелели от страха, а губы вытянулись в напряженную тонкую линию, выражая мрачную решимость. Она выглядела так, как должен был выглядеть мученик на арене со львами, когда нехотя перешла ручей за Карвером. Она как будто бы говорила: «Если уж тебе суждено умереть, так я умру рядом с тобой».

Однако в хижине не нашлось ничего такого, что могло бы внушить страх. Там не было никаких животных, кроме крошечного крысоподобного существа, которое обратилось в бегство, как только появились люди. Карвер хотел подойти к окну, но внезапно споткнулся обо что-то. Он посмотрел вниз и увидел человеческий череп и человеческую бедренную кость. А затем обнаружились и другие кости, в беспорядке разбросанные по полу. Должно быть, после того как этот человек умер, над его останками пировали какие-то хищники.

Карвер украдкой посмотрел на Лилит, но она не заметила костей, а если и заметила, они для нее ничего не значили.

Карвер пошарил в бывшем посудном шкафу и наткнулся на что-то твердое и круглое – на этот раз это был не череп, но обыкновенный кувшин.

Карвер поднял его. Сосуд был запечатан, и пробка, покрытая пылью и грязью, намертво застряла в горлышке. Карвер разбил кувшин о бревно. То, что он вытащил из обломков, оказалось записной книжкой, пожелтевшей по краям и ломкой от времени. Он тихонько выругался, когда несколько страниц рассыпались у него в руке, но те, что остались, оказались крепче. Карвер присел на бревно и проглядел записи, сделанные несмываемыми чернилами.

Там стояли дата и имя. Амброз Каллан, – 25 октября 1921 года. Карвер нахмурился. В 1921 году, пятнадцать лет назад, он учился в начальной школе, но имя Амброза Каллана он уже где-то слышал.

Он прочел еще несколько выцветших строк и вспомнил об экспедиции Каллана. Профессор Амброз Каллан из Северного университета…

Он встрепенулся – Лилит дергала его за руку и стонала:

– Алан, ле-шать!

Он проследил за ее взглядом, но ничего не увидел. Ее зрение, безусловно, острее, чем его, но все же… Вот! Что-то двигалось в глубоких послеполуденных лесных тенях. На какую-то секунду он ясно увидел это существо – того злобного пигмея с кошачьими глазами, которого он едва не подстрелил в первый день. Кто-то похожий на то существо? Нет, это тот самый, ведь здесь, на Остине, ни одно создание не напоминает другое.

Тварь исчезла, прежде чем Карвер успел вытащить оружие, но следом крались другие. Карвер выстрелил, и тварь пронзительно завизжала.

Не мешкая, Карвер сунул записную книжку в карман, ухватил Лилит за руку и потащил ее к выходу из хижины.

– Ле-шать! – захныкала Лилит, а потом отчаянно завыла, призывая свою стаю.

До конца своих дней не мог забыть Карвер эту фантастическую битву. Их с Лилит должны были убить немедленно, если бы не вмешательство ее телохранителей. Нападающие по-кошачьи подвывали и норовили вскочить на загривок защитникам людей. Те, по-собачьи лязгая зубами, стояли кольцом вокруг Карвера и Лилит. Зоолог выстрелами расчищал себе дорогу, отступая к побережью. Они уже выскочили на песок, когда у него кончились патроны. Теперь вся надежда была лишь на войско Лилит, но и оно редело на глазах. Карвер схватил бесполезный теперь пистолет за ствол, намереваясь использовать его в последней схватке как дубинку. И вдруг, когда он уже потерял надежду, кошки внезапно обратились в бегство. Они отступили прочь – к деревьям!

Карвер перевел дух. В глаза ему бросился слабый мерцающий отсвет на листьях ближайших деревьев. Он обернулся. Ему не почудилось! На берегу, там, где зоолог оставил свой ящик с припасами, горел костер, а на фоне огня виднелись человеческие фигуры. Так это огонь отпугнул нападавших! Карвер вгляделся как следует. В море на фоне догорающего заката виднелся знакомый силуэт. «Фортуна»!

– Лилит, – позвал он, задыхаясь, – посмотри туда! Пойдем!

Девушка стояла, опустив голову. Псы-мутанты отпрянули в укрытие за коралловой грядой, подальше от ужасного огня. Алан Карвер внезапно осознал, что оказался перед труднейшей задачей, которую ему когда-либо задавала жизнь.

Он мог оставить ее здесь. И, вне всякого сомнения, это было лучшее, что можно было сделать, потому что он не мог на ней жениться. Никто не мог бы на ней жениться, а она была слишком красивой, чтобы взять ее туда, где она будет среди мужчин. Дети! Что за детей родит Лилит?

Ни один порядочный мужчина не отважится проверить, не тяготеет ли над Лилит проклятие острова Остин.

Он сделал шаг, второй по направлению к костру. Потом вернулся.

– Пойдем, Лилит, – позвал он нежно. – Многие люди поженились, жили и умерли, не родив детей. Наверное, мы тоже так сможем.

* * *

«Фортуна», скользила по зеленым волнам к северу, к Новой Зеландии. Хэлбертон с тоской смотрел на тонкую полоску за кормой, в которую превратился остров Остин.

– Бесполезно, Вэнс, – усмехнулся Карвер. – Вы не смогли бы классифицировать эту флору и за сотню лет, а если бы и смогли, какой в том смысл? В любом случае там по одному экземпляру каждого вида.

– Я бы отдал два больших пальца и один средний за возможность попробовать, – возразил Хэлбертон. – У тебя было целых три дня, а могло быть и больше, если бы ты не ранил Маллоа. Они бы ушли прямехонько домой на Чатамы, но из-за раны им пришлось повернуть на Маккуэри.

– Значит, удачный был выстрел. Ваш костер отпугнул всех кошек.

– Ты все-таки называешь их кошками?

– Конечно. И если ты как следует задумаешься над моим рассказом, то поймешь почему. Поначалу весь остров казался мне безумным. Ни одного устойчивого вида – лишь единичные экземпляры. Я пребывал в недоумении, пока не встретил Лилит. Тут я заметил, что она отличает по запаху съедобные плоды от ядовитых. Кошкообразного зверя, которого я подстрелил, она обнюхала и решила съесть, потому что он – враг, но собачьих, которых я убил, она не тронула, потому что они были из ее стаи.

– Так что же? – нахмурился Хэлбертон.

– Запах – результат деятельности специальных секреторных желез. Именно тогда я начал подозревать, что физиология всех живых организмов на острове Остин так же, какая у животных на материке. Изменена всего лишь внешняя форма. Понятно?

– Ничуть.

– Сейчас поймешь. Ты, разумеется, помнишь, что такое хромосомы? Это носители наследственности. Человек имеет сорок восемь хромосом, которые получает по двадцать четыре от каждого родителя.

– Столько же, – вставил Хэлбертон, – и у помидора.

– Да, но сорок восемь хромосом помидора несут другую наследственность, иначе можно было бы скрестить человека с помидором. Но в хромосомах заложен не только «генеральный план» организма, но и все индивидуальные вариации. Например, за цвет глаз отвечает один из генов в третьей паре хромосом.

– Все это мне известно. Переходи прямо к Амброзу Каллану и его записной книжке.

– К этому я и веду. Набор этих вариаций довольно ограничен. Никто, например, никогда не видел человека, обладающего волосами небесно-голубого цвета.

– Никто такого и не хочет! – воскликнул Хэлбертон.

– И это потому, – продолжал Карвер, – что в человеческих хромосомах отсутствуют детерминанты, несущие небесно-голубую окраску волос. Но – и вот тут-то мы подходим к идее Каллана – предположим, что мы могли бы увеличить количество хромосом. Что тогда? У человека ли у помидора ли, вместо сорока восьми было бы четыреста восемьдесят, а возможное число вариаций выросло бы в десять раз. Например, рост может достигать двадцати пяти футов! А по форме человек может напоминать все что угодно. То есть почти все в пределах класса млекопитающих. А уж по интеллекту… – он задумчиво умолк.

– Но каким образом, – вставил Хэлбертон, – Каллан предлагал оснастить организм лишними хромосомами?

– Не знаю как, – серьезно ответил Карвер. – Часть его записок рассыпалась в прах, и описание эксперимента, должно быть, пропало вместе с этими страницами. Морган использует сильную радиацию, но у него совершенно иные и цель, и результат. Он не меняет количество хромосом. Все, что мне известно, – это то, что Каллан с женой прожили на Остине четыре или пять лет. Эта часть его записок достаточно ясна. Он начал опыты с растениями возле своей лачуги, а нескольких кошек и собак привез с собой. А потом он открыл, что эти изменения распространяются, как болезнь.

– Распространяются, – эхом отозвался Хэлбертон.

– Разумеется. Каждое дерево, над которым он поработал, разбрасывало на ветер многохромосомную пыльцу, а что касается кошек… Так или иначе вскоре аномалии переполнили остров, вытесняя нормальные растения и животных. Мутировали также крысы и летучие мыши. Остин стал островом уродов, где ни один детеныш не походил на своих родителей.

– И что же случилось с самим Калланом?

– Ну, Каллан ведь был биологом, а не специалистом по радиации. Не знаю в точности, что случилось. Когда человек долгое время подвергается воздействию Х-лучей, это приводит к ожогам, язвам, злокачественным опухолям. Возможно, Каллан не предпринял достаточных предосторожностей, или, возможно, он работал с недопустимо высокой дозой радиации. Во всяком случае его жена заболела первой – у нее начала расти злокачественная опухоль. У Калланов был радиопередатчик, и они вызвали шлюп с Чатамских островов. Судно разбилось о коралловый риф, Каллан впал в отчаяние и умудрился каким-то образом сломать свой передатчик. Когда умерла его жена, он ее похоронил, но, когда умер он сам, похоронить его было некому. О нем позаботились потомки его кошек.

– Да? А как насчет Лилит?

– С Лилит все в порядке, – улыбнулся Карвер. – Она дочь капитана шлюпа, и Каллан спас ее, когда судно погибло у кораллового рифа. Ей было тогда пять лет – получается, что сейчас ей около двадцати. А что до ее языка – ну следовало бы мне, наверное, разобрать те по-детски искаженные слова, которые она произносила. Например, я считал, что она говорит «пошли» – «come on» – по-английски, а это было французское слово «comment». А «пабо» означало просто «pa bon» – «нехорошо». Она повторяла это, когда находила ядовитые плоды. А «лешать», которое я принял за «лежать», было французским «les cats» – кошки. За пятнадцать лет вокруг нее собирались мутированные собаки – ведь, несмотря на их внешний вид, они были в конечном счете, собачьей природы и преданы своей хозяйке. А между двумя группами шла постоянная война.

– Но вы уверены, что Лилит избежала облучения?

– Ее зовут Люсьен, – мечтательно произнес Карвер, – но я, кажется, предпочитаю имя Лилит. – Он улыбнулся стройной девушке, одетой в брюки Джеймсона и в его собственную рубашку. Она стояла на корме и смотрела назад, на Остин. – Да, я в этом уверен. Когда она попала на этот остров, Каллан уже успел разрушить свое оборудование, которое убило его жену и почти убило его самого. Он полностью уничтожил всю аппаратуру, зная, что с течением времени те аномалии, которые он создал, обречены на вымирание.

– Обречены?

– Да. Нормальная наследственность, стабилизированная эволюцией, сильнее. Нормальные особи уже появляются на окраинах острова, и в один прекрасный день окажется, что на Остине не больше аномалий, чем на любом другом отдаленном изолированном острове. Природа всегда настаивает на своем.

График[14]

– Снова идете на поправку, – заметил доктор Феликс Картиус, небрежно водрузив на стол черный дипломат. – Давайте посмотрим, насколько долговременным процесс будет в этот раз.

Исаак Левинсон – почтовые доставки Левинсона – закатал рукав и насмешливо посмотрел на доктора.

– Благодарю, – проворчал он. – Я и раньше это слышал.

– Но ведь вы чувствуете себя лучше?

Король товаров неохотно кивнул, с недоверием оглядывая кабинет врача.

– Точно, – наконец согласился он. – Вот только надолго ли? В любом случае, почему вы ничего не делаете? Или это согласно новой врачебной методике вы решили оставить пациента в покое? Только тогда мне никакой доктор не нужен!

– Я уже дал вам свои рекомендации, – парировал Картиус. – Три с половиной года назад, когда вы впервые позвонили мне, я объяснил, что делать. Не стали следовать моим советам, так что нечего меня обвинять.

– Отпуск! – насмешливо проворчал Левинсон. – Отдых… Перемена образа жизни… Путешествие… Увольнение! Но разве мог я оставить свой бизнес? Вы же помните, какое тогда было положение!

– Конечно, могли! Немного больше денег, немного меньше… для вас-то какая разница?

– Деньги! Чепуха! Я дела не мог оставить!

– Это то же самое.

– Нет! – резко объявил Левинсон. – Это не одно и то же! У меня есть акционеры, есть служащие, есть обязательства! Бизнесом нужно управлять, иначе теряются деньги и пропадают рабочие места. Мог ли я позволить какому-то поцу изгадить то и другое, в то время как от меня ускользнула огромная сделка. Вот так-то!

– Всего лишь оправдания, – равнодушно заметил Картиус. – Это подразумевает то, что вы просто не хотели уезжать.

– Я ничего подобного не говорил.

– Но имели в виду.

А потом доктор жестом обвел свой кабинет.

– И вы еще скажите, что были настолько заняты, что не могли пройти двух кварталов до моего офиса?

Левинсон молча указал на груду бумаг на столе.

– Вот чему вы по-настоящему преданы. Диаграммы, резюме, статистика. Любой клерк мог бы свести все это для вас в таблицу.

– Диаграммы и статистика – основы моего бизнеса, – прорычал Левинсон.

– Вы только и живете своим бизнесом!

– Однако вы хотите, чтобы я все бросил!

– Таковы мои рекомендации. Ни один человек не сможет прожить долго, год за годом издеваясь над своим организмом. Вы не можете изменить свой образ жизни – в этом ваша проблема. Именно поэтому медицина и лекарства в вашем случае бессильны.

– Фу! – снова нахмурился Левинсон. – Я отлично понимаю, что вы, доктора, рекомендуете отдых, когда не можете поставить правильный диагноз и не знаете, как лечить недуг. Но я-то не хочу отдыхать. Я хочу вновь быть в форме, чтобы продолжать работать. Последние двадцать пять лет я ел, жил и спал, занимаясь делами. И никогда… вы слышите, никогда не ощущал себя больным до того часа, как впервые к вам обратился. А теперь я словно на волнах качаюсь: то мне лучше, то хуже. При чем тут мой бизнес?

– Хорошо, – вздохнул Картиус. – Я не смогу доказать, что прав. Но свои рекомендации я озвучил: это все, что я могу для вас сделать. Рано или поздно вы поймете, что я прав.

– Не верю! – упрямо заявил Левинсон.

– Ладно. Я ведь сказал вам, что нет никакого другого способа доказать, что я прав.

– Вы, доктора, напрасно тратите свое время, изучая признаки болезни, а не причины, – продолжал нападать Левинсон. – Раз я чувствую себя усталым, то должен отдохнуть. Если я не могу уснуть, то должен выйти на свежий воздух и сделать пару упражнений. У меня нет аппетита, значит, я должен бросить свой бизнес! Почему вы не ищите причин, из-за которых я не могу есть и спать? Если я и дальше стану управлять делами в таком состоянии, то через год сломаюсь.

– Разве вы ничего не слышали о функциональной дезориентации? – мягко поинтересовался Картиус.

– Я тут доктор или вы?

– При функциональной дезориентации ничего особенного с пациентом не происходит. Это не органический процесс. Тут все дело в голове и нервной системе.

– Ха! Вы думаете, я сам придумал себе болезнь.

– Болезнь не воображаемая. Функциональная дезориентация столь же реальна, как любая органическая болезнь. А иногда она бывает опасней… – тут врач выдержал многозначительную паузу. – Особенно, когда пациент не желает соблюдать рекомендации врача.

– И вы считаете, что причина болезни – мой бизнес?

– Точно так… Как я вам уже говорил.

– Уф! Но ведь в течение более двадцати лет все было в порядке. Почему мне то лучше, то хуже? Посмотрите, посмотрите ваши записи!

– Думаете, я не смотрел? – фыркнул Картиус. – Я могу рассказать историю вашей болезни наизусть. Но посмотрите сюда! Вот то, что вам надо понять!

Он потянулся к черному дипломату, открыл его и выложил на заваленный стол стетоскоп и пару листков бумаги. Листки эти он положил перед пациентом.

– Что это? – проворчал Левинсон.

– График вашего метаболизма, – ответил доктор. – Вот, посмотрите! Это месячные диаграммы за три с половиной года!

Левинсон уставился на неровные черные линии. Неожиданно он прищурился, придвинулся чуть ближе. Мгновение, и он разразился хихикающим смехом.

– В чем дело? – удивился Картиус.

– Диаграмма! – продолжал хихикать Левинсон. – Хи-хи! Это же график, который я изучал, ожидая вас. История болезни… ха-ха!

Картис взглянул на бумаги, недоуменно нахмурился, а потом неожиданно расхохотался.

– Ха! Ха! Ха! – ревел он, хлопая ладонью по столу. – Забавно! Боже мой! Как забавно!

– И что же тут забавного? – с недоумением поинтересовался пациент.

– График! Коммерческая диаграмма! – проревел доктор. – Ваш бизнес не имеет никакого отношения к вашему здоровью? Взгляните!

Он выхватил из дипломата еще одну бумагу и положил ее рядом с первой.

– График вашего метаболизма! Посмотрите внимательно!

Пик к пику, провал за провалом – оба графика были совершенно одинаковы.

Нулевое кольцо[15]

Глава 1. Теория вероятностей

«Если бы где-то была гора высотою в тысячу миль и каждую тысячу лет над ней пролетала бы птица, задевая вершину крылом, то через невообразимое число эпох гора обратилась бы в пыль. Но все это время в сравнении с вечностью короче секунды».

Не знаю, как звали философа, сочинившего эти строки, но запомнил метафору, услышав ее во время последней встречи с Аврором де Неантом, бывшим профессором психологии тулейнского[16] университета. Когда в 1924 году я выбрал курс психопатологии де Неанта, то сделал это лишь по одной причине: я искал, чем бы заполнить окно в расписании занятий во вторник и четверг, приходившееся на одиннадцать часов дня.

Меня звали Джек Андерс, мне было всего двадцать два и этим все сказано. Во всяком случае, я уверен, что милая темноволосая Ивонна де Неант не имела к моему выбору совершенно никакого отношения. Ей тогда только исполнилось шестнадцать.

Старику де Неанту я понравился. Бог его знает, за что: как студент я ничем не выделялся. Возможно, все дело в том, что я никогда, насколько ему было известно, не подшучивал над его именем. Аврор де Неант можно перевести как «Заря Небытия». Можете представить, как студенты изгалялись над ним! «Восходящий Нуль» и «Пустое Утро» – две наименее безобидные клички.

Это было в двадцать четвертом. А через пять лет я торговал ценными бумагами в Нью-Йорке, а профессор де Неант к тому времени вышел на пенсию. Я только узнал об этом, и тут он мне как раз и позвонил. К тому времени я утратил большую часть своих студенческих связей.

Профессор оказался бережлив. Он скопил кругленькую сумму, и теперь переехал в Нью-Йорк. Так что когда я вновь увидел Ивонну, она превратилась в настоящую смуглую красавицу – словно статуэтка тангары[17]. Дела мои шли как нельзя лучше, и я уже начал копить деньги для того дня, когда я с Ивонной…

По крайней мере такова была ситуация в августе 1929 года. А в октябре того же года я оказался гол как обглоданная кость, в отличие от старика де Неанта, у которого оставался еще жирок. Я был молод и лишь посмеивался над превратностями судьбы. Он был стар и впал в отчаяние. В самом деле, мне с Ивонной было не до смеха, когда мы задумывались о нашем будущем, но в отличие от профессора мы не вешали носа.

Я отлично помню тот вечер, когда он впервые завел разговор о «нулевом кольце». На улице завывал ветер и шел дождь. Когда профессор заговорил, мне показалось, что его борода колышется словно клочья серого тумана. В этот вечер я с Ивонной засиделся допоздна. Развлечения стоили денег, и я чувствовал, что она высоко ценит то, что я с удовольствием беседую с ее отцом… Кроме того, он рано ложился спать.

Ивонна сидела на диване-кровати рядом с отцом, когда тот неожиданно ткнул в мою сторону шишковатым пальцем и проворчал:

– Счастья без денег не бывает!

Я вздрогнул от неожиданности.

– Пожалуй, вы правы, – согласился я.

Его выцветшие синие глаза сверкнули.

– Нам надо вернуть утраченное! – объявил профессор.

– Как?

– Я знаю как. Да, знаю. – Он едва заметно усмехнулся. – Они думают: я сумасшедший. Ты считаешь меня сумасшедшим. Даже Ивонна так считает.

В ответ девушка с нежным упреком воскликнула:

– Отец!..

– Но я не сумасшедший, – продолжал старик. – Ты, Ивонна, и те дураки, что протирают штаны в университете… это вы безумны! Но только не я.

– Все наладится, пусть не так быстро, как хотелось бы, – пробормотал я.

Я решил, что у старика просто случился заскок.

– Все изменится к лучшему! – тихо произнес он, покачав головой. – Деньги! Нам нужно что-то придумать, чтобы заработать, верно, Андерс?

– Только без обмана.

– Да! Без обмана! Возьмем, к примеру, время. Ведь это настоящий обман – то, что время отбирает у человека все и обращает в пыль. – Он внимательно посмотрел на меня, видимо, выглядел я удивленным. – Попробую объяснить, как мы сможем обмануть время.

– Обмануть?

– Конечно. Послушай, парень. А бывало так, что, находясь в каком-нибудь совершенно незнакомом месте, у тебя вдруг возникало ощущение, что ты здесь когда-то уже был? Или, совершая ошибку, ты ловил себя на мысли, что где-то когда-то уже делал ее… хотя знаешь, что ничего такого раньше не совершал?

– Конечно. Такое с каждым бывает. Бергсон[18] называет это явление «память о настоящем».

– Бергсон кретин! Голая философия без капли науки! Слушайте меня внимательно. – Он наклонился вперед: – Ты что-нибудь слышал о теории вероятностей?

Я рассмеялся:

– Мой бизнес – ценные бумаги и долговые обязательства. Я обязан ее знать.

– Ага, – протянул де Неант. – Но, боюсь, знаешь, о ней слишком мало. Предположим, у меня есть бочонок с миллионом триллионов белых песчинок и одной черной. Ты достаешь песчинки – одну за другой, смотришь на них и бросаешь обратно в бочонок. Какова вероятность того, что тебе попадется черная песчинка?

– Один к миллиону триллионов.

– А если ты достанешь сразу половину миллиона триллионов песчинок?

– Тогда шансы равны.

– Вот именно! – воскликнул профессор. – Другими словами, если ты будешь доставать из бочонка песчинки достаточно долго, даже если при этом будешь бросать их обратно в бочонок, то в один прекрасный день вытащишь черную… это только вопрос времени.

– Да, – согласился я.

– Теперь предположим, что в твоем распоряжении вечность.

– То есть?

– Неужели непонятно, Джек? Если в твоем распоряжении вечность, то теория вероятностей работает безотказно. Если в твоем распоряжении вечность, рано или поздно случаются все возможные комбинации. Должно случиться, если существует такая комбинация. Я утверждаю, что в вечности случается все, что может случиться! – Его синие глаза сверкали бледным пламенем.

Я был ошарашен.

– Думаю, вы правы, – пробормотал я.

– Прав? Разумеется, прав! Математика не лжет! Ты понимаешь, что из этого следует?

– Ну… что рано или поздно все должно случиться.

– Ба! Будущее имеет бесконечное число вариантов. Мы и представить себе такое не можем. Но Фламмарион[19] незадолго до смерти указал, что прошлое также бесконечно. И поскольку в вечности обязательно случается все, что может случиться, из сказанного следует, что все это уже должно было когда-нибудь случиться!

Я рот раскрыл от удивления.

– Постойте минутку! Я не вижу…

– Элементарно! – прошипел профессор. – Остается лишь вслед за Эйнштейном предположить, что искривлено не только пространство, но и время. После бесчисленного множества эпох все повторяется, потому что должно повториться! Об этом говорит теория вероятностей. Прошлое и будущее – одно и то же по сути, потому что все, что должно случиться, однажды уже случилось. Успеваешь за моими логическими рассуждениями?

– Почему… Да. Но что это нам даст?

– Деньги! Деньги!

– Что?

– Слушай. Не перебивай. Если учесть, что в прошлом, должны были произойти все возможные комбинации атомов и обстоятельств… – он выдержал эффектную паузу, затем внезапно ткнул в меня костлявым пальцем, – ты, Джек Андерс, представляешь собой одну из возможных комбинаций атомов и обстоятельств. Возможную, потому что ты существуешь в данный момент!

– Вы хотите сказать… что когда-то я уже существовал?

Профессор только фыркнул.

– А ты хорошо соображаешь! Да, когда-то ты уже существовал и будешь существовать еще не раз.

– Переселение душ! – сглотнул я. – Это ненаучно.

– В самом деле? – Он нахмурился, словно собираясь с мыслями: – Поэта Роберта Бернса похоронили под яблоней. Когда через годы его останки решили перезахоронить среди великих людей, покоящихся в Вестминстерском аббатстве, ты знаешь, что нашли на месте захоронения? Знаешь? – профессор почти кричал.

– Мне жаль, но я не знаю.

– Они нашли корень! Корень с шишкой вместо головы, с отростками вместо рук и ног и с маленькими корешками вместо пальцев. Яблоня съела Бобби Бернса, а кто съел яблоки?

– Кто… что?

– Вот-вот! Кто и что? Субстанция, бывшая некогда Бернсом, оказалась внутри шотландцев – детей и крестьян, внутри гусениц, пожравших листья дерева и ставших затем бабочками, которых съели птицы, наконец, частью самого дерева. Куда же подевался Бобби Бернс? И если это не переселение душ, то что же?

– Да… Но я-то тут при чем? Возможно, его тело продолжает жить, но тысячью различных способов.

– Ага! И в один прекрасный день, через целую вечность, согласно теории вероятностей образуется новая туманность, а из нее при охлаждении образуется новая звезда и новая планета. Разве не существует шанса, что все эти распыленные атомы однажды вновь не воссоединятся и появится другой Бобби Бернс?

– Да, но какой шанс! Триллион триллионов к одному!

– Вечность, Джек! На протяжении вечности даже один-единственный шанс из всех этих триллионов должен когда-нибудь реализоваться – должен!

Я оказался в тупике. Уставился на милые бледные черты Ивонны, затем поднял взгляд на горящие глаза Аврора де Неанта.

– Вы выиграли, – объявил я с глубоким вздохом. – Но что толку? У нас по-прежнему двадцать девятый год и нет денег.

– Денег! – простонал он. – Разве ты не видишь! Мы начали с воспоминаний – ощущений того, что когда-то ты уже делал нечто подобное. Это и есть воспоминание из бесконечно далекого прошлого или, что, впрочем, то же самое, бесконечно далекого будущего. Если бы только… если бы только они стали достаточно отчетливыми. Но я знаю один способ. – Он вдруг повысил голос до пронзительного крика: – Да, знаю способ!

Взгляд профессора стал безумным.

– Способ восстановить в памяти наши прежние воплощения? – переспросил я, и не думая шутить над старым профессором. – Вспомнить будущее?

– Да! Перевоплощение! – он дико захрипел. – Re-incarnatione, что в переводе с латинского – «тварь цвета гвоздики». Только это был не телесный цвет, а яблоня. Гвоздика на латинском – Danthus carophyllus, и это доказывает, что готтентоты на могилах своих предков сажали именно гвоздики, откуда и пошло выражение «пресечь в корне». А если бы гвоздики росли на яблонях…

– Отец! – резко оборвала профессора Ивонна. – Ты устал. – Голос ее смягчился: – Пойдем. Тебе пора ложиться.

– Да, – проворчал он. – На ложе гвоздик.

Глава 2. Эксперименты с гипнозом

Через несколько вечеров Аврор де Неант вернулся к этой теме. Он прекрасно помнил, на чем остановился.

– Итак, в тысячелетиях мертвого прошлого остался год тысяча девятьсот двадцать девятый, – неожиданно начал он. – В то время жили-были два дурака, и звали их Андерс и де Неант, которые вложили свои деньги в то, что в насмешку называли ценными бумагами. Но тут случилась биржевая паника, и их денежки испарились. – Профессор покосился на меня. – И было бы очень неплохо, если б им удалось вспомнить, что случилось за период времени, скажем, с декабря тысяча девятьсот двадцать девятого года по июнь следующего, тысяча девятьсот тридцатого. – В голосе профессора вдруг послышались жалостливые нотки: – Тогда они смогли бы вернуть свои деньги!

Я только усмехнулся.

– Если бы они смогли вспомнить.

– Они смогут! – взорвался он. – Смогут!

– Как?

Профессор понизил голос до шепота.

– Гипнотизм! Джек, ты, помнится, проходил у меня курс патологической психологии? Да… я помню.

– При чем здесь гипнотизм! – возразил я. – Все психиатры используют гипноз, но пока что никто не вспоминал о своих прежних воплощениях или о чем-нибудь в том же духе.

– Ага. Они – дураки, эти доктора и психиатры. Послушай… ты помнишь три стадии гипнотического состояния? Ты их изучал.

– Да. Сомнамбулизм, летаргия и каталепсия.

– Правильно. В первом случае подопытный может разговаривать и отвечать на вопросы. Во втором – погружен в глубокий сон. В третьем, при каталепсии, он коченеет, становится несгибаемым, и тогда его, как дерево, можно класть между двух стульев, сесть на него и вытворять прочую чепуху.

– Я помню. И что из того?

Он мрачно усмехнулся:

– На первой стадии субъект может вспомнить все, что с ним произошло на протяжении всей жизни. Над сознанием доминирует подсознание, а оно никогда ничего не забывает. Правильно?

– Так нас учили!

Он наклонился вперед:

– На второй стадии, при летаргии, согласно моей теории, он может вспомнить все, что случилось с ним во время других воплощений. Он вспоминает будущее!

– Да? Тогда почему этим никто не занимается?

– Подопытный все помнит, пока спит, но, просыпаясь, забывает – вот почему. Но я убежден, что после соответствующей тренировки можно научиться помнить сны.

– И вы собираетесь попробовать?

– Не я. Я слишком слабо разбираюсь в финансах. Я не знаю, как интерпретировать свои воспоминания.

– Кто тогда?

– Ты! – Он ткнул в меня длинным указательным пальцем.

Я задумался.

– Я? Ну, нет! Никаких шансов!

– Джек, – ворчливо продолжал он, – ты же изучал гипноз на моем курсе? Неужели ты не понимаешь, что это совершенно безопасно? Ты-то должен знать, что идея о подчинении одного разума другому – сущая чепуха. Ты ведь знаешь, что решающую роль здесь играет самогипноз, и невозможно загипнотизировать человека против его воли. Чего ты боишься?

– Я… – Я не знал, что ответить. – Я не боюсь, – нахмурившись, пробормотал я. – Просто мне это все не нравится.

– Ты боишься!

– Нет!

– Боишься! – возбужденно пробормотал старик.

В этот момент в коридоре послышались шаги Ивонны. Глаза профессора сверкали, в их выражении промелькнула тень коварства.

– Не люблю трусов, – прошептал он, а потом заговорил много громче: – Ивонна!

Девушка вошла и мигом оценила состояние отца.

– Ох! – нахмурилась она. – Разве можно принимать так близко к сердцу все эти теории?

– Теории? – завизжал профессор. – Да! У меня есть теория, что когда идешь по тротуару, то на самом деле стоишь на месте, а тротуар движется в обратном направлении. Нет… Но если так, то тротуар разорвется, если два человека пойдут навстречу друг другу… или, может быть, он эластичный. Ну, конечно, эластичный! Вот почему последняя миля всегда самая длинная! Она растянута!

Ивонна увела профессора в постель.

В итоге, он меня уговорил. Не знаю, что тут сыграло решающую роль: моя доверчивость или темные печальные глаза Ивонны. Я наполовину поверил профессору, когда на следующий день он привел другой аргумент, стал угрожать, что запретит Ивонне встречаться со мной. Она не посмела бы ослушаться, даже если бы это разбило ее сердце. Ивонна родилась в Новом Орлеане, и в ее жилах текла кровь креолов.

Не стану рассказывать о трудности тренировочного курса. Необходимо было овладеть самогипнозом, и, как при любом обучении, знания и умения приобретались довольно медленно. В отличие от существующего мнения, у слабоумных и людей с низким интеллектом развить их невозможно. Самогипноз требовал глубокой сосредоточенности. Главное тут умение сконцентрироваться. Я имею в виду не гипнотизера.

Речь идет о субъекте воздействия. Роль гипнотизера тут легче легкого. Он лишь должен дать необходимую установку, прошептав: «Спать… спать… спать…». И даже это необязательно, если как следует разобраться в методике этого фокуса.

Я пытался освоить эту науку почти каждый вечер, тренируясь в течение получаса и более. Это было весьма утомительное занятие. Раз десять, дойдя до полного отупения, я клялся не участвовать больше в этом фарсе. Но всякий раз, полчаса промучившись с де Неантом, я возвращался к Ивонне и раздражение исчезало. Подозреваю, старик нарочно оставлял нас после занятий наедине, вознаграждая меня таким образом за тяжкий труд, и могу поспорить, что мы проводили время много интереснее, чем он.

Но постепенно шаг за шагом я учился. По прошествии трех недель утомительных упражнений настал момент, когда я смог погрузиться в состояние легкого сомнамбулизма. Я помню, как блеск дешевого камня в кольце профессора де Неанта вдруг стал усиливаться, пока не залил весь мир вокруг ослепительным светом. Я помню его голос, невнятный, словно всплески речных волн в тихую погоду. Я помню все, что он говорил в эти минуты. Он постоянно спрашивал меня:

– Ты спишь?

– Да, – автоматически отвечал я.

К концу ноября мы овладели второй стадией летаргией, а потом… не знаю почему, но меня неожиданно охватил безумный энтузиазм. Я забросил дела. Мне стало невыносимо скучно видеть унылые лица клиентов, акции которых, купленные до кризиса, сейчас обесценились наполовину и более… и объяснять, почему это случилось. Спустя некоторое время я стал заглядывать к профессору днем, и мы, как пара сумасшедших, снова и снова повторяли безумные эксперименты.

Ивонна лишь отчасти была посвящена в наши планы. Во время опытов ее никогда не было в комнате, она знала лишь то, что мы проводим какие-то опыты, которые могут помочь нам вернуть потерянные деньги. Не уверен, что она в них верила, но поддерживала отца.

В первых числах декабря у меня появились первые воспоминания. Тусклые и бесформенные – смутные ощущения, которые я никак не смог бы описать словами. Я попытался описать их де Неанту, но безуспешно.

– Общие ощущения, – начал я. – Нет… не совсем так… скорее, ощущение спиральности… Нет, не так… Замкнутый круг… Не могу описать… Не могу вспомнить. Воспоминания ускользают.

Профессор торжествовал.

– Дело стронулось с мертвой точки! – прошептал он – его седая борода стояла торчком, а глаза сверкали. – Ты начал вспоминать!

– Но что толку от таких воспоминаний?

– Терпение! Со временем воспоминания станут четче. Конечно, не все из того, что ты вспомнишь, нам пригодится. Хотя во всех многочисленных вечностях этого круга между прошлым и будущим ты не всегда будешь Джеком Андерсом – торговцем ценными бумагами. Могут всплыть фрагментарные воспоминания – память из тех времен, когда ты как личность существовал лишь частично, то есть, когда по теории вероятностей появлялось существо, состоящее не только из Джека Андерса. Так непременно случится среди бесконечных миров, которые возникают, развиваются и умирают в водовороте вечности. Но при этом где-то когда-то из тех же атомов при тех же обстоятельствах должен появиться ты. Ты – это та самая черная песчинка среди триллионов белых, а так как время бесконечно, тебя уже вытягивали… и много-много раз.

– Вы полагаете, что человек на Земле живет дважды? – прервал я его. – Реинкарнация, как в буддизме?

Профессор презрительно рассмеялся:

– Возраст Земли что-то между одним или тремя миллиардами лет. Что это значит по сравнению с вечностью?

– Ничего… Пшик. Ноль.

– Именно! И тот же ноль представляет собой вероятность повторного появления из тех же атомов того же человека за один планетарный цикл развития. Но я уже говорил, что триллионы или триллионы триллионов лет назад уже была другая Земля, другой Джек Андерс и, – в его голосе послышались жалобные нотки, – другой кризис, разоривший Джека Андерса и старого де Неанта. Именно этот фрагмент ты и обязан вспомнить находясь в летаргическом сне.

– Каталепсия! – фыркнул я. – Что можно вспомнить, будучи в таком состоянии?

– А Бог его знает.

– Но это же безумие! – неожиданно выпалил я. – Мы – два спятивших идиота!

Но я ошибся.

– Сумасшедший? Спятивший? – завизжал профессор. – Старик Пустое Утро – спятил! Ты не веришь, что время движется по замкнутому кругу? А ты хоть знаешь, что представляет собой круг? Так вот я тебе объясню! Круг – математический символ нуля! Время – это нуль, и время – это круг! Я разработал теорию, по которой стрелки часов на самом деле вовсе не стрелки, а носы, потому что они находятся на лице часов и принюхиваются ко времени; а поскольку время – это круг, они все время крутят носом… крутят… крутят и крутят.

В комнату неслышно проскользнула Ивонна. Подойдя к отцу, она несколько раз мягко провела по морщинистому лбу профессора. Похоже, она все слышала.

Глава 3. В будущем

– Смотрите… – обратился я к де Неанту в один из вечеров после нашей ссоры. – Если прошлое и будущее – одно и то же, то выходит, что будущее точно так же невозможно изменить, как и прошлое. Тогда где гарантия, что его можно изменить и вернуть наши деньги?

– Изменить? – фыркнул он. – С чего ты взял, что мы собираемся что-то изменить? А вдруг Джек Андерс и де Неант – те, что по другую сторону вечности, – уже сделали это? Скорее всего, так и есть.

Я сдался, и мы вновь занялись нашими сверхъестественными опытами… Мои воспоминания, – если это действительно были воспоминания, – с каждым разом становились все отчетливее. Чаще и чаще в памяти я видел вещи, которые никак не укладывались в двадцать семь лет моего собственного прошлого; правда, де Нант утверждал, что это картины прошлого другого «я» с противоположного отрезка вечности.

Я видел и другие вещи: события, которые никогда раньше со мной не происходили, хотя, с другой стороны, я не был в этом абсолютно уверен. Видите ли, я мог и забыть о них, так как в моей жизни они серьезного значения не имели. Сразу после пробуждения я добросовестно пересказывал все старику, хотя иногда это было довольно трудно – словно, с трудом подбирая слова, описывать полузабытый сон.

Кроме того, были и другие воспоминания – причудливые странные грезы, которые имели мало общего с историей человечества. Они были всегда неопределенными, а некоторые просто ужасны, и только легкая дымка, полупрозрачным покрывалом наброшенная на картинку, спасала мои нервы от полного расстройства, хотя я сильно пугался.

Однажды я рассеянно смотрел через маленькое кристаллическое окошко в красный туман, где проплывали невероятные лица – не человеческие, не похожие на все, что я видел ранее. В другой раз, одетый в звериную шкуру, я брел по холодной серой пустыне, и рядом со мной шла женщина, лишь отдаленно напоминавшая Ивонну.

Я звал ее Пиронива, и помнится, это имя означало «Снежный огонь». Тут и там в воздухе плавало множество маленьких раздутых тварей, напоминающих грибы. Они кружились, словно картофелины в кипящем котле. А потом мы стояли неподвижно, скрытые огромным валуном, пока какая-то угрожающего вида тварь, весьма мало напоминавшая безобидный грибок, прошла мимо, направляясь к неведомой цели.

В другой раз я, очарованный, затаив дыхание, всматривался в тихую заводь, где вместо воды медленно кружилась серебристая ртуть, наблюдая за отражениями двух резвящихся крылатых существ. В них не было ничего человеческого, но они были удивительно прекрасными, яркими и переливчатыми.

Меня охватило странное чувство родства с этими существами, словно это мы с Ивонной связаны с этими существами узами какого-то родства. Но я не мог вспомнить ни как точно выглядели эти создания, ни времени, в котором они жили, ни как выглядела комната, посреди которой был бассейн с ртутью, в котором я видел отражения.

Старик Аврор де Неант внимательно слушал меня, пока я пытался рассказать ему, что видел.

– Замечательно! – прошептал он. – Мимолетные видения из невероятного далекого будущего, увиденные из далекого прошлого. То, что ты видел, явно происходит не на Земле, а это означает, что рано или поздно люди вырвутся в космос и посетят иные миры. В один прекрасный день…

– Если только эти видения нечто большее, чем просто ночные кошмары.

– Это вовсе не ночные кошмары! – фыркнул профессор. – Однако они могут ими стать, если учесть, сколько они нам стоят. – Я видел, как он пытается побороть волнение. – Мы все еще не вернули наши деньги. Нам нужно пытаться, пытаться, работать годы, столетия, до тех пор, пока не вытянем черную песчинку, потому что черный песок – вернейший признак золотоносной руды… – Он помолчал: – О чем это я? – спросил он через несколько секунд, немного расслабившись.

И мы пытались. Вместе с дикими, но смутными видениями приходили другие, почти на грани реальности. Наши занятия походили на увлекательную игру. Я забросил все дела, хотя потеря казалась невелика, и гонялся за снами с профессором Аврором де Неантом. Вначале только вечерами, потом днем, и, наконец, по утрам – или лежал в летаргическом сне, или пересказывал старику фантастические картины, которые видел… или как говорил профессор… вспоминал во сне. Реальность стала для меня тусклой… Я пребывал в иллюзорном мире фантазий, и лишь пристальный взгляд темных печальных глаз Ивонны временами возвращал меня к действительности, вытаскивал назад на дневной свет из мира безумия.

Я уже упоминал о том, что некоторые видения были почти реалистичны. Так, однажды я видел город, и какой! Весь устремленный в небо, белый и прекрасный. И люди, жившие в нем, были отмечены мудростью богов. Бледные и красивые, но печальные, задумчивые и тоскующие. Там царила аура великолепия и безнравственности, такая же, как над всеми большими городами. Впервые, как я подозреваю, она появилась в Вавилоне, и будет существовать, пока существуют такие города.

Однако там имелось что-то еще, что-то неумолимое. Не знаю точно, как и сказать, возможно, более точно передаст это ощущение слово «разложение». Я стоял у основания огромного сооружения. Откуда-то доносился слабый шум работающих машин, но, несмотря ни на что, я знал, что город умирает.

Возможно, оттого, что стены зданий, смотрящие на север, обросли зеленым мхом. Тут и там сквозь щели мраморного тротуара тянулась вверх молодая трава. А возможно, дело было в грустных и печальных бледных горожанах. Что-то подсказывало мне, что город проклят и передо мной вымирающая раса.

Странная вещь случилась, когда я попытался пересказать воспоминание старому де Неанту. Как всегда, я спотыкался на деталях. Было на удивление трудно загонять эти видения из бездонных глубин вечности в жесткие рамки слов. Видения постоянно расплывались и все время норовили ускользнуть из памяти. Вот и на этот раз я забыл название города.

– Он назывался… – я замялся, подыскивая нужное слово. – Термис или Термоли, или…

– Термополис! – равнодушно прошипел де Неант. – Последний город.

Я уставился на профессора, пораженный.

– Точно! Но вы-то откуда знаете?

Я был уверен, что во время летаргического сна ничего не говорил.

В бледных глазах старика вспыхнул хитрый огонек.

– Знаю, – пробормотал он. – Знаю.

И больше ничего не сказал.

Однако мне кажется, я еще раз видел этот город. Это случилось, когда я бродил по бурой безлесной равнине. Она ничем не напоминала ту холодную серую пустыню, где мы бродили вдвоем с какой-то женщиной, но определенно это был один из самых засушливых и бесплодных районов Земли. Над горизонтом на западе висел огромный холодный красный диск Солнца, и я помнил, что оно всегда находилось на этом месте. Оно, не двигаясь, висело в небе. Где-то в глубине сознания я понимал, что гигантские приливы вызвали постепенное замедление вращения Земли, пока она не остановилась. А теперь день и ночь прекратили бесконечную погоню друг за другом вокруг планеты.

Воздух был ледяным. Я и полдюжины моих товарищей двигались вперед, сбившись в тесную группу, словно делясь друг с другом теплом своих полуобнаженных тел. Все мы были тонконогими, тощими существами, с впалой грудью и необычными светящимися глазами. Рядом со мной держалась женщина, чем-то напоминающая Ивонну, но только очень отдаленно. Я тоже был не совсем Джеком Андерсом. Однако какая-то часть меня находилась в мозгу этого варвара.

За холмами раскинулось маслянистое море. Поднимаясь по спирали на вершину горы, я в какой-то момент неожиданно понял, что когда-то этот холм был городом. Несколько блоков под стать Гаргантюа валялись повсюду, и отдельные фрагменты разрушенных стен поднимались на высоту в четыре-пять раз выше роста человека. Наш предводитель указал на какие-то обломки и заговорил мрачным голосом… Слова были не английские, но я их понимал.

– Боги… Боги, что возложили камни на камни, мертвы, – сказал он. – И обойдет нас беда стороной, пока мы в месте, где они обитали.

Я отлично понимал, что это значит. Это была магическая формула, ритуал, чтобы духи, обитавшие в руинах, защитили нас. Мне показалось, что это руины города, построенного нашими предками тысячи поколений назад.

Когда мы проходили мимо стены, я на мгновение обернулся и успел заметить, как за угол метнулось нечто черное, отдаленно напоминающее резиновый коврик у входной двери. Я придвинулся ближе к женщине, идущей рядом, и вслед за остальными мы спустились к морю за водой… Да, за водой, потому что с тех пор, как Земля остановила свое вращение, на ее поверхность не пролилось ни капли дождя, и все живое теперь обитало у кромки бессмертного моря, научившись пить горькую воду. Я больше не оглядывался на холм, под которым был погребен Термополис – город на Краю Времени. Но я уже знал, что какая-то частица Джека Андерса уже была или будет, – впрочем, какая разница, если время движется по кругу? – свидетелем гибели человеческой расы.

Лишь в начале декабря я, наконец, увидел «сон», который мог продвинуть нас на пути к успеху. Воспоминание было простое и очень приятное: я и Ивонна находились в саду одного из старых домов Нью-Орлеана, выстроенных в континентальном стиле с обязательным двориком перед фасадом.

Мы сидели на каменной скамейке под олеандром. Я нежно обнял ее рукой за талию и пробормотал:

– Ивонна, ты счастлива?

Она посмотрела на меня своими печальными глазами и, улыбнувшись, ответила:

– Так же, как всегда.

И я поцеловал ее.

Вот и все, но это оказало важно. Очень важно, потому что это воспоминание было не из моего ближайшего прошлого. Видите ли, я никогда прежде не сидел рядом с Ивонной в цветущем саду района «старого города» в Новом Орлеане и никогда не целовал ее до нашей встречи здесь, в Нью-Йорке.

Когда я закончил пересказывать свое видение, Аврор де Неант встрепенулся.

– Видишь! – позлорадствовал он. – Это ясно! Только что ты вспоминал будущее! Не свое будущее, разумеется, а другого призрачного Джека Андерса, который умер триллионы и квадриллионы лет назад.

– Но как это может нам помочь? – поинтересовался я.

– Лучше посмотри внимательнее. Подожди. Скоро мы увидим, что хотим.

И менее через неделю так и случилось. Это воспоминание оказалось удивительно ярким, отчетливым и знакомым до мельчайших деталей. Я очень хорошо запомнил тот день. Было восьмое декабря 1929 года. Все утро я провел, бессмысленно занимаясь делами. Из головы никак не выходили картины последнего воспоминания. Наконец, махнув на все рукой и наскоро перекусив, я помчался к де Неанту. Как обычно, Ивонна оставила нас наедине, и мы начали свои опыты.

Я уже говорил, что это было резко очерченным воспоминанием – или сном. Я сидел за своим столом в конторе компании, где так редко бывал в последнее время. Другой бизнесмен – его звали Саммерс – склонился над моим плечом. Мы занимались самым обычным делом – просматривали рыночные сводки в вечерних газетах в поисках биржевых новостей. Отпечатанное стояло у меня перед глазами. С удивлением я взглянул на дату – четверг, 27 апреля 1930 года, почти через пять месяцев от сегодняшнего дня!

Но, я ничуть не удивился, во сне мне казалось, что все происходит на самом деле. Я просто скользнул взглядом по перечню заключенных накануне торговых сделок. Все фигуранты были мне знакомы. Телефонная компания – 210 3–8, С.Ш.Стил – 161, Парамаунт – 68 1/2.

Я ткнул пальцем в слово «Стил:

– Я продавал эти акции за семьдесят два, – бросил я Саммерсу через плечо, а сегодня продал их все до единой вместе с другими. Думал, лучше выйти из игры, пока не грянул новый кризис.

– Везет тебе! – вздохнул он. – Покупаешь в разгар декабрьского спада, а продаешь сейчас. Чертовски жаль, что у меня самого нет капитала! – Он помолчал. – Чем думаешь заняться? Останешься в компании?

– Нет. На жизнь теперь хватит. Вложу деньги в акции и облигации, выпущенные страховыми обществами, и будем жить на проценты. Я достаточно наигрался.

– Вот повезло-то! – Он снова вздохнул. – Мне тоже от всего этого тошно. Останешься в Нью-Йорке?

– На какое-то время. Только пока не найду надежного помещения капитала. Мы с Ивонной думаем провести следующую зиму в Новом Орлеане. – Я сделал паузу. – Ей тоже здорово досталось в последнее время. А вообще я рад, что мы будем там.

– Кто бы сомневался, – сказал Саммерс и в который уже раз повторил: – Везет же людям!

Когда я рассказал увиденное де Неанту, тот очень разволновался:

– Вот оно! – воскликнул он. – Покупаем! Завтра же покупаем! Двадцать седьмого апреля все продадим и сразу же – в Новый Орлеан!

Разумеется, я тоже оказался переполнен энтузиазмом.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Это рискованная операция, но мы сделаем это! – И внезапно я вспомнил о главном: – Купим? Как? На моем банковском счету не больше ста долларов. А у вас…

Старик даже застонал.

– У меня ни цента, – объявил профессор, сразу нахмурившись. – Только ежегодная рента, а под нее ссуду не выдают. – И снова луч надежды: – Банки. Мы обратимся к ним!

Я засмеялся, хотя это был горький смех.

– Какой банк даст нам ссуду под такую историю? Они и самому Рокфеллеру не дадут ни цента для биржевых спекуляций, если только под солидный залог. Мы проиграли, все кончено.

Я уставился в его бледные, полные беспокойства глаза.

– Проиграли, – мрачно повторил он, и вдруг снова в глазах его появился безумный блеск: – Нет, не проиграли! – завопил он. – Как такое может быть? Мы сделаем это! Ведь ты вспомнил то, что уже произошло! Ты вспомнил, что мы их продали. Значит, мы должны найти способ.

Я смотрел на старика, ничего не говоря. Внезапно мой мозг озарила невероятная, сумасшедшая мысль. Тот другой Джек Андерс – призрачная тень, затерянный где-то во времени за квадриллионы лет в прошлом – или будущем – он, быть может, сейчас тоже наблюдает за мной, или будет наблюдать за мной, Джеком Андерсом сквозь циклы вечности. Может, он видит, насколько я убог. Как и я, он, может быть, тоже сейчас ломает голову в поисках выхода из создавшегося положения. Мы разглядываем друг друга, и ни один не знает ответа. Слепец поводырем у слепца! Я засмеялся.

Но старый де Неант не смеялся. Его лицо приобрело странное выражение. Ничего похожего я раньше не видел.

– Мы нашли выход, потому что это уже произошло, что уже тобою сделано. По крайней мере, вы с Ивонной нашли выход.

– Ну, это все равно что все мы, – кисло заметил я.

– Да, да… Послушай, Джек. Я – старый Аврор де Неант, «Восходящий Нуль», «Пустое утро» – выживший из ума старик. Не тряси головой! – фыркнул он. – Я не сумасшедший! Я не сумасшедший. Просто меня не могут правильно понять. Никто из вас не может. У меня есть теория, что деревья, трава, люди вовсе не растут вверх. Они растут, отталкивая от себя землю. Вот почему ты то и дело слышишь, что с каждым днем мир становится все меньше. Но ты этого не понимаешь. И Ивонна не понимает…

Девушка, должно быть, все слышала. Не замеченная мной, она скользнула в комнату и мягко положила руку на плечо отцу, в то же время с любопытством глядя на меня.

Глава 4. Пророчество

И было еще одно видение. Оно не относилось к делу, однако, имело огромнее значение. Это случилось на следующий вечер. Ранний декабрьский снег бесшумно укутывал землю белым покрывалом. Мягко и беззвучно падали хлопья за окном. В квартире де Неанта из-за плохого обогрева было прохладно, из щелей дуло. Я заметил, как, дрожит от холода Ивонна. Она встретила меня в дверях. Потом, обняв дочь за плечи, старик проводил ее из комнаты, несколько раз зябко поежась. Когда де Неант вернулся, в его глазах читалась явная тревога.

– Она из Нового Орлеана, – тихо сказал он. – Ужасный арктический климат погубит ее. Мы срочно должны найти какой-то выход.

А видение было очень грустное. Я стоял на холодной влажной земле, засыпанной снегом – я, Ивонна и еще кто-то – мы втроем стояли у открытой могилы. За нами тянулись ряды крестов и белых надгробий. Но тот уголок кладбища, где мы находились, был голым, неухоженным. Священник говорил:

– …и ведает о сем один Господь.

Я двинулся и взял за руку Ивонну. Она подняла на меня темные, полные печали глаза и прошептала:

– Это случилось вчера, Джек. Еще вчера он говорил мне: «Следующую зиму, дочка, ты проведешь в Новом Орлеане». Только вчера!

Я попытался ободряюще улыбнуться, но вместо этого только печально смотрел на ее несчастное лицо – смотрел, как по ее правой щеке медленно скатилась серебристая слезинка, на какое-то мгновение задержалась, но тут же на нее накатилась другая, и, оторвавшись от щеки, капелька упала в вырез черного траурного платья.

Вот и все. Но не мог же я рассказать об этом видении де Неанту! Я попробовал говорить уклончиво, но он настаивал.

– Поверьте, в этот раз я ничего не видел, – сказал я ему. В конце концов, я все рассказал.

Несколько минут он молчал.

– Джек, – наконец сказал он. – А знаешь, когда я сказал ей про Новый Орлеан? Этим утром, Джек, когда пошел снег.

Я не знал, что и делать. Внезапно идея профессора о возможности воспоминаний будущего показалась мне безумием, сумасшествием. Во всех моих воспоминаниях не нашлось бы и тени серьезного доказательства, ни малейшего намека на пророчество! В итоге я так ничего и не ответил, а просто молча смотрел, как старый Аврор де Неант вышел из комнаты. Потом через два часа, пока я и Ивонна тихо беседовали в гостиной, профессор, написав прощальное письмо, выстрелил себе в сердце. Какое доказательство еще необходимо?

Ивонна и я были единственными, кто на следующий день проводил старика со странным именем Восходящий Нуль в его последний путь в могилу самоубийцы. Я стоял рядом с Ивонной и, как мог, пытался утешить ее. Вдруг она заговорила, и ее голос вывел меня из грустной задумчивости:

– Это случилось вчера, Джек. Еще вчера он говорил мне: «Следующую зиму, дочка, ты проведешь в Новом Орлеане». Только вчера!

Я увидел, как по ее правой щеке медленно скатилась серебристая слезинка, на какое-то мгновение задержалась, но тут же на нее накатилась другая, и, оторвавшись от щеки, капелька упала в вырез черного траурного платья.

Однако позже, вечером того же дня, случилось еще одно ироническое открытие. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что проявил слабость и позволил де Неанту втянуть меня в свои безумные эксперименты, что в итоге стало причиной его смерти. Словно читая мои мысли, Ивонна вдруг сказала:

– Не мучай себя, Джек. Он спятил. Я слышала все те странные вещи, что он нашептывал тебе.

– Что?

– Конечно, я подслушивала под дверью. Никогда не оставляла его одного. Я слышала, как он бормотал что-то совершенно невероятное: лица в красном тумане, слова о холодной серой пустыне, называл имя «Пировина», и еще говорил о «Термополисе». Он сидел с закрытыми глазами, склонившись над тобой, шептал и шептал, не останавливаясь ни на минуту.

Какая жестокая ирония! Оказывается, старый де Неант сам подсовывал мне эти воспоминания! Пока я спал, он подробно рассказывал мне все, что я видел во сне! Позже мы нашли его письмо, и вновь я оказался поражен до глубины души. Оказывается, старик застраховал себя на небольшую сумму. Всего неделю назад он изъял один из страховых полисов, чтобы выплатить по остальным очередной взнос. Но в письме… в письме он сообщал, что оставляет мне половину всей страховой суммы! Указания были следующие:

«Джек Андерс, ты возьмешь свою половину денег и половину Ивонны и вложишь согласно плану, известному нам обоим. Такова моя воля».

Аврор де Неант нашел-таки способ раздобыть деньги, но… не мог же я просадить последний доллар Ивонны ради прихоти безумного старика!

– Что будем делать? – спросил я ее. – Разумеется, все эти деньги твои. Я к ним даже не притронусь.

– Мои? – эхом повторила она. – Нет, нет. Мы должны сделать так, как он хотел. Неужели ты думаешь, что я не исполню его последнюю просьбу?

Мы так и сделали. Я взял те жалкие несколько тысяч долларов и поместил их в акции как раз во время декабрьского спада. Вы помните, как стремительно взлетели весной цены, словно стремясь вернуться назад в 1929 год, тогда как на самом деле депрессия лишь устроила короткую передышку, собираясь разразиться затем с новой силой. Я чувствовал себя как цирковой клоун. Я получил прибыль и снова вложил деньги, а 27 апреля мои вклады увеличились в пятьдесят раз. Я все продал и со стороны наблюдал за очередным спадом.

Совпадение? Возможно. В конце концов, большую часть времени Аврор де Неант находился в здравом уме. Многие экономисты говорили о весеннем подъеме деловой активности. Возможно, он тоже его предвидел. Возможно, он затеял все это с одной целью: вовлечь нас в биржевую игру, потому что сами мы на это не отважились бы. И поняв, что его планы могут рухнуть из-за отсутствия денег, он избрал единственно возможный способ их достать.

Возможно. Это рациональное объяснение данного феномена, и все-таки… меня постоянно преследует картина разрушенного Термополиса. Я снова вижу холодную серую пустыню и плавающие в воздухе грибы. Я часто размышляю о последствиях непреложной теории вероятностей и о призрачном Джеке Андерсе, живущем по ту сторону вечности.

Возможно он… он… существовал. С другой стороны, как объяснить мое последнее видение? И те слова Ивонны на краю могилы. Мог ли он услышать эти слова и прошептать их мне? Возможно. А как же быть с теми двумя слезинками, которые, сверкая, соскользнули с ее щеки?

Как быть с ними?

Предел бесконечности[20]

Жизнь профессора математики в Восточном университете не богата приключениями. Многие считают, что преподаватели влачат жалкое существование в мире книг и ученых премудростей, а учителя математики вообще жуткие зануды и сухари, и их предмет самая скучная наука. И все же даже в мире бездушных цифр есть свои мечтатели: Максвелл, Лобачевский, Эйнштейн и многие другие. Великий Альберт Эйнштейн был одним из немногих, кто сумел соединить философскую мечту с экспериментальной наукой и разрушить прочную связь математических символов.

И не забудьте, что «Приключения Алисы в Стране Чудес» написал мечтатель, серьезно занимавшийся математикой. Конечно, я не ставлю себя в один ряд с ними. Я мыслю достаточно приземленно, и не предаюсь пустым фантазиям. Преподавание – моя профессия. По крайней мере мой основной заработок. Иногда, когда подворачивается случай, я занимаюсь обработкой статистических данных для промышленных корпораций. В телефонной книге обо мне так и написано: «Абнер Ааронс – статистика и математические консультации». Эта сфера деятельности дает дополнительный доход. Бывает, что среди прочего попадается интересный материал. Но в основном приходится вычерчивать графики изменений в сфере потребления для производителей и высчитывать прирост населения для предприятий коммунальных услуг.

Временами предприимчивые рекламные агентства просят подсчитать, сколько понадобится банок сардин, чтобы заполнить Панамский канал. Они используют такого рода информацию как наживку для покупателей. Работа эта не очень увлекательная, но весьма прибыльная.

Вот почему я не удивился, когда в одно июльское утро мне позвонили. Университет был закрыт уже несколько недель. Летний семестр должен был начаться без присутствия моей драгоценной персоны. Я собирался отдохнуть пару дней на речке в штате Вермонт, где отлично клевали речные форели. Причем вне зависимости от того, кто вытаскивал их на берег: боксер-профессионал, президент или профессор математики. Я хотел поехать один. Три четверти года, проведенные перед аудиторией безмозглых головастиков, которых называют студентами колледжа, отбили всякое желание видеть людей. Потребность в общении временно притупилась.

Однако я не настолько расточителен, чтобы пренебречь возможностью получить лишний пенни. Звонок с предложением работы оказался весьма кстати, ведь уже тот скромный отдых, который я планировал, грозил пробить брешь в скудном бюджете преподавателя, к тому же условия звучали заманчиво: простое и прибыльное дельце.

– Меня зовут Курт Строун, – представился звонивший. – Я химик-экспериментатор. Только что закончил серию опытов и хочу, чтобы вы свели результаты в таблицы и сделали выводы. Вы ведь беретесь за такую работу?

Я дал утвердительный ответ.

– Необходимо, чтобы вы зашли за материалами, – вещал слащавый голос. – Я не могу выходить. – За этим последовал адрес, где-то на западной стороне, семнадцатая улица.

Обычно все данные мне доставляли с посыльным или присылали по почте. Но иногда я забирал их и сам, так что в просьбе не было ничего необычного. Я согласился и сказал, что скоро буду. И действительно не стал затягивать дело. Чем скорее я справлюсь с этой работой, тем скорее получу возможность отдохнуть.

Я поспешил на метро, такси для профессора роскошь, а личный автомобиль – недостижимая мечта. И вскоре уже входил в подъезд одного из невзрачных коричневых домов, еще встречающихся на Западной авеню. Строун впустил меня. Я сразу понял, почему он просил меня приехать. Он был страшно искалечен: обожженная левая сторона тела напоминала иссохшую шишковатую кору старого дуба. Из-за увечий он с трудом ковылял даже по квартире. Еще я отметил его маленькие пронзительные глазки и темные жесткие волосы.

Он довольно любезно меня поприветствовал, пригласил войти в маленькую библиотеку. Там он устроился за столом, заваленным бумагами, лицом ко мне, окинул меня своими глубоко посажеными глазами и усмехнулся.

– Вы хороший математик, доктор Ааронс? – спросил он. Это был даже не вопрос, а прямая насмешка.

– Я всегда работал качественно, – ответил я, слегка удивленный.

Он нетерпеливо взмахнул рукой.

– Конечно, конечно! Я не сомневаюсь в ваших практических умениях. Но хорошо ли вы разбираетесь в отвлеченных понятиях? В теории чисел или в пространственной математике?

Я начал раздражаться. Было в этом человеке что-то неприятное.

– Не понимаю, какое отношение это имеет к статистике? Давайте материалы, и я пойду работать.

Он усмехнулся, похоже, ситуация явно забавляла его.

– На самом деле, доктор Ааронс, сказал он, самодовольно ухмыляясь, – эксперимент еще не завершен. Точнее, он только начинается.

– Что? – я действительно разозлился. – Знаете, мне не до шуток…

Я встал, чтобы уйти.

– Одну минуту, – холодно ответил Строун, – в его руке угрожающе блеснул синеватой сталью пистолет, направленный на меня. Открыв рот от удивления, я опустился на стул. Признаюсь, что запаниковал, увидев устремленные на меня безжалостные бусинки-глаза и ствол пистолета.

– Согласно правилам хорошего тона, вы должны выслушать меня, доктор Ааронс. – Мне не нравилась приторная сладость его голоса, но что я мог поделать? – Как я сказал, эксперимент только начинается. Эксперимент – это вы!

– Что! – воскликнул я, надеясь, что он шутит.

– Вы математик, не так ли? – продолжил Строун. – Отлично! Это будет честная игра. Математики, мой друг, это дичь, на которую я охочусь.

«Передо мной сумасшедший!» – Поняв это, я попытался успокоиться. Лучше всего было не спорить с ним. Я попробовал внести в происходящее хоть какую-то ясность:

– Зачем на нас охотиться? Мы безвредные люди.

Его глаза свирепо вспыхнули.

– Безвредные? Безвредные! Благодаря одному из ваших коллег я стал калекой! – Он показал изуродованные руку и ногу. – Из-за его неверных расчетов. – Он придвинулся ближе. – Послушайте, доктор Ааронс, я химик, вернее, когда-то был им. Успешно работал со взрывчатыми веществами. Один из проклятых математиков вывел для меня формулу. Точка в десятичной дроби оказалась не на том месте и – бах! Теперь вы все – мои жертвы! – Строун замолчал, на губах заиграла злая улыбка. – Я просто восстанавливаю справедливость.

Представьте себе, в каком ужасе я находился, сидя лицом к лицу с маньяком-убийцей, державшим в руке пистолет. Я слышал, что в подобных случаях лучший способ поведения – потакать сумасшедшим. Использовать убеждение и соглашаться!

– Мистер Строун, – сказал я, – конечно, вы имеете право требовать правосудия. Я вас понимаю. Но, мистер Строун, неразумно вымещать свой гнев на мне. Это несправедливо!

Он дико засмеялся и ответил:

– Вы привели очень веский довод, доктор Ааронс. Что же, вам просто не повезло. Ваше имя оказалось первым в телефонной книге. Если бы ваш коллега оставил мне хоть малейший шанс, я был бы терпимее. Но я поверил его дурацким расчетам! – Лицо Строуна исказила злая гримаса. – У вас будет больше шансов, чем у меня. Если вы действительно хороший математик, то найдете возможность спастись. Я не имею ничего против настоящих служителей цифр, – его взгляд стал зловещим, – но не переношу тупиц, мошенников и глупцов. У вас будет шанс! – Ухмылка вернулась на его лицо, но в глазах, сверкавших поверх пистолета, ничего не дрогнуло.

У меня не было другого выхода, кроме как продолжать этот отвратительный фарс. Прямое сопротивление, несомненно, спровоцировало бы вспышку гнева, поэтому я просто поинтересовался:

– Что же вы хотите от меня, мистер Строун?

Он оскалился:

– У меня есть очень справедливое предложение, сэр. Очень честное, на самом деле.

– Хотелось бы узнать, в чем оно заключается? – спросил я, надеясь на его замешательство.

– Конечно, узнаете. Вот оно! Вы математик и говорите, что хороший. Отлично! Я вас проверю. Я задумал некоторую математическую величину, числовую последовательность, если так вам понятнее. У вас есть десять вопросов, чтобы отгадать ее. Назовете правильно, и вы свободны. Если же нет, – он усмехнулся, – тогда я причислю вас к племени мошенников, против которых веду войну, и последствия для вас будут весьма печальны.

Ничего себе! Я обрел голос только несколько минут спустя и начал бормотать слова протеста:

– Но, мистер Строун, это же абсолютно невозможно! Числовой ряд бесконечен! Как я могу угадать эту цифру всего за десять вопросов? Один шанс из миллиона, из миллиарда, что я справлюсь! Дайте выполнимое задание.

Он терпеливо выслушал упреки, слегка покачивая пистолетом.

– Доктор Ааронс! Вы слушали невнимательно. Я сказал не число, а числовая последовательность. Это понятие гораздо шире понятия числа. Я не вычитаю эту подсказку из десяти вопросов. Цените мое великодушие! – Он засмеялся. – Правила нашей маленькой игры таковы. Вы можете задавать мне любые вопросы, кроме прямого: «Что это за выражение?» Я обязан отвечать на них настолько подробно и полно, насколько позволяют мои знания. Вы можете задавать сколько угодно вопросов за один раз, но отвечать я буду только на два в день. Это даст вам время подумать, – снова ужасный оскал, – да и мое время ограничено.

– Но, мистер Строун, – попробовал возразить я, – я не могу оставаться здесь пять дней. Завтра же моя жена заявит в полицию о моем исчезновении.

В его глазах загорелся сумасшедший гнев.

– Доктор Ааронс, вы играете нечестно. Я знаю, что вы не женаты. Я все разузнал о вас прежде, чем пригласить сюда. Вас никто не будет искать. Не пытайтесь лгать мне и помешать восстановить справедливость. Докажите, что вы хороший математик и имеете право на существование. – Он внезапно встал – Прошу вас, сэр, поднимитесь по лестнице и пройдите в ту дверь.

Выбора у меня не было, мне оставалось только подчиниться! Короткий пистолет в его руке служил достаточно веским аргументом, по крайней мере для такого не склонного к авантюрам человека, как я. Я встал, гордо прошествовал через комнату, поднялся по лестнице и вошел в указанную дверь. За ней оказалась маленькая комнатка с небольшим световым люком в потолке, который, как показал беглый осмотр, был заперт. Меблирована она была достаточно неплохо для пленника: кушетка, стул с прямой спинкой, глубокое кресло и письменный стол.

– Вот, – сказал мой «гостеприимный» хозяин, – ваша келья. На столе графин с водой и полный справочник по математике, которым вы можете пользоваться. – Он посмотрел на часы. – Сейчас без десяти четыре. Вы можете думать над вопросами до четырех часов завтрашнего дня. Обдумайте их хорошенько! Лишние десять минут – это подарок, чтобы вы не сомневались в моей щедрости. – Строун подошел к двери. – Я прослежу, чтобы вы получили обед вовремя. Желаю всего наилучшего.

Как только щелкнул замок, я приступил к осмотру комнаты. Световой люк, дверь… Пытаться вырваться отсюда бесполезно! Меня надежно и бесславно заперли. Около получаса я усердно исследовал свою камеру. Надо отдать должное Строуну, она идеально служила своей цели. Массивная дверь запиралась снаружи на засов, световой люк защищала прочная решетка, в придачу ко всему толстые стены… нет ни малейшей надежды выбраться. Итак, Абнер Ааронс – заключенный!

Мои мысли вернулись к безумной игре, которую вел Строун. Возможно, я сумею разгадать его загадку. По крайней мере целых пять дней, пока идет игра, я нахожусь в безопасности. За это время может произойти все что угодно. На столе я нашел сигары. Стараясь успокоиться, закурил одну и принялся размышлять.

Конечно, бессмысленно рассматривать задачу только с количественной точки зрения. Можно использовать все попытки, спрашивая: «Это число больше или меньше миллиона, тысячи, ста?»

Но путем такого отсева найти невозможно. Кроме того, это может быть простая или десятичная дробь, мнимое число, такое, как квадратный корень из минус единицы, или любое сочетание этих чисел. Эти размышления подсказали мне первый вопрос. Когда от сигары остался один окурок, я окончательно его сформулировал. Возможности его задать долго ждать не пришлось. В начале седьмого дверь отворилась.

– Отойдите от двери, мистер Ааронс, – послышался голос моего тюремщика. Этот сумасшедший вошел, толкая перед собой столик на колесиках, на котором был сервирован полный ужин: бульон, ростбиф и бутылка вина. В здоровой руке он держал пистолет.

– Надеюсь, вы с пользой провели время, – усмехнулся он.

– Да, у меня уже готов первый вопрос, – ответил я.

– Хорошо, доктор Ааронс, очень хорошо! Давайте послушаем.

– Итак, – начал я, – всю бесконечность математики разделяют на действительные и мнимые числа, в пределах которых находится любое числовое выражение. Действительные включают в себя положительные и отрицательные числа, простые и десятичные дроби, любые множества. Мнимые – это результаты операций с числом Е, которое по-другому можно выразить как квадратный корень из минус единицы.

– Правильно, доктор Ааронс. Это элементарно!

– Так что же? Загаданная вами величина действительная или мнимая?

– Очень хороший вопрос, доктор! Очень хороший! Мой ответ, если он вам поможет: эта величина может быть любой!

Меня озарило! Разгадка ясна как божий день! Любой студент, изучающий математику, знает, что лишь одна цифра является одновременно и действительным, и мнимым числом. «Это ноль! Я знаю ответ!» – эти слова звучали в ушах, как грохот барабанов! Мне стоило больших усилий оставаться внешне спокойным.

– Мистер Строун, – сказал я, – величина, которую вы задумали, ноль?

Он засмеялся. Неприятный дребезжащий звук разнесся по комнате.

– Нет, доктор Ааронс. Я так же, как и вы, знаю, что ноль – одновременно и действительное, и мнимое число. Позвольте обратить ваше внимание на мой предыдущий ответ. Я не сказал, что эта величина одновременно и мнимая, и действительная. Я сказал, что она может быть любой! – Он направился к двери. – Вынужден указать, что у вас осталось восемь попыток. Со своим поспешным ответом вы попали пальцем в небо. Доброго вам вечера!

Он ушел. За дверью послышался глухой звук засова, входившего в гнезда. Терзаемый отчаянием, я опустился в кресло, даже не притронувшись к роскошному ужину.

Прошло много времени, прежде чем мои мысли снова обрели ясность. Не знаю точно, сколько именно, я не смотрел на часы. Вскоре я, однако, несколько оправился, настолько, что выпил немного вина и съел ростбиф. Бульон, к сожалению, безнадежно остыл. Затем я задумался над третьим вопросом.

Я проанализировал всю имеющуюся информацию: намеки Строуна относительно терминов, ответы на первый и второй вопросы… Он определенно указывал на некое числовое выражение. Значит, исключена возможность использования символов «X» и «У». Величина либо действительная, либо мнимая, но не ноль. Я начал перебирать возможные варианты. Квадратный корень действительного числа может дать мнимое число. Если в величине больше, чем одна цифра, или используется показатель степени, тогда загаданное им число, без сомнения, квадратный корень мнимого числа. Внезапно меня посетила еще одна идея! На клочке бумаги я нацарапал несколько символов, затем, чувствуя себя абсолютно опустошенным, бросился на кровать и уснул. Но покоя не было и во сне. Мне снилось, что Строун столкнул меня в море, кишащее зубастыми математическими чудовищами.

Утром меня разбудил скрип двери. Комната была освещена светом, проникавшим через люк в потолке. Строун вошел, балансируя на одной руке подносом, в другой он по-прежнему держал уже намозоливший глаза пистолет. Он поставил на столик полдюжины накрытых крышками тарелок и забрал остатки ужина.

– У вас плохой аппетит, доктор Ааронс, – прокомментировал он. – Неужели вы позволите, чтобы нервное напряжение повлияло на ваши умственные способности? – Он ухмыльнулся, наслаждаясь шуткой. – Больше вопросов пока нет? Это непринципиально. До четырех часов завтрашнего дня у вас есть время подготовить еще два вопроса.

– У меня есть вопрос, – ответил я, окончательно проснувшись, встал и расправил на столе листок бумаги. – Число, мистер Строун, можно выразить путем различных операций. Например, число 4 можно получить в результате умножения 2 × 2 = 4, сложения 3 + 1, деления 8 / 2 или вычитания 5–1, возведения в степень 2^2 , извлечения квадратного корня из 16 или кубического из 64. Все это различные способы представления числа 4. На листке я написал все символы математических операций. Вот мой вопрос: какие из этих знаков использованы в задуманном выражении?

– Очень тщательно продумано, доктор Ааронс! Вы соединили несколько вопросов в одном. – Он взял со стола листок бумаги и указал на первый знак в моем списке – знак вычитания, простое тире!

Это тире, обыкновенная горизонтальная палочка, зачеркнула все мои рассуждения. Проработанная теория об извлечении квадратного корня из мнимого числа, для получения действительного не подтвердилась. Путем сложения или вычитания действительное число никак не перейдет в мнимое. Только с помощью умножения, возведения в степень или деления можно совершить такое математическое чудо! Я снова оказался в полной растерянности и долго не мог собраться с мыслями.

Часы складывались в дни мучительно медленно и неотвратимо быстро, становясь пыткой для приговоренного к смерти. Я был словно парализован. Странные, парадоксальные ответы обезоружили меня. Но я продолжал бороться.

Четвертый вопрос:

– Есть ли мнимые числа в выражении?

Четкий, холодный ответ:

– Нет.

Пятый:

– Сколько однозначных чисел в этой последовательности?

Ответ снова четкий:

– Два.

Получив новую пищу для размышлений, я сформулировал очередную задачу: какие два однозначных числа, соединенные знаком минус, образуют либо действительное, либо мнимое число?

«Это невозможно, – думал я. – Этот маньяк просто издевается надо мной!»

И все же это было слишком изобретательное, слишком остроумное сумасшествие. Я готов поклясться, что Строун был искренен в желании добиться справедливости, пусть даже таким извращенным путем.

На шестом вопросе на меня снизошло вдохновение! По правилам игры Строун обязан был отвечать на любой вопрос, кроме прямого: «Что это за выражение?» По-моему, я нашел выход! Я едва дождался следующей встречи и торопливо спросил:

– Мистер Строун, вот вопрос, на который по правилам нашей игры вы обязаны ответить! Если поставить после вашего выражения знак равенства, какое число будет стоять после него? Чему равна задуманная вами числовая последовательность?

В ответ раздался дьявольский смех. Почему? Неужели я смутил его?

– Умно, доктор Ааронс! Очень умно! Она равна любому числу!

Кажется, в отчаянии я крикнул:

– Любому? Любому! Вы обманщик! Ваша игра – мошенничество! Такого выражения не существует!

– Оно есть, доктор! Хороший математик смог бы вычислить его. – Строун вышел, продолжая смеяться.

Я не спал всю ночь. Час за часом, сидя за проклятым столом, я собирал клочки информации, анализировал, вспоминал. И все-таки нашел решение! Вернее, несколько его вариантов. Бог мой, чего мне это стоило! До конца безумной игры оставалось два дня и четыре вопроса. Решение проблемы постепенно вырисовывалось, но от нервозности ситуации в голове все смешалось. Чувство самосохранения требовало, чтобы я действовал постепенно, проверяя свою догадку оставшимися вопросами. Но все мое существо восставало против невыносимого напряжения, в котором я жил последние дни: «Сделай ставку на последние четыре вопроса. Задай их все сразу и прекрати эту агонию любым способом».

Я подумал, что нашел ответ. О, этот сумасшедший оказался дьявольски умен! Он указал на знак вычитания, и я мыслил в ложном направлении. На самом же деле он, вероятно, имел в виду знак простой дроби. Графически они идентичны – обыкновенные тире. Но один означает вычитание, а другой деление. 1–1 = 0, но 1:1 = 1! Если Строун подразумевал знак деления, тогда проблема легко решается. Выражение, которое буквально означает любое число, – это 0 × 0! Да, ноль, разделенный на ноль. Для лучшего понимания этого утверждения привел пример: возьмем произведение 2 × 3 = 6. По-другому можно сказать, что в шести три раза по два. Теперь рассмотрим равенство 0 × 6 = 0. Совершенно верно, не так ли? В этом произведении шесть раз по нулю. Таким образом, частное – ноль, деленный на ноль, – равно любому числу, действительному или мнимому.

Я решил, что победил этого хитрого дьявола.

Он пришел на закате с неизменной усмешкой на лице.

– Ваши вопросы, доктор Ааронс? Осталось всего четыре попытки.

Я спокойно посмотрел на него.

– Мистер Строун, числовая последовательность, которую вы загадали, ноль, деленный на ноль?

Он растянул губы в гримасе улыбки:

– Нет, сэр, вовсе нет.

Я не растерялся. У меня был припасен еще один вариант решения. Существовал еще символ, отвечавший всем условиям. Я задал восьмой вопрос:

– Тогда это бесконечность, разделенная на бесконечность?

Он растянул губы еще шире.

– Нет, доктор Ааронс.

Я слегка запаниковал! Развязка замаячила в ужасающей близости. Лишь одним способом можно было проверить, обман его игра или нет. Я использовал девятую попытку.

– Мистер Строун, когда вы указали на тире, как математический символ, который использовали в вашем выражении, вы имели в виду знак деления или вычитания?

– Знак вычитания, доктор Ааронс. У вас остался всего один вопрос. Не хотите ли подождать до завтра?

Он с наслаждением улыбался, полностью уверенный, что победа в этой безумной игре осталась за ним. Я колебался, терзаемый муками нерешительности. Ужасающая перспектива еще одной ночи сомнений заставила меня принять решение.

– Я задам его сейчас, мистер Строун.

Это решение должно быть верным. Другого не было. Час за часом мучительно размышляя над ответом, я перебрал все возможные варианты.

– Выражение, которое вы задумали, бесконечность минус бесконечность?

Да, я угадал! Я понял это по тому, как разочарованно вспыхнули его глаза.

– Сам дьявол подсказал вам ответ! – взвизгнул Строун. Мне показалось, что у него на губах появились клочья пены. Он опустил пистолет, и я осторожно приблизился к двери. Он даже не шелохнулся, чтобы остановить меня, стоял молча. И лишь когда я вышел на лестничную площадку, тогда…

– Стойте! – закричал Строун. – Вы же все расскажете! Подождите, доктор Ааронс!

В два прыжка я преодолел лестницу, оказался внизу и рывком открыл дверь. Строун кинулся за мной, целясь из пистолета. Я услышал выстрел, когда уже выскользнул за дверь и бросился в спасительный свет улицы.

Конечно, я сообщил о нем в полицию. Его схватили, когда он пытался сбежать из дома, и отправили к психиатру. Как я позже выяснил, история его оказалась правдивой. Он действительно был покалечен во время взрыва в лаборатории.

Что касается разгадки, то все очень просто. Бесконечность – самая большая математическая величина, больше, чем любое мыслимое число. Попробую объяснить поподробнее.

Математический символ бесконечности – перевернутая восьмерка ∞.

Возьмем сумму ∞ + 6 = ∞. Утверждение абсолютно верно, так как к бесконечности невозможно прибавить ничего, что сделало бы ее больше, чем она есть. Бесконечность сама по себе самое большое из всех возможных чисел. Из этого равенства получается, что ∞ – ∞ = 6. Вот и все! Вместо 6 может быть любое число.

Разность бесконечностей равна любой величине, действительной или мнимой, от нуля до ∞.

Курт Строун на самом деле играл честно!

Блуждающие моря[21]

Тед Уиллинг оказался одним из немногих свидетелей катастрофы века. Вернее, свидетелей-то было предостаточно – без малого полтора миллиона. Но выжили едва ли несколько десятков, и среди них – Тед. Его самолет вылетел на рассвете из Сан-Хуан-дель-Норте и в момент ноль находился там, где из озера Никарагуа вытекает бурый поток, чтобы семьдесят пять миль спустя влиться в озеро Манагуа. Тед собирался заснять местность с помощью стереокамеры, чтобы затем топографический отдел Геологической службы Соединенных Штатов мог составить карту и наметить русло будущего Никарагуанского канала. Соединенные Штаты приобрели права на эту местность еще в начале столетия и с тех пор лелеяли планы построить здесь канал, соперничающий с Панамским.

Место было как раз подходящим. Река Сан-Хуан соединяла Никарагуа с Атлантическим океаном, далее широкая протока вела из Никарагуа в Манагуа, так что эти два озера казались единым внутренним морем. Оставался тонкий перешеек между Манагуа и Тихим океаном. Если его преодолеть, можно будет значительно разгрузить заполненный кораблями Панамский канал и получить с этого неплохую прибыль.

Сквозь облака Тед разглядел конусообразную вершину горы Омепетек. Она была окутана дымным шлейфом. Тед вспомнил, как сейсмологи из Службы говорили о том, что гора в последнее время неспокойна, и хотел уже изменить курс, но тут Омепетек взорвалась, точно римская свеча.

Сверкнул белый ослепительный огонь. Вверх рванулся столб дыма, мгновенно превратившийся в гриб. Несколько секунд в полной тишине было слышно лишь жужжание мотора и пощелкивание камеры, затем раздался страшный грохот, как будто треснула крыша ада.

«Слишком быстро… – подумал Тед, – почему так быстро?»

И тут его самолет словно подбросила вверх гигантская рука. Внизу озера бушевали и кипели. О восточный берег разбилась колоссальная волна, и Тед успел заметить, как несколько людей бегут по банановой роще, спасая свою жизнь. И тут же как по волшебству вокруг самолета встал стеной белый туман.

Стрелка альтиметра[22] дважды крутанулась и подпрыгнула, стрелка компаса завращалась, и Тед уже не знал, в какой стороне земля и каков запас высоты.

Ценой неимоверных усилий ему удалось выровнять самолет и подняться над туманом. И тут же его прошиб холодный пот. Казалось, что он летит вверх ногами всего в нескольких футах над землей. Потом он понял, что темная полоса сверху – просто слой дыма и пыли. Лучи солнца, проходя сквозь него, становились голубыми.

Альтиметр показывал десять тысяч, и Тед повел самолет вверх. На высоте двадцати тысяч воздух стал чище и топограф повернул на северо-восток в сторону аэропорта в Блуфилдсе.

Но Блуфилдс тоже затянуло пылевым туманом. Тед повернул на север, сжигая последнюю канистру керосина. Вдалеке показался столб огня, справа от него – второй и третий. Первый – Ометепек. А другие два? Фуэго и Таджумулько? Тед не хотел верить собственным глазам.

Три часа спустя туман все еще клубился внизу, а пылевая крыша опускалась, как будто хотела раздавить легкий самолет. Теперь он, наверное, обогнул Никарагуа и находился где-то над Гондурасом. Тед знал, что выбор небогат – спускаться или падать. С неожиданным спокойствием он потянул рукоятку на себя, скользнул вниз и погрузился в туман. В эти секунды Тед сожалел об одном – что он не может попрощаться с Кэй Лавел, которая была далеко отсюда, в Вашингтоне, вместе со своим отцом, старым сэром Джошуа Лавелом, послом Великобритании в США.

Когда стрелка альтиметра показала две сотни, самолет внезапно вынырнул из тумана, словно поезд из тоннеля. Внизу ревел дикий океан. Казалось, гребни волн вот-вот коснутся брюха машины. Тед предположил, что перед ним залив Гондураса, взбаламученный землетрясением.

Тед повернул к западу, прикидывая, на сколько минут хватит горючего. Но ему наконец повезло. Он увидел землю, потом, о чудо! – город, а затем долгожданное посадочное поле.

Это был Белиз в Британском Гондурасе. Едва самолет коснулся земли, к нему сразу подбежали техники.

– Янки везет как всегда! – заметил один из них.

– Сегодня везение мне пригодилось, – ответил Тед. – Что случилось?

– Дьявол заворочался, только и всего.

– Это я видел. Какие-нибудь известия из Никарагуа есть?

– Никаких. Радио замолкло, и телеграф не работает.

Внезапно начался сильный дождь, и люди поспешно укрылись в ангаре.

* * *

Сутки напролет телеграфисты Белиза пытались достучаться до Гаваны. Наконец связь была установлена, и три дня спустя, когда схлынул поток правительственных сообщений, Тед смог доложить о происшедшем старику Эйсу Гаунту, своему вашингтонскому шефу. Его настойчивость была вознаграждена: топограф получил приказ срочно прибыть в столицу Соединенных Штатов, а это означало не только возвращение к цивилизованной жизни, но и встречу с Кэй Лавел.

Тед без приключений перелетел через Юкатанский канал, оставил самолет в Гаване, а затем с комфортом устроился в кресле карибского лайнера и развернул свежую газету.

Он читал отчет о катастрофе и в который раз поражался тому, что еще жив. Все Огненное Кольцо – цепь вулканов по берегам Тихого Океана – теперь и вправду полыхало огнем. У Аниакчаке на Аляске оторвало вершину, Фудзияма изрыгнула массу лавы, на атлантическом берегу снова проснулись Ла Суфриер и ужасный Пеле.

Но все это не шло ни в какое сравнение с «работой» вулканов на Панамском перешейке. От Москито Бэй до Рио Коко образовался настоящий океан! Половина Панамы, семь восьмых Никарагуа, вся территория Коста-Рики стали его дном. Северная Америка оторвалась от Южной, а соединявший их перешеек исчез совсем.

* * *

В Вашингтоне Тед прямо из аэропорта отправился к Эйсу Гаунту. Сухой неприветливый техасец допросил его с пристрастием, сказал, что стоящей информации в его докладе возмутительно мало, и приказал явиться вечером в офис.

Вашингтон, как и весь остальной мир, пребывал в сильном волнении из-за землетрясения, но, как водится, в столице США разговор шел не столько о полутора миллионах смертей, сколько об экономических последствиях катастрофы. В конце концов погибшие были в основном латиноамериканцами и китайцами.

В доме посла Лавела Тед застал множество взволнованных политиков. Очевидно, что новое водное пространство невероятно увеличивало морскую мощь Соединенных Штатов. Отпала нужда охранять уязвимый для нападений Канал. Целый военный флот мог беспрепятственно пройти из Атлантического океана в Тихий. Разумеется, страна потеряет доходы от сбора транзитных пошлин, но эта потеря будет уравновешена сэкономленной стоимостью укреплений и охраны.

По счастью, все были так увлечены дискуссией, что Тед смог без помех поболтать с Кэй.

Вечером в офисе Геологической службы также собрались высокопоставленные гости. Здесь был Голдсборо – непосредственный начальник Эйса Гаунта. Здесь же были Максуэл, секретарь военного ведомства и флота, и даже Джон Вэриш, Государственный секретарь.

Эйс Гаунт прочистил горло и начал:

– Кто-нибудь из вас любит миног?

Гости опешили.

– Ну я люблю, – заявил Голдсборо, которой когда-то был консулом в Венеции, – а что?

– А то, что лучше бы вам завтра же купить партию миног, потому что послезавтра их уже не будет.

– Не будет миног?

– Не будет. Миноги, знаете ли, выводятся в Саргассовом море, а Саргассова моря больше не будет.

– Может, хватит травить байки? – возмутился Голдсборо. – Я ведь занятой человек. Не будет больше Саргассова моря, и что?

– Похоже, скоро вы будете заняты еще больше, – сухо заявил Эйс Гаунт. – Разрешите мне задать еще один вопрос. – Кто-нибудь из вас знает, какая точка американского континента расположена на широте Лондона?

Голдсборо нетерпеливо дернулся.

– Не понимаю, куда вы клоните, Эйс, – буркнул он, – но мне сдается, что Нью-Йорк и Лондон расположены почти на одной параллели. Или, возможно, Нью-Йорк чуть севернее, поскольку мне известно, что климат в нем немного холоднее.

– Ха! – произнес Эйс Гаунт. – Есть возражения?

Возражений не было.

– Что ж, – объявил глава Службы, – тогда вы все ошибаетесь. Лондон примерно на тысячу миль севернее Нью-Йорка. Он находится на широте Южного Лабрадора!

– Лабрадора! Но это практически Арктика?

Эйс Гаунт развернул большую карту.

– Посмотрите сюда, – предложил он, – Нью-Йорк расположен на широте Рима. Вашингтон напротив Неаполя, Норфолк – Туниса, а Джексонвилль – пустыни Сахара. Исходя из этих фактов, джентльмены, я пришел к выводу, что следующим летом мы увидим жесточайшую войну в истории всего мира!

Максуэл откашлялся:

– Конечно, конечно! Будет война и не будет миног. Я с интересом слежу за ходом ваших мыслей, Эйс, но… Видите ли, я не люблю миног.

– Еще минутку, – сказал глава Геологической службы.

* * *

– Вы уверены? – спросил Тед, когда чиновники покинули офис. – Вы совершенно уверены?

– Что ж, давай начнем сначала, – пробурчал Эйс Гаунт, поворачиваясь к карте. – Вот экваториальное течение, которое прежде омывало берега Гватемалы, Сальвадора, Гондураса, Никарагуа, Коста-Рики и Панамы. А здесь, в Атлантике, было Северное экваториальное течение, оно направлялось вокруг Кубы в Залив и давало начало Гольфстриму. Средняя скоростью – три узла в час, ширина – шестьдесят миль, глубина – сто морских саженей, а средняя температура достигала пятидесяти градусов. Вот здесь оно встречалось с лабрадорским течением и поворачивало к востоку, неся тепло всем странам Западной Европы. Вот почему Англия была сравнительно теплой страной, вот почему в Южной Франции был субтропический климат, вот почему люди могли жить даже в Норвегии и Швеции. Взгляни на Скандинавию, Тед, она же лежит на широте Центральной Гренландии, на уровне Баффинова залива.

– Знаю, – Тед кивнул. – Но вы уверены насчет… всего остального?

– Смотри сам, – огрызнулся Эйс Гаунт. – Перешейка больше нет. Экваториальное противотечение, двигаясь со скоростью два узла в час, полностью снесет то, что называлось Центральной Америкой, и ударит по Северному Пассатному течению как раз к югу от Кубы. Неужели ты не догадываешься, что происходит сейчас с Гольфстримом? Он сдвинется к востоку, к бывшему Саргассову морю, и повернет к югу, вдоль африканского побережья. Не пройдет и шести месяцев, как Германия и Франция неожиданно станут сердечными друзьями, а Франция и Россия – злейшими врагами. Вам понятно, почему?

– Н-нет.

– Потому что в Европе около двухсот миллионов жителей. Двести миллионов, Тед! А без Гольфстрима в Англии и Германии установится климат Лабрадора, во Франции – климат Ньюфаундленда, а в Скандинавии – Баффиновой Земли. И сколько человек тогда смогут прокормить эти земли? Возможно, три или четыре миллиона, да и то с трудом. И куда же денутся остальные?

– А куда?

– Англия попробует выдавить избыток населения в свои колонии. Индия безнадежно перенаселена, но Южная Африка, Канада и Австралия смогут принять миллионов двадцать пять. У Франции есть Северная Африка, хотя она уже населена довольно плотно. А остальные – ну, вы же можете догадаться, Тед.

– Попробую. Сибирь, Южная Америка и… Соединенные Штаты!

– Хорошая догадка. Так вот почему Россия с Францией перестанут быть лучшими друзьями. Южная Африка плохо приспособлена для белого человека, так что остаются Сибирь и Северная Америка. Ах, какая будет из-за этого война!

– Как раз тогда, когда мир вроде бы пришел в равновесие, – пробормотал Тед.

– Все газеты кричат о гибели полутора миллионов в Центральной Америке, – продолжал Гаунт. – Через год они поймут, что эти полтора миллиона были лишь передовым отрядом.

– Но, Господи, Боже мой! – вырвалось у Теда, – неужели с этим ничего нельзя сделать?

– Конечно, можно, – ответил техасец. – Если у тебя есть на примете какое-нибудь славное послушное землетрясение, которое поднимет на прежнее место те сорок тысяч квадратных миль земли. Ну а если нет, остается принять предложение Максуэла: строить подводные лодки и еще раз подводные лодки. Беженцы не смогут наводнить страну, если ни один из них не доберется до побережья.

* * *

Эйс Гаунт ненамного опередил в своих прогнозах блестящего сэра Финеаса Грея из Королевского общества. К счастью (или к несчастью, зависит от того, который берег Атлантики вы называете своим домом), сэр Финеас был известен в мире журналистики как автор многих дутых сенсаций, и его мрачные предсказания были помещены английскими и континентальными газетами в разделах «Слухи» и «Аномальные новости». Правда, то и дело какой-нибудь океанограф на внутренних газетных полосах соглашался с сэром Финеасом.

Тем временем приближалось Рождество, и Тед проводил дни в рутинной топографической работе в конторе, а вечера – с Кэй Лавел. Рождественские каникулы они встретили почти помолвленными. То есть они-то были помолвлены, но сэр Лавел об этом пока не знал.

Четырнадцатого января первая волна холода накатилась на Европу. В Лондоне и Париже столбик термометра показывал двадцать градусов ниже нуля. Затем область высокого давления сдвинулась к востоку, и установилась обычная температура.

Но ненадолго. Двадцать первого другой поток холодного воздуха двинулся в западном направлении, и английские и континентальные журналисты решили пощекотать нервы читателей. Конечно же, сэр Финеас Грей безумец, но предположите только, что он прав! Только предположите такое. Ведь это же немыслимо! Безопасность и величие Германии (или Франции, или Бельгии, или Англии) просто не могут зависеть от существования крошечной полоски суши на другой стороне земного шара.

С приходом третьей волны арктических холодов европейцы встревожились по-настоящему. Вероятно, сэр Финеас был прав. И что же тогда? Что можно сделать? Жители Парижа и Берлина роптали, и даже уравновешенный Осло стал свидетелем бунтов, так же, как и консервативный Лондон. Германское правительство пошло на уступки Франции в извечном споре о границе, и Франция ответила любезной нотой. Россия запротестовала, ее вежливо проигнорировали. Европа определенно начала перестраиваться, причем очень быстро.

Но Америка, за исключением некоторых ученых и членов правительства, проявляла к этим событиям интерес лишь время от времени. Дамы из высшего общества основали несколько благотворительных фондов в помощь страдающим от холода беднякам, но эти фонды были не слишком популярны. Газеты были озабочены непрерывным ростом иммигрантской квоты – начинался исход из стран Гольфстрима.

К середине февраля Европу охватила настоящая паника. Италия, Испания, Балканские страны и Россия оказались в одной упряжке. Россия тотчас забыла свою многолетнюю вражду с Японией, а Япония (вот странное дело!) потеряла интерес к Курилам. Двести миллионов европейцев, и в том числе многомиллионные армии, жадно выискивали пустые места на карте мира. Никто не знал, где грянет гром, но никто не сомневался, что гроза неизбежна.

Время секретов закончилось. Тед во всем признался Кэй. Они сидели у камина в посольском доме, и топограф боялся оторвать взгляд от пламени в очаге и увидеть лицо своей любимой.

– Да, я об этом знал с самого начала, – повторил он. – Дня через два после землетрясения на Перешейке.

– Тогда почему ты мне не сказал?

– Не мог. Тогда это было служебной тайной.

– Это несправедливо! – взорвалась Кэй. – Почему это должно было случиться с Англией? Я же родилась в Уорвикшире, Тед, так же, как папа, как его отец, и отец того тоже, и весь наш род, восходящий к Вильгельму Завоевателю. Неужели ты думаешь, что я могу без слез представить себе мамин розовый сад голым и опустошенным, как… как тундра?

– Мне очень жаль, – вздохнул Тед, – но что я могу… что мы все можем с этим поделать? Я просто радуюсь, что ты здесь, на этой стороне Атлантики, в безопасности!

– В безопасности! – вспыхнула она. – Да, я-то в безопасности, а что ты скажешь о моем народе? Я в безопасности, потому что нахожусь в Америке, удачливой стране, на земле избранных! Почему это случилось с нами?! Ваши берега тоже огибает Гольфстрим. Почему же Америка не дрожит и не мерзнет, и не боится, а наоборот – до краев полна теплом, комфортом и безразличием? Разве это справедливо?

– Гольфстрим, – начал объяснять пристыженный Тед, – не влияет на наш климат так заметно, потому что, во-первых, мы находимся много южнее Европы, а во-вторых, наши преобладающие ветры идут с запада, как и в Англии. Но наши ветры дуют с суши к Гольфстриму, а английские – от Гольфстрима к суше!

– Но это несправедливо! Это несправедливо!

– Разве я могу что-то изменить, Кэй?

– О, думаю, что нет, – внезапно согласилась она. – Но твой народ мог бы что-то сделать! Посмотри-ка сюда! Послушай!

Она схватила «Таймс» недельной давности:

– Послушай, ты только послушай! «И во имя человечности мы просим, чтобы наши братья и сестры по нации и по языку открыли для нас ворота. Разрешите нам поселиться на обширных территориях, где теперь только племена индейцев охотятся и пасут быков. И не мы одни выиграем от такого переселения, потому что мы – здоровое, трудолюбивое, соблюдающее и уважающее законы гражданское население, а не браконьеры, не разбойники с большой дороги и не гангстеры. Мы станем покупателями ваших товаров, мы привезем с собой сокровища нашей культуры. И, наконец, мы станем солдатами. Солдатами, которые будут сражаться на вашей стороне в грядущих неизбежных войнах. Вспомните, что один только штат Техас располагает количеством земли, достаточным для того, чтобы обеспечить двумя акрами каждого мужчину, женщину и ребенка».

Кэй остановилась и сурово взглянула на Теда:

– Ну?

Он фыркнул:

– Индейцы и быки! Ты когда-нибудь видела в Соединенных Штатах хоть одного из них?

– Нет, но…

– А что касается Техаса, конечно же, там найдется по два акра на каждого во всем мире, но автор твоей статьи сможет прокормить на этих двух акрах хотя бы одну корову? Ллано Эстакаде – всего лишь солончаковая пустыня. А в остальной части Техаса вода на вес золота. Если так рассуждать, то почему бы не переехать всем в Гренландию: бьюсь об заклад, что там найдется и по шесть акров на человека!

– Вероятно, это правда, но…

– А если говорить о большом количестве покупателей, то чем они собираются расплатиться? Золотом и бумажными деньгами, так? Золото сойдет, но что проку в фунте, если он не обеспечен британским кредитом? Твое громадное количество здоровых граждан просто пополнит ряды безработных! Заработная плата начнет снижаться, а продукты и жилье будут не по карману большинству иммигрантов.

– Ладно, – чуть слышно отозвалась Кэй. – Ты прав, но чего стоит твоя правота, когда пятьдесят миллионов англичан остались умирать от голода и холода. Если бы у каких-нибудь бедняков с твоей улицы не было дров на зиму, ты, наверное, пожалел бы их? А что же тогда сказать о целом народе?

– А почему ты не вспоминаешь о других народах? – мрачно возразил Тед. – О миллионах европейцев, которые точно так же сражаются с голодом и холодом?

– Но Англия вам нечужая, – не сдавалась Кэй. – Вы взяли у нас язык, литературу, законы – позаимствовали всю свою цивилизацию. Почему же теперь вы забыли о том времени, когда были английской колонией? Без нас вы ничего бы из себя не представляли, если говорить по правде.

– Мы считаем иначе. Во всяком случае ты не хуже меня понимаешь, что Соединенные Штаты не могут открыть двери одной нации и исключить все остальные. Въехать должны все или никто, и это означает, что никто!

– А это означает войну, – горько произнесла она. – О, Тед! У меня там родня – тетки, кузины, друзья. Неужто ты думаешь, что я могу равнодушно стоять в стороне, когда они там гибнут?

– Знаю. Я сожалею, Кэй, но ведь никто не виноват. Кого можно винить?

– И поэтому, я полагаю, никто не должен ничего предпринимать. Так поступают благоразумные американские герои?

– Ты сама знаешь, что несправедлива ко мне! Что мы можем сделать?

– Вы могли бы впустить нас к себе! А если нет, мы придем незваными!

– Кэй, ни одна нация не может победить Америку! Даже если бы вам удалось победить наш флот, как ты думаешь, далеко ли продвинется ваша армия, высадившись на берег? Это будет как поход Наполеона в Россию. А где Европа найдет продовольствие, чтобы обеспечить оккупантов? Неужели ты думаешь, они смогут жить на подножном корму? Говорю тебе, ни одна разумная страна не попытается этого сделать!

– Ни одна разумная страна – может быть! – не отступала Кэй. – Ты что, думаешь, что имеешь дело с разумными людьми?

Тед пожал плечами.

– Они пришли в отчаяние! – продолжала Кэй. – И я их не виню. Вы будете воевать не только с Британией, но и со всей Европой, и союзников у вас не будет.

– Кэй, – он покачал головой, – я не могу с тобой спорить. Я понимаю, что тебе больно об этом думать. Но ведь даже если бы я согласился со всем, что ты говоришь, – а я этого не могу, – как я могу помочь Британии? Я же не президент и не Конгресс. Давай на сегодня прекратим этот разговор, милая, я не могу видеть тебя несчастной.

– Несчастной! А разве я могу быть счастливой, когда все, что я люблю, погребено под арктическими снегами!

– Все, Кэй? – переспросил он. – Неужели ты забыла, что у тебя есть кое-что и по эту сторону Атлантики?

– Да, забыла, – холодно произнесла она. – Я сказала то, что думаю. Я ненавижу Америку.

– Кэй!

– И вот еще что. Я не выйду замуж за американца… если он… если он не сумеет отстроить Перешеек! Если Англия замерзнет, я замерзну вместе с ней, а если Англия будет сражаться, ее враги станут моими врагами!

Девушка вышла из комнаты, хлопнув дверью.

* * *

Иногда Тед заходил на заседания Конгресса. Здесь, как нигде ясно ощущался накал воцарившейся в Америке истерии.

Тед как зачарованный слушал предложение партии левых, согласно которому каждая американская семья должна была принять к себе двух европейцев и разделить с ними свои доходы на три части. Республиканцы считали, что жители континента должны быть подвергнуты добровольной стерилизации. Сенатор штата Аляска предлагал ввести для европейцев специальные деньги, чтобы они могли покупать необходимые продукты и при этом не взвинчивали цены на американском рынке. В одном представители всех партий были единодушны: необходимо инвестировать большие суммы в строительство подводных лодок, бомбардировщиков, истребителей и баллистических ракет.

В остальном Вашингтон, казалось, жил обычной жизнью. Были и танцы, и веселые разговоры за обедом в избранном обществе, и театральные премьеры, но за смехом прятался страх. Однажды министр Франции в гневе удалился с приема, потому что оркестр заиграл модный в этом сезоне «Гольфстримский блюз». Несколько дней об этом случае говорили все вашингтонцы.

Тед больше не видел Кэй. Он пытался поговорить с ее отцом, но сэр Джошуа лишь сухо отвечал, что дочь нездорова и никого не принимает.

Все понимали, что летом мир неминуемо захлестнет война. Маленькая Венгрия направила свою армию к западу, без сомнения, опасаясь вторжения из Австрии и Германии. Тед счел это хорошей новостью. Если Германия предполагает начать агрессию против соседей по материку, значит, у Америки будет на одного врага меньше.

Но британский флот уже собирался в Атлантике. Этот океан поистине стал трассой мирового значения, потому что на его западном берегу сконцентрировался весь боевой американский флот, а на севере и на юге курсировали десятки тысяч маленьких суденышек. Все, кто мог, спешили найти тепленькое местечко в Африке или Австралии. Каждая европейская колония принимала неслыханный поток иммигрантов. Но этот поток в действительности был лишь тоненькой струйкой. Уезжали люди, у которых было достаточно золота для того, чтобы оплатить путешествие. Миллионы остались прикованными к родине. Одни владели землей, которая теперь не стоила ни гроша, другие – капиталами, вложенными в дело. Третьи просто были слишком бедны, чтобы купить билет на пароход.

Прямолинейная маленькая Голландия оказалась первой страной, открыто предложившей полный вывоз населения. Тед прочел ноту, напечатанную в прессе двадцать первого февраля. По существу, голландцы просто повторяли аргументы, прочитанные Кэй в лондонской газете: воззвание к человечности, обещания честного и труда на благо страны-спасительницы и призыв помнить о дружбе, какая всегда существовала между двумя нациями; коммюнике заканчивалось просьбой дать немедленный ответ по причине «крайности ситуации». Немедленный ответ и последовал.

Он тоже был напечатан в прессе. В учтивых выражениях Соединенные Штаты сообщали, что они не вправе принять население одной страны, отказав при этом остальным европейцам. Американцы, разумеется, примут голландских иммигрантов по полному размеру их квоты. Возможно даже, что данная квота будет увеличена, но снять ее совсем немыслимо.

Март принес с собой юго-западный ветер. В Южных Штатах началась весна, а в Вашингтоне закапало с крыш, но в странах Гольфстрима все еще властвовала арктическая зима. Только в краю басков и в Южной Франции иногда веяло весной – это прорывались сквозь Пиренеи теплые ветры – вестники отклонившегося течения.

Напряжение в прессе и на политическом Олимпе не ослабевало. Ноты, представительства и коммюнике так и летали между державами, точно вспугнутые голуби, но тон этих посланий уже не отличался голубиной кротостью. Теперь они содержали жесткие требования и не менее твердые отказы.

Эйс Гаунт, как и пристало пророку, с горечью видел, что его предсказания сбылись в полной мере. Дошло до того, что правительство значительно сократило ассигнования Геологической службе, ведь ее исследования уже не играли решающей роли. Геологи сделали все, что могли, теперь они должны были уйти, уступив свое место военным.

Америка, Африка и Австралия переживали экономический подъем, ведь в их банки рекой хлынули европейские капиталы. Экспорт продовольствия невероятно вырос. Франция и ее колонии, которые с дней второго обесценивания франка так упорно держались за золото, теперь имели заметное преимущество, поскольку на золотые слитки можно было купить больше зерна, скота и угля. Зато страны бумажных денег, особенно Британия, мало чем могли помочь своим подданным, замерзающим в каменных коттеджах, лачугах или дворцах.

Одиннадцатого марта, когда столбики термометров в Лондоне опустились до двадцати восьми градусов ниже нуля, Тед наконец принял решение. Вашингтон наводняли слухи, что дипломатические отношения с Англией вот-вот будут разорваны (как они уже были разорваны с Францией). Это означало, что сэра Джошуа вышлют из страны, Кэй попадет в ледяной ад Европы и будет навсегда потеряна. Пусть вся Европа погибнет, но хотя бы одну гордую дочь Британии молодой топограф намеревался спасти во что бы то ни стало.

* * *

Дверь открыла горничная.

– Мисс Лавел нет дома, – холодно известила она. – Я сказала вам об этом по телефону…

– Я подожду, – упрямо ответил Тед.

Он невозмутимо устроился в холле. Не прошло и пяти минут, как появилась сама Кэй.

– Я не звала тебя, – заявила она с порога.

– Я не уйду.

– Я не хочу тебя видеть, Тед.

– Есть только один способ от меня избавиться – выслушать то, что я собираюсь сказать.

Она со вздохом проводила его в гостиную.

– Ну что?

– Кэй, ты меня любишь?

– Нет, не люблю.

– Кэй, ты любишь меня хотя бы настолько, чтобы стать моей женой и остаться здесь, в безопасности?

В ее карих глазах внезапно блеснули слезы.

– Я тебя ненавижу. Я всех вас ненавижу. Вы – нация убийц. Вы точно головорезы из Восточной Индии, только те убивают во имя религии, а вы – во имя патриотизма.

– Я не стану с тобой спорить, Кэй. Я только спрашиваю… ты любишь меня?

– Ну ладно, – призналась она с внезапной усталостью, – люблю.

– И выйдешь за меня замуж?

– Нет. Нет. Я не выйду за тебя, Тед. Я возвращаюсь в Англию.

– Тогда выйди за меня замуж и уезжай. Я не могу удержать тебя, но потом – если от этого мира останется хоть что-то – я смогу снова привезти тебя сюда. Пусть мы будем по разные стороны фронтов, но все же, хотя бы перед Богом, мы будем вместе. Разве ты не понимаешь?

– Понимаю, но… нет.

– Почему, Кэй? Ты же сказала, что любишь меня?

– Потому что люблю, – прошептала она сквозь слезы. – Я не могу быть твоей женой и ненавидеть твой народ. Если бы ты был на нашей стороне, Тед, клянусь, я вышла бы за тебя завтра же или сегодня, хоть через пять минут, но всё не так. Это будет просто несправедливо по отношению к тебе.

– Ты бы не хотела, чтоб я стал предателем, – хмуро заключил он. – Я знаю, Кэй, ты не могла бы любить предателя. – Он помолчал. – Значит, до свидания?

– Да. – Она опустила глаза. – Официально это пока не объявлено, но папу уже отозвали. Завтра он представит свой отзыв государственному секретарю, а послезавтра мы уезжаем в Англию. Это означает – прощай.

– Это означает войну, – согласился Тед. – Я-то надеялся, что, несмотря ни на что… Видит Бог, я сожалею, Кэй. Я понимаю тебя… кажется, понимаю… но… все это чертовски тяжело. Чертовски тяжело!

Она улыбнулась сквозь слезы.

– Правда, Тед, чертовски тяжело! Только представь, вернуться домой, на родину, которая вроде… ну, вроде Рокфеллеровых Гор в Антарктиде. Говорю тебе, я бы предпочла, чтобы Англия, а не Панама затонула в море! Так было бы легче, много легче… Если бы она затонула, если бы волны сомкнулись над самой вершиной Бен Макдуй!

– Волны бушуют над куда более высокими вершинами, чем Бен Макдуй, – хмуро ответил Тед. – Это… – Внезапно его лицо как будто окаменело. – Это Сьерра Мадре! – крикнул он так громко, что девушка отпрянула. – Главный хребет! Сьерра Мадре! Сьерра Мадре!

– Ч-что? – выдохнула Кэй.

– Сьерра! Выслушай меня! Ты доверяешь мне? Сделаешь то, что я попрошу? Для нас! Я имею в виду – для мира! Сделаешь?

– Я… я…

– Кэй, удержи своего отца, пусть никто не знает, что его отозвали. Мне нужно хотя бы десять дней, может, даже неделя. Ты сможешь?

– Как? Как я смогу?

– Не знаю. Заболей. Скажи, что не переживешь путешествия. Умоляй его не предъявлять свои документы до тех пор, пока не поправишься. Или… или скажи ему, что Соединенные Штаты через несколько дней сами попросят его остаться. Это правда, клянусь, что это правда, Кэй!

– Но… но он мне не поверит!

– Он должен поверить! Не знаю, как ты это сделаешь, но задержи его здесь! И пусть он доложит министерству иностранных дел о том, что предстоят новые изменения в политике США – очень значительные изменения. Это правда, Кэй.

– Правда? Какие же?

– Некогда объяснять. Ты сделаешь, как я прошу?

– Я… я попробую.

– Ты… ох, да ты просто чудо!

Он заглянул в ее большие карие глаза, покрыл поцелуями ее лицо и умчался прочь.

* * *

Эйс Гаунт, как всегда, хмурился, разглядывая карту вымершего Солтон-Си, когда Тед без доклада ворвался в его кабинет. Поджарый техасец поднял голову и сухо улыбнулся.

– Я все понял! – выкрикнул Тед.

– Тяжелый случай, – констатировал Эйса Гаунт. – И каков диагноз?

– Нет, я хочу сказать… Слушайте, Служба наблюдения уже провела измерения глубины над Перешейком?

– «Дельфин» все еще там, – ответил старик. – Нельзя же нанести на карту сорок тысяч квадратных миль океанского дна за время обеденного перерыва.

– А где они измеряют? – быстро спросил Тед.

– Над Перл-Кей-Пойнт, Блуфилдс, Манки-Пойнт и Сан-Хуан-дель-Норте, разумеется. Естественно, в первую очередь они измеряют уровень воды над бывшими городами.

– А где «Марлин»?

– Отдыхает в Ньюпорт-Ньюз. Мы не можем оплатить работу обеих лодок из этого годового бюджета.

– К чертям собачьим этот бюджет! Отправьте туда еще и «Марлин», и любое другое судно, которое может доставить электрический лот!

– Слушаюсь, сэр, – сию минуту, сэр, – сухо произнес Эйс Гаунт. – Когда это вы начали замещать Голсборо в министерстве внутренних дел, мистер Уиллинг?

– Прошу прощения, – ответил Тед. – Я не отдаю приказы, но я кое-что задумал. Кое-что такое, что поможет нам выбраться из этой заварухи.

– В самом деле? Звучит многообещающе. Еще один международный проект по выкачиванию денег?

– Да нет же, – вспыхнул Тед. – Сьерра-Мадре! Разве вы не понимаете?

– Грубо говоря, нет.

– Тогда послушайте! Я летал над каждой милей затонувшей территории. Я составлял карты и фотографировал ее, я делал геодезические съемки. Я знаю этот кусок суши так же хорошо, как бугры и ямы на моей собственной постели!

– Мои поздравления, ну и что из этого?

– Смотрите!

Он развернул топографическую карту Центральной Америки и начал говорить. Через некоторое время Эйс Гаунт повернулся на стуле и в его бледно-голубых глазах сверкнул огонек интереса.

* * *

То, что за этим последовало, стало достоянием историков и писателей. Рассказ о том, как «Дельфин» и «Марлин» исследовали хребты погруженных в воду Кордильер, сам по себе первоклассный приключенческий роман. Тайная борьба дипломатов трех великих морских держав – роман почти готический. Но самая увлекательная история из всех – это строительство Межконтинентальной кордильерской стены.

Догадка Теда подтвердилась: слой воды над затонувшими горами Сьерра-Мадре был не так уж велик. Уже тридцать первого марта началось строительство стены. К концу сентября над уровнем моря поднялась дамба в две сотни миль, длиной. Ширина ее колебалась от ста восьмидесяти до двухсот сорока футов, а высота над уровнем моря достигала девяноста футов.

И могучий поток, за которым следили сотни океанографов, снова изменил направление. Двигаясь к северу, он сначала обогнул берега Франции, затем Англии и, наконец, пришел в Скандинавию. И наступила зима, такая же мягкая, как прежде, и вздох облегчения вырвался у всех народов мира.

По большей части Межконтинентальная кордильерская стена была построена Соединенными Штатами. Шовинисты сокрушались, что опять Дядя Сэм выглядит простофилей, оплачивая проект стоимостью в пятьсот миллионов долларов ради спасения Европы. Никто и не заметил, что на британских морских базах в Тринидаде, на Ямайке и в Белизе встала на якорь большая часть Атлантического флота Его Величества. И никто не спросил, кстати, почему давно забытые военные долги снова выплыли на свет Божий и были без долгих проволочек оплачены европейскими державами.

Истина заключается в том, что Межконтинентальная кордильерская стена дала Соединенным Штатам мировую гегемонию. С южной оконечности Техаса, из Флориды, из Пуэрто-Рико тысячи американских самолетов могли теперь в любой момент бомбардировать Стену. Ни один европейский народ не смог бы забыть об этом.

И более того. Если любая страна Востока, на климат которой Гольфстрим не оказывает никакого влияния, вздумала бы грозить Соединенным Штатам, военная мощь всей Европы обратилась бы против нее – Европа просто не могла рисковать Америкой.

Можно сказать, что Соединенные Штаты контролируют европейскую политику силами нескольких бомбардировщиков, хотя обычно об этом предпочитают молчать. Таковы результаты строительства барьера, официально известного под названием Межконтинентальная кордильерская стена, но который газетчики чаще называют Стеной Уиллинга.

* * *

Тед и Кэй провели медовый месяц на Карибах, наблюдая за землечерпательными и строительными работами. И однажды, когда они лежали на палубе в купальных костюмах, загорая на тропическом солнце, Тед задал жене вопрос, мучивший его последние полгода.

– Ты мне так и не рассказала, как тебе удалось задержать сэра Джошуа в Штатах. Это помогло оттянуть войну и подготовить первый проект Стены. Как же ты это сделала?

Кэй улыбнулась, отчего у нее на щеках появились ямочки:

– О, сначала я объявила, что заболела, ужасно заболела.

– Я же знал, что он на этом попадется.

– Но он не попался. Он сказал, что морское путешествие пойдет мне на пользу.

– И тогда что же ты сделала?

– Ну, видишь ли, у него что-то вроде аллергии к хинину. Он ведь служил в Индии, и там оказалось, что у него редкое заболевание, которое врачи называют хининовой крапивницей.

– Ну и?

– Разве непонятно? Его коктейль перед обедом содержал немного хинина, а также его вино, его чай, сахар и соль. Он жаловался, что все кажется ему горьким, и я говорила, что это из-за несварения желудка.

– А потом?

– Ну, потом я дала ему таблетку от несварения желудка, но в ней снова была хорошая доза хинина, и через два часа он сделался розовый, как лососина, и так чесался, что не мог усидеть спокойно.

Тед засмеялся:

– Не говори мне, что это его удержало!

– Не только это, – Кэй скромно потупилась. – Я заставила его вызвать врача, моего друга, который без конца просил меня выйти за него замуж. И я его вроде бы подкупила, чтобы он сказал папе… что это рожистое воспаление.

– И?..

– Нас на две недели посадили на карантин! Я продолжала кормить папу хинином… ну, карантин у нас был очень строгий. Он не мог выйти из своей комнаты, а значит, и всех нас просто не могли выдворить из страны!

Задыхающиеся моря[23]

Глава 1

Зеленая масса расползалась по всему океану. Она заползала на побережье и душила окружающие холмы.

Шел 2000 год. Америка вела войну не на жизнь, а на смерть с Атлантическим союзом. Тем не менее американцы, даже армейские офицеры, находили время для отдыха. Отдых был необходим, чтобы отвлечься от титанической борьбы.

Лейтенант Ричард Листер, одетый в одни плавки, сидел на пляжном коврике, задумчиво уставившись на Тихий океан в направлении Сил Рок и обхватив руками загорелые колени.

– Давай не будем говорить о войне, давай поговорим о нас! – воскликнул он, обращаясь к Салли Амбер, которая сидела рядом с ним. Девушка с любопытством покосилась на него.

– Ты не должен об этом думать, Дик, – сказала она серьезно. – Особенно потому, что занимаешь такой важный пост. Я не шучу, я серьезно. Где бы была наша стана без вашего Бюро военной биологии и бактериологии? Нас бы уничтожили микробы Атлантического союза!

– Конечно. А если бы не их бактериологи, их бы уничтожили наши микробы. Это тупик, уверяю тебя, как и вся эта война. Посмотри на Аляску. Вот уже более года Хан удерживает эту территорию от Роки Пойнт до Мыса Эспенберг, и мы не можем сдвинуть линию фронта ни на дюйм, так же как и он не может этого сделать. Каждая армия защищена непроницаемыми электрическими полями Бекерли.

– Аляска является ключом ко всей ситуации, потому что Хан присутствует там лично. Если бы мы могли проникнуть сквозь поля Бекерли и положить ему конец, весь Атлантический Союз рухнул бы. Только его личность удерживает такие враждебные друг другу народы, как русские, японцы, китайцы, монголы и так далее. Без него они бы давно перегрызли друг другу глотки! Ну почему никто ничего не может с этим поделать? – капризно спросила Салли.

– Видит Бог, мы пытались! – воскликнул Листер. – Наши разведгруппы пробирались через линию фронта и пытались убить его, но были схвачены, подвергнуты ужасным пыткам, а потом убиты.

Девушка содрогнулась и накинула на плечи пляжный плед.

– Никогда бы не решилась на такой подвиг, – вздохнула она.

– И правильно, это не твоя стезя, – сказал Листер.

– Почему Америка не пошлет войска в Азию? – спросила Сэлли.

Листер грустно взглянул на нее.

– Ты знаешь то же, что и я, – сказал он. – Хотя Америка контролирует моря, с тех пор, как мы уничтожили флот Хана шесть месяцев назад, у него под ружьем десять миллионов солдат в Азии. Какая польза, если мы высадим там наши пять миллионов? Нет, мы должны нанести поражение этому безумцу на Аляске.

– Он не безумец! – неожиданно перебила Салли.

– Откуда ты знаешь?

– Я …я, ну, я видела его.

– Не знал, что ты была в Азии.

– Ты многого обо мне не знаешь, – возразила она. – Мой отец умер, оставив мне большое состояние. Я много путешествовала. Три года назад я была в их восточной столице – Харбине, и еще я была в Москве, западной столице.

– Итак, ты видела сумасшедшего Хана, – задумчиво произнес Листер. – Ты когда-нибудь видела женщину, которую они называют принцесса Стефани? Какая она? Говорят, она очень красивая.

Салли пожала плечами.

– О, да, она красивая, если тебе нравится этот тип женщин, – небрежно произнесла она. – Она темнокожая, и в ее жилах течет хазарская кровь. Она примерно моего возраста. А почему ты спрашиваешь? Лучше продолжай свою маленькую лекцию.

– О нас? – с надеждой спросил он.

– Нет, – она протянула изящную руку и похлопала его по колену. – Об электрических полях Бекерли. Что это такое? Как они действуют?

* * *

Он нахмурился, пытаясь сформулировать ответ так, чтобы девушка могла его понять.

– Это практическое следствие эксперимента Морелли с электрическими вихревыми потоками, – начал он. – Я биолог, а не инженер-электрик, но я знаю, что эффект основан на идее преломления магнитных сил. Он работает так: над каждой армией на фронте Аляски ученые создали купол электрического напряжения – магнитное поле. Любой снаряд или бомба, пролетающие через это поле, моментально раскаляются добела вихревыми электрическими потоками, индуцированными этим полем, и взрываются в воздухе… Каждый город точно так же защищен полем Бекерли. Ты знаешь, что любой вертолет, покинув пределы Сан-Франциско, должен остановиться, чтобы его протащили через защищенный железом тоннель, пока он не будет вне досягаемости поля Бекерли? Ну, это потому, что бензин в бензобаках при вхождении любого летательного аппарата в поле Беркли нагревается до точки возгорания.

– А как насчет запуска ракет? – спросила Салли.

– Конечно, они могут проскочить через поле, но какие у них шансы нанести большой ущерб? Наша ПВО может сбить любой флот вражеских самолетов задолго до того, как те запустят ракеты и причинят ощутимый вред городу. А что касается фронта на Аляске, наибольшее, что может сделать каждая сторона, это расщепить несколько скал на холмах Юкона… Нет, ситуация тупиковая. Хан, правда, изгнан с моря, но его огромная армия препятствует нашему вторжению в Азию, и ни одна сторона не может продвинуться ни на дюйм на Аляске из-за полей Бекерли. Эту войну нельзя даже считать войной на истощение, потому что и Атлантический союз, и Соединенные Штаты полностью автономны и их нельзя взять измором.

– Ты так думаешь? – задумчиво протянула Салли Амбер. Она пожала гладкими коричневыми плечами, как будто желая переменить тему разговора.

– Адмирал Ален будет здесь в субботу? – небрежно спросила она.

– Нет, не думаю, – ответил Листер. Ранее Ален рассказал ему по секрету о плане нового наступления. Было предложено попытаться перерезать азиатские линии снабжения Аляски сконцентрированной атакой Берингова пролива. Тихоокеанский флот, стоявший без дела после наступления у Марианаса, должен был выступить до рассвета в субботу.

Он пристально посмотрел на девушку.

– Почему ты задаешь такой вопрос? – резко спросил он. – Даже если бы я что-то знал, я бы не сказал, и ты это знаешь.

Салли засмеялась.

– Глупо играть в секретность, – проворковала она. – Просто я планировала пригласить его и тебя и этого детектива, Джима Касса, на маленький ужин у меня в квартире в субботу. Видишь ли, я все еще не знакома с Джимом Кассом, а ты так часто говоришь о нем, что мне стало любопытно. В конце концов если он твой друг, Дик… – Она нежно улыбнулась ему.

Листер отрицательно покачал головой.

– Капитан Касс мне не друг, – заявил он. – Он просто офицер военной разведки, который иногда заглядывает в мою лабораторию, все разнюхивает и нарывается на неприятности. У меня от него мурашки по коже. Никогда раньше не встречал такого хладнокровного человека. Он и мать родную поведет на расстрел, если, по его мнению, это поможет выиграть войну.

– Ну а разве ты или я не сделали бы то же самое для своей страны? – спросила Салли. – И кроме того, именно его холодность интригует меня. Я хочу с ним познакомиться.

– Как пожелаешь, – сказал Листер. – У нас есть еще время искупаться?

– О нет! – она капризно надула губки. – В воде полно этой ужасной зеленой слизи, ни за какие сокровища туда не полезу. Полетели обратно в город.

– Согласен. Это разновидность зеленых водорослей, которую мы, биологи, называем водоросль элгэ. Уже были жалобы на то, что она попадает в питьевую воду. Она безвредная, тем не менее приходится тщательно хлорировать городские резервуары. – Он встал и потянулся. – Ну раз так, тогда одевайся и пойдем.

* * *

Не было еще и двух часов дня, когда вертолет Салли приземлился перед зданием, которое служило офисом и лабораторией местного отделения Бюро военной биологии и бактериологии. Листер неохотно вышел из вертолета и повернулся к девушке.

– Сегодня вечером? – спросил он с надеждой в голосе.

Она покачала головой.

– Сожалею, но я ужинаю с друзьями нашей семьи.

– Тогда завтра вечером?

– Мне не следует, я…

– Решайся, – уверенным тоном предложил он. – Одному Богу известно, надолго ли я еще здесь, поэтому я не хочу терять ни минуты.

– Почему? – удивленно спросила она. – Ты ожидаешь перевода?

Он прикусил язык.

– Нет, но… – воспользовавшись неожиданной передышкой, он повернулся и отдал честь зловеще выглядевшему офицеру, спускавшемуся по ступенькам здания.

– Салли, это капитан Касс. Я так и думал, что он придет сегодня! Сэр, это та самая Салли Амбер, о которой я так много рассказывал.

Джим Касс пожал руку, протянутую Салли.

– Неудивительно, что Дик бредит вами, – сказал он, пристально и оценивающе глядя на нее холодными голубыми глазами. – А я-то думал, он спятил. Не знал, что у него такой хороший вкус. Скажите, мы раньше не встречались? – задумчиво поинтересовался он.

– Если бы мы встречались, я бы не забыла, – сказала Салли и захлопнула дверцу.

Но капитан Касс еще долго смотрел вслед ее вертолету, пока тот не превратился в еле заметную точку в воздушном потоке движения.

* * *

Касс не был ближе к решению своей проблемы, когда на следующий день заглянул к Листеру. Биолог, одетый в рабочий халат, был занят рутинной работой по проверке образцов воды из десятка прибрежных городов, и у него не было времени на то, чтобы слушать своего начальника.

– Оуклэнд, – бормотал он, – число бактерий семь на кубический сантиметр, это нормально. Монтерей – одиннадцать, это тоже безопасно. Вера Круз – вы когда-нибудь видели столько водорослей в питьевой воде? Посмотрите на ту мензурку на подоконнике. После двух часов на солнце она уже зеленая, как гороховый суп. Что еще хуже, я видел отчеты из Чикаго, там то же самое. И еще, вот это странно, в Лондоне – та же ситуация.

– Что это за пух на деревьях? – задумчиво спросил Касс, беспечно выглядывая из окна. – Я никогда не видел его раньше.

– Да, я его тоже заметил. Это же лишайник, что-то похожее на испанский мох. Споровое растение. Он относится к… Ей Богу! Это тоже водоросль, такая же, как элгэ!

– Ну и что?

– Ничего, кроме того, что то, что стимулирует рост элгэ в море и питьевой воде, также стимулирует рост лишайника и грибков. Споровые растения – это такие растения, которые росли на Земле в каменноугольный период.

– Может, начинается новый каменноугольный период, а?

– Вряд ли, – усмехнулся Листер. – Существует несколько теорий относительно того, что было причиной каменноугольного периода, например высокое содержание двуокиси углерода в воздухе, или тропический климат во всем мире, или повышение активности солнца, которая вызвала частые и сильные электромагнитные бури на Земле и, следовательно, создала слишком большое количество озона в воздухе. Озон – это особо плотная форма кислорода, способная отфильтровывать смертоносные лучи ультрафиолета…

– Смертоносные лучи? – воскликнул Касс, навострив уши. До этого он едва слушал Листера, но этот вопрос был по его части – нечто такое, о чем военной разведке следовало знать.

– Смертоносные лучи?

Листер снова засмеялся.

– Не те смертоносные лучи, которые интересуют армию, – сказал он. – В спектре солнца есть невидимые лучи, которые оказывают смертельный эффект на живые существа. Озон отфильтровывает их. Это один из замечательных примеров равновесия в природе, когда во внешних слоях атмосферы есть достаточно озона, чтобы не пропускать излишек этой части солнечного спектра, который был бы смертельным для человеческой жизни. Тем не менее его как раз достаточно, чтобы сохранять количество водоросли элгэ в разумных пределах. Теперь если, скажем… Интересно!

– Интересно что?

– Ничего, ничего!

– Листер, – нахмурился Касс, – вы весьма неразговорчивы, когда речь заходит о некоторых вещах и с некоторыми людьми. Интересно, а как с женщинами?

– Что вы имеете в виду? – с нехорошим предчувствием спросил Листер.

– Ну, например, вы ничего, случайно, не сказали мисс Амбер об отплытии флота, а?

Листер покраснел. Конечно, он не сказал; и, тем не менее, она могла догадаться по некоторым его замечаниям. А вдруг действительно догадалась?

– Конечно, ничего, – проворчал он. – Кстати, о флоте, я сейчас иду к адмиралу Аллену.

Придя к адмиралу, Листер перешел прямо к делу.

– Сэр, – сказал он, – я все думаю об этих водорослях элгэ. Учитывая скорость их роста, наш флот может застрять в этой желеобразной массе еще до того, как вы доберетесь до Берингова пролива.

– Я думал об этом, – ответил адмирал Аллен рассудительно и в то же время с каким-то блеском в глазах, который Листер не мог понять.

– А вы слышали о последних сообщениях, сэр? – настаивал Листер. – Река Чикаго забита водорослями. Я знаю, что они страшно досаждают нам здесь, в Сан-Франциско. В Техасе испанский мох начинает собираться в такие тяжелые массы, которые ломают ветви деревьев.

По всей стране железнодорожные шпалы превращаются в губку, состоящую из разнообразных грибов-дождевиков и других грибковых растений. Последовавшие разрушения привели к сходу поездов с рельсов. Во влажных районах поезда фактически продираются через огромные скопления лишайников, для которых полусгнившие шпалы оказались идеальной средой обитания.

– В Азии еще хуже, – ответил адмирал. – Говорят, в тундре лишайники разрастаются в скопления, похожие на стога сена, и что водоросль элгэ заблокировала реки и стала причиной наводнений. Вот почему, даже рискуя тем, что весь наш флот застрянет в этой липкой грязи, мы должны атаковать Хана, пока этот необъяснимый рост растений сковывает его базы.

– Я этого не знал, – сказал Листер.

– Ну смотрите, никому не проговоритесь. Это секретная информация, которая пришла только что из разведки. У вас есть объяснение всему этому? Я как раз собирался послать за вами, когда вы появились.

– Что-то могло вызвать ненормальное увеличение количества озона во внешних слоях атмосферы, и этот озон, возможно, отфильтровывает те длины волн солнечного света, которые сдерживали рост водоросли элгэ.

Но адмирал был одним из тех практичных людей, которым не хватает терпения выслушивать научные объяснения. Поэтому он перебил ученого:

– А не может это быть новым азиатским оружием?

– Вряд ли, сэр. Хан не стал бы использовать оружие, которое ему наносит вреда больше, чем нам.

Глава 2

В тот вечер, когда Дик Листер и Салли Амбер сидели в ресторане, она снова вспомнила о распространении водоросли элгэ.

– Я слышала, в Азии с ней еще хуже, чем в Америке, – сказала она.

– Откуда ты знаешь? – удивился он.

– Так значит, это правда? Не все такие скрытные, как ты, Дик, – она, подняла на него свои прекрасные темные, невинные глаза. Ты думаешь, это азиатское оружие? Или, может быть – так как оно еще страшнее в Сибири, чем здесь – американское оружие?

– Откуда мне знать? – смущенно пробормотал он.

– Но ты же знаешь что-то о нем, не так ли?

– Что? А да. Поля Бекерли. – Захваченный врасплох он опять запнулся и раздраженно нахмурился.

– Салли, – проворчал он, – твое любопытство доведет тебя когда-нибудь до беды. Сейчас война, и женское любопытство не может быть оправданием для выкачивания информации из офицеров. Я знаю, что ты – свой человек, но другие могут тебе не доверять. Ты не боишься предстать перед трибуналом как азиатская шпионка просто потому, что задаешь слишком много вопросов?

– Может, я и есть шпионка, – сказала девушка, поднимая подведенные брови.

– Это не тема для шуток, Салли. Людей ставят к стенке и за меньшие проступки.

– Видно, что капитан Касс читает тебе лекции, – сухо заметила девушка.

– Откуда… – начал Листер и прикусил губу.

– Откуда я знаю? О, я читаю мужчин как книгу – как любая женщина. Я не нравлюсь капитану Кассу. А мне не нравятся мужчины, которым я не нравлюсь.

Она красиво надула губки.

– Я рад, что ты ему не нравишься. – Листер улыбнулся. – Меня бы вполне устроило, если бы ты никому не нравилась, кроме меня.

* * *

Листер вспомнил этот разговор на следующий вечер, когда Касс шумно ввалился в его лабораторию, где он допоздна работал над очередным анализом.

– Ну и бардак с этими водорослями, – заметил Касс, сощурив глаза на экспериментальный бак Листера. – Говорят, этот хлам засоряет атлантические гавани.

– Черт возьми, сами можете поутру прогуляться к Золотым Воротам[24], – ответил Листер и вернулся к деталям последних новостей: начал изучать перечень разрушений на северо-западе; список судов, натыканных повсюду, даже в открытом море, особенно в северной части Тихого океана.

Но капитан Касс, казалось, не слушал его. Он наклонился над столом Листера и изучал один из снимков, лежащих под оргстеклом, покрывающим весь стол.

– Что это? – наконец резким голосом спросил он.

– Всего лишь любительское фото Салли. Не очень хороший снимок, печать стерлась.

– Гм-м-м! – пробормотал капитан, прищурившись, а потом брякнул совершенно не к месту. – А есть у вас хоть какая-то теория о том, что могло породить эти чудовищные водоросли?

– Да, – признался ученый, задумчиво поджав губы. – Но я не хотел бы высказывать свои догадки. Когда я точно буду уверен, что прав, я обо всем доложу в Вашингтон… а не службе разведки.

– Хорошо, раз вы ничего не хотите рассказать службе разведки, она сама вам кое-что расскажет… для вашей же собственной пользы. Послушайте внимательно, авось пригодиться. Перед войной я целых три года занимал должность атташе в Харбине при дипломатической миссии. Тогда я отлично изучил восточную столицу Хана Харбин. Возможно, вы никогда не слышали о женщине, которую зовут принцесса Стефания… Или все таки слышали о такой?

– Да. Только она тут при чем?

– Подождите минутку. Стефания – дочь Дмитрия Казарова, канцлера Хана. Он был убит пятнадцать лет назад во время Японской революции, и сам Хан помогал Стефании занять достойное место в обществе. Она не стала любимицей народа, но в городах вроде Харбина люди до сих пор о ней перешептываются. А говорят они о том, что Хан дал этой Стефании довольно странное образование… очень странное.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, что он вырастил из нее самого грандиозного шпиона за всю историю цивилизации. Она говорит на всех широко распространенных языках, и говорит так хорошо, словно они ей родные. Она с легкостью может овладеть любой ситуацией. Она в совершенстве знает военную науку, так что моментально может идентифицировать важную информацию. А ко всему этому надо прибавить, что она очень красивая девушка и отлично разбирается в мужчинах. Но прежде всего… я специально это подчеркиваю… она умеет быть холодной, бессердечной, и понятия «любовь» для нее не существует. Она может претвориться влюбленной, но в сердце ее только одно желание – служить Азии!

– Я не вижу…

– Сейчас поймете. Когда Стефании исполнилось шестнадцать… это было три года назад в Харбине… Хан запретил ей появляться публично, чтобы потом иностранные резиденты не смогли ее узнать. Когда же она выходила из дома, в радиусе пятисот футов вокруг нее не было ни единого человека. А потом правитель сделал так, что не осталось в живых вообще ни одного человека из тех, кто видел ее и мог бы опознать. Но у меня необычное зрение, как у наблюдателя с вертолета, – усмехнулся Касс. – Таких, как она, я узнаю сразу. Однажды я видел ее в очки ночного видения. Она красива, без сомнения.

– Подозреваю, сэр, что вы хотите сообщить нечто, что очень меня расстроит, – мрачно пробормотал мистер Листер.

– Возможно. В любом случае, с тех пор как началась война, ходят слухи о прекрасной азиатской женщине-шпионе… Ночной Тени. Что до меня, то я считаю, что Ночная Тень никто иная, как принцесса Стефания. А что до всего остального, то скажу вам: Салли Амбер очень напоминает мне эту Стефанию!

– Да вы сошли с ума! – фыркнул Листер, неожиданно голос его стал громким и звонким. – Это просто смешно! Салли никакая ни азиатка. Она что, напоминает женщин Востока? У нее кожа белая, как мрамор… естественно, та ее часть, что не скрыта загаром. По-английски она говорит безупречно. Ее глаза…

И тут он неожиданно остановился потому что вспомнил глаза Салли Амбер – темные, чистые, прекрасные, но, тем не менее, без всякого сомнения, имеющие чуть восточный разрез.

– Ага! – торжествующе произнес Касс, точно читая мысли ученого. – Лейтенант, сколько времени вы знаете эту девушку? Вы уверены, что ее кожа загорелая, что это не ее естественный цвет? И сколько ей лет? Не проводит ли она слишком много времени в дружеских беседах с людьми вроде вас – теми, кто обладает важными для врага знаниями? Может ли она почерпнуть что-то из бесед с вами, задает ли когда-нибудь наводящие вопросы или что-то вроде того?

– Нет! – выпалил Листер, а потом застонал. – Он ведь сам совсем недавно упрекнул ее за излишнее любопытство. – Послушайте, капитан, может, Салли и вражеский шпион… Что само по себе кажется мне невероятным, а может, и нет. Однако должен заверить вас, что на первом месте у меня Америка, а на втором – дела амурные. Не трогайте ее пока, дайте мне самому все выяснить.

– Ну, я не такой бессердечный человек, как вы считаете.

– Откуда вы…

– Откуда мне известно, что вы обо мне думаете? Это моя работа как офицера разведки – знать, кто что думает. Но, как я говорил, я доверяю вам и дам вам шанс. Сегодня ночью я улетаю на очередное задание, и меня не будет дня два. Так что все в ваших руках. Но если вы к тому времени так и не решите эту загадку, я сам возьмусь за дело.

* * *

Сумятица в голове Листера не позволила ему отложить это дело на потом. Прикинув, что если Салли обедает вне дома, она уже уехала, лейтенант сломя голову помчался через весь город в ее квартиру. Она или кто-то другой был дома, потому что в библиотеке светились окна. Лейтенант игнорировал автоматический лифт и пролетел четыре этажа вверх до ее квартиры по лестнице и остановился у ее двери, пытаясь отдышаться.

Неожиданно он услышал голоса, доносившиеся из-за двери. Он прислушался, но слов разобрать было невозможно. Он предположил, что один из собеседников мужчина, но и в этом был не уверен.

Тогда он позвонил в дверь. Внезапно в комнате за дверью воцарилась тишина. Затем через какое-то время послышались шаги и Салли открыла дверь. Выглядела она очень напряженной, но, узнав Листера, широко улыбнулась.

– Дик! – воскликнула она. – В чем дело? Ты тут стоишь, затаив дыхание!

Он прошел мимо девушка. В ее комнате никого не было.

– А где тот человек, с которым ты говорила? – насупившись, поинтересовался лейтенант.

– Я болтала по телефону. Почему…

– Мне показалось, я слышал голос какого-то мужчины.

– Дик! – с упреком воскликнула она. – Ты же знаешь, что у тебя нет никакой причины ревновать меня.

– Это не то… – грустно протянул он, а потом неожиданно взорвался. – Салли, скажи мне, что ты делала в Харбине три года назад?

Ее глаза на мгновение сверкнули, но это едва можно было разглядеть.

– Я путешествовала. Знаешь ли, я люблю путешествовать.

– Ты говорила, что видела там одну женщину – Стефанию, – продолжал Листер. – А никто не говорил тебе, что ты очень ее напоминаешь?

Тут глаза Салли чуть не вылезли из орбит.

– Почему… Да, конечно. Я слышала это… Но, Дик, я не понимаю… – а потом она неожиданно рассмеялась. – Абсурд? Неужели ты решил, что это я – Ночная Тень?

– Кто говорил про Ночную Тень? – фыркнул он. – Откуда ты знаешь, что Стефания и Ночная Тень – одно и то же лицо?

– Все слышали эти сплетни, Дик.

– Ты хочешь сказать, что интересуешься различными сплетнями и слухами? – мрачно продолжал он. – Почему тебе так интересно все, что происходит у меня на службе… все, от перемещения судов до исследования морских водорослей? Салли, мне кажется, ты говоришь мне неправду.

– Как смешно! – с негодованием объявила она. Потом совершенно неожиданно ее настроение изменилось, она придвинулась к лейтенанту вплотную, уставилась на него своими невинными, черными глазами. – Ты ведь мне веришь?

– Черт возьми, очень хотел бы.

Ее прекрасные губы разошлись в улыбке.

– Тогда поцелуй меня! – прошептала она.

Он повиновался, хотя сердце его было переполнено отчаянием. Как всегда ее губы обжигали, подобно лесному пожару, но в этот раз в самый последний момент она оттолкнула его. А потом еще дернула рукой, словно хотела вырваться из его объятий. Один из алых ногтей ее очаровательных пальчиков, прочертил царапину по его горлу. Переполненный удивлением Листер уставился на девушку, выпустив ее из объятий.

– Ты… ты сделал мне больно, – извиняясь, проворковала она. Но взгляд ее больше напоминал взгляд кошки, заметившей мышь. – Жаль, что я тебя поцарапала.

– Ерунда, – пробормотал лейтенант. – А потом он почувствовал странное головокружение.

«Это и неудивительно, раз я оказался во власти таких сильных и противоречивых эмоций», – подумал он. Комната, как казалось, двигалась по спирали вокруг него, словно каюта вертолета. Через туман, затянувший его взор, он услышал голос незнакомого мужчины, а потом Салли ответила:

– Нет, нет, – объявила она. – Так будет лучше. Если бы я позвала вас, вы бы стали бороться, поднялся бы шум. А так… посмотри, как мирно он впал в ступор.

– Вы, Казарова, кудесница, – похвалил девушку незнакомец. – Вы одна такая на свете, Стефания.

– Я счастлива, что знакомство с этим человеком пошло на пользу нашего дела, – продолжала Салли. – Он единственный, кто знает все о элгэ. Теперь же об этом узнает и наше командование.

Глава 3

Когда Листер пришел в себя, ему показалось, что мир вокруг изменился. Прошло несколько минут, прежде чем он осознал, что находится в самолете, скользящем над бескрайней равниной белых облаков. Еще через какой-то промежуток времени он осознал, что Салли Амбер сидит спокойно возле пилота, а сам он прикован алюминиевыми наручниками к ручкам кресла, так что и не дернешься. Его голова страшно болела. Наконец-то он понял, что в самом деле произошло: он стал пленным, оказался в руках агентов Хана.

Девушка заметила, что он очнулся. Она поднялась и пересела, так чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

– Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо? – вежливо поинтересовалась она. – Мне жаль, Дик. Но мне пришлось тебя немножко отравить.

– Так это правда! – прорычал он. – Ты – Ночная Тень… шпионка из Азии!

– Точно такая же, как любой американский шпион, – ответила она. – А я, Дик, служу своей родине как могу, точно так же, как ты и твой Касс, – она улыбнулась. – Он умный, этот твой капитан Касс. Боюсь, что именно из-за его подозрений, мне пришлось бежать из Америки.

– Ладно, но… – тут он прикусил губу, а потом, чуть подумав, продолжил. – Конечно, он поймет, что к чему. К тому же у него оказалось твое фото, и он без сомнения передаст его в свой департамент. Ты засветилась как шпионка, Салли.

– Это неплохо, – пробормотала она. – Ты забываешь, что все фотографии, которые были у тебя, сделаны с твоей камеры. А моя фотокамера – странный приборчик, когда я использую его, фотографии очень четкие, но когда фотографирует кто-то другой – картинки получаются расплывчатые, нечеткие. Разве ты сам этого не замечал?

Он замечал это. А потом хмуро спросил:

– Куда мы направляемся?

– В Азию, – ответила Салли.

– Я так и думал, так как мы находимся в самолете, а не в вертолете.

Естественно ученый знал, что самолеты много эффективнее вертолетов, и раз Салли использует самолет, а не вертолет, на то есть причины.

– Зачем ты все это затеяла? – снова задал вопрос лейтенант.

– Разве ты сам не понимаешь? Мы должны тебя хорошенько расспросить. Не могу гарантировать твою безопасность, Дик, хотя все зависит от тебя.

– Так не пойдет, – мрачно проворчал он. – Я не стану продавать свою страну в обмен на личную безопасность. Так или иначе, у меня почти нет никакой реальной информации, одни догадки. Так что с тем же успехом вы смогли бы допросить своих бактериологов. Эпидемии, которые вы насылаете на нас, более эффективны, чем наши.

Она поправила свои черные волосы.

– Наши бактериологи не эпидимиологи. Нас интересуют не бактерии, Дик, а водоросли.

– Морские водоросли? Почему?

– Ты ведь знаешь, откуда взялась эта слизь в воде и лишайники на земле? Это американское оружие, и Азия в нем нуждается. Мы должны знать их тайну.

– В самом деле? – сдержанно сказал он. – Почему же?

– Не строй из себя невинную овечку, Дик. Ты же отлично знаешь, какие проблемы эти лишайники создали в Сибири. Железные дороги становятся негодными для использования, морские водоросли блокируют реки. Но ты понимаешь, насколько важно снабжение нашего корпуса на Аляске? А для этого нам необходимо вовремя поставлять им уголь и нефть. А пока мы терпим одно поражение за другим из-за отсутствия ресурсов. В финале мы и проиграть можем… Вы, американцы, используете уголь Аляски, а мы вынуждены возить его из Станового через горы, или водным путем через Охотское море, или по железной дороге через мыс Дежнева. Но мы не можем держать рельсы открытыми. Сибирь задыхается от ваших проклятых лишайников.

– Ладно, а что относительно водного маршрута?

– Вода! Суда застряли на всех семи морях. Посмотри сам.

Листер покосился в сторону иллюминатора. Там пятью тысячью футами ниже раскинулся Тихий океан. Теперь его стало видно через прорехи в облаках. Однако поверхность океана выглядела весьма странно, она была не синей, а зеленой, как бриллиант. Приглядевшись, лейтенант увидел два крошечных судна, замерших на поверхности.

– Так плохо! – удивленно пробормотал он. «Что случилось с могущественным флотом Аллена. Неужели адмирал и в самом деле попытался пересечь Тихий океан?» Салли же он сказал: – Это же отлично! Зрелище задавленной Сибири меня вдохновляет.

Впервые за все время их знакомства на лице Салли появились признаки раздражения.

– Долго это не продлится, – а потом так же сердито она продолжала. – Мы выжмем из тебя эту тайну. Не питай иллюзий относительно этого, Дик!

– И это та самая малышка Салли Амбер, которая уверяла, что любит меня?

Внезапно лицо ее стало воплощением настоящей нежности:

– А если я и люблю тебя? Если я и так сделала для тебя, Дик, слишком много?

Он лишь горько усмехнулся.

– И ты думаешь, я тебе сейчас поверю? Я все знаю о принцессе Стефании и ее образовании. Если ты кого и любишь, так только Хана!

– Не Хана, а Азию, – поправила она. – Хан для меня пустое место. Для меня имеет значение только моя страна. А Хан с детства учил меня быть свободной, чтобы любить, кого пожелаю. И все же… И все же… Дик, я никогда не встречала человека, для которого сделала столько, сколько для тебя. Ты значишь для меня меньше, чем вся Азия, но больше, чем любой другой человек в мире.

– И это тоже одна из твоих симпатичных неправд…

Долгое время она молчала.

– Нет. Это не ложь, – наконец объявила она, возвращаясь на свое место возле пилота.

* * *

Больше она не стала говорить с Листером до тех пор, пока через семь часов они не пролетели Хонсю, внизу проскользнули покрытые снегом склоны Фудзиямы. Тогда она вернулась к лейтенанту, улыбнулась ему и мягко произнесла:

– Мне очень жаль, Дик.

– Уф! – только и смог выдохнуть он. – Ты должна торжествовать.

– Только не я. Теперь, Дик, слушай меня внимательно. Хан с тобой церемониться не станет. Большая часть из его оперативных работников – монголы, и возиться с тобой они не будут. Это меня очень волнует.

– Ты должна была задуматься об этом вчера вечером.

– Но я могу спасти тебя от всех этих ужасов. Если ты расскажешь мне то, что я должна знать о морских водорослях элгэ и лишайниках… тогда я смогу гарантировать твою безопасность… Разве это не лучший способ для нас обоих?

– Нет, Салли. Не стану говорить, что ничего не знаю. Но если хочешь, то сможешь убедиться, что я ничего не скажу. Я никогда ничего не скажу такого, что могло бы помочь Азии в этой войне.

Она вздохнула и отошла, однако в ее темных глазах читалось беспокойство. Когда Большой Хинганский хребет показался на горизонте, самолет начал снижаться к Харбину. Лейтенанту даже показалось, что она побледнела, когда передала ключ от его наручников охране. Потом они освободили Листера, а Салли последовала за мрачной процессией в старую крепость, давно превращенную в военную тюрьму. Она не вошла в комнату с каменными стенами, но когда закрывали дверь, Листер бросил прощальный взгляд на ее бледное лицо. В последний момент ему показалось, что губы Салли задвигались и она произнесла что-то вроде «мне жаль».

Но теперь слишком поздно было сожалеть о содеянном, даже если бы он хотел поверить в ее искренность. И ему ничего не оставалось, как горько улыбаться, вспоминая о собственных ошибках, которые и привели к его похищению. Морские водоросли эглэ и лишайники. Агония Азии во власти чумы, причина которой была столь очевидна, что ее мог объяснить любой школьник. К счастью для Америки, криптогамы[25] обильно процветают в Азии, и пока он об этом не скажет, преимущество будет у Западного континента. Пока он не скажет! Он перестал улыбаться и мрачно сжал челюсти. Он не собирался ничего говорить. Пытки или нет, но он должен оказаться достаточно сильным, чтобы хранить молчание.

* * *

Шли часы. Он слышал, как разговаривали в коридоре, но это был один из тех азиатских языков, которого лейтенант не знал. Потом из случайно брошенной фразы на французском он узнал, что Хана нет в Харбине. Он все еще находился на фронте на Аляске. Наконец охрана принесла пленнику кувшин с водой. Вода была неприятной – слизисто-зеленой с морскими водорослями. И еще ему вручили плитку заплесневелого хлеба. Монгол, который принес хлеб, не знал ни английского, ни французского.

Была уже поздняя ночь, когда появились четыре мрачных монгола и коренастый сибиряк. Они отвели его из камеры в кабинет для допросов, расположенный, как казалось, в самом сердце подземелий. Кабинет освещала единственная тусклая электрическая лампочка. Но лейтенант знал, что за ним следит несколько пар глаз и одним из следивших была Салли Амбер. И только ее взгляд не был ледяным и равнодушным. Она сидела во главе стола, и когда глаза пленника чуть привыкли к освещению, он заметил, что вид у девушки обеспокоенный, взгляд тревожный.

А потом она обратилась к нему:

– Дик, – мягко начала она, – я сказала следственному комитету, что ты поделишься своими знаниями относительно этой чумы, охватившей мхи и морские водоросли эглэ. Комитет в свою очередь гарантировал тебе безопасность, если ты сообщишь, что нужно. Я уверила товарища Плоткина, что ты будешь сговорчивым.

– И как обычно, солгала, – мрачно заметил Листер.

А потом из-под густой бороды послышался приглушенный голос Плоткина.

– Видите, товарищ Казарова, для общения с этими упрямыми американскими обезьянами есть только один метод, – раскатисто произнес он. – Его и используем…

– Нет! – задохнулась Салли Амбер. – Позвольте мне сначала поговорить с ним. Он все мне расскажет. Я смогу всего добиться от него… Пожалуйста, – она неожиданно замолчала, потому что удивленный Плоткин перевел на нее взгляд своих ледяных глаз.

– Вы будете говорить? – спросил он Листера, а затем, поскольку американец молчал, продолжил: – Очень хорошо. Думаю, стоит начать со щипцов. Унция или даже чуть меньше плоти, срезанной с определенных мест, часто открывает настоящий поток информации.

Салли… или Стефания… откинулась назад и закрыла глаза. Четыре монгола взялись за руки Листера. Мгновение лейтенант боролся, но почти сразу понял, что сопротивляться бесполезно. Крепкий сибиряк достал маленькие сверкающие инструменты, одно ловкое движение и щипцы в клочья порвали плоть пленного. Лейтенант крепко сжал губы, стараясь, чтобы ни один стон не слетел с его губ, поэтому в комнате для допросов были слышны только всхлипывания Салли.

– Зачем же так переживать, товарищ Казарова? – дружелюбно поинтересовался Плотник. – Уверен, что принцесса Стефания присутствовала и при более зверских пытках.

Девушка слабо улыбнулась.

– Конечно. Просто я до сих пор не оправилась от своего пребывания в Америке… Это… Ужасное место.

Плоткин кивнул и вновь повернулся к Листеру.

– Попробуем еще разок? – он улыбнулся. – Или вы предпочитаете изменить место приложения?

– Нет, – объявил биолог. – Я все скажу.

А потом спокойно встретил полный удивления взгляд Салли. Если она и в самом деле переживала за него, то теперь-то она могла расслабиться.

– Хорошо… хорошо… – прогрохотал Плоткин. – Вы много мудрее… или менее упрямы… хотя некоторые из ваших соотечественников весьма несговорчивы. Ну а теперь мы готовы послушать ваши секреты.

– Давайте-ка лучше усядемся поудобнее, – предложил Листер. – Рассказ не такой уж короткий, дело довольно запутанное, – он подождал, пока Плоткин отдал по-русски соответствующие команды, а потом начал. – Чума водорослей элгэ и лишайников, – медленно заговорила она, – началась из-за изобилия таллогенов. Если же устроить промывку, все проблемы исчезнут.

– И что такое таллогены? – пролаял Плоткин.

– Таллогены – определенная группа…

– А вы не можете изъясняться понятнее, – фыркнул Плоткин.

– Я могу говорить только на языке науки, а ваши ученые пусть переводят вам это.

– И это все? – нетерпеливо поинтересовался сибиряк.

– Это все. Уменьшите количество конферваев, и таллогенов станет меньше. А когда талологенов станет меньше, водоросли элгэ и лишайники перестанут вас беспокоить. В самом деле, все очень просто.

– Уберите его назад в камеру, – прогрохотал Плоткин. – И лучше это было бы правдой, мой друг, иначе мы продолжим обработку.

– Каждое мое слово – истина, – заверил Листер.

* * *

Была глубокая ночь. Со времени допроса прошло часа три. Неожиданно дверь камеры приоткрылась и внутрь проскользнула стройная фигурка. На мгновение Листер решил, что это мальчик, но буквально через мгновение признал Салли, всего лишь переодевшуюся в шорты и блузу без рукавов. На голове у нее был шлем вертолетчика. Она поспешно закрыла за собой дверь, а потом рухнула в объятия американца.

– Я этого не выдержу! – бормотала она. – Зачем ты сделал это? Плоткин разозлился, чуть с ума не сходит от ярости. Он по кусочку сожжет тебя в кислоте. Он… Он… почему ты обманул его, нес какую-то ахинею… Дик?

Пока она говорила, Листер внимательно разглядывал Салли.

– К чему это представление? – холодно поинтересовался он. – В конце концов принцессе Стефании, Ночной Тени, глубоко плевать на всех и вся.

– Это не так! Я люблю тебя, Дик. Меня не беспокоит ничего, кроме тебя и Азии. Но я не могу видеть, как тебя мучают, даже ради спасения Азии, – она сделала паузу, а потом захлебнулась в рыданиях. – Плоткин – дикарь, – проговорила она. – Он отправил копию твоего заявления в университет в Тситсихаре. Оттуда прибыл ответ, полный презрения. Неужели ты в самом деле заявил, что причина чумы водорослей – обилие морских водорослей?

Тут лейтенант улыбнулся.

– Да? А разве это неправда?

– Да, но… Ах, Дик, это будет ужасно! Они сохранили города лишь благодаря тому, что добавляют в воду хлорид натрия. Но нельзя же залить хлоркой всю страну, весь мир… Колодцы забиты, реки задыхаются, океан превратился в массу желе. А по земле ползет мох… ползет со скоростью серого пламени.

Лейтенант все еще не верил девушке, хотя крепко обнимал ее.

– Неужели это всего лишь попытка сыграть на моих чувствах? – поинтересовался он. – Я же предупреждал тебя, Салли, что ничего не скажу…

– Мне неважно, скажешь ты что-то или нет! Разве ты, Дик, не понимаешь, что я тебя люблю?

– Ну а если любишь, то помоги мне бежать из этих застенков.

Она выскользнула из его рук и с опасением и недоверием уставилась на него.

– А зачем, как ты думаешь, я пришла? – поинтересовалась она у него тихим голосом. – Следуй за мной, только быстро, прежде чем Плоткин остынет и решит, с помощью какой пытки попытается вырвать у тебя правду.

Девушка шагнула к двери и резко постучала. Та немедленно открылась, и они вышли в тускло освещенный коридор. У двери стоял молодой русский. По приказу девушки он вытянул руку, и та чиркнула на ней ногтем. Листер видел, как человек покачнулся, а потом безвольной грудой рухнул на пол.

– Выглядеть это будет как трюки американцев, – прошептала девушка. – Однако, боюсь, его все равно казнят за измену.

– Почему он сделал это?

– Потому что любил меня, – просто ответила девушка.

* * *

Листер последовал по узкому каменному коридору, рассматривая крепко запертые двери и прикидывая, сколько за этими дверьми американских военнопленных. Неожиданно Салли остановилась.

– Подожди меня здесь, – и двинулась вперед, исчезнув за поворотом.

Потом лейтенант услышал приглушенный разговор на китайском. Через мгновение Салли высунулась из-за угла и позвала:

– Иди сюда, – мягко сказала она. – Я послала Плоткину поддельное сообщение.

Листер, следуя за Салли, миновал широкий лестничный пролет, а потом неожиданно над головой у них оказалось звездное небо. Они достигли крыши и теперь у их ног горели огни Харбина. Они скользнули к крошечному одноместному вертолету, стоящему на крыше.

– Быстро! – с трудом выдохнула она. – Залезай!

– Мы оба тут поместимся? – нахмурился Листер, глядя на крошечное судно.

– Мы должны. Я покажу тебе, что делать. А эта штука в любом случае далеко нас не унесет.

Он скорчился рядом с девушкой. Крошечная каюта раскачивалась, словно маятник, вертикальный винт трещал и стонал, но медленно поднимал вертолет. Салли зажгла зеленые опознавательные огни, в любой момент ожидая окрика часового с земли.

– Туда! – с облегчением воскликнула она. – Они, как я и просила, выключили участок поля Беркли. Я пролечу, но если они обнаружат, что ты сбежал, они могут закрыть проход… тем более что, как мне показалось, Плоткин перестал мне доверять.

Вертолет нырнул во тьму. Огни города стали меньше и более тусклыми. Салли чуть расслабилась, пытаясь устроиться чуть поудобнее в тесной кабине.

– Теперь мы вне досягаемости прожекторов, – объяснила она. – Теперь им придется ждать до рассвета, чтобы пуститься за нами в погоню. А к тому времени, как они кинуться за нами, мы будем в другом конце Азии. Главное только, чтобы эта штука не рухнула…

Но тут все и случилось. Когда первые лучи красного рассвета заблестели на поверхности моря, они были над узким мысом, который далеко уходил в море в южном направлении. Листер задохнулся, когда бросил взгляд на воду, потому что это море выглядело удивительно – таким его раньше не видело ни одно земное существо, по меньшей мере с тех пор, как сотни миллионов лет назад палеозавры словно гигантские корабли бороздили эти воды.

Под ними было блестящее зеленое море, казавшееся столь же неподвижным, как и торфяная равнина. Но когда вертолет начал терять высоту, устремившись к песчаному берегу, Листер заметил неспешное движение слизи, словно океан дышал. Ветер скользил над равниной океана, и казалось, что вода покрыта толстым слоем масла. Но самым отвратительным Листеру показались морские птицы, которые скользили по корке слизи, достаточно прочной, чтобы выдержать их, пожирая мириады мух.

* * *

Салли равнодушно уставилась на эту сцену.

– Южный мыс Тайваня, – объяснила она, когда вертолет приземлился на заляпанном слизью берегу. Некоторые из вас называют его Формозой. Где-то здесь был катер…

– Катер? Как мы сможем использовать катер в этом киселе?

– Послушай-ка минутку. Вон в том ангаре один из экспериментальных колесных катеров, который на скорую руку соорудили наши ученые. Колеса выдвигаются в разные стороны и толкают легкий корпус по морским просторам. Такое судно не нуждается в обилии горючего, как, например, вертолет. Правда, тут есть двигатель, но запас горючего рассчитан на тысячу миль.

– Тысяча миль! Я не сяду на борт этой лохани!

– Ты сможешь добраться на этом катере так далеко, как только я позволю, – прищурилась она. – Можешь добраться до Гонконга – там британцы… А можешь отправиться в Хай-понг во французском Индокитае. Но Гонконг много ближе.

– Они же поддерживают нейтралитет. Я буду интернирован, если войду в нейтральный порт. Я хочу вернуться в Америку к своей работе.

– А я должна проследить, чтобы этого не произошло, – ласково произнесла Салли. – Я уже достаточно предала Азию, и не позволю тебе вернуться, чтобы ты и дальше вредил нам. Однако я хочу, чтобы ты был в безопасности.

Она отвернулась, и он последовал за ней к ангару, на который она указала. Там и в самом деле находился катер футов тридцати в длину с огромными шестифутовыми колесами. Больше всего он напоминал старинный колесный пароход с Миссисипи.

– Видишь? – спросила девушка, указав на странное устройство с искривленными стеклянными трубками. – Это солнечный дистиллят. Ты наливаешь в него морскую воду, аппарат создает разреженный воздух и дистиллирует влагу. Эту воду можно пить. Там происходит тот же процесс, что в природе солнце проделывает с водой, только в природе конечный продукт – дождь. Вот там запас концентратов на месяц. Ты знаком с такого рода двигателями? Если морские водоросли забьют охлаждающие катушки, нужно будет сразу снять их и почистить.

– Я-то все понял, но что относительно тебя, Саллли? Неужели после моего побега ты будешь в безопасности?

– Я сама о себе позабочусь, – она произнесла это очень уверенно, но Листер отлично видел, что она боролась с собой, пытаясь принять правильное решение в выборе между соблазном и желанием. А потом она заговорила совсем другим, неуверенным голосом. – Дорогой Дик, если эта война когда-нибудь закончится…

– Она не продлится долго. Как только поставки топлива на Аляску прекратятся, Хан вынужден будет пойти на попятную.

– Ах, но он прокладывает… – и тут поймав себя на том, что может сболтнуть лишнее, девушка замолчала.

– …Трубопровод? – закончил за нее Листер. – Так я думал. И он хочет подключить генераторы полей Беркли к дизелям?

Салли всего лишь горько усмехнулась.

– Обхитрил Ночную Тень! – воскликнула она. – Неудивительно, что все бояться, что их шпион влюбится. Похоже, Дик, что я впервые в жизни и в самом деле прокололась. Единственное, что утешает меня, так это то, что ты нескоро окажешься там, откуда сможешь передать эту информацию американцам. А к тому времени будет слишком поздно. Работа будет закончена. Трубопровод будет защищен полями Беркли. А теперь до свидания.

Еще ощущая на своих губах сладость ее поцелуя, он наблюдал, как девушка села в вертолет, и тот, поднявшись, взял курс на север. А потом он повернулся к катеру, который ему предстояло использовать и название которого было всего лишь несколькими непонятными китайскими иероглифами. Судно легко соскользнуло со стапелей. Без всяких колебаний лейтенант завел мотор, выдвинул «колеса» и отправился в путь.

Катер двигался очень странно. Лопасти отбрасывали назад огромные куски желе, которые падали за кормой с неприятным шлепающим звуком, и судно рывками неслось вперед, Все было не так уж плохо. По расчетам лейтенанта, судно делало двадцать пять узлов в час.

Формоза превратилась в тонкую ниточку у самого горизонта, когда он миновал первое застрявшее в море судно. Это было голландское грузовое судно и часть его команды, а точнее все, что от нее осталось – большинство экипажа давным-давно с помощью вертолета было перевезено на сушу. Оставшиеся столпились у лееров, наблюдая, как он проплывает мимо. Листер помахал морякам, но ответного знака внимания не получил.

Внезапно он понял причину такого к нему отношения. Его катер был покрашен в золотые и пурпурные полосы – цвета Хана, а голландцы с Борнео, Целебеса и Новой Гвинеи, находящиеся в тени огромного Азиатского союза, не любили Хана.

Одно из колес засорилось, и Листеру пришлось сделать остановку, чтобы почистить его. И тут у него родилась идея. Неожиданно он распрямился, и пристально уставился на восток, где Южно-Китайское море впадало в могучий Тихий океан. Почему он отправился в Гонконг или любой другой нейтральный порт… этим путем?

Были ли другие цели? Он посмотрел на карту Вест-Индии, нанесенную на кожух мотора. Ведь есть еще и Лусон, и Филиппины, которые в течение столетия нейтральны, хотя склоняются больше в сторону Азии, чем Соединенных Штатов.

Еще неподалеку находились Марианские острова, где располагался адмирал Аллен, уничтоживший азиатский флот, и где, без сомнения, имелся американский гарнизон. Если бы он только мог туда добраться! Но до Марианских островов была тысяча миль по пустынным просторам Тихого океана. Гуам находился много ближе. Но у лейтенанта топлива хватило бы лишь на то, чтобы покрыть половину разделяющего их расстояния.

* * *

Он развернул катер и направился назад к голландскому грузовому судну. Члены команды, собравшиеся на борту, молча наблюдали за его приближением. Подплыв поближе к кораблю, он закричал:

– Кто-нибудь из вас понимает по-английски?

Человек подошел к перилам.

– Послушайте! Я американец, а не азиат. Смотрите!

Он был не в форме, так как научным работникам необязательно было его носить. Но он показал свой бэйдж – красно-бело-синюю пластину.

Только тогда один из команды свесился через перила.

– Что вам надо? – спросил он не слишком дружеским тоном.

– Всего лишь хочу задать несколько вопросов. Если ли тут где-то поблизости американские или британские суда: между этим местом и Гуамом? И еще я хотел бы купить немного топлива… Вы понимаете меня?

На борту несколько человек заговорили на голландском. Наконец один из моряков снова перегнулся через борт.

– «Решительный» под Британским флагом… увяз… широта 21` 20» долгота 135` 60»… А лишнего горючего у нас нет.

Листер посмотрел на карту и нашел то место, где находился в данный момент. До указанной точки была почти тысяча миль на восток. Топлива могло и не хватить, но нужно было попытаться. Если он доберется до британского судна и ему дадут топлива, то он с легкостью доберется до Гуама или Марианских островов и сообщит американским войскам, что лишайники окончательно блокировали сибирские железные дороги, препятствуют поставкам горючего на Аляску и что Хан спешно строит бензопроводы.

Однако между прекращением поставок угля и открытием первых бензопроводов мог выйти краткий перерыв, в течение которого поля Беркли войск противника на Аляске оказались бы отключены. Если бы об этом стало известно американскому командованию, то армия Соединенных Штатов ударила бы как раз в это время и война была бы выиграна. Листер должен вовремя доложиться командованию. Так что он развернул катер и направился на восток.

Вскоре голландское судно исчезло за горизонтом, да и тонкая черная линия Формозы у горизонта тоже. Наконец он оказался в полном одиночестве посреди темно-зеленого совершенно недвижимого моря. Его катер несся вперед не оставляя за собой никаких следов. Вывороченные лопатками колес куски слизи тут же всасывали назад, и только птиц стало больше, так как теперь они, не боясь, могли много дальше отлетать от берега.

Для безопасности Листер проложил маршрут так, чтобы его катер описал большой полукруг, несмотря на то что сильно волновался относительно запасов топлива. Запах слизи вызывал у него отвращение и тошноту. Бесконечные рывки и раскачивание судна добавляли неприятные ощущения. День превратился в звездную ночь, а потом снова наступил день…

* * *

И все же он сделал это. На вторую ночь, когда горючего в баке осталось едва ли не меньше пинты, беглец увидел сияющие в темноте огни «Решительного».

Но убедить капитана оказалось столь же трудно, как совершить сам переход.

– Все это чертовски странно, – заявил тот. – Мы нейтральная страна в этой войне…

Но наконец лишь потому, что Англия правила в Индии и штатах Малайзии и ненавидела Азию со всеми ее традициями и политикой, он согласился удовлетворить просьбу Листера и выделил ему полный бак горючего. Листер попробовал уговорить капитана послать кодированное сообщение, но тот отказал лейтенанту и был в этом вопросе непреклонен.

Глава 4

Рано утром на следующий день, обернувшись, Листер обнаружил в небе самолет. Тот стремительно вылетел из туч, сгустившихся на западе над далеким теперь Южно-Китайским морем. Вскоре он начал кружить над катером, а потом стал по спирали спускаться к нему. Двуглавый золотой орел Хана сверкал на его крыльях.

Вот машина оказалась почти над головой. И рука, высунувшаяся из кабины, яростными жестами стала указывать, чтобы лейтенант повернул на запад. Пилот приказывал ему возвращаться.

Листер, прищурившись, следил за самолетом, но попрежнему гнал свой катер вперед на восток. Он не собирался поворачивать и сдаться так легко. Кроме того, он чувствовал себя очень неуютно, потому что азиатский летчик мог в любой момент сбросить на него бомбу или угостить пулеметной очередью.

Самолет же тем временем продолжал кружить. Внезапно Листер с удивлением понял, что самолет пытается приземлиться… сесть на эту студнеобразную массу вздымающихся водорослей! Но ведь это невозможно!

Но самолет собирался и в самом деле совершить невозможное. Его понтоны скользнули по предательской поверхности океана. Он сел, ну а потом случилось неизбежное! То ли самолет стал тонуть, то ли океан засасывал его. Листер так и не смог понять, что на самом деле происходит. Однако вращающийся пропеллер со всех маху врезался в зеленый студень. Тут же хвост самолета задрался, и во все стороны из под винтов полетели ошметки зеленой слизи. И пилот… мгновение Листер абсолютно четко видел его, сидящего за штурвалом… катапультировался, плюхнувшись в безразличный элгэ. И пилота, и остатки самолета быстро всосал гниющий океан.

Но лейтенант видел достаточно, чтобы сразу узнать пилота – это была Салли Амбер, и теперь девушка боролась где-то там, в глубине этого омерзительного моря. А он… он был совершенно беспомощен. Он мог бы ей помочь с тем же успехом, если бы находился в тысяче километров от места катастрофы.

Листер развернул катер. Судно повиновалось и понеслось к тому месту, где девушка скрылась под водой… Приблизившись так, чтобы не коснуться постепенно затягивающейся прогалины, лейтенант остановил катер. Быстро привязав к носу двадцатифутовую веревку, он обмотал один конец вокруг руки, а потом еще раз, посмотрел в центр углубления и прыгнул в слизь. Это напоминало попытку плавать в нефти. Перемещать руки и ноги стоило больших усилий. Листер даже не был уверен в правильную ли сторону движется. Слизь залепила ему глаза, нос, уши и даже рот, когда в какой-то момент он по неосторожности чуть приоткрыл его.

И тут его рука натолкнулась на какой-то твердый предмет. В тот же миг он понял, что это не что иное, как лодыжка Салли. Он сжал ее изо всех сил, а потом рванул веревку, обмотанную вокруг правой руки. Подъем был труден, потому что ему приходилось подтягиваться на одной руке. Один раз веревка соскользнула, и ему пришлось чуть ли не все заново начинать.

Листер едва понял, что выбрался на поверхность, настолько толстым был слой налипшей на него слизи. Он перебросил девушку через планшир и лишь потом, с трудом двигая онемевшей от напряжения рукой, очистил свои ноги и рот от слизи, чтобы нормально дышать. Только через несколько минут он собрал достаточно сил, чтобы залезть на катер.

Салли до сих пор оставалась без сознания, ее рвало и содержимое ее желудка было того же цвета, что и слизь, залепившая ей глаза.

– Спасибо, Дик, за то, что спас меня, – поблагодарила она, придя в себя. – Мне стыдно, что меня пришлось спасать.

– Почему ты тут очутилась, Салли?

Взгляд ее глаз стал ледяным.

– А ты как очутился тут, Дик? Я же сказала тебе плыть в Гонконг.

– Но ведь я тебе ничего не обещал, Салли?

– Может, и нет, но неужели ты думаешь, что я позволю тебе попасть на борт американского корабля или зайти в американский порт с той информацией, которой ты владеешь? Плохо уже одно то, что я, поддавшись слабости, дала тебе ускользнуть, но я не собираюсь предавать Азию! Ты это понимаешь?

– Как ты нашла меня?

– Мне пришло в голову, что ты мог что-то придумать. Тогда я, еще до того как Плоткин успел связать меня с твоим бегством, вернулась в Харбин и взяла самолет. Я полетала над Китаем, потом прочесала море между Тайванем и Гонконгом и убедилась, что тебя там нет. Тогда я полетела на восток. Два дня я рыскала над этими водами. Так что, как видишь, я ожидала, что ты рванешь на Гуам. Но теперь, Дик, мы отправимся туда, куда я скажу. Мы вернемся в Лазон. Филиппины – нейтральная страна, но они скорее дружественны Азии, а не Америке. Я даже могу попытаться интернировать тебя оттуда, хотя мое влияние там не слишком велико… А теперь заводи двигатель.

Лейтенант так и сделал. И катер вновь пошел курсом на восток.

– Обернись! – заверещала она. В ответ он только насмешливо улыбнулся. Тогда она запустила руку в карман свой кожаной куртки и вытащила японский автоматический пистолет девятимиллиметрового калибра, заряженный сверкающими смертоносными реактивными пулями.

– Поворачивай, Дик!

Движением настолько быстрым, что девушка оказалась пойманной врасплох, лейтенант выбил пистолет у нее из руки, и тот, описав дугу, улетел в слизь.

– Мы поплывем туда, куда я скажу, Салли, – спокойно сказал он.

– Я должна была тебя убить! – зарыдала она. – Но я не смогла. И вот результат! – резко выпрямившись, она в упор посмотрела на Листера. – Дик, ты знаешь, что случится со мной, если ты привезешь меня на Гуам? Ты же знаешь, как они поступают со шпионами. Ты хочешь, чтобы меня поставили к стенке и расстреляли?

– Боже мой! – пробормотал он. – А ведь я об этом совершенно не подумал. Острова Палау принадлежат Японии. Они недалеко и почти по моему курсу. Я высажу тебя там в полночь, только оставлю полностью связанной и заткну рот, чтобы ты не смогла организовать преследование. Ну а после войны… ты, возможно, простишь меня.

– Я прощу тебя сейчас, Дик, – проговорила он. Но что-то в ее голосе насторожило его. – Ночная Тень мертва. Теперь как шпион я потеряна для Азии. Но предупреждаю, что если мне выпадет возможность, я снова попытаюсь тебя остановить.

Листер повернул руль, чуть-чуть изменив курс катера.

– Помешаешь, если сумеешь, Салли.

* * *

Неожиданно он заметил нечто, что в корне изменило все его планы! Прямо впереди ужасное склизское море изменилось. В дополнение к зеленому появились большие коричневые пятна – мертвые элгэ.

В первое мгновение он даже не понял, что все это значит. Потом неожиданно, так что Салли аж подпрыгнула на месте, он закричал:

– Теперь я вижу! Это случилось!

– Ч-что?

– В штате Аляска Хан выключил поля Беркли! Он остался без горючего!

– Причем тут поля Беркли? – спросила Салли.

– Э… – только тут лейтенант понял, что проговорился. – Мы можем не плыть на Палау. Идем на Гуам. Эта информация не может ждать. Как только все станет известно командованию, война закончится. Наши поля Беркли останутся включенными, а ваши – выключенными.

– Откуда? Откуда ты об этом знаешь?

– Я расскажу, так как теперь ты не сможешь причинить никакого вреда. Ты ведь хотела узнать, что мне известно о чуме элгэ? Хорошо, расскажу. Все дело в том, что это не американское оружие. Чума – дело несчастного случая. Или, если хотите, побочный продукт действия поля Беркли. Я догадался об этом, когда выяснилось, что эпицентр всех неприятностей – штат Аляска. Там две огромные области – наша и ваша. Между ними – сотня миль невероятного электрического напряжения. Результат? Обилие озона! Тонны озона, выплескивающегося в атмосферу, пока та не оказалась перенасыщена им. Содержание озона в воздухе увеличилось в тысячи раз, и появился новый озоновый слой, который стал поглощать смертоносные солнечные лучи, поддерживающие баланс природы. Тут же лишайники, водоросли элгэ и грибы разрослись до невероятных размеров и количества. Но теперь все закончилось. Озон нестабилен. Как только напряжение между защитными полями падает, все начинает приходить в норму… Откуда я знаю? Так как морские водоросли элгэ стали гибнуть, значит, напряжение между полями Беркли спало. Теперь остались только наши поля Беркли, а значит, озон больше не вырабатывается в таком количестве. Водоросли гибнут.

Салли побледнела.

– Лучше бы ты мне этого не говорил, – прошептала она. – Теперь, Дик, у меня нет выбора. Я должна тебя остановить. Если ты меня любишь, то брось меня в море, потому что в ближайшие несколько часов я непременно попытаюсь тебя убить.

Торжество на его лице сменилось гримасой усталости.

– Часов? – эхом повторил он. – Нам понадобится три дня, чтобы достигнуть Гуама. Когда буду ложиться спать, то непременно свяжу тебя, Салли. И надеюсь, ты не станешь сопротивляться, потому что, Бог видит, я не хочу причинить тебе вреда.

Она уступила весьма покорно, когда через несколько часов он затянул веревку у нее на запястье и вокруг лодыжек. Он отлично помнил о ее уловках с ногтями, и не дал ни одного шанса воспользоваться этим грозным оружием. Потом он прочно закрепил руль и лег спать возле него.

* * *

Когда же он пробудился, катер все еще скользил по слизи. Салли оставалась связаной, но на дне катера булькала какая-то бесцветная жидкость.

– Что это? – удивился Листер.

– Твое топливо, – торжествующе объявила Салли. – Я опустошила баки.

В первый момент он задохнулся от негодования, а потом захихикал.

– Это не топливо, а всего лишь пресная вода, которую я хранил в герметичном баке, чтобы она не протухла при таком ярком солнце и чтобы ее не заразили водоросли.

Салли подавленно всхлипнула.

– Ты меня развяжешь? – спросила она. – У меня все тело затекло.

* * *

После этого он рискнул уснуть только один раз – устроился на баке с топливом. В то же время он не только связал руки и ноги девушки, но и крепко привязал ее за талию к планширу. Проснувшись, она дернула ногой и разбила перегонный куб.

– Ну и зачем ты это сделала? – поинтересовался Листер. – Остался один день пути. Мы сможем пережить его и без воды, хотя с ней было бы приятнее путешествовать.

– Я сделала это для того, что, случись нам проскочить мимо Гуама, мы умрем, прежде чем нас обнаружит какой-нибудь американский самолет.

– Мы не проскочим, – мрачным голосом пообещал лейтенант.

Когда жаркий, пропитанный вонью день достиг полудня, стало просто невыносимо. Все элгэ в море стали бурого цвета, и от них исходила почти непереносимая вонь.

– С ума схожу, да и только, – сообщил он девушке. Этот сумасшедший стишок все время крутится у меня на языке. Безумие какое-то. Ты никогда не слышала этого стишка про эглэ? У меня ощущение, что эти мертвые водоросли гипнотизируют меня.

Салли словно очнулась, уставившись на него хитрым кошачьим взглядом.

– Давай, давай. Что это за стишок?

Лейтенант рассмеялся, громко, надрывисто, закинул руки за голову и, чуть прищурившись, проговорил:

– А стишок очень простой:

Медведь нашел эглэ.

Медведь поел эглэ.

Теперь как на игле —

Разбух внутри эглэ.

Неожиданно он дико рассмеялся.

– В этот раз все не так, – пробормотал он. – Хвала небесам! Медведь не съест эглэ. Морские водоросли съедят русского медведя. А мы… нам вскорости придется лизать водоросли, спасаясь от жажды. Напьемся, только если достигнем Гуама.

– Мы никогда до него не доберемся! – уверенно объявила девушка.

– Никогда? – воскликнул он. – Посмотри, вон там на востоке темнеет береговая линия. – А потом резко решительно объявил. – Гуам!

Салли выглядела очень печальной.

– Тогда я пропала, – прошептала она. – Дик, пожалуйста, обними меня… дай мне тебя поцеловать, чтобы там не случилось.

Он-то отлично знал, что она имеет в виду. Его тоже беспокоил вопрос о том, что случится с прекрасной Ночной Тенью, тем более что капитан Касс отлично знает, кто она такая. Два дня давно прошли, и Касс, без сомнения, сообщил начальству о своих подозрениях, тем более после того, как Листер исчез.

Касс наверняка подробно описал Салли и к тому же приложил фотографию из его, Листера, кабинета, так что девушку сразу же опознают. И ничто не спасет ее от расстрельной стены на рассвете. Так что лейтенант обнял Салли, переполненный нежностью и отчаянием.

Однако, наученный горьким опытом он вовремя понял ее намерения. Он перехватил запястье девушки, когда она уже собиралась вцепиться в его горло отравленными ногтями.

– Черт побери, Салли! – воскликнул он. – Придется мне угостить тебя твоим собственным лекарством. Есть только один путь сохранить тебе жизнь – вырубить тебя.

Она поняла, что он собирается сделать. И прежде чем он смог схватить ее указательный палец, она сжала пальцы в кулак, продемонстрировав при этом удивительную силу. Он же пытался разжать этот кулачок, стараясь не замечать удары по лицу. И тут Салли вскрикнула от боли, когда ее собственные ногти на сжатых пальцах пронзили кожу ладони. На мгновение ее глаза широко раскрылись, она затрепетала, а потом обмякла, сначала опустившись на колени, а потом рухнув на дно катера у ног лейтенанта.

* * *

Была глубокая ночь, когда Листер перенес принцессу Стефанию на борт американского крейсера «Даллас», спеленатого морскими водорослями эглэ. Передав девушку в руки корабельного врача, Листер стремглав бросился к старшему офицеру, чтобы передать стратегически важную информацию: все, что он знал о коричневых морских водорослях элгэ и о силовом поле Беркли войск Хана на Аляске. Некогда было кодировать сообщение. Его передали по открытому каналу. А еще через час пришла новость о том, что Америка одержала победу на территории штата Аляска. Еще позже сообщили, что Хан убит – его тело было идентифицировано.

Американские радиостанции транслировали эту информацию всему миру. К утру бунт и разногласия охватили весь Азиатский союз. Это стало началом конца. На борту «Далласа» ликовали матросы, но Дик не мог присоединиться к ним. Да, он спас Америку и считался теперь великим национальным героем. Президент лично поблагодарил его. Но радость от всего этого у Дика Листера была наигранной. Он все время видел перед собой два лица: очаровательные восточные черты девушки, которую он любил, и мрачный лик непреклонного капитана Касса. Независимо от того, что война теперь закончилась, и независимо от той роли, которую Листер сыграл в победе, Касс никогда не отступится, пока не поставит к стенке последнего врага.

Поэтому Листер оставил веселящихся матросов и на свинцовых ногах вернулся в лазарет на судне. Там возле все еще не пришедшей в себя Салли он и застал доктора.

– Ваша невеста очень красивая девушка, – заметил доктор.

– Да. Нас вместе похитили шпионы Хана, и она сыграла большую роль в нашем спасении, нежели я. А обморок у нее от волнения…

Но он отлично понимал, что для капитана Касса эта история была шита белыми нитками.

– Если говорить честно, то ваше прибытие развеяло нашу скуку, – заметил доктор. – Надеюсь, вы правы, и скоро все эти водоросли элгэ уйдут в историю. Уныло стоять тут на приколе из-за всей этой слизи. За всю войну у нас тут произошел только один несчастный случай. Молодой офицер попробовал посадить свой самолет на морские водоросли. Самолет нырнул носом и ушел под воду. Нам даже тело не удалось достать.

– Да, в этой зеленой слизи трудно найти тело, – вздохнул Листер, а потом без интереса спросил: – И кто же этот несчастный?

– Он был… сейчас посмотрим… капитан Джим Касс. Мы знали, кто это, потому что ждали его.

Капитан Джим Касс! Неделю назад. Тогда выходит, Касс так и не вернулся в Америку. Он умер, прежде чем истекли те два дня, которые он так любезно предоставил Листеру. И тайна личности Салли погибла вместе с ним. Теперь никто не знал, кто она на самом деле!

С рыданием облегчения Дик Листер упал на колени рядом со спящей девушкой, которую любил.

Примечания

1

The Worlds of If © Wonder Stories, August 1935. Перевод Г. Весиной © 2002.

2

The Ideal © Wonder Stories, September 1935. Перевод Г. Усовой © 2002.

3

Благодарю тебя, радуйся, Святая Дева! (лат.)

4

Чудесный доктор (лат.), прозвище Роджера Бэкона.

5

Соответственно «Большое сочинение», «Малое сочинение» и «Третье сочинение» (лат.).

6

The Point of View © Wonder Stories, January/February 1936. Перевод Г. Весиной © 2011.

7

Приводит к абсурду (лат.).

8

Pygmalion's Spectacles © Wonder Stories, June 1935. Перевод Г. Усовой © 2002.

9

Рассказ первоначально был напечатан под псевдонимом Джон Джессел (John Jessel). The Adaptive Ultimate © Astounding Stories, November 1935. Перевод Г. Весиной © 2002.

10

Человек человеку – волк (лат.).

11

Proteus Island © Astounding Stories, August 1936. Перевод Г. Усовой © 2002.

12

Протей – морское божество в греческой мифологии, наделенное даром превращаться в разных животных, в деревья, огонь и воду.

13

Баньип – сказочное существо из фольклора австралийских аборигенов, злой урод с вывернутыми назад ступнями.

14

Graph © Fantasy Magazine, September 1936. Перевод Л. Соловьевой © 2011.

15

The Circle of Zero © Thrilling Wonder Stories, August 1936. Перевод Г. Весиной © 2002.

16

Университет Тулейна в штате Луизиана.

17

Тангара – небольшая птица отряда воробьиных, длиной около 10–15 см с необычно пестрой окраской – сочетание зеленого, голубого, красного, черного и желтого цветов. Распространена только в Западном полушарии.

18

Бергсон Генри Льюис (1859–1941) – французский философ. Написал трактат «Творческая эволюция» (1907). Получил Нобелевскую премию (1927).

19

Камиль Николя Фламмарион (1842–1925) – французский астроном, известный популяризатор астрономии.

20

The Brink of Infinity © Thrilling Wonder Stories, December 1936. Перевод Е. Лариной © 2002.

21

Shifting Seas © Amazing Stories, April 1937. Перевод Г. Усовой © 2002.

22

Высотомер (или альтиметр от лат. – altus высоко) – пилотажно-навигационный прибор, указывающий высоту полета. По принципу устройства высотомеры делятся на барометрические и радиотехнические.

23

Рассказ написан совместно с Ральфом Милном Фарли. Smothered Seas © Astounding Stories, January 1936. Перевод Л. Соловьевой © 2011.

24

Золотые Ворота – пролив, соединяющий залив Сан-Франциско с Тихим океаном.

25

Тайнобрачные растения, или криптогамы (лат. Cryptogamae) – выделенная К. Линнеем группа растений, не имеющих цветков (папоротники, хвощи, плауны, селагинеллы, полушники, псилотовые и близкие к ним растения, мхи, водоросли, грибы и др.), противопоставленная цветковым растениям – явнобрачным, или фанерогамам.

Content

Стенли Вейнбаум
Под знаком «Если»

Профессор Ван Мандерпутц

Под знаком «Если»

Идеал

Точка зрения

Другие фантастические рассказы

Очки Пигмалиона

Высшая степень адаптации

Остров Протея

График

Нулевое кольцо

Предел бесконечности

Блуждающие моря

Задыхающиеся моря

Примечания