Якуб Малецкий

Дрожь

Посвящается Марте

Copyright © Jakub Małecki 2017

© Денис Вирен, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Часть I

1938–1969

Глава первая

Он познакомился с ней в том же поле, на котором спустя двадцать шесть лет умер под съеденной луной. Лило уже несколько часов. Он шел медленно, осторожно, чтобы не лопались мозоли на ногах. Чувствовал вонь из-под рубашки.

Она лежала в неглубокой луже. Широко раскинула руки. Щурясь, смотрела в небо и ловила губами капли.

Он сел рядом и нащупал в кармане намокшую сигарету. Наклонился, загородился плечом и кое-как закурил. Предложил ей – она не хотела. Затягиваясь, смотрел на тело, обтянутое мокрым грязным платьем. Представился – она лишь улыбнулась в ответ. Стал рассказывать, что живет в Пёлуново, возвращается с уборки урожая от дяди, который снова напился, что ему еще идти и идти, и всякую подобную ерунду.

Лег рядом с ней. Чувствовал под собой липкую прохладную землю. Шершавая стерня колола предплечья. В хмуром небе он не видел ничего красивого. Капли затекали в нос. Холодно. Девушка закрыла глаза, и они долго лежали молча, мокли. Поженились через четыре года.

Поначалу она говорила мало. Казалось, что, если ей приходится это делать, она злится на себя. В первые годы совместной жизни Янек любил иногда прилечь после обеда и с закрытыми глазами прислушивался, как она шумит кастрюлями, хлопками гоняет кошек и орудует в печке кочергой. Он быстро привык к ее молчанию и к звукам, наполнявшим его дом, который вообще-то не был его. Собираясь в поле, тоже принадлежавшее чужим, он сплетал руки на ее животе и утыкался лицом в худую шею. Она пахла собой и чуть-чуть молоком, как щенок.

Бледные веснушки сыпались с носа на щеки. Волосы цвета ржавчины она собирала в длинную косу. Временами, задумавшись, прикусывала ее кончик и до конца жизни не отучилась от этой привычки.

Вставала затемно и никогда его не будила. Когда он появлялся на кухне, взлохмаченный, как пучок соломы, махала ему со двора. Приносила яйца и не торопясь укладывала их в ящик, а он просил, чтобы она спела. Обычно она ничего не отвечала, лишь иногда говорила: «Не дурачься». Тогда он открывал неглубокий ящик стола и доставал истрепавшееся на уголках Священное Писание в черной кожаной обложке, а потом медленно прочитывал вслух одну страницу. Вернувшись с поля, читал ее второй раз при свете свечи, уже тихо.

На завтрак съедал две краюхи хлеба, по воскресеньям запивая стаканом теплого молока, которое она приносила из коровника в бидоне. Ей нравилось смотреть, как он ест. Она подпирала подбородок руками, а локти съезжали все ближе к центру стола. Любила сидеть на солнце, закрыв глаза и скрестив руки на груди. Коты обвивались вокруг ее ног и, тихо мурлыча, спали.

Она говорила, что ее родители давно умерли. Янек не знал подробностей.

– Был такой музыкантишка, на флейте свистал, но уродец! Ноги кривые и весь какой-то перекошенный, – сказал ему как-то сын солтыса, поднимая цепом столб пыли. – Крапивой его прозвали, а все потому, что вечно в кустах спал. Все мы над ним смеялись, он болтал разное, что святых в небе навещает, с чертом разговаривает, и всякое там. Слова такие выдавал, словно сам их придумал. Были у него большие гнойники, как будто выросшие на спине. Ходил, опустив голову, и играл без конца какие-то мелодии, которые сам выучил. Вроде утонул, но отец говорит, мужики его забили.

– А мать?

– А чего?

– Она как умерла?

– Да ведь мать жива.

Матерью Иренки якобы была сумасшедшая Дойка, которая ходила по деревне и ухаживала за животными в обмен на несколько глотков молока. У нее были длинные седые волосы, слипшиеся на спине, а руки такие натруженные, будто она жила лет сто или даже больше. Обыкновенно она сидела под деревянным памятником, который, вероятно, должен был представлять ангела, но больше напоминал курицу или в лучшем случае фазана. Придвигала колени к подбородку, а огромная грудь распластывалась под просторной холщовой рубахой. Когда кто-нибудь проходил мимо, она улыбалась или выкрикивала непонятные проклятия, колотя кулаками по земле.

О родителях девушки ему рассказывали сын солтыса, слепой Квашня и старшая дочь Паливоды. Их версии различались, но Крапива всегда представал в них помешанным чудаком, который уверял, что общается с чертями и святыми. Поговаривали, что он изнасиловал Дойку, когда та была еще девочкой. С тех пор они почти не расставались. Клянчили еду, спали в кустах и в разворошенных стогах сена. В Пёлуново одни говорили, что Крапива утонул, другие – что его убили несколько пьяных мужиков. Его обвиняли в несчастьях, обрушившихся на деревню. После его смерти Дойка вырезала из засохшего ствола уродливую крылатую фигурку.

Крапиву помнили только пожилые, а про Дойку в деревне вовсе не говорили. Эта толстая женщина с безумными глазами была как старая бездомная собака, которую каждый день видишь, но не замечаешь. Янек так никогда и не спросил про нее у жены. После беседы с сыном солтыса лишь кланялся Дойке, вызывая у нее истерический смех.

* * *

Прежде, чем они поженились, Янек Лабендович смастерил войну.

Он купил в Радзеюве катушку, детектор и конденсатор, одолжил наушники у Паливоды и на несколько дней засел со всем этим богатством в сарае, роясь на полках, склеивая, обматывая, собирая, ломая и собирая снова, пока наконец не услышал шум, в котором выделялись слова.

На рынке он узнал, что Варшава принимает на двухсот пятидесяти витках, Вильно – на семидесяти пяти, а Познань – на пятидесяти. Отнес детекторный приемник к Ткачам, у которых тогда жила Иренка, поставил на стол и торжественно поднял наушники.

– Сегодня в пять часов сорок минут утра немецкие отряды пересекли польскую границу, нарушив пакт о ненападении, – сообщил шуршащий голос. – Бомбардировкам подвергнут ряд городов.

Ткач встал, опрокинув стул, его жена нервно засмеялась. Иренка стояла рядом с ситом в руках и смотрела на радио, будто ждала, что обладатель голоса выйдет наружу.

В тот же вечер Янек по просьбе Ткача уничтожил приемник, но война, которую он смастерил в сарае, продолжалась. Десять с лишним месяцев спустя, высокий, аккуратно причесанный мужчина в форме вошел в хату Лабендовичей, сел на лавку и вздохнул, словно ему надоело не только хождение по домам, но и вообще все на свете.

Родителей Янека и двух его сестер депортировали через три недели. Янек по ошибке остался. В тот момент он снова работал на сборе урожая у дяди в Квильно, и, поскольку его не было в тамошнем списке жителей, Янека в итоге не забрали. Иренка тоже осталась: ее не было ни в каких списках.

Вскоре в дом Ткачей вселилась некая Фрау Эберль с тремя дочерями, а Янека и Ирену определили помогать ей.

Немка знала о депортационной ошибке, но разрешила им жить в отдельном доме, стоявшем в нескольких сотнях метров от ее нового хозяйства. Учила их немецкому. Иногда приглашала за стол. Янек работал меньше, а ел лучше, чем раньше. Ирена помогала Фрау Эберль на кухне и с дочерями.

В пустом хлеву в хозяйстве, оставшемся от Бжизяков, Янек начал тайно разводить свиней, которых отлавливал в полях. Он подозревал, что кто-то из крестьян, взбесившись из-за депортации, выпустил их назло неизвестно кому. Янек ходил к ним по ночам. Когда убивал первую, она укусила его за ногу так сильно, что он едва справился.

На всю жизнь ему запомнилась та ночь и резкое зловоние смерти. Он душил свинью цепью, концы которой соединил металлическим прутом и крутил им, затягивая петлю на дрожащей шее животного. Паника и смрад. Несколько десятков килограммов брыкалось из стороны в сторону, а морда беспорядочно металась. Янек видел, как у него набухают вены на предплечьях. Внезапно почувствовал зубы, мягко входящие в плоть. Боль разлилась от ног до головы и там полыхнула, да так что его всего затрясло. Стены хлева клонились внутрь, а пламя поставленной в углу свечи становилось все больше и больше. Когда перед глазами Янека заплясали черные мотыльки, свинья наконец рухнула на глиняный пол. Янек отпустил цепь, сел на чурбан и закурил. Весь хлев дышал его легкими. Кровь пульсировала в стенах.

Через три часа он ехал на взятом у Фрау Эберль велосипеде, скрипевшем в черной тишине. Переброшенный через раму мешок раскачивался и бил по ляжкам. Правая нога распухла под штанами и стала неметь. Серый обрубок месяца полз за облаками. Выбоины на дороге были больше, чем днем. Тогда все казалось больше.

Янек чувствовал, как теплая кровь струится ему в ботинок. Черные силуэты плавали по обе стороны дороги. Они растворялись, когда он смотрел на них. У себя он знал каждое дерево и каждый камень – здесь все было чужое.

Темнота перед ним перетекла в голоса. Скрежет цепи затих, подошвы шлепнули по мелкой луже. Он ждал. Ждал, вглядываясь в перистые призраки кустов и в раскинувшееся за ними огромное черное ничто. Сквозь это огромное ничто кто-то шел ему навстречу.

Янек спрыгнул с велосипеда и бросился в рожь. Ноги увязли в грязи. Он ускорял шаг, потом побежал, несмотря на боль. Колючие колосья царапали лицо и плечи. Куски мертвой свиньи бились друг о друга, раскачивая велосипед. Штаны насквозь промокли от крови и пота.

Присел на корточки и замер, прижимая велосипед к животу. Съежившись, прислушивался к шагам и словам. Последние были на польском.

– В такую ночь никому нельзя ходить одному. – Янек был уверен, что уже много раз слышал этот высокий писклявый голос, но в ту минуту не мог сопоставить его ни с одним знакомым лицом. – И уж точно не женщине во цвете лет.

В ответ раздался громкий истеричный смех, шаги на мгновение утихли, а потом он опять их услышал. Наконец воцарилась тишина. Янек выждал еще несколько минут и двинулся дальше, по щиколотки погрязнув в месиве.

Вышел на дорогу у деревянного памятника Крапиве. За нечеловеческим силуэтом с распростертыми крыльями раскинулось поле, раньше принадлежавшее Ткачам. Он повел велосипед в сторону дома, горбатая крыша которого уже темнела вдали. Ночь хлюпала в ритм его шагов.

Иренка перевязала ему ногу бечевкой. Через четыре дня, когда отек поднялся уже выше колена, а кожа приобрела цвет мха, они сели за стол, и она произнесла:

– У нас будет ребенок.

Смотрела на него, прикусив обтрепавшийся кончик косы. Он лишь покивал головой и положил руку ей на колено, а потом пошел спать и не вставал двое суток. Фрау Эберль сказали, что его покусала собака. Когда после пятидесяти часов сна он вылез из-под одеяла и пришел на кухню, осторожно наступая на правую ногу, Ирена штопала за столом пиджак.

– Жена Паливоды одолжила, – сообщила она, когда он поцеловал ее в макушку. – На свадьбу. Тебе должен подойти.

Они позавтракали, а потом осмотрели его ногу.

Опухоль спадала. Остался только длинный фиолетовый шрам, тянувшийся от колена через икру. По форме он напоминал вопросительный знак.

* * *

Через месяц после убийства свиньи он поехал к ксёндзу.

Колеса брички поскрипывали на дороге. Он причесал светлые волосы гребешком и потер рукой гладко выбритую щеку. Свадебный костюм Паливоды был капельку тесен, но кто бы стал переживать из-за этой капельки. Рукава вычищены щеткой, юфтевые ботинки блестели, на руке часы «Омега», взятые взаймы. Бричка тоже – у Фрау Эберль, без которой не было бы ничего: ни Янека, ни всей этой свадьбы.

Далеко впереди воздух дрожал от тепла. Ветер обдувал щеки и волосы. Янек повернул лицо к солнцу и закрыл глаза. Вскоре он миновал обшарпанную деревянную часовню и заброшенное хозяйство Конвентов. Вдохнул в легкие запах сирени, цветущей у этого пустого дома, и взглянул на широкое поле, в котором много лет спустя ему предстояло умереть.

Он направлялся в Осенцины. Приходской священник Шимон, собиравшийся венчать их в субботу, решил все-таки сделать это раньше, хотя был вторник, а через день праздник Тела Господня. Шимону Ваху было около семидесяти, седые волосы расчесаны на пробор. В правом кармане сутаны у него всегда лежал мешочек слипшихся карамелек.

Янек обернулся и в очередной раз проверил сумку с подарком. Он придумал, что подарит ксёндзу закопченную украдкой ветчину из свиньи, которая чуть его не убила, хотя знал, что ксёндз и так, скорее всего, отдаст ее своему законоучителю.

Дорога сворачивала вправо. На краю заросшей сорняками канавы стояли два человека.

Пухлая девушка, помогавшая в хозяйстве, оставленном Бжизяками, и комендант полиции Йохан Пихлер, который, по слухам, арестовал, а затем расстрелял десятерых священников из Бытоня. Он облокотился о мотоцикл и курил. Улыбался.

Дыхание сперло в легких. Дева Мария, исполненная благодати, умру здесь, в этом костюме, за несколько недель до свадьбы, умру, он уже смотрит, с интересом, бровь приподнял, кажется, на этом расстоянии точно не видно, но определенно смотрит, благословенна Ты между женами, Янек не сбавляет скорость, лошадка по-прежнему выстукивает веселое цок-цок, цок-цок, благословен плод чрева Твоего, Иисус, солнце по-прежнему светит, Богородица Дева Мария, Пихлер отрывается от мотоцикла, молись о нас, грешных, он выпрямляется, рука тянется к поясу, ныне и в час смерти нашей, нет, не к поясу, а ко лбу, Пихлер салютует, аминь.

Янек козырнул в ответ и погнал лошадь. Цок-цок, цок-цок, а в голове один-единственный вопрос: что сделает Пихлер, когда узнает, что салютовал поляку?

В Осенцины он приехал весь потный. Зашел в дом священника и долго трясся, окруженный образами святых. В этом же доме спустя четыре с половиной недели он поправлял на шее галстук, поправлял пиджак и брюки поправлял, будто боялся, что из-за какого-нибудь залома на одежде ничего не получится.

Получилось. После венчания они вернулись в Пёлуново, где Иренка подала бульон, котлеты с картошкой и салатом из свежих огурцов, а Фрау Эберль не спросила, откуда у них мясо, как не спрашивала уже много раз до этого. Перед ее уходом Янек отдал часы, а она снова вручила ему их.

– Lass eseuch gut gehen. Nehmt das als Andenken[1].

Через три дня Пихлер убил приходского священника. Приехал к нему с утра в компании неких Дауба и Хаака. Дауб был тупой, шумный и высокий, а Хаак просто тупой. Они посадили ксёндза в красивый блестящий «опель» и по пути долго рассказывали, что именно больше всего любят делать с женщинами. Самая богатая фантазия была у Дауба. Остановились между Самшицами и Витово, в месте, о котором до смерти ксёндза сказать можно было немного, а может, и ничего. Пихлер трижды выстрелил ему в затылок. Первая пуля лишила священника половины лица. Законоучитель Кужава в это время сидел в ризнице в одном исподнем, напевал что-то себе под нос и резал ветчину, подаренную молодыми.

На следующий день крестьянин из Самшице обнаружил священника, лежавшего на животе в луже крови и дождя. Он опознал его по сутане – по-другому было невозможно.

Позднее говорили, что тот навлек на себя гнев какой-то проповедью, но все в деревне знали: чтобы умереть в красной луже, не требовалось никаких поводов. Особенно если курок спускал Пихлер.

* * *

Лето было сухое, а урожай приличный. В следующие шесть месяцев Янек убил еще двух свиней, последнюю прямо перед рождением ребенка. Роды приняла Хедвиг, старшая дочь Фрау Эберль.

Мальчик был маленький и весил немного. Взгляд такой, будто ему немедленно хотелось напроказничать. Мягкие светлые волосы липли к голове. Его назвали Казимеж.

– Кажу, Кажу[2]! – ходила вокруг него Фрау Эберль. – Mein lieber Junge![3]

Она забрасывала его подарками, водила на прогулки. Прижимала к себе, хотя ему это и не нравилось. Разрешала Иренке работать меньше, чем прежде.

Летели месяцы, а у Янека не было времени скучать по матери, отцу и сестрам. Они с Иркой периодически высылали подписанные фотографии, надеясь, что в той далекой стране, куда их забрали, есть еще кто-то, кто сможет посмотреть эти снимки.

Не успели оглянуться, как Казю встал с четверенек и начал произносить первые слова. Папа, Mutti, кукла, Hund.

Порой Ирена входила в комнату Фрау Эберль и хватала ее за руку.

– Ich zeige Ihnen etwas[4].

Вела ее во двор, где Казю играл с шиной или рисовал на земле зигзаги.

– Скажи тете, что ты выучил, – наклонялась к нему.

Мальчик поднимал глаза, напрягался и говорил медленно, с усилием:

– Tan-te!

– Po-len!

– Hit-rrrerrr![5]

Фрау Эберль складывала руки под подбородком и брала его на руки, а затем поднимала высоко над головой.

– Mein lieber Junge!

Через некоторое время Иренка забеременела второй раз. Когда в ее теле начинался новый человек, закончилась война. Фрау Эберль ходила по дому, качая головой и бормоча себе под нос слова, которых никто из них не понимал. Узнав, что ее переселяют назад в Германию, она напилась впервые с тех пор, как ее нога ступила на чужую землю, а потом впервые на этой чужой земле блевала. Ирена в это время сидела с девочками, все четверо плакали, каждая в своем кресле.

Янек пошел к Паливоде и сказал, что боится.

– Да все мы боимся! – У Паливоды были седые бакенбарды и голова лысая, как яйцо. Он хромал на одну ногу. Был глуховат и поэтому не говорил, а кричал.

Они сели на ступеньки и закурили. Мирка Паливода принесла бутылку самогонки и разлила по стаканам. Грязный мальчик и еще более грязная девочка стреляли из лука по яблоку, висевшему на веревке, и все время промахивались.

– Не могу вспомнить, как было раньше, – сказал Янек и снял с языка крупицы табака.

– Тьфу! В заднице мы были так же, как и сейчас! – прокричал Паливода в ответ.

Они выпили, а потом выпили снова. Скручивая очередную папиросу, Янек заметил, что у него дрожат руки.

– А может, это еще никакой не конец?

– Поглядите на него, хотел бы войны до сраной смерти! – Паливода показал фигу с маком и налил водки. – Все хорошее когда-нибудь кончается!

* * *

Вскоре наступила осень, а Казю разговорился в полную силу. Расхаживал по двору и декламировал во все горло с поднятой головой:

– Корррррова!

– Фажан!

– Жаяц!

– Henne!

– Ente!

– Schwein![6]

Немцам в конце концов пришлось бежать. Фрау Эберль паковала самые ценные вещи и почти перестала разговаривать.

– Du bringst mich nach Hause![7] – однажды вечером заявила она Янеку тоном, не терпящим возражений, когда тот занимался телегой.

– Ja[8], – он кивнул, а она, не произнеся ни слова, зашла в дом и хлопнула дверью.

Накануне отъезда он всю ночь ворочался, потея под толстым одеялом, вставал и шел на кухню, курил у окна, потом ложился и опять – с боку на бок, с боку на бок.

Встал рано, побрился, выкурил сигарету. Через два часа уже сжимал поводья и смотрел на длинную дорогу, тянувшуюся перед ним и ведущую в чужую страну.

Проехали Скибин, Радзеюв и Чолово, потом Хелмце, Яноцин и Гродзтво. Вдалеке показалась Крушвица. Преодолели каких-нибудь двадцать три километра, до границы оставалось десять раз по столько же. Возможно, больше.

«Там меня и убьют», – думал Янек.

Фрау Эберль сидела на телеге с дочерями среди мебели, ковров и мешков с одеждой. Рассказывала младшим девочкам сказки, из которых Янек понимал примерно каждое второе слово. В своих мыслях он тоже понимал немногое. Оглядывался назад и по сторонам, вытирал вспотевшие руки о штаны. Попробовал свистеть и тут же перестал. Казалось, будто кто-то через живот вытащил ему кишки и привязал к дереву за домом. С каждым километром его становилось все меньше. Подташнивало. Била дрожь.

В Крушвице он остановил коней, обернулся и сказал: будь что будет, но ему надо по нужде, по серьезной нужде.

– Nein! – завопила Фрау Эберль и встала на телеге. – Lass mich hier nicht alleine stehen![9]

Янек объяснил, что ему необходимо, что он не выдержит, показал на промежность и сделал страдальческое выражение лица.

– Du willst davonlaufen…

– Nein…

– Geh! Komm aber zurück! Verstehst du? Du sollst zurück kommen[10].

Убегая, он слышал, как женщина проклинает его, как желает ему смерти, ему и Ирке, «и чтоб у вас Teufel родился, а не Kind, дьявол, а не ребенок», – кричала Фрау Эберль, а Янек бежал.

Он мчался по лесу вдоль дороги, спотыкался и хрипел, но бежал все быстрее, перемахивал через поваленные деревья и срывал головой паутину. После нескольких километров утомился и замедлил шаг. Спустя четыре часа увидел табличку «Квильно», сел в ров и долго в нем просидел. Приближаясь к дому, увидел во дворе Ирену. За ней шелестело белье на веревке у колодца.

Он медленно подошел к ней, обнял и вдохнул в легкие молочный запах ее кожи. Ухватил косу и взял кончик в рот, а затем прикусил его. Она отерла его лицо ото всего, чего он потом будет стыдиться, и улыбнулась так, как никогда раньше ему не улыбалась. В доме раздался топот маленьких босых ножек. Казю выбежал на улицу и, выпрямившись, встал перед отцом. Посмотрел вверх, напрягся и произнес:

– Швинья!

* * *

Янек так никогда и не узнал, добралась ли Фрау Эберль до Германии. Она часто снилась ему: стояла на телеге и проклинала его, Ирену и их еще не родившегося ребенка. Ссутуленная, она напоминала издалека неудачную скульптуру Крапивы, а над ее головой кружился густой сонм черных теней. Он пытался восстановить в памяти слова, которые она тогда прокричала, но чем больше старался, тем сильнее размывался образ.

Вскоре на свет появилось маленькое бесцветное чудовище. Оно рождалось тридцать часов и чуть не убило Ирену, совершенно охрипшую от крика. На этот раз роды принимала старая жена Паливоды.

Он был белый от бровей до ногтей на ногах. Под кожей кое-где виднелись тонкие розовые полоски. И только зрачки красные, словно сквозь них просвечивала внутренность головы. Метался и лягался. Янек старался на него не смотреть. Жена Паливоды, руки которой были по локоть в крови Ирены, переводила взгляд с висевшего на стене креста на ведро с грязной водой и обратно. Наконец, она ушла с кухни, тихо закрыв за собой дверь.

Янек посмотрел на жену. Она долго мерила его вызывающим взглядом. В конце концов, он подошел к мальчику и осторожно коснулся его ручки. Тело было теплое. Ручка мягкая. Провел пальцами по его животу, затем дотронулся до лба. Медленно подложил под него руку и поднес к лицу. Между маленькими ножками болталась посиневшая культя пуповины.

– Задуши его, Янек, – сказала Ирена, прижимаясь щекой к вымокшей подушке.

Он молча покачал головой, положил ребенка на валявшиеся на полу тряпки и снова выглянул в окно. Бледные облака постепенно уплывали за горизонт. Кот нехотя бил хвостом по земле.

– Надо его помыть, – сказал он, поворачиваясь к двери. – И завернуть во что-нибудь.

Тишина. Лишь биение маятника в корпусе часов.

– Только подогрей, – простонала она. – Воду.

– Что?

– Подогрей, не то простудится.

Он кивнул и вышел.

Ребенка назвали Виктор. По прошествии лет они не могли вспомнить, кто так решил. Виктор Лабендович. Полагали, он не проживет и года.

Временами им казалось, что он приобретает цвет. Смотрели на него под разными углами и в разном освещении, терли бледную кожу и изучали пушок на ней, а потом кивали друг другу. Да, вроде розовеет. Да, похоже, волосы на родничке темнеют. Глаза как будто немного голубые. Через несколько месяцев перестали это делать.

Вскоре после жатвы из Германии вернулись родители Янека и две сестры. Анеля заметно выросла, а ее волосы почти доходили до пояса. Она говорила быстро и нечетко, как и до войны. У Ванды, которую всегда считали более красивой, теперь был кривой нос, придававший лицу ведьмовской вид. Поговаривали, что его сломал в плену сын немецкого хозяина.

Мать и отец сильно постарели. Когда они вчетвером появились во дворе хозяйства в Пёлуново, казалось, что останутся так стоять до самой смерти. Они лишь оглядывались по сторонам, будто хотели убедиться, что все это действительно по-прежнему существует. Янек бегал вокруг них, обнимал, прижимал к себе, кричал что-то о прекрасном будущем, прекрасном урожае, прекрасной жене, и что теперь вообще всегда будет хорошо.

Они стали жить все вместе в старом доме Лабендовичей. Отец, мать, Анеля, Ванда, Янек, Ирена, Казю и бесцветный мальчик. Мать плохо спала. Отец во время войны подхватил болезнь живота и ночи напролет постанывал. Девочкам снились кошмары. Казю капризничал, у Виктуся резались зубы. Когда Янек осознал, что больше не выдержит, пришло спасение.

6 сентября Польский комитет национального освобождения выпустил декрет, согласно которому была проведена реформа, подразумевавшая в том числе «создание новых самостоятельных хозяйств для безземельных, рабочих и земледельцев», – это означало, что Янек и Ирена могли выехать из небольшой избы, но только теоретически, поскольку на девяти гектарах поля, выделенных им комитетом, не было даже лачуги, не говоря уже о доме. Следующие два года Янек от рассвета до заката перерывал плугом недружелюбную к нему землю и собирал то, что она позволяла собрать, а затем продавал вместе со свиньями, которых разводил у отца. По ночам же выкапывал глину и при свете костра укладывал из нее стены своего будущего дома.

Когда он засыпал в избе, наполненной дыханиями близких, ему постоянно снилась Фрау Эберль, стоящая на телеге среди черных силуэтов, вившихся вокруг ее головы. Она показывала пальцем на дорогу: по ней полз его маленький Teufel, его маленькое бесцветное чудовище, которого он старался любить. Ребенок улыбался ему и приближался все быстрее, но только Янек собирался взять его на руки, как просыпался в абсолютной темноте ночи и больше не смыкал глаз.

Подаренная комитетом земля выплевывала из себя все меньше. Ее не тронула ни засуха, ни чересчур обильные дожди, но, несмотря на это, она как бы мертвела. Паливода жаловался на то же самое.

– Если так и дальше пойдет, помрем с голоду! – кричал он, когда они присаживались на закате со стаканами самогона.

Зараза охватила Пёлуново целиком. По пути в город все реже встречались телеги с урожаем, улыбки стали редкостью. Из уст Дойки, которая за последние несколько лет сильно постарела, помимо криков и смеха все чаще вырывались слова.

– Вымрут, вымрут все червячищи, вымрут, потому что с черным связались, – говорила она обычно проходившим мимо памятника. – Вымрут, и мир погорит, ибо черное по нему лазит и бегает, бегает и лазит. А потом сожрет все, землю сожрет, звезды сожрет и луну сожрет, и все остальное, потому что черное только жрет, жрет и жрет!

Однажды Янек услышал, как Дойка, обратившись к жене старого Биняса, сказала, что если не убьют «мальчишку без цвета», то «все кончится».

На следующий день он пришел к скульптуре и долго ждал, пока Дойка проснется. Она вытерла лицо и села, обхватив ноги руками.

– А вы бы перестали глупости болтать про моего мальчика, – заявил он, присев перед ней на корточки.

– Твой сын великий, о, такой великий, но только когда будет холодный. – Дойка покачала головой, а затем громко рассмеялась. – Вытащи из него сердце и кишки из живота, намажь на плуг – такой урожай соберешь, большой, прекрасный, огромный! Вплети волосы в сеть и зайцев наловишь столько, что всю зиму будет сплошная жратва, и брюхо полное, жратвы вот столько. Пейте с Иркой его кровь и будете здоровы, и не помрете никогда, никогда не помрете, никогда!

Янек подошел, наклонился и схватил Дойку за горло. Перевернул ее на спину и прижал к земле. Они долго смотрели друг на друга, но не произнесли больше ни слова, после чего он встал, отряхнулся и направился к дому. На середине пути до него донесся ее дикий прерывистый смех.

* * *

Виктусь и Казю росли в доме, полном красивых женщин, рыцарей на конях и пар, кружащихся в танце. Их будил грохот пистолетов и отголоски битв на мечах, а убаюкивали экзотические птицы и звуки дорогих роялей.

У Ирены появилась привычка. Когда Янек научил ее читать, она набросилась на книги с такой прожорливостью, будто годы читательской абстиненции выработали в ней чувство голода, который невозможно удовлетворить. То, что она делала, нельзя было даже назвать чтением: она была как в дурмане, сходила с ума. Месила реальность, словно тесто, и лепила из нее миры. Вставала перед восходом солнца и шла к коровам свекров, потом садилась на лавку перед домом и исчезала между страницами. Позже возвращалась в кровать и пересказывала Янеку то, что прочитала, имитируя звуки боев, дуэлей и пиров. Передвигаясь по дому, она на самом деле вышагивала по дворцовым коридорам. Жила в Пёлуново и тысяче других мест одновременно.

Брала книги у дочери землевладельца, жившего далеко, у шоссе. Возилась на кухне, то и дело переворачивая страницы. Могло сложиться впечатление, что ей все равно, что она в данный момент читает. Она открывала одну из нескольких начатых книг, и дома сразу появлялись Тереса Сикожанка, Михал Володыёвский, Красный шут, Виннету, Борух, Гекльберри Финн, Кароль Боровецкий, Жан Вальжан, Миколай Сребрный, Изабелла Ленцкая, Ружицкий и Квирина.

Тем временем пришел апрель, а с ним – мертвые курицы. Их находили с распоротыми, едва надкусанными шеями. Скоро выяснилось, что по окрестностям рыскает бешеная собака. Иногда видели, как она, переваливаясь с боку на бок, бродит по полям или вокруг построек. Мужики несколько раз пытались поймать ее, но каждый раз возвращались ни с чем. И вот наконец собака появилась на людях.

Те, кто первыми вышли в тот день из костела, перекрестились больше раз, чем обычно. Взъерошенный и заканчивающийся овальной мордой грязный шар медленно тащился в сторону храма, оставляя на земле следы из желтой пены. Мужчины, успевшие выйти вперед, искали глазами что-то, чем можно было прогнать зверя, а лучше всего прикончить. Церковный сторож – угрюмый человек с большим сердцем и крысиным лицом – отправился в дом священника за вилами, которыми открывал высокие окна.

Он не успел обогнуть костел, как из плотной толпы прихожан неожиданно выскочил Виктусь Лабендович и, подняв руки над головой, вприпрыжку пошел вперед. Янек крикнул ему вслед, но не сдвинулся с места.

Мальчик подбежал к собаке, наклонился к ней и рявкнул, шевеля руками. Желтые зрачки некоторое время вглядывались в него, после чего собака развернулась и неторопливо поплелась назад. Когда она уже заворачивала за угол дома священника, сторож подбежал к ней и одним ударом вил проткнул в трех местах. Придавленное к земле животное взвизгнуло и сдохло в конвульсиях.

Ирена подошла к Виктусю, на глазах у всей деревни перебросила его через колено и трижды шлепнула. Казю в это время стоял за спиной у отца, вперившись в мать и младшего брата. Священник Кужава быстро перекрестился и вернулся в костел. Прихожане разошлись по домам.

Дома Лабендовичи объясняли сыновьям, почему не следует приближаться к бешеным собакам.

– А откуда известно, что она бешеная? – спросил Казю.

– Она не была бешеная, просто ей было грустно и больно, – заявил Виктусь, прежде чем родители успели что-либо ответить.

Впрочем, голова Янека была занята более серьезными заботами. Урожай становился все хуже. Черные проплешины на полях, где не росли даже сорняки, увеличивались. Раз в несколько недель кого-то из крестьян сажали в радзеювскую тюрьму за невыполнение обязательства по поставкам. Поначалу оно относилось только к зерну и картофелю, но его быстро расширили за счет молока и убойного скота. Янек, как и другие, подкупал солтыса, заключал сложные «сделки» с соседями и торговал со спекулянтами, но математика была неумолима.

Жители Пёлуново опасались, что земля в итоге перестанет рождать что-либо, кроме камней.

* * *

Здобыслав Кужава, при жизни ксёндза Шимона выполнявший функции законоучителя, стал приходским священником, причем подошел к этому основательно. Говорили, что он совсем перестал есть, а по вечерам бил себя мокрым ремнем до тех пор, пока не цепенел и не видел Бога. По слухам, он знал наизусть многостраничные фрагменты Священного Писания, а все, что имел, отдал на строительство храма в Радзеюве. Проповеди, с которыми он каждое воскресенье пламенным голосом обращался к прихожанам, стиснувшимся на лавках, обсуждали потом всю неделю в полях и на кухнях.

Как-то раз он поднялся на амвон, в тишине обвел взглядом собравшихся, а потом закричал, сжимая пальцами края кафедры:

– Возлюбленные дети Божии! Вы идете по жизни, неся кресты, впивающиеся в плечи ваши занозами греха человеческого, и делаете все, что в ваших силах, чтобы Господь ваш Иисус Христос в тепле сердца своего нашел места и для вас, когда настанет время вечного покоя. Возлюбленные. Все вы каждое утро открываете глаза и направляете молитвы священнейшему Богу, прося его, чтобы в своей любви бесконечной ниспослал вам милость плодородной земли и обильного урожая. Чего же еще вы желаете? Спокойствия желаете. Жизни в согласии с Писанием. Любви ближнего и счастья. Но что, если на вашем пути встает преграда, поставленная самим ангелом, падшим с небес, хищным зверем, выползшим из бездны адской, дьяволом, что вьется между домами нашими, выискивая щели в совести нашей, сквозь которые он мог бы в нас проскользнуть? Что же вы делаете тогда, возлюбленные Господа? Обходите ее?

Священник направил взгляд на Виктуся, который изо всех сил боролся со сном.

– Но что, если адская бестия со всей присущей ей ловкостью и коварством делает этой преградой вещь кроткую и внешне невинную? Что, если вас подвергают испытанию трудному, как искушение Христа в пустыне? Позволите ли вы змею обмануть себя? Дадите ли ввести себя в заблуждение бестии преогромной, льющей вам в уши адскую ложь за ложью? Нет! Пускай из семян веры вашей вырастут мощные деревья, плоды которых славить будут любовь Бога и которые не склонятся под вихрем козней бесцветных слуг змея! Крыжовник Божий! Обман и грех протыкай шипами своими! В тебе надежда на уничтожение черных преград адских, в тебе надежда на освящение имени Иисуса Христа. Не поддавайтесь, братья и сестры, слугам челюстей мрачнейших, не поддавайтесь во имя Отца и Сына, и Святого Духа! Виноград Божий! Не позволь, чтобы побеги твои сломил ураган дьявольских сомнений! Раскрой глаза, узри истину во Христе. Узри истинное обличье змея, ползающего совсем рядом! Возлюбленные. Поставьте совесть вашу на страже нашей деревни и загляните глубоко в сердца свои, дабы найти в них истину, которую заронил в вас Господь наш в небе. Я вижу вас всех, вижу вас во Христе, ибо души ваши имеют глубокий, данный Господом нашим цвет. Вижу вас всех в повседневных стараниях справиться с трудами земного бытия и заработать вечную награду измученными руками! Вижу вас, ибо души ваши окрасила любовь Иисуса Христа. Но остерегайтесь. Остерегайтесь, братья и сестры, ибо змей ползает прямо под вашими дверями. Остерегайтесь, ибо среди вас есть такие, чья душа совершенно бесцветна. Черпайте силы у Пресвятой Девы Марии и не позвольте, чтобы слуги дьявола отняли у вас плоды, кровью и тяжким трудом собираемые поколениями во славу Господа. Нечеловеческие чудища с бесцветными душами го- товы уничтожить все, что Иисус Христос пожертвовал вам через свою смерть на кресте, но я верю, что укрепленные Словом вы сможете отразить атаки темноты. Верю, что распознаете среди вас бесцветных слуг чудовища, и в самый ответственный момент у вас не дрогнет рука, как не дрогнула она у Авраама.

– Аминь.

* * *

Виктусь подрастал. Влезал куда не надо, болтал без остановки, болел и сразу выздоравливал, кусал брата и сам позволял ему себя кусать, плакал ночью, спал днем, гонял кур и глотал все, что можно было проглотить.

Ранней осенью Янек закончил строить дом. Он состоял из четырех смежных комнат, имел небольшой погреб и был крыт соломой.

В 1948 году, когда впервые состоялась Велогонка Мира, был создан народный ансамбль песни и танца «Мазовше», возникла Польская объединенная рабочая партия и отменили карточки на товары первой необходимости, Лабендовичи поселились в собственном новом доме. Через четыре дня Янек попал в тюрьму.

Его посадили за свиней, а точнее, за их отсутствие. Забрали в Радзеюв, где он отсидел две недели.

В камере, на удивление просторной, он познал, что такое стыд, бессонница и парикмахер Кшаклевский. Из всего перечисленного парикмахера Кшаклевского переносить было особенно сложно. У него был сын возраста Виктуся, отличавшийся прямо-таки безграничными талантами. Парикмахер Кшаклевский решил провести время заключения с пользой и рассказывал сокамернику о своем трехлетнем мальчике. Через два дня Янек впервые подумал, что в итоге свихнется.

На восьмой день Кшаклевский охрип от разговоров. На девятый замолк, а вечером разразился плачем. На одиннадцатый признался, что его сын никакой не исключительный. Он болен и, скорее всего, никогда в жизни не сможет говорить.

– Ты не представляешь, что это за чувство, – прошептал он среди ночи и потом уже больше ничего не говорил.

Они попрощались, пожав друг другу руки и дав обещание, что когда-нибудь еще встретятся.

Янек вернулся домой. С новыми силами принялся за свои девять непокорных гектаров и решил: или он, или они. Он вставал задолго до рассвета и ложился сильно после заката. Поклялся себе, что больше никогда не сядет в тюрьму за какую-то свинью или же ее отсутствие. Мальчики, несмотря на голод, росли быстро. Ирена улыбалась чаще, чем раньше. Жизнь начала складываться.

– Теперь уже все будет хорошо, – услышал он от нее однажды вечером.

– Знаю, – ответил и обнял жену, глубоко вдыхая молочный запах ее кожи.

Через месяц их бесцветный сын умер первый раз.

Глава вторая

Бронек Гельда уже почти не помнил отца. В воспоминаниях перед ним представала лишь окутанная дымом фигура в углу избы. Темная, сутулая. Зато он хорошо помнил беготню за махоркой на натруженных ногах.

Отец много курил. Каждый день перед выходом в поле он сосредоточенно скручивал папиросы и укладывал их в кожаный кисет, который затем привязывал к ремню. Махорку покупали в расположенном напротив костела магазине с баром, который держал болтливый пан Бельтер.

Несколько раз в месяц, возвращаясь из школы, Бронек заходил к пану Бельтеру, и тот давал ему небольшой мешочек. Отцовские деньги были точно отсчитаны. Бронек прятал махорку в портфель и проходил еще четыре километра, отделявшие его от дома.

После уроков он иногда впадал в задумчивость. Шел из Коло в Любины, каждый день смотря на одни и те же дома и деревья. Думал, сколько еще в мире домов и деревьев. Случалось, от рассеянности забывал зайти к пану Бельтеру. Отец обычно ждал его на лавке под старой, обомшелой сливой. Заходя во двор и увидев его фигуру – теперь уже темную и затуманившуюся, – Бронек вдруг вспоминал.

– Папа, пожалуйста, не злись… – начинал мальчик, но отец безмолвно вставал с лавки и направлялся к дому. Бронек шел за ним. Они заходили в сени, отец закрывал дверь и велел ему встать к стене.

– Штаны, – произносил он спокойно.

Неторопливо, мешкая, снимал со стены вожжи. Долго стоял у сына за спиной, проводя твердой кожей между пальцами. Щууух. Щууууух. Бил по ногам и попе. Бронек просил прощения, умолял. Он знал, что это ничего не даст. Пятнадцать ударов – никогда не больше, никогда не меньше. После пятнадцатого вожжи возвращались на стену, а Бронек подтягивал штаны и мчался к пану Бельтеру.

Иногда он вспоминал про махорку, завидев дом вдалеке. Тогда он разворачивался на пятках и летел в магазин, а отец провожал его взглядом. Наказание наступало позже. Пятнадцать ударов – никогда не больше, никогда не меньше.

Когда отец умер, Бронеку было тринадцать. Он понимал, что должен помнить его лучше. В памяти должно было остаться нечто большее, чем просто темная фигура, скручивающая папиросы, и хлест вожжей по коже. Тем не менее, отец ассоциировался у Бронека Гельды только со злостью и беготней за чертовой махоркой.

Сам он ни разу не закурил. У него были другие привычки. Он страстно читал газеты, стругал узорчатые рогатки из дерева и боролся на руках. Благодаря последней, познакомился со своей будущей женой.

Обычно он мерился силами с лучшим другом школьных лет Фелеком Шпаком из соседней деревни Охле. Не очень умел проигрывать. Злился, вздыхал, требовал реванша. Тщательно вел реестр поединков.

Однажды, записывая результат очередной схватки, он впервые заметил крутившуюся на кухне Хелю, которая прежде как-то не привлекала его внимание. Невысокая, несмелая, неприметная и неразговорчивая, она словно опасалась быть хоть какой-нибудь. С того момента Бронек присматривался к ней все пристальнее. Некоторое время ему казалось, что, если сильно на нее подуть, она рассыплется на части.

Ему было тогда двадцать шесть, и уже лет пять он активно искал жену. Но пока все ограничивалось поисками.

– Думаешь, она бы захотела со мной?.. – спросил он Фелека Шпака в день, когда преимущество последнего сократилось до пяти побед, и кивнул в сторону Хели, загонявшей кур в деревянный сарай.

– Да ты чего… с Хелей флиртовать собрался? – удивился Фелек, массируя уставший локоть.

Бронек молчал и смотрел на девушку, которая как раз пыталась выкурить из кустов какую-то упрямую несушку. Полы ее передника развевались на ветру.

– А что? – спросил он наконец.

– Эх… Будь осторожнее, она немного чуднáя. Однажды уже влюбилась. Боже правый. Едва это пережила. Не знаю, может, и стоит попробовать.

– А что я должен…?

– Цветы принеси. Она вроде их любит.

– Цветы, – Бронек повторил это слово, будто слышал его впервые в жизни.

Брат Хели наклонил голову и выглянул в окно. Он рассказал Бронеку о том, как его сестра однажды чуть не сошла с ума. Все началось летом 1915 года. Хеле было шесть, она безумно любила цветы. Ходила по деревне, срывая все подряд, а потом засушивала, вязала букеты и плела венки. В соседний Брдув приехала тогда на каникулы таинственная Бася Халупец с черными звериными глазами. Взглянув в них, мужчины просто теряли голову. Как-то раз Хеля увидела ее в Коло. Девушка шла по улице с подругой, высокая, элегантная, не такая, как все. Она была из какой-то сказки, явно не отсюда.

Хеля сплела для нее венок из сушеных цветов и брала его с собой всякий раз, когда родители разрешали ей ехать вместе с ними в Коло. И вот однажды она столкнулась с Басей недалеко от костела и молча вручила ей венок. Девушка поблагодарила, улыбнулась, а потом, неспешно удаляясь, еще и помахала. Несколько недель Хеля говорила только о ней.

Вскоре Бася Халупец исчезла и появилась вновь лишь через несколько лет. Она ходила по городу, выпрямившись, осторожно, словно боялась, что может случайно к чему-нибудь приклеиться.

– Видно, что поездила по миру, – говорили о ней. Ходили слухи, что она большая звезда, снялась в кино.

К Хеле, интересовавшейся уже не только цветами, но и мальчиками, ходил тогда высокий юноша из деревни Хойны. Его звали Кшиштоф, он водил ее на прогулки. Они почти не разговаривали, просто ходили – от дороги до поля в конце деревни и обратно. Иногда он рвал для нее цветы. Фелек слышал, как во время вечерней молитвы его сестра шепчет Богу, что не знает наверняка, но, кажется, влюбилась.

Однажды Хеля отправилась с матерью в Коло, на рынок. Был конец июля, люди буквально плавились на солнце. Хеля мечтала искупаться в пруду или хотя бы облиться ведром холодной воды из колодца. На тонувшей в пыли улице Сенкевича увидела своего Кшися. Оживленный как никогда, он крутился вокруг Барбары Халупец, которая пыталась не обращать на него внимания. Парень громко смеялся и корчил рожи, как ошалевший. В какой-то момент он упал на колени перед черноглазой женщиной и во всю глотку стал орать, что любит ее, после чего та быстрым шагом удалилась. Хеля отвернулась, потянув мать за собой. Домой она пришла полуживая. Пробормотала, что у нее температура, и сразу зарылась в кровать. Глухая к мольбам отца, провела так несколько дней, пока наконец не дала себе два обещания. Во-первых, встать. Во-вторых, больше никогда не влюбляться. Сдержала только первое.

* * *

Лучшим другом Бронека Гельды был пес. Его звали Конь. Он относился к тому типу глупых собак, глупость которых хочется приласкать. Конь лаял в самые неподходящие моменты, бросался на телегу, месяцами стоявшую во дворе, и гонялся за невидимыми жертвами. Кличкой он был обязан характерным зубам, определенно слишком крупным для животного таких размеров. Любимым занятием Коня были нападения на овин. Всякий раз, когда Бронек, его мать или один из двоих братьев открывал широкие ворота, чтобы попасть внутрь, Конь внезапно оказывался рядом. Он влетал в овин, осматривался и хватал первую вещь, привлекшую его внимание. Так ему случалось утащить кусок тряпки, старое древко от молотка или даже усохшую лапку нутрии (с этих зверьков Геновефа Гельда снимала в сарае кожу). Но чаще всего объектом подобных краж становился какой-нибудь засохший кошачий помет. В один прекрасный летний день 1937 года Коню исключительно повезло. Его трофеем стал букет цветов, спрятанный за грудой бревен, а вечером, будто этого было мало, ему удалось украсть еще один, непредусмотрительно оставленный в том же месте. Бронек выскочил из сарая и гнался за Конем через двор и поле, когда же силы его были на исходе, начал кидать в собаку камнями, пока та не скрылась в кустах. Траекторию побега устилали лепестки маков.

Уберечь получилось лишь третью связку. В тот же вечер Бронек отправился к Шпакам и со смесью страха, стыда, сомнений, радости и гордости вручил букет Хеле. Девушка молча взяла его, поставила в воду и ушла с кухни, прежде чем он успел что-либо сказать.

После нескольких поединков с будущим шурином Бронек сел на ступеньки перед домом и принялся наблюдать, как Хеля несет из хлева ведра с молоком. Только сейчас он заметил, насколько она худая. Ноги как его предплечье. Бедра мальчика-подростка. Груди как будто вообще не было. Лицо вытянутое, нос маленький и большие карие глаза. Вместо рта – полоска без губ. Длинные волосы, связанные в конский хвост, развевались и липли к шее и щекам.

– А ты, Хеля, слышала анекдот о двух мужиках, которые очень долго спорят? – завязал он разговор.

– По-моему, нет, – ответила она, ставя ведра у колодца.

– Спорят и спорят, и вдруг один говорит: «А у вас, говорят, все тело волосатое, как у обезьяны!» И знаешь, что на это отвечает второй?

– Нет.

– Ваша жена слишком много мелет языком!

Молчание, воцарившееся с последним предложением, вызвало у Бронека подозрение, что анекдот все же был не столь великолепен, как уверяла мать, когда несколько дней назад за столом делилась им с сыновьями.

– Довольно смешно, – заключила наконец Хеля и вернулась к работе.

В следующих беседах Бронек пробовал ее узнать и все больше убеждался, что это будет нелегко. Девушка вела себя любезно, отвечала на вопросы, бывала даже забавна, но никогда сама не начинала тему, и ему ни разу не показалось, что она заинтересована им больше, чем работой по хозяйству. Положение изменилось лишь на одном из танцевальных вечеров, которые Хеля обожала, а Бронек ненавидел.

* * *

В семье Шпаков танцевали всегда. Польку, шибер, вальс. Танцевали вечером во дворе по поводам очень веселым и просто веселым, а порой и вовсе без повода. Бронек Гельда был противоположностью танца и, может быть, именно поэтому в тот вечер показался Хеле несколько невнятным.

Не считая вспышек злости и энтузиазма, случавшихся с ним во время борьбы на руках, он двигался скорее мало, да и то достаточно флегматично – зато могло показаться, что в его высоком теле постоянно что-то происходит.

День был ветреный, солнце пригревало. Бронек не знал, что надеть, и в итоге нарядился, как для фотосъемки. Ботинки, в которых ходил в костел по очереди с тремя братьями, пиджак с широкими лацканами, галстук в разноцветные полоски и белая рубашка, пропотевшая через пятнадцать минут после выхода из дома. Сбрил рассыпанные по подбородку зернышки щетины, а слегка оттопыренные уши затушевал, зачесав волосы набок. У него было гладкое треугольное лицо. Широко расставленные глаза и острый подбородок. Маленький нос. Маленький рот. Он последний раз взглянул в зеркало и спешно вышел из дома.

Во двор Шпаков он вошел, притворяясь уверенным в себе. Большинство гостей уже танцевало. Одни пары скакали по двору, другие разговаривали перед домом, кто-то писал в кустах, а кто-то пытался петь. Ни один мужчина не пришел в костюме.

Фелек Шпак прислонился к стене, а его голову окутало облако сигаретного дыма.

– Ну ты, Бронек, и кулема…

– Что?! – Лицо покраснело, руки в карманы, зубы стиснуты, скрежет, развернуться, убежать домой и никогда больше у них не появляться. Но все-таки вдох, выдох, раз, два, спокойно. – Что?

– Галстук?..

– А чего, запрещено?

– Да нет.

– Тогда какого дьявола болтаешь?

– Вырядился, как на Пасху.

– Иди к черту! – проворчал Бронек и подошел ближе. Фелек отступил на шаг.

– Вечно ты, Бронек, дуешься. Хороших манер – кот наплакал, а на мою сестру глаз положил… – Он улыбнулся, зажмурился и глубоко затянулся. Кивнул на танцующих. – Жду-не дождусь, как вы с Хелей покажете класс.

За весь вечер Бронек не станцевал ни разу. Пошутил немного с Хелей, немного с ее отцом и периодически отказывал расхристанным соседкам, бурча что-то про больное колено. В конце вечера, когда часть пар уже разошлась по домам, присел рядом с Хелей на лавку под деревом и проговорил:

– Хеля, а ты бы не хотела, может, за меня выйти?

Девушка посмотрела на него задумчиво, будто он спросил, не хочет ли она яблоко.

– Даже не знаю.

– Если не согласишься, Фелек будет смеяться надо мной всю жизнь.

– Ага, так бы сразу и сказал.

Они поженились в 1938 году. Хеля, которую все родственники уже успели записать в старые девы, получила в приданое пуховое одеяло и корову. У алтаря Бронек едва не упал в обморок от волнения. Костел плыл перед глазами, в легких пылало, но он яростно щипал себя за ноги и как-то выстоял. Поселились с матерью Бронека и двумя его братьями в доме, в котором всегда пахло огородом.

Геновефа Гельда держала в Коло овощной ларек. После смерти мужа, которого в возрасте тридцати семи лет погубили гнившие в теле кишки, ее жизнь превратилась в ожесточенную борьбу за выживание. С тех пор как умер отец, Бронек и его братья каждый вечер усаживались за длинный стол у кухонного окна и собирали свежесобранную зелень в пучки. Никто из них этого не любил, и никто никогда не посмел сказать об этом матери.

После свадьбы Хеля бросилась помогать им с такой страстью, какой у нее никто прежде не подозревал. Со временем она брала на себя все больше дел свекрови. У Бронека складывалось впечатление, что его жена становится все больше похожа на мать, даже внешне, словно вхождение в жизнь утомленной Геновефы означало для Хели превращение в нее.

Меньше, чем через год после свадьбы Бронек влюбился. Объектом его воздыханий стала страна. Искрой, с которой все началось, были призывы поддержать Фонд национальной обороны: их публиковали в «Кольской газете» и звучали они все более решительно. Бронек носил с собой вырезку из номера от 16 апреля и регулярно перечитывал подчеркнутые пером слова:

«Патриотический порыв – прекрасная вещь, но лишь пожертвование из наших кошельков выявит степень зрелости нашего патриотизма. Сумма кредита покажет, сдали ли мы второй экзамен на любовь к родине».

Бронек решил сдать экзамен на пять, поэтому передал фонду все сбережения, а потом одолжил везде, где мог, и полученные таким образом средства тоже пожертвовал.

– Горе тому, кто отдал родине крохи, а себе оставил набитый мешок, – все время повторял он матери, жене, братьям и друзьям.

Хелена наблюдала за этим с невозмутимым спокойствием, обнаруживая в себе еще больший запал для работы. Она спала по три часа в сутки и ежедневно проходила пешком десяток километров до города и обратно. Бронек, у которого часто болело сердце, преодолевал это расстояние на велосипеде.

Торговля процветала. Благодаря тому, что Хеле удалось спрятать часть выручки от мужа, обезумевшего от любви, семья смогла наконец перебраться в Коло. Они поселились на Торуньской улице, прямо над ларьком. Доходы росли постепенно и систематически, но настоящее благосостояние наступило через несколько месяцев после того, как в Пёлуново, расположенном в шестидесяти километрах от них, Янек Лабендович смастерил войну.

* * *

Немцы вошли в город в понедельник 18 сентября, в полдень. Неделей раньше жителям удалось взорвать мост через Варту. Он сложился, будто картонный. Неповрежденные бетонные плиты криво держались на массивных опорах. Река терпеливо собирала разбросанные по дну обломки.

После прихода немцев на Рыночной площади вывесили транспарант с надписью: «Dieses Land bleibt für immer deutsch»[11], а в приходском костеле и в монастыре часами звонили колокола. Больница совершенно опустела. Уже вскоре, по горло насытившись ежедневным мытьем моркови и сельдерея, оба брата Бронека включились в деятельность местного отделения Союза вооруженной борьбы, и у них весьма неплохо получалось, до тех пор пока младший болтливый Адам не переспал с подставной сотрудницей гестапо. Чуть погодя братьев посадили в тюрьму в Иновроцлаве и в конце концов 17 апреля 1943 года расстреляли по приговору Национального высшего суда.

Адам умер с оборванным воплем: «Чтоб вы провалились, черти прокля…!», а Юзеф со словами: «Господи, прости».

Хеля за несколько дней выучила немецкие названия фруктов и овощей, а также основные выражения, которые помнила до самой смерти. В девяносто пять лет она не сможет вспомнить, как ее зовут и обедала ли она, но не забудет, что капуста – это der Kohl.

Кроме того, они с Бронеком научились убегать в подвал при звуке приближающихся самолетов и овладели трудным искусством переговоров с людьми, вооруженными пистолетами. Последнее пригождалось преимущественно при торговле из-под полы самогоном, который Хеля гнала по ночам в сарае для хранения угля.

В 1942 году место ларька занял магазин «Зеленщик» с красивой вывеской и узким жестяным козырьком. В тот же год в семье появилась дочка Эмилия, и Бронек обезумел от любви второй раз. Увидев мягкое розовое тельце, которому он сам подарил жизнь, Бронек пожалел о деньгах, пожертвованных Фонду национальной обороны, и решил, что теперь будет любить только этого маленького человека.

* * *

Эмилька Гельда болела в детстве всем, чем только можно. Вырвавшись из когтей ангины, заболевала краснухой, а когда ей наконец удавалось одержать над ней победу, подхватывала бронхит, и так далее.

В ноябре 1943 года умерла во сне мать Бронека, которая в конце жизни была уверена, что ей десять лет и зовут ее Коко. После смерти бабушки Эмилией начали заниматься дальние родственницы Хелены, сестры Пызяк. Их было пять, одна шумнее другой. Никто из них не вышел замуж.

Хеля приводила к ним Милу утром и забирала ее вечером, после закрытия «Зеленщика», находившегося напротив. Сестры Пызяк жили в лабиринте. Обе комнаты их квартиры густо переплетали веревки, с которых свисали бледные полотнища простыней и наволочек. От сырости щекотало в носу. В центре лабиринта гордо раскорячился шаткий стол. Старшая сестра, Сташка, каждый день подзывала к нему Милку и торжественно выдвигала из-под столешницы ящик. Она всегда доставала оттуда одну конфету и с улыбкой клала ее перед девочкой. Когда малышка резво принималась есть, Сташка вставала и исчезала в море простыней.

Остальные сестры не обращали на Милку особого внимания. Они были поглощены работой, заключавшейся в стирке и накрахмаливании, а также утаивании этих действий от немцев. Младшая сестра, сорокалетняя Дуся, каждую ночь взваливала на плечи жесткий мешок с постельным бельем и с колотящимся сердцем бежала три километра до монастыря, преодолевая по пути рухнувший мост, на котором в темноте нужно было перепрыгивать с одной бетонной глыбы на другую. Однажды она призналась Хелене, что на случай, если ее поймают и захотят причинить вред, она всегда носит с собой найденную в траве гранату.

– Рука у меня не дрогнет, – прошептала она за чаем. – Если разорву нескольких на куски, принесу хоть какую-то пользу.

Сестры Пызяк были не только шумные, но и сварливые. Старые девы обыкновенно начинали день со скандала. Препирались они и во время работы. Самые важные заявления, претензии и обещания звучали в ходе ссор, тогда же сестры делились главными сплетнями и новостями. Все они умерли в этом доме на Торуньской улице.

* * *

Конь долго привыкал к городу, но в итоге все же сдался и перестал гадить на пол. Каждое утро Бронек выводил его во двор и рассказывал о преимуществах городской жизни. Как-то раз, возвращаясь с прогулки, столкнулся в дверях со смуглолицей девушкой.

У нее были полные, слегка потрескавшиеся губы и большие глаза с темными зрачками. Из-под красного платка, повязанного на голове, торчала блестящая черная коса. Рубаха с широкими рукавами как от старшего брата. Девушка стояла неподвижно и смотрела на Бронека так, будто они знали друг друга много лет.

– Простите, – сказал он, чуть поклонившись.

– Я погадаю вам по руке.

– Не надо, спасибо.

– Вам не интересно ваше будущее?

– Нет, – ответил он. – Спасибо.

– У меня никакого хохайимос, никакого обмана.

– Не хочу я гаданий, сказал же.

– Будущего не хочешь знать?

– Не хочу! – рявкнул он. – Плевать мне на будущее.

– А что с ребенком беда случится, тоже знать не хочешь?

– Да чтоб тебя перекосило! – воскликнул он, взяв Коня на руки и торопливо обходя цыганку.

Поднимаясь по лестнице, он услышал:

– Ад поглотит этого ребенка и выплюнет, как тряпку!

Он повернулся, чтобы прогнать ее, но та уже исчезла.

* * *

Шестилетняя Эмилия Гельда наконец перестала хворать. Все недомогания как рукой сняло, хотя некоторые утверждали, что годы борьбы с собственным организмом отпечатались на лице девочки едва заметным выражением смирения и усталости. Ее любимым занятием было лазить по деревьям – она забиралась так высоко, как только возможно. Быстро сообразила, что с высоты пятнадцати метров можно выпросить у родителей намного больше, чем с земли. И еще с малых лет любила танцевать.

Каждые пару недель Хелена выкраивала время, чтобы вечером пойти к соседям на танцы и жмурки. Она брала с собой Милу, поскольку Бронек в это время обычно гулял с Конем или отдыхал. Когда раздавалось пение, девочка выбегала в центр комнаты и закрывала глаза, а ее лицо покрывалось румянцем. Она кружилась, подняв руки над головой, металась, выгибалась и скакала, будто хотела поломать свое щуплое тело в нескольких местах сразу. Потом, уже дома, долго не могла уснуть. Прислушивалась к хриплому дыханию отца и тихим монологам молившейся матери.

Высокая арендная плата вскоре вынудила семью сменить квартиру на меньшую, но даже это не помогло выплатить постоянно растущие долги. Бронек портил очередную мебель, которую знакомый судебный исполнитель забирал и выставлял на аукцион на Рыночной площади, а Фелек Шпак моментально покупал ее по заниженной цене и привозил обратно. Тогда они с шурином закрашивали царапины на шкафах, сколачивали поломанные стулья и приделывали ноги к буфету, а потом снова приходил судебный исполнитель, и все начиналось сначала.

Под конец года один из постоянных клиентов «Зеленщика» устроил Бронека на работу во Всеобщий потребительский кооператив. Этого человека Бронек готов был носить на руках. На работе его быстро полюбили. Он был честный и никогда никуда не вмешивался. Делал то, что входило в его обязанности, и уходил домой.

С того момента заботы о магазине главным образом легли на плечи Хелены, которой казалось, что клиентов все меньше, а работы – больше. Нередко, согнувшись под тяжестью ящиков с овощами, она чувствовала: еще немного, и позвоночник откажет. Тогда она откладывала ношу, выпрямлялась и тут же возвращалась к работе.

Тем временем у Бронека начались проблемы со здоровьем. Участились сердечные боли. Несколько раз в месяц он бился на кровати в спазмах с криками, что умирает и что совсем этого не заслужил. Мила, научившаяся одеваться на бегу, мчалась за врачом. Его визит, как правило, завершался уколом и распитием нескольких рюмок самогона. Однажды доктор Когуц, подкрепленный напитком производства Хелены, наконец поставил диагноз:

– Это нервы.

Когда стало ясно, что от него все же ждут чего-то большего, он почесал лысеющую голову и заявил:

– Рекомендую поехать в какую-нибудь здравницу. Небольшой отдых от магазина и работы должен вам помочь.

В отсутствие альтернатив Хелена поддержала эту идею, и уже вскорости Бронек поехал в Иновроцлав. В Радзеюве, где надо было пересесть на другой автобус, он изменил жене с рыжеволосой женщиной по имени Ирена.

Глава третья

После возвращения из Германии родители Янека Лабендовича все меньше напоминали самих себя до войны. Сабина, прежде постоянно переживавшая обо всем и обо всех, теперь, казалось, успокоилась и примирилась с судьбой. Будто видела будущее или по крайней мере понимала, чего от него ожидать.

А Вавжинец как будто вернулся в Польшу лишь частично. На первый взгляд, в его внешности ничего не изменилось: статный зеленоглазый блондин с кривым носом и длинными руками. Однако этот любимец соседей, в свое время мучивший людей веселыми историями, превратился в возбужденного, вечно взвинченного холерика. Он перестал улыбаться, а говоря с кем-нибудь, отводил взгляд в сторону. Дом словно обжигал его. В основном он работал в поле, ухаживал за животными или чинил что-нибудь во дворе. Если дел не оставалось, ехал на лошади в Квильно. Там жили братья Грабовские, с которыми он познакомился в Германии. Они были близнецами, ни один еще не женился. Вавжинец помогал им по хозяйству или усаживался на трухлявую лавку за коровником в компании их больной матери и рассказывал ей обо всем, о чем не хотел говорить с другими.

Мало что в жизни приносило ему такую радость, как те неторопливые вечера в Квильно, когда, прислонившись к прохладной стене коровника, он мог ненадолго снова стать собой прежним.

* * *

Для Янека Лабендовича немногое могло сравниться с сигаретами – отчасти, вероятно, потому, что курил он тайком. Уже несколько лет он встречал каждый новый день резким, удушающим кашлем, что через некоторое время стало все сильнее раздражать Ирену.

Она попросила, чтобы он перестал курить, а он, не зная, как иначе отреагировать, перестал. Продержался один день. С той поры, то есть четыре месяца, он это скрывал.

Солнце уходило с неба, оставляя за собой над полями ржавое темнеющее пятно. На заборе сохли кастрюли. Янек прислонился к стене овина и наблюдал за сизыми, постепенно таявшими струйками дыма. В животе бурчал только что съеденный ужин. Затягиваясь остро-горьким дымом, он услышал где-то справа шелест, слишком громкий для кота или курицы.

Спрятал сигарету за спину и ждал. Через мгновение из полумрака вынырнула фигура его сына. Виктусь шел на полусогнутых ногах, вперившись в старое и сухое вишневое дерево, закрученные ветви которого уже давно не давали плодов. Он широко расставил руки, голову вдавил в плечи. Крался, скользя ягодицами по траве. Вдруг остановился как вкопанный и бросился бежать в сторону двора.

Вскоре хлопнула входная дверь дома.

* * *

Каждый вечер стоящий за овином вишневый дракон поджигал солнце, медленно сползающее с неба. В углу двора заржавелый зубач принимался грызть землю стальными клыками. Оживала висящая в овине змея: она обвивала стропила и пожирала бегавших в сене мышей. На чердаке дома карлики танцевали друг с другом в тишине, шаркая маленькими ножками. В колодце просыпался хохочущий гном, который днем от скуки лишь подражал чужим голосам. По полям бегали черные чудовища без голов, зато с сотнями пальцев. За деревьями прятались тощие создания, их языки шелестели по сухим нёбам. Безмолвный и очень высокий старец дырявил небо серебряной булавкой.

Виктусь любил ночь так, как любят ходить по скользкой крыше или садиться на норовистую лошадь. Родители разрешали ему недолго гулять около дома, и он медленно прокрадывался между строениями, изучая все, что днем пребывало в ожидании, как и он сам. Расстояние от порога дома до курятника ночью было в два раза больше, чем днем. Все было в два раза дальше. Трава сильнее пахла. Все пахло сильнее.

Самое главное, что ночью исчезали цвета. Дракон, зубач, змея и многопалые страшилища, даже безмолвный старец с булавкой – все они были бесцветны.

В один вечер явились совсем другие чудовища. Они пришли ночью, пьяные. Их крики было слышно издалека. Вошли без стука, расселись за столом. Некоторые стояли. Самый старший напоминал Паливоду, он облокотился о буфет. Наконец, один из них откашлялся.

– Где он? – спросил, в то время как остальные кивали головами, будто надеясь таким образом приободрить нарушившего молчание. – Мы все равно найдем его, Янек.

– Только попробуйте, сволочи – глазенки повыкориваю, клянусь. – Ирена стояла у печи с кочергой в одной руке и деревянной ложкой в другой.

– Это змей, – откликнулся другой мужик с большим красным носом. – А змея надо…

– Змея в овине, – сказал Виктусь, выходя из сеней. – Она ест там мышей. Висит у стены, только нельзя к ней прикасаться.

Говоривший первым схватил мальчика под мышку и выбежал во двор, остальные за ним. Ирена догнала одного и огрела кочергой по спине. Тот завыл и упал на траву, но тут же встал и с размаху ударил ее по лицу так, что она повернулась вокруг своей оси. Янек выскочил из дома, крича и размахивая топором. Налетел на соседей, замахнулся на кого-то, но не попал. С криками снова бросился в атаку, но потерял равновесие, и его поймали, а один из них все время тихо повторял:

– Ты знаешь, что так надо, Янек, знаешь же, так надо.

Их закрыли в курятнике, дверь подперли вилами.

* * *

Дядя Паливода наклонился к Виктусю и погладил его по коротко стриженной голове. У него было темное лицо, он насквозь провонял водкой.

– Закрой глаза, сынок. Ненадолго.

Виктусь сделал, как ему велели. Он сжимал веки, слыша вдалеке рев отца и глухие ритмичные удары. Больше никаких звуков.

– Дальше, – шепнул вдруг кто-то слева.

– На, возьми, – сказал другой.

Первый громко вздохнул, потом воцарилась тишина. Виктусь открыл глаза в ту секунду, когда черное находилось прямо перед ним.

Он почувствовал вспышку на лбу и огонь, вгрызающийся глубоко в голову. Прежде чем мальчик упал на спину – медленно, одна нога за другой, – воздух облепил его, как высыхающее болото. Грохот прекратился, голос отца стал отдаленным гулом. Виктусь ощутил тепло мочи на ляжке. Что-то полыхнуло перед глазами.

Он танцует. Говорит с шаром из лохмотьев, бросает камень в небо, танцует, за руку ведет покалеченного отца по полю и поглядывает на луну, пожираемую размытым, кружится с девушкой во дворе, знакомом и незнакомом, танцует, а потом сползает с нее, вспотевший, счастливый, и танцует, хотя мир уже не такой, как раньше, он за стеклом, за двумя, пятью, двадцатью стеклами, он больше не видит мир, но продолжает танцевать, а потом смотрит на животное, бьющееся в конвульсиях…

Лоб.

Лоб горит. Виктусь шатается, одна нога, вторая, болото мельчает и отпускает его, дает упасть на землю, а земля мягкая, и в ней слышится рев отца.

* * *

Янек всем телом бился о доски, которые сам сколачивал, и знал, что они не поддадутся, но продолжал колотить и орал, что поубивает, клянется, что поубивает всех.

Смеркалось, и вишневый дракон, как всегда, поджег небо над полями. Зубач в тишине грыз землю и отвернулся, не хотел видеть, что чудовища делают с Виктусем в поле.

Ирена выла. Казю стоял на пороге и плакал.

– Сынок! – кричал Ян. – Открой, сынок, открой курятник, Казю!

Казю боролся с вилами, а отец умолял его делать это быстрее и с силой. Наконец оказавшись снаружи, он спросил, оглядываясь по сторонам:

– Куда они пошли? Сынок, говори же, куда пошли!

Казю отступил и указал рукой на поле. Янек побежал, но сразу вернулся и поднял из травы топор. Ирена неслась за ним. В поле виднелись фигуры убегавших чудовищ. Вдоль борозды полз Виктусь, его лицо было залито темной кровью.

Ирена упала перед ним на колени, осторожно ощупала голову и все тело, потом обняла, размазывая его кровь по своей щеке.

– Не бойся. Мы зашьем это, не бойся.

Ян отнес сына домой, где ему промыли рану и приложили к ней хвощ. Ирена аккуратно обмотала голову мальчика платком.

– До свадьбы заживет. – Она улыбнулась и взглянула на Янека, который все еще сжимал в руке топор.

В ту ночь он не спал. Сидел за столом и смотрел на лежавшую перед ним Библию. Под утро издалека донесся звук грома. Затем хлынул дождь. Ян стоял на пороге и долго всматривался в капли, высоко отскакивавшие от утоптанной земли, затем зашел в дом и бросил Священное Писание в печь. Обложка сморщилась и начала уменьшаться, а пламя постепенно продиралось через книги и Евангелие.

На следующий день на полях еще долго стояли блестящие лужи. До заката ни один человек не прошел мимо дома Лабендовичей.

– Можно выйти? – спросил Виктусь перед наступлением темноты, подняв забинтованную голову и смотря на отца.

– Выйдем вместе.

Они обошли двор, заглянули за овин и в колодец. Виктусь направился к дому.

– Уже насмотрелся?

– Их здесь больше нет, – ответил мальчик.

Вместо дракона стоял высохший куст, а на том месте, где раньше зубач грыз землю, торчала ржавая борона. Змея стала канатом, как и днем. В колодце гудело глупое эхо.

Они вошли в дом. Виктусь сел за стол и сказал:

– Я, кажется, умер.

Наутро Ян пошел к Паливоде. Старик стоял у дома и смотрел на дорогу так, будто два дня ничего не делал и только ждал его. Ян повалил его лишь третьим ударом: Паливода упал на спину и побагровел. Хрипел, словно дышал гвоздями.

Не обращая внимания на крики Мирки Паливоды, которая дергала его за рукав и пыталась затащить в дом, Ян обвел двор глазами и поднял с земли точило для косы.

Вернулся к старику. Встал перед ним на колени. Занес точило над головой. Мирка бросилась на него, он ее оттолкнул. Паливода закрыл глаза.

Ян бросил точило в крапиву и опустил голову на грудь соседа. Плакал и бил кулаками по земле. Потом встал и вернулся домой. До самой своей смерти он не сказал Паливоде ни единого слова.

* * *

Через несколько дней после визита соседей он смастерил второе радио. Принес его на кухню, и вся семья села за стол. Послушали песню, потом еще одну. Кто-то прочитал фрагмент книги.

– Должно быть, я сделал что-то не так, – заявил Ян и несколько вечеров подряд просидел в овине над трещавшим и шумевшим устройством. В итоге отнес его на чердак. – Не получается, – сказал Ирене, когда они ложились спать.

– Справимся и без войны, – заметила она сквозь сон.

Ян сомкнул веки и прошептал:

– Если б у меня было доказательство, что Бога нет, я бы воровал.

– Мгм, хмм…

– Воровал бы, черт подери. Только бы удрать отсюда. Вон тетка моя Сальча, живет в Америке, и денег у нее, говорят, куры не клюют. Где угодно могла бы жить. Была б у нас хоть половина ее состояния… Сбежали бы все вместе, чем дальше, тем лучше, а потом я бы нашел Фрау Эберль и извинился – может, тогда она оставила бы меня в покое.

В сентябре Ян скосил пшеницу – урожай оказался чуть лучше, чем в прошлом году. С картошкой было похоже. Яблок уродилось как никогда много.

Обе сестры Яна в тот год вышли замуж: Анеля за рослого рыжего парня из Скибина, а Ванда за часового мастера, который жил с матерью в Радзеюве и, судя по всему, не имел ничего против кривых носов. Свадьбы играли в овине у Лабендовичей. На обеих Вавжинец то и дело выходил на улицу, чтобы проплакаться за сараем. Он смотрел на раскинувшиеся кругом поля и по-прежнему удивлялся, что все это существует.

Жители Пёлуново стали чаще ездить на телегах в город. Мужчины проходили иногда мимо дома Лабендовичей, молча кланяясь Яну. Каждый раз ему хотелось броситься на них и перегрызть горло.

Последующие годы приносили все большие урожаи. Ирена раз в неделю ездила в город на рынок, всегда привозила свежую шуршащую газету и погружалась в нее на долгие часы.

Казю пошел в школу. Он схватывал знания на лету. Когда ему хотелось, он был лучшим в классе, но обычно не хотелось. Дочь старухи Серватковой, два года работавшая учительницей, сообщила Яну, что его сын – очень способный лентяй. Виктусь стал неразговорчивым и предпочитал проводить время с кошками. Каждое лето у него на коже выскакивали красные волдыри, от которых оставались шрамы. Сыновья помогали отцу строить коровник. Таскали по земле длинные доски и ведра, наполненные глиной, а потом садились на траву и смотрели на стены, уходящие в небо. Вскоре у Лабендовичей было уже две коровы.

Яну каждую ночь снилась Фрау Эберль, вопящая на него с телеги, а по утрам он кашлял так, словно собирался выплюнуть легкие. Иногда он полуголый выходил во двор и рвал мокрую от росы траву, молясь, чтобы приступ прошел. Как-то раз, наконец придя в себя, увидел перед собой маленькую сову. Она смотрела на него изучающе, переступая с лапы на лапу. За ней тащилось поврежденное крыло.

Ян принес птицу в дом и показал мальчикам. Ирена обернула крыло тонкой тряпкой, а Казю сделал гнездо из сена, – так сова поселилась на чердаке. Вечером братья прислушивались к доносившимся сверху звукам и выдумывали самые фантастические истории, связанные с ними. Утром состязались, кто первый заглянет на чердак и с волнением в голосе сообщит:

– Перешла в другой угол!

– Ее не видно!

– Идет!

– Вроде ей уже лучше!

Почти ежедневно они ходили к пруду и ловили лягушек, которых Ирена потом резала на кусочки. Новая квартирантка всегда съедала их в одиночестве.

В ходе трехнедельного выздоровления сова убила у Лабендовичей в общей сложности одиннадцать мышей, семь из которых съела, а четырех оставила на пороге. Когда наконец Ян развернул крыло и поставил птицу на траву, она смерила его оскорбленным взглядом и взмыла в воздух. Мальчики побежали за ней, уверенные, что сова сейчас приземлится, каким-то особым образом поблагодарит их за заботу. Через час вернулись домой. Виктусь был взбешен, у Казя в глазах стояли слезы.

На следующий день Ирена в утешение взяла их с собой на рынок. Поехали на автобусе. Им быстро наскучило ходить между прилавками с овощами, и стало ясно, что в Радзеюв их привела не внезапная любовь к переполненным торговым рядам, а шанс навестить тетю Ванду, у которой всегда были песочные пирожные с сахаром. Оставив обрадованных сыновей у золовки, Ирена решила вернуться на рынок. Шла в задумчивости, отрешенная.

Велосипед, крик, удар в плечо.

Ирена Лабендович оторвалась от земли, потеряв при этом одну туфлю. Шум города превратился в приглушенный, протяжный рокот, а перед глазами вспыхнуло белое солнце.

Она летит. Она устала. Устала от Янека, Казя, который не хочет учиться, и Виктора, которого не понимает, а прежде всего она устала от себя, Ирены Лабендович, но летит дальше, прижимает белую голову сына к груди и чувствует, как его слезы выжигают на ее теле следы, которые уже не исчезнут, летит, поддерживая мужа, которого надо поддерживать, и размышляет о том, что случилось тогда, давно, сейчас, у вокзала, у автовокзала, отзывающегося грохотом.

Ирена ударилась головой о тротуар, кожа на разодранных ногах запылала.

– Господи, надеюсь, вы не умерли, – произнес голос, который она только что услышала.

– Я тоже на это надеюсь, – простонала Ирена.

К ней наклонился мужчина, пожалуй, старше ее, элегантный, в костюме и шляпе, мужчина неторопливый и в то же время взволнованный, такой, что хотелось крепко его обнять и встретить вместе конец света.

Он помог ей встать, они сели на заборчик.

– Вот зараза, смылся, не успел его поймать, – сообщил он, показывая головой на помятые кусты.

– Да, да… Неважно…

– У вас что-то болит? Переломов вроде нет.

– Нет. Вроде нет…

Некоторое время они молчали. Мужчина изучал ободранное колено Ирены, Ирена изучала мужчину.

– Я не местный, – сказал он, приглаживая волосы. – Просто жду автобуса, чтобы ехать дальше. В санаторий. Меня зовут Бронек.

– Очень приятно.

– Я живу в Коло, у меня там овощной магазин. Называется «Зеленщик»…

– Пан Бронек, пройдитесь со мной немного… Здесь недалеко луг, за кладбищем. Голова болит от этого шума.

Когда они оказались за кладбищем, она уложила его на траву и стянула с него брюки, а он повторял, что не может, что не надо этого делать, а она просила его молчать. Села на него и прижала лоб к его лбу: он ощутил молочный запах ее кожи, совсем не такой, как у Хели, которая в тот момент перестала существовать, ее не было на земле, она не дышала, не жила, была лишь пустота, и в этой пустоте, оставшейся от Хели, он и эта женщина, которая не представилась и двигалась над ним, а потом прикусила кончик рыжей косы, обмякла, слезла с него и встала, тепло улыбаясь.

– Я очень рада, что все-таки не умерла, – сказала она, приглаживая юбку. – Но мне уже пора.

– Да… – просопел он, пытаясь как-то прийти в себя, влезть в одежду, и извивался, поворачивался, кряхтел, пока наконец не встал, застегнул брюки, пригладил волосы, однако женщины уже не было.

* * *

Сова вернулась через неделю.

Они слышали ночью, как она ухала где-то в темноте. Это больше напоминало писк, нежели крик. С тех пор Лабендовичи время от времени обнаруживали на пороге дома доказательства ее симпатии в виде мертвых мышей, лягушек, а порой и маленьких крыс.

Сова оказалась существом компанейским. Когда кто-нибудь из членов семьи уходил из дома, она возникала над его головой и гордо парила на фоне неба. Каждое утро она таким образом провожала Казя в школу. Мальчик боялся, что если другие дети увидят птицу, то захотят ее украсть. Подходя к зданию школы, он пытался отправить сову домой. Как правило, кидал в нее камни.

– Глупышка! Лети домой!

Иногда он ворчал на нее, подражая какому-нибудь дикому зверю, но поскольку никакого дикого зверя в жизни не видел (бешеная собака у костела не в счет, ибо та молчала), получалось не слишком убедительно. Он собирал камни и пулял ими в небо. В итоге сова разворачивалась и, торжественно размахивая крыльями, направлялась в сторону хозяйства Лабендовичей.

Однажды вечером она влетела в окно и села на напольные часы, которые Ян на спине приволок от родителей. Окинула взором избу и осталась на них сидеть. Каждое утро Ирена открывала окна с целью проветрить одеяла, тогда Глупышка вылетала на улицу, дабы совершить несколько широких кругов над двором и затем присесть на столбик лестницы, ведущей на чердак. Она могла неподвижно просидеть там целый день и лишь изредка поднималась в воздух, после чего в косом полете бросалась к земле, чтобы ударом клюва прервать жизнь мыши или крысы, прошмыгивающей под прикрытием сарая.

У Глупышки было два заклятых врага. Первый – метла. Всякий раз, когда Ирена начинала убираться, ее рабочий инструмент становился жертвой атаки совиного клюва. Сидя на часах с таким видом, будто весь мир уже давно ей наскучил, птица не теряла бдительности, и если требовалось подмести полы, следовало сначала выгнать ее из дома, на что она реагировала громким верещанием.

Второй вещью, которую Глупышка искренне и страстно ненавидела, были взлохмаченные волосы. Если в поле ее острого зрения по неосторожности появлялся кто-то, кто не воспользовался расческой и не накрыл растрепанную голову, на него с неба налетали карающие когти. Из-за ненависти к шевелюрам отношения между совой и соседями Лабендовичей становились все напряженнее. Спустя некоторое время жители Пёлуново все же привыкли к новым требованиям и перед выходом из дома приводили волосы в порядок.

* * *

В школе Казю постепенно занял положение между угнетателем и жертвой: он, конечно, не мог рассчитывать на роль предводителя одной из небольших банд, но хотя бы не огребал на переменах, как некоторые.

Ситуация Виктуся была иной. Когда он впервые появился в школе, оказалось, что можно быть хуже, чем просто жертвой. Его унижали все: от самых отвязных безобразников до полнейших растяп, вымещавших на нем копившуюся годами фрустрацию. Его забрасывали самыми дерзкими оскорблениями и самыми большими коровьими лепешками, какие только можно было надежно спрятать в ранце. Иногда кто-нибудь подходил к нему на перемене и расковыривал ногтями солнечные ожоги, заживавшие на его предплечьях.

Как-то раз, получив солидную порцию унижений и тумаков, Виктор возвращался домой, на полпути спустился в канаву и расплакался, осторожно касаясь пораненной кожи. Белый воротничок школьной формы испачкался в земле. Упираясь ногами в толстый сук, мальчик стал возить в болотистой грязи палкой.

Он размышлял, как долго мог бы здесь остаться. Деревья отбрасывали в канаву широкие тени, а густые кусты защищали от взглядов прохожих. Было темно, прохладно и удобно. Может, получилось бы просидеть так целую ночь? Или даже неделю?

Треск, шорох. В трубе, проходившей под дорогой, что-то зашевелилось. Не успев встать, Виктусь увидел шар из лохмотьев и волос, который бросился к нему, но упал прямо в воду. Мальчик выбежал на дорогу и встал над канавой, наблюдая за нападавшим. От темного корпуса отделились руки. В густой щетине блеснули белые глаза.

– Не делать вред, – попросило существо. – Не делать вред, пожалуйста.

Виктусь помчался домой.

* * *

– Ну и отметелили тебя сегодня, – завел разговор Казю, когда они вечером загоняли кур в курятник.

– А ты что, видел?

– Немного. Но издалека. Так бы подошел.

– Самый ужасный этот Былик.

– Угу.

– Казю, почему они все время меня лупят?

– Не знаю. Дураки потому что.

– Но почему именно меня?

– Говорю же тебе, дураки и все. Потом перестанут. Ну давай, вперед! – и замахнулся ногой на медлительную курицу.

– Это, наверно, приятно, да?

– Что?

– Отколошматить кого-нибудь.

– Да не знаю.

– Ты ведь говорил, что побил одного, Анджея этого. Значит, должен знать.

– Ну довольно приятно. Немного.

– Ага.

Они закрыли курятник и зачерпнули воды из колодца. Она была холодная, морозила горло и живот. Солнце уже дало деру за крышу сарая, Глупышка несла караул на своем столбике, а кот, лежавший неподалеку в траве, бил по земле рыжим хвостом.

– Казю, а если б тебе заплатили за то, чтобы ты задушил кота, сколько бы ты хотел?

– А мне откуда знать. И зачем?

– Да просто так.

– Не знаю. Наверно, чтобы хватило на велосипед. И на конфеты.

– И тогда бы задушил?

– Ну да. Но конфет целый мешок.

– И не переживал бы, что задушил?

– Не знаю. Наверно, немного переживал бы.

– Но когда мы убиваем лягушек для Глупышки, то не переживаем.

– Потому что это лягушки. Они маленькие. И глупые.

– Но если взять много, очень много лягушек, они будут такие же, как кот. А мы убили уже много, очень много лягушек. Все равно что кота.

– Но кот – это другое.

– То есть кота нельзя?

– Нет.

– А если б можно было?

– Но нельзя!

– А если б можно?

– Тогда что?

– Задушил бы бесплатно?

– Да зачем мне бесплатно душить кота?

– Чтобы почувствовать, как это.

– Но зачем?

– Может, это здорово?

– Ну и дурак ты!

С момента встречи в канаве Виктусь каждый день по дороге из школы спускался к темному, прохладному укрытию в кустах и оставлял у края вонючей трубы кусок хлеба со смальцем, спрятанный в ранце именно с этой целью. Через некоторое время шарообразный монстр стал к нему выходить. Поначалу он просто смотрел. Потом съедал на глазах у мальчика куски хлеба и наконец заговорил, причем так, будто его рот набит песком.

Он рассказывал, что когда-то был могущественным человеком.

– А как вас звали? Может, папа вас знал?

Чудовище лишь затрясло головой, а лохмотья заколыхались, источая смрад.

– Никому не говорить про я, не говорить! Тайна. Ты и я, тайна!

Виктусь кивал. Никогда прежде он не делил ни с кем тайн. Вернулся домой, переполняемый неведомым доселе чувством, которое так и распирало его изнутри. Это было приятное чувство. Он знал – они нет. Лишь раз он попытался рассказать о своем новом друге Казику, но тот и слушать не захотел. Виктусь не мог понять, как родители могут не знать про Лоскута. Он ведь знал.

На следующий день, вернувшись из школы, он в рамках эксперимента сказал маме, что один мальчик расплакался на уроке. Мама что-то пробормотала и улыбнулась, продолжая штопать штаны. Несколько дней спустя сообщил отцу, что учительница музыки потеряла очки. Дальше – больше. Он выдумывал все чаще, осторожно нащупывая границу, отделяющую неправду от лжи. Не обманывал только Лоскута, поскольку говорить с ним было почти как говорить с самим собой.

Однажды Лоскут показал ему пистолет. Он извлек его из складок одежды и продемонстрировал с улыбкой. У пистолета был тонкий ствол и спусковой крючок в форме полумесяца. Выше ряд цифр: 6795. На шероховатой рукояти блестел пот с руки Лоскута.

– Настоящий!? – Виктусь протянул руку и тут же ее отдернул.

Лоскут утвердительно кивнул.

– Ты когда-нибудь из него стрелял?

– Штрелял.

– А в кого-нибудь?

– В кого-нибудь.

– И попадал?

Снова кивок.

– И что? Как это?

– Тотунг ист… Шайсе. – Лоскут покачал головой и откашлялся. – Убивать – это сам чудесный, сам прекрасный вещь на свете. Это не можно описать.

– Убивать – самая чудесная вещь на свете, – повторил Виктусь брату, когда они сидели вечером у дома и смотрели на двух старых котов, валявшихся на колодце.

– Откуда это ты знаешь?

– Просто знаю.

– И что, может, уже убил кого?

– Нет. Пока нет… Но, возможно, убью.

– Да конечно.

– Не веришь?

Брат не верил, поэтому они поспорили. Если Казю среди ночи подойдет к хате Дойки и будет стучать в маленькое окошко, пока сумасшедшая старуха не проснется, Виктусь голыми руками задушит одного из двух рыжих котов, которым, пожалуй, и так уже недолго осталось.

Следующей ночью они выскользнули из дома через окно, и Глупышка вместе с ними. Шли по деревне, погруженной во тьму, прислушиваясь к своим шагам и дыханию. Далеко впереди были прогнившие остатки памятника в форме фазана, к которому прилепила свою хату безумная старая Дойка. Когда силуэт соломенной крыши наконец выступил из темноты, Виктусь остановился и сказал:

– Дальше иди один. Я буду смотреть отсюда.

Брат стоял рядом и молча вглядывался в едва заметную халупу. В конце концов, он пошел, а Глупышка, невидимая, кружила где-то над головой. Лишь когда он оказался почти у цели, заметил, что за грязным, жирным окном пляшет огонек свечи.

Кровь шумела у него в висках. Сердце выскакивало из груди. Казю огляделся по сторонам. Ветки, кусты крапивы, камни и какой-то пенек – все утопало в темноте. Он повернулся и посмотрел в ту сторону, где его ждал брат. Сплошная чернота. Забрался на пенек, пошатнулся и ухватился за стену. Слышал, как сердце грохочет во мраке.

В хате горела всего одна свеча. Он несколько раз моргнул. В небольшом помещении получалось разглядеть только глиняную печь, груду тряпок в углу и массивный стол, заваленный мисками.

Священник Кужава (мальчики помнили службу, на которой он с амвона призывал отбивать атаки нечеловеческих чудовищ с бесцветными душами) прижимал толстую Дойку к столу и бился грузным животом об ее бледные морщинистые ягодицы. Одной рукой он мял ее грудь с коричневым соском, а другой держал у шеи Дойки маленький блестящий ножик.

Здобыслав Кужава, который за десять лет до этого с аппетитом уминал ветчину из свиньи Янека Лабендовича, пока приходской священник стоял в яме в ожидании, когда пуля пронзит его череп и выйдет с другой стороны, лишив его половины лица, – тот самый Кужава работал теперь бедрами, будто внезапно в два раза помолодел, и кричал Дойке на ухо своим писклявым голосом:

– Нравится, да? Любишь такое! Говорил же… В такую ночь никто не должен сидеть дома один, тем более зрелая беззащитная женщина!

Дойка взорвалась истеричным смехом, но быстро затихла, отклоняясь назад и прижимая к себе священника за волосатые ляжки. Поворачиваясь к нему, она бросила взгляд в окно, и вспотевшее лицо скривилось в беззубой улыбке.

Казю спрыгнул с пня и помчался к брату. Сбитая из досок дверь открылась со скрипом, и толстопузая фигура подняла над головой свечу.

– …какой-то маленький негодник… – донеслось до ушей Казя, рывшего ногами землю.

Когда добежал до Виктуся, тот от нервов прямо подскакивал на месте.

– Ну и что? – спросил. – И что?

– Черт возьми… – сопел Казю, упираясь руками в колени.

– И что?!

– Пошли домой. Пока отец не сообразил.

– Ну расскажи.

– Ты же видел.

– Видел только, как открыла дверь. А до этого? Говорила что-то? Ты видел ее вблизи?

– Бурчала чего-то себе под нос. Темно было. Ужасно уродливая и старая. Ладно, завтра твоя очередь.

На следующий вечер Виктусь взял на руки одного из двух рыжих котов, – некоторое время прикидывал, кто из них более неповоротливый, – и связал передние и задние лапы жгутом для снопов. Отнес за овин, под дерево, которое когда-то было драконом, и положил среди сорняков. Кот не обращал внимания на то, что не может двигаться (впрочем, он всю жизнь не обращал внимания почти ни на что), окинул двор взглядом, полным снисхождения, и закрыл глаза.

Виктусь осторожно придавил его коленом к земле, чтобы обездвижить все лапы. Аккуратно приподнял голову, подсунув снизу левую руку. Правой сделал то же самое. Под пальцами чувствовал шершавые стебли травы, а в ладони – мягкую теплую шерсть. Зажал большими пальцами шею. Сильнее. Кот открыл глаза. Еще сильнее.

В вялом звере что-то пробудилось. Стон, успевший вырваться из его горла, больше напоминал крик. Виктусь испугался этого звука и еще крепче сжал руки на дрожавшей, брыкавшейся жизни.

Эта жизнь стала вдруг такой сильной, что Виктусю казалось, будто в его руках не кот, а бык. Голова металась во все стороны, щелкая зубами, более длинными, чем обычно, а связанные лапы выскользнули из-под колена Виктуся и царапали его по ногам, словно желая разодрать на куски.

Мальчик поднял голову и закрыл глаза. Не переставал душить. Чувствовал, как мягкое тело постепенно начинает слабеть в его руках.

– Господи, Виктор!

Душить, душить, душить.

– Виктор! – голос отца достиг его не сразу.

Он повернулся, и в этот момент сильная рука схватила его, ставя на ноги.

Кот протяжно застонал, впился зубами в ляжку палача и со скоростью, какой от него никто не ожидал, бросился к кустам у поля. Сделав первый прыжок, он перевернулся и покатился в траву. Ян достал из кармана перочинный нож, перерезал веревку, опутавшую кошачьи лапы, и тот пулей унесся за овин. Виктусь молча наблюдал за всем происходящим.

Отец неспешно сложил ножик и убрал его в карман, а затем взял Виктуся за руку и сильным рывком притянул к себе.

– Что ты хотел сделать?!

– Ничего.

– Ничего? Душить кота – это ничего? Отвечай! Черт подери, ты связал ему лапы! Что с тобой?

– Не знаю, – Виктусь шлепнулся попой на землю, по его щекам потекли слезы.

Отец сел рядом. Дышал тяжело, хрипло.

– Нельзя делать такие вещи, – произнес он наконец. – Боже мой, Виктор.

– А ты никогда никого не душил?

– Душил. Свиней. Я тебе рассказывал. Одна меня чуть не убила.

– И что?

– Как это что?

– Как ты себя чувствовал?

– Как себя чувствовал?!

– Лоскут говорил, что это лучшая вещь на свете.

– Что-что?

– Говорил, что убивать… Говорил, что убивать – самое чудесное.

– Кто такой Лоскут?

– Друг.

– Господи, Виктусь. Убивать? Самое чудесное? Этот твой друг просто псих, ей-богу.

Ян достал из кармана папиросу и долго вертел ее в руках. Потом сунул в рот и закурил.

– Я не скажу маме о том, что ты хотел сделать, а ты не скажешь ей об этом, – пробормотал на выдохе. – Договорились?

Виктусь кивнул.

– Я думал, если его задушу, то, может, что-нибудь почувствую.

– Что почувствуешь?

– Ну, что-нибудь. Что-нибудь.

– Не болтай глупости.

Они сидели в тишине, небо над ними чернело на востоке. Виктусь ощущал в ногах усиливающееся жжение. Красные бороздки вспухали и кровоточили.

Пытался сыграть на травинке, но не выходило. Наконец, когда стемнело настолько, что он с трудом мог разглядеть лицо отца, тихо сказал:

– Папа, почему я не такой, как другие ребята и как Казю?

Отец смял окурок и глубоко дышал, покачивая черным силуэтом головы.

– Знаешь, как они надо мной смеются?

Молчание.

– Называют меня губошлепом. Или заморышем. А те из банды из Квильно бьют по ногам.

– Сынок…

– Я не сочиняю. У меня синяки.

– Послушай, Виктусь. Ты… Ты…

– Говорят, что я чудик и черт.

– Не повторяй таких вещей. Нельзя так говорить. – Абрис отца встал, вздохнул пару раз, снова сел, откашлялся.

– У некоторых людей с самого начала жизнь тяжелая, но ты не такой. Когда я был в тюрьме, ты ведь знаешь, что я сидел, так вот, когда я был в тюрьме, познакомился там с одним человеком, его звали Кшаклевский, он был парикмахером. Мы сидели в одной камере, и этот Кшаклевский хвастался своим сыном, рассказывал, какой же тот способный, а потом признался, что все это выдумки и что его мальчик очень болен. Месяца два назад, когда мы с мамой были в городе, я увидел Кшаклевского на улице. Он шел с сыном, меня не заметил. Его мальчик едва волочил ноги. Весь искореженный, руки как поломанные, голова искривлена. И Кшаклевский тащил его, тащил, а я все думал, какое же счастье, что у меня есть ты и Казю. Слышишь? Вы здоровые мальчики, ты здоровый, умный, очень славный.

Молчание.

– Пошли в дом, – невидимый отец поднялся с земли и отряхнул брюки. – И помни: ни слова маме о том, что здесь…

– Ни слова!

На пороге Ян задержал сына и шепнул ему на ухо:

– А когда пойдешь в понедельник в школу, скажи этому Лоскуту, что он обыкновенный дурак.

* * *

Казю смертельно обиделся. Всякий раз, видя, как оба кота медленно и величественно прохаживаются по двору, чувствовал страшное унижение. Ему казалось, что эти флегматичные шерстяные шары втайне посмеиваются над ним, и что он зря рисковал жизнью, подглядывая за Дойкой.

Он не разговаривал с братом и обходил его стороной. Иногда, завидев, презрительно фыркал и как бы про себя бормотал:

– Размазня…

Поэтому Виктусь все чаще общался с Лоскутом. Он приходил к нему в любую свободную минуту и с облегчением спускался в канаву, в этот темный прохладный мир без битья, взглядов отца и молчащего брата. Лоскут, правда, говорил немного. Главным образом слушал.

Виктусь рассказывал ему о маме, которая целыми днями не произносит ни слова, и об отце, которому каждую ночь снится Фрау Эберль, и что отец говорит, как бы хотел разбогатеть, чтобы поехать в Германию и найти ее или хотя бы ее могилу и извиниться перед ней или перед ее могилой за то, что сделал. Рассказывал Лоскуту о том, что мать все свободное время читает и она как бы здесь, но как бы и нет, а еще о том, что Казю не получает в школе тумаков и каждый раз, когда кто-нибудь пристает к Виктусю на перемене (то есть очень часто), отворачивается, с кем-нибудь говорит, смеется, или его просто нет, и о том, как он перестал разговаривать с Виктусем, а ведь это отец помешал.

Рассказывал обо всем.

Про кота, которого почти задушил, про Глупышку, которая гадила на газеты, сложенные у напольных часов, про дедушку и бабушку, которых он навещал все реже, потому что отец из-за чего-то с ними поссорился, и даже про якобы богатую тетку из Америки. Со временем мальчик начал углубляться в чужие, услышанные истории. Говорил о Фрау Эберль и ее дочерях, о плохом немце, который однажды по ошибке салютовал папе, и о свинье, которая не хотела умирать, но в итоге сдохла, благодаря чему на свадьбе было мясо.

Лоскут задумчиво кивал заросшей головой и порой бормотал что-то на своем языке. Потом они прощались, пожимая друг другу руки, как взрослые мужчины, и это нравилось Виктусю больше всего. Он выкарабкивался из канавы на дорогу, отряхивался и направлялся домой, не замечая, как шар вылезает из зарослей и крадется вслед за ним под покровом ночи.

Первый раз Лоскут слегка заплутал, но потом выучил маршрут наизусть. Он шел по полям, как можно дальше от дороги. Когда Виктусь заходил в дом, прислонялся к дереву и осматривал хозяйство, нервно кусая губы. Одной июльской ночью он дождался, когда в доме Лабендовичей погаснет свет, зашел в коровник и изо всех сил метнул камень в стоявшую ближе всех корову. Попал в голову. Животное громко замычало, потом еще раз. Лоскут спрятался за дверью.

Долго ждать не пришлось. Дверь дома закрылась с тихим скрипом. Быстрые шаги.

– Ну что? – спросил Ян Лабендович, остановившись на пороге коровника со свечой. Он осмотрел каждую корову и вышел на улицу. Лоскут стоял в метре от него. Сдерживал дыхание. Слышал сопение мужчины, когда тот клал потушенную свечу на землю и доставал что-то из кармана штанов. Вскоре в воздухе разлился запах сигаретного дыма.

Вздох.

Лоскут вышел из-за двери.

Пистолет он держал за ствол. Ладонь вся вспотела. Мужчина затянулся и слегка запрокинул голову. Лоскут закусил губу, все еще не дыша. Замахнулся. Ударил так сильно, что даже закряхтел. Услышал удар металла о череп, а затем глухой звук тела, упавшего на землю.

Сигарета выпала у Яна изо рта и погасла в луже густой крови.

Глава четвертая

Через открытое окно в комнату проникала уличная пыль и кисловатая вонь канализации. Соседка сверху без устали мучила скрипку: даже Конь, лежавший у печи с головой на вытянутых лапах, казался раздраженным и недовольным этой утренней какофонией.

Бронек Гельда сидел на кровати и напряженно вслушивался в свои мысли.

Пыль, вонь и шум – да, Бронечек, все именно так. Так и останется. Ты будешь так жить. Будешь так жить здесь, вдали от рыжеволосой женщины, вдали от всего настоящего, будешь здесь жить и стареть, и постепенно опускаться в могилу, хотя ведь знаешь, что все не так, что все не здесь, не с этими людьми, что все иначе, Бронечек. Ты смотришь на простыню, измятую в ночной кутерьме, на одеяло, напоминающее выжатую тряпку, и хочешь выглянуть в окно и плакать так громко, чтобы тебя услышал весь город, и чтобы весь город от тебя отцепился, поскольку ты не хочешь здесь жить, ты хочешь жить там, но не можешь.

Он вернулся из санатория еще более немощным, чем до отъезда. Бледный, иссохший, под глазами мешки. Двигался медленно, говорил мало. Будь его воля, все время лежал бы в кровати или играл с Милой. Доктор Когуц беспомощно разводил руками.

– Ничем не могу помочь, – говорил он, вытирая вспотевшую лысину. – Принимать солнечные ванные, ходить. Много гулять.

Ни Когуцу, ни Хеле, ни кому-либо другому было невдомек, что болезнь, которой страдал Бронек, жила в шестидесяти километрах от Коло и пахла молоком, как щенок.

И еще эти долги. По приезде он слышал только про них. Мы в долгах, Бронек, в больших долгах, на оплату счетов не хватает, на квартиру не хватает, надо переехать обратно в деревню. Хеля надрывалась в магазине, как проклятая, но чем еще ей было заняться? Ее не мучили эти скользкие, темные чувства, лишавшие Бронека сна, радости и воздуха. Единственным ее огорчением – помимо долгов, разумеется, ибо долги, долги, долги! – было то, что у нее болело горло и иногда зубы. Бронек охотно бы с ней поменялся.

Конь встал с лежанки и нестройной походкой обошел комнату. Высунув из пасти шершавый язык, стал вылизывать им босую пятку Бронека. Шуррр, шуррр, шуррр.

– Конь, оставь меня в по…

Полслова поглотил грохот, внезапно ворвавшийся в квартиру. Пол задрожал под ногами у Бронека, а воздух задержался в легких. Стекла звенели.

На мгновение воцарилась тишина, будто всему вдруг настал конец. Исчез шершавый язык Коня, вонь сточной канавы, движение на всей Торуньской улице и целый город, а вместе с ним и Бронек. В этот миг Бронислав Гельда не существовал и чувствовал себя великолепно. Но вот шестеренки мира вновь закрутились, и все сдвинулось с места: звон выпадающих стекол, автомобильный гудок, ворчание Коня, у которого вздыбилась шерсть на спине, и крики. Кто-то вопил от боли.

Бронек подошел к окну. Дом на другой стороне улицы выглядел так, словно великан с почерневшими зубами откусил у него угол. Языки пламени ползали по крыше. Крики. Громче всех кричала женщина, голова которой виднелась в окне квартиры на втором этаже. Бронек узнал Сташку Пызяк. Она орала, черный дым окутывал ее голову.

Бронек выбежал на лестницу и лишь тогда осознал, что в квартире сестер Пызяк находится его дочь.

В глазах потемнело, стены заплясали. Первая ступенька ударила его в челюсть, второй он уже не почувствовал.

* * *

Лысеющий пан Зигмунт уже давно перестал делать вид, что приходит в магазин «Зеленщик» исключительно за овощами. В этот раз, как всегда, разодетый и причесанный (несмотря на деликатные намеки друзей, он явно не замечал, что зачес ему не идет), он попросил цветную капусту и четыре помидора, а затем его лицо озарилось улыбкой.

Когда Хелена положила товар на прилавок, лысеющий пан Зигмунт перешел ко второму акту своих ежедневных покупок – обязательному комплименту.

– Вы, пани Хелена, как обычно, румяная, – отметил он, слегка наклонив голову, будто хотел проверить, как этот румянец выглядит под углом.

Хелена любезно улыбнулась и, видя, что пан Зигмунт готовится к третьему акту – легкому прикосновению к ее руке во время оплаты, – ответила:

– И, как обычно, замужем.

Пан Зигмунт не растерялся, поклонился и с улыбкой, постепенно сходящей с губ, бросил вдобавок:

– И, как всегда, очаровательно желч…

Реплику прервал грохот, а волна горячего воздуха вырвала из рук купюру и поставила зачес торчком. Пан Зигмунт повернулся и увидел развороченную стену здания.

Хеля в это время уже бежала.

О, мой Господь Вседержитель, Мила, Эмилия, родная, уже бегу, Милечка, сокровище, уже бегу, мама бежит, подожди, о Матерь Божья, о Господи Иисусе, Милечка.

Мир вокруг расплывался, она видела только вход в подъезд, потом лестницу и сорванную с петель дверь в квартиру сестер Пызяк. Перед ней раскинулся лабиринт из горящих простыней. Одни лежали на земле, другие еще держались на почерневших веревках. Хеля вбежала в квартиру, за ней какие-то мужчины, трое или четверо, один схватил ее за пояс и оттащил обратно в коридор.

Она выла.

Удушающая чернота заползала в нос и в горло. Она попыталась вырваться из рук мужчины и тогда увидела, что какой-то верзила в грязном пиджаке выносит Милу. Они спустились, положили ее на траву. Кто-то побежал за врачом.

Девочка лежала с закрытыми глазами. Кожу покрывали кровавые волдыри. В отдельных местах платье приклеилось к красному мясу.

От нее исходило тепло и смрад горелой плоти.

* * *

Говорили, что сестер Пызяк размазало по стенам, как варенье.

Говорили, что это кара за жизнь в постоянном грехе и за отсутствие потомства.

Говорили, что Эмилька Гельда выжила только потому, что в тот момент наклонилась за конфетой, полученной от Сташки и выпавшей у нее из рук.

Говорили, что нужно будет серьезно укреплять поврежденные стены дома.

Говорили, что такие вещи не происходят без причины.

Говорили, что Эмилька никогда не разденется перед мужчиной.

Сташка, потерявшая в результате взрыва четырех сестер и два пальца левой руки, утверждала, что они с «девочками» были очень осторожны с немецкой гранатой, которую Дуся однажды нашла в траве. По ее свидетельству, она хранилась в тумбочке, всегда закрывавшейся на ключ. Судя по всему, граната заржавела, хотя у специалистов по оружию, количество которых в Коло вдруг резко возросло, было больше десятка различных объяснений. Сташка, однако, предпочитала думать, что дьявол потянул за чеку, ибо версия, что четырех ее сестер убила ржавчина, казалась ей слишком ужасающей.

От трехнедельного пребывания в больнице у Милы в памяти осталась только боль. Она сопровождала ее все время. Будила утром и укачивала перед сном еще долго после заката. Иногда усиливалась с каждой минутой. Иногда пульсировала. Раздирала кожу твердыми ногтями, а потом слепляла и раздирала заново.

Когда Мила вернулась домой, Хелена на два дня закрыла магазин. Они с Бронеком состязались в попытках доказать дочери, что все как прежде. Смотрели только на ее лицо – одно из немногих мест, не изуродованных взрывом.

Следующим вечером Бронек читал ей сказку, скользя по словам, которых не понимал. Лиса, ворона – кого это, черт побери, волнует? Он погладил Милу по голове и шепотом пожелал спокойной ночи. Когда она уснула, поцеловал в лоб и задержал взгляд на торчавшем из-под одеяла предплечье. У его дочери был такой вид, словно кто-то положил ее на решетку и долго обжаривал над костром. Тогда же у него в голове зазвучали слова ярко одетой цыганки, с которой он некоторое время назад столкнулся в дверях дома.

«Ад поглотит этого ребенка и выплюнет, как тряпку».

* * *

Он стоял на поляне и думал, стоило ли приходить в такое место одному. Разглядывал разноцветную крытую телегу и три шатра из белого полотна. На веревках сохло белье, неподалеку паслись две исхудалые клячи.

– Все-таки драбаримос? – раздался голос где-то за его спиной.

Он обернулся. Ярко одетая девушка шла к нему, высоко подняв брови. Плетеная корзина была полна маслят.

– Я ждала тебя.

– Вот как.

– Чего тебе нужно?

– Ты как-то сказала, что мою дочь поглотит ад.

– Я не помню, кому что говорила. Может, и сказала.

– Говори же теперь, откуда ты знала. Говори, что будет дальше.

– Не скажу.

– Морду тебе набью, клянусь.

– Я только по руке гадаю, но, если хочешь знать все, иди к моему брату.

– К брату, говоришь?

– Он видит лучше всех.

В шатре, куда она его привела, воняло затхлостью и подгоревшей грудинкой. На столике лежали яичные скорлупки, кости и облепленные конским волосом кресты из воска. Бронек смотрел на предмет, напоминавший куклу. Голова сшита из куриных глаз. Рога из коготков. Туловище из человеческих волос. Кукла висела на подлокотнике одного из двух высоких стульев, стоявших у стены. На другом сидел парень с гладким лицом и худыми руками. На нем была расстегнутая рубашка и подвязанные снизу штаны. Он приподнимал брови так же, как сестра.

– Это вы, да? – спросил Бронек, вытирая вспотевшие руки о брюки.

Парень кивнул и указал на табурет.

– Вы знаете, что будет с моей дочерью? Да?

Опять кивок.

– Я на эти ваши штучки не куплюсь.

Парень снова указал на табурет.

– Что это значит? – Бронек обернулся к девушке.

– А в чем дело? – удивилась она.

– Что с ним?

– Он не говорит.

– Как не говорит? Как же он будет гадать?

– Если б ты видел столько мерзостей, сколько он, ты бы тоже проглотил язык. Я говорю за него.

– Вы и эти ваши фокусы, мать вашу! И я должен поверить?

– Перхан все видит. А я говорю.

Бронек смотрел то на нее, то на молчащего парня. Взял волосатый крест, покрутил его в руках и бросил обратно на столик.

– Так и быть, – сказал он наконец и сел.

Парень разложил карты, сестра принесла ему карандаш и серый клочок бумаги. Встала за его спиной и положила руки ему на голову.

– Ешкин кот… – вздохнул Бронек.

Парень нацарапал что-то на бумаге.

– Перхан спрашивает, что ты хочешь знать.

– Я же говорил. Выживет ли моя дочь. Доживет ли до старости.

– Перхан говорит, что да. Доживет.

– А шрамы…

– Нет, – она перебила. – Шрамы будут всегда.

Бронек долго на нее смотрел, а потом попросил:

– Пусть Перхан скажет, как зовут мою жену.

Девушка наклонилась и медленно прочитала:

– Ирена.

– Да чтоб вам, мошенникам проклятым, пусто было! – воскликнул Бронек, грозя ей пальцем, затем встал и направился к выходу из шатра. – Мать его за ногу!

Перхан быстро что-то накорябал.

– Перхан говорит, что имел в виду вашу возлюбленную, – сообщила девушка. – Вашу возлюбленную зовут Ирена.

Бронек развернулся и опять подошел к табурету.

– Если он не скажет, как зовут мою жену, обещаю, что вернусь сюда и тогда вам…

Парень поднял кусок бумаги, на котором виднелась кривая буква Х.

Бронек медленно сел, еще медленнее вздохнул. Он чувствовал, как капля пота стекает вдоль позвоночника. Девушка вновь подняла брови, а ее брат напоминал человека, которого только что вытащили из озера. Бледный, взволнованный, он с трудом сжимал в руке карандаш.

– Пусть скажет мне еще одно. – Бронек громко кашлянул и убрал руки в карман. – Встретит ли Милка в жизни какого-нибудь мужчину?

Шепот девушки, скрип карандаша по бумаге.

– Перхан говорит, что да.

– Будет ли он ее любить?

Миг замешательства, какое-то бормотание под носом. В конце концов, девушка заявила:

– Перхан говорит, что это зависит.

– От чего?

– От того, захочешь ли ты кое-чем ради нее пожертвовать.

– Конечно же, да. Чем я должен пожертвовать?

Парень все ниже склонялся над столиком.

– Перхан говорит, тебе придется отдать взамен свои глаза.

– Да вы тут совсем с ума посходили?! Какие глаза? За что?

– Еще не сейчас. Всему свое время. Ты лишишься глаз, одного быстро, второго уже под конец – зато дочь полюбит. И он тоже будет ее любить.

Бронек отряхнул штаны, будто собрался встать, но не встал.

– А если я не соглашусь?

– Ничего не потеряешь.

– Но Мила не будет…

– Не будет.

Тем временем Перхан издавал все более громкие звуки. Он перевернул еще две карты и покивал головой. С кончика носа капал пот.

– Что с ним? – спросил Бронек.

Парень открыл рот и застонал. Сестра наклонилась к нему и долго шептала на ухо, пока он не показал ей что-то пальцем.

– Перхан говорит, что тот, в кого влюбится ваша дочь… что это будет хороший, но страшный человек.

Парень неожиданно согнулся, его стошнило под столик. Он отдышался, потом вытер рот и поднял глаза на сестру. Показал что-то пальцем.

– Что значит «страшный»? – Бронек требовал уточнений. – Пусть скажет что-нибудь еще.

Молодой цыган посмотрел ему в глаза, но быстро отвел взгляд и сплюнул на землю. Девушка сказала:

– Перхан говорит, что его будут по-разному называть.

* * *

Каждое утро он просыпался в панике и проверял, видит ли. Закрывал один глаз, потом второй, потом опять первый – и так по кругу. С визита к цыганам прошло две недели. Поначалу он жалел, что ввязался в эти глупости: можно было уйти, когда началась тошнота, можно было не давать им тех нескольких злотых, которые он все-таки дал, в конце концов, он мог сказать, что не согласен с какими-то дурацкими условиями какого-то дурацкого уговора, – но ведь он согласился.

На протяжении двух месяцев после выхода из больницы Милка пыталась найти объяснение тому, что произошло. Она знала: если что-то случилось, кто-то должен за это ответить. Ответственность за боль и морщинистую кожу возложила на родителей. Ничто не могло разубедить ее в том, что это не папа и мама сделали огненный шар, который хотел ее поглотить. Лишь когда Сташка впервые впала при ней в бешенство и закричала, что хватит жаловаться, ведь она своих сестер не могла даже положить в гробы, Милка наконец немного смягчилась.

Долги не таяли. Дела «Зеленщика» шли все хуже, а никакой новой войны не ожидалось. В итоге семья Бронека, придавленная грузом платежей, переехала обратно в деревню, в дом, который никто за все эти годы не захотел купить. Перемене радовался только Конь. Он снова мог разбойничать в овине. Бронек часто не закрывал его, поскольку ему было наплевать и на пса, и на всю эту поганую деревню. Когда по пути из Коло он проезжал указатель «Любины», ему вспоминалась дорога из школы. Тогда он считал дома и деревья, мечтая о другом мире, а когда наконец его увидел, пришлось вернуться сюда.

Осенью руководство потребительского кооператива отправило его в Познань на курсы товароведов. Через несколько дней он вернулся домой с печатью. Милка не могла надивиться. Везде, где было можно, ставила штемпель «Эксперт по овощам и фруктам».

Несколько раз в году в Коло на поездах доставляли фрукты. Тогда Бронек ехал на склад и проверял их качество. Он оценивал каждый плод и записывал процент брака. Чиновники из Познани наведывались к нему с проверками.

Благодаря дополнительным обязанностям Бронека семейные долги уменьшились, а дом ломился от фруктов. На их старый стол попадало все, на чем скрупулезный эксперт замечал какое-нибудь пятнышко или вмятину. Фруктов было так много, что есть их стал даже Конь, и именно в этой резкой смене диеты усматривали причину его неожиданной агрессии.

Все началось в один особенно холодный февральский вечер, когда Бронек сидел на кухне с Конем на руках, а Хелена пыталась помыть Милу. Девочка не переносила воду и каждый раз, когда нужно было забраться в корыто с мыльной водой, принималась кричать.

– Напишу-ка я в редакцию, чтобы перестали печатать эти глупые анекдоты в картинках, – размышлял Бронек над раскрытой «Кольской газетой» и чесал Коня за ухом. – Кто их вообще читает?

– Ну давай, не вырывайся, – успокаивала Хелена дочку, снимая с нее красное платье. – Сейчас мы быстренько.

Ровно в ту же секунду из-под газеты в их сторону выскочил Конь. Подлетев к лохани и ворча, он оскалил кривые зубы. Уставился на морщинистое тело Эмильки и наклонил голову, будто собираясь на нее прыгнуть.

– Сидеть! – скомандовал Бронек и поднялся с кресла, сворачивая газету в трубочку.

Конь перешел в атаку: впился в ногу девочки, она рухнула попой в корыто. Вода брызнула на печь и превратилась в клубы пара.

Собака бешено рычала, Мила хныкала. Хелена схватила пса за задние лапы и пыталась оттащить. Бронек гаркнул, но это тоже не помогло. Наконец он ухватил Коня за шерсть на хребте и рванул изо всех сил. Пес отпустил Милку, взвизгнул и убежал в сени.

С тех пор он вел себя по-другому.

Всякий раз, когда в поле его зрения оказывалась Эмилька, стремительно бросался к ней и выл. Рычал, нападал. В итоге дошло до того, что днем его приходилось закрывать в овине. Хелена просила Бронека сделать ему намордник. Она боялась ошалевшего Коня – впрочем, в то время она боялась уже многих вещей. Прежде всего, того, что в ее жизни больше ничего не произойдет.

Одним апрельским утром она проснулась с мыслью, что все плохо и будет только хуже. Рассвет еще не прогнал ночь, в комнате было совершенно темно. Она открывала и закрывала глаза, но видела одно и то же. Прислушивалась к своим мыслям. Милка изувечена, Бронека мучают нервы, а я в конце концов начну болеть и постарею, а потом умру и сгнию на кладбище в Коло, но не отправлюсь на небо, потому что нет никакого неба, так же как нет Бога, ведь если бы Бог был, маленькие девочки не горели бы в огне.

Похожие мысли посещали ее несколько недель. Она засыпала и просыпалась с уверенностью, что будет только хуже.

– Хочу организовать у нас танцы, – как-то за ужином сказала она Бронеку, не отрываясь от кровяной колбасы. – Такие, как были у моих родителей. Приглашу Фронцев и Пшибыляков. Может, еще Турковских.

– Танцы?

– Да, танцы. Хочу потанцевать. Я еще не старая и уж точно не мертвая.

– Господи, какая муха тебя укусила?

– Никакая. Просто хочу потанцевать. И ты тоже будешь.

– Я? Да ни за что!

– Будешь. Мы все будем танцевать. Эмильке нельзя жить в доме, где никто не улыбается. Когда ты последний раз улыбался?

Бронек не помнил, делал ли он это когда-либо в принципе. Улыбка казалась ему чем-то детским.

– Я не буду танцевать, – заявил он, склонившись над ужином. – Выбрось это из головы.

* * *

Он двигался, как брошенное в реку бревно, которое мечет из стороны в сторону ветер и водовороты. Покачивался и переставлял ноги с такой силой, будто хотел вытоптать всю траву во дворе. Хелена прижималась к нему и повторяла, как сильно ему благодарна. Танцевали четыре пары, а Милка бегала вокруг них и хлопала в ладоши. Впервые с того трагического дня она казалась счастливой. Один из соседей – тучный, но при этом удивительно подвижный пан Фронц – принес бутылку самогона, которая быстро опустела, а потом сбегал за второй, благодаря чему веселье затянулось до поздней ночи.

С тех пор Хелена устраивала подобные встречи раз в несколько недель. Во время одного из таких танцевальных вечеров Конь выбрался из овина через отверстие, вырытое в полу, и прибежал к танцевавшим, весело виляя хвостом и скаля кривые зубы. Соседи гладили его или гоняли, кто-то бросил ему палку, еще кто-то украдкой угостил куском колбасы.

Милка сидела на руках у отца, который не танцевал, и слушала рассказы о далекой стране, где на деревьях растут апельсины и деньги. Коня она заметила лишь тогда, когда он уже сжимал зубы на ее запястье. Девочка вскрикнула, прижимаясь к папе, а на его белую рубашку брызнула кровь. Бронек схватил Коня, но не успел оторвать от дочери, и тот попытался вцепиться ей в горло. Мила отпрянула, зубы чудом в нее не вонзились.

Девочка почувствовала, как кровь сходит с лица. В глазах побелело, и она упала в обморок. Ей казалось, что внутри она вся вопит.

Вопит и чувствует, как в танце ее обнимает мужчина, которого она никогда раньше не видела, затем он склоняется над ней обнаженный, она вопит, разрываемая изнутри, а какая-то женщина говорит ей, что это парень, и что весь город говорит только о ней и о нем, она вопит, а из этого ора рождается боль, ее самая верная подруга, которая никогда ее не оставит и которая сейчас раскаляет ее щеку, щеку, Бронек, ударь ее по щеке.

– Бронек, ударь ее по щеке!

Она услышала голос мамы и открыла глаза. Над ней столпились все: папа и мама, Фронцы, Пшибыляки и Турковские. Они заговорили одновременно.

– Слава Богу.

– Эмилька, с тобой все в порядке?

– Молодец девочка, только не плачь.

– Все уже хорошо.

– Бронек, этого пса надо держать в клетке.

– Ох, я бы так его отлупил.

– Да какой там, в лес его отвести и того…

– Надо перевязать рану.

– Милка, Милечка, как ты? Голова кружится?

Оказалось, что раны на руке неглубокие, а шею Конь все-таки укусить не успел. В конце концов, кровь сошла даже с платья и белой рубашки Бронека. Гости разошлись по домам, и только пан Фронц задержался еще «на минутку» с бутылкой своего самогона. Хелена выпила несколько рюмок, Бронек отказался.

Когда Милка все-таки уснула у мамы на коленях, он пошел в овин и привязал Коню к задней лапе веревку, а другой ее конец обмотал вокруг одной из балок, поддерживавших крышу. Конь лег на пол и положил морду на лапы. Бронек нанес ему пятнадцать ударов ремнем.

– Не хочу, чтобы он тут оставался, – заговорила Хелена, пока он раздевался, чтобы лечь спать. На его теле, когда-то болезненно худом, теперь был заметный слой жира, а на груди по-прежнему не было ни единого волоска.

– Знаю, – ответил он, складывая штаны и закрывая шкаф. – Я что-нибудь придумаю.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? Ведь он хотел ее загрызть!

– Ну а что мне делать? – он повернулся к жене, лежавшей на кровати.

– Не знаю, но я не хочу его здесь видеть. Увези куда-нибудь или отдай Фелеку. У него нет собаки.

– Фелек точно не возьмет. Да и Коню у других будет плохо.

– А что, если в следующий раз он ее загрызет? Умоляю тебя, будь мужчиной.

Бронек юркнул под одеяло и повернулся к жене спиной. Когда она пожелала ему спокойной ночи, притворился спящим.

На следующий день он засунул свою любимую собаку в сумку и отнес в сад, сильно заросший после смерти матери. Ветки, сбитые с яблонь во время гроз, тонули в высокой траве. Тут и там белели подрастающие рощицы молодых берез. Землю испещряли темные бугорки кротовин.

Конь метался в тесном мешке, путаясь в собственных лапах и хвосте.

Бронек положил его на траву. Потом долго раскапывал землю, стараясь как можно больше устать, а в голове у него стоял тихий монотонный шум. Вдруг захотелось пить. На правой руке вскочил волдырь. Бронек посмотрел на вырытую яму, уже достаточно глубокую.

Умоляю тебя, будь мужчиной.

– Ну… – буркнул он то ли Коню, то ли самому себе, но свой голос показался ему чужим и смешным.

Он бросил мешок в яму. Набрал на лопату рыхлой земли. Высыпал. И еще раз. Мешок топорщился, изнутри доносился скулеж. Все более громкий.

Будь мужчиной.

Вздох, земля, стон, вздох, земля, стон. Мозоль на руке лопнула, а жидкость, которая еще секунду назад находилась в его теле, была его телом, была им самим, впиталась в черенок лопаты и теперь уже была лопатой.

Бронек ускорял темп.

– Ну все, родной… Еще чуть-чуть, не бойся, я здесь, с тобой. Еще чуть-чуть. Сейчас все будет хорошо. Сейчас все кончится.

Он продолжал бросать землю без остановки. Со дна слышался жалобный протяжный стон.

– Боже мой. Срань господня.

Будь мужчиной. Будь мужчиной.

И он был.

* * *

Он срубил молодую березу и три вечера подряд выстругивал во дворе высокий крест, который затем поставил в саду. На короткой перекладине глубоко вырезал буквы: К, О, Н и Ь. Возвращаясь вечером из города на велосипеде, он сначала заезжал в сад и садился на пенек, чтобы посмотреть на две эти палки. Ему казалось, что иногда Хелена поглядывает на него со страхом и изумлением. Ему не хватало этой бестолковой дворняги.

Магазин снова стал процветать, не без участия лысеющего пана Зигмунта, который без остатка отдался разрушительному чувству к худощавой продавщице. Можно было подумать, что для жизни ему достаточно лишь овощей и фруктов. Чем более нелюбезной была с ним Хелена, тем сильнее он упорствовал. Он перестал даже скрывать свои намерения от Бронека и периодически заигрывал с ней в его присутствии.

Бронек тем временем чувствовал себя значительно лучше, чем после возвращения из санатория, и хотя боли в груди по-прежнему иногда мучили, он ощущал, что здоровье постепенно приходит в норму. Он уже почти не просыпался по ночам с колотящимся сердцем, а визиты доктора Когуца стали приятной редкостью. Засыпая, он чаще всего думал о рыжеволосой женщине, с которой познакомился в Радзеюве.

Он так никогда и не рассказал о ней Хелене – как и о том, что не убил Коня.

Хелена не знала, что он прыгнул тогда в яму и разрыл землю руками, после чего разорвал мешок и освободил любимого пса. Он не признался жене, что отвез его на велосипеде в Коло, выпустил на берег Варты и уехал, когда тот погнался за голубем. А крест поставил, чтобы не было вопросов.

Он не имел понятия, что случилось с Конем потом, но, поскольку с тех пор не видел его ни около «Зеленщика», ни в окрестностях дома, в котором они жили, опасался, что пес попал под колеса какой-нибудь машины. Тем не менее мысль, что не он лишил его жизни, приносила ему облегчение.

Иногда Бронек ловил себя на том, что представляет, как через несколько лет встречает где-нибудь на улице свою глупую дворнягу, она его узнает и в последний раз дает себя погладить.

* * *

Накануне Рождества он принес домой круглый, завернутый в газету предмет. Милка ходила вокруг него и упрашивала, пока папа не сдался и не произнес таинственное слово, будто из сказки:

– Апельсин.

Его распаковали вечером. Вкус был великолепный, просто неземной. Мила облизывала пальцы и все спрашивала, будет ли еще. Бронек обещал, что будет. Тем временем Хелена, повернувшись к печи, чтобы бросить туда газету, в которую был завернут фрукт, внезапно замерла. Она стояла как вкопанная, наконец Бронек взглянул на нее и спросил:

– Что случилось?

– Ничего.

Милка и Бронек наблюдали за тем, как она яростно смяла газетный лист, швырнула в огонь, но тут же вытащила кочергой и запрятала в буфет. Еще несколько дней она ходила как в дурмане. Часами изучала свои руки, забывала о еде, почти не говорила.

Однажды вечером она рассказала Бронеку о Басе Халупец, которая влюбила в себя ее первого парня. Хелена достала обрывки газеты и положила перед мужем.

Оказалось, что Басю теперь зовут иначе, и она стала настоящей кинозвездой. Статья про нее занимала две полосы. Она кокетливо улыбалась с крупной фотографии, а внизу были напечатаны ее новые имя и фамилия: Пола Негри.

* * *

Дела шли вполне неплохо, Мила болтала почти исключительно об апельсинах, а Хелена стала настолько неразговорчивой, что с ней невозможно было обсудить что-либо, кроме домашних обязанностей. Поэтому Бронек сделал единственное, что казалось ему в этой ситуации разумным, – купил лошадь.

Он сообщил об этом Хелене, вернувшись из города. Она отвлеклась от штопки штанов и взглянула на мужа.

– Ты спятил.

– Вовсе нет. Мне всегда хотелось завести коня.

– У тебя ведь уже был свой Конь!

– Это была собака.

– Господи, Бронек, настоящего коня? И что ты будешь с ним делать?

– Буду заботиться о нем.

В этот момент в комнату вбежала Милка и, как всегда вечером, спросила:

– А папа не принес апельсины?

– Нет, Эмилька, твой отец купил коня, – произнесла Хелена.

– Коня?

– Да, я купил коня, – заявил Бронек, с вызовом посмотрев на Хелену. – И очень этому рад.

– Уррра! Папа купил коня! Урррра!

– Только не вздумай заходить в конюшню. Никому нельзя его трогать.

– Коня?

– Да.

– Но почему?

– Потому что это мой конь.

Воцарилось молчание. Почти было слышно, как в голове Милки носятся мысли.

– А как ты его назовешь? – спросила она в итоге.

– Я уже его назвал.

– Как, папа?

– Я назвал его Пес.

* * *

Пес был немного тощий, но производил впечатление здорового. Он излучал спокойствие. Даже позволял себя гладить.

Бронек не знал, будет ли как-то его использовать, ведь у него не было своего поля, а даже если бы и было, он бы скорее не возделывал его, а сдал в аренду. Он не любил работу в хозяйстве, а, пожив в городе, невзлюбил ее вдвойне.

И все же коня надо было подковать. Вопреки осторожному совету Хелены поехать к кузнецу, Бронек решил, что попробует справиться сам с помощью Фелека, которого это интересовало так же, как воскресная служба, проще говоря, не интересовало совсем. Тем не менее однажды вечером он пришел, и они с упрямым шурином заперлись в овине, чтобы подготовить необходимый инструмент.

– Чего ты колотишь? – спросил он Бронека, бившего молотом по железу. – Это же ничего не даст.

– Заржавели, надо их немного… – Бронек вздохнул и ударил по подкове еще раз.

– Немного что?

– Фелек, не разбираешься в подковывании лошадей, вот и не умничай.

– Достаточно разбираюсь, чтоб понимать, что это просто бред. Лупить по холодной подкове – что-то новенькое…

Между тем Бронек поднял молот высоко над головой. Ударил. Что-то блеснуло. Железная стружка отскочила от подковы.

Бронек почувствовал, что его правый глаз пылает изнутри. Отпрыгнул, схватился за голову, заморгал. Выбежал на улицу и закрыл сначала правую, а потом левую часть лица.

Он не видел на один глаз.

Глава пятая

В голове гудело. Боль такая, будто кто-то резал его череп на куски.

Он ополоснул лицо грязной водой из канала и прислонился к дереву. Рассвет пробивался сквозь густую крышу из листьев.

Все-таки не умер.

Всю ночь он провел в забытьи, уверенный, что это конец. То и дело терял сознание, а если пытался пошевелить головой, белая боль разрывала тело. Силился вспомнить, что произошло, но помнил немногое. Только эту паскудную сову.

Она спикировала на него с неба. Когти как ножи. Впилась в волосы и долбила по черепу твердым клювом, словно хотела содрать скальп. Может, у нее получилось? Лоскут осторожно коснулся головы. Задел расцарапанную кожу. Содрогнулся от боли.

В очередной раз проверил, точно ли в канаве нет пистолета. Не было. Видимо, он выронил его там, у входа в коровник. Ну ничего, подумал. Сворует нож и как-нибудь справится.

Йохан Пихлер улыбнулся, закрыл глаза и почти сразу уснул.

* * *

В день похорон дождь шел с утра. Ксёндз пел так жалобно, будто хоронили его самого. Гробовщик ровнял лопатой рыхлую землю на могиле, а капли воды барабанили по гладким поверхностям соседних памятников.

Ирена держала мальчиков за руки, задумчиво смотря на плащ стоявшей рядом женщины. Казю ковырял ботинком песок, а Виктусь, завороженный, разглядывал маленькую старушку с самым большим носом, какой он видел в жизни.

После похорон Ирена подошла к Мирке Паливоде и поцеловала ее в обе щеки.

– Мне так жаль, – сказала она, направив взгляд в район ее уха. – Янек не смог прийти, у него все еще часто кружится голова.

– Да, я слышала, – ответила Мирка. – Они и так давно друг с другом не разговаривали. Но… он его любил, Ирка. И часто повторял, что Янек Лабендович – порядочный парень.

– Я ему передам, – Ирена кивнула и быстро повернулась к мальчикам.

Во время всей службы и похорон Мирка Паливода сохраняла относительное спокойствие, но теперь посмотрела на Виктуся, – на шрам у него на лбу, будто кто-то ножом выковырял кусок черепа, – и вся скривилась, а потом разразилась плачем. Направляясь с мальчиками к выходу с кладбища, Ирена слышала ее вой.

* * *

Во всем мире люди рождались, умирали, боролись, трусили, любили и отчаивались, а Ян Лабендович уже три дня лежал в кровати и три дня был сыт этим по горло. Он не любил читать, а бесцельно гнить в постели ненавидел. Голова по-прежнему болела. Шишка, поначалу похожая на яблоко, чуть уменьшилась, но все еще могла потягаться размерами со сливой. Приходилось класть голову набок.

Ян жалел, что не смог пойти с женой и детьми на похороны Паливоды. Утром даже попытался надеть костюм, но, как только своими силами встал, дом закружился, а перед глазами заплясали черные пятна. Он поскорее вернулся в кровать и лежал вот так, бездеятельно, не зная даже, что там в коровнике, в курятнике и в полях.

У Паливоды давно болело сердце. Говорили, он умер во сне. Ян подумал, что это не худший способ расстаться с миром: уснуть в собственной постели, рядом со своей женщиной, и больше никогда не проснуться. Уж всяко лучше, чем рухнуть у коровника лицом в грязь и истечь кровью от удара неизвестного бандита.

Он пытался восстановить в памяти события прошлой ночи: мычание коровы, свеча, выход в коровник, сигарета… Помнил, что затянулся и очнулся с головной болью. Ирена трясла его и повторяла его имя. Его вырвало, он снова погрузился во мрак. Когда открыл глаза, лежал уже в своей кровати, а рядом сидели родители. Седой отец и мать, похожая на тень. Напуганные больше, чем он. Ирена ходила взад-вперед по комнате и грызла кончик косы.

Отец сходил за ружьем, к которому и так не было патронов, а потом обошел все хозяйство. Вернулся с черным пистолетом на вытянутой руке.

– Люгер, – сказал он, не сводя глаз с оружия. – Немецкий.

Ян протянул руку под кровать и с трудом достал завернутый в тряпку предмет. Заряженный. Тяжелый. Повертел его в руках. Зачем кому-то понадобилось бить им по голове, вместо того чтобы выстрелить? Боялся шума? Может, потом он хотел пробраться в дом и…

В ту же секунду послышался скрип подъезжающей телеги. Когда он убирал пистолет обратно под кровать, дверь с треском открылась и в комнату заглянула бесцветная голова его младшего сына.

– Пап, знаешь, какую женщину мы видели с Казем? – спросил мальчик, подбегая к кровати. – У нее такой нос, что можно было бы…

– Нос как кочан цветной капусты, – перебил Казю, входя к отцу походкой мальчика, который совсем скоро перестанет быть мальчиком.

Он был высокий для своего возраста. Грудь широкая, а на предплечьях переплетались вены.

Ирена зашла в комнату, чтобы прогнать оттуда ребят, но Виктусь не отреагировал на ее слова. Он стоял неподвижно и смотрел на оружие в руках отца.

– Что это? – спросил.

– Пистолет, – объяснил Казю, поравнявшись с матерью по дороге на кухню. – Их использовали на войне плохие люди.

– Плохие люди?

– Не бойся, сынок, – успокоил его Ян, заворачивая люгер в тряпку. – Мы закопаем его где-нибудь далеко или поедем в Шалонки и выбросим в пруд. Все будет хорошо. Если хочешь, можешь даже поехать со мной.

Виктусь покивал головой и вышел во двор. Он хорошо помнил цифры 6795, которые увидел на пистолете плохого человека.

* * *

Родители приходили к ним почти каждый день. Сабина старалась помогать Ирене по дому, Вавжинец пытался объяснить Яну, что они уже в безопасности, ведь тот, кто на него напал, скорее всего был обыкновенным бродягой. В Пёлуново уже несколько лет не видели никого подозрительного. Помимо этих заверений отец Яна приносил ему неожиданно много консервных банок. Банки помидоров, банки кукурузы, банки горошка, банки персиков, банки варенья и мармелада.

– А собственно, откуда у тебя столько всего? – как-то раз спросил Ян.

– А что это ты такой любопытный? Невкусно?

Ян лишь пожал плечами и вышел на улицу. Он уже пару дней ухаживал за животными и работал в поле. Голова иногда побаливала, но жить было можно.

– Иренка говорит, ты орешь по ночам как резаный, – сказал отец, подойдя к нему. – Ты что, баба? Не стыдно тебе?

Ян посмотрел на него и покачал головой.

– Ничего ты не понимаешь.

– Ну так объясни.

– Мне много лет почти каждую ночь снится эта женщина.

– Немка?

– Угу. Стоит на телеге и кричит на меня. Я вижу вблизи лицо, эту ее темную бородавку около носа и еще глаза.

– Ну и что?

– Думаешь, добралась она до Германии?

– Откуда мне знать. Может, добралась, может, нет. Мне ее вообще не жалко. Вот меня кто-нибудь жалеет, Янек? Черт подери, мы там вкалывали, как животные… Но это давно миновало, нечего и вспоминать. Война – это война, сынок. Что тебе посоветовать? Тут у тебя заботы посерьезнее. О земле заботься. О детях. Говорят, Виктора в школе донимают.

Ян лишь вздохнул, а отец похлопал его по плечу и пошел к дороге. На ходу обернулся и сказал:

– А если хочешь знать, откуда эти банки, заходи сегодня после ужина. Один заходи.

* * *

Спустя неделю после кровавой познаньской забастовки на Заводе имени Иосифа Сталина и за две недели до аварии на катовицкой шахте «Божьи дары» Йохан Карл Пихлер решил отправиться домой.[12]

Небо неторопливо серело. Еще минута. Еще только минута, и он пойдет.

Пихлер прикидывал, сколько километров в день он сможет пройти в таком состоянии. Поселившись в канаве, он перестал думать о возвращении на родину, ибо превратился в Лоскута, животное, червя, а у червей не бывает родины и им некуда возвращаться. Теперь он понимал, что должен идти. Понимал, что его будут искать. Ему было жаль покидать эти кусты. Он посматривал на черную воронку сточной трубы, в которой так долго спал. В тени было безопасно.

Может, каким-то чудом удастся пересечь границу. Он пообещал себе, если Бог убережет, посвятить ему жизнь и уйти в монастырь. После того, как сова едва не разорвала его голову на части, Йохану хотелось быть одному. По ночам он молился.

Он еще раз огляделся по сторонам и поднял из травы небольшой узелок с двумя буханками хлеба, украденными в одном хозяйстве. Пора домой.

* * *

Они стояли в лесу вчетвером и молча курили. Вавжинец давился кашлем.

– Если опять будут костюмы, мать их, пойду в них пахать, наверно, – шепотом нарушил тишину один из братьев Грабовских.

– Так продай их, – тихонько подсказал ему Вавжинец.

– Всем, кому мог, уже продал. И еще одиннадцать штук осталось, мать их.

– Будет уголь, – заверил второй брат. – Точно будет уголь.

Деревня Хелмце ничем не отличалась бы от находящегося в шестнадцати километрах Пёлуново, если бы не проходящая через нее угольная магистраль Силезия – Гдыня. Товарные поезда проезжали там в среднем каждые восемь минут, чем уже несколько месяцев пользовались отец Яна и два его друга. Они запрыгивали в вагоны и сбрасывали оттуда все, что только можно было, потом грузили трофеи на телегу и складировали в сарае. Как правило, их добычей становился уголь, но в последнее время чаще попадались банки консервов, рубашки, игрушки и мужские костюмы.

– Вскакиваем на этот, – сообщил из темноты Вавжинец, и мозолистая рука похлопала Яна по плечу.

– Все в порядке?

– Все в порядке, – ответил мужчина шепотом.

Поезд, похоже, замедлял ход на повороте у леса и плелся теперь прямо к ним, темный и тяжелый. Прыгали друг за другом.

Вавжинец рванул металлическую ручку, дверь поддалась. Ян последовал его примеру. Зашел в вагон и ждал, пока глаза привыкнут к новой темноте.

– Что это такое?

– Не знаю. Вавжик, что это, мать его?

– Радио. Богом клянусь…

Один из братьев осторожно бросил устройство в заросли. Раздался треск ломающихся частей.

– Мать его.

– Выпрыгиваем, – скомандовал Вавжинец, и вскоре вся четверка вновь стояла в лесу.

Курили, по очереди нагибаясь к разбившемуся радиоприемнику.

Три следующих состава пропустили. Вагоны преимущественно были открыты и выглядели пустыми.

– Эти дармоеды из Пётркова совсем стыд потеряли. Под ноль обчищают! Вавжик, вот скажи, ну ей-богу, разве мы когда-нибудь так делали?

Вавжинец Лабендович курил и молчал.

– Прыгаем в следующий и, если ничего не будет, едем, – сказал он наконец. – И так уже столько тут проторчали.

Через восемь минут они опять дергали двери вагонов. Не успел Ян зайти в свой, как услышал за спиной громкое, мощное:

– Мать их за ногу!

– Что такое? – Ян побежал, готовясь спрыгнуть.

Мужчина высунулся, махнул в воздухе чем-то мягким и рявкнул:

– Костюмы.

* * *

Небо уже почернело, звезды постепенно превращались в Млечный Путь. Йохан Пихлер взобрался по крутому склону канавы и ухватился за островок сорняков. Он мечтал о теплой келье в монастыре.

Вылез на дорогу, отдышался и пошел. Он делал первые шаги своего долгого путешествия на родину – к новой, иной жизни, как вдруг что-то тяжелое ударило его в бок. Он упал и покатился обратно в канаву. Это что-то вместе с ним.

– Ты хотел застрелить моего папу, – раздался в темноте испуганный вопль.

– Виктуш…

– Хотел?

– Хотел.

Огонь пробирался между ребрами. Виктор Лабендович втыкал длинный хлебный нож в тело Лоскута и чувствовал, как кружится голова. Острие скользнуло по ребру. Он вытащил нож и всадил снова, чуть выше.

Лоскут стал задыхаться и харкнул кровью. Виктор отступил и смотрел на него, затем сел на колени в траву, замахнулся и с силой ударил. Лоскут застонал, однако острие не вошло. Еще одна попытка. На этот раз нож вошел по рукоятку и заскрежетал по кости.

Мужчина обмяк. Закрыл глаза и дышал неровно, хрипло. Он больше не был Йоханом Пихлером, комендантом полиции, блестящим стрелком, сыном, братом и мужем, не был больше любовником, другом, любителем бабочек и убийцей, не был даже Лоскутом и червем, он был лишь каплей в бесцветной реке, которая с шумом текла вокруг. Он слышал в ней голоса, старые и молодые, мужские и женские, немецкие и все прочие. Чувствовал, как теплые волны омывают его спину. Он закрыл глаза и поплыл по течению.

* * *

Ян вернулся домой пьяный, с пятью костюмами, перекинутыми через плечо. Бросил их на пол, сам бросился на кровать.

Заснул почти сразу.

Ему снилась Фрау Эберль.

* * *

Виктор стоял над неподвижным Лоскутом и ждал, пока тот проснется.

– Лоскут? – спросил он тихо.

Ничего.

– Лоскут, – повторил, легонько толкая его ногой.

По-прежнему ничего.

Сел на траву и воткнул нож в мягкую землю. Голова все еще кружилась. Было такое чувство, будто он только что родился. Виктор не знал, что делать. Хотелось, чтобы Лоскут наконец проснулся. Чтобы открыл глаза и в испуге убежал, словно кот в прошлый раз.

– Просто прекрасно, мой Виктусь, просто прекрасно, – послышался в темноте чей-то голос.

Виктор сперва подумал, что это Лоскут. Но нет. Не он.

– Какой храбрый мальчик.

Он ничего не видел. Озирался, но кругом был сплошной мрак. Наконец разглядел. Она стояла на той стороне канавы. Коренастая. Сгорбленная.

– Тебе было приятно? – спросила Дойка, а затем добавила, обхватив себя руками. – Ну конечно же!

Виктор смотрел на нее, потом пробормотал, пожимая плечами:

– Не хочет просыпаться.

– Ничего, – ответила Дойка и неуклюже спустилась вниз. От нее вблизи шла сильная кислая вонь. – Бабушка тебе поможет. Давай сходим за лопаткой. Нам нужна лопатка.

Схватила его за руку и потащила за собой.

– Какой же ты невоспитанный малый. Ни разу не навестил бабушку. А бабушка столько ждала. Твой братик однажды пришел и смотрел в окно, но выбрал неудачный день. Потому что у бабушки был гость.

Виктор оглядывался назад и смотрел на черную канаву, в которой лежал Лоскут. Попытался вырваться.

– Ну что? Боишься бабушку? – спросила она.

– Немного.

– А что, бабка такая страшная? Да?

На это он не ответил.

– Давай, говори же. Что в бабушке такого страшного?

– Волосы, – выдавил он, показывая на прилипшие к ее черепу колтуны.

Жирные и склеившиеся, они напоминали живое существо, притаившееся на голове.

– Ой, внучек. Бабушка уже старая и больная, у нее нет сил следить за волосами. А ты даже не заглянешь. Вспоминай иногда. В тебе столько силы, что ты мог бы бабушке помочь, помочь, вылечить, достаточно немножко твоей крови, ведь ты мальчик особенный, беленький, ты можешь помогать. Распороть животик и раздать больным то, что внутри! А ты даже бабушку любимую не навестишь. Очень некрасиво.

Дошли до хаты с провалившейся крышей. Дойка скрылась в доме, а через пару мгновений вернулась, держа в руках короткую лопату с отломанным черенком.

– Сгодится, – заявила.

Когда они вернулись в канаву, Лоскут лежал в том же самом положении.

– Лоскут? – закричал Виктор, сбегая по склону. – Лоскут, вставай. Я тебя прощаю.

Он не вставал.

– Сдается мне, твоему другу хочется еще полежать. Но чтобы он был в безопасности, надо его слегка прикрыть. Давай-ка, помашешь этим немного. Здесь, где мягко. Где грязь.

Виктор копал, слушая указания Дойки. Смотрел на спокойное лицо Лоскута и на его окровавленный живот. Небо начинало бледнеть на востоке.

– Ой, да хватит уже, – решила Дойка, глянув вниз. – Очень красивая яма, внучек. Просто прелесть. Твоему другу должна понравиться.

Мальчик не успел запротестовать, как она взяла Лоскута за ноги и столкнула в яму. Он согнулся в пояснице, будто хотел достать головой до колен.

– А теперь мы закопаем прелестную ямку. Раз-два. Шевелись, внучек, новый день настает.

Виктор закопал Лоскута, потом они на пару с Дойкой примяли землю ногами и накидали сверху сорванной травы и веток.

– Чудесно, внучек. А теперь давай рубашку. Бабушка сожжет.

Он сделал, как она велела.

– Я уже пойду домой, – проговорил, пожав плечами. Ему хотелось пописать.

Дойка смотрела на грудную клетку и ребра, плотно обтянутые белоснежной кожей. Где-то там билось белое сердце.

– Хорошо, внучек, беги к мамочке и папочке, – на этих словах она подошла так близко, что его чуть не стошнило от запаха. – Но помни о бабушке. Навести ее как-нибудь, она уже такая старая. Ладно, беленький внучок?

– Я не внучок, а Виктор, – сказал он, отстраняясь.

– А вот и нет, – возразила она и широко улыбнулась. – Ты крик, ты дрожь, ты капля в реке.

* * *

Он проснулся утром, и все было, как прежде, но ничего не было, как прежде. Родители не заметили, что ночью он убежал. Через окно, выглядевшее так же, но по-другому. Его форма была прежней, но оно напоминало картину, с которой медленно начинает слезать краска. Если смотрел долго, все возвращалось в норму. А потом видел это где-то рядом. Размазанная складка на подушке. Расплывающееся дно ящика. Крупные капли, висящие под потолком.

На улице было похоже. Вокруг лежавших во дворе котов разливались бесцветные пульсирующие лужи. По ветвям яблони текло что-то густое. В тени овина кружились длинные черные фигуры.

Виктор смыкал веки и тер глаза кулаками, но ничего не помогало. Он надеялся, что со временем это пройдет. Ждал целую неделю, целый месяц, целый год. Черные фигуры не исчезли. Зато все остальное изменилось.

Папа несколько раз в месяц уходил на всю ночь и возвращался пьяный.

Мама переключилась с чтения книг на написание писем, в которых последовательно излагала события дней и недель, а затем отправляла их родственникам папы, даже знаменитой тетке из Америки.

Глупышка перестала ночевать дома и порой не показывалась неделю.

В июне умер дедушка (легкие), в ноябре – бабушка (неизвестно отчего).

Казю начал встречаться с девушками.

Казю начал целоваться с девушками.

Казю начал водить девушек на сеновал.

А старая Дойка окончательно сошла с ума.

Однажды она вернулась из Радзеюва с крашеными волосами, уложенными в нечто, напоминавшее гнездо. Кривое, исхлестанное ветром гнездо. С той поры всю собранную милостыню она тратила на парикмахера.

После происшествия в канаве Виктор ни разу с ней не разговаривал. Он был, впрочем, поглощен совершенно другими делами.

Тетка из Америки – оказалось, ее зовут Саломея и она невестка брата покойного дедушки Вавжика, – взвалила на себя груз переписки с Иреной. В одно из долгожданных писем был вложен листок с именем адресата: «Виктор». Под ним красовалась изящная завитушка. К записке была приложена купюра.

Дорогой Виктор!

Нам не представилось случая познакомиться, но ты, вероятно, знаешь: я двоюродная сестра твоего папы и живу очень далеко. Я подумала, что, раз ты уже такой большой мальчик, тебе, возможно, будет приятно, если я тебе напишу.

Если ты еще плохо справляешься с чтением, надеюсь, кто-то из родителей тебе поможет.

Мне интересно, как ты поживаешь и стало ли лучше в школе (мама писала, что когда-то к тебе приставали). Знай, что завистливые люди способны делать разные неприятные вещи, но нельзя принимать их близко к сердцу.

Из рассказов твоей мамы мне известно, что ты необыкновенный мальчик – как в плане интеллекта, так и внешности. Может быть, дурачки, с которыми ты ходишь в школу, не в состоянии понять, что твоя оригинальность – это достоинство, а не недостаток. Твой дядя и мой муж – врач, он выписывает разнообразные журналы, посвященные здоровью и человеку. В одном из них он недавно обнаружил статью некоего ученого (с немного смешной фамилией Фитцпатрик) про таких людей, как ты, и это подтолкнуло его подробнее изучить проблему так называемого АЛЬБИНИЗМА. Мой дорогой, оказывается, ты в самом деле исключительный!

Толек (мой муж) говорит, что в Америке такие, как ты, рождаются только в одном из двадцати тысяч случаев. Таких людей называют Альбиносами.

К сожалению, во многих странах их преследуют (видимо, там живут дурачки, подобные тем, что ходят с тобой в школу), однако не менее часто считают людьми, наделенными тайными силами, полубогами! Рыбаки вплетают в сети волосы Альбиносов, чтобы больше выловить. Знахари используют их слюну в качестве лекарства. Во многих странах господствует убеждение, что прикосновение Альбиноса обладает чудесными свойствами.

Толек просил передать тебе, что нужно быть аккуратнее с глазами: у Альбиносов это больное место, и уже с юных лет у них бывают серьезные проблемы со зрением (что тоже связано с так называемым пигментом).

Уверена, тебе предначертаны великие дела. Передай сердечные приветы своему брату Казимежу. В следующем письме я напишу отдельно ему и пришлю сувенир.

А пока высылаю вам обоим пятидолларовую купюру. Купите себе конфет или других сладостей. В жизни надо обязательно есть сладости и лакомства! (Хотя иногда это якобы вредно для зубов, как повторяет Толек, но не знаю, доверять ли ему в этом вопросе.)

Обнимаю!

Тетя Сальча

P.S. Толек просит передать, что Альбиносом, по легенде, был Ной из Библии. Ты наверняка слышал о нем: именно его Бог решил спасти в ковчеге, когда наслал на землю потоп. Так что ты в превосходной компании!

* * *

Он был Альбиносом.

Правда, мама проверила где-то, что вроде альбиносом – с маленькой буквы. Но приятнее было думать о себе как об Альбиносе с большой.

Альбинос. Точно какой-нибудь воин из книги. Точно богатырь или огромная говорящая птица. Как вариант, кто-то обычный, только из очень, очень далекой страны.

Но больше всего воин из книги.

«Толек просил передать тебе, что нужно быть аккуратнее с глазами: у Альбиносов это больное место, и уже с юных лет у них бывают серьезные проблемы со зрением».

Ему казалось, после этих слов он стал видеть размытые фигуры несколько реже. Будто они поняли, что он разглядел их насквозь.

Через месяц после получения письма он осмелился пойти к Лоскуту. Уселся в канаве и, хрустя твердой сладкой морковкой, говорил обо всем, что с ним в последнее время происходило. В завершение пересказал содержание письма от тети Сальчи.

С тех пор он приходил туда хотя бы раз в неделю и рассказывал. О старом велосипеде одной немки, который сам починил и на котором теперь катался по окрестным деревенькам и даже по Радзеюву. О новых девушках Казя. Об очередных унижениях в школе. О банках помидоров, о костюмах, о разноцветных рубашках и об игрушках, которые папа время от времени приносил домой. И о том, что убивать – пожалуй, все-таки не самая чудесная вещь на свете.

* * *

Он сидел на ступеньках, когда пошатывающаяся фигура отца вынырнула из темноты, откуда-то слева. Папа закряхтел, бросая на землю какой-то сверток.

– Шапки, зимние, носи на здоровье, – услышал Виктор.

Отец плюхнулся рядом. От него воняло по́том и сивухой. Приобнял сына и сразу же отдернул руку.

Сидели в тишине. Низко над курятником месяц выпячивал бледный живот. Где-то вдалеке лаяла собака.

Виктор хотел что-то сказать, но не совсем понимал, что именно. Он кусал губу и барабанил пальцем по коленке.

– Пойду спать, – произнес он, не выдержав, после чего встал и направился к двери.

– Виктор!

– Да?

– Подойди ко мне.

Он вернулся, сел.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – отец глядел куда-то вдаль.

– А что?

– Это я спрашиваю что.

– Не знаю.

– Виктор, я сейчас сниму ремень.

– Да я не понимаю, о чем ты!

– Убил, да? Все-таки убил.

– Я?

– А с кем я, черт подери, разговариваю? Не прикидывайся дурачком, умоляю!

– Папа, я правда… это…

– Что она тебе сделала, скажи? Ты что, ненормальный?

– Кто она?

– Как это кто? Где она? Ты задушил ее, так? С котом не вышло, но теперь ты добился своего.

Молчание.

– Ты задушил Глупышку?

– Глупышку?

– Я что, ядрена вошь, неясно выражаюсь?! Что тебе сделала эта бедная птица? Сердца у тебя нет?

– Папа, это не я! Я не знаю, что случилось с Глупышкой. Казю говорил, что недавно видел ее издалека. Может, она только ненадолго улетела.

– Казика в это не впутывай.

– Но это не я, говорю же.

– Если узнаю, что ты задушил птицу, ты у меня попляшешь.

Виктор хотел еще что-то сказать, но отец неуклюже поднялся со ступенек и скрылся в доме. Мальчик продолжал сидеть в тишине, прикусив губу.

На лестнице перед ним ползали размытые очертания.

* * *

Ян пробудился от умоляющего крика Фрау Эберль.

Сел на кровати. Дрожащий. Вспотевший. Больше всего ему хотелось исчезнуть. Он посмотрел на Ирену, укрытую одеялом, а потом на валявшуюся в углу сумку, набитую шапками, до отказа набитую гребаными шапками.

Шапки. Костюмы. Банки помидоров, которые он видеть не мог. Уже несколько недель все обсуждали только бижутерию, якобы попавшуюся нескольким парням из Осенцин.

Почему ему никогда не попадалась бижутерия?

Состояние такое, будто кто-то напихал ему в голову колючих тряпок.

Потащился в кухню, достал самогон. Огонь в живот, прямо из бутылки. И еще раз. Уже лучше.

Оделся, вышел из дома.

– Шапки гребаные, – пробормотал и пересек двор.

* * *

Казю уже приобрел сноровку.

Прыжок в окно, ботинки на ноги, обойти вокруг дома и в овин, оттуда через поле с велосипедом на плечах и на дорогу, а дальше уже легко. До Крыси двенадцать километров. До Гени восемь, но у Крыси сиськи больше. Еще ему очень нравилась Аня, но ее трудно было развести на что-то, кроме разговоров, а как раз болтовню Казю не особо любил.

Сегодня он условился с Крысей.

Млечный Путь задевал верхушки придорожных деревьев. Пахло сиренью. Казю сорвал несколько веток и засунул за пояс. В овине подвернул правую штанину и подкатил велосипед к двери. Тихий, смазанный, как надо. Викторек. Викторек позаботился.

Вдруг послышались шаги.

Он быстро отставил велосипед и присел за бороной. Дверь тихо заскрипела, под потолок взлетело сизое облачко. Казю наблюдал, как темная фигура приближается к месту, в котором он сам только что стоял, а потом выходит на улицу, медленно и пыхтя.

Он осторожно прошел по земляному полу и выглянул наружу. Желудок превратился в камень. Прощай, двенадцатикилометровая поездка, прощай, грудастая Крыся.

Сдерживая слезы, он смотрел на рассыпанные по небу звезды и на отца, который увел у него из-под носа велосипед.

* * *

Старый велосипед Фрау Эберль, тот самый, на котором он когда-то вез задушенную свинью, будучи уверенным, что лишится ноги, на этот раз вообще не скрипел. Он плыл сквозь ночь, будто не касаясь земли. Ах да, Виктор его смазал.

Ян чувствовал, как кровь подступает к ляжкам и раскаляет их изнутри. Он помнил ту ночь, когда возвращался с убитой свиньей к Ирене, тогда еще Иренке, и как потом несколько дней лежал в постели, думая, что умрет. Не умер – остался только шрам в форме вопросительного знака.

Сейчас он ехал медленнее, позволял ветру вздымать волосы и рубашку. Добравшись до места, ощутил приятную усталость и неприятную трезвость. Вытащил из штанов бутылку и опустошил ее одним махом. Вытер рот. Бутылка полетела в кусты.

Два первых состава пропустил – думал, вырвет. Держался за шероховатое качающееся дерево и ждал, пока все замедлится. Когда замедлилось, глубоко вздохнул и произнес:

– Будет бижутерия.

Он продаст ее и поедет в Германию, найдет там Фрау Эберль, извинится перед ней, вымолит прощение и сможет жить, наконец-то жить по-человечески.

Прыгнул на вагон, ухватился за поручень, то есть хватается, то есть ухватится, вот уже, сейчас ухватится, но нет, пальцы лишь касаются металла, второй рукой цепляется за край вагона и переворачивается, стараясь удержать равновесие, и у него почти получается, почти, поскольку ноги уже болтаются между вагонами, поэтому он кричит, пытается за что-то схватиться, за что-нибудь, Господи Боже, за что-нибудь, что-нибудь, но нет, ударяется ногами о рельс, а перед глазами – резкая вспышка. Он кричит, когда река с шумом протекает рядом и предлагает ему поплыть вместе с ней, но он не хочет плыть, он хочет кричать, поэтому кричит, кричит на женщин в халатах и мужчин, подобных богам, а потом ползет, рыдая, но все еще кричит, ибо видит его, видит, хотя думал, что уже никогда не увидит, и продолжает кричать, распластавшись на собственном поле под съеденной луной, он кричит.

– Не кричите.

– Это мой муж, и я буду кричать!

Он открыл глаза, вернее, попытался открыть глаза, но его снова накрыл поток голосов и тьма.

Когда проснулся, рядом была только Ирена. Солнце через окно пригревало висок и ухо.

– Янек, – сказала она, присаживаясь к нему на кровать. Вся красная, заплаканная. Сама не своя.

– Я ничего не… Что слу…

– Ты выжил, Янек, выжил.

– Но погоди…

– Ты выжил – это самое главное.

Она наклонилась, обняла его и поцеловала – тогда он увидел, что у него больше нет ног.

Глава шестая

– Как-нибудь достанем.

Будто речь шла о вылавливании картошки из супа.

– А может не получиться? – спросил Бронек, сжимая тонкую руку жены.

– Знаете, всегда что-то может не получиться.

Врач был лысый, с внешностью доброго дядюшки, с которым хочется поехать на рыбалку. Он сидел напротив Бронека и изучал его слепой глаз. Массивный живот доктора покоился на бедрах.

– Доктор в Коло сказал, что нужно выковырять глаз, – сообщила ему Хелена.

– Просто какой-то мясник, ей-богу, – недоумевал Бронек. – Ну как это выковырять? Глаз? Почему? Я не согласился.

– Вы не согласились, – повторил врач в задумчивости и покачал головой.

– Нет.

– Послушайте, я объясню вам, как обстоят дела. – Он выпрямился, сделал глубокий вдох и сложил руки на груди. – Этим глазом вы уже до конца жизни не будете видеть.

– Тот говорил то же самое, – подтвердила Хелена.

– Глазное яблоко действительно вынимают, но я могу попытаться вытащить стружку магнитом.

– То есть как?

– Просто. Приложу к глазу, и стружка выйдет сама. Вернее, должна выйти. Я еще этого не практиковал.

С минуту все молчали, было слышно только стук дождя по подоконнику.

– А другой глаз? – спросил Бронек, прерывая монотонный звук.

– Что другой глаз?

– Не знаю… С ним все в порядке?

– Да, все в порядке. Вам кажется, что-то не так?

– Нет, собственно… Хорошо, вытаскивайте уже тогда.

* * *

Они возвращались из Лодзи на автобусе, который трясся, словно ему тоже было холодно в эту дождливую погоду. Всю дорогу держались за руки. Точнее, он ее держал. Сжимал. Мял. Целых три часа. Хелена смотрела в окно, Бронек никуда не смотрел. Операция прошла успешно, врач даже отдал эту мелкую блестящую стружку, лишившую его половины зрения.

За два месяца радужная оболочка правого глаза почти совершенно побелела. Разница в поле зрения была одновременно большая и маленькая, он не мог этого объяснить. Временами ему казалось, что у него по-прежнему два здоровых глаза, а в другой раз готов был поклясться, что скоро вообще перестанет видеть.

Он больше не ездил в Коло и бросил работу в кооперативе. Милка напрасно спрашивала папу про апельсины.

Его волновал только Пес. Он ходил к нему по несколько раз на дню и чистил шерсть или просто садился рядом на табурет, уставившись единственным глазом куда-то в стену. Однажды прочитал в сельскохозяйственной рубрике «Кольской газеты», что хозяин, по-настоящему любящий своих животных, должен смастерить для них специальные маски, которые они могли бы носить на случай очередной войны и распыления боевого газа, поэтому сделал такую для Пса, а потом еще одну, на всякий пожарный.

Бронек постоянно думал о том, когда потеряет второй глаз. Он никому не сказал о разговоре с цыганкой, зато поехал в лагерь у леса, но никакого лагеря там явно уже давно не было.

Иногда он наблюдал, как дочь забирается на самые высокие деревья за домом, – только тогда он ощущал покой. Садился на складной стул с газетой, которую даже не раскрывал, и следил за ловкими движениями мелькавшей между ветвями девочки. Время от времени она подходила к нему что-нибудь показать: ушибленный локоть, большущего паука, засохшую лягушку, – целовала папу на лету и возвращалась в свой поднебесный мир. Она бежала, а Бронек смотрел на ее морщинистые ноги и задавался вопросом, какому мужчине захочется когда-либо обнять это тело, какому мужчине захочется смотреть на это тело дольше диких пяти минут после пьяной вечеринки в сельском клубе, когда и так уже все равно.

После обеда он заваривал чай, – они вдвоем садились за стол: он на свое место, дочь на свое, – и рассказывал о молодости бабушки, о первой встрече с мамой, о свадьбе, о войне, о расстреле братьев и приключениях Коня. Он рассказывал обо всем, что приходило ему на ум, и гадал, когда Милка скажет, что больше не хочет слушать, что это скучные старые истории человека, живущего одними только скучными старыми историями.

Вечером обычно готовили ужин, а когда скрипучий велосипед возвещал о приезде Хелены, прятались за дверь, за печь, за шкаф или за занавеску, чтобы внезапно с криком на нее выскочить. Бронек немного этого стыдился, но в то же время ему немного нравилось.

За ужином право голоса принадлежало Хелене. Выручка, клиенты, встречи, разговоры, события, сплетни. Милка смотрела на уставшую мать и видела человека, которым хотела бы стать. Она мечтала о кругах под глазами и о бурной, яркой жизни, – чтобы можно было рассказывать о ней кому-нибудь каждый вечер за столом.

Хелена мечтала лишь изредка, но, если уж это случалось, неизменно представляла себя кем-то абсолютно другим.

Она вставала рано утром и с головой погружалась в будни, состоявшие из кастрюль, тарелок, огорода, овощей, велосипеда, покупателей (в том числе лысеющего пана Зигмунта, проявлявшего упорство, достойное восхищения), денег, счетов и усталости.

Иногда по вечерам бывала у соседей. Оставив дома Хелену-мать, Хелену-жену и Хелену-хозяйку магазина, превращалась в Хелену, которая нравилась ей больше всех остальных Хелен.

В обществе соседей ей казалось, что кровь быстрее течет по венам. Они играли в карты или жмурки. Обычно во второе. Обычно в подпитии. Однажды она с завязанными глазами споткнулась о ногу лежавшего под столом Пшибыляка и рухнула вперед, размахивая руками. Ударившись о порог, почувствовала пронзающую боль в десне и услышала треск.

Три дня спустя она села в стоматологическое кресло с челюстью, напоминавшей головку салата, и простонала:

– Поалуста, вылвите или что-ниудь еще, а то я щас уму от боли.

Врач, красивый высокий мужчина с худыми руками и пальцами пианиста, покопался в ящике, гремя инструментами.

– Открыть рот, – скомандовал.

Она послушно выполнила приказ.

– Шире.

И снова повиновалась.

– Теперь не двигаемся.

Хелена вся стала сплошной болью. Она пульсировала и горела, пока он старался вырвать ей лицо из лица, как вдруг их окружила темнота, а в десне что-то треснуло.

– Да твою ж… – прошипел дантист, вынимая у нее изо рта щипцы и поворачиваясь к окну. – Свет вырубили. Третий раз за неделю. Ёкарный бабай, простите. Можете себе представить?

Она не могла. У нее в голове не было ни одной мысли. Она уже не была Хеленой Гельдой, женой Бронека, матерью Милы, хозяйкой магазина «Зеленщик» и чьей-то соседкой, – она была только болью, постепенно продиравшейся сквозь время.

– Что-то отломилось… – она пыталась, она пытается спросить, но в ту же секунду ее разрывает изнутри, она вся белеет и пульсирует, а потом лежит в кровати, по-прежнему пульсируя, держит его под руку и рассказывает о мире, который для него не существует, а потом смотрит на танцующих в белом и пульсирует, качает на руках мальчика, кровь от крови ее, пульсирует, пульсирует, пульсирует, каждое воскресенье приходя туда, где живет ее маленькое, растущее счастье, а по ночам уже только громкий шум бесцветной реки в голове и голоса в этой реке, голоса.

– Ну, врубили.

Голос. Один.

Открывает, открыла глаза. Мужчина. Потолок. Свет. Зуб.

Она вздрогнула, видя, как реальность постепенно возвращается на свое место.

– Все уже в порядке, – с улыбкой сообщил врач. – Можем продолжать.

– Неее! – проревела она, спрыгивая с кресла.

Напоследок бросила на дантиста взгляд зверя, попавшего в силки, и скрылась за дверью.

* * *

Компрессы, примочки, бинтование головы. Массаж, промывание и даже перцовка.

Бронек носился вокруг жены, выглядевшей так, будто у нее две головы, и говорившей почти исключительно об убытках, которые они потерпят в связи с длительным закрытием магазина.

Он ездил в город рано утром, принимал товар, продавал сколько мог, затем возвращался домой, и снова: компрессы, примочки, бинтование головы, массаж, промывание, перцовка.

Когда ему стало казаться, что больше он этого не выдержит, простудилась Мила.

У нее был жар, озноб бил даже под двумя одеялами. Когда она кашляла, в легких свистело. Теперь Бронек носился вокруг них обеих. Ездил к врачу, доставал сиропы, вымачивал лук в меду и пробовал все, что должно было помочь от кашля и температуры.

Когда ему стало казаться, что больше он этого не выдержит, Пес заболел скрофулезом.

Из ноздрей сочилась желтая слизь. Нужно было делать ему ингаляции из горячей воды с карболкой и терпентинным маслом. Бронек набивал мешок растениями и сеном, опускал в ведро с водой и надевал на лошадиную морду. Два раза в день по десять минут. Он буквально валился с ног. По вечерам, когда Хелена и Милка уже спали, еще раз заходил в конюшню и обкладывал челюсть Пса влажными тряпками, вымоченными в льняном семени, потом опускался на табурет и засыпал, прислонившись к прохладной стене.

Когда ему стало казаться, что больше он этого не выдержит, умерла Сташка, последняя из сестер Пызяк, и пришлось ехать всей семьей на похороны.

Пес едва плелся, Милка кашляла, а Хеля, казалось, сейчас уснет. Отек напоминал яблоко, приклеенное к лицу.

На похоронах был только ксёндз и они втроем. Посреди церемонии присоединилась еще потрепанная жизнью женщина, которая, как выяснилось позднее, просто любила похороны.

Накануне Бронек узнал, что Сташка Пызяк завещала квартиру Милке. Придя туда за каким-нибудь платьем, в котором покойницу можно было положить в гроб, он заметил в приоткрытом ящике стола массу одинаковых, частично слипшихся конфет. Разбросал их во дворе через несколько улиц от дома.

Возвращаясь с похорон, они встретили Хелиного брата Фелека, пару месяцев назад купившего телевизор.

– «Бельведер», марка такая, – объяснял Бронеку шурин. – Просто чудо, прошу вас, приходите как-нибудь посмотреть. Лучше всего на «Теле-Эхо» или «Культурную хронику». А вообще, на что угодно!

Бронек, едва живой от усталости, решил, что тоже должен купить такой «Бельведер», и через несколько недель, после многочисленных звонков, разговоров, визитов и переговоров, в их доме появился телевизор. Он казался окошком в ад. Включенный, шумел и трещал. Выключенный, зловеще молчал, словно чего-то ждал. Милка гадала, что же он тогда делает.

Включить его удалось лишь через несколько дней.

Они сходили на могилу Сташки и, вернувшись, уселись в кресла. Бронек без особой надежды включил устройство и покрутил ручки. На экране вспыхнуло изображение, а из динамиков полился голос ведущего.

– Работает! Он работает! – воскликнул Бронек, обращаясь к жене.

Шла программа о какой-то польской звезде за границей. Появилось женское лицо. Таинственные глаза. Экзотическая прическа. Задумчивый взгляд. Пола Негри.

Хелена медленно подошла к телевизору и вырвала вилку из розетки. Улыбнулась мужу и дочери. Пожала плечами.

– Пора ужинать. Сегодня яичница с луком.

С того момента, проведя перед стеклянным экраном меньше минуты, Хелена Гельда не смотрела телевизор больше сорока лет.

Глава седьмая

Через два года после выхода из больницы, в которой Ян Лабендович пролежал больше шести месяцев, он достал из ящика завернутый в рубашку пистолет и приставил к своей голове.

У него была густая бледно-рыжая борода, а волосы доходили до плеч. Руки тонкие, живот толстый. Пальцы пожелтели от сигарет.

Был вторник, двенадцать, а может, час дня, кого это волнует. Кого волнует час, день и год, кого волнует, левой или правой рукой, кого, наконец, волнует, получилось или нет, думал Ян, смотря на отвратительно трясущиеся культи.

Он спустил, он спускает курок.

Спускает курок и идет со сбора урожая у дяди, а в поле лежит она, отказывается от сигареты, они лежат под дождем, потом радио и война, которую он смастерил, свинья, Пихлер на дороге, свадьба, котлеты, Фрау Эберль, да, он спускает курок, а Фрау Эберль поднимает его первенца над головой и на чужом языке говорит, как его любит, и одновременно стоит на телеге и проклинает всю семью, и чтоб у тебя Teufel родился, вопит в отчаянии, и вот он спускает курок и смотрит на своего второго, белого сына, а с кровати доносится тихое: «Задуши его, Янек» – такое уже не забыть, а потом сидит в тюрьме с парикмахером Кшаклевским и слушает выдумки про его больного сына, потом дом и Глупышка, и, наконец, отец и поезда угольной магистрали, от одной мысли в сердце смола, и вот он спускает, спускает курок.

Щелчок. Тишина.

Жив. Ян Лабендович по-прежнему жив, все насмарку, вся жизнь насмарку, если даже это коту под хвост.

Он положил пистолет на колени и расплакался громко, кошмарно – так, как никто никогда не должен плакать. Потом долго лежал на полу и тосковал по сигарете, за которой надо было ползти на кухню. Тосковал по Ирене, которая обихаживала скот. Тосковал по сыновьям, которые были в школе.

По голубому кусочку неба, видневшемуся в открытом окне, проплыла вдали большая птица, почти не шевеля широко раскинутыми крыльями. Ян думал о Глупышке, он так давно ее не видел.

Перевернулся на живот и поднялся на руках. Обвел глазами комнату и кухню. Вдохнул в легкие запах жирного бульона. Засунул пистолет за пояс и все-таки пополз за лежавшими в ящике сигаретами.

* * *

– Хочешь бросить?

Они вдвоем стояли на берегу пруда в Шалонках. Приехали на мотоцикле младшего Паливоды.

Рост Виктора был метр семьдесят, благодаря широким плечам и спине он выглядел старше своего возраста. Голова побрита налысо. На предплечьях шрамы еще с начальной школы.

Он видел значительно хуже, чем тогда. Мир расплывался перед глазами, а размытое ползало повсюду.

Привык.

– Почему мы только теперь его выбрасываем? – спросил Виктор, взяв пистолет за ствол.

– Главное, что мы это делаем.

Виктор взглянул на отца, опиравшегося на костыли, пожал плечами и швырнул оружие в воду. Когда оно, перевернувшись в воздухе, сверкнуло, он вспомнил лицо Лоскута.

Лоскут. Некто словно из предыдущей жизни. А может, все, что было тогда, ему просто снилось? Можно было спросить старую Дойку, но она бы все равно не сказала правду. Ее уже много лет интересовала только собственная прическа. Говорили, ей давно пора сделать всем одолжение и умереть. Мазанка завалилась прошлой зимой, с тех пор Дойка опять жила в полях. Спала, завернувшись в тряпки и одеяла, зимой крестьяне пускали ее в коровники и погреба. Ела то, что находила или выпрашивала. От нее воняло на несколько метров. Он мог бы также проверить, действительно ли в канаве закопано какое-то…

– Едем, – позвал отец.

Поехали.

От пруда Янек велел отвезти его прямо в Радзеюв. Остановились на Рыночной площади, у входа в парикмахерскую. Виктор ждал отца, прячась в тени и притворяясь, что не видит, как прохожие оборачиваются. Иногда его подмывало показать язык или скорчить глупую рожу. Одолевало желание схватить кого-нибудь за горло и посмотреть, что будет.

Примерно через час на пороге парикмахерской появился отец, помолодевший лет на десять. Стручки на голове уступили место челке, зачесанной на бок, и короткой щетине на висках. Борода исчезла. С Виктором теперь был улыбающийся мужчина.

Отец посмотрел на сына и спросил:

– Сойдет?

– Мама, наверное, в обморок упадет.

– Мама знала меня таким немного дольше, чем ты.

Произнеся эти слова, Ян Лабендович повернулся к мужчине, с которым вышел и который теперь делал вид, что его здесь нет.

– Мой сын Виктор, – представил Ян и добавил, не сводя глаз с парикмахера, – а это пан Кшаклевский. Я рассказывал тебе о нем.

– Здравствуйте, – Виктор пожал мощную руку.

– Очень приятно, – ответил Кшаклевский.

Отец перебросился с товарищем еще парой слов, а Виктор, стараясь не мешать, отошел к мотоциклу и окинул взглядом небольшую парикмахерскую. Старая, тщательно начищенная вывеска, одно окно треснуло. Внутри – зеркала и несколько красных кресел. На одном из них сидело нечто в форме человека, только все искривленное. Существо подняло руку с ладонью, выгнутой вниз, и попыталось помахать. Виктор кивнул и отвел глаза.

– Едем? – спросил отца.

И они поехали.

* * *

В ту ночь Виктору снился увечный мальчик. Виктор сидел с ним за кухонным столом и пробовал кормить. Подпирал искривленную голову, пытаясь просунуть ложку между стиснутыми зубами. Вокруг стола собрались родители, Казик и парикмахер Кшаклевский. В руках они держали веревки, концы которых были обмотаны вокруг шеи и рук Виктора. Когда он наклонялся к мальчику, они дергали за веревки, выбивая у него ложку, а потом смеялись над обоими. Казик гоготал громче всех.

В следующей части сна они с отцом ехали на мотоцикле. На повороте поскользнулись и врезались в дерево. Виктор перелетел через руль и упал в кусты. Животом напоролся на ветку.

– Из тебя все равно бы ничего не вышло, – заявил Ян, подползая к нему. Виктор пытался вытащить сук, пока отец к нему не приблизится. Но сил не хватало. Он сбивчиво дышал, чувствуя, как все в нем слабеет. Приложил голову к земле и смотрел на толстые стволы растущих у дороги акаций.

– Дай сюда, – буркнул отец и приподнялся на локте, одной рукой схватив ветку.

Виктор хотел сказать, что боится и что надо еще немного подождать, вдруг кто-нибудь проедет мимо, но Ян всем корпусом навалился на сук и вонзил его еще глубже. Потом запустил ладонь в тело Виктора и вырвал изнутри что-то темное. Одной рукой он подворачивал штаны, другой стал мазать культи ног густой кровью.

– А все-таки эти сумасшедшие старухи на молебне правду говорили, – сказал он, наблюдая, как голени и стопы отрастают. – Видишь, сынок? Не надо огорчаться. Наконец-то ты пригодился отцу.

После этих слов он поднялся с земли и неровной походкой подошел к мотоциклу. Завел мотор и, не оборачиваясь, выехал на дорогу.

Виктор проснулся и сбросил одеяло. Опустил ноги на пол, сел. Восстанавливал в памяти сон, пытаясь вспомнить детали.

С той поры он часто думал о калеке из Радзеюва. Работая в поле или лежа в кровати, представлял себе, как идет в парикмахерскую. Берет со столешницы бритву. Вручает мальчику. Тот надрезает ему горло и натирает свою кожу его кровью. Руки постепенно начинают выпрямляться. Он вновь может шевелить ладонями. Свободно двигает головой. Встает со стула, поднося здоровые руки к лицу.

Благодаря Виктору мальчик становится здоровым и живет. А Виктор умирает на руках у парикмахера, и на его похороны приходят тысячи человек. Жители Радзеюва из уст в уста передают историю о героическом сыне Лабендовичей, пожертвовавшем собой ради больного ребенка Дионизия Кшаклевского. Казик начинает по нему скучать. В Осенцинах ксёндз служит по нему литургию. Отец и мать испытывают большую гордость.

* * *

Ян стал вставать раньше, чем обычно. Как можно тише слезал с кровати и вытирал животом пол на пути из спальни в сени. Лежа выкуривал сигарету, а потом полз в кухню, закрывал дверь, надевал протез и принимался делать завтрак. Мучился с ним, как правило, часа полтора. Потом они вдвоем, втроем, а иногда даже вчетвером усаживались, чтобы съесть то, что он приготовил и чего не испортил.

Он ежедневно брился. Ежедневно причесывался. В закрывающемся нагрудном кармане носил расческу и складное зеркальце с Брижит Бардо в купальнике. Брижит Бардо в купальнике была одной из главных причин, по которой все же стоило жить.

Протез, выданный Яну в больнице, не щадил того, что осталось от левой ноги. Комок мяса под коленом за день опухал. Для правой ноги протеза не было, поскольку она заканчивалась выше колена, – в таких случаях не давали. Так, по крайней мере, ему объяснили. Он не допытывался.

Перед сном старался делать гимнастику. Взмахи руками, повороты туловища, полуотжимания. Постепенно набирал массу, а углубления на коже заполнялись мышцами.

Он боялся близости. После возвращения из больницы они с Иреной спали по отдельности. Потому что боли. Потому что кровь из культей. Потому что бессонница. Однажды вечером она пришла к нему, безмолвно разделась и присела на край кровати. Ее тело по-прежнему источало едва ощутимый запах молока. Он посмотрел на ее белые плечи и усыпанные веснушками лопатки и шею. Почувствовал, что, если сейчас этого не сделает, развалится на части. Потянул жену на кровать. Придавил всем телом, все сильнее потея и все больше успокаиваясь.

Потом лежал, опираясь на локоть, и наблюдал, как она одевается у шкафа. Ее тело заметно подернулось временем. У нее как будто было две кожи: одну слишком свободно натянули на другую. Вдоль шеи книзу шли вертикальные морщины, в которых еще блестела его слюна. Груди клонились к мягкому животу. В тусклом свете лампы казалось, что рыжие волосы пылают.

* * *

Костыли из больницы имели такой вид, словно годами хранились в самых гадких местах на свете. Ян пытался их чистить и красить, но в итоге решил сделать новые. Несколько дней стругал из сухих и легких досок младшего Паливоды. Казю помогал.

– Есть сигареты? – спросил он сына в один из вечеров, когда они сделали перерыв.

– А мать?

– Что мать?

– Говорит, ты очень сильно кашляешь.

– Не дури.

Он дал отцу пачку.

– Что это такое?

– Американские, – объяснил сын. – Тетка Сальча прислала.

– Как можно курить это барахло? – проворчал про себя Ян, неловко отрывая фильтр.

Казю затягивался и вертел в руках гладкий, почти готовый костыль.

– А этот сучок ты собираешься оставить? – спросил он отца, показывая на торчащий отросток.

– Почему нет?

– Он похож на сосок возбужденной бабы.

– Интересно, что ты знаешь о возбужденных бабах.

Спустя три месяца выяснилось: кое-что все-таки знает.

Крыся, к которой он когда-то ездил на велосипеде, забеременела. Они поженились очень скоро, с чувством успешно выполненного долга.

Со свадьбы Казю запомнил первый танец и несколько поцелуев под крики «горько». Дальше только винегрет из лиц и короткие смутные проблески. Как вливает в себя водку из стакана. Как танцует с Крысей. Как танцует с матерью. Как танцует с тещей. Как танцует с теткой. Как танцует с Богной, подружкой Крыси. Как трахает Богну за курятником. Как его всего выворачивает в кустах. Как его ведут, неизвестно кто, в кровать.

Поселились у Лабендовичей. Крыся вела себя так, будто ее не было. Говорила только в случае крайней необходимости. Передвигалась по дому, как привидение. Слышно ее было лишь по ночам, когда она выполняла супружеские обязанности. В декабре родила девочку. Ян, Ирена, Казю и Виктор погрузились на новую телегу и поехали в Радзеюв. Закутанные в безрукавки и тулупы, прижимались друг к другу, распивая бутылку самогона. Снег ложился на деревья и поля.

Виктор плохо переносил алкоголь. Обычно реальность досадно выходила у него из-под контроля. Он то обмякал, то коченел, в голове задувал ветер. Спотыкался, путал слова и слышал то, чего слышать не должен.

В этот раз он выпил достаточно мало, чтобы избежать большинства неприятных последствий, и достаточно много, чтобы ощутить большинство последствий приятных. Он сидел рядом с матерью, безразличный к людям, то и дело бросавшим на него взгляды, и чувствовал приятное бессилие тела и головы – до той минуты, пока не подъехали к больнице.

У входа колыхалось море размытого.

Густые волны земли разбивались о здание. Окна стекали по стенам. Время от времени размытое выплескивалось с крыши и разливалось в воздухе, заслоняя солнце, а потом рассеивалось, как дым. Виктор спрыгнул с телеги, зашатался, но удержался на ногах. Кто-то засмеялся, кто-то хлопнул его по спине.

Он слушал. Шел вперед и слушал.

Издалека доносился гул реки. Он различал в нем отдельные крики. Размытые, невнятные. Словно тысячи людей одновременно кричали в рупор.

Готов был поклясться, что слышит в этом гаме голос Лоскута и его слова: «Убивать – это сам чудесный, сам прекрасный вещь на свете». И потом: «Идешь? Ты как, Виктор, идешь?».

– Ты как, Виктор, идешь? – спрашивал отец, опираясь на деревянные костыли. Он улыбался.

– Иду, – ответил сын. – Сейчас приду. Мне надо немного…

Снова смех и снова похлопывание.

Ушли.

Виктор закрыл глаза и заткнул уши. Шум реки не стих. Лоскут орал громче всех.

* * *

Хуже всего было в коридорах. По колено в размытом. В палате, где Казю качал своего маленького розового человечка, все вдруг успокоилось.

– Говорил же, что протрезвеет на раз-два! – воскликнул отец, показывая Виктору на ребенка. – Смотри. Твоя племянница. Зося.

Виктор послушно взял девочку на руки. Через конверт чувствовал исходившее от нее тепло. Волосы прилипли к голове, все тельце в складках.

Остальные обсуждали роды и имя новорожденной. Казю достал бутылку и отпил – Ирена заметила, что это некрасиво. Виктор передал сверток Крысе, не спускавшей с ребенка глаз.

Когда через час они уходили из палаты, в коридорах по-прежнему плавало размытое. Казю, казалось, прибавил в росте. Шли молча. Люди оборачивались. Виктор не смотрел. Он разбрызгивал черноту и глубоко дышал.

На лестнице Ян закашлялся. Он хрипел, держась за стену, а зубы покраснели от крови. Молодой косоглазый врач, поднимавшийся на второй этаж, остановился и спросил, хорошо ли он себя чувствует.

– Пятки немного чешутся, – ответил Ян, задыхаясь от кашля. – А в целом неплохо.

– А, шутник, значит, – решил врач. – Тогда желаю всего хорошего.

В конце концов, все вышли из больницы и подождали, пока Ян прокашляется.

Выпачканную в крови руку он вытер о телегу, а потом они вернулись домой.

* * *

Казик сидел на ступеньках и смотрел на овин, присыпанный снегом. Небо походило на кусок стекла. Солнце отражалось в замерзших лужах в поле.

– Слушай… – сказал Виктор, усевшись рядом с ним и положив руки на ляжки.

– Чего тебе? – Казю прихлебнул из бутылки и вытер губы плечом. – Хочешь?

– Нет. Послушай, мне надо с тобой поговорить.

– Господи, разве это не замечательно?! – Казю повернулся к нему: лицо раскрасневшееся, глаза как горизонтальные царапины на лице. – Бляха-муха, у меня дочурка!

Виктор покивал, улыбнулся.

– Очень красивая.

– Еще бы. Самая красивая.

– Слушай, Казю, одна вещь меня гнетет. Дело в том, что…

– Если увижу с ней парня, то клянусь, ноги из жопы вырву, поверь мне на слово. Ничего такого не позволю. Она будет приличной девушкой.

– Дело в том, что я вижу и слышу разные вещи и не знаю, может, спятил или еще чего. Наверно, я какой-то ненормальный. Иногда мне просто… Не знаю.

– Знаешь, что я тебе скажу? Необходимо как следует потрахаться. Сразу все пройдет. Если сам стесняешься, найду тебе кого-нибудь. Да хоть Богну, которая была на свадьбе. Какая у нее потрясная огромная задница, а стонет так, что Боже мой. Ладно, я это устрою. Все устрою.

Говоря это, он обнял брата и выпил еще.

– Я люблю тебя, ты в курсе? Люблю, залупа ты неказистая.

Виктор лишь улыбнулся, похлопал брата по спине, затем встал и направился к двери. Остановившись на пороге, обернулся и сказал:

– Знаешь что, Казик? Вали-ка ты к чертовой матери.

Вскоре он умер во второй раз.

Глава восьмая

Эмилия не знала, почему так часто мысленно возвращается к тому воскресенью и к беседе с отцом. По прошествии лет она лучше всего помнила службу в храме и запах.

Пахло шкафом.

Она стояла на коленях между родителями. Тихо просила у Бога того же, что и всегда. Мама украдкой поправляла юбку. Папа силился не уснуть. Серые упитанные дети с крыльями наблюдали за происходящим со стены. Прихожане незаметно шевелили губами. Лысый мужчина преклонил колени на расстеленном платке у исповедальни и громко откашливался, будто что-то попало ему в горло. Позади кто-то шаркал ногами.

Милка попросила Бога, чтобы он разгладил ее кожу, а потом на всякий случай попросила об этом еще Иисуса. У Иисуса на кресте была такая красивая кожа, что Милка подозревала: он мог бы понять ее лучше, чем Бог, который вроде был ужасно старый. Папа как-то сказал ей, что даже старше, чем сапожник Репка – в самом деле уже очень, очень старый.

Вечером, как всегда в воскресенье, она проверила, исполнена ли просьба. Трогала живот и ноги. Казалось, будто скользит пальцами по большому куску шейки, значит, еще нет. Потом папа читал ей четвертую главу книги «Томек в стране кенгуру». Он сидел на стуле, скрестив ноги, и забавно болтал ногой. Подносил книгу близко к лицу. Быстро уставал. Прерывался в конце каждой страницы и закрывал глаза.

– Пап, а ты видел кенгуру?

– Нет, – ответил он все еще с закрытыми глазами.

– А мама?

– Тоже.

– Жалко.

– Может, ты когда-нибудь увидишь.

– И расскажу вам.

– Только домой не привози. Где я буду его держать?

– Ну да.

Милка сложила губы в трубочку.

– Пап?

– Мм?

– Когда вы с мамой были маленькие, то были не такие, как я, а гладкие, правда?

Бронислав открыл глаза и криво улыбнулся. Некоторое время молчал. Неторопливо закрыл книгу, заложив страницу пальцем. Наклонился к кровати.

– Да, доченька, но это ничего не значит. Видишь ли, я, например, был жутко уродливый.

Милка засмеялась и прикрыла лицо одеялом, потом быстро высунула голову и спросила:

– Как это жутко уродливый?

– А вот так. И твоей бабушке приходилось вешать мне на шею колбасу, чтоб хотя бы собакам хотелось со мной играть.

– Правда?

– Правда. А видишь, какой я теперь красивый?

Снова хихиканье и шмыг под одеяло.

– Спи давай, – сказал Бронислав, выпрямляясь, и шикнул, массируя крестец. – Завтра почитаем дальше.

За дверью он остановился и прислонился к стене. Дышал медленно, сжимая и разжимая свободную руку. Потом пошел спать, и ему снилось, что он гибнет в огне.

* * *

В десять лет Милка впервые влюбилась до смерти. Объектом ее воздыханий стал почтальон. Он был в четыре раза старше, носил усы и очень большую сумку. Хорошо одевался, ездил на велосипеде.

Милка сама принимала у него письма. Обычно мама стояла у нее за спиной. Милка в этот момент смотрела на свои лапти или на ботинки почтальона. Не могла произнести ни слова. Сжимала конверт в руках и убегала в дом.

Когда оказалось, что у почтальона есть жена, да к тому же еще ребенок, она решила, что больше не любит его, и через неделю увлеклась одноклассником Вальдеком, который, по слухам, плавал лучше других мальчиков в школе.

В конце мая весь класс после уроков пошел к реке. Вальдек нырнул рыбкой, и она подумала, что, если бы он только захотел, вышла бы за него замуж.

Остальные второпях раздевались. Каждую секунду разносился плеск и визги обрызганных девочек. Намокшие головы исчезали под водой и выныривали на поверхность. Рыжий Манек прикидывался утопленником. Милка подошла к берегу и попробовала воду ногами. Холодная. Крики стихли, плеск тоже вдруг прекратился. Она подняла голову. Все смотрели.

– Ну что? – сказала она, пожимая плечами.

Отошла назад и присела на корточки в поисках одежды. Шлепнулась на землю. Никто не смеялся, а она мечтала, чтобы они смеялись, чтобы сделали хоть что-нибудь.

Бегом вернулась домой и больше никогда не ходила с друзьями и подругами на реку. Она была влюблена в Вальдека еще примерно месяц, но потом разлюбила, а его место уже после каникул занял новый учитель математики, выглядевший так, как, вероятно, выглядел Томек Вильмовский из книжки про страну кенгуру. Вслед за учителем настал черед голубоглазого мальчика на год старше ее, однако вскоре выяснилось, что тот ужасно нелюдимый.

Бывали периоды, когда Милка влюблялась в среднем раз в месяц, поэтому постепенно исчерпала почти все варианты. Она никогда не ждала взаимности, а если бы так случилось, наверняка была бы разочарована. Ей нравилась любовь сама по себе, ей было хорошо наедине с этим чувством. Тем не менее иногда она задумывалась, почему еще никто не влюбился в нее. Спросив маму, услышала в ответ: всему свое время.

Когда ей было четырнадцать, одноклассник Ромек во всеуслышание заявил на перемене, что никакого Бога нет. Ромек вообще много знал, например, как сделать петарду из селитры или как плюнуть в потолок, чтобы на следующий день на нем оставалась засохшая сопля, поэтому Милка ему поверила. И все же продолжала каждое воскресенье молиться о гладкой коже – так, на всякий случай.

* * *

В семнадцать лет она впервые целовалась с парнем. На ней было новое платье, привезенное из Лодзи, а он был немного пьяный. Познакомились они за два месяца до этого на автовокзале.

Стояли у виадука, рядом поблескивал красный бак мотоцикла. Парня звали Михал, от него несло сигаретами. Он крепко прижимал ее к себе. Потом они поболтали, в основном ни о чем, а Милка велела пообещать, что он приедет еще. Договорились встретиться в субботу.

Михал не приехал ни в субботу, ни в какой другой день. Через пару недель она увидела его на остановке. Стоял с приятелем и прятал от нее глаза. Больше они никогда не разговаривали.

По мере взросления она все больше училась. Читала учебники для старших классов. Обычные книги не очень жаловала. Любила математику, а еще больше физику. Ей нравилось, когда все можно было предугадать. У уравнения всегда один результат. На законы физики можно полагаться. Формула для вычисления объема конуса никогда не меняется.

Она не представляла, что будет дальше. Твердо знала одно: только не торговать до конца жизни картошкой. Отец сказал, она и не должна этим заниматься, а еще признался, что тоже не хотел, но в его времена желания не имели значения. Улыбнулся своей грустной улыбкой человека, у которого что-то болит, и поцеловал ее в макушку.

– Делай то, что хочется, дочка.

Она хотела стать учительницей. Поступила в институт в Лодзи, выбрав физический факультет. Вставала в четыре утра и шла на остановку. Через несколько месяцев знала в лицо всех пассажиров автобуса. В дороге дремала, встряхивая головой на выбоинах. Оценки получала хорошие, преподаватели ее хвалили. Даже мать в конце концов переборола недоверие.

– Я окончила шесть классов, а моя дочурка учительницей будет, – сказала она как-то, чистя картошку. – Кавардак!

Эмилия влюблялась все реже и надеялась, что рано или поздно совсем перестанет. Она осознавала, что женщина, тело которой состоит из шрамов, может рассчитывать разве что на однодневные свидания с подвыпившими Михалами этого мира.

Устроилась на работу в начальную школу № 5 в Коло – первый год выдался неплохой. Несколько хулиганов пытались ей докучать, но она с самого начала дала им понять, что не позволит сесть себе на шею. Была строгая и требовательная. Старалась никого не выделять. Квартиру сестер Пызяк так и занимали съемщики, поэтому она жила с родителями и потихоньку привыкала к одиночеству.

Когда она пришла к выводу, что уже никогда никого не встретит, наступил вечер, который ей предстояло запомнить навсегда. Все началось в ту ночь, когда люди высадились на Луне.

Глава девятая

– Как это нет? – спросил Ян, гоняя по тарелке скользкий кусок яичницы. – Что значит нет?

– Его нет с утра, – пояснила Ирена, согревая ладони кружкой свежезаваренного чая. – Спал же он дома.

– Сегодня воскресенье. Наверно, пошел к Паливоде за мотоциклом или еще за чем.

В кухню ввалился Казю. Он двигался медленно, осторожно. Волосы торчали во все стороны. Опустился на стул, руки положил на стол.

– Можно немножко? – промямлил, грустно лыбясь матери и потянувшись за лежащей на подоконнике газетой.

– Где Виктор? – спросил его Ян, заканчивая чистить тарелку хлебной коркой.

– А я что, сплю с ним? – засмеялся Казю и добавил, склонившись над газетой. – О! Представляете, через два месяца будет лунное затмение! Пишут, что полное. Вроде как она ненадолго исчезнет.

Отец и мать молча смотрели на сына, пока тот запихивал в рот половину сухой краюхи.

– Что опять? – вздохнул он.

– Отец спросил, видел ли ты Виктора, – сказала Ирена.

– Не видел, – снова вздох. – Случилось что?

– Мать говорит, он пропал.

– Но ведь вчера вечером был.

– Держи. – Ирена поставила перед ним тарелку и вышла в сени.

– Батюшки, взрослый мужик на три часа ушел из дома, а тут скандал несусветный, – проворчал Казю.

– А ты бы мог для разнообразия хоть раз не вонять с утра, как ликеро-водочный завод, – ответил отец и приступил к эквилибристике, связанной с выходом из-за стола.

– Велосипед здесь? – буркнул Казю.

– Какой еще велосипед?

– Небось взял велосипед и куда-нибудь поехал. Может, к девушке?

Они проверили. Велосипеда не было. Так же, как одежды Виктора и банки, в которой он всегда хранил деньги, заработанные на сборе урожая у соседей.

Первые два дня все просто удивлялись. Затем появилась злость. Через неделю начали тревожиться, а через две даже Казю отставил шутки в сторону.

– Может, он умер, – выпалила как-то Ирена. – Может, поехал куда-то, хотел быстро вернуться, но что-то случилось.

– Он жив, – возразила Крыся. – Точно жив.

– Даже если так, для меня он все равно уже умер, – заявил Ян и стал регулярно это повторять.

Приближалось Рождество. Мороз щипал кожу. Лабендовичи ждали, что Виктор вернется на праздники.

До наступления Рождества Ян узнал, что у него рак легких.

* * *

Его отвезли в Радзеюв, когда стало ясно, что это не обыкновенный кашель.

Неделю спустя стало ясно, что это уже даже не обыкновенный рак.

Опухоль сначала разъела легкие, а затем все остальное. В теле пятидесятидвухлетнего Яна Лабендовича, по-видимому, почти не осталось мест, свободных от метастазов.

Ян воспринял эту новость чрезвычайно спокойно и просил только выпустить его из больницы, на что врач с возрастающим нетерпением давал один и тот же ответ:

– Если мы вас выпишем, вы не проживете и недели.

Ирена уговорила его ненадолго остаться.

– Ненадолго – это на сколько? – выспрашивал он.

– Совсем ненадолго, – умоляла она, прикусив хвостик косы.

Он лежал в койке у окна и целыми днями смотрел на тучи, медленно ползущие за стеклом.

– Думаешь, она выжила? – однажды спросил он, когда жена поцеловала его на прощание и собиралась уходить.

– Кто?

– Фрау Эберль. Она была так добра к нам. А я оставил ее там, в этой Крушвице.

– Наверняка выжила.

– Иренка, мне страшно.

– Не дури, – отрезала она и быстрым шагом вышла из палаты.

Проведя несколько бессонных ночей в здании, где люди постепенно разлагались вдали от своих домов и родных, Ян Лабендович сделал вывод, что на свете нет ничего хуже, чем умереть таким образом. Он хотел умереть у себя. На своем поле, чувствуя под собой землю, по которой ходил всю жизнь.

– Отвезите меня домой, – умолял он.

Умолял Ирену и Казя. Умолял медсестер. Умолял врачей. Умолял других пациентов и навещавших их посетителей. Умолял уборщицу. Умолял всех. И всем было наплевать.

Ирена приходила к нему каждый день. После того, как сказала, что пока не заберет его домой, они перестали разговаривать и просто смотрели вместе на серые тучи. Он уже почти не вставал. Дышать было все тяжелее. Утром находил на подушке большие пятна крови.

Еда по вкусу напоминала сено. Он ковырял вилкой в тарелке и отдавал ее почти не тронутой. Когда проводил ладонями по животу и рукам, ему чудилось, что он трогает другого человека. Он же не мог быть таким худым. Больше всего недоставало сигарет. Он мечтал сильно, глубоко затянуться успокаивающим дымом. Вдохнуть запах табака. Обжечь кончики пальцев скользящим по папиросной бумаге жаром.

По ночам просыпался от разрывавшей изнутри острой боли. Легкие? Желудок? Порой казалось, что болит все. Он бился головой о койку, пока не проходило. Иногда это длилось пять минут, иногда час. Если ничего не болело, чувствовал отупение. Будто улетал из собственного тела. Будто в нем становилось все меньше Яна Лабендовича.

Он смирился с мыслью, что придется попрощаться с миром на больничной койке, как вдруг его навестил Виктор.

Было воскресенье. Вечер. Парень стоял на пороге и ждал, когда отец на него посмотрит.

Наконец отец посмотрел. И отвернулся. Прохрипел:

– Убирайся отсюда.

Виктор подошел к нему и сел рядом.

– Я все тебе объясню.

Отец долго смотрел на него, не говоря ни слова.

– Забери меня домой.

* * *

Шли медленно, часто останавливались. Отец висел на нем, а деревянные костыли тащились по земле. Автобус ехал в два раза дольше, чем обычно, но все же доехал. От остановки до дома всегда было полтора километра – теперь все пятьдесят. Порой сквозь снежную завесу не было видно ни зги. Высокие сугробы вздымались по обеим сторонам дороги. Деревья гнулись под белым грузом.

– Еще совсем немного, – повторял Виктор, – еще чуть-чуть.

Мороз раздирал ему нос, щеки и уши. Ботинки давно промокли. Когда поравнялись с забором, огромный лохматый пес залаял на них от нечего делать и тут же спрятался обратно в конуру. Все попрятались, и лишь они вдвоем, ссутулившись, еле-еле продвигались по скользкой дороге.

Еще совсем немного.

Прошли место, где некогда стояла хата Дойки и где Пихлер салютовал Яну. Миновали канаву, в которой Виктор убил Лоскута. Ветер хлестал по щекам снегом и песком, принесенным с полей. Мир выл и свистел.

Еще совсем немного.

Отец хрипел, словно пробовал переводить дыхание всем телом. Кашлял и дрожал. Мороз пытался залезть повсюду, и Виктору чудилось, что его руки горят.

Наконец показался дом. Он тоже будто съежился от холода. Из трубы сочилась едва заметная струйка серого дыма. По черным окнам ползли ледяные узоры.

– Я сбегаю за Казем, – шепнул Виктор, чувствуя, как тело отца выскальзывает у него из рук. – Сейчас будем дома.

– Я не хочу домой. Хочу в поле.

Ян пытался сказать что-то еще, но захлебнулся очередным приступом кашля. Он задыхался и хрипел. Харкал кровью.

– Хорошо, в поле, – согласился Виктор.

Последние метры он преодолел, пятясь назад и волоча перед собой костистого отца. Человек, когда-то казавшийся ему исполином, был теперь маленькой твердой куклой. Его испуганные глаза глядели по сторонам. Из раскрытого рта вырывались облачка пара. Виктор жалел, что видит отца таким. Никто не должен видеть его отца таким.

– Уже все, – сказал он, поправил хватку и добавил, – не бойся.

Сходя с дороги, Ян уронил костыли. Облепившие землю дюны сверкали в свете луны. Местами из-под снега зияли черные пятна земли.

Ян жадно осматривался, вертясь в руках Виктора.

– Здесь мама твоя… – говорил он тихо. – Здесь мы познакомились. Дом, смотри, какой красивый, я сам строил, ты не помнишь, малюсенький был. А коровник? Помнишь, как мы его ставили? Вы с Казем носили мне ведра. Как вам нравилось!

Виктор отвел глаза. Открыл рот, но молчал.

– Гляди, как все это быстро… – Ян крепко ухватил его за запястье. – Знаешь, сынок, я думал, не дойдем.

Снова кашель, снова хрип, снова кровь, стекающая по подбородку.

– Положи меня здесь.

Виктор опустился на колени и уложил отца на снег. Ян перевернулся на живот. Он долго вглядывался в дом, пока не затрясся, будто что-то взорвалось в его щуплом, морщинистом теле.

Прополз слегка вперед.

– Весной пшеницу надо засеять. Засеешь?

– Папа…

– Засеешь, ты хороший парень, – сказал, не дожидаясь ответа, а потом повернулся и спросил. – Но скажи мне. Где же ты был все это время?

Виктор покачал головой и поднес ладони к лицу. Ветер заметал его снегом, а мир завывал все громче.

– Неважно, – решил Ян. – Неважно, сынок. Главное, посей и не слишком поздно пожни. Вот… Дальше не пойду.

Он застонал и повернулся на спину. Закрыл глаза, улыбнулся. Виктор встал. Он ходил вокруг отца и крутил головой. Наконец подошел, взял его за руку.

– Папа, я не убивал Глупышку.

– Что?

– Я не убивал ее, ты мне веришь?

Ян ловил воздух и беззвучно шевелил губами. Его трясло все сильнее. Он долго смотрел на Виктора, пока наконец не выдавил из себя:

– Все хорошо.

Закашлял, перевернулся и вновь посмотрел на дом.

– Сходишь за матерью?

Виктор кивнул. Еще раз взглянул на отца и двинулся к дому. Бежал, размахивая руками. С каждым вдохом мороз рассекал горло на куски. Ледяные иглы пронзали нос и уши. Ладоней уже почти не чувствовал. Хотел позвать мать, как внезапно потемнело. Он посмотрел на небо.

Луну пожирало размытое. Оно надвигалось с одной стороны, как щит.

Пустился бежать обратно. Все поле во мраке. В ушах шум и голоса. Съеденная луна.

Взял отца за руку и кричал, прося прощения.

– Пап, я этого кота… а потом Лоскута… но Глупышку нет, Глупышку я не убивал. Это все из-за меня?

Отец не отвечал. Сделалось тихо. Вдали показались очертания деревьев. Виктор вновь увидел контуры своих рук. Поднял глаза. Чернота постепенно отпускала луну, пока наконец все, почти все, не стало, как прежде.

Часть II

1969–1973

Глава десятая

Пузатый призрак подпрыгивал в замедленном темпе, а за ним поблескивала металлическая конструкция. Бронек в компании семерых соседей сидел у телевизора, затаив дыхание.

– Я в это не верю, – сообщил Фронц тоном свято верящего человека. – По телевизору можно показать что угодно.

– Тсс, – прошипела Турковская, пихая его локтем в то неопределенное место на теле, в которое удобнее всего это делать.

Милка сидела на полу, прислонившись к креслу. Голова качалась из стороны в сторону, глаза слипались. Две дочери Пшибыляков и сын Турковских вглядывались в экран так, будто от этого зависела их жизнь. Хелена спала. Когда трансляция закончилась, Бронек извлек из буфета бутылку водки и сел с гостями за стол. Было пять утра, и никому не пришло в голову, как лучше провести ближайшие два часа, которые уже не были ночью, но еще и не днем.

– Я только одного не понимаю, – заговорила Владзя Турковская. – Как они там держались? Почему не упали?

– Ты же видела, они нормально ходили, как здесь, – ответил Фронц. – Нормально, вот и все.

– Да видела я. Но почему не упали?

– Может, объелись чего-нибудь, и их раздуло.

– Вот почитали бы Лема и все поняли, – вставил Турковский.

– Тогда попробуй походить по потолку, раз такой умный, – не унималась его жена. – Вперед и с песней!

– Лем – для детей, – заметил Пшибыляк.

– Там тоже есть гравитация, – пытался объяснить Турковский. – Луна – это что-то вроде Земли, только поменьше. А если меньше, притяжение слабее. Потому они так и прыгали, как в воде.

– По мне, вся эта история с Луной – какие-то дьявольские проделки, – заявил Бронек. – Кому и зачем оно надо? Ни к чему хорошему это не приведет, говорю вам.

Фронц разлил по рюмкам. Выпили в тишине.

Так они и сидели, поглядывая друг на друга. Старые часы, висящие у двери, отбивали стрелкой секунды, а за окном в траве начинала блестеть роса.

– Видела сегодня этого антихриста, о котором все судачат, – наконец нарушила молчание Турковская. – Не такой уж он страшный. Разве что глаза.

– Не страшный? – удивился Пшибыляк, сидевший, подперев щеку. – Ты, похоже, к нему не присмотрелась. Ни за что бы не впустил его в дом.

– После рассказов Брачаковой я думала, у него минимум четыре пары глаз или рога на голове.

– Брачакова вечно порет чушь. А я поражаюсь, что ему разрешили сюда переехать. Таких надо изолировать. Кто знает, что взбредет ему на ум.

Бронек еще не видел антихриста, но пару раз о нем слышал. Тот приехал в Коло две недели назад – вроде бы с матерью, вроде бы в спешке. В городе рождались все более смелые теории относительно того, откуда он вообще приехал и, главное – почему.

Поговаривали, что там, где он жил раньше, у людей иссякло терпение, поскольку по ночам он прокрадывался в курятники, чтобы высасывать из цыплят кровь. Поговаривали, что его мать совсем не мать, а любовница, у которой он крадет молодость, чтобы в итоге бросить ее и найти себе новую. Поговаривали, что такой белый снаружи должен внутри быть черный, как смола. Поговаривали, что ксёндз, увидев его, перекрестился и перебежал на другую сторону улицы. Поговаривали, что он жертва экспериментов, проводившихся нацистами во время войны на заключенных концлагерей. Поговаривали, что каждый, кто попробует печень белого человека, будет жить вечно. Поговаривали, что его кровь обладает чудесными свойствами и излечивает раны. Поговаривали, что ему не нужно ни есть, ни пить. Поговаривали, что это сатана собственной персоной.

У последней теории в Коло было явно больше всего сторонников.

* * *

На следующий день у Хелены снова все болело. Зубы, десны, нёбо, – подчас она уже сама не понимала.

Барахталась в кровати, прижимая голову подушкой и массируя челюсти, а крупные жилы ходили по шее. Постель пропахла влагой. Одеяло вылезало из пододеяльника.

Бронек дотронулся до окостеневшего, вспотевшего тела жены.

– Хочешь компресс?

Она покрутила головой, не отрывая лица от подушки.

– Поеду в город.

Тихий прерывистый стон.

Он встал, оделся, вышел.

Был понедельник, вторая половина июля, солнце уже на небосводе. Осмотрелся. Деревья давно сливались друг с другом, а кусты за домом казались пятном. Исчезли стебли травы и кирпичи на стене овина. Зрение стремительно ухудшалось.

Пахло наступающей жарой.

На Торуньской улице, как обычно, были толпы. Бронек отставил велосипед и зашел в магазин. Потом весь день очередь. Знакомые лица, знакомые улыбки, знакомые голоса, просьбы, приветы, разговоры, знакомое разочарование на лице лысеющего пана Зигмунта, знакомые звуки улицы, знакомая головная боль. Около двух часов дня поток покупателей наконец рассосался, и он смог присесть, перекусить хлебной лепешкой с колбасой, сделанной неделю назад после убоя свиней у Фронцев, передохнуть, но недолго, ибо, когда он второй раз разорвал кишку зубами, послышалось усталое, смиренное:

– Три помидора и грушу, то есть две груши.

Он встал, прожевывая колбасу и злость, отряхнул ладони, выложил товар на прилавок.

– Что-нибудь еще? – уточнил, жмурясь от солнца.

– Бронислав? – спросила женщина.

Груши покатились по полу.

Она смотрела на него своим нахальным и в то же время разочарованным взглядом, словно ждала, пока он сделает что-нибудь, хоть как-то ее развлечет.

Он сделал немногое. Наклонился, чтобы собрать груши, и быстро выпрямился, положив руки на прилавок.

– Ирена?

Имя, услышанное от цыгана, он произносил про себя множество раз, но вслух еще никогда. Понял, что сглупил.

– Добрый день, – улыбнулась она.

– Ирена… – повторил он неуверенно и поспешил добавить, – а что ты здесь делаешь?

– Покупаю три помидора и две груши. Смотри, сколько с этим возни.

Он взглянул на нее. Та же коса, те же губы. Меньше жизни во взгляде. Больше морщин.

– Ты казалась мне более милой, – заметил он.

– Когда волнуюсь, становлюсь жутко сварливой.

Он упаковал товар и облокотился о прилавок.

– Ты к кому-то приехала?

– Переехала, – ответила она быстро.

– Сюда?

– Мы живем на острове. На Гродзкой. Снимаем.

Он приподнял брови.

– Уже две недели.

– С мужем?

– С сыном.

Она взяла покупки.

– Это долгая история.

– Ничего не имею против долгих историй.

* * *

Они сидели в кафе «Безе» в Конине. Бронек приехал туда на автобусе. Она ждала его за столиком у окна.

– Рак легких, – проговорила Ирена, уставившись на чашку. – Все произошло очень быстро. Он умер в поле, прямо за домом. Я сходила с ума от бешенства, поскольку ни о чем не знала. Не представляла, что он собирается сбежать из больницы. Месила в сенях тесто для пирога, а он умирал, совсем рядом. После похорон мне казалось, все как-нибудь уладится, но не уладилось. Каждое утро смотрела на это поле. Свихнуться можно.

Ирена на миг умолкла, посмотрела в окно.

– Мучилась так несколько лет, но в итоге не выдержала. Хозяйство оставила старшему сыну, а младший решил уехать со мной. Вспомнила нашу встречу и как ты сказал, что родом из Коло. Мне хотелось убежать. Сочла, что шестидесяти километров, пожалуй, достаточно. Очень боюсь, что обо всем этом пожалею. Об этом переезде.

Бронек вздохнул и поправил пиджак.

– Не знаю, что я мог бы тебе сказать.

– Я тоже не знаю, что ты мог бы мне сказать.

Они сидели в тишине, а когда терпеть ее стало невозможно, заказали по пирожному с кремом. Бронек сначала съел свое, а потом и ее.

– Моя жена иногда устраивает танцы, – сказал он наконец. – Во дворе. Приходят соседи. Если захочешь…

Ирена усмехнулась и посмотрела на него отсутствующим взглядом. Закусила кончик косы, а потом произнесла:

– Не знаю, почему я тогда затащила тебя на этот луг. Мой муж был хорошим человеком.

– Понимаю.

Он смотрел на нее, она смотрела в окно, а может, вообще никуда не смотрела. Еще какое-то время говорили обо всем, о чем говорить не хотели, затем вышли из кафе и пошли к вокзалу. Договорились, что он поедет первый, а она подождет следующий автобус. Попрощались, как люди, не слишком друг другу симпатичные.

– Бронек? – окликнула она, когда он уже отворачивался, чтобы уйти.

– Да?

– Надеюсь, ты чертовски хорошо танцуешь.

Он покивал и ответил с серьезным лицом:

– Мне нет равных.

* * *

Он ожидал, что Хелена будет выяснять, долбить, давить и расспрашивать, но она лишь пожала плечами и выразила надежду, что не будет дождя. Дождя не было.

На этот раз Фронц принес пять бутылок: два дня назад у него был день рождения, якобы уже шестидесятый. Жена Пшибыляка испекла шоколадный пирог, а Эмилия собрала малину.

У Бронека была диарея.

Он не мог держать себя в руках.

Боялся.

Впадал в эйфорию.

Рассчитывал, что она не приедет.

Молился, чтобы приехала.

Жалел, что ее пригласил.

Жалел, что познакомился с ней.

Жалел, что она сюда переехала.

Жалел, что жалел.

Один раз станцевал с Хеленой и один – с женой Пшибыляка, успевшей напиться с поразительной скоростью, а потом пошел проверить, что у Пса, что у Эмилии, что у коров и что в хлеву.

Пес пил воду, Эмилия читала, коровы лежали, в хлеву все тоже было без изменений.

Бронек вернулся на лавку и выпил с гостями еще по одной.

Не приедет.

Наверное, занята. Видимо, забыла. Может, плохо себя чувствует. Возможно, он произвел на нее скверное впечатление.

Не приедет.

Он еще потанцевал, поболтал с Фронцем, съел горсть малины и снова выпил.

Не приедет, уже слишком поздно.

Впрочем, ему вообще все равно. Хочется просто спокойно посидеть. А они пусть танцуют.

Он предпринял заранее обреченную на провал попытку отказаться от очередной рюмки, – на помощь к Фронцу немедленно подоспел Пшибыляк, и нельзя было не выпить, – и тут за его спиной раздалось покашливание.

Он обернулся, пролив водку на штаны.

Приехала.

* * *

Не одна. С мужчиной, белым, как снег, высоким, коротко стриженным, трудноопределимого возраста. Он шел медленно и осторожно, словно боялся пораниться воздухом. Глаза узкие и красные.

– О Господи, – прошептала Турковская.

Пара остановилась недалеко от лавки. Бронек поздоровался с Иреной, потом с ее сыном, улыбнулся, подбоченился.

Все резко затихли.

– Добрый вечер, – сказала Ирена. – Простите за опоздание. Автобус не ходил.

Ответом ей были испуганные и озабоченные взгляды. Пшибыляк озирался, будто ожидая, когда кто-нибудь разъяснит ему, что это просто глупая шутка.

Тишина жутковато затягивалась, и когда стало казаться, что все будут стоять так до скончания веков, Хелена подошла к гостям и доброжелательно их поприветствовала.

– Прошу извинить, мы тут скромно, – объяснила она с улыбкой. – Это просто танцы. Угощайтесь, пожалуйста. Пирог очень вкусный. Выпьете?

Ирена взяла протянутую рюмку и молча осушила ее содержимое, а белый мужчина покачал головой и, натянув на лицо что-то вроде улыбки, ответил:

– Спасибо, но я плохо переношу алкоголь.

Довольно долго слышался только тихий шум граммофона.

Жена Пшибыляка обмахивалась рукой на лавке, сам он стоял рядом. Фронцы болтались по двору, словно не могли решить, оскорбили их только что или заинтриговали. Турковский смущенно улыбался. Бронек повышенным голосом заговаривал то с Хеленой, то с кем-нибудь из соседей, потом принялся копаться в граммофоне, и вскоре зазвучали первые ноты песни Анджея Богуцкого «Знаешь ли ты, моя маленькая». У всех на глазах он подошел к Ирене и пригласил ее на танец. Турковские стали неуверенно дрыгать ногами, а Фронц пригласил Хелену. Пшибыляки наблюдали за новоприбывшими с неумело скрываемым удивлением.

Бронеку казалось, что каждый сустав в его теле двигается в собственном режиме. Его танец преимущественно состоял из рывков.

– Ты не обманывал, – заметила Ирена, когда он наступил ей на ногу в третий раз. – Ведешь мастерски.

– Мало кто может это оценить. Люди, как правило, не разбираются.

Он очень хотел сказать что-нибудь забавное, но, когда ему почти пришла в голову одна идея, Ирена внезапно замерла, вперившись во что-то за его спиной. Он обернулся и увидел ее сына, который с раскинутыми руками и закрытыми глазами кружился посреди двора.

Играла «Моя Доротка», а он словно парил над землей. Изгибался, бросался всем телом в разные стороны, поднимал руки над головой и сплетал их перед собой.

Метался. Кидался. Подпрыгивал, словно слышал какую-то свою мелодию. Турковские перестали танцевать. Фронц запутался в шагах. Бронек и Ирена еще немного потоптались, но потом остановились и вместе с остальными смотрели на Виктора.

Эмилия стояла перед домом. В свои двадцать семь лет она не походила ни на мать, ни на отца. Светлые, беспорядочно торчащие волосы и заметная щербинка между зубами. Маленький нос. Веснушки. Она села на ступеньки. Обхватила колени руками.

Виктор танцевал. Он весь дрожал. Тяжело дышал и утаптывал землю. Руки летали в воздухе, почти невидимые. На голове блестел пот.

Наконец он остановился. Грудь быстро поднималась, а пот стекал по шее. Он с удивленным лицом оглядел собравшихся и задержал взгляд на Эмилии.

– Сынок… – сказала Ирена, продолжая держать Бронека за руку.

Он не ответил.

Эмилия встала и вернулась в дом.

* * *

Она лежала на спине и смотрела в потолок. Руки, сжатые на одеяле, обгрызенные ногти. Глубокая ночь. Шум в голове. Лежала и чувствовала, что уже почти ничего не весит. Дышала медленно и боялась, что ударится о потолок.

Каждые полчаса раздавался мерный шум поезда, ползущего сквозь темноту. Нижняя губа кровоточила от прикусывания.

На потолке танцевал белый мужчина с красными глазами. Танцевал, как Бог. Его зовут Виктор, – это все, что она услышала из разговора родителей перед сном. Виктор. Она никогда не знала никого с таким именем. От коллег по работе слышала об антихристе, переехавшем в Коло со своей сексуальной рабыней. Эмилия не знала, как выглядят антихристы, но была уверена, что по-другому. Не так хрупко. Не так печально. Виктор напоминал ей двухнедельного щенка, которого хочется тискать и при этом не составляет труда нечаянно задушить.

В понедельник после работы она прошлась по улицам Сенкевича, Торуньской, Колейовой и обратно, потом еще зашла на остров и побродила по парку. Во вторник проделала тот же путь. В среду мучилась расстройством желудка, а в четверг получила письмо.

Обнаружила его у дома. На желтом конверте виднелось ее имя. Огляделась по сторонам, но никого не заметила. Читала на кухне, стоя.

Уважаемая пани Эмилия,

я бы очень хотел с Вами познакомиться, но предполагаю, что Ваши родители, вероятно, не желают, чтобы такой человек, как я, выстаивал перед их домом. Потому и осмелился подбросить это письмецо, когда Вы будете возвращаться с работы.

Если бы Вы не имели ничего против встречи со мной, пожалуйста, наденьте завтра ту же юбку, которая была на Вас вчера, т. е. в среду. Бежевую с черной полосой внизу. Кстати, очень красивую. А еще на всякий случай помашите рукой, когда выйдете из здания школы, – дабы избежать недоразумений, ведь я не знаю, сколько у Вас юбок.

Это мое первое письмо. Возможно, коротковатое.

Чтобы заполнить оставшееся место, я, если позволите, размашисто подпишусь.

Виктор

P. S. Знаю, что хорошим тоном является написать некий P. S., но не представляю, что бы это могло быть. Поэтому, пожалуй, так: Вы мне очень нравитесь.

Ночью ей снились кошмары. Она несколько раз вставала проверить, точно ли бежевая юбка ничем не испачкана.

Утром убедилась, что она самый некрасивый человек на земле, и уж точно самый невыспавшийся. Как обычно, поехала в Коло на автобусе, как обычно, пообщалась со школьным сторожем, паном Донеком, как обычно, сварила кофе в учительской и, как обычно в пятницу, провела три урока физики. Чаще, чем обычно, ходила в туалет (в общей сложности шесть раз) и большую часть времени хотела убежать из школы, а лучше всего исчезнуть.

Дождавшись подходящего момента, вышла из шко-лы одна. Его не было нигде поблизости. Помахала. Один раз, второй. Когда до нее дошло, что он вряд ли внезапно вырастет из-под земли, направилась к автовокзалу. Он догнал ее через несколько шагов.

– Вы очень красиво машете.

– Предлагаю на ты. Я Эмилия, – и она протянула руку.

– Виктор.

Шли молча. Потом она не могла вспомнить, как он предложил ей прогуляться по парку, по каким аллеям они ходили, долго ли сидели на скамейке, смотрел он на ее морщинистые руки или нет. Не помнила, о чем говорили, как часто она поправляла волосы, кто больше рассказывал и смеялась ли она слишком часто, слишком редко или, может, ровно столько, сколько нужно. Помнила, что у него чистые руки, он почти не жестикулировал, забавно щурился и злоупотреблял словом «в целом». Помнила, что совсем не терялся в паузах, часто озирался и у него был глубокий шрам на лбу. Помнила, что на них смотрели прохожие.

С того дня они встречались регулярно. Как правило, ходили по валам у берега Варты и садились на траву напротив руин замка, построенного Казимиром Великим. Потом она шла на автобус, а он на фабрику абразивных материалов, где работал с недавних пор.

Он рассказывал ей о том, как два раза умирал. Рассказывал о Пёлуново, о брате, о сове Глупышке и об отце. О своем единственном друге Лоскуте и о сумасшедшей женщине по прозвищу Дойка. О том, как плохой человек пытался убить его отца, и о том, как выбросил пистолет этого плохого человека в пруд. О том, как сбежал из дома на два месяца и как видел пожираемую луну. Рассказывал ей, что не любит ни есть, ни спать, и что в тот день у нее во дворе танцевал впервые в жизни. Рассказывал о черноте, омывающей мир.

Эмилия рассказывала ему о своих школьных подружках, о том, как завидовала их гладким плечам, спинам, ногам. Рассказывала о купании в Варте и коротких любовных историях. Об отце и матери, которые очень ее любили, и о том, как иногда хотела, чтобы они любили ее поменьше: тогда она, возможно, не чувствовала бы себя настолько жалкой. Рассказывала о растущей в ней уверенности, что она всегда будет одинока.

С самого начала Эмилия пыталась представить, как поведет себя Виктор, увидев ее голой. Старательно оттягивала момент, когда они разденутся. Однажды приехали из Коло в Любины, а родителей не было – пошли в гости к соседям.

Эмилия заварила чай. Виктор некоторое время рассматривал книги и наконец сел рядом. Обнял ее за талию и поцеловал. Когда начал расстегивать блузку, она ощутила, как ее тело полностью деревенеет. Дышала все быстрее. Глаза застилала черная пелена. Больше всего на свете хотелось провалиться сквозь землю.

Она представляла себе этот момент тысячу раз. В ее мечтах было темнее. В ее мечтах Виктор не смотрел. В ее мечтах сморщенное тело окутывал удобный полумрак. Он уложил ее на кровать, раздел донага, и она ощутила, как начинает дрожать. Наклонившись к ней, прошептал на ухо, что на всю жизнь запомнит это мгновение.

– Виктор, я знаю, что я некрасивая… – начала она, но он приложил палец к ее губам. Поцеловал сначала одно, потом второе веко.

Она чувствовала прикосновения его ладоней. Хотелось плакать. Потом прижала его к себе и повторила, что она некрасивая, а он бережно и не спеша начал доказывать обратное.

Шли месяцы. Времена года сменялись незаметно. Родители знали о новом знакомстве Эмилии, но, судя по всему, не намеревались ни о чем спрашивать. Только мать смотрела на нее чаще, чем всегда, а отец не смотрел вовсе. Однажды за ужином Бронек все же поднял тему.

– Эмилька, ты точно знаешь, что делаешь? – спросил он.

– Я так понимаю, речь не идет о намазывании на хлеб ливерной колбасы? – улыбнулась она, взяв ломтик и нож.

Отец не ответил. Он пялился в тарелку и крутил большими пальцами кофемолку.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты встречалась с таким человеком, – заявила мать, которой зубы в последнее время просто не давали жить.

Худая и бледная, она казалась обломком самой себя.

– С таким, то есть каким?

– Ты же понимаешь.

– А вот и нет, мама, не понимаю.

– Эмилька… – отец протянул к ней руку через стол.

– Полагаю, вы не говорите всерьез, – возразила она, отдергивая ладонь.

– Ты знаешь, что о нем болтают, – прошептала мать.

– Это как раз ерунда, – вставил отец и спешно добавил, – но репутация имеет значение, тут мама, конечно, права.

– Вы же его знаете. Он вам нравится, ты сам мне говорил, папа.

– Дело в том, что этот мужчина тебе не подходит, – проговорила мать. – Люди не оставят тебя в покое. Знаешь, сколько мне приходится выслушивать в магазине?

Эмилия отодвинула тарелку и молча встала. Хлопнула дверью своей комнаты так громко, что сама подскочила.

Немного погодя пришел отец. Присел к ней на кровать и криво улыбнулся.

– Ты отвела Пса в конюшню? – спросил, поглядывая в окно. – Гроза будет.

– Отвела, – соврала она и отвернулась к стене.

– Не сердись. Просто мы с мамой боимся за тебя.

– Это ведь ты его к нам пригласил.

– Ну да. То есть не совсем. В некотором смысле.

Она не ответила и вскоре почувствовала, что отец встает с кровати. Когда он ушел, поднялась и посмотрела в окно. Пес тревожно ходил по загону. Она дважды ударила по кровати подушкой, затем встала и вышла на улицу, чтобы отвести лошадь в конюшню.

На пороге лежало письмо. Конверт слегка намок.

Она взяла его и вернулась в дом. Прошла к себе в комнату.

Эмилька,

мне, пожалуй, легче написать это, чем сказать. Я живу в двух мирах. Когда сижу с тобой на берегу реки, и мы обсуждаем, какое мороженое лучше – сливочное или со вкусом клубники, под ногами пульсирует размытое. Держу тебя за руку на прогулке, а вторая рука стекает по моему туловищу. Целую тебя, а в ушах стоит гул реки, причем на самом деле это не река, а люди. Похоже на признание безумца?

Это тяжело.

Когда собираюсь поесть, мне приходят в голову образы, они лезут силой. Я стараюсь думать о чем-нибудь другом, притворяюсь, что все в порядке, но как только сажусь за стол, моментально представляю раздувшийся труп кота и другого кота, пожирающего этот труп, – и не могу проглотить ни куска. Наливая воду в стакан, вижу мочу и понимаю, что буду ее пить. Однажды я переспал с девушкой, точнее, пытался переспать, поскольку, начав ее раздевать, представил, что раздеваю труп, да так, что ладони шелушились. Единственный выход – ничего не делать. Дождаться смерти, тогда все будет позади. Так я полагал до сих пор. Но теперь все изменилось.

Я не могу жить в двух мирах одновременно. Не могу ненавидеть еду и говорить с тобой о мороженом. Не могу заниматься с тобой любовью и чувствовать, как земля дрожит под волнами размытого. Я должен выбрать или хотя бы попытаться выбрать, иначе меня разорвет, и ничего не останется.

Ты станешь моей женой?

Виктор

Она аккуратно сложила влажный лист бумаги и закрыла глаза. Конечно, она об этом мечтала. Конечно, это воображала. Конечно, не верила, что это когда-либо случится.

Глубоко дышала и думала о том, что скажут родители.

Повернулась на бок и перечитала письмо. Дождь барабанил по стеклу. Ей показалось, что сквозь грохот грозы доносится дикое ржание. Она выглянула в окно и увидела, как Пса ударяет молния.

Глава одиннадцатая

Она ухватила шатающийся зуб и со всей силы потянула.

В голове возникла пронзающая боль, по языку растеклась кровь. Крыся Лабендович выплюнула твердый кусочек себя в руку и приложила тряпку к десне.

Хам лежал на кровати с выпяченным животом, открытым ртом и рукой, переброшенной через голову. Храпел. Вонял. Жил.

Она достала из ящика серебряную папиросницу, подаренную отцом, и убрала туда вырванный зуб.

Заглянула к Зосе. Глаза закрыты. Светлые волосы рассыпаны по подушке.

Вернулась на кухню. Закурила. Руки над столом тряслись. Сигаретная бумага покраснела от крови. Она воткнула кусочек тряпки на место зуба и затягивалась уголком рта.

Посмотрела на кровать. Хам спал теперь на боку. Жирный живот вываливался на одеяло, волосы липли ко лбу. У стены высилась стопка мятых газет и книг, которые он читал, когда был в состоянии. Сейчас не был. Сейчас он не знал, что происходит вокруг. На следующее утро он даже не будет помнить, что поднял на нее руку. Начнет извиняться, обещать, клясться, а она ему поверит.

Самое ужасное, что хам, как правило, вовсе не был хамом. Заботился о ней, Зосю любил до беспамятства. Умный, мог рассмешить любого. Она и не подозревала, что можно так много смеяться. Когда лежали перед сном, он нередко изображал соседей из Пёлуново. Разыгрывал целые сценки, и ей это совсем не надоедало. Много читал, и, когда был трезвый, Крысе никогда не приходилось стыдиться его на людях.

Работал, как вол. В хозяйстве всегда был порядок. В поле часто уходил раньше других, а домой возвращался уже затемно.

Она любила этого человека, порой даже обожала, поэтому не могла вынести, когда он превращался в хама. Не понимала, как одна бутылка водки может так легко убить в нем Казимежа Лабендовича.

* * *

С тех пор, как умер отец, не осталось никого, кто мог бы помешать Казику пить.

Правда, мать пыталась. Но матери только и могут, что пытаться. И вообще, чего ей, собственно, не нравилось? Он работал, урожай собирал отличный. Земля к нему благоволила.

Через несколько лет после смерти отца мать заявила, что больше так не может. Сказала, что хочет уехать. Виктор решил ехать вместе с ней. Да и что его тут держало?

Сняли квартиру в городе с глупым названием Коло, и вот их уже не было. Он остался один. То есть с Крыськой. И с малышкой.

Крыська после свадьбы стала другим человеком. Стала обыкновенной женой, а ведь оба они воображали себе все иначе, воображали, что будут не такие, как эти многочисленные пары, которые видели на свадьбах и похоронах. Уставшие друг от друга. Злющие. Сытые всем по горло. Нет, он должен был быть ее Казиком, а она – его Крысей. Они собирались дурачиться, подсмеиваться над жизнью. Ведь им было так хорошо вместе. Ведь они любили друг друга.

А теперь Крыся больше не была Крысей. Она была женой, хозяйкой, матерью. Погрустнела. Ее реже смешили его шутки. Ночью она не льнула к нему так, как раньше. Будто ее вдруг подменили.

Он открыл глаза и дождался, когда из мглы, окутавшей настенные часы, проступят стрелки. Полдвенадцатого? Нет, полпервого. А коровы не доены. Прокашлялся, провел рукой по волосам.

Может, она подоила.

Надо вспахать сегодня те два гектара за домом, где нашли отца. Биняс уже дважды говорил, что самое время.

Ладно. Пойти к коровам, а потом одолжить трактор у Щрубаса. Нет, Щрубас сказал, что больше ему не даст. Тогда у Витковского.

– Крыська, прости, – сказал он спустя полчаса, не смотря ей в глаза.

Она что-то готовила. Не повернулась. Он заглянул в кастрюлю. Бульон.

– Как пахнет.

Готов был убить за тарелку жирного бульона с клецками и вареным окорочком.

– Ты же знаешь, я не хотел. Знаешь, что на меня находит после алкоголя.

Подошел ближе.

– Покажи. Выбил?

Хотел до нее дотронуться, но она отпрянула.

– Ну, не дурачься.

– Я уйду от тебя, – проговорила она быстро, отворачиваясь от него.

– Крыся…

Она не ответила. Он долго стоял перед ней и молчал, потом вернулся в комнату и достал припрятанную за кроватью бутылку. Всего глоточек. Два.

Выпил залпом половину, громко вздохнул и выпил снова. Сидел и ждал. Долго ждать не пришлось.

Вернулся на кухню. Выглянул в окно и подошел к Крысе.

– Уйдешь, говоришь? Ты ведь уже столько раз уходила. Без конца обещаешь. Ну что, будешь реветь? Давай, блядь, реви, тупая корова!

– Я оставлю тебя, Казик, клянусь.

Он поднял руки и сделал несколько шагов назад.

– Так пожалуйста. Вперед. Скатертью дорога.

Она выбежала во двор, а он сделал еще несколько глотков, накрылся одеялом и уснул.

На следующий день ее уже не было.

Глава двенадцатая

«Кольская газета»,

сельскохозяйственная рубрика

ПОРАЖЕНИЕ МОЛНИЕЙ

В этой ситуации животные теряют сознание и сразу падают на землю, причем одни умирают на месте, а другие поправляются и вновь могут быть полезны, хотя у них часто сохраняются симптомы нервного паралича. В таких случаях животных рекомендуется отправлять на бойню.

При потере сознания нужно делать растирания, обливать голову холодной водой, а при слабости давать внутрь камфору, алкоголь, кофеин. Следует обеспечить животному хорошую подстилку во избежание пролежней, а также как можно чаще переворачивать с боку на бок.

Только все это не очень помогало.

Бронек выучил старую газетную заметку наизусть и растирал, обливал, поил, давал и переворачивал, а потом повторял все сначала, но Пес, по-видимому, получил неизлечимые травмы. По ночам ржал так громко, что невозможно было спать. Терся о стену конюшни, сдирая кожу с боков. Встряхивал головой, будто его облеплял рой мух. Иногда впадал в исступление и беспорядочно лягался.

Хелена, ветеринар и все соседи придерживались мнения, что лошадь надо усыпить.

– Сами себя усыпляйте, – огрызался Бронек.

Первый месяц он вообще не разговаривал с дочерью. Не желал слушать извинения и объяснения, то и дело лишь повторяя:

– Что тебе сделало бедное животное?

Когда она сказала ему, что хочет выйти замуж, пожал плечами и ушел на прогулку. Вернулся через час. Уселся перед телевизором, положил ногу на ногу и сообщил:

– Фронц обещал одолжить машину. Надо будет ее как-то симпатично украсить. Завтра поеду в город за водкой.

* * *

Эмилия Лабендович. Ее звали Эмилия Лабендович. Немного как из русского романа. Может, не совсем, и все же немного. У нее был муж, она стала женой. Временами боялась, что это просто большая шутка.

Свадьбу не играли. Обвенчались, а дома устроили ужин и танцы. Пришли родители, свекровь, две приятельницы из школы, Пшибыляки и дядя Фелек с тетей Агатой. Брат Виктора собирался, но не приехал. На службе было много народу, больше, чем по воскресеньям. На выходе из костела какой-то психопат подбежал к ним с намерением забросать, кажется, фекалиями. Отец удержал его. Возникла суматоха.

Фотограф запечатлел их на фоне монастыря отцов-бернардинцев, а потом еще дважды на мосту. Она вклеила снимки в альбом.

Молодожены въехали в квартиру сестер Пызяк – ту самую, где она в детстве горела. Отец за месяц расторг с арендаторами договор. Покрасили стены, поставили комод и кровать. В гостиной появился стол с ящиком, похожий на тот, в котором тетя Сташка держала конфеты. Эмилия хранила в нем письма.

Виктор работал в три смены, но чаще всего менялся с сослуживцами, чтобы брать ночные. Вечером смотрелся в зеркало, целовал Эмилию и шел на фабрику. Возвращался засветло. Она ставила будильник и ждала его с завтраком. Он рассказывал, что на работе (обычно ничего) и что на улице (обычно тоже ничего). После завтрака она смотрелась в зеркало, целовала его и шла в школу.

Некоторые коллеги переменились. Здоровались с ней, улыбались в коридорах, иногда даже любезно заговаривали и вот уже растворялись где-то за углом, скрывались в учительской, спешили в туалет.

И сама она ходила туда все чаще. Ее мутило после кофе. Мутило после пирожных. В конце концов, стало мутить после всего.

– Похоже, я беременна, – сказала она Виктору однажды вечером, лежа поперек кровати на животе и водя подушечкой пальца по прозрачным волоскам на его предплечье. – Меня постоянно тошнит.

Врач вскоре подтвердил: второй месяц.

Виктор напился впервые за все время их знакомства. Ходил по квартире и повторял, что не верит, что это невозможно. Подхватил ее, и они танцевальным шагом проследовали через гостиную в кухню. Он кружился, выгибался и подскакивал. Ее смех будто раззадоривал его. Он стучал ногами по полу и отталкивался от стен. Затем обнял ее, и они медленно покачивались в тишине, переступая с ноги на ногу.

Затем отстранился, сел на кровать и уставился в стену.

– А если он будет такой, как я?

– То есть какой?

– Сама знаешь.

– Значит, у меня будет двое таких. Кстати, может ведь быть и девочка.

– Ну нет, так нельзя. Нельзя поступать так с другим человеком. Ты даже не представляешь, что это… Нет, нельзя.

– Виктор, ты прекрасно знаешь, что это просто альбинизм, а не какое-то проклятие или неизвестно что. Ты сам говорил, в той американской статье было написано: дети очень редко его наследуют. А все эти диковинные теории, которые выдумывают люди, – вздор. Вообще не переживай об этом.

– Но так нельзя… – он не унимался.

Через несколько часов протрезвел, и больше они об этом не говорили.

* * *

В июле Варта вышла из берегов.

Она поднималась несколько дней, сначала потихоньку, затем все стремительнее. Жители острова собирались на валах, свозили землю на тачках и строили массивные заграждения из мешков с песком. Река просачивалась сквозь укрепления и проникала в подвалы. Размывала фундаменты. Заливала дворы.

Город сжимался, ожидая конца бедствия. В монастыре бернардинцев, в приходском костеле и в храме на Близной священники воздевали руки к алтарю с большим, чем обычно, драматизмом. Их просьбы наконец услышали. Уровень воды стал понижаться, однако теперь вспыхнула эпидемия гриппа.

Больница заполнилась до отказа уже на третий день. Пациентов размещали в коридорах и в часовне. Сонные врачи напоминали привидения. В приемном покое царила давка.

Лабендовичи проводили все больше времени дома. Виктор много читал. Благодаря Данке, школьной библиотекарше, он получал книги, которые трудно было раздобыть другим путем. Изучал медицинские справочники, репортажи из Африки, старые публикации о деревенских суевериях и прежде всего тексты про альбинизм. Когда Эмилия спрашивала, чего он там ищет, обыкновенно просто пожимал плечами или менял тему.

* * *

В один прекрасный день Бронислав Гельда зашел к зятю и, вкратце обсудив с ним здоровье, погоду и политику, попросил взять отпуск.

– Но мне не нужен отпуск, – удивился Виктор, – со мной все в порядке.

– Только видишь ли… Лучше бы ты все-таки его взял. Знаешь, люди не шибко умны, особенно в трудные времена.

– Что вы имеете в виду?

– Приходят в магазин. Болтают. Господи, ну что я буду тебе говорить.

– Что болтают?

– Что это якобы твоя вина, все эти несчастья, – Бронек с извиняющимся видом улыбнулся и пожал плечами. – Уши вянут от такой болтовни, ей-богу. Просто бред, сам понимаешь.

– И поэтому мне надо брать отпуск?

– Иногда они угрожают. Что нападут на тебя ночью и все такое. Может, стоит переждать? Грипп скоро кончится, и все наконец устаканится.

– Да не выдумывайте.

Они еще немного поговорили о слабом обороте «Зеленщика» и имени для ребенка (Виктор настаивал на Марте или Себастьяне), а потом Бронек попрощался с зятем и скрылся за дверью.

* * *

В начале августа в доме напротив открылось кафе-мороженое. Разноцветная вывеска блестела на солнце. Продавали всего два вида: ванильное и шоколадное. Иногда, обычно по субботам, бывало еще клубничное. У небольшого окна восседал владелец в белом фартуке и перчатках. У него была широкая улыбка, словно намертво прикрученная к лицу. Седые волосы торчали вокруг головы.

Подростки из округи подходили, в сотый раз спрашивая, какие есть вкусы и почем. Проходившие мимо взрослые чаще всего поддавались нетерпеливым уговорам возбужденных детей. После обеда на тротуаре у дома выстраивалась небольшая очередь.

Было три часа дня, в квартире стояла теплая духота. Виктор выглянул на улицу, облокотившись на подоконник, и рассматривал людей на той стороне. В хвосте очереди ждали статный мужчина и женщина в шляпе. Они держали за руки маленькую сутулую девочку.

Виктор вглядывался в нее, почти высунувшись наружу. Неестественно искривленные ноги, туловище вывернуто в одну сторону. Она словно силилась обмотать себя руками. Смотрела в небо и открывала рот. Когда отец время от времени что-то ей говорил, пыталась повернуть к нему голову. Наконец, они купили мороженое и пошли по Торуньской. Медленно, шаг за шагом. Девочка волочила ноги и останавливалась каждые несколько метров. Мать терпеливо наклонялась к ней и давала мороженое.

Виктор потерял их из виду и отошел от окна. Сел на пол, прислонив голову к стене. Вспомнил мальчика, с которым давно подружился и о котором никогда никому не рассказывал. Мальчика, по телу которого будто прошелся комбайн.

Долго сидел, закрыв глаза и положив голову на колени. Чувствовал тепло, идущее с улицы. Потом уснул. Ему снилось, что он едет с отцом на мотоцикле, врезается в дерево и умирает, проколотый веткой.

* * *

Через неделю, в ночь с субботы на воскресенье, Эмилия проснулась одна в кровати.

– Виктор?

Он стоял у окна и смотрел на луну.

– Спи.

– Что случилось?

– Ничего.

– Иди ложись.

Он лишь вздохнул и продолжал стоять. Она завернулась в одеяло и пошла на кухню. Заварила чай, они сели друг напротив друга впотьмах.

– Виктор, что происходит?

– Ничего. Все хорошо.

– То-то я и вижу.

Он не ответил.

– Хороший чай, – прошептал наконец. – Пожалуй, пойду спать.

– Мне нужно кое о чем тебя спросить, – произнесла она, придвигаясь к нему вместе со стулом. – Только не сердись.

Он покивал головой. Лоб блестел от пота.

– Ты как-то говорил, что перед смертью папы сбежал из дома. На два месяца.

– Угу.

– Где ты был? С тобой ни… с тобой тогда что-то случилось?

Он внимательно посмотрел на нее, затем подошел к окну и прислонился лбом к стеклу.

– В общем, можно и так сказать. Хотя нет… Никто мне ничего не сделал, если ты об этом.

– Может… ты хотел бы об этом поговорить? А?

– Да нет, ничего такого. Пойдем спать.

Потом они лежали спиной друг к другу и уже не заснули.

* * *

Детская кроватка досталась им от Фронца, надо было только привезти ее из деревни на Торуньскую. Виктор взял у тестя старую телегу и коня.

– Не повышай на него голос, и все будет путем, – заверил Бронек, похлопывая животное по морде. – А в городе постоянно говори с ним, чтобы он знал, что ты рядом.

– Вернусь к вечеру, – уверенно сказал Виктор и хлестнул Пса поводьями по крупу.

Солнце пригревало спину, под колесами шелестели коричневые сухие листья. Он съездил к Фронцу за кроваткой и направился в город.

Они поджидали его за виадуком.

* * *

Их было четверо. Стоявший спереди держал ружье. Рядом переминался с ноги на ногу старый лысеющий мужчина, которого Виктор видел иногда рядом с магазином родителей жены. Два других походили на пьяниц.

– Куда так торопимся? – спросил коренастый парень с ружьем. – Тпррру!

– А в чем дело? – Виктор неторопливо спустился с телеги и встал около Пса.

– Вот дерьмо! – Лысеющий готов был лопнуть. – Он еще спрашивает, сукин сын.

– Мало ты, падла, делов наделал?

– Не понимаю.

– А мой брат, здоровенький, как бык, от чего, по-твоему, умер? А что Варта разлилась и пятьдесят домов на острове отправились к чертям собачьим, это как? Само произошло? А что с керамического начали увольнять? Почему? Раньше не увольняли. А весь этот грипп? Ну какого хуя ты вылупился? Думаешь, мы не понимаем, чем тут попахивает?

Виктор отер лицо руками и закрыл глаза.

– Но вы уже пытались, – проговорил он. – Знаете же, что ничего не выйдет. А потом будет только хуже. Все исчезает.

– Завали его! – крикнул лысеющий коренастому. – Он же полоумный, не видишь.

Виктор открыл глаза и увидел, как ствол ружья медленно поднимается и останавливается напротив его лица. Изнутри выползло размытое.

Выползает.

Виктор видит, как темные полосы растекаются в воздухе, и лежит на кровати в Пёлуново, болтая ногами и руками, видит, как чудовища ведут его в поле и как он умирает первый раз, а когда падает, слыша рев отца, запертого в курятнике, размытое капает перед ним на землю, и он сбегает, умирает второй раз и ведет отца в поле, а потом видит, как размытое пожирает луну и его самого, видит и вот уже танцует, подхватывает ее и танцевальным шагом следует через гостиную в кухню, кружится, выгибается и подскакивает, ее смех будто раззадоривает его, и он стучит ногами по полу и отталкивается от стен, а потом обнимает ее, и они медленно покачиваются в тишине, переступая с ноги на ногу, а размытое исчезает на мгновение, на мгновение…

– Ладно, – говорит лысеющий. Точнее, уже сказал. – Давай, толстяк, мочи его на хер.

Парень с ружьем повернулся к старшему товарищу, будто лишь теперь понял, что держит в руках оружие и должен что-то с ним сделать. Пес, стоявший возле Виктора, дико фыркнул и рванул, таща телегу. Он тряс головой, словно пытался от чего-то отмахнуться.

Выстрел продырявил мир насквозь. Все звенело, потом воцарилась тишина. Из дула сочилась тонкая струйка дыма.

Лысеющий побежал первым, за ним двое с распухшими лицами. Коренастый выронил ружье и сказал:

– Ой бля, извиняюсь.

И побежал за остальными.

Пес покачнулся и рухнул в канаву, увлекая за собой телегу. Когда он ударился о землю, Виктор услышал треск. И снова.

Из ближайшего хозяйства к нему бежал рослый загорелый мужчина с седыми волосами.

– Что ж ты натворил? – орал он, переводя взгляд с Виктора на лежащее в канаве животное. – Матерь Божья, что ты натворил?

– Это не я. Я танцевал, – ответил Виктор, шатаясь.

– Надо его добить, – решил мужчина. – Тут уже ничем не помочь. Голова? Размозжена… Господи Боже, ну добей же его, видишь, как мучается!

Виктор поднял ружье с дороги. Подошел к коню. Один глаз, уставившийся на него, как будто понимал. Прицелился. Закрыл глаза. Потянул за курок, и ему едва не вырвало руку из сустава. Ствол ударил в живот.

Животное умолкло, ноги перестали бить по земле. Мужчина схватился за голову и бормотал что-то себе под нос. Виктор швырнул ружье в канаву и посмотрел на Коло, раскинувшееся вдали, а потом развернулся и пошел.

Через десять часов он умер в третий и последний раз.

Глава тринадцатая

Мир раскачивался. И хорошо.

Нога за ногу. Гравий, асфальт, гравий.

Черные поля справа и слева. До дома еще немного, немножечко. Километров пять. Может, три. Но сначала мочевой пузырь. Опорожнить.

Опорожнил.

Казик Лабендович сунул руки в карманы и пришел к выводу, что его требования в последнее время стремительно снижаются. Он возвращался от женщины, которая была ею, в сущности, только по названию. Тело толстое, неухоженное. Нос красный. Зубы сломанные. О манерах, доложу я вам, и говорить нечего. А этот смех, Господи Иисусе. Как свиной кашель. Еще полгода назад он бы на такую и не взглянул.

Но это было полгода назад.

Асфальт, гравий, асфальт. Нога за ногу, холодновато. Под ногами шелест.

Пнул подгнившее яблоко и смотрел, как оно подскакивает на рытвинах. Раз, два, три…

По полю кто-то бежал.

Далеко. Мчался сквозь тонкий слой тумана, прилипшего к земле. Размахивал руками. Устал.

– Еще вспотеешь! – крикнул Казик.

Фигура ускорила бег, не оборачиваясь.

Казик еще немного за ней понаблюдал и пошел дальше.

Руки снова в карманы. В карманах пусто. Только ключи. А над этим предложением Щрубаса вообще-то надо подумать. Отец твердил: ни в коем случае не продавать землю, но какая ему теперь разница? В гробу не перевернется, не получится. В гробу можно только гнить на съедение червям.

А Щрубас дает хорошую цену, и кто знает, не передумает ли в итоге. Нужно быстро решаться – или туда, или сюда. Ведь если продать эти два гектара, останется еще семь. Семь хватит с головой. Кому надо больше?

Уже недалеко. Километр, может, полтора. Но еще мочевой пузырь. Опорожнить.

Опорожнил.

Да, семи достаточно. Завтра нужно пойти к Щрубасу и все устроить. Может, купить мотоцикл – не придется вот так по ночам херачить. И бабы наверняка попадались бы получше.

А может, даже навестить мать и Виктора? Поехать к ним, дать немного денег. Так и сделаем.

Он свернул на дорогу, ведущую к дому. Прибавил темп. Небо на востоке начинало бледнеть.

Выловил из кармана ключи и нашел нужный. Миновал куст сирени у курятника, но внезапно попятился и посмотрел направо.

В поле, недалеко от дороги, кто-то лежал.

Он медленно туда направился, не отрывая взгляда от неподвижного тела. Этот кто-то лежал на спине. Руки широко раскинуты.

Казик шел все быстрее. Наконец побежал.

Нет, не может быть.

Он упал на колени. Не может быть.

– Твою мать! Что это, блядь, за дела! Вставай!

Брат лежал перед ним с открытыми глазами. Казался еще бледнее, чем обычно. В разорванном животе виднелись скользкие внутренности. Руки испачканы землей и кровью.

– Виктор! – крикнул Казик. – Да что же ты!

Ничего.

– Виктор, не поступай со мной так, сучонок!

Виктор не отвечал.

Из-за горизонта неспешно выглядывал тонкий кусочек солнца.

Часть III

1973–2003

Глава четырнадцатая

Через молчание нерожденных. Через взрывы крика младенцев. Через длительные проблемы с гравитацией и первые неустойчивые шаги. Через рев из-за разбитого колена. Через ускоренное сердцебиение. Через другого человека. Через свадьбы, разводы, драки, примирения, работу, усталость, увлечения и скуку. Через удовлетворение, злобу, зависть и угрызения совести. Через смерть и похороны, через смыкание глаз.

В пещерах, под корнями деревьев, в шалашах и под открытым небом. В глиняных мазанках, деревянных халупах, каменных замках и под ледяными куполами. В горах, в море, в лесах и в пустыне. На поверхности, в воздухе, под землей и в черных жилах мира.

Там, где пламя впервые бушует под ладонью, и там, где начинает крутиться колесо. Вместе с первой зажженной лампочкой и голосом в трубке телефона. Посреди воя двигателя и в секунду тишины после взлета. Во второй пуле, летящей из пистолета Гаврилы Принципа к черепу эрцгерцога Франца Фердинанда, и в стоне Клары Гитлер под телом мужа. Во всех пулях, летящих к черепам, чтобы оборвать жизнь, и во всех стонах, с которых она начинается.

Дождливым днем в поле в Пёлуново, во вспышке от удара в лоб, в языках пламени, сморщивающих кожу, и в грохоте поезда угольной магистрали. В железной стружке, вонзающейся в глаз, и в письме, оставленном под дверью.

В разверстом животе белого человека и в земле, падающей на гроб с его телом, а потом в кольской больнице, на втором этаже, в палате номер восемнадцать, в крике новорожденного, после которого все, почти все, было, как прежде.

* * *

Себастьян Лабендович весил почти четыре кило и не был альбиносом. Он лежал с приоткрытым ртом и не знал о застреленной лошади, распоротом животе отца, бессонных ночах матери, некрологах, мерзких приписках на них, угрозе беременности, похоронах, окриках над могилой, продаже хозяйства дедушки и бабушки и их повторном переезде в Коло.

Слепого и орущего ребенка через несколько дней после рождения привезли в квартиру на Торуньской улице, где ему предстояло провести первые тридцать лет жизни. Поломанную кроватку починили и поставили в комнате, в которой когда-то ежедневно разрастался лабиринт из пахучих простыней.

Как все люди, поначалу он видел только размытое и слышал только шум реки. Эмилия ходила вокруг него, подобно привидению. Кроме пеленания и кормления не делала почти ничего.

Не могла собрать вещи Виктора.

Всякий раз, когда к этому приступала, ей казалось, будто она по кусочкам складывает в мешки и коробки его самого. Книги, которые он читал перед смертью, хранила у кровати. Из некоторых торчали закладки.

Здесь он разлил чай. На этом стуле больше всего любил сидеть. Там она сказала ему о ребенке, а тут они танцевали. Она не владела собой. Разражалась плачем и съеживалась на полу, а потом, неподвижно лежа, пыталась внушить себе, что он вовсе не умер. Хотела сгинуть. Знала, как это делается, и, если бы не Себусь, давно бы осуществила желание.

Она жалела, что мальчик не альбинос: из-за этого Виктор умер еще больше. Он исчез из ее жизни, будто его никогда в ней не было. Она смотрела на своего маленького человека, и ей казалось, что эта любовь ей просто приснилась. Что кто-то над ней пошутил. Если бы не Казимеж, вероятно, сошла бы с ума.

В тот вечер, после похорон Виктора, он сказал ей, что истинные безумцы те, кто видят все окружающее и остаются нормальными. Каждый, у кого есть голова на плечах, рано или поздно свихнется.

– И это должно мне помочь? – она всхлипнула и тут же, не глядя на него, попросила: – Казик, я понимаю, мы почти не знакомы, но ты не мог бы меня обнять? Просто мне кажется… Мне кажется, что это я умерла и что больше ничего нет, и больше ничего не будет и… Ты не мог бы?

– Никогда не был в этом мастером, – немного подумав, ответил он, подошел к ней и прижал к себе. Показалось, будто обнял мешок топленого масла.

С тех пор он приезжал в Коло регулярно. Шел на кладбище, а потом к невестке. Сидел с ней за кухонным столом и рассказывал об успехах в поисках убийцы Виктора, которые он вел самостоятельно. Вот только успехов не было.

* * *

Уважаемая редакция!

Моему внучку всего два месяца, но не успею и оглянуться, как он начнет смотреть телевизор. В связи с этим обращаюсь к вам с просьбой. В последнее время я стал внимательнее следить за тем, какие мультфильмы показывают в вечерней программе для детей, и был поражен вещью под названием «Яцек и Агатка».

Уважаемая редакция, это же жуткое зрелище, способное лишь напугать маленького ребенка. Пальцы в перчатках? Что тут красивого? Выглядит просто мерзко. Нет, это определенно не годится для детей. Нельзя ли зато чаще показывать «Мишку в окошке» или «Приключения Гусыни Бальбинки»? Это милые, приятные для глаз истории. Убедительно прошу рассмотреть возможность снять «Яцека и Агатку» из программы на благо всех польских детей, смотрящих эту ужасную сказку по вечерам.

Всего доброго,

Бронислав Гельда, дедушка Себуся, вашего будущего зрителя

Из пузатой кружки на столе доносился запах крепкого кофе, небо за окном прояснялось после грозы, а Бронислав Гельда закончил писать письмо на телевидение. Он почесывал шею и наклонял голову. То и дело поправлял толстые очки, пытаясь распутать взглядом переплетенные, пляшущие слова.

Закопав лошадь, похоронив зятя, продав хозяйство и переехав в квартиру на четвертом этаже панельного дома, он был уверен, что в жизни его ждет только прогрессирующая слепота и старость. И во многом был прав.

Однако он не предполагал, что, увидев внука, почувствует в голове нечто вроде щелчка и поймет: весь мир существовал до сих пор лишь затем, чтобы расцвести в этом маленьком хрупком человечке.

Теперь Бронислав планировал. Планировал игры, прогулки, чтение книг, экскурсии, походы в гости, тренировки, подарки, стишки, первых друзей, первых девочек и первые поединки на руках. Подсчитывал, до какого возраста надо дожить, чтобы увидеть, как мальчик начинает ходить, произносит слово «дедушка», сам спускается по лестнице, окликает его со двора, идет в школу, принимает первое причастие, становится мужчиной и женится.

Он вложил лист бумаги в конверт и заклеил его. Адрес переписал из газеты. Документы, деньги, одеколон, расческа. Зеркало. В зеркале – старик с его чертами лица. Он не понимал, когда это произошло.

Надел плащ и вышел из квартиры. На лестнице прикидывал, когда зрение в единственном глазу упадет настолько, что он не сможет ходить даже на почту.

* * *

Он долго стучал, прежде чем она открыла. На ней была ночная рубашка и длинный, завязанный на поясе свитер. Смотрела, будто не узнавая, затем безмолвно подвинулась и впустила в квартиру.

– Отправлял тут письмо. Решил заглянуть.

Ирена достала из шкафчика две рюмки и рассматривала их, стоя к нему спиной.

– Будешь коньяк? – спросила наконец.

– Не откажусь.

Поставила на стол рюмки и бутылку. Ее руки испещряли толстые зеленые вены. Она села рядом и прикусила хвостик рыже-седой косы.

– Не знаю, что я мог бы тебе сказать, – начал он.

– Я тоже не знаю, что ты мог бы мне сказать.

– Как ты живешь?

Она смотрела на рюмку и долго молчала.

– Если честно, не очень, – призналась в итоге.

Тишина. Бронислав сделал глоток и кашлянул.

– Себусь растет, как на дрожжах. Тебе надо его навестить. Такой веселый ребенок.

Она покивала и пригубила коньяк.

– По-прежнему ничего неизвестно. Милиция, похоже, уже перестала искать. Казю ходит и расспрашивает, но все впустую. Бронек, почему он так со мной поступил?

Мужчина придвинул стул и обнял ее. Кости. Тень человека.

– Мне не надо было тогда в Радзеюве… Нам не надо было. Сначала Янек, теперь Виктусь.

– Тихо, – шептал он, гладя ее по голове. – Успокойся.

– Виктусь, мой любимый сыночек, у него была такая трудная жизнь, скажи, почему так случилось, где этот Бог, о котором все твердят, почему он забрал у меня Виктуся, почему Виктусь в тот день поехал в Пёлуново, надеюсь, я отправлюсь в ад, надеюсь, мы все отправимся в ад, видеть не хочу эту скотину, отнявшую у меня Виктуся, моего маленького Виктуся, ну кому он навредил, Бронек, прошу тебя, сделай что-нибудь, пусть все повернется вспять, Бронек, умоляю, я на все готова, скажи только, что мне делать, что мне сделать, чтобы Виктусь вернулся, чтобы я его увидела, хоть попрощалась с ним, я бы все отдала, чтобы обнять моего Виктуся, все, все бы отдала, умоляю тебя, Бронек, сделай что-нибудь, я не выдержу, как же можно лишить человека самого дорогого, умоляю, Бронек, я все сделаю, все, только скажи…

Он обнял ее еще крепче, она закрыла глаза.

– Бронек, может, все из-за того, что тогда на том лугу… Может, мы там так согрешили, что Он нас покарал?

– Тсс, – повторял он, целуя ее голову. – Тсс.

– Мы… не должны были… тогда…

– Тсс.

– …в Радзеюве…

Когда умолкла, он еще долго гладил ее, прислушиваясь к шуму города за окном.

* * *

Бронек знал, что однажды проснется слепым.

Правый глаз не видел с того момента, как стружка выскочила из-под молотка. За прошедшие годы зрачок почти совершенно побелел.

А теперь еще и опоясывающий лишай. Началось, вроде как обычная простуда. Потом на лбу и щеке выступили красные пятна. Струпья. Вызвали врача, но, судя по всему, было уже поздно.

– Приготовься, что можешь перестать видеть, – заявил старый доктор Когуц, как будто к такому можно приготовиться.

Хелена все спрашивала, что можно предпринять и точно ли ничего, но Бронек знал, что ничего, и знал почему. Молодой цыган Перхан мог быть мошенником, а потеря правого глаза и лишай – простыми совпадениями. Но теперь Бронек не верил в совпадения.

После визита доктора Когуца он стал готовиться к слепоте. Ходил по квартире с закрытыми глазами, сжимая руку Хелены, и запоминал расстояния между предметами мебели. Навел порядок в ящиках и в шкафу. Купил трость. Писал письма. На телевидение. На радио. Больному шурину Фелеку. Даже Эмилии.

Проведал могилу зятя и простоял над ней несколько часов, вглядываясь в табличку с надписью «Виктор Лабендович, прожил 28 лет», будто там, в земле, прямо под ним, лежал не его зять и отец его внука, а просто какой-то Виктор Лабендович, проживший 28 лет, один из многих покойников на кладбище в Коло.

Решил снова навестить Ирену. Надел лучший костюм, побрызгал одеколоном и тщательно уложил остатки того, что когда-то было его волосами. Шел по городу, стараясь запомнить как можно больше деталей. Милиционеры у отремонтированного здания управления на Сенкевича, напротив – огромные глобусы в витрине книжного магазина, перед мостом – сверкающие на солнце стены евангелическо-аугсбургского костела и библиотека, выкрашенная в желтый цвет. За мостом – мебельный салон на втором этаже, некрасиво стареющая ратуша и пьяницы около нее, стареющие столь же неприглядно. На Гродзкой – сапожник, булыжная мостовая и закрытая парикмахерская. В оконном стекле – лицо старого уставшего человека.

На лестничной клетке воняло мочой. Бронислав поднялся на третий этаж и постучал в дверь, потом еще и еще. Порылся в карманах. В одном нашел пустой конверт, в другом красный карандаш, который Себек, видимо, случайно бросил туда, играя в прятки. Он вспомнил, как они потом искали его, чтобы закрасить сердечко.

Приложил конверт к стене, но не успел начать писать, как услышал шорох в квартире справа. Скрип замка. Дверь отворилась медленно, за ней скрывалось круглое улыбающееся лицо человека неопределенного пола.

– О, добрый день, – сказал Бронислав, присматриваясь. Все-таки женщина.

– Нет ее. Уже несколько дней.

– Правда? Она очень плохо себя чувствовала, редко выходила из дома.

– Ну да, так что вот. Мне тоже так казалось. Последний раз во вторник ее слышала. Что-то грохнулось громко – наверно, мебель двигала, я прям перепугалась, в уборной была, – но с тех пор ничего, тихо, как в могиле.

– Грохнулось, – повторил Бронек.

– Грохнулось.

– А может, с ней что-то случилось? Может, она упала?

– Может… Не знаю, я в уборной была, звук, как будто мебель…

Бронислав дернул за ручку. Открыто.

– Только не знаю, прилично ли так? – произнесла соседка, когда он заходил внутрь.

Ирена лежала в прихожей. Одна рука касалась стены, вторая была вытянута в направлении кухни. Ноги скрещены в щиколотках. Рот приоткрыт, взгляд устремлен в потолок. По левому глазу ползала муха.

– Господи Иисусе, – прошептала соседка. – Звонить в скорую? У Ламприховой из одиннадцатой есть телефон. Скажите: звонить?

– Уже не надо, – сказал Бронислав, снимая с вешалки плащ и накрывая им тело Ирены. – Уже не надо.

* * *

Казимеж объявил, что мама хотела бы покоиться рядом с мужем, в Радзеюве. Было установлено, что причиной смерти стал инсульт.

– Сказали, она умерла до того, как упала, – сообщил он семье Бронека по дороге из костела на кладбище. – Или секундой позже. В любом случае вроде не мучилась.

– Это самое главное, – ответил Бронислав и осознал, что ничего глупее сказать, пожалуй, не мог.

Казимеж качал головой, смотря на гроб, в котором лежала мать. Жестяная табличка с именем висела на гвозде, слегка покосившись.

– Это все настолько невероятно, что даже почти смешно, – произнес он.

Никто не ответил. Ксёндз жалобно пел рефрен «Ангельской свиты». На Рыночной площади гудел клаксон.

Бронислав держал Хелену под руку и, проходя мимо киоска с лампадками, старался не смотреть на луг, раскинувшийся за кладбищем. Когда гроб закапывали, ему стало душно, а деревья и надгробные таблички начали крениться прямо на него. Он набрал воздуха в легкие и с силой прикусил язык. Все вернулось на свои места.

По возвращении в Коло он спал все хуже. Потерял аппетит и перестал выходить из дома. Почти не смотрел телевизор. Ему было безразлично, что Гермашевский полетел в космос, а Войтыла стал Папой Римским. Целыми днями Бронек стоял у окна и затухающим взором наблюдал за жизнью окрестностей. Теперь он знал, во сколько кто идет на работу и во сколько с нее возвращается. Знал, кто с кем пьет водку у магазина и во что играют дети на площадке. Выучил расписание автобусов, ехавших по Влоцлавской, и начал разбираться в повадках голубей.

Внимательнее всего рассматривал бездомных собак, которые круглыми сутками бродили по району и выедали остатки из мусорных контейнеров.

– Знаешь, Хеленка, тут разгуливает такой песик, очень похожий на Коня, – сказал он однажды. – Почти идентичный. Думаешь, это может быть он?

– Бронек… Но ведь он… Ты же его…

– Я его тогда выпустил. Отвез в Коло и отпустил.

– И ничего мне не сказал?

– Ты хотела, чтобы я уладил дело. Я и уладил.

– Но с тех пор, Бронек… столько лет прошло.

– А может, это все-таки он? Ты не могла бы пойти проверить?

Хелена пошла и проверила.

– Это не он, – сообщила она, вернувшись.

– Точно? Ты присмотрелась? Он наверняка сильно постарел.

– Да, точно. Это не он.

Прошло несколько дней, и ситуация повторилась. Бронек болтался по квартире, заглядывал в кастрюли, заговаривал о погоде, но потом не выдержал:

– Знаешь, Хеленка, теперь это, кажется, он. Можешь пойти проверить?

Сам он уже вообще не выходил из квартиры. Утверждал, что на лестнице у него начинается к а в а р д а к.

Оживлялся только, когда приходил Себусь. Отрывался от подоконника и лежащей на нем подушки, брал внука на руки, на несколько часов становясь его игрушкой.

– Деда, это!

Он снимал со стены картину.

– Деда, радо!

Включал радио.

– Деда, лошадка!

Он превращался в лошадку.

Позволял ездить на себе верхом, хватать за нос, слюнявить и бить по голове деревянной ложкой. Пел песни, декламировал стихи, рассказывал сказки. Доставал из буфета сладости и тайком засовывал в карман маленькой курточки. Когда Эмилия забирала сына домой, они с Хеленой садились на кухне и ужинали. Говорили о Себусе. Потом Бронек возвращался в комнату и прилипал к стеклу.

Он окончательно потерял зрение в 1975 году, примерно через десять месяцев после того, как из телепрограммы исчезли «Яцек и Агатка».

Глава пятнадцатая

Отец умер. Виктор умер. Мать тоже умерла.

Зосю он не видел полгода. На каникулах приезжала на неделю. Крыська… О ней и говорить нечего.

– По крайней мере ты вернулась, – сказал Казимеж Лабендович, вынимая из нагрудного кармана мятую пачку сигарет. – Хотя черт знает, ты ли это вообще.

Сова уставилась на него, сидя на часах, и явно не собиралась отвечать. Она прилетела пару недель назад. Сначала кружила над двором, потом целыми днями просиживала на балясине. Наконец, упорхнула в дом и там поселилась. На ночь Казимеж оставлял для нее открытым окошко в кухне.

Он не знал, сколько живут совы, и не намеревался выяснять. Боялся, что Глупышка – это не Глупышка. Боялся, что теперь всегда будет говорить только сам с собой.

Прошло уже пятнадцать месяцев, как он прекратил искать убийцу Виктора. Жизнь спрессовалась в один повторяющийся по кругу день. Казимеж Лабендович смотрел на то же самое солнце, дышал тем же воздухом, вспахивал плугом все ту же землю.

Он вставал на рассвете, доил единственную корову, собирал яйца в курятнике и садился перед домом с кружкой крепкого горячего кофе. Работал в поле до наступления темноты, даже если дел было немного. Потом чистил корову, поднимал из колодца ведро ледяной воды и не торопясь, тщательно мыл руки. Проголодавшись, принимался готовить ужин. Хлеб, колбаса, помидоры. Глазунья из двух яиц. Чай. Для Глупышки кусок сырого мяса, нарезанного соломкой. Она ела, только когда он не видел.

После ужина выходил на улицу, прислонялся к двери и смотрел на звезды, медленно дрейфующие над крышей овина. Выкуривал сигарету и швырял в траву раскаленный окурок. Затем садился за кухонный стол и брал с подоконника номер «Досуга», над которым в данный момент бился.

Слюнявя кончик остро заточенного карандаша, он целый час ломал голову над страницами, заполненными шарадами, анаграммами, омонимами и кроссвордами. Около полуночи вновь выходил на улицу и выкуривал еще одну сигарету. Потом укладывался в постель и открывал журнал «Юный техник» – второе издание, которое ежемесячно приобретал в киоске в Радзеюве. Слушая шелест веток за окном, читал прозаическую рубрику и глубоко погружался в вымышленные миры. Каждый вечер он был кем-то другим, совсем другим. Засыпал с журналом на груди.

Просыпался до рассвета. Вставал с чувством облегчения, что в ближайшие пятнадцать часов есть чем заняться.

Спрессованный день начинался заново.

* * *

Во время работы Казимеж мысленно копался в прошлом и пробовал сложить из него нечто осмысленное или вообще хоть что-нибудь. Чаще всего вспоминал распоротое тело брата и все, что с этого распоротого тела началось.

Сначала он обошел все Пёлуново. Потом окрестные деревни. Люди говорили разное, но только не то, что ему хотелось узнать.

– Я его ни в жисть не обозвал даже, ничего. Какое мне дело, что он был немного белее других?

– Ох, родной, если б я только знал, сам бы такому голову топором проломил. Когда наконец его найдете, не жалейте.

– Здзисек такой напуганный с тех пор. Понимаете, все время боится, что с нашим чего-то похожее сделают. Видели, какой бледный. Как знать, что кому на ум взбредет?

– Слышал, в детстве его пытались укокошить. Отец мне рассказывал. Но того, что сейчас произошло, вообще не понимаю. Он же давно отсюда уехал.

– А я откуда знаю? Может, Щрубасу чего известно?

– Я? Казю, да если б я хоть что-то знал, пулей бы к тебе примчался. Может, Витковский? Он живет у дороги. Ну и солтыс. Он мог что-то слышать.

– Мне очень жаль, Казик, но не имею понятия.

– Нет, я ничего не видел.

– Нет, я ничего не видела.

– Нет, мы ничего не видели.

Два раза ему показалось, что он вышел на след.

Сначала сын Бинясов спокойным голосом сообщил, что знает, кто убил Виктора. Назвал имя одноклассника, но вскоре выяснилось: единственным преступлением обвиняемого было то, что он отбил у мнимого свидетеля девушку. Казик хорошо помнил, что случилось потом. Помнил удивление на лице младшего Биняса, свои руки на его шее, лай собаки, когда они падали на землю, и губы, лопавшиеся под его кулаком. Помнил руки, оттаскивающие его от парня, и два зуба, которые тот выплюнул.

Второй раз он дал себя обмануть солтысу.

– Дойка говорит, что видела убегавшего убийцу, – неуверенно произнес старый Грачик, почесывая кота за ухом. – Говорит, она тогда спала в поле.

– Ага, а неделю назад рассказывала, как пила со святым Петром вино на небесах, – вмешалась его невестка. – И еще как-то, помнится, хвасталась, что по ночам танцует с чертями.

Он нашел Дойку в тот же вечер. Она спала в поле, поодаль от своей старой рухнувшей хаты. Пихнул ботинком. Один раз, второй, третий.

– Дойка, говорят, ты знаешь, кто убил моего брата, – сказал, когда она наконец открыла глаза.

– А известно ли тебе, внучек, что твой братик тоже убил? Жизнь замыкает круг, жизнь должна замкнуть круг, иначе не бывает. Посеял зло – будешь его пожинать. Виктусь убил, вот и его убили.

– Черт подери, Дойка, знаешь или не знаешь? Я не собираюсь слушать эту чепуху.

– А нравится тебе моя прическа, внучек? Виктусь боялся моей шевелюры. Это все ради него. Ну как, нравится?

– Отъебись, глупая баба, – отрезал он и направился домой. Спускаясь в канаву и перепрыгивая через узкий ручей нечистот, слышал за спиной хриплый смех сумасшедшей старухи.

Потом ходил с фотографией Виктора по Радзеюву.

– Это мой брат, – рассказывал он. – Его убили. Вы никогда его не видели? Нет? Точно? У него была очень специфическая внешность. Он весь был белый, в смысле… брови, волосы, губы. Весь белый. Это называется альбинизм. Приглядитесь, пожалуйста. Тут у меня еще один снимок. Вот, смотрите. Нет? Точно?

Больше года он давал объявления в газетах. В Красном Кресте не знали, куда от него деться. Вместе с милиционерами он пытался понять, почему убитый оказался более чем в пятидесяти километрах от места жительства, – но безрезультатно. В итоге за отсутствием доказательств следствие было прекращено.

Судя по всему, мир в своей мудрости решил, что мертвый человек, лежащий ночью в поле с распоротым животом, – это обыкновенный, понятный элемент действительности, и его не следует лишний раз обсуждать.

* * *

Казимеж полагал, что проиграл свою жизнь. Полагал также, что Виктор проиграл свою в еще большей степени.

Всегда смущенный, всегда как бы в стороне от людей, в стороне от жизни, в стороне от самого себя. Ну хорошо, он был белый, был другой, но не настолько уж белый и не настолько другой. Он бы справился. Он мог нормально. Все мог нормально.

Но нет же. Ему надо было говорить по-своему, слоняться по-своему, думать по-своему. Надо было позволять бить себя этим долбаным прохвостам, которым он мог свернуть шеи, если бы только захотел. Надо было страдать, мучиться, избегать девчонок, избегать друзей, избегать всего, чего только можно. Ему надо было быть каким-то сраным стоном мира, будто этот мир нуждался в еще одном стоне, будто их недоставало.

Разумеется, ему надо было видеть какое-то размытое дерьмо, слышать какое-то размытое дерьмо, надо было сбежать из дома на два месяца и никому ни словом не обмолвиться, где он и что делает. Надо было выкрасть отца из больницы и зимой привести сюда, в поле, сука, пешком. Безногого отца. Надо было смотреть, как отец умирает, ему одному, и только ему, не Казику, не матери, а именно ему, великому, блядь, стону мира. А они сидели дома и, вероятно, болтали про сахарную свеклу, в то время как Ян Лабендович, продырявленный раком, помирал в ста метрах от них. Или в пятидесяти. Казик никогда не измерял.

С Виктором с детства что-то было не так, он с детства был иной, и дело совсем не в этой белизне – или не только в ней. Отец десятки раз рассказывал им про Фрау Эберль, про то, как оставил ее с дочерями в Крушвице, про то, как жалеет, и что нельзя так поступать, – может, они с матерью настолько испереживались, что она на нервной почве родила Виктора таким? Ведь именно тогда была им беременна.

Кстати, может, и у матери не все было в порядке? У всех знакомых Казимежа было две бабушки и два дедушки, а у него – одна бабушка и один дедушка, только со стороны отца, но дома это не обсуждали. Почему они с Виктором никогда не спрашивали? Может, нужно было поинтересоваться. А так они оказались обречены на домыслы, приукрашенные сплетнями о том, что их бабка – сумасшедшая Дойка, а дед – еще больший псих, какой-то Крапива, не занимавшийся в жизни ничем, кроме игры на флейте. То, что торчало из-под завалившегося дома Дойки, – якобы памятник ему, давно возведенный жителями Пёлуново, хотя никто не мог объяснить мальчикам почему.

Так может, Виктор, этот впечатлительный и непостижимый Виктор, сочинил в голове совершенно неправдоподобный сценарий, в котором его бабушка и дедушка – чудовища, какие-то дегенеративные Крапивы и Дойки, а потом удумал, что должен заплатить за их чудовищность и поэтому будет страдать, будет стоном мира. Может, все было так?

В сущности, и неважно, как было. Важно то, что Казимеж ничего с этим не сделал, не помог, не спросил, не поговорил. Они вообще когда-нибудь друг с другом говорили? По-настоящему, а не про какое-нибудь вязание снопов или печную трубу, упавшую в грозу. По-настоящему, пожалуй, нет. Не говорили, поскольку Виктор не любил, а у Казимежа не было ни времени, ни желания. В весьма юном возрасте он начал общаться с девушками и с бутылкой, и этого хватало, ему не требовалась в дополнение нудная болтовня с братом, поровшим всякую дребедень. Но ведь он мог хотя бы выбить у него из головы идеи с удушением кота, когда тот воспринял их уговор всерьез.

Казимеж думал об этом почти каждый день, с утра до вечера, и бормотал себе под нос. Ездил на купленном недавно тракторе по своим семи гектарам: пахал, сеял, собирал и пахал заново.

Объезжал лишь небольшую площадку за домом – то место, куда время от времени люди приходили ставить свечки в память о его брате.

Глава шестнадцатая

Первую вещь он украл в шесть лет. Это был вафельный рожок с шоколадом.

Своровал его в «Тереме» на улице Сенкевича, где работала продавщицей мамина подруга по фамилии Гурная. Пришел с двумя приятелями. Один покупал витаминный напиток («может, апельсиновую газировку или, может, все-таки витаминный»), второй крутился около полки с круглыми вафлями. Себек вытащил десерт из картонной упаковки и запихнул в штаны. Не удержавшись, схватил еще один. Потом они сели в парке у почты и разделили добычу на троих. Себек и раньше ел рожки с шоколадом, но эти два оказались вкуснее всех предыдущих.

Наступило лето, а вместе с ним – мелкое воровство на садовых участках на Нагурной. Смородина, клубника, малина, виноград, иногда даже морковь, если не было уж совсем ничего другого. Мама частенько волновалась, когда он приходил к ужину наевшийся, как поросенок. Думала, что болен. Мерила температуру и прощупывала живот.

Некоторое время ему казалось, что он помнит папу. Он воображал, как забирается на него, сидящего в кресле, мнет газету на животе и засовывает палец в углубление на лбу. В пять лет поделился этим с мамой, – она объяснила, что этого не могло быть.

– Ты видел папу только на фотографиях, – сказала она, замешивая тесто для рогаликов.

– А почему?

– Он ушел на небо до твоего рождения.

– И не мог подождать?

– Ну видимо, не мог.

Больше они про папу не говорили. В следующий раз Себа услышал о нем лишь два года спустя, в начальной школе, на перемене между биологией и польским.

– А мой кузен Адам говорит, что твой папа был инопланетянином, – сообщил рыжий Даниэль, когда они поднимались по широкой лестнице на третий этаж. – И что он умер, когда у него закончились батарейки.

– Сам ты инопланетянин. Еще раз так скажешь – получишь.

– Ой, боюсь-боюсь, – усмехнулся Даниэль и достал из кармана драже «Корсар». Кокосовые. Лучшие.

– Пополам? – спросил Себек, протягивая руку.

Несколько шариков в шоколадоподобной глазури высыпалось ему на ладонь.

– Спасибо.

– Еще он говорит, что твой папа выглядел так, будто его покрасили белой краской, – продолжал Даниэль. – Это правда?

– Ничего подобного.

– А кузен говорит, что правда.

– А я тебе говорю: давай драже!

– Даже не мечтай.

Даниэль ударился спиной о стену, да так, что дух перехватило. Поперхнулся драже, закашлялся, согнулся и в этот момент почувствовал локоть друга на спине. Когда поднялся, все стояли и смотрели.

– Ладно, держи, – он протянул шуршащий пакетик Себеку и спешно добавил: – Вот дурак.

Под взглядами одноклассников Себек проследовал в класс. На ходу засыпал в рот полпакетика. Да. Кокосовые несомненно были лучшие.

* * *

Дедушка сидел на стуле перед телевизором. Его лысая голова блестела в желтом свете люстры. После инсульта он перестал говорить предложениями и выплевывал из себя отдельные слова.

– Капуста! Kohl!

– Яблоко! Apfel!

– Морковь! Karotte!

Себек смотрел на него, потом пошел на кухню, где мама и бабушка делали то, что обыкновенно делают на кухне.

– Почему дедушка так кричит? – спросил он.

– Потому что он болен, я же тебе говорила, – объяснила мама. – Пойди к нему, солнышко, посиди рядом.

– Но я его не понимаю.

Хелена наклонилась и дала ему тарелку пирожных. Песочных с сахаром. Он обожал их.

– Он так радуется, когда ты приходишь, Себусь, – сказала бабушка. – Обычно целый день молчит, изредка что-нибудь буркнет. А с тобой сразу такой оживленный. Он слышит тебя еще на лестнице, представляешь? Узнаёт.

– Бартек говорил, что собака так же его узнаёт.

– Себастьян! – одернула его мать.

Он пожал плечами и положил в рот песочное пирожное с сахаром.

– Баушка, а моно ключить телевизор?

– Мы его не смотрим, – отрезала она.

– Но почему?

– По телевидению показывают одни глупости. Не стоит на это смотреть.

– И что мне там делать с дедушкой? Мне скучно.

В такие моменты мама обращала на него взгляд, хорошо ему известный, поэтому он шел в комнату, садился на диван и корчил дедушке идиотские рожи. Заслышав его, Бронислав поворачивал голову, удивительно по-детски улыбался и опять начинал:

– Слива! Pfaume!

– Груша! Birne!

– Огурец! Gurke!

* * *

Некоторое время ничего не менялось.

Утром бутерброды с маслом и паштетом, а иногда с одним маслом, потом дорога в начальную школу № 5 на Колейовой улице, прощальный взгляд на Себека, растворяющегося с огромным рюкзаком в реке учеников, текущей по коридорам, потом учительская, кофе, пончик и сигарета. Разговоры других учителей, поиски журнала в вертикальных ячейках (вечно кто-нибудь да перепутает), а затем – уроки, фразы, впечатанные в мозг, с каждым месяцем все глубже и глубже, скрип мела по доске, белая пыль на жакете, на свитере, на туфлях и на юбке. Послеполуденный кофе и послеполуденная сигарета, разговоры других учителей, на продленку за Себеком и домой. По пути – покупки, обмен любезностями с соседками у подъезда, наконец лестница, ключи и квартира, прихожая, кресло. Кресло.

После обеда делали уроки, навещали дедушку с бабушкой, шли гулять или смотрели телевизор. По субботам ходили к Вальковяку есть мороженое, настоящее итальянское, два вкуса на выбор: шоколадное и сливочное. Она брала маленькую порцию, Себек среднюю. По воскресеньям ездили в костел на острове и на кладбище. На машине, ибо несколько лет назад отец уперся, что у Эмилии должен быть автомобиль, – и вот он появился. Хотя она постоянно повторяла, что предпочла бы обойтись без него.

* * *

Спустя год ожидания, благодаря несметному числу бутылок водки, которые отец вручил людям из кооператива взамен на талон, у дома на Торуньской красовалась первая машина Эмилии Лабендович. Это был голубой «Фиат» – знаменитый «малюх», правда, неисправный. Коронным изъяном оказался заедающий замок, и однажды Эмилия просто перестала его ремонтировать: не хватало ни денег, ни нервов. Практически сразу ситуацией воспользовался пан Витек, известный в Коло дамский угодник, джентльмен и бездомный.

Эмилия постучала по водительскому стеклу и приоткрыла дверь.

– Пан Витек, простите, но нам надо ехать на кладбище.

– Что-о-о? – загремел сжавшийся на заднем сиденье ворох одежды в форме человека.

– На кладбище едем, – повторила она. – Мне нужна машина.

– Щас, щас, встаю же, – отозвался ворох и поднялся с сиденья. Ловким движением протиснулся между креслами и вывалился наружу.

– Добрый день, – проговорил ворох, после чего громогласно откашлялся и постепенно превратился в мужчину в помятом костюме.

– Добрый, – ответила Эмилия, садясь в машину и открывая пассажирскую дверь. Поморщилась от кислого смрада тела, не мытого месяцами. – Вы не замерзли?

– Да что вы, пани Эмилия. В таком автомобиле?

– Ну да. Я рада. До свидания.

– Хорошей экскурсии.

– Это не экскурсия. Мы едем на кладбище.

– То есть на экскурсию в прошлое! – засмеялся он и снова кашлянул. О чувстве юмора пана Витека у Эмилии было примерно такое же мнение, как о его запахе. – Счастливого пути!

С величием, какое мог обеспечить только голубой «фиат», они выдвинулись в город. Пересекли Зеленую улицу, оставили позади библиотеку, проехали по мосту, а потом по следующему. Припарковались у кладбищенских ворот. На стене висело несколько извещений о смерти.

Она поменяла цветы в вазе и помыла памятник, хотя он не был грязный. Зажгла лампадку. Потом долго стояла у могилы, всматриваясь в буквы, составлявшие имя и фамилию мужа. Она по-прежнему считала, что эта надпись не сочетается с другими, которые видела на кладбище. Ведь Виктор не мог быть просто покойником, как все остальные.

По пути назад смотрела на людей, гулявших по улицам, и представляла, что бы делала в эту минуту, если бы он был жив. Сидела бы с ним дома? Они бы втроем бродили по валам у Варты? А может, ехали бы в Бискупин или в Крушвицу?

В ту ночь она плакала впервые за несколько месяцев.

* * *

Ее самочувствие с некоторых пор стало ухудшаться. Бывали дни, когда встать с кровати казалось непосильным подвигом. Руки свинцовые. В голове какая-то дрожь. Будто она простужена – но она не была простужена. Будто у нее жар – но и жара не было.

Выдался именно такой день. Суббота, октябрь. Желтые листья за окнами срывались с ветвей. Эмилия сидела в кресле, закрыв глаза, и молилась, чтобы у нее прошло то, чего она даже не могла назвать. Слабость? Отупение? Маразм?

Стук в дверь как стук по голове. Она буквально чувствовала, как мыщелки бьются о череп. Померещилось или нет? Стук раздался вновь. Не померещилось. Кто-то стучал в дверь. Кто-то стучал в дверь, значит, надо открыть. Надо открыть, значит, надо встать. Надо встать, значит…

– Сейчас, – прошептала она.

Нет, не так.

– Сейчас, – произнесла громче.

Опять не так.

– Сейчас! – крикнула, вложив в этот крик столько сил, что тут же пожалела.

Теперь встать. Встать, не спеша, все получится, это лишь временная слабость, встать, встать.

Встала.

Подойти к двери, сейчас разомнусь, и все будет хорошо, сейчас открою, это, наверное, соседка, взять что-нибудь, сейчас подойду. Боже, какие слабые ноги, лучше бы все-таки прилечь, поспать немного, да, это просто усталость.

Схватилась рукой за стену, другой повернула ключ в замке. Открыла дверь, за ней Рачковская из пятой квартиры, вдова, приятная и всегда с улыбкой на лице, но в этот раз на удивление печальная, печально-извиняющаяся, как будто не собиралась ничего просить в долг, как будто собиралась…

– Пани Эмилька, дорогая пани Эмилька, мне так жаль, так сильно жаль, – начала Рачковская, а потом все, почти все, было как прежде.

* * *

Дедушка умер ночью, во сне. Себек узнал об этом на следующий день около полудня. Была суббота, и с утра его занимала только война солдатиков. К маме пришла соседка, толстая, с утиной походкой. Они закрылись на кухне и долго беседовали. Наконец соседка ушла, а мама позвала его в большую комнату. У нее был странный голос и такой вид, будто ее только что сильно похлопали по лицу.

– Поди-ка сюда, Себусь, сядь рядом. Дай ручку. Послушай. Ты ведь знаешь, что дедушка был уже очень болен, правда? Ты не понимал, что он говорит, помнишь? Так вот, сегодня ночью дедушка отправился на небо. Умер.

– Умер?

Мама кусала губы и кивала головой: да, умер.

– Ну и дела.

– Но не волнуйся, он уже в небе. Ушел на небо.

Себек немного подумал, а потом спросил:

– Это хорошо, да?

– Да. Это хорошо.

– Ага.

– Не грусти. Дедушка тебя очень… – она кашлянула и закрыла лицо рукой. – А теперь иди в комнату. Потом поговорим.

В прихожей мальчик обернулся и поморщил лоб.

– Мама?

– Да, солнышко?

– А ты не умрешь?

– Я? – Эмилия улыбнулась и прикрыла глаза. – Нет, солнышко, я не умру.

Себек смотрел на нее недолго, а потом вернулся к себе в комнату, к солдатикам.

* * *

На похоронах он плакал, хотя, по сути, не понимал почему. Мама тоже плакала.

Он сидел в первом ряду, между мамой и бабушкой. Справа, недалеко от них, видел дядю Казика, который приехал с утра и привез ему пачку халвы. Мама не разрешила сразу попробовать.

Перед ними лежало множество цветов, чуть выше поблескивал продолговатый деревянный ящик. Ксёндз выглядел так, будто всю жизнь ел один смалец, а литургия ужасно затянулась.

Наконец все встали. Дядя взял его за руку, а мама с бабушкой подошли к ящику и копошились над ним. Мама рыдала.

Себек вырвался, подбежал к ящику и, встав на цыпочки, заглянул внутрь. Там лежал дедушка.

У него были закрыты глаза и слегка приоткрыт рот. Одет он был не так, как всегда. Кожа сизая, руки обвязаны узорчатой лентой.

Дядя подбежал, схватил его под мышку и оттащил. Бабушка теперь тоже рыдала.

Эмилия прижала сына к себе и вывела на улицу.

– Дедушка весь серый, – сказал он, задирая голову, когда они вышли во двор.

Мама отвернулась и некоторое время делала что-то с лицом. Вскоре, однако, опять на него посмотрела, взяла за руку и вместе с остальными собравшимися присоединилась к процессии за ящиком, который несли четверо мужчин.

– Тебе показалось, – сказала она, и все пошли.

Потом был обед и много еды, а затем они вернулись домой, и Себек мог наконец попробовать халву, привезенную дядей Казиком. Поразительно сладкая, она была вкуснее всего, что он когда-либо ел.

* * *

Когда ему исполнилось десять, мир начал сжиматься.

Все чаще приходилось киснуть дома. Вечера превратились в одну большую скуку. Никаких прогулок, никакого футбола, никаких мелких краж. В итоге он смотрел глупости по телевизору и читал глупые книги. Из магазина Гурной пропали даже вафельные рожки. После работы мама шла к соседям, или соседи засиживались у нее. Кухня наполнялась разговорами и густым сигаретным дымом.

Раз в месяц у них ночевал дядя Казик, и тогда было очень весело. Дядька любил дурачиться, постоянно ругался, приносил ему рисунки, вырезанные из журнала «Фантастика», и рассказывал истории о драконах, чудищах или космических кораблях. Кроме того, он мог развеселить любого: толстая Рачковская от одного его вида лопалась со смеху. Себек быстро сделал вывод, что, когда вырастет, хочет быть таким, как дядя Казик.

Порой приходилось ночевать у Рачковских. Мама в это время стояла в очередях, меняясь с бабушкой. Юлек Рачковский был худым коротышкой, но собирал газетные вырезки с голыми бабами. Они рассматривали их перед сном.

На косяке кухонной двери появлялись новые засечки с датами. Себастьян вставал у двери, а мама отмечала его рост. Апрель 1983 – 135 см. Март 1984 – 142 см. Июль 1985 – 150 см. Сентябрь 1986 – 157 см. Однажды вечером, нарисовав очередную черточку, она сообщила Себеку, что хочет ему кое-что показать. Поцеловала сына в макушку и вручила сложенный вдвое листок.

– Тебе уже тринадцать, ты умный мальчик, – начала она. – Это письмо от дедушки Бронека.

– Но ведь дедушка умер.

– Он написал его, еще когда был жив. Я подумала, вдруг ты захочешь сохранить его себе. Прочитай.

Он развернул листок. Разборчивый наклонный почерк с большим количеством завитушек.

Эмилька!

Спасибо тебе за счастье, которым ты меня одарила. Оно началось, еще когда я узнал, что мое старческое утешение находится в лоне матери. И вот уже почти три года Себусь радует меня, хотя иногда бывает, что он болеет, тогда я невольно расплачусь, а как увижу его, на сердце сразу легчает. Мне грозит слепота, ты знаешь, но не дает пасть духом мысль, что придет Себусь, приласкает деда, попросит измерить рукой, какой большой он вырос. Не знаю, как все закончится. Похоже, я стану узником четвертого этажа, но даже тогда, подумав, что придет Себусь, не буду торопиться в могилу. В общем, надо молить Бога, чтобы я мог еще немножко пожить, ведь на все Его воля.

Если же случится иначе, отдай это письмо нашему мальчику и скажи, что дедушка очень его любит и просит иногда вспоминать. И время от времени приходить на кладбище. И пусть помнит о своем отце, пусть знает, что он был хорошим человеком, и не слушает, что о нем будут говорить другие, ведь они не знают. Напоминай ему об этом и передай, что плохие люди лишили его отца, – возможно, когда-нибудь, когда вырастет, он найдет их, хотя пока это никому не удалось.

Целую тебя, прижимаю к сердцу Себуся.

Папа

– И что мне с этим делать? – спросил Себек, дочитав до последней строчки.

– Ничего. Ничего не делай. Просто храни.

– Ну хорошо, – пожал он плечами.

Мать смотрела на него, будто хотела что-то сказать. Или хотела, чтобы он что-то сказал. Только ему было нечего говорить.

– Я могу идти? – спросил он. – Делаю аппликацию по труду.

– Конечно, – улыбнулась она, – иди.

Он сложил листок пополам и ушел в свою комнату.

* * *

Продовольственный магазин приносил много радости, воровство на садовых участках тоже. Однако самой потрясающей охотничьей территорией оказались телефонные будки.

Сначала надо было найти использованную телефонную карту и разрезать ее на пять-шесть тонких продольных полосок. Затем ребята шли к зданию почты, где недавно установили четыре телефонных аппарата под желтыми блестящими козырьками. Твердую полоску следовало засунуть в незаметную сверху щель под металлической ручкой, служившей для извлечения карточек по окончании разговора. Ходили, как правило, вчетвером, а вся акция длилась не больше десяти секунд.

Потом компания располагалась на ближайшей к почте скамейке в парке и слушала вечерний концерт.

– Чего это? Ну, давай же… Что за хрень.

– Владик, поди сюда, не вынимается.

– Ебаный в рот, второй раз вхерачилась!

– Погоди, ты просто не умеешь.

– Видишь это дерьмо? Она отсюда должна выйти, сука. Кручу, кручу, и ни хуя.

– Так купи еще одну. Попробуем в будке напротив.

Перед возвращением домой – чем позже, тем лучше – они подходили к будке, быстренько проталкивали полоску при помощи другой, после чего доставали застрявшие за весь день карты. Они выходили по одной. Порой приходилось стоять так минут десять – крутить, крутить и крутить.

Люпа с острова скупал все. Считал углубления на магнитной полосе и записывал в тетрадь количество свободных импульсов. Затем высовывал изо рта кончик языка и подсчитывал. Складывал. Делил на три. Они получали столько злотых, сколько выходило по итогам этих расчетов. Себек и остальные подозревали, что щуплый, провонявший сигаретами Люпа все наглее их обманывает, но лучше было заработать хоть что-то, чем ничего. Особенно если на это что-то потом всю неделю можно было есть одни сладости.

Единственной проблемой были мозоли. На больших пальцах. Крупные, как монета. Себек прокусывал их, но на следующий день они все равно опять вскакивали.

* * *

Слово состояло из восьми букв и было написано отчетливо, но тем не менее казалось, с ним что-то не так, что его напечатали по ошибке, что это недоразумение, ведь оно не вязалось. Не вязалось с теплым чаем, который Эмилия отпивала маленькими глотками, с мягким креслом, в котором сидела, и с перепачканным мячом, лежавшим в прихожей. Эмилия прочла еще раз. И еще. Оно там было. Щерилось восемью буквами, усмехалось, будто хотело сказать что-нибудь вроде: «Ку-ку, я тут!» или «Я тебя съем!».

Лейкемия.

Да, люди болеют лейкемией, она слышала об этом не раз, что он или она болеет, а кто-то даже умер, разумеется, – но ведь не она, как это, она же ничего не сделала, с какой стати она должна болеть лейкемией? Правда, уже несколько лет у нее случались эти тяжелые утра, трудные дни, общая слабость. Но у кого их не бывает? Почему сразу лейкемия?

Она снова изучила бумагу.

Ладно. Так тому и быть. Пойдет на химиотерапию. Пойдет и выздоровеет – кто-то же должен заниматься Себеком. После химии не всегда умирают. Ну походит какое-то время в шляпе. У нее есть красивая, мама когда-то подарила, то, что надо.

Два месяца спустя она лежала в больнице, а по ее сосудам тек яд, убивающий раковые клетки и все остальное, что встречается на пути. Эмилии казалось, что ее демонтировали, разобрали на части, а потом собрали заново – как попало, на скорую руку. Печень, желудок и почки не подходили друг другу, мышцы не хотели держаться на костях, легкие отяжелели, а сердце с трудом приводило в движение всю эту разрегулированную машинерию.

Она не облысела. По несколько раз на дню зажимала двумя пальцами тонкую прядь волос и осторожно тянула. Вспоминала тот день, когда играла в войнушку с тетей Пызяк, а в тумбочке взорвалась граната. Лежать в огне и вдыхать запах собственного горящего тела – даже это не могло сравниться с тем, что она чувствовала, проверяя, не останутся ли волосы в руке.

В больнице ей все время снился один и тот же сон. Виктор был жив. Он ходил по квартире и повторял, что не верит, что это невозможно. Подхватывал ее, и они танцевальным шагом следовали через гостиную в кухню. Ее смех будто раззадоривал его. Он кружился, выгибался и подскакивал. Под конец обнимал ее, и они в тишине медленно покачивались, переступая с ноги на ногу. Вокруг них вились обрывки непонятно чего, а в голове звучал гул реки, складывавшийся из голосов других пациентов. Тогда она пробуждалась, тяжело переворачивалась на другой бок и тут же засыпала. Видела, как он ходит по квартире, а потом они начинали танцевать…

Домой вернулась меньше, чем через неделю. В зеркальном отражении в прихожей увидела посиневшую кожу, выступающие скулы и глаза напуганного зверя. Никогда в жизни она не предполагала, что может быть настолько больна, ведь раньше люди не лежали в больницах, не болели раком, раньше всего этого не было. Откуда оно взялось?

– Почему тебя здесь нет, Виктор, черт возьми, ты должен здесь и сейчас быть со мной, – простонало привидение в зеркале, но ответа не последовало.

* * *

Еда стоила денег. Лекарства стоили денег. Себек стоил денег.

Единственным выходом представлялась продажа голубого пожирателя сбережений. Вначале Эмилия обсудила идею с матерью, не имевшей, как можно было догадаться, совсем ничего против, однако то был несложный разговор. Теперь нужно было поставить в известность пана Витека.

– Пан Витек, мы можем поговорить? – спросила она однажды утром, открывая дверь «Фиата».

– Что-о-о? – охнул он.

– Нам надо поговорить.

– Сейчас, уже выхожу.

Он выполз из машины, сгорбленный, растрепанный. Растирал ладони.

– Пан Витек, простите, но мне придется продать машину. Надеюсь, вы не рассердитесь.

Он пару секунд переваривал услышанное. Потом поковырял языком в зубах. Наконец произнес:

– Ну что ж, не буду скрывать, это чуточку усложнит мне жизнь, но, в принципе, весна идет, как-нибудь переживу, наверно. Только где я найду такой прекрасный вид для утреннего пробуждения?

– Прекрасный? – Она обвела глазами двор: серые стены, потрескавшаяся штукатурка.

– Ну конечно. Ваше лицо за стеклом и это тихонькое тук-тук-тук. Словно в раю просыпаешься.

– Пан Витек, вы со мной флиртуете.

– Это правда, немного флиртую.

– Прекратите, пожалуйста.

– Прекращаю.

– Вот и хорошо. Еще раз простите. И удачи.

Пан Витек скривился в улыбке и положил руки на бедра. Когда она задним ходом выезжала со двора, в последний раз утрамбовывая шинами прорытые в земле колеи, услышала его крик:

– Эх, нигде мне не будет так хорошо, как в этом вашем экипаже!

* * *

В августе 1987 года Эмилия Лабендович возвращалась с Себастьяном от матери, думая об уборке подвала, ожидавшей ее следующим утром. Переходя через улицу, вспомнила, что забыла журнал. Новый «Пшекруй», купленный специально на воскресенье.

– Черт, – проворчала она.

– Что такое? – спросил Себастьян, поворачиваясь к ней. У него были глаза Виктора, а на лбу следы от угрей.

– Нет, ничего, – ответила она и в ту же секунду почувствовала первый укол.

Боль в боку, прямо над бедром. Нет, скорее в районе ребер. А точнее, грудной клетки. Хотя вообще-то ломило спину.

Боль постепенно пробиралась по телу. Точно что-то ползало под кожей, впиваясь зубами в разные места.

– Что такое? – переспросил Себастьян.

– Так больно, – простонала она, положив руку на бок. – Будто внутри что-то скручивается.

Медленно двинулись дальше. Боль поднималась все выше, почти добралась до шеи. Мышцы коченели. Не успели они дойти до Близной, как боль внезапно исчезла. Однако Эмилия чувствовала, что она вернется.

* * *

На столе лежал «Пшекруй», случайно оставленный Эмилией. На обложке юноша в летающем автомобиле, под ним лицо красавицы-модели и подпись: «С таким мужчиной витать в облаках».

Хелена взяла журнал, а пружины в отслужившем свой век диване заскрипели. Она задумчиво перелистывала страницы и размышляла, съесть на ужин бутерброд или творог с медом. После смерти Бронека готовить не хотелось, она не видела смысла в приготовлении еды только для себя.

Заголовок статьи на девятой странице кричал большими буквами: «ПОЛА НЕГРИ».

Внизу разместили фотографию элегантной старушки, сидевшей под своим же изображением многолетней давности, а еще ниже написано: «Я всегда была и всегда останусь полькой».

Хелена ощутила, как у нее в желудке вспыхивает жар. Руки стали подрагивать. В середине страницы прочитала: «На встрече в отеле “Уилшир” Пола Негри предстала сдержанной, полной изысканных манер пожилой дамой, которая никак не ассоциируется с давним образом женщины-вамп – символом секса и животной женственности».

Хелена пробежалась глазами по следующим абзацам и дошла до конца страницы. Мелким курсивным шрифтом сообщалось: «Окончание на стр. 23».

Открыла двадцать третью страницу. Посмотрела в самый низ. Практически услышала голос Баси Халупец, произносившей цитируемые слова: «Передайте привет любимой родине. Скажите соотечественникам, что Польшу я всегда очень любила, люблю и любить не перестану».

«С Полой Негри уходит в прошлое целая кинематографическая эпоха».

– Уходит, – шепнула Хелена в тихой квартире.

«Я помню просьбу Полы Негри привезти ей из Польши цветы. В следующую поездку в Лос-Анджелес я возложу их на ее могилу».

– Могилу, – повторила она.

Еще некоторое время смотрела на последние абзацы, потом закрыла журнал и отложила в сторону. Соседка сверху, как всегда в пятницу, ходила по дому с пылесосом. Солнце за окном постепенно опускалось на крышу соседней многоэтажки.

Хелена Гельда, семидесяти восьми лет от роду, поудобнее вытянула ноги и впервые в жизни включила телевизор.

Глава семнадцатая

Дельце с телефонными картами загнулось примерно через год: все больше людей могли позволить себе роскошь в виде домашнего телефона, а те, кто не мог, решили, что автоматы у почты сломаны.

После краха нового проекта, связанного с бланками железнодорожных билетов (в обчищенном сарае у вокзала оказались только вышедшие из употребления), родился замысел нападения на почтальона, в итоге сорвавшийся потому, что авторы идеи очень его любили.

Когда над ребятами с Торуньской нависла тень финансовой несостоятельности, Себастьяну пришел в голову план, сообща признанный толковым. Он основывался на нескольких обстоятельствах: отец девушки, с которой встречался Гренка, был хозяином фирмы, изготавливающей окна; сестра Лопуха работала в кредитном отделе банка; брат Папая читал книжки, как ненормальный, и даже на каникулах целыми днями сидел дома.

Себастьян прислонился к перекладине для выбивания ковров и, активно жестикулируя, объяснял:

– Сначала Гренка обрабатывает свою Элю, чтобы она выдавала нам левые справки о работе, а мы под печатью вписываем номер телефона Папая. Потом идем к синякам у гастронома и говорим, что есть шанс заработать по лимону. Надо только подписать кредитный договор в банке. Уточняем, что кредит невозвратный. Им все равно наплевать на такие вещи: приставам у них забирать нечего, а за миллион душу дьяволу продадут. В общем, берем их и по одному отправляем к сестре Лопуха за кредитом. Справка о доходах есть, все чисто. Когда из банка позвонят для подтверждения, брат Папая возьмет трубку и подтвердит. Ну и пьянчуга получает кредит. Только с ними всегда кто-то должен быть, а лучше пусть сестра Лопуха выдает им обещанный лимон, а нам потом остальное. И привет. Остальные как узнают, сами будут приходить к нам с паспортами. Усилий никаких. Само будет крутиться. А твоя сестра, Лопух, наверняка еще и премии какие получит за хорошие результаты.

План себя оправдал, и в скором времени у многих пьяниц в Коло был кредит в банке. В какой-то момент девушка Гренки все же решила, что за выдачу более ста фальшивых справок о доходах ей что-то полагается, – тогда он ее бросил. Сестра Лопуха три раза подряд получала звание сотрудника месяца, но, когда оказалось, что по массово выдаваемым ею кредитам вообще не расплачиваются, была уволена.

Себастьян заработал за это время больше, чем его мать за год работы в школе.

* * *

Бабушка навещала их каждое воскресенье, в нарядной одежде и всегда с пакетиком «Студенческой» смеси орехов и изюма, которую «наш Себусь так любит». В это время он был обязан сидеть дома, как того требовал неписаный и необсуждаемый уговор с матерью. Отрывался от компании во дворе и шел обедать, потом садился у телевизора и ждал, переключая каналы. Хелена появлялась ровно в 14:30, трижды стучала и шаркала ботинками по толстому коврику у двери.

Добрый день, поцелуй, взять жакет или пальто, предложить что-нибудь попить. Потом они садились, пили кофе и ели конфеты, точнее, они пили, а он ел. Бабушка рассказывала, кого встретила на утренней службе, мама – как себя чувствует, а Себастьян – что у него в школе. Он продавливал кресло своими раздосадованными семьюдесятью килограммами и представлял, чем сейчас занимаются друзья. Распивают пиво? Ломают голову, как уговорить Кафтана продать им в долг? Клеят малолеток в гаражах?

А он сидел дома и смотрел на бабушку, улыбался бабушке, дискутировал с бабушкой, подавал бабушке сахар, даже смеялся над некоторыми ее шутками, почти физически ощущая, как в воздухе тают очередные часы утраченной свободы.

В 17:30 мама жарила порезанную кубиками колбасу и оставляла ее на сковородке, благодаря чему вся квартира наполнялась убийственным ароматом. В 18:00 включали первый канал и втроем окунались в блестящий мир Кэррингтонов из сериала «Династия». Бабушка комментировала наиболее удивительные сцены. После сорока пяти минут экранного шика мама подогревала колбасу и разбивала яйца над сковородкой. Затем садились на кухне ужинать. Себастьян уминал две большие порции, а бабушка приговаривала:

– Вот видишь. Молодой мужчина, такой как ты, должен много есть.

Или:

– Как чудесно все подъел.

После ужина наступал последний, наиболее обременительный акт вечера: надо было проводить бабушку домой. Неспешная прогулка по городу, сидящие на лавке друзья, разговоры о погоде. Бывало, бабушка молчала всю дорогу, словно забывая, что Себек идет рядом. Иногда ее, наоборот, захлестывали воспоминания, и она принималась рассказывать истории о том, как дедушка писал письма на телевидение или позволял внуку бить себя ложкой по голове. Себастьян все время поддакивал и думал о возвращении в свой мир.

* * *

Мать постоянно мучилась от боли. Она не говорила об этом, не жаловалась, не сетовала, но стоило войти в квартиру и услышать эту странную, пульсирующую между стенами тишину-не-тишину или ощутить едва заметный запах пота, как он понимал: болит.

– Что у тебя болит? – лишь спрашивал он время от времени, видя, как она корчится на кровати.

– Ничего… ничего конкретного, – отвечала она, сделав усилие. – Просто болит.

Врачи называли это полинейропатией. Объясняли, что под воздействием химиотерапии были повреждены нервные окончания и что тут фактически ничего не сделать. Говорили, это частое осложнение при лимфатической лейкемии.

– Болит, потому что болит, – говорила мать. – И будет болеть. Вот такой диагноз они мне поставили.

Морфий не помогал, массаж не помогал, алкоголь не помогал, гимнастика тоже. Порой Себастьян просыпался среди ночи и слышал, как мать ходит по комнате, ложится на ковер, потом встает на колени и прислоняется к стене. Случалось, вернувшись вечером домой, он смотрел на нее, скрутившуюся в кресле или на полу, и его пронзала мысль: умерла. Синие губы, глаза, неподвижно смотрящие в потолок, тело словно мокрая выжатая тряпка.

– Мама?

Тогда она поворачивала голову – медленно, будто голова весила тридцать килограммов, – и силилась улыбнуться, а он жалел, что вообще ее окликнул.

Однажды он услышал, как она зовет его из туалета. Поставил на паузу «Кровавый спорт», который смотрел на видеомагнитофоне, и подошел к двери.

– Ты меня звала?

– У меня… нет сил.

Он стоял как вкопанный и молча смотрел в пол.

– Нет сил на что? – спросил в конце концов.

Тишина. И затем:

– Встать.

Он обернулся, оглядел комнату. На экране Боло Йен замер в ожидании, когда сможет дальше дубасить противника.

– Бля, – произнес он про себя, а потом громче: – Подожди.

Отошел от двери, провел ладонью по голове. Один раз, второй, третий.

– Погоди, сейчас, уже иду.

Открыл дверь. Смотрел на стены, на потолок.

– Так, подожди, я возьму тебя под мышки, и ты встанешь, подтягиваем, ага, хорошо, ну погоди, подожди, отлично, теперь встаем, держишься? Схватись за меня вот тут, хорошо, сейчас приляжешь и отдохнешь, может, сделать чаю? Или что-нибудь еще?

Дотащились до кровати, он уложил ее и сел рядом. Она была бледная и худая. До этой минуты он не осознавал, насколько она истощала.

– Пойду сделаю тебе чай, – произнес он и вышел.

Когда вернулся, она лежала, закрыв глаза и приложив руку ко лбу.

– Себастьян, я не знаю… – пролепетала она. – Может, это уже конец?

– Какой конец? – спросил он, поставив стакан на столик. – Конец чего?

– Просто конец. Я правда больше не выдержу.

– Мам, ты чего, не говори глупости…

– Себастьян, мне надо кое-что у тебя спросить.

– Ну?

– Ты видишь иногда какие-нибудь странные вещи?

Он внимательно посмотрел на нее. Маленькие глаза, тонкая шея, кожа как влажная бумага.

– Какие вещи? – уточнил.

– Нечеткие, размытые… Не знаю.

– А может, тебе лучше поспать, а поговорим утром?

– Твой папа видел разные вещи. Потому и спрашиваю. Я боялась, вдруг ты тоже…

– Папа? Какие вещи?

– Сама не знаю… размытые. Он говорил мне о чем-то размытом. И о реке. Реке из голосов. Господи, Себастьян, что я тебе вообще рассказываю?

– То есть что… Папа был…

Она смотрела на него этим звериным взглядом. Он закончил фразу:

– …чокнутый?

Тишина.

– Не-говори-так-как-ты-можешь-так-говорить? – простонала она на одном выдохе.

– Я… Просто…

– Все в порядке. Уже неважно. Я так шучу, сынок. Давай, иди к себе, а я посплю, ужасно устала. Иди.

Он оставил ее, не сказав ни слова, и пошел напиться.

* * *

А что? Не пойдет?

Еще как пойдет. Конечно же, пойдет.

И знаете что? Пусть только попробуют его остановить.

Себастьян пошатывался в ритме города, который вроде бы спал, но, похоже, не совсем. Фонарь слева, стена справа, тротуар на руках, на коленях, на бедре. Трава.

– Тррраввва! – вторил он голосу в голове, но никто его не слышал, ведь он был на улице один, ведь в этом городе никто не разгуливал по ночам, разве что хулиганы с Колейовой, но их он знал, они даже друг другу симпатизировали.

Однако за дело – встать.

Встал.

На середине моста остановился и подумал, не сделать ли то, что Жираф уже пару раз проделывал по пьяни, – но все-таки было страшновато: Жираф меньше, легче, ему наверняка проще. Трезвым Жираф спрыгнул с моста только раз. И сломал ребро. Ну себе в смысле.

А спьяну никаких проблем.

Может, попробовать. Но не точно. Именно «может».

Он ухватился за фонарь, задрал ногу на парапет. Подтянулся, занес вторую. Колени слегка тряслись. Слегка. Взглянул вниз. Варта. Колышущаяся и темная.

Решил все-таки не прыгать, – он же с самого начала понимал, что не прыгнет, – как вдруг в него вселилась уверенность все же сделать это, он ведь не трус, почему бы не прыгнуть. Оторвал одну ногу от парапета и выставил вперед. Рука сжимала фонарь так крепко, что по пальцам постепенно растекалась боль.

Прыгнуть?

Внезапный гул. Он весь дрожит от этого гула и смотрит в колышущуюся темную глубь, смотрит и видит вспышку, и в этой вспышке лежит на тротуаре, грязный, не похожий сам на себя, потом трясется в трамвае и смотрит, ибо надо смотреть, чтобы аккуратно завязать на шее галстук, и чтобы считать, ведь он считает, смотрит на документы, смотрит в экран, ведь все это само не сделается, все это надо подготовить, а потом видит комки земли в пальцах и какое-то человеческое нечто, это же не человек, под простыней, и эта дикая улыбка, улыбка безумца, который сожрал бы тебя, будь у него силы, только будь у него силы и если бы не этот гул, такой же гул, словно…

Гудок.

Автомобильный гудок выл совсем рядом, будто хотел разбудить весь город, который и так не проснется: на дворе ночь, а ночью в Коло только хулиганы с Колейовой…

– Приятель, Богом тебя заклинаю, жить надоело? – раздался чей-то крик, прервав голос в голове Себастьяна Лабендовича.

Значит, не прыгнул.

Теперь осторожно. Одна нога, вторая. Спустился. Гудок по-прежнему выл.

– Мужик, отключи его уже.

Вой прекратился. Мужчина покачал головой, после чего включил первую передачу, и след его простыл. Себастьян пошатнулся, сел. Ладони на холодный тротуар.

Он сидел и думал, а чем дольше думал, тем дольше вспоминал, о чем думает. Когда встал, уже ничего не помнил.

Но что-то… Что-то как будто… В том, что сказал мужчина. «Приятель, Богом тебя заклинаю, жить надоело?»

Ах да, Бог. И он направился дальше.

* * *

Боковой вход в монастырь был закрыт на висячий замок и тонкую цепочку, видно было, как она сейчас поддастся, сейчас поддастся, однако не поддалась.

Себастьян упирался ногой в стену и тянул, пыхтел, тянул, пыхтел, но ничего не получалось. Речи быть не может. Не поддастся.

Он огляделся по сторонам. Молодые деревца, высаженные за киоском, какие-то скамейки, парковка – ничего не найти.

Но.

Подошел к одному деревцу, которое подпирала толстая палка, будто созданная, чтобы разрывать с ее помощью тонкие убогие цепочки. Вырвал. Эту палку в смысле.

Вставил в цепь (то есть цепочку, никакую не цепь) и начал медленно крутить, но все это так дьявольски скрипело, и звенело, и скрипело, что он представил, как сейчас проснется весь город или минимум весь остров, на котором стоял костел, и киоск, и деревца…

Воткнул палку в землю, снял футболку. Обмотал ею палку и цепь, – грубо, как говорила бабушка, лишь примерно, – но хотя бы перестало скрипеть, и звенеть, и скрипеть.

Он крутил палку, затягивая петлю на массивном пробое замка. Кряхтел. Заметил, как набухшие вены на руках вытягиваются и сползают в стороны. Представил, что пробой – живое существо, он почти видел шею этого зверя, почти ощущал его панику и зловоние. Почти видел зубы, мягко погружающиеся в икры его ног. Почти чувствовал боль, разливающуюся от ног к голове и вспыхивающую внутри так, что его всего зашатало. Почти.

Стены свинарника, вернее костела, гнулись, а свет свечи, вернее уличного фонаря, становился все ярче и ярче. Когда у него перед глазами запорхали черные бабочки, зверь, вернее цепь, наконец упал в траву. Себастьян сел, прислонившись к стене, и подумал, что охотно бы сейчас закурил. А ведь он не курил.

С трудом поднялся с земли.

В боковом нефе пахло старым деревом и старыми людьми, хотя никаких людей там не было. Сам костел казался больше, чем обычно. Углы утопали в темноте. Исповедальня была прямо тут, слева. Хорошо.

Себастьян зашел в нее – не с той стороны, где стоят на коленях, а с той, где сидит ксёндз, – и удивился, что там так мало места. Звук расстегиваемой ширинки показался ему забавным.

Мочился долго: восемь кружек пива – это все-таки восемь кружек пива, и чекушка – это все-таки чекушка. Наблюдал, как моча льется по ботинкам и вытекает из исповедальни на пол.

Вышел, осмотрелся. Над головой какой-то святой с ребенком на руках. Рядом скульптуры ангелов. Обошел костел по кругу, но не обнаружил ни одного изображения Бога. Они вообще существуют? В результате остановился перед алтарем. Пришлось довольствоваться.

– Ну и что, баран? – В тишине большого костела его голос звучал удивительно зычно. – Я нассал у тебя в исповедальне. И что ты мне сделаешь?

Усмехнулся.

– Так я и думал. А знаешь, почему я там нассал? Потому что ты – обыкновенная сраная тряпка без стыда и совести. Мало тебе, что ты, блядь, чуть не сжег ее ребенком? А? Мало тебе, тварь? Мало тебе, что мужа ее прикончил? Мало тебе, что она заболела? А? И теперь тебе надо еще так ее мучить? Где твои яйца, ебаный лох, лучше б за меня взялся, я ничего хорошего в жизни не сделал и не сделаю, говорю прямо, здесь и сейчас, шансов ноль, так что, если хочешь, завали меня какой-нибудь молнией или инфарктом, да хоть поносом, чем угодно. Но нет. Ты ничего не сделаешь. Тебе приятнее издеваться над щуплой женщиной, у которой с детства жизнь – сплошное говно. Закомплексованный психопат, трусливый подлюга, поцелуй меня в зад и иди к херам, но помни: если еще что-нибудь с ней сделаешь, я буду приходить сюда на службу каждое воскресенье, в девять тридцать утра, чтобы на самом видном месте спустить штаны и наложить такую кучу, что все очень удивятся, что я такого, сука, жру, что такое чудо могу из себя высрать. Ясно? Дошло? Ну тогда держи еще маленький подарок напоследок, чтоб не забыл.

Он отвел голову назад, приподняв плечи. Потянул носом и собрал во рту густую слюну, плюнул на алтарь и развернулся на пятках.

По пути домой он покачивался в ритм города и не думал ни о чем. На мосту даже не остановился. Улицы были пусты, как всегда ночью в Коло.

* * *

Его разбудил грохот в голове.

Тело будто чужое.

Была суббота, и мать хотя бы не стояла у него над душой, что опоздает в лицей.

– Ох, жизнь-жестянка, – вздохнул он, опуская ноги на пол.

Ему нужны были две вещи: унитаз и аспирин. Но сначала все же унитаз. Весь скрюченный, он доволок одеревеневшее тело до туалета. Несколько раз пообещав себе, что больше никогда, вообще никогда, нашел на кухне аспирин и выпил две таблетки.

Полчаса на диване, – мать крутилась где-то поблизости, телевизор выключен, – в такой день достаточно и матери. Это открывание и закрывание шкафчиков, эта стиральная машинка, это громыхание кастрюлями будто назло.

Головная боль не проходила. Требовался клин.

– Я пойду, – бросил он и вышел на улицу.

Жираф выглядел ровно так, как Себастьян себя чувствовал. Они пошли в магазин, где глуховатая Гурная притворялась, что совсем не засыпает над кроссвордом.

– Что берем, мальчики?

– Четыре бутылки «Тыского», – потребовал Жираф. – Холодного.

Выпили, потом выпили еще по две, и началось, как всегда начиналось: четыре бутылки, потом еще по пивку, да можно и по два, сверху косяк, сверху чекушка, и вот уже наступил вечер, мир расшатывается, мысли разбалтываются, язык словно какое-то неудовлетворенное животное.

Около полуночи Себастьян решил, что перекладина для ковров проигрывает кровати, попрощался с компанией (несколько парней и пищащих девчонок) и пошел к подъезду, а потом наверх, по раскачивающейся лестнице. Руки, пальцы, карман, ключи, один, другой, не тот, этот тоже, наконец: замочная скважина, шорох, скрежет. Открыто.

Он завалился в квартиру. Один ботинок, второй. Входная дверь громко хлопнула. Господин в своих владениях.

– Привет, Себастьян, – услышал он вдруг.

Фигура у стола. Не мать. Ах…

– Дядька!

Дядя Казик сидел, сгорбившись над столом и обняв ладонями кружку, скорее всего, с чаем. Дядя Казик не пил ничего крепче чая и кофе.

– Мама пошла спать, – сказал он, смотря на парня тем специфическим, слегка скучающим взглядом человека, который научился на очень многие вещи плевать с высокой колокольни. – Но я решил дождаться тебя.

Себастьян не ответил, а лишь бросил кофту в комнату и протянул руку. В детстве дядя всегда сжимал его ладонь, будто не контролировал свои большие шершавые клещи на концах рук. Через некоторое время мальчик стал отвечать тем же, и приветствия превратились в двадцатисекундные поединки на выносливость. Вот и сейчас они смотрели друг другу в глаза и сдавливали пальцы.

Дядя сдался первым.

– Садись.

– Ну щас, щас. – Себастьян нырнул в холодильник, и сразу звякнуло стекло. – Пивка?

– Спасибо, не надо.

Опустился на стул, ключами поддел крышку бутылки.

– Рассказывай, – улыбнулся дядя поверх чая. – Как дела?

– Да, в принципе, ничего интересного. Выпускные экзамены скоро и все такое.

Дядя отхлебнул, поднял брови, улыбнулся чуть шире.

– Ой, Себастьян. Давай-ка развлеки дядю. Барышня какая-нибудь есть?

– Какая-то есть. Ну время от времени.

– Уже что-то.

Себастьян постучал пальцем по бутылке.

– Дядька, ты ведь умеешь хранить тайны? – спросил он наконец и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Просто тут такое дело… Я вчера нассал в исповедальне.

– Что, прости?

– В исповедальне нассал. В костеле.

Дядя почесал голову и развел руками.

– Вот уж развлек так развлек. Но… Но зачем?

– Злой был.

– И от злости?..

– У матери все жутко болело, я взбесился, ну и по пьяни, знаешь, дядька, как это бывает…

– Знаю.

– Поплелся туда, вломился как бы…

– В костел?

– …ну и нассал. Знаю, что глупо.

Казимеж медленно кивал головой.

– Но я все равно не очень понимаю. Какая связь между костелом и тем, что у мамы все болело?

Себастьян пожал плечами и хлебнул из бутылки. Казимеж откинулся на стуле и произнес:

– Я думал, люди в твоем возрасте уже не верят в Деда Мороза, Бога и тому подобное.

– Как сказать… Не то чтобы я на сто процентов уверен, но тем не менее… Впрочем, и ты, дядька, не знаешь на сто процентов, например… Ну понимаешь, о чем я.

Дядя смотрел на него из-под кустистых бровей и ковырял языком в зубах.

– Послушай, я тебе кое-что скажу, ладно? – начал он, смотря куда-то в стену над головой Себастьяна. – Некоторое время назад я прочитал в журнале «Новая фантастика» статью о вероятности. Там было написано, что все – абсолютно все – можно предвидеть. Предположим, ты бросаешь кубик. Бросаешь и не знаешь, что выпадет, так?

Себастьян утвердительно кивнул.

– Но если бы ты мог каким-то образом рассчитать все факторы: трение, силу броска, что там еще, плотность воздуха и тому подобное, – то всегда мог бы вычислить, что выпадет. Правильно?

– Ну мог бы.

– То есть дело совсем не в случайности, а в других вещах. Просто мы не умеем точно их рассчитывать и потому не знаем, что выпадет. Так?

– Ну да.

– И вот однажды утром мне не хотелось вставать с кровати. Я стал размышлять, встану сразу или, может, через пять минут, а может, вообще не встану, понимаешь? Посмотрел на журнал, лежавший возле кровати, и вспомнил ту статью. А теперь представь, что ты сам должен принять какое-то решение. К примеру, идешь по темной дороге, и лежит пьяный мужик с чемоданом, набитым деньгами. Твои действия?

– Не знаю. А он в сознании?

– Вот именно. То, как ты поступишь, зависит от того, в сознании ли он, насколько тебе нужны деньги, видит ли тебя кто-нибудь, как прошел твой день, трезвый ли ты, болит ли что-то и так далее. Правильно?

– Угу.

– На решения человека влияют разные вещи. Значит, если бы ты умел, предположим, как-то все рассчитать, всегда можно было бы проверить, что ты сделаешь. Правильно?

– Ну вроде да.

– А если бы тебе второй раз пришлось принимать решение, и ты оказался бы в идентичных обстоятельствах, действительно идентичных, то поступил бы так же. Ты бы не выбрал другой вариант. Человек подобен механизму: в нем есть всякие вещи, воздействующие на тебя, и то, как они сложатся, определяет твое поведение. Это значит, что свободы воли не существует. А ведь свободой воли нас якобы наделил Бог. Но если ее нет, следовательно, и Бога тоже нет.

– Мне надо спокойно над этим поразмыслить, – ответил Себастьян.

– А по логике вещей… – Дядя Казик достал из кармана сигарету и крутил ее в руках. – Если бы Бог существовал, я бы кормил червей вместо твоего папы. Умирали бы не хорошие люди, а плохие.

* * *

Домашняя война Лабендовичей вспыхнула, когда Себастьян окончил школу. Выпускные экзамены он сдал лучше, чем ожидала мать. Принес аттестат. Получил среднее образование.

– И чего ты еще от меня хочешь? – спросил он, выкатывая первый ряд орудий.

– Мы ведь столько раз говорили, что ты поступишь в институт, ты хотел в строительный или экономический, уже забыл? – Мать ходила от одной стены к другой.

– Не все обязаны идти в институт, – ответил он.

– Но я не говорю обо всех. Я говорю о тебе. Ты же понимаешь, что ты способный. Математику знаешь досконально. Боишься, что не справишься? Себастьян, не дури. Ты пойдешь учиться.

– Не пойду.

– Себастьян, умоляю тебя. На что ты собираешься жить?

Объяснение, что торговля стероидами приносит ему больший доход, чем ее работа в школе, в эту минуту казалось не лучшей идеей.

– Что-нибудь придумаю, – ограничился он двумя фразами. – Пока все не так плохо.

– Боже, Себастьян, прошу тебя, хотя бы подумай. Ведь деньги есть, дедушка откладывал на твое обучение. Он так хотел, чтобы ты учился. В его времена таких возможностей не было. Ты в курсе, что твой дедушка и его брат…

– …ходили в школу в одних ботинках по очереди, да. А когда ели хлеб, натирали его маленьким кусочком колбасы для запаха. Я знаю все это наизусть. Но ведь это не моя вина.

– Что-что?

– Ну, эти ботинки и эта колбаса. Это не моя вина.

– Как ты можешь так говорить? Он так тебя любил, больше всего на свете. В гробу переворачивается от твоих слов. Он мечтал, что ты поступишь в институт. Откладывал…

Все битвы велись с использованием одних и тех же боеприпасов. Образование, будущее, работа, дедушка. Оставь меня в покое, мое дело, моя жизнь, мне это ни к чему. И так по кругу.

После года перепалок мать начала выкатывать новые орудия.

– Знаешь что? Я думала, ты сделаешь это хотя бы ради отца, – заявила она однажды в воскресенье за завтраком. – Он бы сделал ради тебя все, но какие-то подонки убили его до твоего рождения. И ты хочешь свою жизнь погубить… Не стыдно тебе? Не стыдно, Себастьян? Как можно целыми днями просиживать с этими алкашами, с этим пивасиком? Ржете, как кони, рыгаете, орете. Себастьян, возьми себя в руки, пожалуйста. Для этого мы подарили тебе жизнь?

– А мне почем знать? Я что, напрашивался?

Тогда она взрывалась. Охи, крики, слезы. Доставала фотографии отца, совала ему под нос.

Со временем он научился не реагировать: доедал, делал телевизор громче, переворачивался на другой бок или просто уходил. Между тем жизнь постепенно пропитывалась монотонностью. Дом, лавка, перекладина во дворе, гаражи, магазин, парк и ближайший кабак «У шерифа». Те же друзья, те же девушки, развлечения, по сути, тоже те же, просто иногда полегче, иногда покрепче.

Шел 1993 год. Возникли Европейский союз и Большой оркестр праздничной помощи. Началось производство малотоннажных грузовиков марки «Люблин», а на экраны кинотеатров вышел «Парк юрского периода». В Польшу приехала Мать Тереза, Билл Клинтон стал президентом США, а Иоанн Павел II получил Орден Белого орла. Себастьян Лабендович каждое утро просыпался с надеждой, что сегодня будет иначе, чем вчера, и каждый вечер ложился спать в одинаково дрянном настроении.

Бывало, в течение месяца он не отходил от дома больше, чем на километр. Мир заканчивался за многоэтажками на Броневского, а его граница с другой стороны проходила через парк и стадион клуба «Олимпия-Коло».

Себастьян знал в этом мире всех: соседей, продавцов из районных магазинов, сотрудниц Великопольского кредитного банка на Зеленой, пьяниц, прохожих и соседских детей. Он пребывал внутри калейдоскопа одних и тех же лиц, которые накладывались друг на друга, исчезали и появлялись снова. Знал все машины, стоявшие во дворах между Торуньской и Броневского, и регистрационные номера полицейских автомобилей. Помнил имена смуглых мужиков без зубов и определенного возраста, проводивших все время у продуктового на углу Сенкевича и Войчеховского. Знал, какая девушка встречалась с каким парнем, как долго и почему они расстались. Знал, кто потаскуха, а кто нет, а какие только притворяются приличными. Почти год встречался с Эвелиной, сильно младше его, с Гарнцарской улицы. Она была смешная, с большим ртом и могла весь день слушать «Queen». Обычно они ходили гулять или смотрели фильмы у него дома, пару раз ели пиццу в «К-2» – единственной пиццерии в городе. Постоянно ссорились. Он бросил ее, когда они окончательно друг другу надоели.

В одиночестве он слушал хип-хоп-группу «Kaliber 44», польского рэпера Лироя, Тупака и «Prodigy». На вечеринках танцевал под любую музыку. Обожал ездить с пацанами на сельские дискотеки во Вжонца-Вельку или Осек, где вливал в себя две бутылки бормотухи, а потом всю ночь зажигал на танцполе. Он кружился в ходящей ходуном, агрессивной толпе и, казалось, отрывался от реальности. Ощущал, как немеют пальцы и прихватывает в районе желудка. Размахивал руками, выгибался и прыгал. Тряс головой, будто хотел сорвать ее с плеч. На утро просыпался от боли в мышцах.

Прикованный к постели похмельем, больше всего любил читать. Раз в месяц мать приносила ему из городской библиотеки новую порцию книг, и он проглатывал их с непонятным ему самому энтузиазмом. Прочитал все доступные в Коло романы Дэвида Моррелла, Тома Клэнси и Фредерика Форсайта. Сцены из «Красного дракона» и «Молчания ягнят» запомнил на всю жизнь.

Улицы Коло становились ярче. Старшеклассницы группками прохаживались туда-сюда, демонстрируя новые джинсовые куртки, шорты, открывающие бедра, сумочки на цепочках и леопардовые леггинсы. Запестрели и скамейки в округе: все вдруг начали носить спортивные костюмы, цепочки для ключей и фланелевые жилеты, заправленные в штаны. Каждая вторая девушка делала прическу, как у Рэйчел из «Друзей», а некоторые приятели Себастьяна отрастили волосы на манер Ника из «Backstreet Boys».

Самого Себастьяна больше интересовало то, что рядом с городской администрацией выросла белая палатка с хот-догами и гамбургерами, а в магазинах появились батончики «Сникерс» и «Марс». Сильнейшую зависимость вызывали кокосовые «Баунти». В мечтах он питался исключительно ими.

При любой возможности смотрел трансляции матчей НБА или включал на видео записанные раньше встречи. Лучшие матчи всех звезд пересматривал десятки раз. Болел за клуб «Юта Джаз» и особенно за яркий дуэт Карл Мэлоун – Джон Стоктон. Летом 1996 года взял у друга в долг схему тренировок прыжка в высоту, потом девять недель делал дома приседания, наклоны и подъемы на пальцах. В тот же год у него несколько раз получилось осуществить бросок сверху в корзину, закрепленную на правильной высоте три метра пять сантиметров. Вскоре, однако, он вывихнул лодыжку и вообще перестал ходить на спортивную площадку. Предпочитал болеть за других, лежа на диване.

Раз в несколько месяцев мать уговаривала его устроиться на работу. Повторяла, что на фабрике абразивных материалов ищут людей на склад.

– Себастьян, тебе не стыдно? – спрашивала всегда таким тоном, будто ей в самом деле было интересно. – Ты знаешь, сколько я трачу на лекарства? Сколько на квартиру? Все сбережения дедушки… Ведь он откладывал эти деньги на твое обучение. А ты хочешь, чтобы мы просто так их истратили? Что мне сказать бабушке? Ты действительно такой лентяй?

Действительно ли он был таким лентяем? Ведь он выносил мусор, мыл посуду и убирался дома. Никогда не сопротивлялся, если мать просила пойти с ней за покупками. Когда надо было выбить ковер или навести порядок в кладовке у бабушки, без промедления брался за дело – но сам никогда не проявлял инициативу. Эмилия ненавидела пассивность Себастьяна и ненавидела себя за то, что закрывала на нее глаза.

Накануне Пасхи 1997 года на освящении в храме она встретила знакомого с мясного комбината, который сказал, что у него есть свободная ставка на мойке свиных полутуш.

– И что мне пришлось бы там делать? – спросил Себастьян, не отрываясь от «Отмеченного смертью» со Стивеном Сигалом, засмотренного им до дыр.

– Не знаю, Себастьян. Но пан Мирек говорит, работа непыльная. Ты был бы в его смене.

Обещал подумать. Через несколько недель мать перестала затрагивать эту тему.

Дядя Казик лишь иногда спрашивал его про работу. Они сидели на кухне или перед телевизором, говорили о спорте и книгах, как вдруг он внезапно атаковал:

– Работу-то нашел?

Себастьян отвечал, что пока не нашел, и смотрел на дядю вызывающе, готовый прервать разговор и уйти к себе в комнату.

Окончательно потеряв интерес к баскетболу, он стал подстраивать режим дня под время показа «Секретного агента Макгайвера», «Спасателей Малибу» и «Уокера, техасского рейнджера». «Команду “А”» мог смотреть безостановочно. Корчил перед зеркалом рожи, подражая Мердоку.

Иногда ему казалось, что все это просто сон. Дом, лавка, турник, пиво, телевизор. Дом, лавка, турник, пиво, телевизор. Дом, лавка, турник… В такие моменты он жалел, что не послушал мать и не пошел в институт.

Воображал, какой была бы жизнь в Познани. Представлял дискотеки, симпатичных студенток и бары, в которых не встречаешь вечно одних и тех же людей. Выдавались дни, когда ему осточертевало спать, смотреть кино и пить в гаражах. Назавтра это чувство обычно улетучивалось.

Он менял девушек, встречаясь с каждой не больше полугода. Дважды ему показалось, что влюбился. Это тоже быстро проходило. Несколько раз мать спрашивала, когда он в конце концов начнет серьезно думать о браке. Отвечал, что у него нет на это времени.

Большинство друзей уже успели жениться, некоторые переехали работать в Конин, Лодзь или Познань. Себастьян в основном проводил время с Жирафом, с которым они дружили, сколько он себя помнил. Жирафа звали Яцек Ванат, а своим прозвищем он был обязан росту: метр шестьдесят пять сантиметров. Он носил широкие штаны и не расставался с кассетным плеером.

В конце девяностых из киосков стали сметать журналы «Flex» и «Muscle & Fitness». В микрорайонах появлялись все новые подвальные качалки. Популярность приобрели майки на лямках и штаны-алладины, а на улице Бонковского открыли магазин спортивных добавок. Себастьян и Жираф закупали в Лодзи по оптовой цене омнадрен, винстрол и метанабол в таблетках российского производства, а потом распространяли среди знакомых, знакомых знакомых и знакомых знакомых знакомых. За три первых месяца заработали столько, что могли купить новый «Фиат 126p». Летом, когда спрос на стероиды почти совсем угасал, торговали дисками с фильмами, которые Жираф записывал на своем новом компьютере.

В следующие два года Себастьян набрал десять кило. Возмужал, говорила бабушка. Благодаря растущей популярности стероидов смог позволить себе купить голубой «Фиат Уно». В хорошем состоянии, пятьдесят лошадей, двигатель 1,1. Во время обгона Себастьян вытягивал подсос до упора и вырывался вперед, как Хассельхофф в «Рыцаре дорог». Так он по крайней мере себя видел.

Через год после покупки автомобиля все изменилось.

* * *

Остановились на заправке, вблизи от фабрики абразивных материалов. Было около четырех утра. Возвращались из Вжонца-Вельки с тусовки, и Жираф настаивал, что надо выпить еще по одному. Конец мая, жарко.

Купили по одному, потом еще по одному. А может, сразу по два. Себастьян не помнил. На следующий день все прокручивалось в памяти, как в свете стробоскопа: сжатая в руке банка, пол-литра ледяной «Выборовой», хот-дог, тротуар, руки на тротуаре, локти на тротуаре, голова на тротуаре, но недолго, поскольку тело стало разрывать изнутри, желудок подступал к горлу, брызги всего этого – хот-дога, пива, водки – на тротуаре, на руках, на рубашке, а потом какие-то голоса, смешки, вспышка.

После вспышки не было уже ничего, кроме глубины, в которой надо искать что-то руками, как в мутной воде, и он искал, не понимая что, знал только, что должен искать, не останавливаясь. Всякий раз, принимая больше пяти таблеток экстази, он бродил в этой густой воде, в этой топи, и искал.

Пробудился в своей постели, в одежде, в жестоком свете наступающего утра. Накрыл голову подушкой, и опять: вода, темнота, поиски. Чуть погодя перевернулся на спину, открыл глаза и снова начал быть.

Под черепом работала бормашина. Полость рта обшили вагонкой. За ночь тело стало слишком большим и неудобным, будто Себастьян уже не заполнял его, будто между ним и кожей образовался тонкий слой пустоты.

Вытащил из кармана телефон. 13:48. «1 новое сообщение». Открыл. Сообщение. И глаза пошире.

Отправителем был Жираф. На экране сиял желтый улыбающийся эмотикон. В прикрепленном файле ждала фотография. Какой-то человек. Какой-то человек, лежащий на земле. Себастьян нажал «Увеличить».

На тротуаре, в луже рвоты, валялся бомж с разбитой бутылкой в руке. Себастьян узнал пана Витека, который много лет назад ночевал в их машине и которого позже, кажется, на окружной дороге насмерть сбил грузовик. Пан Витек, распластавшийся на земле, в застиранных джинсах и рубашке, точно такой же как…

Рубашке такой же, как у него. В его любимых штанах и в его ботинках.

На тротуаре лежал не пан Витек, а он, он сам, заблеванный бомж с бутылкой. Он сбросил одеяло и встал – сверло в голове завыло на еще больших оборотах.

В туалет.

В туалете то же, что всегда. На кухне вода. В прихожей дрожь. Взял себя в руки. Помылся и почистил зубы. Долго смотрел в зеркало на бледное лицо, на взъерошенные волосы и глаза, вжавшиеся в череп, будто боявшиеся на все это глядеть.

Приходил в себя несколько часов. Брал книгу и тут же откладывал. Пил воду стакан за стаканом, но ему по-прежнему хотелось пить. Кусок в горло не лез. К вечеру решился выйти на улицу. В ресторане «Апис» уже ждали друзья. Когда он подсел к ним с пивом, Жираф спросил:

– Слышал уже? Гренка умер.

Коло буквально гудело от сплетен. Рассказывали, что Дариуш «Гренка» Витковский был обнаружен мертвым в своей квартире в Конине. И что он катился по наклонной уже давно. Потерял работу в кинотеатре. Пил по-черному. Накануне вечером, по слухам, принял больше двадцати таблеток экстази, и у него остановилось сердце. Наутро какая-то девушка нашла его в туалете.

Себастьяну казалось, что с минуты на минуту все рухнет. Он то и дело открывал фотографию в телефоне и с недоверием ее рассматривал. Парни говорили о Гренке и о том, что такова жизнь. Он не мог слушать. Мысли разрывали голову.

В итоге вернулся домой и зарылся в комнате. Пытался уснуть – не получалось. Пытался не думать о Гренке – тоже не выходило. Был уверен: если прямо сейчас что-нибудь не предпримет, мир его раздавит. У него сложилось впечатление, что в последние годы его вообще не существовало.

За это время клонировали животное, Польша вошла в НАТО, рухнули башни Всемирного торгового центра, и началась война в Афганистане, а его просто не было. Выбыл из жизни по собственному же- ланию.

Теперь он лежал под одеялом и весь дрожал. Хотелось плакать, чего давно не случалось. Он боялся будущего. Боялся, потому что понимал: рано или поздно закончит, как Гренка.

В тот же вечер он подошел к матери под мелодию из телевикторины «Большая игра» и сообщил, что поступает в институт.

Часть IV

2003–2004

Глава восемнадцатая

Глядя ей в глаза, он все сильнее убеждался, что это самые умные глаза на свете и что где-то там, за ними, под изгибом головы, таятся мысли, которых он не хотел бы знать.

Сидел и смотрел. Это могло длиться долго. Ставил стул напротив часов и вытягивал руку перед собой.

Она усаживалась на предплечье, царапая кожу острыми когтями, и мерила его своим пугающим пронизывающим взглядом. Как сейчас.

– Знаешь, я прихожу к выводу, что ты – это все же не ты. Недавно один мужик в автобусе сказал мне, что ушастые совы живут лет двадцать пять, не больше. Если это правда, ты не наша Глупышка.

Казик закашлял. Сова вздрогнула.

– Но, может, это и хорошо, ведь я тоже уже не я. Да, по-прежнему живу, но это уже не я. Некий некто. Не знаю кто. Меня, в общем-то, больше нет.

Глупышка-не-Глупышка молча его изучала.

– Только сны все те же. Руку бы дал на отсечение, чтоб никогда больше не снилось это дерьмо, постоянно одно и то же, хотя и так понятно: с этим уже ничего не сделать, все давно потеряно.

Прошлой ночью, впервые за несколько недель, ему вновь снился черный человек. Он бежал по полям с опущенной головой. Делал широкие шаги и не смотрел на дорогу. Комки земли вылетали из-под ботинок.

Казик мчался за ним. Горло и легкие разрывал горячий воздух. Он кричал вслед черному человеку.

Когда наконец его догнал, они вместе упали на стерню. Он сел ему на спину, переводя дыхание. Черный человек лежал неподвижно, лицом к земле. Мужчина. Все-таки мужчина.

Казик схватил его за волосы и потащил.

– Покажи свою морду.

Черный человек стал медленно оборачиваться, а Казик, как обычно, как уже много раз прежде, пожалел, что все же его поймал.

«Увидишь – и это останется с тобой навсегда», – шумело в голове. Он видел ухо, прядь волос и, кажется, тусклый блеск глаза. Пот стекал по шее. Он знал, что мужчина улыбается. Что он смеется.

– Ты ведь не хочешь меня поймать, – черный человек обращался к нему зычным, гремящим голосом, от которого дрожала земля и то нечто, огромное длинное нечто, текущее совсем рядом. Это нечто пробуждалось только в его снах, только на звук голоса черного человека, нечто с бессчетным количеством лиц, то же, что сверкало где-то глубоко в темных глазах его совы.

Тогда Казимеж просыпался. Садился на кровати и знал, что больше не уснет. Одевался, выходил на улицу. Сигарета, вспышка на кончике спички. Запах дыма.

Черный человек, убивший его брата, посещал его во снах с той ночи, когда все началось, с пьяной ночи и тела Виктора в поле. Он приходил к нему и заставлял гнаться за собой, потом падал вместе с ним на землю и начинал медленно поворачивать голову. Как в фильме ужасов, только перед телевизором Казику никогда не казалось, что он сейчас описается от страха.

Он выкуривал сигарету, не зная, понедельник завтра, среда или, может, воскресенье, ибо все превратилось в один большой день, перемежаемый ночами и снами о черном человеке.

Глава девятнадцатая

Познань была огромная. Машины стояли в пробках, толпы людей куда-то спешили. Каждый день они наводняли город, выползая из невидимых закоулков и щелей в бетоне. Облепляли остановки и просачивались в офисные здания. Под вечер над городом неслась боевая песнь автомобильных гудков. Лица на рекламных щитах уверяли, что жизнь прекрасна. Теснились в трамваях.

В день объявления результатов Себастьян прорвался сквозь возбужденную толпу перед входом в институт и увидел свою фамилию на последнем месте в списке зачисленных. Вернулся в Коло, купил десять бутылок крепкого пива «Лех» и целый день смотрел телевизор. Мать сидела у телефона в прихожей, обзванивая друзей.

– Поступил, – говорила она. – Я знала, что он поступит.

Перед сном собрал с пола растрепанные учебники и отнес на помойку. Бизнес передал в руки Жирафа и спустя три месяца поселился в Познани.

Однокомнатная квартира, которую он снял, находилась на одиннадцатом этаже. Ее площадь составляла двадцать шесть квадратных метров, два из которых лишь значились в договоре. Светлая, после ремонта. Микрорайон имени Болеслава Смелого. Из окна открывался вид на серое море панельных домов.

На торжественном открытии учебного года толстый низкорослый профессор Сувак обращался к студентам так, будто каждый из них выиграл в лотерею целое состояние. Он употреблял выражения вроде «интеллектуальная элита» и «будущее мировой экономики». Громко откашливался и смеялся над собственными шутками. Себастьян пытался представить, что должно произойти с человеком в жизни, чтобы он стал таким.

Занятия начались на следующий день, и все указывало на то, что преподаватели соревнуются друг с другом за звание самого грозного. Себастьян ходил на лекции и семинары, ел в институтской столовой, по вечерам пил пиво и засыпал над книгами. Несколько раз в неделю звонил Жирафу узнать, что нового в Коло.

В перерывах между занятиями иногда прислушивался к разговорам в коридоре. О музыке, бирже и вечеринках. О вреде шоколада, приближающихся выборах и новом романе Анджея Сапковского. На вторую неделю, стоя у компьютерного класса в ожидании семинара по информатике, заметил, как одногруппник достает из сумки журнал «Политика».

– Они тут читают такие вещи, – рассказывал он матери по телефону. – Покупают «Политику» по собственной воле, на свои деньги и читают, как обычные журналы. Про политику, представляешь?

Себастьян за всю жизнь купил в общей сложности шесть журналов: четыре номера «Кошек» и два выпуска «Волшебного баскетбола», причем последние только ради постеров. Деннис Родман, направляющий палец в объектив, по-прежнему висел в его комнате у окна.

* * *

Обучение завершилось после первого семестра. С экзаменом по математике еще как-то справился, а вот микроэкономика оказалась выше его сил. В феврале отчислили. Выходя из главного здания Академии экономики, он остановился у доски объявлений и некоторое время раздумывал, не поступить ли с ней так же, как некогда с алтарем в монастырском костеле. Его внимание привлек один особенно кричащий плакат, с которого широко улыбались два подростка разного пола. Жирные буквы буквально выпирали из бумаги: КАРЬЕРА В БАНКЕ? У НАС ТЫ НАЧНЕШЬ С ОСНОВ И ЗАВОЮЕШЬ МИР ФИНАНСОВ!

По мнению авторов, завоевание мира финансов начиналось с раздачи листовок. Себастьян записал указанный адрес и вышел из института, чтобы уже никогда туда не вернуться.

* * *

После двух часов на своей первой легальной работе он поехал домой, выбросил листовки в мусорный бак во дворе и лег спать. На следующий день проделал то же самое, уверенный, что кто-нибудь догадается. Никто не догадался.

– Вы студент? – спросила высокая худая женщина, придвигая к нему для подписи договор и акт. На ней были высокие туфли на шпильках, очки без оправы и костюм, плотно облегавший веснушчатое тело.

– Да.

– Экономического факультета?

– Да, – подтвердил он с улыбкой.

Женщина не ответила на нее взаимностью.

– А не заинтересует ли вас месячная стажировка? Нам нужен человек, который приведет в порядок документы. С восьми до четырех, но в случае чего пару раз отпустим на занятия, если будет необходимость. Что скажете?

Целый месяц он нырял в сугробы из бумаг, пластиковых файлов и папок-регистраторов с надорванными корешками. Раскладывал договоры, справки, заявления, векселя, цессии и полисы. Плечом прижимал к уху телефонную трубку и повторял одни и те же заученные фразы. Вечером укладывался в постель, закрывал глаза и видел черно-белый логотип банка из шапки договора. Отработав три дня, позвонил матери.

– У меня стажировка в банке.

– В банке?!

– Нет, в шахте. Говорю же, что в банке.

– О Господи, Себастьян, сыночек, любимый, стажировка в банке!

– Круто, правда?

– Я знала, что ты поумнеешь. Всегда знала. Папа бы так тобой гордился.

В завершение разговора Эмилия громко высморкалась и попросила сына хорошо питаться.

Через несколько дней Себастьян, утопавший в завалах договоров и формуляров, позвонил одному клиенту, который затягивал с предоставлением страхового полиса.

– Но у меня нет этого дома, – сказал мужчина.

– У вас его нет?

– Ну да. Он просто не существует.

– Но… вы же получили на него кредит, так? У меня здесь договор. Секундочку… Вот, двухлетней давности. От двенадцатого апреля.

– Да-да, все верно. Но дома не было. То есть он был вымышлен.

Себастьян сглотнул слюну и усмехнулся про себя.

– У вас кредит на вымышленный дом?

– Да, ваш сотрудник, такой высокий брюнет, уже не помню фамилию, сказал, что даст фиктивный кредит, говорил, что это обычное дело, организовал экспертную оценку и всякие заявления, я только подписал и получил деньги на счет. Он взял за это какой-то процент. Знаете, мы должны были отдать долги родителям жены, а мне бы ни за что не предоставили кредит, супруга тогда не зарабатывала, ну то есть работала, но в Дойчланде, сами понимаете. Шансов не было. Но мы выплачиваем регулярно, даже с опережением. Все в порядке.

Себастьян почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ему казалось, он снова на мосту и хочет спрыгнуть, снова видит то, что тогда, и слышит гул чего-то, что предпочитал себе не представлять. Голоса. Все размыто. Жарко. Ему стало жарко.

– Алло? – голос клиента доносился откуда-то издалека.

– Да, я здесь.

Выдавил из себя стандартную фразу для прощания. Положил трубку. Закрыл папку и долго смотрел в стену.

* * *

На следующий день он купил костюм и пять белых рубашек. Галстуки – голубой, бордовый и в крапинку – получил в подарок. Каждое утро стал бриться и задерживался в банке после рабочего дня. Направляясь к выходу, вальяжно проходил мимо приоткрытого кабинета директора. Ежедневно в подробностях отчитывался в результатах работы начальнику отдела ипотечных кредитов.

По истечении месяца ему продлили стажировку на очередной квартал. Круг обязанностей расширился за счет заполнения кредитных данных в банковской системе и доставки начальнику обеда из ближайшей спагеттерии.

Он подписал соглашение о конфиденциальности данных и банковской тайне. Вознаграждение выросло на пятнадцать процентов.

Приходил на работу раньше всех, оставляя дверь комнаты открытой, садился у окна и высматривал машину директора. Заслышав его шаги в коридоре, начинал интенсивно стучать по клавиатуре. В лотке на столе держал «Банковский журнал» и «Пульс бизнеса», которые никогда не открывал. Стоявшую у стены папку сдвигал так, чтобы видно было корешок пухлого «Маркетинга» Пшибыловского, Хартли, Керина и Руделиуса.

Начальнику отдела ипотечных кредитов Шимону Борусу было сорок пять лет. Он страдал лишним весом и злоупотреблял гелем для волос. На еженедельных собраниях коллектива любил высказывать суждения общего характера («Врачи – воры», «В Тунисе интереснее, чем в Турции», «На мотоциклах ездят идиоты») и долго объяснять, почему увеличение планов продаж полезно для всех. Себастьян носил ему обеды, смеялся его шуткам и называл шефом.

К концу стажировки Борус пригласил его на разговор и с видом благотворителя, спасшего детский дом, сообщил, что подготовил для него трудовой договор. Ассистент в отделе ипотечных кредитов, две тысячи злотых минус налоги, контракт на определенный срок.

Себастьян безмолвно подписал его, даже не читая.

Ему предоставили собственную магнитную карту для двери, бейджик с именем и фамилией и два ящика, закрывающихся на ключ. А через неделю еще и фирменный галстук в полоску.

5 марта 2004 года он открыл первый в жизни кредитный счет. Нажатие кнопки «Готово» в последнем окне было как десять таблеток экстази, измельченных чайной ложкой на столе и втертых в слизистую. Как удар кулаком по губам и вспыхивающий в венах адреналин. Касаясь пальцами клавиатуры, он сделал так, что на счету какого-то человека вдруг, из ниоткуда появилось триста тысяч злотых. Он был богом и обеспечил кому-то будущее.

Полгода спустя обеспечил его и себе.

Глава двадцатая

Пахло люцерной. С неба свисал тонкий ломоть луны. Черный человек, тридцать один год назад бежавший по полям, оставляя позади Казимежа Лабендовича, отер лоб рукой и снова оглянулся. Разогревшийся за весь день воздух, казалось, лип к лицу. Он шел вдоль канавы, под высокими акациями. Вертел в руках зажигалку.

Миновал дом, в котором с открытым ртом спал Казимеж, и на этот раз ему ничего не снилось. Отсчитал шаги и сошел с дороги в поле. Достал из кармана маленькую лампадку в форме груши, поставил на землю. Присел на корточки. Ветер колыхал пламя зажигалки.

Потом стоял с закрытыми глазами и вдыхал запах медленно остывающей земли. Воспоминания все больше затуманивались. Будто кто-то водил кистью по картине, на которой не успела высохнуть краска. Он хорошо помнил лишь тело, вскрывающееся под острием ножа, и черные поблескивающие внутренности.

Плотно сжал веки и медленно покачал головой. В конце концов, развернулся и пошел обратно. Еще несколько раз оглянулся, высматривая в отдалении мерцающую свечу.

Глава двадцать первая

Он знал, что должен сделать это быстро. Никаких ожиданий, проволо́чек, никаких «может быть, завтра». Проснулся до взрыва будильника в «Нокии». Принял душ, сварил крепкий кофе и встал у окна. Согревал ладони кружкой и смотрел на простирающиеся за стеклом серые нивы спального района. Солнце неторопливо выбиралось из-за гипермаркета «Géant». Был понедельник, 15 сентября, довольно прохладно и довольно солнечно.

Повторил про себя идентификационный номер и номера четырех банковских счетов. Еще раз вспомнил корпоративную вечеринку пару месяцев назад и голос Аськи, покачивающейся над очередным коктейлем.

– Ты мне нравишься Себастьян ты нормальный только ничего не подумай я просто так у меня ведь есть парень в смысле жених но понимаешь ты как друг правда классный рада что с нами работаешь хоть есть с кем поговорить и вообще не то что например этот твой шеф такая сволочь я его не выношу а он когда-то якобы то есть говорят что якобы догома… домогался Моники из фондового отдела и она уволилась он ее типа прямо в своем кабинете ну понимаешь.

– Борус? – спросил он шепотом и опрокинул еще одну стопку.

– Ну говорю же тебе что ты не веришь Себастьян если не веришь спроси Госю все знают что Борус свинья кстати у Мирека из-за него был судебный процесс когда тот так его подставил короче сам что-то запорол с кредитом а на него свалил прикинь Себастьян о Господи ты опять наливаешь а я уже так наклюкалась.

После той тусовки он вернулся домой и долго не мог уснуть. Думал о вкусе вафельных рожков из детства, о матери и о больших деньгах. О начальнике, о кредитных счетах и о клиенте с фиктивным, вымышленным домом.

Теперь, стоя у окна, он смотрел на Познань и думал о том же. Знал, что должен сделать все быстро. Вылил остатки кофе в раковину, завязал галстук и вышел из квартиры. Спускаясь вместе с лифтом по внутренностям дома, не думал уже ни о чем.

* * *

На работе сварил второй кофе и съел купленную по дороге дрожжевую булку. Повесил пиджак на спинку стула, включил компьютер и стал ждать. Кондиционер наполнял комнату тихим шумом. Висящее за окном небо облепили тонкие облака. Галстук давил, рубашка давила, тело давило. Ждать, ждать, ждать.

Около двенадцати зазвонил телефон. Внутренний номер.

– Слушаю?

– За едой надо сбегать.

– Уже иду.

Через полчаса поставил на стол в миниатюрной кухне пенопластовый контейнер со спагетти, заглянул к начальнику и сказал, что еда на месте. Сквозь щель в двери туалета наблюдал за происходящим в коридоре. Мелькание. Борус выходит из кабинета. Достает из кармана телефон. Убирает его. Поправляет пиджак. Скрывается на лестнице.

Себастьян досчитал до десяти. Нет, до двенадцати. До пятнадцати. Досчитал до пятнадцати и вышел из туалета. Положил руку на дверную ручку. Справа. Слева. В коридоре никого. По разные стороны двери его ждали два варианта будущего. Возможно, больше. Возможно, бесконечно много вариантов.

В голове звучали слова дяди Казика: «Человек подобен механизму: в нем есть всякие вещи, воздействующие на тебя, и то, как они сложатся, определяет твое поведение. Это значит, что свободы воли не существует».

Себастьяна как будто внезапно закатали в бетон. Снаружи и внутри. Он стоял, держась за ручку, и смотрел на варианты своего будущего. Видел себя в мягком, сшитом на заказ костюме, в пахнущем кожей и лавандой автомобиле, пьяным в своей квартире, заплаканным в кровати, стоящим на коленях перед матерью, в наручниках, в джакузи, на Сейшелах, в полицейском участке, в такси, мчащемся в аэропорт Познань-Лавица, в тюремной камере с тремя лысыми мужиками, в «Боинге-787». Видел себя и в том же костюме, что сейчас, в том же галстуке, с тем же телефоном, прической, запахом парфюма, с теми же сомнениями, мечтами, колебаниями, с той же жизнью, точно такой же.

Нажал на ручку.

* * *

Повторял слова дяди. Про себя и вслух. Я механизм. Четыре шага от двери до стола. Я всего лишь механизм. Тихий скрип стула. Я механизм. Руки над клавиатурой.

У меня нет свободы воли.

Вошел в систему через пароль Боруса. Все советники и аналитики в филиале знали пароль руководителя для подтверждения операций: при таком количестве открываемых счетов и выдаваемых кредитов по-другому было нельзя. По рассказам самого начальника, в остальных отделениях была похожая схема. Себастьян нашел клиента по идентификационному номеру и открыл его картотеку. Завел новый кредитный счет, заполнил поля не глядя. Значение имела только квота. Подтвердил последний этап транзакции и еще раз ввел пароль начальника.

Как механизм.

Четыре перевода на текущие счета, номера которых он выучил наизусть. Разлогинился и вернул вид рабочего стола. Протер клавиатуру рукавом, придвинул стул. В коридоре никого. Вышел.

У тебя нет свободы воли.

Почти физически ощущал, как где-то за стенами и под полом, в гудении лампы дневного света и в урчании принтера, доносящемся из бухгалтерии, глубоко в легких и прямо под кожей медленно растекается новое будущее. Дыхание ускорялось.

Быстрее, быстрее, быстрее. Коридор, шаг за шагом. На ходу рука в карман, в руке телефон. Новый, без регистрации.

Выбрал единственный контакт. Номер Жирафа. Нового Жирафа с новым будущим. Отправил смс: «ГОТОВО».

Снова рука на дверной ручке. Открыл комнату. Закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной. Дышал. Себастьян Лабендович. Себастьян Лабендович, который только что…

– Бля, – шепнул он про себя. – Ой, бля…

Сел за компьютер и спрятал лицо в ладонях. Новое будущее постепенно обращалось в настоящее. Новый Себастьян Лабендович чувствовал, как желудок покрывается зубами. Бросил взгляд на часы на мониторе.

– Бля… – прошептал он снова.

Кража полумиллиона злотых заняла у него меньше шести с половиной минут.

* * *

За месяц до этого Жираф прибыл на поезде в Познань. С новой прической и щетиной, в очках-нулевках, полный энтузиазма, но все же несколько испуганный, он стал частым посетителем главного вокзала, Рыночной площади района Ежице и нескольких заброшенных зданий на окраинах города. Просил огонька, узнавал время, заводил разговоры, шутил, жаловался, ругался, а иногда молчал. Голосом, сведенным до шепота, объяснял, что его кумарит, и интересовался, есть ли поблизости какая-нибудь точка. Одни пожимали плечами, другие посылали к черту, третьи смотрели в глаза и называли адрес или номер телефона. Он блуждал по разным местам, общался, покупал, чаще всего тут же пробовал, пару ночей провел в заброшках. Как-то раз у него украли мобильник, как-то раз он убегал от полиции, как-то раз дрался с толстяком, глаза которого напоминали ягоды черники, утопленные в йогурте.

Спустя несколько дней выбрал четырех парней неопределенного возраста. Худые, одетые в просторные толстовки, с исколотыми руками. Они зависали в подвалах недостроенной больницы в окраинном Стшешине. Назвался Адамом Мицкевичем, на что никто даже не обратил внимания. Предложил каждому двести злотых за доставку письма в почтовый ящик. Конверты были пустые, адресаты вымышленные. Все четверо сделали то, о чем он просил. Он вложил двухсотенные купюры в дрожащие руки, которые прежде сжимали разве что мятые двадцатки и десятки.

Через пару дней спросил их, хотят ли заработать значительно больше. Они хотели. Назначил встречу на парковке у торгового центра. Купил каждому самый дешевый костюм и ботинки. Посетил с ними четыре отделения банка, в котором работал Себастьян, и велел открыть индивидуальные счета. Заплатил в два раза больше, чем прежде.

На прощание предупредил, что вскоре обратится по еще более прибыльному делу. Объявился через две недели. На парковке снова потребовал переодеться в костюмы. Они по одному посетили филиалы, где заводили счета, и заказали на следующий понедельник выдачу наличных на сумму сто двадцать пять тысяч злотых.

В ночь с субботы на воскресенье Жираф снял номера с машины курьерской службы и прикрутил к автомобилю, арендованному на имя одного из парней. В воскресенье вечером поехал с ними за город, дал товар и наблюдал, как они его принимают. Сам не стал. Просидели в машине целую ночь. У него болели все суставы. Утром выдал им зубную пасту и щетки. Надушил. Получив сообщение «ГОТОВО», поехал к одному из отделений банка. Первый пошел внутрь, отстоял в очереди пять минут и попросил обналичить счет. Когда вышел с портфелем, набитым деньгами, Жираф завел его за угол, всунул в руку две тысячи злотых и сказал бежать. Затем бросил сумку в автомобиль и поехал в следующий филиал. Меньше, чем через полтора часа, он сидел за рулем один, а в багажнике лежали триста шестьдесят девять тысяч. Последний парень выбежал из банка прямо на проезжую часть и, миновав стоявшие на светофоре машины, скрылся с портфелем между домами. Жираф видел, как сумма, равнозначная стоимости шикарного авто, исчезает из виду, и ему казалось, что кто-то пальцем расковыривает ему сердце.

Он исчерпал арсенал ругательств и перестал колотить по рулю. Украденные номера засунул в канализационную решетку, а машину оставил недалеко от пункта проката. Деньги переложил в рюкзак.

Написал Себастьяну, затем зашел в гастроном и купил самый дорогой алкоголь из тех, что там были.

* * *

Из происходившего в последующие дни Себастьян помнил немногое. Съемные апартаменты в отеле «Меркюр», волнистый потолок, гладкая кожа, которую он пытался целовать и с которой слизывал кокаин, рябое лицо сутенера, ждущего на кухне, алкоголь, пропитавший постель, холодные объятия унитаза, мягкое прикосновение ковра к щеке, шелест банкнот, засовываемых в трусы, какой-то шепот над ухом, какие-то голоса, лица, тьма и свет, но больше темноты.

Он попросил будить его ежедневно в семь утра и пешком продирался через город. Люди на остановках, люди у пешеходных переходов, люди в трамваях, автобусах, машинах, стиснутые в давке, везде. Он обходил их с больной головой и мечтал, чтобы они хоть на миг исчезли. Перед появлением на работе клал в рот несколько конфет «Ментос» или мятных жвачек. Включал компьютер и старался не уснуть. Работал медленнее, но работал. Слушал других менее внимательно, но слушал. Его было немного меньше, но он был.

Крики разразились лишь в четверг. Хлопали двери, бледный директор носился по коридору, а Борус висел на телефоне. Двое полицейских провели в его кабинете полчаса. Себастьян выслушал те же угрозы и проклятия, что все остальные коллеги, а потом наблюдал в окно, как Борус исчезает в полицейской машине без опознавательных знаков.

Теперь он работал еще медленнее. Следил лишь за тем, чтобы не опаздывать и не уходить раньше времени. Не подходил к телефону, электронные письма удалял, не читая. Полиция допросила его в пятницу, как и других сотрудников.

– У вас есть доступ к системным паролям господина Шимона Боруса? – спросил высокий функционер с лицом бывшего хулигана.

– Есть.

– Откуда?

– От господина Шимона Боруса. Как у всех.

– Вы пользовались ими в понедельник?

– Пользовался.

– С какой целью?

– С обычной. Открывал кредиты, делал переводы.

– Открывали ли вы кредит на сумму полмиллиона злотых на имя Павел Палиньский?

– Нет.

Несколько раз спрашивали одно и то же, забрасывали неожиданными заявлениями, а потом спрашивали снова, долбили и копали, однако ничего не выдолбили и ничего не выкопали. Под конец полицейский с бандитским лицом положил руки на стол и заявил:

– Не знаю, каких фильмов ты насмотрелся, но невооруженным взглядом видно: врешь, как дышишь. Проблема в том, что нет никаких поводов задержать тебя на двое суток. Но поверь мне, радоваться нечему. Раскрываемость таких дел составляет примерно девяносто процентов, поэтому скорее всего ты и так предстанешь перед судом. А даже если свезет попасть в те десять процентов, наживешь себе лютого врага. И когда-нибудь он выйдет. Три, максимум пять лет. В любом случае невесело, приятель. Так что можешь признаться сейчас или все только усугубишь.

– Это правда не я, – возразил Себастьян, после чего его отпустили.

В тот же вечер от Боруса пришло СМС: «Я знаю, что это ты. Тебя все равно схватят. Если признаешься, получишь условный срок».

Не ответил. В понедельник Гося сказала, что получила идентичное сообщение.

– Господи, как он мог это сделать? – вздохнула она. – Блин, Себастьян, что должно сидеть в человеке, чтобы ему в голову пришло такое? Это же кража, черт побери. Пятьсот тысяч злотых! Ну скажи, кто ворует такие деньги?

Себастьян развел руками. Изначально он планировал украсть миллион, но полномочия руководителя отдела ограничивались пятьюстами тысячами. Каждую транзакцию на бóльшую сумму должен был подтверждать директор филиала.

А он вроде был вполне порядочный.

* * *

По ночам его охватывала дрожь. Мучили спазмы. Жираф объяснял это нехваткой магния.

Алкоголь казался все менее вкусным. Наркотики действовали все слабее. Еда вызывала отвращение.

Он не мог пойти в роскошный ресторан и спустить тысячу злотых на ужин. Не мог купить костюм, сшитый на заказ. Не мог тратить деньги на вещи, о которых не имел ни малейшего представления.

Поэтому тратил, как умел.

– Смотри-ка, Жираф, всю жизнь я мечтал о море бабла, и вот оно передо мной, а что с ним делать, не знаю, – признался он однажды вечером, когда ушли проститутки.

Рядом с ним на кровати валялась початая бутылка виски, смятая пачка из-под презервативов, пара журналов и коробка от пиццы.

– Так купи себе что-нибудь, – посоветовал Жираф, включая телевизор.

– Только что?

– Не знаю, квартирку, например.

– И не успею оглянуться, как ко мне придет налоговая.

– Тогда, может, хотя бы дорогущий велосипед. Или сделай татуировку на всю спину, не знаю. О, можешь полететь в путешествие.

– Тоже накроют.

– Из-за нескольких тысяч? У сотрудника банка, наверно, может быть такая сумма.

Себастьян решил, что и правда, пожалуй, может. Кроме того, близился двухнедельный отпуск, запланированный еще в начале года. В субботу он встал в час дня, принял душ и отправился в ближайшую турфирму. Все места, о которых энергичная пухлая женщина за сорок рассказывала с мастерски симулируемым возбуждением, казались ему одинаковыми. Он спросил, какой тур самый дорогой. Эквадор и Галапагос. Шестнадцать тысяч без одного злотого. Внес предоплату и подписал договор. Вернувшись в отель, уже не помнил, куда собрался лететь.

Тем же вечером, впервые с того дня, когда он украл полмиллиона злотых, поехал на съемную квартиру. Смотрел на город, переливающийся за окнами такси, и отказывался верить, что все это происходит на самом деле. Люди, машины, трамваи. Столько биографий, мчащихся в разные стороны. И зачем? Таксист не пытался с ним заговаривать. Себастьян дал ему восемьдесят злотых на чай.

Преодолевая на лифте этаж за этажом, старался не смотреть в грязноватое зеркало.

В папке с загранпаспортом нашел аттестат о среднем образовании и сложенный вчетверо лист в клеточку. Круглые завитушки из туши просвечивали сквозь бумагу. Письмо от дедушки. Он помнил, что мать давно отдала ему этот листок. Развернул его и положил ноги на стол. Пробегал глазами по строчкам, ближе к финалу стал вчитываться.

Если же я не доживу, отдай это письмо нашему мальчику и скажи, что дедушка очень его любит и просит иногда вспоминать. И время от времени приходить на кладбище. И пусть помнит о своем отце, пусть знает, что он был хорошим человеком, и не слушает, что о нем будут говорить другие, ведь они не знают. Напоминай ему об этом и передай, что плохие люди лишили его отца, – возможно, когда-нибудь, когда вырастет, он найдет их, хотя пока это никому не удалось.

Целую тебя, прижимаю к сердцу Себуся.

Отложил письмо и закрыл глаза. Спать не хотелось. Выглянул в окно. Верхушка соседней башни и чернота, напирающая на стекло.

«Напоминай ему об этом и передай, что плохие люди лишили его отца».

Он знал об этом с детства. По мере взросления история мало-помалу обрастала подробностями. Папочка в небе, смотрит на него, ему там хорошо, папа погиб, внезапно, в Пёлуново, отца убили, ночью, тело нашел дядя, убийцу не поймали.

«…хотя пока это никому не удалось».

Убитый отец был для него чем-то столь же естественным, как и мать, режущая хлеб. Другого отца он не знал. Другого себе не представлял.

Он вынул из холодильника одиноко стоявшее там пиво и выпил за несколько минут, смотря на город за стеклом. Убрал письмо в карман, взял паспорт и вернулся в отель.

* * *

У нее были густые, заплетенные в косу рыжие волосы, и что-то с ней было не так. Он заказал ее впервые. Вроде. Мог и забыть. Нет, точно впервые. Запомнил бы. Они приехали вдвоем, но вторая для него не существовала.

Рыжая проститутка выглядела так, будто неожиданно ворвалась на съемочную площадку. Будто ее случайно вмонтировали в эти гостиничные апартаменты. Жираф уединился с ее напарницей за дверью одной из спален. Она стояла посреди комнаты и ждала.

Себастьян молча ее раздел. Белая кожа и веснушчатые плечи. Волосы пахли чем-то приятным, кокосовым. Он прижимал ее ладони к подушке и старался не смотреть в глаза. Потом вдруг извинился, оделся и сел на край кровати. Заплатил в два раза больше, чем причиталось. Попросил уйти.

Через два дня снова вызвал. Она приехала одна. Жираф то ли спал, то ли его вообще не было. Капли дождя стучали по подоконнику.

– Привет, – сказал он, когда девушка закрыла за собой дверь.

В ответ она лишь улыбнулась и отложила сумочку на стол. Встала посреди комнаты, как в прошлый раз.

– Ты, должно быть, очень не выспался.

Он утвердительно покивал.

– Так заметно?

– Немного.

Он медленно провел рукой по своим волосам и почесал шею.

– Слушай, не сходишь со мной в кино? Заплачу, сколько надо.

Она подняла голову.

– А на что?

– В смысле?

– На что в кино. На какой фильм?

Он сунул руки в карман и тут же вытащил.

– Ты проститутка, которой только что предложили пойти в кино вместо кровати, и еще спрашиваешь, на какой фильм?

– Просто я очень не люблю фильмы про супергероев.

– Значит, не про супергероев.

– А про что?

– Бляха-муха, не знаю. Еще не выбрал. Чего ты прицепилась?

– Просто интересно.

– Тогда просто прекрати. Очуметь можно.

– Невыспавшийся и вдобавок нервный.

– Так что, пойдешь или не пойдешь?

– Пойду. Конечно, пойду.

Они пошли.

* * *

Стали встречаться регулярно. Ужинали, пили кофе, гуляли.

Ей было двадцать три года, звали Майей, она получала в университете научную стипендию. Училась на философском. Отец – поляк, мать – немка. В разводе. Майя с шести лет жила в Щецине. В Познань приехала поступать. Любила бусы и итальянскую еду. Не любила жалобы, фильмы про супергероев, а еще людей, которым слишком многое не нравится. Жила с отцом, носила фамилию матери. Считала, что это большое счастье.

– Если бы мать не заупрямилась, я бы представлялась сейчас как Майя Пипеч, – призналась она на прогулке по цитадели. – Майя Эберль, кажется, все же безобиднее.

Чаще всего ели и гуляли. После третьего свидания она перестала брать с него деньги.

– Это очень забавно, – сказала она однажды, когда официант оставил их наедине. – Вот это все.

Он наблюдал, как она приступает к своему карпаччо.

– Послушай, ты бы не хотела заниматься чем-нибудь другим?

– Чем?

– Ну не знаю. Но это, наверное… это не то, чтобы суперприятная работа.

– Зависит от того, как к ней относиться.

– А, то есть можно относиться по-разному?

– Меня это вообще не трогает. Если бы я целыми днями раскладывала товары в супермаркете, в моей личной жизни почти ничего бы не изменилось. – Она посмотрела на тарелку и добавила: – Только питалась бы хуже, наверно.

– Тебя это вообще не волнует, да? Не волнует, когда какой-нибудь старый грязный развратник с огромным животом, немытый…

– Ой, не преувеличивай. Такие не попадаются. В принципе, достаточно отвыкнуть от своего тела. Вот и все. Я не испытываю никаких угрызений совести. Тело – это всего лишь тело. Что мне с ним делать? Беречь до старости?

Он не ответил. Методично пережевывая куриную грудку в клубничном соусе, поглядывал в окно. По лужам у входа в ресторан бомбил дождь.

Отложил вилку, прополоскал рот пивом. Заказал самое дорогое, а по вкусу хуже, чем «Лех Pils».

– Знаешь, почему я с тобой встречаюсь?

– Кстати, да. Если честно, не могу понять.

Он перевел взгляд на мокрое стекло и текущую по тротуару реку людей под зонтами.

– С некоторых пор у меня такое ощущение… – умолк, выпил еще. – Черт, что я вообще делаю…

– У меня такое ощущение… – повторила она. – Ну, продолжай.

– Такое ощущение, будто я вообще ничего не чувствую. То есть если ударюсь, будет больно, ясно дело, но в целом, это какое-то страшное днище, не знаю, словно мертвею изнутри. Смотри, ты проститутка и почему-то кажешься мне счастливой. У меня с недавнего времени есть все, о чем я мечтал целую жизнь, а ощущение, будто одно сплошное дерьмо.

Молчание. Стук приборов по тарелке, глоток пива. Ее взгляд.

– Ну а как это связано со мной?

– Не знаю. Но когда я с тобой говорю, мне кажется, что все-таки немного больше существую.

– Хмм… – Она накручивала вилкой тонкие пластинки говядины. – А ты верующий?

– Не особо. Когда-то был…

– А медитировать пробовал?

– Я вообще-то говорил серьезно.

– Так я тоже.

Он вздохнул, отхлебнул пива.

– Тогда валяй.

– Лично я довольно много медитирую, – сообщила она, вытирая губы салфеткой. – Не помню, с чего это началось. Наверное, прочла какую-то книгу. Перепробовала кучу техник, и сперва, конечно, ничего не получалось. Но в конце концов, что-то стало происходить. Изучала всякие руководства, немножко подстраивала это под себя и в итоге поняла, в чем дело. Потрясающая штука. Круче, чем оргазм и вообще все. Чем дольше сидишь в тишине, сам с собой, и ничего не делаешь, тем острее чувствуешь, как размывается граница между твоим телом и остальным миром. Словно исчезаешь. Ты не хотел бы исчезнуть?

– А если поконкретнее, что я буду чувствовать?

– Если поконкретнее, представь, что сидишь в квартире с закрытыми глазами и слышишь, как на улице едет трамвай. А немного погодя у тебя начинает болеть, например, нога. Суть в том, чтобы ощутить: обе эти вещи – из одного и того же внешнего мира. И трамвай, и нога – чужие. Ты не чувствуешь, что трамвай где-то далеко, а нога – это ты. Поскольку нога – это не ты. Ты – это ты.

– Но нога – это я.

– И почему?

Он пожал плечами. Снова взглянул в окно. На той стороне улицы улыбающаяся модель на билборде рекламировала ипотечные кредиты.

* * *

Телефон зазвонил рано утром. Очень рано. Определенно слишком рано.

Себастьян нащупал рукой подушку, тумбочку, край коробки от пиццы, какой-то журнал, какую-то пивную банку, какой-то мусор и, наконец, телефон.

Подошел.

– Ммм?

– Себастьян?

– Угу.

– Это я, дядя. Казик.

– А… да… привет.

– Себастьян, понимаешь…

Он вскочил с кровати.

– Что-то случилось? Что-то с мамой?

– Нет! Нет, Себастьян, с мамой ничего, спокойно.

– А… – он сел, прикрыл лицо рукой.

– Прости, вот видишь, напугал тебя.

– Нет, ничего страшного.

– Понимаешь, мне надо быть в Познани, и, если это не проблема, я бы перекантовался у тебя одну ночь. В следующую пятницу, третьего числа.

– Третьего, третьего. Да, я буду. Без проблем, дядя, конечно.

– Небось разбудил тебя?

– Немного. А почему ты вообще приезжаешь?

Молчание. Потом как бы тише, как бы медленнее:

– Встречаюсь с Крысей.

В мозгу Себастьяна что-то зависло. С Крысей? Он не знал никакой Крыси. Наконец до него дошло, о ком идет речь.

– А-а-а… – выдавил он из себя.

– Сам в это не верю. В субботу идем на обед. Поэтому подумал, что, может, приеду пораньше, поболтаем с тобой. Я немного волнуюсь, понимаешь, не хотелось бы опоздать в субботу, а поезда знаешь, как ходят.

– Конечно, конеч…

Он голый сидел на кровати и не представлял, что сказать. Паузу прервал дядя:

– Спасибо, Себастьян. Спасибо.

– Не за что.

– Тогда до встречи. Я еще позвоню в среду, как куплю билет.

– Ладно. Пока.

Откладывая телефон на тумбочку, увидел на экране мигающий конвертик. Открыл сообщение. Отправитель: Шимон Борус. «Лабендович, сука, я знаю, что это ты. Клянусь, ты пожалеешь». Каждое утро одно и то же. Себастьян удалил СМС и снова лег. До будильника оставалось еще десять минут.

Глава двадцать вторая

Эмилия Лабендович стояла перед зеркалом и испытывала стыд. Не такой, как в начальной школе, когда Владек задрал ей юбку на спортивной площадке, и не такой, как тогда, когда Виктор впервые ее раздел (стыдно не было – просто боялась), а какой-то иной, более первобытный, о котором она ничего не знала.

Она стояла перед зеркалом, обнаженная, и пыталась на себя не смотреть. В определенном возрасте люди начинают выглядеть отталкивающе, но человек, кожа которого напоминает расплавившийся сыр, просто противен.

Посмотри. Ну посмотри. Для того ты здесь и стоишь, для того разделась. Чтобы посмотреть. Ведь он будет.

Взглянула.

Ноги казались еще более-менее, будто на них всего лишь натянули сморщенные рейтузы. Но живот? Грудь? Плечи?

Нет, она перед ним не разденется. Представила отвращение на его лице, услышала смущенные извинения.

Анатоль Журавик поселился в ее доме несколько месяцев назад и жил на первом этаже. Он рисовал. По слухам, очень хорошо. В большой комнате обустроил мастерскую.

Несколько раз в неделю к нему приезжали какие-то люди, часто в костюмах. Некоторые уходили с картинами. Однажды она увидела в окно двоих взволнованных японцев: они осторожно, через багажник укладывали в автомобиль большой, завернутый в серую бумагу холст.

Анатоль как ни в чем не бывало пригласил ее на ужин.

– Вы мне нравитесь, – произнес он с выражением на лице, которое она не могла расшифровать. – Не заставляйте вас упрашивать. Я безумно забавный, гарантирую.

Возможно, он не был ошеломительно красив, но и назвать его непривлекательным было бы несправедливо. Седеющие волосы укладывал гелем. Удачно старел, как сказала бы соседка Эля.

Она согласилась поужинать, а теперь, стоя перед зеркалом, жалела об этих трех словах, которые бросила на удивление быстро, не задумываясь:

– Да, с радостью.

Смотрела в глаза своему отражению, вспоминая день, когда вернулась из больницы. Чудовище в зеркале и мысль, точнее, глубокая убежденность, что жизнь закончилась.

С последнего сеанса химиотерапии прошло уже семь лет. Боли вроде немного поутихли. А может, просто привыкла. В любом случае жизнь еще не кончилась.

«Жизнь еще не кончилась», – беззвучно повторила фигура в зеркале, шевеля узкими губами. Эмилия отвернулась и пошла в спальню.

* * *

Пятидесятисемилетний Анатоль Журавик был холостяком, трудоголиком, активным моржом и почетным донором крови. Никогда не женился. У него не было детей. В двадцать два года попросил руки девушки, которую знал с детства и в которую был влюблен, притом взаимно. Они вместе росли, их родители вместе отдыхали. Ее звали Мария Бересь, и она обладала «невиданным музыкальным талантом», как говорили в родном Конине. Играла на фортепиано. Любила путешествия и прогулки. Они уже готовились назначить дату свадьбы, но Мария утонула в поездке на море – на глазах у родителей, несостоявшихся свекров и Анатоля.

– Не пошел ты с ней плавать, – не раз говорила ему потом мать Марии. – Не пошел.

С той поры Анатоль почти не выезжал из Конина. Первые несколько лет после гибели Марии не встречался с девушками. Лишь в двадцать восемь назначил свидание. Пригласил ее в кофейню и в первую же секунду понял, что это катастрофа. Быстро выпил кофе, заплатил и вернулся домой.

Устроился работать на молокозавод. В свободное время фотографировал. Организовал в кладовке подобие фотолаборатории. Сооружал из проволоки, дерева и проводов высокие изогнутые конструкции. Подчас они занимали всю его комнату в шестидесятиметровой квартире на Валу Тарейво.

После очередной ссоры с отцом съехал и снял однокомнатную в районе Затоже. Питался почти исключительно картошкой, хлебом и яйцами. Литрами пил кофе.

Ночи напролет мастерил свои конструкции и на работе буквально засыпал на ходу.

Рисовать начал в тридцать лет. Рамы сколачивал из реек и крепил к ним все, что было под рукой – старые простыни, куски рубашек. Грунтовал обычной эмульсией. Ходил с картинами к железнодорожному вокзалу или к костелу. Случалось, продавал за месяц пять штук.

После драки с начальником его выгнали с работы. Новую он не искал. Закрылся дома и за неделю написал шестнадцать картин большого формата. Отправил письмо Веславу Копыту, известному конинскому художнику и ловеласу. Спустя месяц Копыт коротко ответил: «Ближайшая суббота, ровно в 17. Несите лучшую».

Копыт проявил большой интерес к произведению, но намного больший – к самому Анатолю. В итоге, засыпанный отказами, согласился не через постель организовать молодому художнику выставку. Анатоль продал на ней десять холстов и заработал больше, чем за год на молокозаводе.

Запасся красками и забаррикадировался в квартире на несколько недель. Работал с утра до ночи. Пил кофе и объедался картошкой. Спал мало. Каждый день выкуривал по две пачки сигарет без фильтра марки «Популярные».

Свою жизнь ненавидел.

После третьей, самой удачной выставки вернулся домой и пытался повеситься. Пятнадцать минут лихорадочно завязывал ремень на люстре, а потом на дверной ручке. Люстра сорвалась, ручка оказалась разболтана. Он швырнул ремень в стену, открыл окно и кричал.

У него не было друзей, приятелей, даже знакомых. Он не здоровался с соседями. Давно перестал навещать родителей. Рисовал, ел и спал. Осознавал, что могло быть и хуже.

Круг заказчиков расширялся. Он не пускал их в квартиру. Выставлял холст за дверь и торговался на лестничной клетке. Что делать с деньгами, не знал.

По воскресеньям не работал. Покупал бутылку водки и брал приготовленную заранее толстую стопку газет. Напивался лежа, читая о вещах, которые были ему безразличны. Через несколько дней после того, как купил светлую двухкомнатную квартиру в центре Конина, умерла мать. На похоронах он не сказал отцу ни слова. Теперь напивался каждый вечер – иначе не мог уснуть.

По-прежнему не встречался с женщинами. Периодически спал с продавщицей из «Деликатесов», которая была старше, иногда пользовался услугами девушек из эскорт-агентства «Эрос». Взглянув как-то на свое отражение в зеркале, понял, что сильно постарел. Редкие седеющие волосы отросли почти до плеч. Кожа на лице обвисла.

После смерти отца второй раз пытался покончить с собой. Пустил газ и лег в кровать. Проснулся оттого, что кто-то колотил в дверь. Соседи.

Ему опостылела захламленная квартира и опостылел Конин, напоминавший о прожитых годах. Он купил трехкомнатную квартиру в Коло – родном городе отца, расположенном в двадцати пяти километрах. Забрал с собой только самое необходимое, все остальное оставил в прошлом.

Бросил пить и похудел на двенадцать килограммов. Стал сдавать кровь, ежедневно готовил. Каждое утро ходил в магазин за хлебом и раз в три недели в парикмахерскую. Жизнь обрела ритм. Тогда он познакомился с Эмилией. Она жила в том же доме и имела такой вид, словно жизнь с детства ее терзала. Руки и шею покрывали шрамы от ожогов. Энергичная, всегда хорошо одетая. Иногда видел, как она улыбается. В коротких беседах у мусорного бака рассказывала о сыне-банкире.

Когда он пригласил ее на ужин, она согласилась без колебаний.

– Да, с радостью, – ответила и взбежала по лестнице, будто ей было лет пятнадцать, а не все пятьдесят.

* * *

Эмилия пошла с Анатолем на ужин, а после ужина пошла с Анатолем в постель. Было не слишком бурно и не слишком неловко. Анатоль вел себя так, будто это самая обыкновенная вещь на свете, и в какой-то момент, уже после всего, Эмилия подумала, что, возможно, это и правда самая обыкновенная вещь на свете.

У него была мощная грудь и мягкий волосатый живот. Запах такой, какой должен быть. Лоб и шея блестели от пота.

Она мысленно благодарила его за то, что он не спрашивал, хорошо ли ей, можно что-то сделать или нет, за то, что ничего не предлагал, ничего не подсказывал, – а просто был мужчиной. Когда, завернувшись в одеяло и чуть-чуть в него, она тихонько заплакала, он не произнес ни слова, а лишь покрепче прижал к себе и уперся подбородком в ее макушку. Она думала о Викторе, о том, как в тот вечер танцевала с ним в квартире двумя этажами выше, а он повторял это свое «не верю», и вдруг ей стало нехорошо оттого, что, лежа с этим милым мужчиной, она думает о другом, – тем не менее через несколько минут она перестала плакать и думать тоже перестала.

Среди ночи проснулась. Свет фонаря мягко разливался по стене напротив окна. Анатоль обнимал ее волосатой рукой, его ритмичное носовое дыхание заполняло тишину.

Эмилия закрыла глаза и вновь провалилась в тепло.

* * *

Она переехала к Анатолю довольно скоро. Не могла сказать, когда именно это произошло. Вещи поочередно перемещались из одной квартиры в другую, и наступил момент, когда в первой почти ничего не осталось.

Время летело все быстрее. Недели начинались и сразу заканчивались, уступая место следующим. Она стала ходить к косметологу и покрасила волосы в цвет «ледяной моккачино». Результаты медицинских обследований капельку улучшились, а блуждающая боль изнуряла организм реже, чем когда-либо.

Анатоль постоянно рисовал. В субботние и воскресные дни устраивал себе выходные. Тогда они ездили в кино в Конин, гуляли по окрестным лесам, читали книги или навещали Хелену, которой требовалось все больше времени, чтобы узнать их при встрече.

Анатоль любил и умел готовить. Ел два раза в день, зато много. Каждое воскресенье обязательно делал бараний окорок по-провансальски. Эмилия замечала в зеркале лишние килограммы, откладывавшиеся на бедрах и ляжках. Она больше не боялась своего отражения.

Созванивалась с Себастьяном примерно раз в неделю, беседовали обычно ни о чем. Он уклонялся от вопросов про институт, жаловался на работу. Иногда говорил невнятно.

Однажды ночью он разбудил ее. Стоя в темноте рядом с кроватью, дергал за руку.

– Мама.

– Мхмм.

– Мама, проснись.

Она медленно открыла глаза. Причмокнула и оторвала голову от подушки.

– Себастьян? Что ты делаешь у Анатоля?

– Тише, а то разбудишь его.

Села на край кровати. Ждала, пока темнота рассеется настолько, чтобы его рассмотреть.

– Почему ты не в Познани?

– Пришлось приехать.

– Подожди, зажгу ночник. Надо надеть ха…

– Нет, не зажигай.

Она оторопела. Слушала свистящее дыхание Анатоля.

– Почему не зажигать? – спросила наконец.

Теперь заколебался Себастьян. Из темноты донесся его тихий вздох.

– Со мной кое-что случилось, – ответил он не сразу, тихо.

– О Боже. Что?

– Что-то с губами.

– С губами? Подойди, покажи. Может, ничего серьезного.

– Я боюсь.

– Ну давай я посмотрю.

Услышала, как он шаркает ногами. Воздух пришел в движение. Все еще было темно.

– Дай руку, – сказал он.

Протянула руку в темноту. Себастьян осторожно взял ее и приложил к своему лицу. Провел по щеке ко рту. Послышался шелест, а под пальцами она ощутила что-то вроде бумаги. Кусочков старой, измятой бумаги.

– Оно растет у меня во рту, мама, – сказал Себастьян.

Она резко отдернула руку, ударила по выключателю ночника, и свет отразился в том, что осталось от лица сына.

– Эмилия! Эмилия!

Заспанный Анатоль тряс ее, повторяя имя. Она села на кровати. Утро прорывалось в спальню через щели в жалюзи.

– Где он? – спросила.

– Кто?

– Нет… нет, уже все.

– Иди ко мне… – Анатоль притянул ее обратно в постель и уткнулся головой в ее волосы. – Еще часок… поспим.

Эмилия больше не уснула. Кошмар повторялся в следующие ночи, но она всегда просыпалась в один и тот же момент.

* * *

Поначалу она ездила на кладбище одна. Думала, так лучше. Представив, что сама умерла, а Виктор приходит к ней на могилу с другой женщиной, решила: ей бы этого, пожалуй, не хотелось. Анатоль ни о чем не спрашивал и ничего не предлагал. Когда возвращалась, они говорили обо всем, но только не о кладбище, словно этой части жизни вообще не существовало.

Она все чаще чувствовала, что кого-то обманывает. Анатоля? Себя? Умершего Виктора? Она не хотела быть одна. И сомневалась, что Виктор – живой или мертвый – этого желал бы.

– Поедешь со мной на могилу? – спросила однажды, когда они суетились на кухне.

– Если хочешь, – ответил он так, будто ждал этого вопроса уже давно.

Через несколько дней поехали. Было тепло, с неба сеялась изморось. Эмилия стояла у могилы, у нее дрожали руки. Свечи зажег Анатоль. Она молча поменяла цветы в каменной вазе и смела листья с полированной надгробной плиты. Перекрестилась. Как обычно, медленно прочла имя, фамилию и две даты. Анатоль стоял сбоку, держа руки в карманах, и вел себя так, будто это самая обыкновенная вещь на свете. В какой-то момент, уже сидя в машине, Эмилия подумала, что, возможно, это и правда самая обыкновенная вещь на свете.

Теперь она регулярно брала его с собой на могилу Виктора.

Глава двадцать третья

Казимеж Лабендович пришел в ресторан за полчаса до встречи и сел у окна. Сначала хотел в углу, но передумал, лучше все же у окна: по крайней мере увидит ее раньше, чем она его.

За стеклом пульсировала Рыночная площадь. Огни, люди, воздушные шарики. Группы молодежи, пары, держащиеся за руки, полицейские, неспешно вышагивающие по булыжной мостовой. Казимеж повесил куртку на спинку, цветы аккуратно положил на пол. Обитый бордовым материалом стул глубоко просел под ним, словно ждал.

Он не имел ни малейшего понятия, как выбрать изысканный ресторан. Никогда в таких не бывал. Себастьян сказал, «Ратушный» сойдет. Пожалуй, да. Бордовые скатерти, винные бокалы, свечки в маленьких баночках. Стены из необработанного кирпича, тихая фоновая музыка.

Положив руки на колени, ждал. Поредевшие волосы на макушке, левая верхняя четверка, нуждавшаяся в удалении, и ужас в глазах. Весил он шестьдесят девять килограммов, не носил впереди себя живот и мог сделать двадцать отжиманий.

Открыл меню. Провел ладонью по брюкам. На нем был новый костюм и новая рубашка. Галстук старый. Галстук нашел в шкафу. Еще отцовский. Но как новый.

Утром сходил к парикмахеру. Туалетную воду взял у Себастьяна. Щеки выбриты, волоски из носа вырваны, в кармане упаковка мятной жвачки, а в бумажнике два презерватива, совершенно на всякий случай.

Пролистал меню. Заказал чай.

Буквально не отрывался от окна. Может, это она? Нет. А та? Не видел ее тридцать три года. Когда она ушла, ему было двадцать девять. Больше половины жизни выброшено в болото.

Он не был уверен, узнает ли ее. Старался о ней не думать, но все равно думал. Сильно постарела? Располнела? Похудела? Какая у нее теперь прическа?

Знал только, что она одна. Так и не вышла замуж второй раз, впрочем, они даже ничего не оформляли.

А может, не придет? Может, вообще не собиралась появляться? Позвонила так внезапно, спустя столько лет. Хотела поговорить. Может, кого-то встретила, и понадобился развод? Он смотрел в окно. Видел ее почти в каждой женщине.

Без пятнадцати пять завибрировал телефон. Казимеж выдернул его из кармана и взглянул на экран.

Она.

Звонит сказать, что передумала. Звонит посмеяться над ним. Звонит прокричать в трубку, что он сукин сын, и как ему хватило наглости думать, что после всего она согласится встретиться, будто ни в чем не бывало. Звонит сказать, что он был величайшей ошибкой в ее жизни.

Он подошел.

– Казимеж?

Не Казик, не Казю, но Казимеж, как в учреждении.

– Это я… Привет.

– Привет… Я уже в пути, но поезд задерживается. Должна была доехать за двадцать пять минут, но, видимо, что-то сломалось, и пока мы стоим в поле. Я опоздаю, так что если ты еще не вышел…

– Вообще, я уже на месте. Но ничего страшного, – быстро добавил он. – Подожду. Чай себе заказал.

– Хорошо, тогда я позвоню, как тронемся.

– Договорились. Значит… до встречи.

– До встречи.

Придет. Все-таки придет.

Он сглотнул слюну. Сунул телефон в карман.

А может, соврала? Может, сидит дома и смеется над ним? Но зачем ей врать? Не хотела бы прийти – не звонила бы. Наверное.

Официант принес чай. Чашка отдельно, чайник отдельно.

Казимеж улыбнулся, поблагодарил.

Или все-таки не приедет? Закрыл глаза.

– Ох, бля, – шепнул про себя.

Посластил чай, размешал. Облизал ложку, хотя, возможно, не стоило. Постукивал пальцем по белой ручке чашки.

Еще был вариант, что она хочет застать его врасплох и привести Зоську. Вдвоем на одного. При мысли об этом ему делалось дурно. Что о нем думает Зоська? Последний раз они виделись несколько лет назад. Три года? Пять? Вроде не больше. Помнил, как это его поразило. Зося была уже зрелой женщиной, приближалась к сорока годам. Работала в агентстве недвижимости. Замуж не вышла. Детей не родила. Встретились здесь, в Познани. По его ини- циативе.

Гуляли по Солацкому парку, отчаянно пытаясь найти какую-нибудь тему для разговора. Что у нее? Много работы в связи с бумом на рынке, а еще косметический ремонт кухни. И записалась на курсы пения. А у него? По-старому, только годы летят. В поликлинике сказали, надо бросить курить. Рассказывал, что нового в Пёлуново, а она спросила, не читал ли он Дэна Брауна. Не читал.

Странное дело: он лучше помнил те времена, когда двадцать с лишним лет назад Крыся отправляла дочь на каникулы в Пёлуново. Они проводили вместе несколько дней, заходя в гости к соседям, стреляя из рогатки по куропаткам и объедаясь мороженым «Бамбино». Она даже помогала ему по хозяйству. Именно тогда он по-настоящему чувствовал себя отцом. Потом Зося перестала приезжать, и все кончилось. Теперь его дочурке было за сорок. Он не мог в это поверить.

Ерзал на стуле, вертел в руках меню. Как долго можно сидеть в ресторане с одним чаем? Но если заказать сейчас, потом он не поест с Крысей. Может, хоть что-то небольшое? Нет, еще подождет.

Вспомнил вчерашний вечер в квартире Себастьяна, долгую беседу обо всем и ни о чем под шум телевизора, с пиццей из картонной коробки, которую он попробовал впервые в жизни. Себастьян рассказывал об учебе и работе. Был уставший. Отощал. В какой-то момент, уже глубоко за полночь, спросил про отца. Про ту ночь, когда закончилась одна жизнь Казимежа Лабендовича и началась другая. Без выпивки, без шлюх.

Он рассказал все, что помнил, и все, о чем узнал позже, иными словами – немного.

– А какой он вообще был? – выспрашивал Себастьян.

– Какой? – Казимеж пожал плечами и выпустил из легких воздух, который долго удерживал. – Тихий, спокойный, немного странный. Бесил меня, врать не буду. Но вообще, у нас были хорошие отношения. Иногда мы вместе играли. Заключали пари. Это все совершенно нормально, думаю я сейчас. Мы были нормальными братьями. Бывало, могли полдня донимать Глупышку, и было правда весело. Но порой он мне надоедал.

– Почему?

– Потому что любил мучить меня всякими вопросами. Это меня в нем и бесило. Например… Уже не помню наверняка, но один раз он точно спрашивал, за сколько я бы дал вырвать себе все зубы. Или кого бы скорее спас из пожара – мать или отца. Множество всего выдумывал. Был любознательный, интересовался разными вещами. В школе его немного гнобили из-за этой бледности, но как-то справлялся. Учился очень хорошо. Твоя мать говорит, ты в него такой способный. В общем, из нас двоих он был лучше, умнее и воспитаннее. Я был сорванцом. На него родители никогда не жаловались. С ним не было никаких проблем, кроме того случая, когда он исчез на два месяца и никто не знал, куда запропастился. А я был плохиш.

Теперь он, этот плохиш, сидел в ресторане, как всегда один, и ждал жену, которая все равно не приедет.

Чай остывал. Небо над площадью темнело. Официант поглядывал в его сторону.

Казик решил заказать еще чая, поскольку дальше цедить несколько холодных капель не подобало, и уже собирался поднять руку, как телефон в кармане вновь ожил. Ожил и затих, значит, сообщение. От нее.

«По-прежнему стоим. Вроде еще максимум полчаса».

Убрал аппарат в карман. Достал. Перечитал сообщение. Полчаса. Полчаса, наверно, еще выдержит.

Махнул официанту и заказал второй чай.

Потом снова смотрел в окно, снова думал обо всем, о чем не хотел думать, и снова крутил в руках меню. У него сосало под ложечкой, но сигарет специально не взял, чтобы не пропахнуть куревом.

И зачем это все? Ради нее? Которая, возможно, вообще не придет? Зачем он так побрился, причесался, надушился? Зачем эти цветы, весь этот цирк, ведь он знает, что та жизнь, жизнь с Крысей уже давно не существует, а может, никогда и не существовала?

С момента получения сообщения прошло полчаса. Потом еще пятнадцать минут. Он взял букет и положил на колени. Официант смотрел. Пусть смотрит. Пятнадцать роз по совету Себастьяна. Шестьдесят злотых.

Казимеж Лабендович знал, что его жена не придет и ничего не изменится, ибо эта жизнь не отличалась от жизни до смерти Виктора, это была та же самая жизнь, только припудренная, причесанная, как Дойка после поездки в Радзеюв, фальшивая, притворная жизнь Казимежа Лабендовича. Плохиша.

Он отложил цветы и сдавил голову руками. Чувствовал запах туалетной воды. Чувствовал, что все напрасно, что он все разрушил, что уже ничего не будет хорошо, поскольку он этого не позволит.

– О, Господи, твоя воля… – прошептал он. – Господи Боже.

Глубоко вздохнул, выпрямился. Взял со скатерти меню. Вздохнул еще раз и подозвал официанта.

– Одно пиво, пожалуйста.

Глава двадцать четвертая

Ему не хотелось, но делать было нечего. Дядя – это дядя.

Себастьян в километровой пробке сидел в машине и слушал голос радиоведущего.

Казик позвонил двадцать минут назад. С просьбой. С мольбой. Голос у него был странный: может, поругались, может, плакал и, может, его придется утешать. Утешать кого-либо Себастьяну хотелось еще меньше, чем ехать по познаньским пробкам, но делать было нечего. Дядя – это дядя.

А больше всего не хотелось лететь в Эквадор и на Галапагосы, – самолет уже в понедельник, – поскольку он не представлял, что делают в таких поездках, особенно в одиночку. Он жалел, что послушался Жирафа и ввязался в эту историю, однако все уже было оплачено и организовано, он даже купил чемодан и плавки. Зеленые, в фирменном магазине «Atlantic». Охотнее всего полетел бы с Майей, тогда бы его это даже радовало, но свободные места давно кончились.

Он виделся с ней ежедневно, а если не получалось, звонил. Если не звонил, писал. Она тоже писала, как правило, вечером или поздней ночью. Он старался не думать о том, что она делала перед отправкой ему сообщения или будет делать сразу после. А вообще, думал о ней много, почти безостановочно. Со сменой телефонного номера его хотя бы не тревожили сообщения от Боруса, но он знал, что они где-то кружат, попадают в вакуум, в пустоту, оставшуюся от старого номера. Все чаще задумывался, что бы сделал, если бы мог повернуть время вспять и еще раз оказаться перед дверью начальника в тот миг, когда выбирал между двумя вариантами будущего, и все чаще приходил к выводу, что все-таки не зашел бы, что остался бы в той жизни, пусть даже она была скучная и будничная, пусть даже он ее не выносил. С другой стороны, понимал, что тогда бы не познакомился с Майей.

При других раскладах они ходили бы по одному городу, посещали те же торговые центры, возможно, даже разминулись на улице, но скорее всего никогда бы не встретились.

Гудок рассек мысль надвое.

Себастьян поднял глаза. Зеленый.

За перекрестком стало посвободнее. Через десять минут он был у цели. Припарковался на Великопольской площади, на месте для инвалидов, наискосок. Пересек Рыночную площадь, остановился у ресторана. Нажал на дверную ручку и энергичным шагом, приготовившись утешать, зашел.

Внутри было тепло и шумно.

– Так подойди, блядь, и возьми, раз такой проныра! – кричал дядя Казик, откинувшись на спинку стула и дрожащим пальцем тыча в официанта. – И какого хуя ты пялишься? Думаешь, я дедок и тебе не въебу, так думаешь, да? Поди-ка сюда, ну давай, давай!

Официант стоял перед ним, выпрямившись и сложив руки за спиной, пергидрольная блондинка за барной стойкой прижимала к уху телефон, а повар наблюдал за ними из-за угла, будто поджидая, когда надо будет вмешаться.

– Простите! – Себастьян громко обратился ко всем и ни к кому, затем подошел к дяде и попытался его успокоить, однако ничего не вышло.

– Погоди, оставь, пусти меня! – Он вырвался из рук племянника и, выпячивая грудь, снова посмотрел на официанта. – Вот этот лох, сука, думает, что я его, блядь, боюсь, фраер-сраер, думает… Ну чего, бля? Чего глазенки вытаращил?

Себастьян подбежал к бару, расплатился, вернулся к дяде и начал потихоньку подталкивать его к двери. Дядя метался, вырывался и кричал, но видно было, что постепенно устает от этих метаний, рывков и криков. Ближе к выходу стал снова изрыгать проклятия, хотя, похоже, сам уже не понимал, кого проклинает и за что. Тяжело дышал и потягивал носом. Извивался во все стороны, будто что-то вдруг с силой потянуло его к земле.

Себастьян открыл дверь ровно в тот момент, когда с другой стороны взялась за ручку женщина примерно возраста его матери. На ней была тонкая черная куртка и юбка до колен. Она торопилась.

Прежде чем Себастьян все понял, она остановилась перед ними, сделала шаг назад и начала искать рукой дверную ручку, которую только что отпустила.

Казимеж умолк, даже перестал дышать. Все стихло и замерло: женщина смотрела на них застывшим взглядом, ее рука зависла на середине пути между ногой и дверью, даже Познань за окном словно на мгновение приостановилась, но вот все опять пришло в движение, будто шестеренку мира просто заело, – женщина нашла дверную ручку, Казимеж снова зашатался, а Себастьян понял и открыл рот, но ничего не сказал, да и что тут можно было сказать.

Часть V

2004

Глава двадцать пятая

Он был в Пёлуново. Впервые в жизни.

Неделю назад вывел своего напившегося дядю из ресторана, видя, как его бывшая жена медленно отдаляется и исчезает за углом Свентославской. Неделю назад выслушал пьяную тираду Казимежа Лабендовича на тему любви с ежеминутным рефреном «жизнь – это, блядь, сплошная дикая дрожь» и плачем в самом конце. Неделю назад смотрел в глаза человеку, хладнокровно рассуждавшему, каким образом он покончит с собой, вернувшись домой. Неделю назад с облегчением убрал новый чемодан в шкаф и порвал билет на самолет.

– Я поеду с тобой, – сказал он дяде, пока тот свернулся на кровати калачиком и, казалось, пытался исчезнуть.

Наутро они сели в машину – без завтрака, без плана и без тем, которые бы хотелось обсуждать. Ехали в тишине, дядя курил в открытое окно. Себастьян пробовал с ним заговорить, но в итоге оставил эту идею.

А теперь он был в Пёлуново и силился понять, как могло случиться, что он не приезжал сюда раньше, никогда не спрашивал мать, почему они не навещают дядю, почему не ездят на могилу к бабушке с дедушкой, почему всего этого в их жизни как бы не существовало.

В Пёлуново было двести одиннадцать жителей, узкая асфальтированная дорога и маленькая часовня с крестом, водруженным между двумя деревьями. На небольшом пруду раз в год проходил рыболовный турнир. По легенде, на поле Щрубаса некогда располагалось кладбище, где хоронили умерших от холеры. По легенде, дедушка Паливоды нашел в земле нечто, напоминавшее вилы и сохранившееся со времен битвы под Пловцами. Орудие труда находилось теперь в Музее Войска польского в Варшаве, а за его передачу Паливода не получил ни гроша. По легенде, в зарослях недалеко от канавы когда-то стояла хата сумасшедшей Дойки, утверждавшей, что она бабушка Виктуся и Казика Лабендовичей.

Дядя жил в запущенном доме, густо заросшем сиренью с одного боку. В комнатах пахло сыростью и пометом совы, спавшей на часах. Сову звали Глупышка, но она не реагировала на это имя, как не реагировала на все вокруг. Днем вылетала в окно и парила над двором или садилась на перила наружной лестницы, ведущей на чердак. Упиралась неподвижным взглядом в одну точку где-то перед собой либо закрывала глаза, и непонятно было, спит или бодрствует. Большую часть времени она напоминала чучело.

Лето мало-помалу сменялось осенью, но скорее еще оставалось летом. Солнце пригревало, как прежде, только утра становились все холоднее. По ночам шли дожди.

Дядя не пил.

Не брился. Ел мало. Три раза в день проведывал скот, а в остальное время просто сидел у дома и курил. Забросил кроссворды и «Новую фантастику». Не ездил в Радзеюв. Произносил только самые необходимые слова: «да», «нет», «не знаю» и «бля». Себастьян старался быть рядом, насколько можно быть рядом с тем, кого почти нет.

В поле за домом он пошел на второй день после приезда.

Вначале осмотрел тот участок, на котором во время лунного затмения умирал дедушка Ян. Взял комок земли и размял его пальцами, изучая глазами неглубокие борозды, уходящие к далекой, покрытой травой меже. Это место ничем не выделялось. Вдоль дороги тянулась глубокая, густо заросшая канава, а слева, в нескольких десятках метров от нее, торчал из земли старый столб линии электропередачи. Себастьян вспомнил фотографию в семейном альбоме, на которой его юный бледный отец держится за вертикальную конструкцию, глядя в целящийся в него снизу объектив. Поразмыслил, стоит ли забираться на этот столб, чтобы прикоснуться к местам, которых десятки лет назад касался Виктор Лабендович, но так и не надумал.

Отряхнул руки и пошел дальше.

Второй участок дядя не вспахивал больше тридцати лет. Грунт затвердел. Он казался струпом на неустанно взрыхляемом поле. Среди невысоких колючек лежала упавшая лампадка. Себастьян сел на краю этого неровного, покрытого сорняками клочка земли и тщился что-нибудь почувствовать, что угодно. Он столько раз представлял себе это место, этот момент, и в его воображении обязательно что-то происходило, а если даже не происходило, то все равно было возвышенно, исключительно, немного волшебно. А тут ничего. Поле, лампада в сорняках, запах земли. Канава и телеграфный столб. Два хозяйства, виднеющиеся вдали. Себастьян лег на спину и взглянул на небо. Колючки царапали шею. Через пару минут встал, отряхнулся и вернулся домой. Дядя сидел в кресле, уставившись в выключенный телевизор.

* * *

У Себастьяна сложилось впечатление, что еще никогда в жизни ему не было так скучно. Он начал бегать. Вставал около семи и выдвигался по утоптанной дороге в сторону Квильно. Огибал соседние деревни, оставлял позади магазины, часовенки. Работавшие в поле люди иногда поднимали руки в знак приветствия. Вернувшись домой, он готовил завтрак и садился с дядей за стол. Казимеж недолго ковырялся в тарелке, затем отодвигал ее и закуривал. Себастьян съедал обе порции.

Почти каждый день он ходил по Пёлуново. Местные сами с ним заговаривали. Старожилы утверждали, что он вылитый Янек, «только побольше». Что похожее лицо, похожий рот. «Если б не прическа, – повторяли они, – был бы копией деда». Рассматривая позднее фотографии в старом альбоме, он подумал: может, и правда, может, чуточку похож.

На четвертый день позвонил Жирафу выяснить, сколько у них осталось денег. Жираф, придавленный похмельем, насчитал около двухсот десяти тысяч.

– Половину оставь себе, другую отправь мне с курьером, – распорядился Себастьян. – Адрес вышлю.

– А как там дела?

– Не так плохо, раз звоню, – ответил он, посматривая на замершую сову. – Но хеппи-энда тут пока не видно.

На обед обычно ели то же, что на завтрак. Яйца, колбасу с горчицей, булки со смальцем от Паливоды. Иногда вареную курицу. Иногда бульон. Себастьян ежедневно уходил в поле, ложился на затвердевший клочок земли и звонил Майе. Болтали обо всем, кроме того, о чем ему действительно хотелось с ней поговорить. Через несколько дней попросил ее приехать.

– Так соскучился?

– И это тоже. Но потом долго может не представиться случая.

– Ты что-то натворил, да?

– Можно и так сказать.

Она обещала, что постарается.

Поговорив с Майей, обыкновенно возвращался домой, плюхался в кресло рядом с дядей и сидел, вдыхая сигаретный дым и слушая радио.

Вечерами читал старые номера «Юного техника» и «Фантастики», погружаясь в миры, о которых не имел представления. Он бывал в них моряком, ведьмаком, пилотом и человеком с душой хищного зверя. Сражался, любил, убивал. Засыпал рано, вымотанный жизнью, в которой ничего не происходило.

* * *

Однажды вечером Казимеж заговорил. Он стоял у окна. Смотрел на поле. Закурил, откашлялся и медленно произнес первые слова, после чего уже не мог остановиться. Рассказывал о детстве, о школе, о проповеди в костеле и о деревенских суевериях. Рассказывал о Викторе, о том, как соседи пытались убить его еще в детстве, и о том, как много лет спустя он без предупреждения убежал из дома. Рассказывал о девушках, к которым сам ездил на велосипеде, о книгах, которые каждый день пересказывала им мать, и о костюмах, которые отец по ночам приносил домой. Рассказывал о Крысе и о том, как они всей семьей навестили ее в больнице после родов. Рассказывал о пьянстве, о шлюхах и о ночи, когда умер Виктор.

– И никто в деревне ничего не знал? – спросил Себастьян, когда дядя в конце концов умолк.

– Никто. Только Дойка болтала, что видела убийцу, но она сумасшедшая. Я с ней, разумеется, говорил. Плела полную ахинею.

– Что с ней случилось?

– С Дойкой?

– Да.

– Ничего. Говорят, она еще жива. Щрубас упоминал, что нехило дает прикурить обитателям дома престарелых. Я всегда считал, что эта бабища всех нас переживет.

* * *

– Это одна из наших самых пожилых пациенток, – начала Беата Дрозд из Районного центра социальной помощи в Радзеюве, ведя Себастьяна по длинному узкому коридору. – Она мечтает, чтобы ей все время расчесывали или красили волосы. Их почти не осталось, но для нее это самая ценная вещь на свете. Интересная женщина. Впрочем, большинство наших пациентов – люди неординарные. Понимаете, они прожили целую жизнь, они мудрее и могут больше рассказать, чем я или вы. Есть тут, например, пани Марианна: прелестно рисует, но всегда одно и то же – страшного человека с собачьей мордой. Есть пан Стась, которому иногда мерещится, что он Джозеф Конрад. Тогда он ходит и просит, чтобы записали его последний роман. Очень интересные люди, поэтому так тяжело наблюдать, как они потихоньку угасают. Но что-то я разболталась. Мы пришли.

Они стояли у палаты № 129. От запаха лекарств щекотало в носу. Себастьян пожалел, что вообще сюда пришел.

– Прошу, – сказала пани Беата, открывая дверь и пропуская его вперед.

Небольшое помещение почти полностью занимали две кровати. Одна была гладко застелена. На второй под тонким одеялом проступали ноги, колени и грудная клетка худой женщины. Она спала. Ее руки, вывихнутые артритом и оплетенные зелеными венами, покоились одна на другой. Рубашка от пижамы с расстегнутой верхней пуговицей открывала длинную шею, стекавшую к области декольте, покрытой морщинистыми складками. Эту шею, казалось, вылепили из воска, а потом по невнимательности оставили слишком близко у батареи. Голову старушки украшали темные печеночные пятна и редкие волосы, покрашенные в коричневый цвет.

– Спит, – сказал Себастьян.

– Вряд ли. Она почти не спит.

– Янек? – спросила старушка.

Себастьян взглянул сначала на нее, потом на пани Беату. Та улыбнулась, как бы извиняясь, и вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Дойка смотрела на него, слабо шевеля губами. Ему очень хотелось что-нибудь сказать, но в голову лезли одни глупости.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он в итоге, тоже глупо.

– Примерно так же, как выгляжу, – ответила она, щеря темные остатки зубов. – Давно я тебя не видала, сынок.

– Но…

– Что у Ирки? Не болеет?

– Нет, нет… – он кашлянул, огляделся. – Здорова.

– Это хорошо. Но мать не навещает.

– Ну… да.

– А ты чего приперся? Сначала угрожаешь, потом приходишь, что это за дела?

– Что-что?

– Ты никогда мне не нравился, Янек. Всегда казался мне каким-то испуганным.

Себастьян сунул руки в задние карманы джинсов и задумался, что его вообще подбило. Дойка перевела взгляд на стену. Она будто забыла о его присутствии.

– Говорят, ты знаешь, кто убил Виктора, – сказал он наконец, подойдя поближе.

– Да, знаю, – ответила, не отрывая глаз от стены.

– Откуда?

Дойка пожала плечами.

– В поле тогда спала, за хозяйством Щрубаса. Теплынь была. Как вдруг – тыдыщ! – несется, аж пятки сверкают. Удирал, будто хвост ему поджарили. Чуть меня не затоптал!

– Но кто? Ты его знала?

– Конечно же, знала.

– Скажи мне.

Дойка провела ладонью по тому, что осталось от ее волос.

– Парикмахер, – заявила в итоге и опять уставилась в стену.

– Парикмахер?

– Тот, с которым ты в тюрьме сидел.

Некоторое время они молчали.

– Сынок? – Дойка подняла голову.

– Да?

– Скажи ты Ирке, чтоб тоже ко мне пришла.

* * *

Паркуя машину перед овином, Себастьян едва не задавил курицу. Пробежал по двору и влетел в дом.

– Был сейчас у этой сумасшедшей, она утверждает…

За кухонным столом сидел Казимеж, напротив – женщина, которую они встретили в ресторане в Познани. Ее руки лежали на столе, около стакана с чаем. Она повернула голову и улыбнулась Себастьяну ни весело, ни грустно. Казимеж быстро перебирал пальцами чайную ложку и смотрел на нее. Вид у него был такой, словно он только что натер лицо пемзой. Он шумно втягивал воздух.

– Простите, – пробормотал Себастьян, не сдвигаясь с места.

– Ничего страшного, – сказала Кристина. – Я уже ухожу.

Она встала и в задумчивости разгладила юбку, а потом быстрым неловким движением похлопала Казимежа по спине.

– Все хорошо, – сказала она тихо. Повернулась к Себастьяну. – Кристина Лабендович.

Себастьян молча подал ей руку. У нее была бледная кожа и модно растрепанные волосы. Она источала сильный запах духов.

– Останься еще, – произнес сгорбившийся над столом Казимеж.

– У меня автобус.

Он покивал.

– До свидания, – шепнула Кристина и вышла на улицу.

Казимеж медленно поднялся и облокотился на подоконник. Жена скрылась из вида, а он все продолжал смотреть в окно.

Потом они прошли в комнату и расположились в креслах, немало повидавших на своем веку. Себастьян хотел включить телевизор, но не мог найти пульт. Из наполненной доверху пепельницы поднималась струйка дыма. На старых часах сидела Глупышка. Казимеж курил, подперев голову рукой.

– Сама приехала, – проговорил он неторопливо, смотря перед собой. – Сказала, что тридцать один год без выпивки… Что она мною гордится. Мною, блядь, Себастьян, мною гордится.

Он то и дело прерывался и шевелил ртом, будто пытался собрать слюну.

– Сказала, что, видимо, нам не было… что просто так бывает. Говорила… – Он глубоко дышал, снова шевеля губами. – Да хуй со всем этим. Хоть приехала.

Себастьян покивал, затем встал и заварил чай. Вечер провел с дядей перед телевизором – чувствовал, что так надо. Лег рано и долго не мог уснуть.

На следующий день он познакомился с черным человеком.

Глава двадцать шестая

Хелена Гельда, которая всю жизнь была невысокой, несмелой, неприметной и неразговорчивой, словно опасалась быть хоть какой-нибудь, садилась утром перед телевизором и чувствовала, что ее со всех сторон обволакивает что-то, чего она всегда ждала и чего всегда немного боялась. Нечто большое, громкое и тихое одновременно. Когда ее обволакивало, она слышала Бронека, Бронислава и того отупевшего старика, который уже не был ни тем, ни другим, слышала Фелека, погибшего в Лодзи под колесами автомобиля, слышала свекровь – хозяйку «Зеленщика» и Басю Халупец, ставшую Полой Негри. Слышала свою Милку, которая в детстве едва не сгорела, и Виктора, принесшего ей столько радости, а потом столько черных бессонных ночей.

Она садилась в кресло и включала телевизор. Герои сериалов, фильмов и реклам целыми днями были рядом. Она разучилась жить в тишине – тишина наполняла ее тревогой, словно что-то вот-вот произойдет, а она хотела, чтобы ничего больше не происходило. Хотела, чтобы к ней обращались голоса из телевизора и те, которые слышала порой, погружаясь в сон. Ставила чай на буфет у кресла и, как правило, забывала о нем так же, как забывала обо всем остальном. Левая рука сильно тряслась. Десны не болели, точнее, не сильнее, чем все прочее. Она могла сама сходить в туалет, дойти до кухни и сделать себе бутерброд.

Чувствовала, как с каждым днем ее становится чуть меньше – какое-то течение уносит по кусочку, с ног и с головы одновременно, ибо ноги ужасно немели, а в голове делалось пусто. Открывала дверь и смотрела на близких людей: на Эмилию, на ее нового мужчину и на соседей, – но видела в них незнакомцев, и лишь иногда, сделав большое усилие и приподняв голову над тем, что ее постепенно уносило, узнавала их всех и тогда ощущала, что еще немного жива.

Хелена Гельда, которой всю жизнь казалось, что она просто дополнение к Бронеку, и которой всегда было как бы меньше, чем других, знала, что, поехав в санаторий, ее муж с кем-то познакомился и влюбился, хотя был убежден, что так превосходно это скрывает и она ни о чем не подозревает, – но Хелена знала. В конце жизни она жалела, что так и не спросила его про ту женщину.

Хелена Гельда, научившаяся жить с вечной зубной болью, с целым домом на плечах и с таким человеком, как Бронек, заснула у телевизора и услышала во сне знакомый шум. Она знала, что сейчас он заберет ее уже навсегда, и она наконец займет место, ожидавшее ее с рождения. Проваливалась все глубже, а то, куда она проваливалась, забирало ее, кусочек за кусочком. Но прежде чем забрало окончательно, Хелена успела станцевать с Бронеком во дворе их дома в Любинах. Он двигался, как брошенное в реку бревно, которое мечет из стороны в сторону ветер и водовороты. Покачивался и переставлял ноги с такой силой, будто хотел вытоптать всю траву. Хелена прижималась к нему и повторяла, как сильно ему благодарна.

Она прожила девяносто пять лет. Умерла во сне. В кресле перед телевизором.

Глава двадцать седьмая

В Радзеюве черного человека знали почти все.

Его звали Дионизий Кшаклевский, и он по-прежнему держал парикмахерскую на улице Заходней, недалеко от Рыночной площади. Был худой, сутулый. Его услугами пользовались уже только старые знакомые. С каждым годом их становилось все меньше.

Себастьян пришел рано утром. Оглядел салон. Клиентов не было. Интерьер напоминал выцветшую открытку восьмидесятых годов. Время въелось в зеркала и стоявший у входа диван. Стена над батареей посерела от тепла. Красную кожу кресел испещряли густые паутины трещин.

Кшаклевский сидел на стуле в углу и стриг ногти. Свет лампы отражался от его лысой головы. Увидев Себастьяна, он встал и прошел в центр помещения. Передвигался медленно. Лицо было бледное. Открыл рот, но ничего не сказал. Сдвинул очки повыше и сильно прищурился.

– Это вы? – спросил он наконец.

– Меня зовут Себастьян Лабендович. Я сын Виктора.

– Вы вылитый дедушка, – сказал Кшаклевский. – Если бы не эта прическа…

– Я пришел сюда не для того, чтобы слушать, на кого я похож.

– Да, понимаю… Я знаю, зачем вы пришли. Но у меня нет того, что вам нужно. Я не убивал вашего отца.

* * *

Когда Себастьян закончил ругаться и кричать, Кшаклевский попросил переместиться к нему в квартиру.

– Я расскажу все, что вы захотите узнать. Только давайте не будем здесь скандалить. Это маленький городок…

Они прошли в подсобку, а оттуда – в небольшую захламленную комнату с еще меньшей кухней. Себастьян встал у окна и ждал. На подоконнике громоздились подшивки «Польского рыболова» за несколько лет, на мебельной стенке красовалась деревянная фигурка слона и массивный крест. Два других висели на противоположной стене. С иконы над дверью смотрела Дева Мария.

Кшаклевский принес чай и сдобное печенье. Сели на диван, рядом. В воздухе разливалась затхлость и запах старости, неопределенный, кисло-сладкий. За окном монотонно шумел Радзеюв.

Дионизий Кшаклевский признался, что отец Себастьяна был лучшим и худшим, что встретилось ему в жизни.

Лучшим, поскольку в далекие времена тот подружился с его недоразвитым сыном и, приезжая к нему из Пёлуново на своем зеленом велосипеде, каким-то чудом поспособствовал тому, что Юрек выбрался из норы, которую старательно рыл где-то глубоко в себе. Худшим – ибо почти десять лет спустя появился у них в ночи.

– Юречек видел в нем Бога, – заявил Кшаклевский, насыпая в стакан чая четвертую, а может, и пятую ложку сахара. – И Виктора это, кажется, устраивало. Ему требовалось что-то взамен удивленных или злых взглядов, на которые он сызмальства натыкался, куда бы ни шел и что бы ни делал. А с Юреком он, это самое… играл в карты и в шашки, читал ему разные книги или иногда выходил ночью на улицу показать спящий город. Для них обоих это было чем-то новым. У обоих не было даже приятеля, не говоря уже о друге. Вы не представляете, как Юречек на него смотрел. Я никогда раньше не видел его таким.

Мужчина поднял голову и какое-то время глядел в потолок, будто записал там, что надо говорить дальше. Синяки под глазами казались темнее, чем обычно. Худые руки дрожали.

– Знаете, Виктору было проще, ведь он был здоровый, нормальный, но и сложнее: необходимость ходить в школу, в костел, везде, где люди. Он вечно был взвинченный, и я его понимал. Когда однажды он спросил, нельзя ли недолго у нас пожить, я согласился и никому ничего не сказал. Это неправильно, осознаю и тогда тоже осознавал, – молодой парень, дома семья, надо помогать отцу в поле. Отца-то я знал, мы с ним сидели в тюрьме. Там я ему о Юреке и рассказывал. Хороший человек был. И жена прекрасная. Но я ни словом не обмолвился, – ни Янеку, ни ей, – решив еще немного порадовать Юрека. Так прошло два месяца. Вы можете подумать, что я сукин сын и, наверно, это правда, раз я так долго его здесь прятал, но за эти два месяца мой мальчик улыбался больше, чем за все предыдущие девятнадцать лет. И что мне было делать? Что бы вы сделали?

Себастьян молча смотрел на него. К чаю не прикоснулся. К печенью тоже. Время от времени вытирал вспотевшие ладони о штаны. В горле пересохло, в голове шумело.

– И что было дальше? – прервал он паузу.

– От одной клиентки я узнал, что его отец, то есть ваш дедушка, в больнице. Что с ним очень плохо. Рассказал Виктору. На следующий день он попрощался с нами и ушел. Больше я его не видел. До тех пор, пока много лет спустя он не явился ночью. Тогда, когда это самое… вы понимаете.

Кшаклевский замолчал. Весь его вид указывал на то, что ему нельзя столько говорить. Он смотрел в потолок и громко дышал. Иисус и слон поглядывали на него со стенки. Воняло лекарствами.

– Переходите к делу, – произнес Себастьян.

Дионизий Кшаклевский поставил чай на столик и продолжил рассказ. О том, как через много лет после расставания Виктор пришел к нему среди ночи, потный, изможденный, и попросил помощи. О том, как они поехали на машине Кшаклевского в Клонувек, а оттуда отправились пешком, по полям, в Пёлуново. О том, как Виктор внезапно вытащил нож, украденный у Кшаклевского на кухне, подвернул рубашку и вскрыл себе живот. О том, как Кшаклевский помчался к дому Лабендовичей и никто ему не открыл, потому что никого не было, и о том, как он немедленно вернулся к лежавшему Виктору, который повторял, что наконец будет чем-то полезен, что надо забрать все это, ведь это для Юрека – кровь, кишки, – что он выздоровеет, от них выздоровеет. Что он где-то об этом прочитал, и что все это правда.

– Он лежал и бил руками по земле, так ему было больно, или так на что-то злился. Сначала говорил, потом перестал. Закрыл глаза и дышал быстро, глубоко.

Кшаклевский рассказывал, как стоял на коленях рядом с Виктором и кричал, понимая, что его слова уже ни до кого не доходят, что Виктор Лабендович, возможно, еще не умер, но уже точно не жилец.

– Зачем он меня туда потащил, не знаю, – пробормотал он, рассматривая свои руки. – Может, просто хотел умереть там же, где отец. Может, эта земля была ему особенно близка. Не имею понятия. Но видно было, что он верил в то, о чем говорил. Верил, что кровью и внутренностями альбиноса можно излечить. Я пытался его поднять, но в таком состоянии… ну это было… невозможно. Хотел как-нибудь остановить кровь, заткнуть рану, но она была слишком большая. Представляете, я накануне заточил этот нож. Всю жизнь привычка: ножи, ножницы, все регулярно точил. Но может, благодаря этому… он, возможно, так не мучился. Я ничего не успел сделать, понимаете, пока сориентировался… Ваш отец умер очень быстро. С тех пор я ни разу не точил ножи.

Себастьян слушал, водя рукой по шее. Из гула в голове не мог выловить ни одной конкретной мысли. Чувствовал, как рубашка липнет к вспотевшей спине. Знал: должен что-то сделать, только не знал что. Встал с дивана, но тут же сел обратно. Кшаклевский по-прежнему смотрел на руки. Где-то на улице раздался веселый девчачий визг. Иисус и слон, казалось, тоже сейчас рассмеются.

Себастьян закрыл глаза и покачал головой.

– И что дальше?

– Я убежал.

– А ваш сын?

– Юречек? Юречек, это самое… давно умер.

– А тогда?

– Если вы хотите знать, забрал ли я кишки вашего отца, то, естественно, нет, ничего не взял. Я был в ужасе. Если б я только знал, что он собирается сделать, ничего бы не произошло. Вы даже не представляете, как часто я об этом думаю.

Себастьян встал, подошел к двери, от двери к кухне и обратно.

– Это все… просто охереть, но…

– Он был, как вам сказать… Он был уверен, что поступает правильно. Ваш отец… Я знаю, что про него болтали. Но ведь он был, это самое… очень порядочный человек.

Себастьян смотрел на Кшаклевского и покачивал головой.

– Я знаю, о чем вы думаете, – продолжал мужчина. – Что я могу врать. Что мог убить вашего папу, а теперь тут болтаю. Но я никому ничего не сказал, побоявшись, что мне не поверят, что меня посадят. А теперь-то… Некоторое время думал рассказать все вашему дяде. Собирался, но как-то не осмелился. Настраивался: возьми себя в руки, Дионизий, пусть хоть он знает, что случилось. И не мог. Не знаю, может, если б вы не пришли, я бы унес это с собой в могилу. Выходит, трусливый из меня человек, наверно. Знаете… я серьезно болен. Рак легких. То же, что у вашего дедушки. Иногда думаю, что, когда мы с Янеком сидели в тюрьме, с нами, видимо, произошло нечто такое, что мы должны были закончить одинаково. Мне уж немного осталось, скоро оно сожрет меня, как и Янека. Послушайте, если бы я действительно убил вашего отца, то сейчас бы признался, мне уже все равно, по крайней мере полегчало бы. А так станет легче, похоже, только в гробу, может, тогда наконец забуду о том, что видел там, в поле.

Он умолк. Они сидели рядом на старом диване в загроможденной, пахнущей лекарствами квартире. Сидели в тишине – и все было ясно. Себастьян взял одно печенье и тут же отложил. Прижал кулак ко рту, прикусил пальцы на суставах. Кшаклевский сделал движение, будто хотел протянуть к нему руку, но остановил себя.

– Вы мне верите? – спросил он наконец.

– Не знаю. – Себастьян встал, сунул руки в карман и повернулся к двери, а потом добавил: – Наверное, да.

Вышел в тесную прихожую и положил руку на дверную ручку. Над его головой свисал с креста деревянный худой Иисус. Под ногами скрипел волнистый линолеум. Ручка была прохладная, немного расшатанная. Себастьян знал, что на этот раз за дверью его ждет только одно будущее, только одна жизнь.

– Знаете, мне все-таки кажется, дело было в другом, – произнес за его спиной черный человек, парикмахер Дионизий Кшаклевский.

Себастьян тихо выругался, затем медленно развернулся, вздохнул и опять сел на диван. Откинул голову назад. Закрыл глаза.

– Ваш отец рассказал мне о чем-то плохом, что сделал в детстве. После этого у него начались такие как бы… видения. Говорил, что местами все как будто плавится. И сдается мне, дело было именно в этом: его пугало то, что еще предстояло увидеть.

– Не понимаю.

– Он видел нечто, находящееся как бы с изнанки. Подо всем, что нас окружает. Говорил, что оно иногда стекает, а под ним как будто что-то есть. Не знаю. Но он этого боялся. Возможно, что-то увидел и, возможно, не хотел, чтобы это повторилось.

Себастьяну вспомнились слова матери, однажды спросившей его, «не видит ли он разные вещи». Кшаклевский молчал. Город за окном шумел. Себастьян сжимал кулаки.

– Знаете что? – пробурчал он под конец. – Я жалею, что вас нашел.

Кшаклевский лишь покивал головой и закрыл глаза. Открыл их, услышав, как хлопнула входная дверь.

* * *

Себастьян шел по Радзеюву. Городских улиц не существовало. У встречных людей было одно серое и бесформенное лицо. Машины тихо прошмыгивали, а базар работал в замедленном темпе. Все было лишь напоказ.

Недалеко от места, где его бабушку когда-то сбил велосипедист, с руками в карманах и головой, забитой словами Кшаклевского, Себастьян Лабендович стал переходить дорогу. На красный свет.

Все слилось. Крик прохожих, рев сигнала и писк резины, сорванной с шин асфальтовым покрытием. Запах чьих-то духов, вонь выхлопных газов и вкус крови. Внутреннее, внешнее и отдаленное. Все было одной и той же долей секунды, в которой мир застыл и потом вновь завелся.

Себастьян Лабендович повернул голову и увидел перед собой капот желтого автомобиля доставки. Передний бампер и фары облепляли засохшие останки насекомых. За рулем мелькнуло испуганное лицо мужчины, который был старше Себастьяна всего на пару лет. Губы, раскрытые для крика, и растянувшаяся между ними узкая полоска слюны.

Жестяной лоб автомобиля ударил Себастьяна в плечо, вжав руку в туловище, и оторвал от земли. Подошвы ботинок, купленных в эксклюзивном бутике в «Старой пивоварне», взлетели в воздух. Себастьян еще успел ощутить, как одно ребро ломается, распространяя боль на соседние ткани.

Он отскочил от машины, пролетел два метра и упал на тротуар. Ударился головой о плитку, а где-то внутри, под твердой поверхностью черепа, зазвенела чистая, ясная мысль: «Умираю». Он услышал гул реки, текущей где-то внизу, где-то наверху и где-то рядом, и почувствовал, как окунается, окунается в нее и видит все вещи отчетливее, чем когда-либо, видит, как возвращается пешком в Пёлуново, как дает дяде деньги на выкуп двух гектаров земли у Щрубаса, видит Познань, комиссариат полиции и себя в этом комиссариате, видит зал суда и перекошенное от бешенства лицо Шимона Боруса, и вот он погружается, погружается еще глубже, чтобы не видеть его, а глубже показывается четырехместная камера, значительно более удобная, чем та, в которой десятилетия назад торчали его дедушка Ян и парикмахер Кшаклевский, видит долгие часы, проведенные на продавленном матрасе, а потом свободу, которой никогда раньше вокруг себя не наблюдал, и Майю, работающую в салоне мобильной связи, ее волосы, всегда пахнущие кокосовым шампунем, ее голос и ее веснушчатое тело, и вот он погружается глубже, чтобы стало больше голоса и тела, а глубже – коляска, школа, детская площадка за домом, но также долги, гигантские долги перед банком, на которые он не хочет смотреть, поэтому глубже, глубже, а там – смерть матери и дяди, продажа земли в Пёлуново, уплата долгов, о которых он не хочет помнить, поэтому еще глубже, туда, где свадьба дочери, двое внучат, но, кроме того, рак простаты, а сразу за ним – тьма, голоса и шум, уже навсегда, но это все потом, не сейчас, еще не сейчас.

Сейчас он открыл глаза и взглянул на склонившегося над ним парня, того самого, лицо которого за мгновение до этого, за целую жизнь до этого, мелькнуло за стеклом машины. По небу проплывали темные тучи, и первые капли дождя ударяли Себастьяна по лицу и рукам. Он выжил.

* * *

До Пёлуново было чуть больше десяти километров. Он шел пешком. В голове звенело. Казалось, в момент столкновения перед глазами пронеслась вся жизнь. Он ничего не запомнил. Боль в ребрах затрудняла дыхание. Дождь пропитывал одежду. Через первые три километра ботинки стали натирать.

Шел дальше. Миновал дом, в котором давным-давно жила любовница дяди, и место, где Казимеж заметил убегавшего парикмахера.

Думал об отце, которого никогда не видел и который стал вдруг намного более мертвым, чем прежде. Дождь усиливался. На обочине постепенно увеличивались мелкие блестящие лужи.

Шел дальше.

Думал о том, что такого нужно видеть и чего нужно бояться, чтобы за несколько месяцев до рождения своего единственного ребенка распороть себе живот кухонным ножом. Думал о том, чего нужно бояться, чтобы идиотским образом украсть полмиллиона злотых и просадить почти половину непонятно на что. Шел дальше.

Матери ничего не скажет. Только дяде. Дядя должен знать, мать – нет. Сейчас это, впрочем, неважно. Сейчас есть только сейчас. Себастьян шуршит подошвами ботинок по гравию. Справа в поле шелестят зеленые листья кукурузы. В двенадцати километрах отсюда рыжеволосый Дарек Паливода падает за школой с разбитой губой и охает, пока знакомый кулак ломает ему носовую перегородку. Его бабка, которая в 1945 году в Пёлуново вместе с братом стреляла во дворе из кривого лука по яблокам, стоит на коленях в своей квартире в Радзеюве и молится за здоровье Иоанна Павла II. На кладбище в Бычине ветер колышет высокие сорняки, окружающие могилу Яна Лабендовича. Дождь стучит по надгробиям, по крыше костела в Осенцинах и по глади пруда в Шаленках, на дне которого еще лежит немецкий люгер с выбитым номером 6795. Дождевая вода стекает по желобам. Впитывается в землю. Гонит людей с полей в дома. На Опольщине молния ударяет в гнедого коня, а в Крушвице рассекает пополам дерево, под которым Фрау Эберль проклинала с телеги еще не родившегося мальчика. На лугу в излучине Варты поблескивает скелет одного из пяти воронов, клевавших в жаркий августовский вечер в предместье Коло труп старого бездомного пса с кривыми зубами. В траве жужжат сотни маленьких жизней. На поверхности Варты появляется пузырек воздуха. Слышен плеск. Река с шумом омывает песчаные берега и опоры моста – между ними бегала ночью по щебню самая младшая и самая красивая из сестер Пызяк. Осколки гранаты, которую она всегда носила с собой и которая ее убила, глубоко засели в стене дома на Торуньской улице. Осколки других гранат перемещаются вместе с песком под ботинками живых и лежат в трухлявых гробах тех, кто уже умер. Шестидесятилетний работник электростанции, в школьные годы плюнувший на белокожего мальчика, спотыкается в Хелмце о рельсы на трассе угольной магистрали Силезия-Гдыня, ругается и медленно продолжает путь. У него снова болит сердце. Нож, пронзивший сердце Йохана Пихлера, потихоньку ржавеет в иле на дне пёлуновского канала. Ножи, пронзившие другие сердца, лежат в гаражах, овинах и водосточных колодцах, обсыхают на кухонных сушилках и режут хрустящие пшеничные батоны. Ксёндз, венчавший белого человека с отсутствующим взглядом, нарезает хрустящий пшеничный батон в доме своей младшей сестры и смотрит на Влоцлавскую улицу, стоящую в пробке. Когда-то в Коло не было никаких пробок. Когда-то у него не тряслись руки при нарезке батонов. Пуля, которая в шестидесяти километрах отсюда раздробила череп ксёндза Шимона Ваха, уже полвека тянется вверх, миллиметр за миллиметром, заточенная глубоко под корой акации, растущей у дороги между Самшице и Витово. Пули, пробившие другие черепа, засели в других деревьях, коробках и карманах разлагающихся мундиров. Медленно ползут по дну водоемов и в земле, их приводят в движение лишь корни растений и лемехи плугов.

Размытое толкает людей в окна и распластывает их дрожащие тела на железнодорожных путях. Их руки ищут таблетки и горстями кладут в рот. Пальцы крутят ручки конфорок газовых плит, а взгляд задерживается на острых предметах. Натягиваются наскоро повешенные ремни брюк. Руки отпускают рули. Руки сдавливают шеи. Пальцы касаются курков. Из глоток доносится рев, заглушаемый шумом реки. Те, кто видел размытое, говорят сами с собой на опасном пути из квартиры в магазин и дрожат в смирительных рубашках, с головами, отяжелевшими от лекарств. Топят телефоны в ваннах. Спят, как кошки. Воют.

Река, которой нет, омывает женщин и мужчин, детей и стариков, живых и мертвых. В ней плавают крики и вздохи, приказы и мольбы. Плавают стоны, пение, шепот и смех. В ней плавают дыхание Эмилии, прижавшейся к Анатолю Журавику, и голос Казимежа, бранящего неподвижную сову. Плавает пение сорокадвухлетней Зофьи Лабендович, в одиночестве готовящейся к участию в телешоу и с ужасом думающей, не слишком ли она стара для этого. А еще кашель Дойки, рассматривающей капли дождя на стекле. Плавает дыхание Себастьяна Лабендовича, увидевшего за дядиным домом Майю, которая его ждет.

Он увидел ее в том самом поле, на котором тридцать один год назад умер его отец. Лило уже несколько часов. Он шел медленно, осторожно, чтобы не лопались мозоли на ногах. Чувствовал вонь из-под рубашки.

Она лежала в неглубокой луже. Широко раскинула руки. Щурясь, смотрела в небо и ловила губами капли.

Он сел рядом. Разглядывал тело, обтянутое мокрым грязным платьем. Поцеловал ее в лоб – она лишь улыбнулась в ответ. Стал рассказывать, что идет из Радзеюва, что его сбила машина, что жутко боится тюрьмы, и всякую подобную ерунду.

Лег рядом с ней. Чувствовал под собой липкую прохладную землю. Шершавая стерня колола предплечья. В хмуром небе он не видел ничего красивого. Капли затекали в нос. Холодно. Майя закрыла глаза, и они долго лежали молча, мокли, а потом все, почти все, было, как прежде.

Перевод с польского Дениса Вирена

Примечания

1

Живите счастливо. Возьмите это на память. (нем.)

2

Искаженное произношение польской уменьшительно-ласкательной формы Казю.

3

Мой милый мальчик! (нем.)

4

Я вам что-то покажу. (нем.)

5

Тетя! Польша! Гитрер! (нем.)

6

Курица! Утка! Свинья! (нем.)

7

Отвезешь меня домой. (нем.)

8

Да. (нем.)

9

Нет! Не оставляй меня здесь одну! (нем.)

10

– Ты хочешь сбежать…

– Нет…

– Иди! Но вернись! Понял? Ты должен вернуться. (нем.)

11

«Эта земля навсегда останется немецкой». (нем.)

12

28 июня 1956 года рабочие вагоностроительного завода в Познани вышли на улицы города с протестом против условий труда и оплаты; эту первую в истории ПНР забастовку жестоко подавили власти, в результате чего были убиты 57 человек. 18 июля 1956 года на шахте «Божьи Дары» в Катовице вследствие пожара произошел взрыв газа, от которого погибли 24 человека.

Content

Якуб Малецкий
Дрожь

Часть I 1938–1969

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть II 1969–1973

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть III 1973–2003

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть IV 2003–2004

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Часть V 2004

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Примечания