Александр Кротов

НОВАЯ ВЕРСИЯ

Повесть

Часть первая

1

ГУМ открылся ровно в восемь часов. Поток увлек Неведова, и он не сумел из него вырваться, заметив совсем близко знакомое лицо. Бородатый парень мелькнул и пропал, будто его и не было, но Неведов запомнил отчетливо быстрые черные глаза, упрямо сжатый маленький рот и длинные волосы, рыжеватые и тяжелые.

Подопечный растворился в толпе. И Неведов подумал, что если Бородатый явился вновь на «работу», то он обязательно увидит его в дежурке на экране телевизора и тогда недолго гулять на свободе неуловимому карманнику. Фотографию размножат с видеозаписи, и вор будет взят с поличным.

Неведов подошел к телефону справочной магазина, набрал условный код и сказал: «Девушка, секция детской одежды на шестом этаже?» (Шестого этажа в ГУМе не было.)

В аппарате щелкнуло. Неведова переключили на отделение милиции. «Лейтенант Войтов слушает», — немедленно откликнулся дежурный.

— Девушка, вы что — уснули?! — накинулся на него Неведов. — У меня нет времени. Скажите, где можно купить телевизор? Что? Непременно цветной. — Неведов разыгрывал роль нетерпеливого покупателя, грубого провинциала.

— Выходы из магазина сейчас перекроем, товарищ капитан. Блокируем секцию телевизоров, — понял его Войтов.

— А где можно сфотографироваться? — не отставал Неведов. — Мне нужен портрет.

— Понял, товарищ капитан. Ориентирую сотрудников по словесному портрету.

Неведов раздраженно бросил телефонную трубку и сердито оглянулся. Его нервировала эта игра. А ведь сердился и нервничал капитан всерьез. Не до шуток было.

Оперативник по опыту знал: карманник отправился бродить по магазину. Затем дождется наплыва покупателей, чтобы легче было затеряться среди них и внезапно появиться в секции телевизоров и совершить кражу. Угадать бы еще его маршрут!

Капитан прошел мимо фонтана, поднялся на галерею второго этажа и опять позвонил в дежурку.

— Ничего нового, — доложил Войтов, — объект еще не появлялся.

Неведов усмехнулся, расслышав в голосе лейтенанта нотки недоумения и нетерпеливый вопрос — что же дальше? Почему начальник угрозыска с самого начала руководит операцией по телефону?

Мгновение видел Неведов Бородатого, но царапнуло, а сейчас и обожгло: не уловил он во внешности парня нечто важное. Чем-то вор выделялся в толпе. И если тотчас, не откладывая, не выяснить, что же задело, потом это ясное ощущение забудется.

У кожгалантереи Неведов остановился. Молоденькая продавщица, облокотившись на прилавок, зевая, подводила бровки карандашом. Работы пока у нее не было.

Неведов померил замшевые перчатки и купил. И когда девица равнодушно заворачивала ему покупку, в нем проснулось то же чувство, как и при встрече с Бородатым. Значит, и в ее внешности было какое-то несоответствие, которого он и тогда не понял и не мог понять сейчас.

Капитан попросил показать портмоне. С годами в нем выработалась привычка выяснять немедленно, никогда не откладывая на потом, раз уж внимание задержалось, а он не успел рассмотреть — на чем именно.

Может быть, вор был в перчатках? Такое предположение могло лишь рассмешить: на дворе середина августа. Тогда грим? Ведь девица рисовала брови. Тоже нет. Его внимание привлекли руки? Как они быстро положили перчатки в полиэтиленовый пакет, сунули туда же чек?

От настойчивого взгляда продавщица покраснела, поджала губы, и было видно по всему, ей сделалось неловко.

Неведов вздохнул и купил портмоне, все же желая понять, что его задело. Заученным движением девушка завернула покупку, сердито смотря ему в лицо.

— Спасибо, — пробормотал Неведов и отошел, испытывая глухое раздражение на себя, свою мнительность. Суеверная чепуха, решил он, и все же продолжал думать, что могло быть общего у продавщицы и карманника. Похожи глаза? У девушки они тоже были черными. Губы? Нос? Нет. Все-таки грим? Парень гримируется? У него… узкое, худощавое лицо, чуть блестевшее от пота. Тогда волосы? И у продавщицы они рыжеватые, лежат волосок к волосу крупные локоны.

Вот где сходство: крупные локоны лежат волосок к волоску.

Парик.

Бородатый носил парик.

Неведов еще раз прошел мимо прилавка кожгалантереи, направляясь в дежурку. Точно, девушка была в парике.

Это открытие немедленно все осложнило. Капитан заставил себя идти спокойно, поднялся выше на этаж и посмотрел вниз. Торопиться не следовало. Он должен принять решение хладнокровно, верно оценить ситуацию. Сотни людей шли внизу нескончаемым потоком. Где-то среди них вертится сейчас карманник, высматривает и прицеливается, чтобы действовать безошибочно.

Время шло, а Неведов не двигался с места, опершись на ажурные перила мостика, соединяющего галереи второго этажа.

Неведов взглянул на часы. Уже миновало тридцать минут после открытия магазина. Бег секундной стрелки подстегивал, подхлестывал, говорил ему о том, что быстрее, как можно быстрее нужно действовать. Но Неведов стоял и старался настроить себя так, словно не был вот сию минуту в ГУМе, а сидел за письменным столом дома. И там не всегда удавалось спокойно поразмышлять — работал телевизор, что-то рассказывала жена, и он все это осязал, замечал, понимал и умел не слышать.

«Ни в коем случае не торопиться. Нельзя спешить. Нужно забыть сейчас о времени», — внушал себе Неведов, снял часы с руки и сунул в карман.

Где же кроется неудача?

Если у Бородатого есть сообщник, то его сегодня не взять. Надо выйти на сообщника, когда вор передаст ассистенту деньги. Стоп! А потерпевший? Если сам потерпевший не заметит потери и не заявит о краже? Такие случаи бывали. И еще: на выходе Бородатого могут не опознать — стоит ему снять парик и отцепить бородку. Возможно, что раньше именно потому вор и уходил.

И, наконец, самое плохое, что можно придумать: Бородатого задержат, а «рюкзака» у него не будет. Придется извиниться и отпустить.

Чего же в первую очередь должен бояться карманник? Чтобы не взяли с поличным. Это раз. А сделать это нужно в секции телевизоров, тогда отпадет неудача с пострадавшим, который, чего доброго, не захочет по каким-либо причинам связываться с милицией. А если объект знает о том, что магазин просматривается телекамерами? Тогда он должен вычислить для работы нейтральную зону, куда не заглянет телекамера, искать прикрытия или орудовать в толпе. Но вначале ему нужно найти толстый кошелек. А искать он его будет там, где продаются дорогие товары. И выходит, блокировать секцию телевизоров оперативникам, как раньше, бесполезно. Несомненно, вор уже знает и запомнил людей, тех, кто наблюдал. Еще и поэтому не могли его взять в магазине.

Выходит так. Теперь трюк с париком не спасет.

Все. Надо идти. Верно, Войтов уже места себе не находит, стараясь отвести от него гнев начальства.

И Неведов пошел в дежурку. Бородатого он возьмет. Обязательно возьмет. Слишком много хлопот доставил карманник.

2

Графолин резко свернул с центральной линии направо.

Он не почувствовал опасности, но метнулся по привычке, как будто и вправду заметил хвост и надо было немедленно уходить. Помнилась выучка Каленого. Тот всегда твердил: «Даже когда идешь в кино выпить пивка, предполагай, что запалился, и руби концы, петляй, чтобы ни один фрайер тебе дважды не встретился по пути».

И Графолин петлял, кружил по ГУМу, словно оперативники невидимо вели его в самом деле. Пристраиваясь в очереди, он отдыхал. И сегодня там легко, просто на удивление легко взял кошелек и бумажник. Но попалась такая мелочь, что и в ресторан не сунешься. Он колол мгновенно и потому ошибся, понадеявшись: уж если примеряют дорогой костюм, то и ему сотня-другая должна перепасть.

И опростоволосился. Мелочь попалась. Говорить не о чем. Однако он бумажник повел дальше, не поверил толстому усатому и ухоженному покупателю. Слишком нагл и самодоволен был южный человек. Такие торгуют на цветочных рынках и деньги рвут с простаков немалые.

Очевидно, купюры лежали в боковом кармане пиджака. Требовалось расстегнуть бумажник, поймать цветочника, когда тот на что-нибудь отвлечется. Теперь необходимо запастись терпением. Пусть пока пасется бумажник. Никуда не денется. Раз пришел в такой магазин, обязательно расстегнется.

И снова вспомнился Каленый. Тот всегда говорил: «Приплывет мелочь, не гоношись, рюкзаки топи вместе с ней». Однако по-разному можно топить рюкзаки. Графолин «потерял». Верил в примету: больше найдешь. Любил представить одуревшее от счастья лицо везунчика, намертво схватившего потной рукой кошелек.

Настроение было веселое, радостное. На удачу. И мужчину он расстегнул почти шутя в толкучке у мороженого, и проводил до самого выхода. Ничего не подозревая, отбыл клиент. А ему давно уже так не везло. «Рюкзаки» принесли удачу. И теперь: не отсвечивать. И не мелькать. Бумажник он порядочно облегчил. Увесистая пачка новеньких сторублевок накрепко перехвачена толстой красной резинкой. Это колечко он мимоходом «потерял», нетерпеливо пробиваясь сквозь толпу.

У секции телевизоров — не таясь, с удовольствием вытер платком потные ладони и огляделся. Сразу бросилось в глаза: знакомых, скучных покупателей в зале не было. И опять в нем вспыхнуло предчувствие удачи. Клиенты здесь гуляли солидные, обстоятельные, не суетились, а присматривались к дорогим цветным телевизорам. Понять их было можно. Что ж, и он посмотрит уж заодно новеньких «постовых»…

Однако «постовых» он не приметил, для отвода глаз поговорил с продавцом, какую модель лучше купить, и вдруг понял — и все внутри разом захолонуло — зацепили! Ждали на выходе!

Продавец ему еще что-то говорил. Видимо, объяснял, советовал, но Графолин уже ничего не слышал, напряженно улыбаясь для тех — на выходе, — чтобы они видели: нет, он не испугался, их не заметил, и все идет по-прежнему.

— Уговорили. Выписывайте, — сказал он решительно продавцу, краем глаза увидев, как Черноволосый показался в зале и чуть сзади него — двое из прежних знакомцев — «постовых».

— Вы забыли чек, — напомнил продавец.

— Да? Ах, да! Чек! — Графолин заторопился идти к кассе. — Большое вам спасибо за консультацию.

Тут его и остановил Черноволосый. Дыхание с ходу оборвалось.

— Можно вас на минуточку? — Черноволосый спрашивал вежливо и спокойно.

— Да, пожалуйста. А что случилось? — услышал свой испуганный шепот Графолин. — Модель плохая? Продавец соврал? Брать не стоит?

Черноволосый даже не усмехнулся.

— Вы задержаны, — сказал он очень тихо и показал удостоверение.

Бежать не имело смысла.

На выходе маячили еще двое «постовых». Он узнал сменщиков тех, что были сейчас рядом с ним, готовые в любое мгновение помешать ему уйти.

— Надеюсь, вы объяснитесь наконец!.. — возмутился Графолин и сам почувствовал, как вяло и равнодушно получилось у него негодование. И тогда он взорвался (поджилки-то, поджилки так и тряслись, голос то звенел, то дребезжал): — А что, собственно, произошло? По какому праву! Да не держите меня за руки! Отпустите немедленно!

— Вы задержаны, — вновь тихо и спокойно повторил Черноволосый, — и не привлекайте к себе внимания, а то подумают, что вы — вор. Пока ничего не произошло. Зачем же шуметь?

— Вы меня с кем-то спутали, — сказал Графолин тоже тихо, и лицо его отразило мучительное беспокойство. «А то подумают, что вы — вор…» Что бы это значило? Он все еще не верил до конца в случившееся, в то, что не вывернется.

Оперативники понимающе переглянулись.

Неужели вот так все кончится?!

И теперь Графолин шел среди потока людей, где вот только что был удачлив, смел и безжалостен, и осознание происшедшей с ним катастрофы повергло его в смятение.

«Ерунда. Ничего не докажут», — говорил он себе, но ужас уже подступал, душил жестким комком в горле, и стукала кровь в висок, отзываясь лихорадочной болью.

«Ничего не докажут. Держаться до конца, и ничего не докажут. Нет у них фактов. Нет!..»

Графолин с трудом подавил в себе нестерпимое желание бросить деньги под ноги, незаметно отшвырнуть подальше.

Не оглядываясь, молча, Черноволосый шел впереди. И Графолину вдруг — как озарило — почудилось, что если вот сейчас, сию минуту, мгновенно ринуться вниз, свалить «постовых», то ему улыбнется несказанная удача, и он уйдет, затеряется в спасительной толпе.

Он резко присел, но охнул от боли и бессилия, повис на локтях. Держали его крепко, нешуточно, и пришлось сделать вид, что развязался шнурок.

— Не ведите, — шнурок!

Но ему не дали остановиться.

На его счастье, шнурок и в самом деле оказался развязанным, да только не убежать. Не вырваться. Дышалось трудно и тяжело, будто нокаутировали его на ринге и, не дав опомниться, заставили двигаться. И он понял: перебили дыхание, поэтому и не смог вырваться и уйти.

Совсем скверный оборот принимало дело. Но ведь Черноволосый сказал: «Не привлекайте к себе внимания, а то подумают, что вы — вор».

Зачем же его ведут так долго по центральной линии, не там, где мало народа? Ждут, чтобы все увидел Каленый? Чтобы и того зацапать?

Графолин опустил голову и не смотрел по сторонам. Каленый его не спасет, а завалить Каленого он может. Пусть Каленый уходит. Фактов у них нет.

Он не приметил, когда Черноволосый исчез, и испугался. Плотная коренастая фигура не маячила впереди. И Графолину стало не по себе от равнодушного безразличия взявших его людей, которые были к нему спокойно-беспощадны.

Его взяли. Вырвали из жизни. И он потерял в одну секунду все на свете, даже право на элементарный интерес к себе, раз с самого начала не привлек внимания Черноволосого, в котором угадывался начальник оперативников.

Черноволосый своим профессионально-вежливым обхождением выбросил его из жизни. (Графолин стиснул зубы.) Ликвидировал. И поставил между ним и остальными людьми такую стену, которую при всей его ловкости и дерзости не перескочить.

Но нет у них фактов. Ничего не докажут. Легавые берут на глотку и понт, говорил Каленый. Ничего не докажут.

3

Задержанный сидел напротив Неведова, и ни тени растерянности или тревоги не было на его лице. Только недоумение и обида.

«Крепкие нервы, — невольно подумал Неведов, — значит, шок уже прошел, малый успел отдышаться и приготовиться. За руку не схватили, полагает, вывернется».

Выдерживая паузу, Неведов молчал. Закурил. Затем вспомнил о цветах на подоконнике, старательно принялся их поливать. Достал крохотный пакетик с минеральными удобрениями. Оторвал аккуратно уголок. Рассыпал гранулы, похожие на крупу, на ладонь, безошибочно поделил подкормку. Остановился у окна и долго смотрел на улицу.

Все это время задержанный внимательно следил за ним, каждую секунду ожидая, когда Черноволосый заговорит.

В форточку залетела оса, и было слышно, как она билась в стекло, жужжала. Черноволосый все стоял у окна и молчал.

Оса обессилела, ударяясь о стекло, и сейчас медленно ползла вверх, словно крылья уже не могли ей помочь.

Стул скрипнул уже раздраженно, упал с грохотом. Хлопнула торопливо и воровато дверь. Неведов и тут не отреагировал — пауза еще не закончилась. Не уйти Бородатому из милиции. Задержали — баста!

Зазвонил телефон.

Неведов подошел, снял трубку и услышал хрипловатый голос майора Васильева:

— Как подвигаются дела, Николай Иванович? Почему не докладываешь о задержании? — Васильев говорил сердито. — Чего молчишь? Арестованный гуляет по отделению милиции, а начальник уголовного розыска молчит. Войтов за тебя доложил. Ты меня слышишь?

— Слышу, — сказал тихо Неведов, глядя на приоткрывшуюся дверь, — я вам перезвоню.

Тут же раздались короткие гудки. Васильев всегда разговор заканчивал первым.

Неведов сел к столу и стал писать рапорт о задержании.

Графолин вошел, остановился посреди кабинета.

— Стул поднимите, — сказал Неведов, продолжая писать, — и садитесь. Я вас слушаю.

Задержанный не двинулся с места.

— Я вас слушаю, — повторил Неведов, — не хотите говорить, берите бумагу и пишите.

— О чем же писать?! — зло и с издевкой крикнул Графолин. — Я не понимаю, почему меня сюда привели, да еще не желают говорить.

— Это вы должны говорить, — заметил Неведов, — рассказывать все чистосердечно.

— Что чистосердечно?! — перебил Графолин. — В чем меня обвиняют? В чем? Схватили в магазине и увели!

— Но ведь так просто не задерживает милиция, — Неведов говорил так, словно сообщал что-то важное по секрету, — неужели вам надо объяснять то, что вы прекрасно знаете, но не хотите в том признаться?

— Загадками говорите.

— Я просто жду, пока потерпевший явится в милицию и напишет заявление о краже.

Графолин усмехнулся и с силой хрустнул пальцами.

— Могу даже сказать, как он выглядит, — продолжал Неведов, набирая номер телефона, — так вот: высокий, чуть полноватый… Войтов, не явился еще потерпевший? Нет? Буду ждать. — Неведов нажал на рычаг, но трубки не положил и взглянул на Бородатого. Тот весь напрягся, словно для прыжка. Встал.

— Сядьте, — строго сказал Неведов, — и, пожалуйста, без сцен.

Графолин, ссутулившись, вцепился в спинку стула.

— Иванов? — спросил Неведов. — Давай понятых.

Капитан положил трубку, неторопливо вышел из-за стола.

— Будете говорить? — спросил он уже требовательно и жестко. — Ведь у вас в кармане ворованные деньги, а? Может, облегчите карман, пока понятые не пришли, и — нет никаких улик. Рюкзачка как не бывало? — почти уговаривал Неведов. — Доказать, что были деньги у вас, станет невозможно. Не так ли?

Графолин оглянулся на дверь, дернул плечом.

— Нет у меня денег.

— Как это нет? — вскинулся обеспокоенно Неведов. И, если бы его взгляд в эту минуту не был оценивающе колючим, можно было подумать, что он опешил и растерялся. — Как это нет? — он засмеялся и присел на угол стола. — Думаете, было трудно догадаться, что вы попытаетесь избавиться от денег? Приготовились заявить, когда обыщут, что вас обокрали? Ну-ну, старый фокус.

В дверь постучали, и вошел Иванов, а с ним встревоженная девушка в синем платье и пожилой мужчина с печальными глазами.

Графолин даже не посмотрел в их сторону.

— Приступайте, — сказал Неведов.

Пока шел обыск, составлялся акт, капитан трижды справлялся у Войтова о потерпевшем. Но «цветочный торговец» все не объявлялся. Не вернулся и оперативник Якушев, получивший задание доставить как можно скорее южного человека в отделение.

Что-то произошло у Якушева, думал Неведов. Эта досадная осечка заставляла вновь перестраиваться, вносить в план операции свои коррективы, как и в те решительные мгновения, когда не удалось взять Бородатого в момент кражи с поличным. Никто не думал, что Бородатый начнет работать наобум.

Вот так и прохлопали.

Неведов отпустил понятых, а Иванову приказал искать деньги.

— Наверняка за батареей, — крикнул Неведов вдогонку. — Больше негде прятать в коридоре.

Неведов представлял себя задержанному недалеким и бестолковым детективом. Преступник должен был в свое превосходство обязательно поверить, если уж сумел почти незаметно подкинуть деньги в корзину для бумаг под столом. Еще бы положил в ящик письменного стола и запер на ключ! Но надо было еще и еще раз показать, насколько самодоволен, туп и самонадеян милицейский сыщик. Просто примитивен!

Неведов полагал, что после спектакля с понятыми задержанный поверил в это или хотя бы захотел поверить: утопающий обычно хватается и за соломинку.

— Что же будем делать? — сказал Неведов, и в голосе его прозвучало совершенно искренне огорчение. — На банкнотах отпечатки ваших пальцев, экспертиза даст заключение свое, тогда и заговорите?

— Мне нечего говорить, я хотел купить телевизор, а вы приволокли меня сюда. Мало того, меня в магазине и ограбили… Я буду жаловаться… — Бородатый умолк и угрюмо посмотрел на вошедшего Иванова.

— Ну что? — спросил Неведов. — Нашли?

— Никак нет, — отчеканил Иванов.

— Та-ак, — сказал Неведов, и в его пальцах лопнул сломанный карандаш, — спасибо. Вы свободны.

Иванов пожал плечами и вышел. Он не мог разгадать, что задумал капитан. С самого утра в дежурке только и говорили о неуловимом и удачливом карманнике. Сейчас вор сидел в милиции, а улик против него не было. Никто не верил, что капитан так опростоволосился. Спорили, как он поступит. Еще не было случая, чтобы Неведов сначала взял, а потом и отпустил преступника.

4

Неведов прочитал объяснение задержанного, встал и вышел из кабинета. Срочно вызывал Васильев.

Якушев все не давал о себе знать.

Неведов попросил Войтова проверить адрес и паспортные данные задержанного. Пока он назвался Андреем Графолиным.

Войтов передал капитану пакет.

— Фото с видеозаписи. Старые и новые, — сказал лейтенант.

— Отлично, — оживился Неведов.

Он поднялся на второй этаж.

Майор Васильев пил кофе и просматривал неведовскую разработку на сегодняшний день.

— У тебя все идет как будто нормально, — сказал он.

Неведов кивнул, открыл пакет и высыпал из него фотографии. Он знал привычку своего шефа знакомиться с делом только тогда, когда оно стопорилось. Умел Васильев чувствовать этот момент.

— Якушев так и не появился? — спросил майор.

— Нет, — ответил Неведов, — иначе рапорт был бы у вас давно на столе.

— Да, — согласился с ним Васильев, — и все-таки до сих пор нет Якушева.

— Якушев опытный оперативник, — сказал Неведов, наливая себе из термоса кофе, — что-то произошло непредвиденное, иначе все это трудно объяснить.

— А почему он был один? Без прикрытия?

— На выходе дежурил линейный наряд милиции. Якушев об этом знал.

— Дело в том, что этот наряд Якушева не видел. Потерпевшего видел, а оперативника, получившего задание задержать его, не видел. — Толстое лицо майора Васильева покраснело. — Как все это объяснить, Николай Иванович?

Неведов пожал плечами и не ответил. Он пристально разглядывал фотографии. На одной ясно было видно, как Бородатый расстегивал покупателя в секции телевизоров. На оборотной стороне снимка стояло сегодняшнее число.

— Извините, — Неведову удалось скрыть внезапное волнение. (Вот они, полчаса времени, что потерял он на размышления утром, все-таки дали о себе знать!)

— Что случилось? — спросил Васильев.

— Надо посмотреть сегодняшнюю видеозапись полностью, — сказал Неведов, показывая фотографию. — Графолина, товарищ майор, вели с самого утра и взяли в секции телевизоров. Но выходит, он второй раз там появился. А первый, когда еще не попал под наблюдение.

— Похоже, что у него есть сообщник. Его-то и не обнаружили. — Васильев закурил, и сердитые морщины на его лице разгладились. — Мог бы, Николай Иванович, и это соображение внести в разработку.

Они помолчали, и стало слышно, как под окном шумели, проезжая, машины. Кофе остыл. Неведов с сожалением отставил чашку.

— Работаем порой, как с завязанными глазами, — сказал он устало. — Графолина придется отпустить и установить за ним наблюдение.

Васильев удивленно поднял брови, затем досадливо поморщился:

— Все-таки поторопились. Можно было задержать в понедельник. Но зачем же отпускать? Видеозапись уличает Графолина. Думаю, что его надо передавать следственным органам.

— Надо еще найти потерпевшего, — заметил Неведов и вспомнил, что до сих пор нет Якушева. — Если потерпевший не объявится, следствие затянется надолго и может не дать результата.

— Это не наша забота, — возразил Васильев, — мы взяли опасного преступника, полгода не могли взять и все же взяли. Ты хочешь, Николай Иванович, принять на себя и следственные функции? Так получается?

— Если потерпевший не объявится, следствие может не дать результата, — упрямо повторил Неведов, — а найти его, может быть, и посложнее, чем взять преступника, даже особо опасного. В ГУМе бывает много иногородних, иностранцев. Не объявлять же розыск потерпевшего?

— Ты же прекрасно знаешь, что меня постоянно теребят из управления. Давай туда и передадим Графолина. Их группа так и не смогла его задержать.

— По словесному портрету это сделать сложно.

— Но ты ведь смог, чего же дальше огород городить? — Васильев все больше и больше раздражался, и Неведов понял, что майор уже доложил о задержании.

Капитан вздохнул, поблагодарил за кофе и встал.

— Пока не поздно, если еще не поздно, я сам перезвоню в управление. Графолин не мог в одиночку стать профессиональным вором. Его натаскали. И искать надо того, кто натаскал. Парню всего двадцать два года, а опытные оперативники с ним будь здоров повозились. Его нельзя сейчас сажать в предварилку. Он же еще мальчишка. Допросами из него ничего не выбьешь. А вот оставить его в покое, понаблюдать за ним, посмотреть, как шок на него подействует, выйти на опекуна, пока в мальчишке испуг не прошел. Тюрьмой как-никак запахло! Наделает глупостей. Будет искать встреч с напарником.

Васильев открыл сейф и выложил на стол две тоненькие папки.

— А этим кто будет заниматься? — спросил он, показывая на папки с заявлениями потерпевших. — Я не могу, не имею права держать такие папки под замком. Они не могут ждать, а Графолин уже может отдохнуть и подумать. Обойдется без нянек. А его опекуна ты все равно, я знаю, найдешь.

— Хотя бы три дня, — сказал Неведов, — мне нужен Графолин на свободе.

— Хорошо, — подумав, согласился Васильев, — но только три дня, и не больше. Целых полгода раскачивался. Сам упустил время. И никого не интересует, почему это произошло. Научились все валить на объективные причины, — сердито закончил майор.

5

Графолин настороженно посмотрел на Неведова.

Он ему действовал на нервы своей молчаливостью, внезапными исчезновениями, телефонными разговорами, из которых ничего не поймешь, но которые, он догадывался, касались непосредственно его судьбы. И эта манера еще внезапно говорить между делом, словно давно уже было все ясно.

Но нет у них фактов. Дурака валяет капитан битых три часа.

Андрей устал и все никак не мог понять, куда клонит оперативник. Он чувствовал, что надо сосредоточиться, чтобы не ошибиться и не допустить оплошности, но непривычное напряжение изматывало, заставляло любое движение в кабинете воспринимать обостренно, болезненно следить за Неведовым.

Опять появился Иванов и доложил, что деньги не найдены.

Неведов вышел из-за стола и опрокинул ногой корзину для бумаг. Сторублевки рассыпались по полу, как колода новеньких игральных карт.

Графолин вдруг понял, что с деньгами был разыгран спектакль, и не больше.

— Передайте в управление на экспертизу эти деньги, — приказал Неведов Иванову.

Все, теперь Черноволосый возиться не будет, с отчаянием подумал Андрей, теперь амба! Крышка! Тюрьмы не избежать! Захомутали! И то, что на него не оказывали никакого давления, не нажимали, не требовали настойчиво признания, не запугивали, а напротив — как будто и внимания особенно не обращали, но за этим всем подразумевалась безусловная и тяжкая его вина — давило, мучило, трепетало в этих привычных уличных жаргонных словечках: амба! захомутали! крышка!

Андрей видел — им занимаются лишь по обязанности. Надо было его взять — и его взяли, а дальнейшее уже никого не волновало: как уж там он чувствовал, переживал, мучился и страдал после случившегося. Эти люди остановили для него время и вырвали его из жизни так просто и буднично — стра-а-а-шно! — что с трудом верилось в происшедшее.

Люди во главе с Черноволосым сейчас распоряжались его судьбой. Власть его над собой кончилась. Вся она теперь сосредоточилась в руках этого медлительного и хитрого человека, который выматывал всю душу своим молчанием, что-то писал, загородив локтем лист бумаги.

В тюрьму, что ли, пишет сопроводиловку?

— Почему вы ни о чем не спрашиваете? — не выдержал Графолин.

Неведов взглянул быстро на него, и было видно, что он с трудом оторвался от своих мыслей.

— Вы же не захотели ничего рассказывать, — сказал Неведов равнодушно и принялся снова писать.

— Кого угодно вы можете вывести из себя, ведь знаете, ничего не скажу, мне нечего сказать потому что, — нервничая, Графолин щелкал пальцами, стараясь рассмотреть злополучный листок.

— Поэтому и не спрашиваю, даю время подумать. Пока даю подумать, — Неведов пристально посмотрел в глаза Графолину, и тому показалось, даже с сочувствием посмотрел.

Неведов перевернул листок чистой стороной вверх и встал из-за стола, прошелся по кабинету и, остановившись посредине, сказал неожиданно:

— Я вас отпущу, Графолин, а через три дня вы сами придете ко мне, и тогда мы поговорим? Хорошо?

Андрей ошеломленно помолчал, встал и, неуверенно, растерянно глядя на Неведова, пошел к двери.

— Подождите, — остановил его Неведов, — возьмите повестку и распишитесь в подписке о невыезде. Я позвоню, чтобы дежурный вас пропустил.

6

Андрей мгновенно затерялся в уличном потоке.

Среди людей он еще более остро ощутил свое одиночество. Но и опасность отодвинулась, пусть и было его положение безвыходным, да не столь отчаянным по сравнению с тем, как его брали и что пришлось ему вытерпеть в кабинете Неведова. Казалось ужасным, если бы сразу отправили в тюрьму и не дали хотя бы день-два, чтобы он успел привыкнуть к своему будущему положению.

Он получил три дня отсрочки и был счастлив оттого, что появилась надежда все же вывернуться и обмануть оперативника, который всю жизнь его теперь держал в кулаке и распоряжался ею по своему усмотрению.

Неведов рассчитывает заполучить Каленого?

Андрей даже усмехнулся от наивности подобного предположения. Это он, зеленый, попался, потому что был неосторожен и не почувствовал западни.

Андрей сел в кольцевой автобус «К».

Если уж выпустили его, как живца, то ему некуда торопиться. Что тут поделаешь — поездит с часок по кругу и оторвется от хвоста, а там уж можно возвращаться к ГУМу. Сядет в «жигуленок» и махнет на дачу.

На конечной остановке у Павелецкого вокзала Андрей вышел из автобуса и внимательно посмотрел: останется ли кто-нибудь из попутчиков или вернется буквально в последнее мгновение. Так учил Каленый вычислять хвост.

Пассажиры набились все новенькие, но это не успокоило, заставило нервничать. Хитрый капитан наверняка придумал что-нибудь половчее. И пока он не разгадает, что именно ему приготовили, он остается глупым живцом.

Андрей пересел на такси и поехал на «Дзержинку».

Он почти успокоился, вспомнив, что Каленый видел, как его вели и он пытался уйти. Ему непременно должен помочь Каленый. Сам знает, что такое тюрьма. А ему ломится по меньшей мере лет пять, а если раскопают, то могут и все десять припаять.

И Андрей вновь ощутил томительное беспокойство.

Что и говорить, умеют в милиции мотать нервы. Он закурил и заметил, как задрожали руки. Это никуда не годилось. Не хватало еще сейчас наделать глупостей. Как-то не верилось, что Неведов оставил его в покое, отпустил так запросто «подумать».

Андрей посмотрел в зеркальце и увидел песочного цвета «Победу». Он невольно улыбнулся — настолько машина была стара, неказиста, казалось, вот-вот развалится от древности прямо на ходу, на полной скорости. Не отстала она и на светофоре у Малого Каменного моста.

В зеркальце ему никак не удавалось рассмотреть, кто же сидел за рулем допотопного драндулета. Он обернулся назад и встревожился, испуг так и пронзил всего — там, в «Победе», шофер в темных очках сделал ему знак остановиться. Андрей пожал плечами, словно не понял и это его не касалось. Но таксист затормозил.

— Приехали, — сказал он и выключил счетчик.

Остановилась следом и «Победа».

7

На мониторе Неведов и Васильев просматривали свежую видеозапись. Кинокамера бесстрастно запечатлела момент кражи в секции телевизоров.

— Все-таки зря отпустил, — не удержался, сказал Васильев.

Высокая, полная блондинка посмотрела мельком на них с экрана, не подозревая о том, что ее обокрали считанные мгновения назад. Красивое лицо блондинки было спокойно. Она кокетливо поправила рукой прическу, близоруко прищурилась и исчезла из поля зрения. Очевидно, отошла от прилавка.

В последний раз они увидели ее на выходе.

Неведов выключил монитор, перемотал пленку, снова запустил. Теперь он намеревался прокомментировать происходящее на экране телевизора.

— Не стоит тратить время, — сказал Васильев, — пусть сделают с кражи выклейку по кадрам. Пояснения твои тоже не нужны, раз уж обворовали после того, как вы взяли Графолина.

Неведов кивнул и опять нажал перемотку.

— Только посмотрим на двойника.

Щелкнув дважды переключателем, Неведов поймал нужный кадр. Блондинка достала «косметичку» и прошлась помадой по губам. Тут же ее загородил рослый раздраженный мужчина с чеком в руке. Он что-то говорил — быстро шевелил губами — очевидно, обращался к продавцу. Его оттеснил плечистый здоровяк, поставил рядом с блондинкой портфель. Но пока ставил, другой рукой расстегнул сумочку, вытащил деньги, открыл портфель и переложил их туда. Блондинка все красила губы — так быстро все произошло.

Неведов остановил монитор.

Крепыш так и замер на корточках. Длинные волосы почти закрывали лицо. Именно таким они видели его на фото с видеозаписи.

— Чем не Графолин? — сказал Неведов Васильеву. — И парик, и рубашка, и портфель — все одинаковое.

— Вы думаете, что это его напарник? — перебил майор.

— Уверен, потому что редчайшее совпадение. Только вот странно, что после ареста Графолина ассистент сам пошел на кражу. Если это так, то двойник — главное действующее лицо.

Они помолчали.

— Тебе звонили из управления? — спросил Васильев.

— Да. Их группа тоже подключилась в работу. Графолин ни на минуту не уйдет из-под наблюдения. Нас будут информировать.

— Они сейчас ведут Графолина? Кто, не знаешь?

— Лейтенант Петров.

— Спохватились. Утром-то не помогли с операцией, а я просил Чугунова, — заметил Васильев недовольно, — тогда бы наверняка взяли двойника.

— Вряд ли, — ответил Неведов, — очень уж осторожен. Видно, вор опытный. В объектив камеры попал, а каков из себя — мы и не знаем толком. Все видели затылок да совсем чуточку в профиль. Графолин больше показывался, и то сколько возились.

Майор Васильев досадливо махнул рукой. Он терпеть не мог, когда ему начинали объяснять очевидное.

— Вы не дослушали, — продолжал Неведов. — Я теперь просто убежден, что этот артист как-то связан с Графолиным. Мне кажется, что я его даже видел без парика.

Неведов взял карандаш и на листке бумаги набросал скуластое лицо с тяжелыми внимательными глазами. В профиль оно оказалось курносым и неуловимо напомнило Графолина. Неведов пририсовал длинные волосы, и сходство усилилось.

Неведов попробовал вспомнить и никак не мог отчетливо представить себе — где? при каких обстоятельствах? почему он запомнил это лицо? и сейчас нарисовал именно его?

Васильев пристально разглядывал рисунки и ждал, что скажет дальше капитан. Сам он пока ничем ему не мог помочь. Поэтому не торопил и молчал. Но он не мог позволить вновь ошибиться, так промахнуться, как с двойником: приняли ведь на фото с видеозаписи за Графолина совсем другого человека.

Тогда майор мешал Неведову своими звонками по телефону, постоянно отвлекал от дела, желая иметь ясное представление о результатах операции только из доклада начальника уголовного розыска отделения. И Неведов упустил то, чего нельзя было упускать. А сам Васильев не умел поправить де́ла.

Он рассматривал рисунки и думал об этом. Привык вот свои встречи с подчиненными вести в психологически построенном поединке, где непременно надо было одержать победу. Сегодня цена такой административной победы (по сложившейся ситуации) была явно непомерной.

В просмотровой комнате они работали вдвоем, и зашторенные наглухо материей стены гасили внешние звуки. Казалось, даже воздух они забирают в себя и скоро нечем станет дышать. Не слышны здесь были и шаги Неведова по синтетическому ковру, а движения его приобрели кошачью грациозность и плавность.

«Звук мгновенно убил бы это сходство, — заметил невольно Васильев, — а кошка в этой комнате, напротив — утратила бы изрядную долю своей выразительности, не потеряв при этом присущую ей гибкость и гармонию движений».

Васильеву это наблюдение показалось любопытным и заслуживающим внимания. «Может быть, — продолжал размышлять майор, — Неведов среди множества народу узнал и нашел Графолина и Скуластого именно потому, что умел не слышать ничего в тот момент и уловить диссонанс в поведении и внешности человека и запомнить это несоответствие, а потом разгадать его, — решил Васильев. — Вполне возможно, что и я видел мимоходом Графолина, но отвлекал шум, все смазывал и не давал сосредоточиться в нужное мгновение, приглушал зрительское впечатление, и я увидел совсем не того человека, что мы искали. Я ошибся, но не заметил этого, как не замечаю и своего голоса, так вдруг поражающего несоответствием моего представления о нем, когда он звучит с магнитофонной записи».

Васильев достал блокнот и сделал в нем пометку. Если он прав, то следовало разрабатывать новую методику поиска. Имело прямой смысл поговорить об этом на рабочей планерке, как только закончится для них графолинское дело.

— Возникла идея? — спросил Неведов.

— Старая как мир, — ответил, улыбаясь, Васильев, — сделаем с твоего рисунка фоторобота, Николай Иванович, и будем ловить двойника.

— Я все-таки дам и словесный портрет. Последний раз знаете где видел напарника Графолина?

— Все же вспомнил?

— Да. Видел из окна своего кабинета. Стоял у подъезда дома напротив. Представляете? На матерого зверя мы вышли, помяните мое слово…

8

Они вместе вышли из ГУМа, но Якушев решил его не задерживать на выходе, где было многолюдно, а пройти чуть дальше, чтобы не привлекать к себе особенного внимания. Но южный человек сразу же занервничал, несколько раз оглянулся, пошел очень быстро, явно желая отвязаться от неожиданного попутчика.

Якушев даже оглянулся вокруг, полагая, что кто-то еще, а не он, насторожил его подопечного — но рядом с ним шли две немолодые женщины. Подопечный опять обернулся и посмотрел как будто на него.

Якушев прибавил шагу, и тут потерпевший побежал через дорогу, по которой медленным сплошным потоком двигались автомобили, нырнул под арку. Якушев знал — проходной двор имел три выхода. Но все они просматривались из-под этой злополучной арки-подворотни. Он забежал сюда, однако белого костюма нигде не было видно. Уйти отсюда больше некуда, разве спрятаться в подъезде.

Якушев едва не растерялся, вспыхнуло отчаяние. Следовало немедленно доложить о происшествии, но покинуть этот пост уже он не мог. Оставалось надеяться, что ни в одном из шести домов у южного человека нет и не было знакомых, и ему не удастся выйти незамеченным через черный ход.

А если все-таки есть знакомые?

Якушев отбросил такой исход дела.

Тогда незачем было здесь торчать и делать вид, что его заинтересовала архитектура старых домов. Рассматривал же он окна подъездов — не мелькнет ли где белый костюм, не покажется ли усатый?

Прекрасно знал Якушев, что в эти минуты Неведов должен арестовать Бородатого и ему вскоре, как воздух, будет нужен потерпевший, а он так нелепо застрял в этом дворе. В обеденное время двор наполнится людьми, всякого рода служащими, — проходной выводил кратчайшим путем из ГУМа к метро — и тогда совсем станет сложно не упустить такого пугливого подопечного.

Нужно было немедленно что-то придумать и заставить усатого показаться хотя бы на мгновение — не больше. Но вначале — самому успокоиться. Неведов никогда не поступал неосмотрительно, опрометчиво и, верно, сразу бы подумал, отчего потерпевший так себя повел, почему побежал. Боится милиции? Уже давно кого-то опасался? Он, Якушев, все же ошибся?

Под аркой появился долговязый парень в потертых джинсах.

Этого типа испугался его подопечный? Взгляды их встретились. Парень покусывал губу, был взъерошен и напряжен, словно приготовился к беспощадной драке. Якушев его не интересовал, как и редкие прохожие в проходном. Он явно кого-то дожидался. Хмурое лицо было бледным и ожесточенным, темно-серые глаза смотрели зло и тревожно.

Если у него какие-то счеты с потерпевшим, подумал Якушев, значит, можно спокойно на минуту отойти и позвонить Войтову. Он уже направился к арке, но в это время к долговязому подошла девушка, и Якушев остановился у детской песочницы, сел на лавочку.

Следовало теперь подождать.

Девушка взяла парня под руку. Тот быстро взглянул на нее и отвернулся.

— Я тебя умоляю, Витя, — услышал Якушев, как сказала она, — ты хочешь его избить? Да? Скажи! Не смей, слышишь! — теребила она своего поклонника, а он все не смотрел на нее, губы у него вздрагивали, и злое выражение еще более ожесточило его лицо. Он судорожно вздохнул и, силясь не замечать и не слышать ее, искоса посмотрел ей в глаза.

Якушев заметил это, и ему стало жаль парня, ревновавшего так свою подругу, которая пышной, вызывающей красотой повелевала им и мучила его.

Эта парочка вслед за ним вышла из магазина?

Якушев на песке прутиком начертил вопрос и зачеркнул.

Нет, гиблое дело — гадать. И лучше не терять время и получить головомойку от Неведова, чем строить умозаключения на песке. С чего это он взял, что сердитый и обиженный парень, которого так быстро успокоила и увела за собой эффектная девушка с черными, как смоль, волосами по пояс — прям-таки и бежал за потерпевшим, преследовал. Да хотел морду набить.

Он упустил потерпевшего и не справился с пустяковым заданием. Но все равно капитан поручит именно ему отыскать южного человека и каждый день будет требовать обстоятельного доклада. Выйти на потерпевшего давал еще призрачный шанс долговязый парень.

Якушев встал, отбросил прутик и устремился следом за парочкой. Еще не хватало и теперь их прозевать.

Звонить Войтову было некогда. Да и как объяснить случившееся? Почему не возвращается к Неведову, который его с нетерпением ждет?

Сказать пока ему просто нечего, слишком смехотворна и неправдоподобна причина, что заставила его заинтересоваться Виктором. Расскажешь — и поднимут на смех. «Ему показалось, что они как-то связаны друг с другом, знакомы. Понял, не поладили из-за красивой девушки».

Вслух это звучало нелепо, и язык не поворачивался выговорить. Без полного рассказа о происшествии — наивно и легковесно выглядел бы его короткий доклад.

На улице Якушев вздохнул посвободней: почти сразу же впереди нашел Виктора. Приметный, как и его чертовски красивая подруга. Хоть тут повезло: трудно таких колоритных проморгать. Но и задача у него посложней стала. Не только вести подопечных, а выбрать момент и познакомиться, чтобы уточнить данные южного торговца.

Якушев отбросил вариант, который экономил время и мог оказаться на поверку несостоятельным. Допустим, он отзовет Виктора в сторонку, покажет удостоверение, а потом Виктор пошлет его подальше, чтобы не совал нос не в свои дела. Он должен найти такие слова и притом сказать их так тактично, чтобы убедить ревнивого парня и не затронуть его самолюбия.

И лучше сделать это неофициально, придумать подходящую для этого случая трогательную историю.

Якушев нервничал. Не выходило из головы, что его ждут с минуты на минуту в отделении. На него будут надеяться до тех пор, пока он не объявится. Еще и потому не имело смысла беспокоить Войтова, чтобы своим звонком не зачеркнуть сегодняшнюю безупречную работу всей группы.

Пока его ждут, он имел право решать задачу самостоятельно. Еще одна причина, почему не следовало торопиться с докладом.

9

Первой мыслью Андрея Графолина было: бежать! Но он пересилил себя, достал бумажник и протянул таксисту деньги. Тот невозмутимо отсчитал сдачу, и отлегло от сердца, как гора свалилась с плеч: он только что увидел, что приехал на «Дзержинку» и все страхи его напрасны, были им самим выдуманы. Водитель «Победы» мог просто перепутать его с кем-нибудь.

Андрей вышел из машины, хлопнул дверцей, и такси отъехало. И сразу же подкатила «Победа». Водитель снял на мгновение большие темные очки, и Графолин узнал Каленого.

Он быстро сел на заднее сиденье, где лежал новенький коричневый пузатый саквояж. Каленый медленно повел машину к площади Ногина.

На набережную хочет выйти, понял Андрей.

— Что же ты меня не узнал? — спросил Каленый. Голос его был спокоен, словно ничего не случилось.

— Засыпался я, Каленый.

«Победа» свернула к гостинице «Россия». Каленый припарковал машину к стоянке. Платком вытер руль, приборный щиток, рычаги управления, положил в карман ключ зажигания.

— Засыпался я, Каленый, — повторил Андрей.

— Слышу, не глухой, — ответил Каленый, — забирай саквояж.

Саквояж оказался увесистым и оттягивал руку.

Они обогнули гостиницу слева и спустились к набережной, к остановке, сели в подошедший троллейбус. Он был наполовину пуст, но оба остались стоять на задней площадке.

Каленый молчал, смотрел в окно.

Пыльные деревья бежали вдоль магистрали. В Москве давно не было дождя, небесная синева поблекла и потускнела. Казалось, выгорела от солнца за долгое жаркое лето.

Набирая скорость, троллейбус гудел, как электропоезд в метро, бесшумно тормозил, двери расходились и захлопывались с треском.

Все это мешало сосредоточиться Андрею, движение не помогало, а мешало думать, и, если раньше он стремился к Каленому, к встрече с ним, то, увидев его, пожалел, что они встретились. Не стоило сегодня встречаться, чтобы молчать и ехать неизвестно куда. Да и что могли изменить разговоры? Успокоить ненадолго? А потом все заново обрушится на него, когда останется один.

И все же Каленый не сбежал, не уехал, не спрятался, а вот отыскал его спокойно и хладнокровно, угнав по пути такую нелепую машину. Наверняка Каленого засекли и сфотографировали. Не побоялся засветиться. Правда, у него — грим, парик, приклеены усы, надеты темные очки. Узнать невозможно.

Но тут же безнадежно подумалось: его-то вот все равно узнали, несмотря на парик и фальшивую бородку. Сразу нестерпимо захотелось освободиться от этой бутафории и стать иным, непохожим человеком на того, каким он сейчас выглядел. То-то поразился бы Черноволосый.

У Крымского моста они вышли.

Каленый и здесь ничего не сказал, направился к парку Горького. Андрей стоял на остановке и смотрел, как уходил Каленый, шагал уверенно, широко, обгоняя неторопливых прохожих, и нисколько не заботясь о том, идет ли с ним Андрей, и не помня как будто и про саквояж.

Рядом они почти никогда не ходили.

И после всех сегодняшних событий Графолина вдруг поразило, что Каленый вел себя почти так же, как и Неведов, который молчал в кабинете, не обращал на него внимания, занимался своим делом, но жизнь его, судьбу его и будущее — крепко! — держал в своих руках.

И Каленый держал его в руках, хоть и ушел уже далеко, подходил к середине моста и ни разу не оглянулся — так уверен, что он, как обычно, идет за ним тенью.

Об этом раньше не приходило в голову.

«Как собачонка на веревочке ходил», — с издевкой подумал он, зло усмехнулся и пошел к метро.

«Все, Каленый, ты меня проиграл. Не уберег и проиграл».

Он представил себе спокойное и затем изумленно сердитое лицо Каленого, остановившегося у входа в парк, — понял, что не пошел за ним, не пошел! — и засмеялся.

«Проиграл ты меня, Каленый!»

Смех прямо-таки душил, стискивал и мял его трепещущие нервы. «Ты совсем запсиховал», — мелькнуло в голове, но поделать с собой Андрей ничего не мог, хохотал беззвучно на эскалаторе, до слез. Они текли непрерывно, смех заставлял Графолина сгибаться едва ли не пополам, и в то же время он ясно сознавал, что с ним истерика и ее надо немедленно, как можно скорее перебороть.

Вот как вывернуло после милиции. Умеют там мотать нервы.

Он заставил себя успокоиться, втиснуться в битком набитый вагон. И когда Андрей вышел на «Дзержинке», был уже поздний вечер, тускло горели фонари. И он подумал, что напрасно кружил по кольцу, ехал долго и муторно. Все это уже ни к чему. И Неведов, и Каленый не дадут ему уйти, сколько ни петляй.

Не доходя до ГУМа, Андрей свернул в проходной двор. «Жигуленок» его стоял у подъезда трехэтажного дома с бетонным козырьком.

Он сел в машину, бросил саквояж на заднее сиденье, снял парик и отодрал бородку, достал из кармана на приборной панели одеколон и протер лицо, закурил, включил зажигание.

Мотор завелся с полоборота.

Андрей выехал на улицу и включил приемник. Заиграла музыка в ритме диско. Он приглушил ее, следуя тем же маршрутом, что и Каленый. Не удержался и проехал мимо гостиничной стоянки, осветив ее фарами, чтобы увидеть «Победу». Но ее уже не было.

«Быстро сработала милиция», — равнодушно отметил он.

И ему вспомнилось: спокойная уверенность и терпеливое ожидание в глазах Неведова. Андрей поежился, ощутив холодок между лопаток. «Через три дня вы сами придете ко мне, и тогда мы поговорим, — сказал Неведов, — пока даю вам время подумать».

Нелепо! В свое время и Каленый «просил» его подумать.

Андрей свернул на Каширское шоссе и прибавил скорость. Не знать бы ему никогда ни того, ни другого! Он коленями придержал руль и прикурил погасшую сигарету.

Машина как бы сама по себе неслась в эти мгновения, рыская в темноте фарами. Графолин любил ощутить себя пассажиром неуправляемого автомобиля, мчавшегося с бешеной, как ему казалось, скоростью. Собственная судьба становилась материальной в такие минуты. И все житейское теряло свое значение.

Он совсем отпустил руль, ожидая поворот, где на левом вираже мог заставить «жигуленок» ехать на двух колесах, поставив его ребром.

10

Неведов нажал клавишу селектора и вызвал Войтова.

— Слушаю, товарищ капитан, — немедленно откликнулся дежурный.

— Опергруппу на выезд, — приказал Неведов.

— Есть, — ответил Войтов. Почти каждый раз серьезное дело приходилось на его дежурство. И он не удержался спросить: — Второго нашли?

— Не везет тебе, Войтов, — сказал Неведов, — нашли второго.

Он не стал говорить, что специально просил назначать Войтова дежурным, когда проводилась непростая операция. Лейтенант был безупречным диспетчером, умел правильно разобраться в поступающих к нему сообщениях и, что было очень важно для Неведова, не боялся вмешиваться своими распоряжениями, если возникала неясная ситуация и требовалось ее немедленное разрешение.

Сейчас он, Неведов, уедет, а Войтов останется в отделении, и все сосредоточится у него в руках.

Неведов надел пиджак, открыл сейф, взял пистолет и положил в боковой карман. Постоял в раздумье, присел на стол. Он единственный знал двойника в лицо, и Васильев правильно сделал, сообщив об этом в управление. С фотороботом могли и ошибиться ребята Петрова, хотя сам Петров уверяет — нет никакой ошибки.

Позвонил Войтов и напомнил, что группа уже ждет в машине.

Неведов положил трубку и взглянул на часы. Было начало одиннадцатого вечера. Двойник с девяти часов сидел в ресторане парка Горького. До закрытия оставалось не более получаса.

Петров хотел сразу взять двойника прямо в ресторанном зале, но Неведов отговорил его. Возможно, подопечный кого-то ждал, и ему надо было просто провести время.

Неведов закрыл сейф и вышел из кабинета.

В дежурке за стеклянным барьером сидел Войтов. Неведов отдал ему ключи.

— Ни пуха, — сказал многозначительно лейтенант.

Неведов промолчал.

Машина стояла у подъезда. Он сел рядом с шофером, и «газик» тотчас тронулся.

Трое, что расположились на заднем сиденье, задерживали утром вместе с Неведовым Графолина. Не было сейчас с ними только Якушева, который все не давал о себе знать.

Неведов подумал о нем, нахмурился и сказал, не оборачиваясь:

— Войтов сориентировал?

— Да. Едем за вторым, — ответил Медведев, самый молодой оперативник. Для него это было первое подобное дело, он волновался и старался не показать вида.

Неведов понимал состояние сержанта, его нервозную веселость и восторженность. Сержант пребывал в счастливом заблуждении, что наконец-то наступил его час и минута и он проявит себя и всем покажет, чего стоит.

Никто его в этом не разубеждал.

И Неведов, и Иванов, и Сбитнев в свое время пережили нечто подобное и знали, что приподнятое, праздничное настроение сменит горькое разочарование, потому что сержант в этой операции участвовать не будет, а только посмотрит, как она произойдет — для того и брали его с собой, — посмотрит, если, конечно, ему повезет и он все увидит собственными глазами.

Но такое редко бывало. Новичков оставляли страховать, и никогда — в одиночку. День, а то и два сержант будет пребывать в неведении, надоест всем с расспросами, как было дело.

Медведев сидел за спиной Неведова — там, где он привык видеть Якушева. Сбитнев и Иванов не заняли его места у правого окошка.

По Метростроевской улице машина выехала на Садовое кольцо, свернула к Крымскому мосту. На том берегу Москвы-реки уже был виден парк Горького. «Американскую горку» и «чертово колесо» уже скрыл вечерний сумрак.

Времени на раздумья уже не осталось, и Неведов сказал:

— Сейчас идем к ресторану. Иванов со мной, а вам, — он кивнул Сбитневу и Медведеву, — следовать за нами. И не упускать. Народу гуляет в парке тьма.

— Я не подведу, — взволнованно сказал Медведев.

Переглянувшись, Иванов и Сбитнев усмехнулись.

Медведев вспыхнул.

Машина резко затормозила и, не остановившись, сразу же рванула вперед. Шофер Быков, с которым любил ездить капитан, «осаживал» новичка.

Неведов улыбнулся, а Иванов и Сбитнев довольно захохотали, силой не давая Медведеву открыть дверцу. Сержант попался на уловку Быкова и решил, что уже приехали. Это посередине-то моста!

Быков сидел с торжественным выражением лица, неестественно выпрямив спину, словно проглотил аршин.

— Малый-то рассеянный, — сказал он Неведову, — а ты, Николай Иванович, берешь с собой без тренировки в такую компанию. Он и пистолетик едва не достал, так торопился вперед всех — в одиночку — взять особо опасного преступника.

— Ты не расстраивайся, Миша, — успокоил Медведева Неведов, — Силыч в свое время возил и Васильева, когда тот был еще зеленым сержантом. Тоже ерепенился, Силыч, а?

— Было, — степенно ответил Быков, хитровато скосив глаза на капитана, — теперь Васильев сам себе голова.

Раньше Медведев никогда не приглядывался к Быкову — мало ли шоферов в отделении. К тому же Силыч напоминал ему сугубо штатского человека — ходил неизменно в старой летной кожаной куртке, лысый, с диковинными усами запорожского казака. Ни разу Медведев не видел Быкова в форме и почему-то считал его завгаром.

Машина затормозила и остановилась. Никто не двинулся с места. Неведов опустил стекло, покачал головой.

— Сколько народу. Чертова гибель.

На просторной площадке перед входом в парк скопилось столько людей, что, казалось, яблоку негде упасть. И в обе стороны толпа медленно двигалась.

— Пошли, — сказал Неведов и первым вылез из машины.

Оперативники высыпали вслед за ним, а спустя минуту, Быков потерял их из поля зрения.

11

— Вовремя, — сказал Петров, пожимая руку Неведову, — через пять минут ресторан будут закрывать.

Они поднялись на второй этаж особняка с колоннами и вошли в зал.

— Столик в углу, у окна, — тихо сказал Петров.

Неведов посмотрел туда и увидел плотного мужчину с седыми кудрявыми волосами, в голубой шелковой тенниске. Рядом с ним сидела молодая накрашенная женщина; вспотевшее от вина и духоты лицо ее — полное и круглое, с выщипанными бровями — блестело, казалось при ярком дневном свете ламп матовым. Тяжелые золотые серьги сверкали в ее ушах.

К ней подошла тоненькая разбитная официантка с блокнотиком в руке и, вырвав из него листок, положила на стол.

Не взглянув даже на счет, мужчина достал деньги, отдал бойкой чернявой официантке и встал. Петров подозвал метрдотеля, и Неведов понял, что это условный знак, потому что у открытого окна, выходившего на веранду, где тоже сидел народ, поднялась плечистая фигура сотрудника управления. Неведов помнил этого сотрудника в лицо.

Неведов посмотрел на выход. Там мелькнул Медведев с горящими от любопытства глазами. Очевидно, Сбитнев его оттащил.

Толстый метрдотель подбежал к Петрову с возмущенным лицом, раскинув в стороны руки.

— Закрыто! Закрыто! — говорил он на ходу.

Маленький Петров, взяв его за жирное плечо, заставил к себе наклониться и что-то ему сказал.

Метрдотель побледнел, затряс щеками, закивал головой, жидкие прилизанные его волосы растрепались. Он сломался пополам, поклонившись, и повел Петрова к освободившемуся столику.

Мужчина в голубой тенниске со своей спутницей шел им навстречу. Неведов взглянул ему в ленивые и безразличные ко всему глаза, спокойно прошел мимо, сел за столик к Петрову.

— Это не двойник, — сказал он, — похож, но это не он.

Петров выругался, закурил и нервно взмахнул рукой.

Сотрудник исчез с веранды.

— Может, все-таки проверим документы? — спросил с тоской Петров.

Неведов пожал плечами. Он был огорчен, раздосадован.

Иначе и быть не могло, подумал Неведов, слишком все хорошо складывалось. Весь день в информациях Петрова слышались нотки победных фанфар, будто дело было пустяковым и настолько простым, что завершить его не составляло никакого труда. Ни он, ни Войтов не смогли убедить его в обратном.

— Что будем делать? — спросил Петров.

Зал быстро пустел, но им никто не напоминал о том, что ресторан закрывается. Метрдотель стоял, как часовой, на почтительном расстоянии от столика, за которым они сидели.

Неведов не отвечал, и нетерпеливый Петров вертелся на стуле, страдая от бездействия, жалея уходившее время.

— Подождем в машине, пока Иванов поговорит с этим шутом гороховым, — сказал, наконец, Неведов, кивнув на метрдотеля, — жаль, фоторобот вам не помог.

— Но ведь как похож! Ты сам согласился, что похож!

— Да, похож, — сказал Неведов, — но это не меняет дела.

12

Небо чуть заметно начинало светлеть, когда Андрей Графолин приехал на дачу. Редела предрассветная мгла. В садовых кустах и траве уже копился туман, растекался над землей. Было так спокойно и тихо, что Андрей услышал, как мелодично, едва осязаемо позванивало и пело от ветра стекло на терраске.

Идти в дом не хотелось.

И в палисаднике он сел на лавочку. Свежий ветер бодрил, отгоняя сон и озноб, сразу же пробрал до костей, отчего померкло пронзительное ощущение ночной свежести и покоя. Холод он не любил, но чувству, возникавшему всегда перед его торжеством, радовался.

Где-то совсем на краю деревни хрипло и коротко, очевидно пробуя со сна свой голос, закричал петух. Залаяла собака, гремя цепью, — у соседей.

Андрей встал, пошел было к дому и остановился. На пороге, придерживая рукой дверь, стоял Каленый в тренировочном костюме и в клетчатой кепке.

— Я раньше приехал, как видишь, — сказал он спокойно, внимательно оглядывая Андрея, подмечая, как запали у него глаза и в них появилось новое, незнакомое ему выражение.

Андрей вошел в дом и услышал, что за спиной дважды щелкнул замок. Каленый запер дверь на терраске, но это его не насторожило и не испугало. Он устал, продрог и обрадовался, увидев заставленный закусками и бутылками стол. Горницу освещала свеча. Окна были завешены толстыми одеялами.

— Не думал, что ты так сильно задержишься, — сказал Каленый, садясь против Графолина за стол и, сняв кепку, обнажил бритую наголо голову. — У нас, как я понимаю, прощальный ужин. — Он разлил водку в стаканы, первым выпил.

Выпил и Андрей.

— Недолго мне осталось гулять, — сказал он.

— Ты ешь.

— Да.

Андрей ел, думая о том, что ему уже осталось не три дня, а два. Один он уже потерял, но Каленый этого не понимал. Через два дня, а не через три, надо было явиться в милицию к Неведову. Путь у него теперь известный.

Андрей потянулся наливать по второй — в темп! — но Каленый его остановил:

— Сначала о деле. Саквояж с тобой?

— В машине.

— Так. Решил, что брошу тебя?

— Все уже ни к чему.

— Как знать, — Каленый взял финку, поиграл ею и стал намазывать черный хлеб паюсной икрой, — только учти, Андрюха, и не забудь Гостиный двор в Ленинграде, и ювелирный в Новосибирске, да и мебельный в Риге надо попомнить. А я подамся на юг. Хочешь со мной? — Каленый встал из-за стола, сорвал одеяла с окон, бросил их в угол на неприбранную, разворошенную постель. Открыл форточку.

Пламя свечи сразу потускнело. Наступил рассвет.

— Сегодня здесь уже будет милиция, решай! — Каленый вернулся к столу и пристально посмотрел Андрею в глаза.

— Табак мое дело, — Андрей отвел взгляд, снова потянулся к бутылке, налил дрогнувшей рукой, выпил залпом и сказал: — Твоя очередь подходит, не боишься? И тебе не уйти.

Андрей захмелел, стал рассказывать, что попался не случайно — его хорошо зацепили и вели — даже ничего не почувствовал — только в последний момент, когда уже пошли на него в открытую, ударила догадка: все! доигрался! не выпрыгнуть! И новый парик не помог — узнали один черт.

— Обо мне не сказал? — Каленый настороженно улыбнулся.

— Нет.

— Ты успокойся, не психуй. У страха — глаза велики. Мы сегодня уедем, и нас сто лет не найдут. Стук колес все спишет, — Каленый говорил уверенно, смотрел решительно, тяжелая складка у него на лбу разгладилась, пропала. — Ты что, Андрюха, с луны свалился? Собрался на нары захватить тачку, дачу, ящик цветной, ковры? Тебя напугали.

— Они не отцепятся, разве ты не понял?!

— Вот и уедем на юг, купим дом, осмотримся. Сделаем паспорта, прописку. Поищут и перестанут. Можно махнуть тебе на два года в армию, годится? Отслужишь — и чистый по всем статьям. Или сделаем липовую справку, как захочешь…

Андрей сидел, подперев голову рукой.

Его быстро развезло от водки, неудержимо тянуло спать, закрывались глаза. Голос Каленого стал пропадать, отдаляться. Он выпил еще, не ощутив вкуса вина, отодвинул тарелку с растаявшим холодцом и уронил голову на стол.

Каленый остановился на полуслове, тихо окликнул его.

Андрей не отозвался. Тогда он подошел к нему на цыпочках, легонечко тронул за плечо.

— Где ключи от машины? — спросил Каленый шепотом, внимательно оглядываясь по сторонам, и увидел, как мимо дома проехал молоковоз, затем — грузовик, груженный горбылем. Он оттащил Андрея на кровать, уложил, вытянул за цепку ключи из кармана Графолина, а вместо них положил свои, с двумя брелоками — целую связку.

Стараясь не греметь, он все убрал со стола и на террасе вымыл посуду, убрал ее на полку. Двигался он бесшумно, ловко, быстро, время от времени заглядывая в комнату, откуда раздавался храп Графолина.

Каленый поднялся на чердак, извлек из-под старого продавленного дивана пыльный чемодан. Вытер его, щелкнул замками, открыл и достал пачку плоских увесистых пакетов.

Через минуту он уже был переодет в светло-серые брюки, оранжевую рубашку с отложным воротом, лакированные черные туфли и, перекинув через плечо куртку мягкого желтого хрома, спустился вниз.

Андрей спал, разметавшись на кровати, свесив левую руку почти к самому полу, уткнувшись лицом в подушку.

Каленый открыл платяной двустворчатый шкаф, выдвинул нижний ящик, и в его руках оказался черный портфель. Он отпер его маленьким ключом, встряхнул в руке русый парик, пошел к стоявшему у самого окна трюмо, на ходу отжимая на ладонь жидкость из тюбика и смазывая ей голову. Затем надел парик, вытер занавеской руки, причесался, разогнал на висках морщины — клей схватывал моментально.

Андрей всхрапнул, и Каленый подошел к нему, перевернул на бок и к стене лицом. Закрыл форточки по всему дому. На кухне взял рукавичкой чайник и поставил его на плиту, повернул газовый краник.

Газ тихо зашипел.

Каленый сел в плетеное кресло и закрыл на мгновение глаза, встряхнулся, встал и с портфелем в руке вышел на терраску. Здесь не было еще слышно газового запаха. Он открыл дверь и замер.

От калитки шел в палисаднике грузный мужчина в полотняном костюме, глядя строго и внимательно ему в глаза. А позади — остановились еще двое, и оба смотрели, как он принялся запирать замок.

13

Якушев ждал капитана Неведова в дежурке.

Войтов уже зарегистрировал заявление от потерпевшего, что принес Якушев, и слушал неторопливый и смешной его рассказ.

Якушев смеялся над собой, представляя случившееся с ним, как фейерверк комедийных ситуаций, в которых он оказался действующим лицом поневоле.

Войтов сочувственно улыбался, потому что оперативник непростительно задержался и Неведов вместо него взял с собой молодого и горячего Медведева.

Якушев понимал это, но не мог остановиться — совсем не пустяковое ему выпало задание, а уцепился за случайный разговор и, пожалуйста, — и в стоге сена нашлась иголка. Нет, Войтов не умел этого оценить, сидя в дежурке, весь запрограммированный на звонки, экстренные сообщения, короткие, как удары гонга, приказы. Лежавший перед ним блокнот густо покрывали записи, сделанные каллиграфической скорописью. В блокноте скапливались ошибки и просчеты, такие невидимые и незаметные в ходе любой операции, вырастая в свой полный рост после ее завершения.

Он, Якушев, не дал ни одного слова информации в этот блокнот, и потому Войтов слушал его снисходительно, как провинившегося работника, который пытался в одиночку выправить дело.

Попробовал бы сам отыскать этого злосчастного Пилидзе, обожавшего молоденьких девочек.

Зазвонил телефон, и Войтов мгновенно снял трубку, поманил рукой Якушева. Тот подошел и услышал ровный и спокойный голос Неведова: «Якушев объявился?» — «Да, — сказал Войтов, — он в дежурке. Дать его?» — «Не надо. Пусть ждет меня, возьмет твой блокнот и прочитает все записи. Понятно?» — «Так точно», — ответил Войтов.

Обоим стало ясно, что взять двойника не удалось.

— Трудный день, — сказал Войтов, делая пометки в блокноте, — ты обрати внимание на сообщения Петрова, да и твоя фамилия так часто мелькает, что можно подумать бог знает что. И еще: вот заявление прочти. Некто Оболенская сегодня в ГУМе была обворована. Представительная и симпатичная дама, только очень уж близорука, а очки не носит.

— Мне нужна и сегодняшняя разработка, — сказал Якушев.

— План или текстовка?

— И то и другое.

— Тогда распишись.

— Совсем ты, Войтов, превратился в бюрократа. А, старина? Развел формалюгу!

— Экономлю сотрудникам время, — улыбнулся весело Войтов. Для подобных шуток он давно стал нечувствителен, но хорошее настроение редко его покидало с тех пор, как Неведов пообещал забрать его к себе в отдел.

Якушев прочитал заявление Оболенской и вернул Войтову.

— На мониторе уже крутили видеозапись? — спросил он. — Там есть что-нибудь?

— Васильев и Неведов смотрели часа три. И потом все тут и началось с двойником. Извини, — Войтов снял трубку. — Да. Слышу вас прекрасно, Чернышов. Да. Каширское шоссе, тридцатый километр, — он повторял и стремительно писал в чистый блокнот.

— Новости? — уже взяв с доски в дежурке ключи от кабинета, Якушев остановился, ожидая, чем кончится разговор с Чернышовым из управления. С ним он дружил еще с милицейского училища.

Войтов сосредоточенно писал. Но вскоре положил трубку и сказал бесстрастно: «Графолина потеряли на Каширском шоссе. Того самого, что вы взяли утром в магазине».

— Надо бы сразу связаться с окрестными постами ГАИ, — сказал Якушев.

— То же самое решил и Чернышов, но ты забыл, что уже не яркий солнечный день, а ночь. Попробуй теперь разгляди и цвет машины, и номер. На моей памяти не было еще такого трудного дня. А начали, так хорошо начали.

Такие осечки всегда умел предугадать Неведов и приготовиться к ним, подумал Якушев. Чернышов опоздал. Он должен был еще из Москвы сообщить постам ГАИ на всем протяжении Каширского шоссе, учесть параллельные и проселочные дороги.

Якушев прошел к себе в кабинет, зажег свет. На столе так и осталась расстеленной карта города, по которой он изучал перед операцией прилегающие к ГУМу и району отделения проходные дворы.

Якушев сложил карту и принялся читать записи Войтова, начав с последней страницы. Усмехнулся, увидев, что тот отметил даже время, когда он появился в дежурке. Все-таки незаменимым формалистом был Войтов, никогда ничего не упускал, свои замечания аккуратно выделяя квадратными скобками, связывая в один узелок поступившие сообщения.

Информации Петрова словно пунктиром обозначили весь путь его оперативной группы. И повсюду Войтов расставил вопросительные знаки. Ему не хватало в них ориентиров на последующие решения. Констатация фактов его не устраивала. Это отметил Якушев.

Все-таки Войтов прирожденный диспетчер, подумал он, и напрасно Петров не прислушался к его советам: стоянку машин у гостиницы «Россия» просто необходимо было взять под наблюдение. Нельзя упускать даже ничтожный шанс, если он появился — мало ли как будет проходить операция. Войтов правильно предположил, что кто-то может засветиться на стоянке и еще раз воспользоваться машиной или же попытаться уничтожить следы пребывания в ней. Иногда и такое бывает.

Петров не послушал, а затем замешкался у Крымского моста, когда Графолин остался на троллейбусной остановке, как следует не смогли рассмотреть второго, не вышли из машины.

Якушев вздохнул, переживая неудачу.

Оперативники боялись показаться двойнику, насторожить его, решили, как прикрытие, использовать машину, но, пока выехали на мост, объект был потерян. Хоть догадались оставить с Графолиным Чернышова.

Сколько же было в машине людей у Петрова? Чернышов, и все?

Якушев нажал клавишу селектора.

— Есть вопросы? — тотчас отозвался Войтов.

— Да. У Петрова с Чернышовым в группе был еще кто-то?

— Нет. Я же там отметил, что вторая группа подъехала к парку Горького. Я ее сам ориентировал. А с самого начала вели Графолина Петров с Чернышовым. Вдвоем на «уазике».

14

Вернувшись в отделение, Неведов сразу же провел совещание.

Шел первый час ночи. Сбитнев вскипятил самовар, и оперативники пили чай, Медведев устроился поближе к капитану и, подражая Войтову, каждое его слово готовился занести в записную книжку. Но сержанта словно не замечали и будто нарочно старались не обращать внимания на его предложения, не имеющие никакого отношения к делу. Казалось, Медведев сверх всякой меры начинен абстрактными идеями. Но никто не осаживал его и не делал замечаний. Ждали, что скажет Неведов.

Воспользовавшись паузой, Медведев решительно посоветовал ехать к Графолину на квартиру и немедленно сделать обыск.

— А что ты там будешь делать? — спросил с интересом Неведов, и еще один вопросительный знак появился в блокноте Войтова.

— Нужен ордер на обыск, — заметил Якушев, машинально приглаживая свои соломенные волосы. Серые его крупные глаза в потоках лучей электрического света выглядели серебряными, словно природа создала их из искрящейся, прозрачной и очень тяжелой фольги. — Вероятно, обыск необходим, — продолжал он, глядя на смутившегося Медведева, — но все же не мешает нам узнать, куда ехал Графолин. Если на дачу, то соседи в доме должны хотя бы приблизительно знать, где она находится.

— Верно, — сказал Неведов, — это сейчас для нас главное. Придется беспокоить людей в поздний час, иного выхода у нас нет.

— А если Графолин ехал не на свою дачу? — возразил Иванов. — Тогда все впустую.

— Это так, — согласился Неведов, открыл стол и достал ордер на обыск, — вот ты и будешь искать со Сбитневым другой путь на квартире у Графолина. Едем двумя машинами.

Неведов встал и вышел первым из комнаты. Высокий и грузный Сбитнев закрыл окно, подмигнув Медведеву, налил в чашку одной заварки, неторопливо выпил.

Никто не уходил. По традиции из кабинета Неведова оперативники звонили домой сразу по трем телефонам одновременно, почти синхронно набирая номера, предупреждая близких о работе, чтобы о них не беспокоились. Жены всех троих знали об этом и поэтому не отнимали время на разговоры. Тройной звонок всегда звучал бодро и весело, давал разрядку напряжению и избавлял от скучных обязательных объяснений.

Эту пятиминутку придумал Неведов.

15

— Это ваша машина? — спросил грузный мужчина в полотняном костюме.

— Да, — ответил Каленый, настороженно вглядываясь ему в лицо, но видя и тех двоих, что остановились у калитки.

«Милиция?»

У него захватило дух и на миг потемнело в глазах. Но он пересилил себя и взял в руки, нащупал в кармане рукоятку автоматического ножа.

— У нас кончился бензин, — сказал незнакомец, — еле дотянули до вашей деревни. Не поделитесь? А то в такой час выходного дня мало надежд голосовать. Не рассчитали, когда выехали из Каширы. Извините за беспокойство.

— Из Каширы? — повторил Каленый, сдерживая радостное облегчение, почти поверив сказанному.

— Нам срочно надо в Москву.

— Хорошо, — сказал Каленый.

Они пошли к «жигуленку», который стоял против дома на обочине дороги. Чуть поодаль виднелась и «Нива», вся забрызганная грязью, по ветровое стекло.

«Нет, на шоссе так не разрисуешь машину», — подумал Каленый, и тревога вновь его охватила.

«Все-таки милиция?»

У всех троих — строгие и напряженные глаза, ни одного движения не упустили. Стерегли? Ничего умней не придумали, как с этим бензином вешать на уши лапшу.

Каленый быстро нагнулся, но на это никто не среагировал, просто остановились и ждали, пока он потрет ногу.

— Комары? — сказал незнакомец в полотняном костюме и улыбнулся краем тонких бескровных губ.

— Оступился, — Каленый пошел, чуть прихрамывая, медленно, не давая возможности никому из троицы оказаться за спиной.

Ближе всех к нему шел грузный, тот, что просил бензин, и, судя по всему, был старший в этой компании, и в первую очередь его надо было опасаться и не прозевать условный сигнал. Двое других — молодые, жидкие ребята — держались вместе, смотрели исподлобья. Они могли помешать, взять на прием, но Каленый их мало принимал в расчет: сломает он старого и уйдет. Молодые обязательно замешкаются, хоть на долю секунды.

Каленый открыл багажник и достал пластмассовую канистру с бензином.

— Спасибо, — поблагодарил грузный и протянул деньги.

Именно это движение и могло быть сигналом, но двое уже пошли к своей «Ниве», и Каленый, взяв деньги, сказал:

— Канистру оставьте у крыльца.

— У вас тоже нет времени?

— Да, — Каленый закрыл багажник, сел в машину и запустил мотор.

Он объехал «Ниву» и заметил, что все трое, как по команде, посмотрели ему вслед. Каленый прибавил скорость.

«Бросятся догонять? Если уж не стали брать сразу, то погоня не имела смысла», — подумал он и почувствовал, как остро закололо в висках. Не следовало пить так много водки.

Деревня осталась позади. Он обернулся, но дорога за ним была пустынна, и это его успокоило. Но тотчас, как ударило: они сейчас вошли в дом, сломали дверь и все для них определилось. Значит, все-таки будут его догонять.

«Жигуленок» помчался еще быстрее, выручить могла только машина, но в аэропорт на ней уже нельзя, даже если поменять номер. С ходу возьмут.

Каленый выругался и посмотрел на часы. Прошло всего несколько минут. Дорога сзади по-прежнему была пуста, а вдоль шоссе по обе стороны — пролетал лес.

Где-то впереди, он помнил, стояла заправочная станция и рядом с ней — пост ГАИ, стеклянная будочка. И Каленый свернул влево на бетонку. Завизжали и задымились на вираже колеса, но он справился с машиной и не снизил скорости. На бетонке «жигуленок» подбрасывало на выбоинах, трясло. Саквояж упал с заднего сиденья.

Метров через двести бетонка вильнула вправо, и здесь, на повороте, перед самым капотом машины Каленый увидел искаженное ужасом молодое женское лицо, в страхе прикрытое поднятой рукой.

Крика он не услышал, только хрустнула под колесами, как яичная скорлупа, корзинка с грибами после того, как удар потряс «жигуленок». И снова, словно ничего не случилось, мчалась навстречу дорога и мелькали деревья.

Километров через десять Каленый свернул на проселок, с полчаса ехал по заросшей травой колее, а потом и вовсе сквозь поредевший лес, ломая и подминая кустарник, пока ехать стало некуда — вырубки сменил густой ельник.

16

Неведов нажал кнопку звонка в третий раз и прислушался.

Колокольчик гулко зазвенел в глубине квартиры. Сбитнев и Иванов переглянулись, подошли ближе. Дворник, белобрысый, тщедушный и заспанный мужичонка, вытянув шею, застыл в ожидании. Соседняя дверь была распахнута, и там, едва помещаясь в проеме, стояла пожилая дородная женщина гренадерского роста с широким рябым лицом. Она с хрустом грызла яблоко и придерживала рукой распахивающиеся полы цветастого халата.

— Открываем, — сказал Неведов.

Дворник сунулся было с монтировкой, но Сбитнев отодвинул его плечом и, звякнув связкой, щелкнул замком и толкнул дверь. Она открылась, и сразу же в коридорчике зажегся свет. От неожиданности Сбитнев остановился, и Неведов мимо него быстро прошел в квартиру, заглянул в комнаты и на кухню.

В квартире пахло свежей краской и побелкой, как и во всем доме после ремонта, но было все чисто, нигде не валялось строительного хлама и старых покоробленных газет.

В комнатах было пусто. Свежеотциклеванный дубовый паркет поражал своей белизной. Желтый телефонный аппарат стоял прямо на полу под окном. Новые пестренькие обои еще сохли от клея и потрескивали. Искать здесь было нечего.

Они вышли на лестничную клетку, соседка Графолина все торчала в дверях и хрустела яблоком.

— Андрей собрался жениться, — сказала она, кокетливо поправляя волнистую гриву своих голубых волос, — осталось лаком пол покрыть и завезти мебель. Делают на заказ.

— А старую он продал? — спросил Неведов.

— Федот ему на дачу отвозил. Он сам скажет.

— Ишь какая, — дворник кашлянул и тихо добавил: — Федот скажет. Отхватила почти задаром полированный сервант — и никакого грузчика не надо, а тут — Федот скажет…

Неведов пошел вниз. Дворник заспешил за ним.

Они спустились на первый этаж, и, когда хлопнула дверь наверху, где остались Сбитнев и Иванов, Неведов сказал:

— Придется вам поехать с нами, Федот Егорыч. Сможете найти дачу? Где она, помните?

Но Федот Егорыч не помнил.

По его рассказу выходило, что в тот день Графолин зашел к нему и попросил перевезти на дачу вещи. Понятное дело, он решил уважить. (Дворник не стал говорить про старенький зиловский холодильник, который пошел в уплату за услуги.) Подогнали машину, он сел в кузов, а чего оттуда видно? Грузовик крытый. Сел да задремал.

Неведов смотрел на маленькое остроносое лицо дворника и ему хотелось ошеломить, оборвать хлестким вопросом словоохотливого говоруна — уходило дорогое время, — но приходилось сдерживаться, терпеть, смотреть сквозь силу, как ныряли туда-сюда маленькие и жадные глазки дворника, как цыкал он сквозь зубы торопливо в сторону и весь суетился, словно ненароком боясь, что вот-вот выяснится какая-то его вина и придется отвечать.

«Однако странно ведет себя», — подумал Неведов устало, давая дворнику выговориться. А тот строчил, как из пулемета:

— Не рубленый у него домик, а финский, сборный из щитов. Кухня, газ, водопровод, все — по высшему разряду. Телепупер. Извините, то есть ящик цветной, телевизор. Холодильник марки «Минск», трюмо…

— Как называется деревня? — перебил Неведов.

— Так это Заборье. Прямо около графолинской дачи остановка, и на табличке автобусной написано: Заборье. Деревня там или дачный поселок — не знаю. Напрасного не хочу говорить. Высоковольтная линия интересует? Совсем близко от дороги проходит. — Федот Егорыч дернул плечиком и развел руками: — Больше ничего, кроме пузырька, то есть, извините, бутылки, не видел. Мебель поставили и праздновали благополучное заселение. Смутно еще помню, что какой-то амбал, то есть, извините, здоровый уж очень мужчина приходил, принес целый портфель водки и мне налил тонкий стакан под завязку.

Неведов достал из бумажника фоторобот.

— Не этот случайно?

Федот Егорыч оживился, посмотрел фотографию даже вверх ногами, и близко совсем изучал, и отставлял руку подальше. И Неведов понял, что дворник сразу узнал, но по какой-то причине не захотел говорить.

— Как будто он, а вроде и другой не́кто.

— Что же это за не́кто? — хмуро засмеялся Неведов.

Федот Егорыч тоже улыбнулся, но глаза его, такие бойкие и юркие, сразу поскучнели.

— Боюсь ошибиться, — сказал он виновато, — выпивши тогда был. Вполне мог обознаться.

— Кто-нибудь еще был в тот раз?

— Может, и был, так я же сомлел. Не помню и брать лишнего на себя не хочу. Так ведь желтая куртка как бы в глазах стоит, а зачем она, что в ней особенного, и почему врезалась в память — начисто забыл. В Заборье я ехать готов, да что толку, если не имею понятия про дорогу и в какую это сторону.

И Неведов отпустил дворника. Наболтал с три короба. На лавочке у подъезда курил Быков.

— Три звезды уже упало, — сказал он, и огонек осветил слабым светом его круглое темное лицо.

— Да, Силыч, начался звездопад, — ответил Неведов, присаживаясь с ним рядом, — о чем думаешь-то?

— Мишку Медведева вот сегодня первый раз на серьезную работу повез. Чудно, как парень изменился. Полдня прошло, а человек уже другой. Конечно, он для себя всегда один и тот же, словно ничего не случилось… Идет время, Николай Иванович, давно ли и ты вот так ехал?

— Тогда я был счастлив, — сказал Неведов, — по минутам помню тот день. И знаешь, завидовал я сегодня Мишке.

Быков помолчал и спросил:

— Слышал я, что ты уходишь от нас в управление? Или зря ребята всполошились?

— Пока рано об этом говорить. Давай, Силыч, посмотрим карту. Где-то вблизи Каширского шоссе, за тридцатым километром, а может, и много ближе, есть деревня Заборье.

— И смотреть нечего, — сказал Быков, — прошлый год я там в доме отдыха весь отпуск жил — деревня с домом отдыха рядом, — по субботам ездил в Москву. Павелецкая дорога, если добираться на электричке.

«То-то Графолин утром катал на кольцевом автобусе около вокзала, — подумал Неведов, — и прав все-таки оказался Якушев, предположив, что ехал преступник знакомым маршрутом, привычным, и в конце концов выбрал Каширское шоссе, где потерял его Чернышов, далеко не случайно».

Теперь версия Якушева приобретала реальную силу. Знаменитый блокнот лейтенанта Войтова сыграл свою роль.

— Посигналь, Силыч, ребятам, — сказал Неведов, — объявляй сбор, и в дорогу. Очень много времени потеряли.

17

— Километра через три будет Заборье, — сказал Быков задремавшему Неведову, — приехали, Николай Иванович.

Неведов потер ладонями щеки, обернулся. На заднем сиденье Якушев с Медведевым играли в карманные шахматы. Миша их сразу же убрал.

— Останови, Силыч, — сказал Неведов, — приведем себя в порядок.

Быков затормозил, все вышли из машины, ожидая, когда подъедет Сбитнев с Ивановым. Мимо промчалась «Нива», забрызганная грязью. Якушев записал ее номер.

Наступало утро.

Еще не было слышно птичьих голосов, а верхушки деревьев уже золотило солнце, свежий ветер с каждой минутой теплел.

— В самую пору ходить по грибы, — сказал Быков, углядев с дороги красноголовый подосиновик на толстой высокой ножке, — каков красавец?

— Что-то запаздывает Сбитнев, — заметил Неведов, — поехали, по нашей машине сориентируются.

— Едут, — сказал Якушев, — на переезде застряли.

Быков сбегал и сорвал гриб.

Медведев даже и смотреть на него не стал.

И утро было для него обыкновенным, и гриб обыкновенным, и воздух обычным. И он не понимал, почему Неведов сделал здесь остановку и терял понапрасну время. Ему хотелось немедленного действия, жаркой схватки, трудной погони и перестрелки. А капитан нюхает какой-то паршивый гриб и в блаженстве закрыл глаза.

Подъехали Сбитнев с Ивановым.

— Прежний вариант? — спросил Иванов.

— Да, сразу блокируем двери и окна, — сказал Неведов, — не забыли еще, как это делается? Тогда поехали, Медведев страхует у калитки.

Оперативники разбежались по машинам, захлопали дверцы.

— Ну, теперь не зевать, — строго сказал Неведов, опуская стекло.

Машина мягко тронулась, быстро набирая скорость. Добродушное лицо Быкова сделалось жестким и напряженным. Мягкие его плечи как окаменели.

Въехав в деревню, он выключил мотор на спуске, и машина скатилась к автобусной остановке бесшумно.

— Двери оставить открытыми, — приказал Неведов и первым устремился к калитке нарядного, окрашенного в голубой цвет, домика. Но его опередил Сбитнев, перемахнув через штакетник, раньше оказался у крыльца. Иванов остановился под окнами, а Якушев прошел за дом.

Сбитнев трижды постучал, подождал и ударил плечом хлипкую фанерную дверь, выбил верхнюю филенку, открыл изнутри замок. С терраски шибануло газом, так что перехватило дыхание, запершило в горле.

— На кухню, Володя, — сказал Неведов, — и быстро везде открыть окна.

Он отбросил ногой стоящую на пороге канистру, вошел следом за Сбитневым и в комнате увидел на кровати Графолина, уткнувшегося лицом в подушку, рука его безжизненно свесилась к самому полу.

Неведов открыл окно, и тотчас перед ним вырос Иванов с пистолетом.

— Помоги Сбитневу, — хрипло сказал Неведов и выпрыгнул в палисадник. Кашель душил его, губы вздрагивали, глаза слезились.

Но Сбитнев уже с грохотом скатился с крыльца.

— Всем отойти подальше, — сказал осипшим голосом Неведов, — пока газ не выветрится, не курить.

Оперативники вернулись к машинам.

— Опоздали? — спросил Быков.

Неведов не ответил. И все промолчали.

— Иванов, — сквозь кашель сказал капитан, — надо срочно вызвать криминалистов. И сообщи, что Чернышова не встретили. Силыч, подкинь к дому отдыха позвонить.

— Машины Графолина нет нигде, — напомнил Якушев.

— Да, и насчет машины скажи, — Неведов достал из аптечки нашатырный спирт и потер себе виски.

Сбитнев понюхал флакон, передернул плечами.

— Как после нокаута, — он смущенно улыбнулся.

Иванов уехал.

— Ну, пошли по второму разу, — сказал Неведов и вздохнул, — нужно познакомиться окончательно с двойником здесь. По пылинке перетряхнуть весь дом.

18

Экспертиза установила: смерть Графолина наступила от отравления газом. На канистре были обнаружены отпечатки пальцев рецидивиста Каленого. По нему еще год назад был объявлен всесоюзный розыск.

Неведов писал докладную записку в управление. Тихо жужжал вентилятор в кабинете. Рыжий котенок лапой гонял по полу бумажный мячик, и зеленые его глаза вспыхивали на солнце янтарным светом.

Без стука вошел майор Васильев, молча сел на обитый черным дерматином жесткий диван. Котенок тотчас юркнул за штору и через мгновение выглянул оттуда, ожидая, когда с ним начнут играть.

— Каков, а? — Неведов улыбнулся и отложил ручку, подровнял стопку листов, встал и передал их Васильеву. — Как будто все, — сказал он, — жаль, конечно, что Петров упустил Каленого. Нашей вины здесь нету.

Васильев взял докладную, полистал, положил на диван, протянул ему пухлый конверт.

— Прочти.

Неведов сел рядом и быстро пробежал рапорт сержанта Медведева.

— Какая чушь! — сказал он.

— Однако все очень логично, — возразил Васильев, — и что же получается? Ведь смерть Графолина, как утверждает эксперт, наступила в то время, когда группа прибыла в Заборье. Ну, может быть, немного раньше. Медведев вычислил твои задержки. И не будь их, ты наверняка бы успел. Вполне возможно, что и Каленый бы не ушел. Согласен?

— Задним числом легко говорить, — сдержал свое раздражение Неведов, — и потом, ты что, не знаешь разве? Я проводил операцию только в ГУМе, все дальнейшее — моя инициатива, после того как сорвалось у Петрова.

— Оставим это, — поморщился Васильев, — ты чувствуешь, как оборачивается дело? Формально-то Медведев прав. И особо опасного ты не взял только потому, что трепался с Петровым. Да, да. Устроил, понимаешь, ликбез в машине. Потом прохлаждался у графолинской пятиэтажки, пока сотрудники искали его невесту на будущие твои планы, а настоящее ушло. Уходило, — поправился Васильев, — адресок-то дачи уже был в кармане. Затем у самой деревни стали грибы собирать…

— Вон оно как, — нахмурился Неведов.

— А ты думал, — подхватил Васильев, — один, что ли, умеешь соображать?

— Этому я Медведева не учил, — Неведов пристально посмотрел Васильеву в глаза.

— Хочешь сказать, я? — майор сказал сердито и взгляда не отвел. — Работаем медленно. И ты мне брось, Николай Иванович, обижаться. Ты, ты виноват, что упустили особо опасного, и больше никто. Нет кроме тебя виноватых. Вон ты какую пухлую докладную написал, а лучше бы взял Каленого. Да, задним числом легко говорить, — Васильев покраснел, поднялся и зашагал по кабинету, — все было сделано с твоей стороны великолепно, блестяще! Ты этих слов ждал? Но Графолин мертв, а Каленый гуляет неизвестно где. Заметь: особо опасный гуляет. И грош цена прекрасной работе всей группы потому, что начальник уголовного розыска эдаким шефом чистых детективов ведет себя. Якушев, понимаешь, такую поэму настрочил, как упустил потерпевшего, хоть книгу пиши или защищай диссертацию по психологии. А надо было ему взять подопечного просто, без выкрутасов и не тратить так щедро душевную энергию. Ты его хвалишь за то, что нашел этого Пилидзе в огромном городе, а я ему выговор вкачу. Пожалуйста, учи на его примере молодых сотрудников — дело полезное, но выговор Якушеву я вкачу. — Васильев остановился посреди кабинета и заключил: — Кажется, все выговорил. Думаешь, легко было ругать? Каленого-то дело нам поручили, и ты назначен исполнителем, ответственным — называй себя как угодно — но с этого часа буду спрашивать за каждую минуту, на что она ушла. Только уговор: спать не меньше четырех часов в сутки.

Часть вторая

1

Дворник Федот Егорыч сидел перед Неведовым, ерзал на стуле и озабоченно поглядывал на Войтова, писавшего протокол. Говорил осторожно, тихо и невнятно, повторяя по нескольку раз одну и ту же фразу.

— Чаще всего бывал у Графолина Василий Васильевич, так я вас понял? — спросил Неведов. — Он что, был его родственник?

— Кажется, нет, — неуверенно ответил дворник и растерянно пожал плечами. — Андрей сиротой остался, как мать умерла пять лет назад. Никто не приезжал на похороны. Василий Васильевич появился уже месяца через два. Бывал наездами.

— Как он выглядел? Опишите.

— Чуть выше среднего роста, широкоплечий, скуластый. Одет всегда модно, наглажен. Глаза большие и темные, — Федот Егорыч замялся, — очень уверенный в себе человек, быстрый и рисковый.

— Почему вы решили, что рисковый? — прищурился Неведов.

— По внешности видно, — сказал дворник и не стал пояснять свой ответ.

Неведов высыпал из конверта фотографии.

— Посмотрите внимательно, Федот Егорыч, нет ли тут вашего знакомого?

Дворник смотрел так медленно, как будто решалась его судьба.

— Нет здесь Василия Васильевича. Тут все на преступников похожи, угрюмые. А Василий Васильевич всегда был веселый, может, дерзкий, не без этого, но компанейский. Летчиком работал.

— Летчиком работал? — сказал Неведов. — А форму, выходит дело, не носил?

— Раз видел в форме, так едва узнал. Такой сразу в форме строгий и решительный. Я и заговорить постеснялся, потому как с ним еще дама молоденькая была с цветами, — Федот Егорыч разговорился, почувствовал себя менее скованно, закинул ногу за ногу и закурил длинную папиросу «Казбек», вытянув ее эдак мимоходом из пачки, лежавшей на столе. — Другой бы прошел, не заметил в этом случае подметалу — все ж таки с дамой шел, — в лучшем случае кивнул бы головой, а Василий Васильевич пожал руку, спросил о здоровье, о детях, пригласил на стаканчик винца. Я отказался, разумеется, да на душе стало светло, хорошо. Ну, думаю, не жисть, а жестянка. Бросил метлу и пошел поцеловать жену, каргу проклятую.

Войтов опустил голову, сдерживая приступ смеха. Неведов одобрительно улыбнулся. Хитрая усмешка дворника над собой пришлась ему по душе.

— А этот летчик не был на даче, когда вы перевозили Графолина? — спросил он быстро. — В желтой куртке?

Федот Егорыч с сожалением посмотрел на Неведова, положил папироску в пепельницу и, отводя глаза, сказал:

— Я же вам уже говорил, там был амбал, то есть, извините, здоровенный мужчина без единого волоска на голове, налил мне сразу тонкий стакан водки под завязку, я и рассмотреть гостя толком не успел.

— Давно вы видели Василия Васильевича?

— Года полтора, а то и больше. Даже два. Это с тех пор, как Андрей дачу купил и машину.

— Гости часто бывали у Графолина?

— Жил он тихо. Соседка вот вам больше скажет, как и чего в этом смысле, — Федот Егорыч оглушительно высморкался в платок и потянулся за папиросой.

Неведов выключил магнитофон.

— Пока все, — сказал он и пожал, прощаясь, руку дворнику, — если летчик появится, вы нам сразу же сообщите, хорошо?

— Понятно, — сказал заговорщицки дворник и подписал протокол.

Он вышел, и Войтов засмеялся.

— Даю голову на отсечение, что летчик Василий Васильевич — это Каленый. Дворник же близорук. Видели, как все прищуривался? Да подергивал плечом? Стесняется, что плохо видит, а очки не носит, держит их с очешником в кармане.

— Как все просто, — заметил Неведов, — только летчик два года назад исчез и его мы не можем пригласить для беседы.

Неведов нажал клавишу селектора и сказал:

— Вызывали, товарищ майор?

— В районе станции Востряково обнаружена машина Графолина. Грибники нашли. А в двадцати километрах сбита насмерть женщина. Улавливаешь? Тебе самому надо ехать, Николай Иванович. У меня все.

Васильев связывал дорожное происшествие с Каленым, но могло быть случайное совпадение, подумал Неведов, именно об этом не следует забывать. Но если преступник все же сбил женщину, совершил наезд, то он становился во много раз опаснее, чем раньше: дважды став убийцей, Каленый и в третий и в четвертый раз пойдет на убийство. Такова диалектика распада личности. Пути назад нет.

Неведов вспомнил, как неделю назад он блестяще провел поиск Графолина, практически на одной интуиции, и до сих пор его будоражило, что он не угадал, а узнал карманника, почувствовал, как будто кто-то его толкнул и тихо сказал в самое сердце об этом.

— Быкова вызывать? — спросил Войтов, с надеждой взглянув на Неведова. — Якушева с собой возьмете? — спросил он, а взгляд говорил о другом.

— Вызывай Быкова, — Неведов остановился, размышляя, и добавил: — Со мной едешь ты и Медведев. Передай Якушеву, что остается за меня. И чтобы ни в чем не отступал от разработки. У дежурного возьми для него ориентировку.

И в машине Неведов снова думал о дорожном происшествии.

«Сбита насмерть», — повторял он и видел тяжелые внимательные глаза Каленого. Верно, ничего в них не дрогнуло, когда женщина в испуге закрыла лицо руками — почти перед ветровым стеклом.

Ощущение было столь сильным, словно наезд совершился в двух шагах от него. «Зверь, — сказал он про себя. — И ты, ты виноват, больше никто, что этот зверь ушел». Неделю спустя Неведов все происшедшие события видел по-другому: преломленными, как бы отодвинутыми вдаль. И потому замечались все просчеты и ошибки, ясней обозначалась беспощадная и обидная правота Васильева, но простить рапорта Медведеву он не мог. Медведев на это не имел никакого морального права, думал он, права, которое надо было завоевать, приобрести своей работой, проявить себя, прежде чем оценивать других.

Неведов удовлетворенно усмехнулся, услышав, как за спиной Войтов наотрез отказался играть в шахматы с Медведевым. Войтов обижался за него, начальника уголовного розыска, от этого ему стало легче, и он забыл о Медведеве.

Быков вел машину на предельной скорости.

Колеса раздирали с треском лужи, попадавшиеся на шоссе. И этот звук, рождавшийся внезапно, как удар, заставлял Неведова думать о дорожной катастрофе и представлять в воображении, что и в тот день были лужи на шоссе, и также стремительно по нему неслась машина, увозя Каленого от начиненной газом дачи сообщника. Обидно, до слез мучительных было обидно, что и Графолина он мог бы спасти. И не спас!..

Мокрая лента шоссе, пролегавшая сквозь желтеющий лес, сверкала и дымилась на солнце после дождя. Казалось, она вонзалась в небо — уходящим за горизонт прямым клинком. Начинался пологий подъем, долгий и томительный от нескончаемости восходящего пути.

2

Петров пожал руку Неведову и повел его в ельник, откуда ярким веселым пятном виднелся синий «жигуленок», то появляясь, то исчезая снова. Под ногами хрустели хвоя и начинавшие преть шишки, теплый парной дух поднимался от земли, островки моха пружинили, и ветер волнами приносил с собой тяжелый и приторный запах торфа.

«Где-то слева должны быть болота, — подумал Неведов, — вон куда стремился загнать машину Каленый. Неплохо он знал этот лес. Может быть, даже охотился здесь».

Неведов обошел «жигуленок», тронул рукой помятое крыло и отвел Петрова в сторону.

— Ну что? — спросил тот, настороженно и цепко глядя ему в глаза. — Ты и смотреть не стал. Вокруг на три километра облазили, ничего. Консервные банки и полиэтиленовые пакеты туристов. Один мусор.

— И что говорит грибник?

— Наткнулся на машину и все.

Медведев открыл багажник и исчез там с головой.

— Надо заглянуть на железнодорожные и автобусные станции, что поблизости, — сказал Неведов.

Медведев со звоном захлопнул крышку багажника, и Петров поморщился.

— Спутника убитой искать, да? — спросил он.

Неведов кивнул, и они пошли к поляне, где у автомобилей стояли оперативники из управления и Войтов с Быковым. Медведев залез в графолинский «жигуленок», пытаясь его завести.

Поездка сюда была напрасной тратой времени. Не принесла результата. И не могла принести, думал Неведов, сердясь, что его оторвали от срочной работы, злясь на Петрова, что-то пытавшегося извлечь из безнадежной затеи с осмотром. Лейтенант прождал его полдня, чтобы услышать, что нечего тут торчать.

— Не поедете на бетонку, где совершен, по нашим предположениям, наезд? — Петров почувствовал резкую перемену в настроении капитана, и в его голосе прозвучала обида. Разве он виноват, если не удалось обнаружить что-то существенное?!

— Нет, — сказал Неведов, — буду ждать заключения экспертов. Надо во что бы то ни стало установить личность убитой. И сделать это быстро. На даче кто сейчас у Графолина живет?

— Чернышов, — с готовностью подсказал Петров, собираясь рассказать, как работает сотрудник, но Неведов жестом подозвал Быкова с Войтовым и сел в машину.

— Силыч, справится Медведев с «жигуленком»? — спросил Войтов, оглядываясь на ельник.

— А куда денется, если сам вызвался, — Быков тронул «газик» с места, — а соображать сразу надо, помощь просить или что. Мастерской в лесу нету.

— Упрямый парень, — сказал Войтов.

— И очень уж честолюбивый, — заметил Быков, — все ему кажется, уж он-то сделает все лучше других. Говорят, будто Медведев рапорт сочинил? — Выехали на проселок, и Силыч прибавил скорость, взглянул на хмурое и обеспокоенное лицо Неведова. — Я не припомню случая, чтобы так начинали у нас работу в райотделе.

Неведов промолчал.

Старый шофер мог говорить об этом, имел право. И он не стал его одергивать, потому что Войтов все правильно понимал, а сказанное в первую очередь адресовалось ему.

— Знаете, где на бетонке сбили женщину? — спросил Неведов у Войтова.

— Я отметил на карте, товарищ капитан.

— Дайте-ка сюда. — Неведов не глядя взял карту и сказал: — Остановимся, а то эксперты наворочают ученых слов вперемежку с суконными, небо с овчинку покажется.

— Раз, помню, читал одно заключение, — подхватил, подсмеиваясь, Быков, — гадал полдня: неужто все произошло на нашей планете. Трубы, муфты, крепежные болты в описании выглядели как динозавры.

— Старый анекдот, Силыч, — оборвал его Неведов, — тормози. Кажется, этот перекресток.

Он вышел из машины и остановился у обрывистого откоса. Очевидно, крылом «жигуленка» туда была сбита женщина и долго пролежала на дне оврага, заросшего бузиной, рябиной и кустами волчьей ягоды. И Неведов подумал, что она еще долго, возможно, была жива и умирала мучительно, а спасти оказалось некому. Страшная и глупая смерть.

Войтов стал рядом.

— Она проползла по оврагу метров триста, — сказал он, — если бы машина остановилась, ее можно было спасти. За несколько дней она проползла триста метров.

Неведову сделалось не по себе от мысли, что он мог и не сумел предотвратить несчастья в лавине накативших событий. И ведь до сих пор в области никто не заявил в милицию об исчезновении погибшей. Кому-то она была дорога? Не одна же она ходила за грибами? Но возможен и худший вариант: одинокая женщина приехала сюда самостоятельно. Как искать? Документов при ней не обнаружено, а сама она никогда уже не заговорит.

— Слушай, Войтов, — медленно, как бы еще размышляя и не все разрешив для себя, сказал Неведов, — придется тебе заняться этой историей и пожить на графолинской даче. В помощь даю Медведева. Петров своими наездами из Москвы еще полгода будет крутиться, а времени у нас нет. Не нравится мне его работа «под начальство». Свою голову надо иметь. И учти: через три дня мне доложишь о выполнении задания, и никакие объяснительные во внимание приниматься не будут.

— Ясно, товарищ капитан.

— Тогда сейчас и забросим тебя к Чернышову. Считается, он старый приятель Графолина…

Подъехал Петров.

— Какие будут распоряжения? — спросил он сухо у Неведова.

— Поехали, Саша, в Заборье к Чернышову, — примирительно сказал Неведов, — попьем чайку, посидим, поговорим.

— Есть, — официально ответил Петров, и его машина проехала мимо.

— Нервничает лейтенант, — сказал Неведов, — тебе, Войтов, будет не легче. Давай, Силыч, прокачу с ветерком.

Быков пересел на заднее сиденье.

— Ну, держись! — шепнул он Войтову, поспешно поднимая в дверце стекло.

3

Чернышов отпускал бороду, и узкое его лицо казалось бледным и мрачным от черной неопрятной щетины, проступившей за трое суток. Войтов был поражен видом сотрудника управления, говорившего усталым и надломленным голосом.

Чернышов входил в роль, и Войтов прекрасно знал это, но почему-то верилось ему больше в скрытую болезнь оперативника, чем в придуманный Петровым спектакль.

Они пили в маленькой кухне крепкий чай с антоновскими яблоками, когда на терраске постучали, и Чернышов, ссутулившись еще больше, пошел открывать дверь.

— Кто? — спросил глухо Чернышов.

— Телеграмма.

Слышно было, как щелкнул замок и звонкий девичий голос сказал:

— Распишитесь. Вы у Андрея комнату снимаете?

— Да, — сипло подтвердил Чернышов.

— Настя из Сухуми завтра приезжает, просит встретить.

И сразу стало слышно, как в соседней комнате тикают стенные часы…

— Поездом? Самолетом? — нетерпеливо спросил Петров, разглядывая телеграмму через плечо Неведова.

— Прилетает в Домодедово, — сказал Чернышов.

Неведов отдал телеграмму Петрову и встал.

— Ты невесту, Саша, и встретишь. Настя прилетает в пять утра. Времени на подготовку не так много.

— Как же он ее узнает? — не сдержался Войтов.

Неведов молча попрощался, и Петров уехал вместе с ним.

4

На попутных машинах Каленый добрался до Рязани. Переночевал не на вокзале, а в подъезде нового дома и к полудню следующего дня поселился на окраине города, снял комнату в деревянном двухэтажном доме.

Представился он хозяйке инженером. Каким, не сказал. Но она по одежде решила, что Виктор Сергеевич Лидятов преуспевает в жизни, но в личной — как никто несчастен.

Инженер понравился Ольге Андреевне — так звали хозяйку — какой-то незащищенностью во взгляде сквозь большие дымчатые очки. Даже нисколечко не был похож на калмыка. В паспорте-то записано: калмык. И такая пикантная особенность. Инженер немножечко неправильно делает ударение в некоторых словах, так мило ошибается. Право, как иностранец. Российский иностранец.

Ольга Андреевна предложила Виктору Сергеевичу новый халат на поролоне, с еще не выветрившимся запахом нафталина. И представьте себе, он не отказался, не побрезговал, долго благодарил, поцеловал руку.

И голова у нее закружилась. И почувствовала она себя лет на десять моложе, совсем сверстницей Виктора Сергеевича, этого загадочного калмыка с русской фамилией Лидятов, доставшего для расчета за квартиру деньги из бумажника, как атласные карты из новенькой колоды.

— Для вас только напечатали, — пошутил он и опять поцеловал руку.

Ольга Андреевна сразу поняла, что инженер мог бы стать третьим по счету ее мужем, и, наконец, она бы успокоилась.

В первый же вечер Ольга Андреевна в сваренный специально для квартиранта кофе добавила маленькую капельку коньяка. Поставила чашечку на мельхиоровый подносик и постучала. И конечно же инженер с радостью принял неожиданный сюрприз, рассыпался в любезностях.

До самой ночи Ольга Андреевна засиделась у Лидятова, стараясь ненароком навести разговор — почему все-таки он ушел от жены (наверное, стройной и красивой: не мог же взять в жены Виктор Сергеевич злую, сварливую бабу), обязательно его жена должна быть очаровательной, но страшно капризной. Иначе отчего же ему страдать? Уходить? Бежать от нее?

Спустя два дня Ольга Андреевна, принеся вечером традиционный кофе Виктору Сергеевичу Лидятову, осталась у него.

5

Сто раз запускал Медведев мотор, посадил аккумуляторы, но оживить графолинский «жигуленок» ему так и не удалось. Ночь провел он рядом с машиной у костра. Скрипели деревья, и выл ветер в ветвях. Лес был наполнен звуками, дышал протяжно, временами неспокойно замирал, и жутью веяло из зарослей, где гнездилась тьма и, казалось, возникают и исчезают чьи-то тени, неслышно подбирающиеся к костру. Сеялся мелкий дождь.

К утру Медведев задремал, и костер погас. Побледнели на небе звезды. А тепло все сочилось из недр остывшей поверхности земли, становясь туманом, красило багряные деревья синим цветом, и его уж непрестанно размывал холодный ветер и, мешаясь с парным воздухом, давал молочный оттенок сиреневым облакам, стлавшимся по палой листве.

Медведев продрог и проснулся.

С минуту не мог понять: как и почему здесь очутился, отчего разливается вокруг сумеречный рассвет, сменивший своей зябкой и колючей мглою ночь. У костра под елью было гораздо теплее, чем в стылой машине, но сейчас это не помнилось, и он думал, что напрасно зяб под открытым небом. Медведев сел в машину, закурил и приободрился, немного согревшись.

В машине от его дыхания шел пар.

Он не знал, что предпринять, и пытался заставить себя думать, как найти выход из создавшегося положения, но в голову не приходило ничего дельного, виделся только Васильев с побледневшим лицом, ожидавший, когда он, сержант, вручит ему рапорт на Неведова. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Отчаянье парализовало его волю, и, оглушенный, совершенно подавленный, Медведев сидел и курил, когда надо было немедленно действовать, что-то предпринимать, но не жить печалью на будущее. Неведов обязательно его спросит про машину. И ведь глазом не моргнув, выпалил: «Будет на ходу, товарищ капитан». — «Вот и хорошо, — ответил Неведов, — Чернышову на графолинскую дачу отгонишь».

Эта сцена, да еще Васильев, вертелись у Медведева в голове. Он поразился, взглянув на часы. Целый час миновал. Красное солнце на горизонте поднималось как возмездие.

Он лихорадочно выбрался из машины, ополоснул горевшее от стыда лицо дождевой водой из лужи и бросился бежать через поляну к вырубкам, где начинался проселок, выводивший к бетонке.

Километра три до нее он пробежал на одном вздохе, вымокнув с ног до головы в придорожных бочажинах, куда падал с маху, спотыкаясь об обнаженные корни могучих лип.

Он не чувствовал ни ссадин, ни прилипшей к телу одежды, ни соленого привкуса во рту. Легкие разрывал воздух. Нечем было дышать. И он был бы счастлив: умереть вот так на бегу — в стремительном разбеге, на всей скорости, чтобы на последнем миге памяти лететь бесконечно.

На бетонке у него свело ногу.

Медведев скорчился и сел в огромную лужу, пережидая боль и одновременно пальцами стараясь размять окаменевшую внезапно мышцу. Чем хуже и тяжелей он себя чувствовал, тем легче ему становилось на душе. И уверенность возвращалась. Стало смешно, что бежал куда глаза глядят, потерял всякую ориентировку.

Он сошел с дороги за кусты, крепко выжал одежду и причесался. И засмеялся: в первой попавшейся деревне покажет свое удостоверение, возьмет трактор и механика в придачу. И хорошо, что у него такой дикий и неприглядный вид — без всяких разговоров дадут трактор, а уж на даче он и сам разберется с «жигуленком».

Медведев зашагал по бетонке размашисто, широко. Солнце поднялось выше, било ему в глаза, он ощутил его теплоту, шел весело прищурившись и не сразу заметил мчавшийся навстречу грузовик. Машина шла с большой скоростью. В кузове гремели, перекатываясь, пустые бочки. Медведев не успел заступить грузовику дорогу, чтобы остановить и использовать в качестве буксира, но автомобиль, проскочив мимо него, взвизгнул тормозами. Медведев побежал к нему, крича и размахивая руками. Грузовик дал сигнал, длинный и протяжный. И в следующую минуту на бетонке, выпрыгнув из кабины, стоял Войтов.

— Аккумуляторы сели! — крикнул на бегу Медведев.

Он тоже уместился в просторной кабине грузовика. Пожилой шофер снисходительно оглядел его, тронул рукоятку коробки скоростей, с треском и скрежетом шестеренок — переключил.

6

В половине пятого утра — как и было ему приказано — Петров из аэропорта позвонил капитану Неведову. Издалека, словно с другой планеты, на него накатывались тихие и медленные гудки.

«Спит?»

Петров поразился тому, что капитан мог безмятежно спать в эти минуты. Он слушал томительные сигналы и невольно их торопил.

Наконец ответил заспанный женский голос.

— Неведова! — строго попросил Петров.

— Это Саша? Он выехал к вам, Саша, еще полтора часа назад.

Петров поблагодарил, извинился за ранний звонок и положил трубку. Он вышел из зала, сильно и энергично толкнув широкую застекленную дверь.

На тротуаре бродили редкие пассажиры, вереница такси замерла у панели. Шоферы стояли кучкой, курили в ожидании прибытия пятичасового. Подошел автобус, а следом и «газик» капитана.

— Уже успел позвонить? — спросил Неведов так, будто они расстались всего полчаса назад и теперь продолжали прерванный разговор.

— Как было приказано, — сдержанно ответил Петров.

Его глаза лихорадочно блестели.

— Подвел ты меня, Силыч, — добродушно пожурил Быкова Неведов, — на минуту опоздали — и Петров таки разбудил жену. Садись, Саша, в машину. Время у нас еще есть. Не опаздывает самолет? Вот и хорошо.

Петров закурил и взволнованно спросил:

— Что-нибудь изменилось?

— Ничего, — сказал Неведов, — просто с Настей надо немедленно работать. Якушев установил, что она невеста Графолина. Фамилия ее Петелина. Брюнетка среднего роста, чуть полноватая, глаза черные, раскосые. Любит в одежде яркие тона. Стрижку носит короткую. Назначил ей свидание у справочного бюро?

— Да. Только не знал, как она выглядит, — Петров взглянул на часы, — часов пять вел переговоры с Сухуми. Кассир так и не мог вспомнить, кому продавал билет, как выглядела эта Петелина. Я договорился, чтобы с ней обязательно подошла бортпроводница к справочной.

— Посмотрим, та ли это Петелина. Понимаешь, она уехала почти год назад на Север.

— Ах, черт! — сказал возбужденно Петров. — Тогда все может поменяться. Вот ведь какая штука.

Быков отложил газету и выключил в машине приемник.

— Я пойду, — сказал Петров.

— Давай, — Неведов стукнул его ладонью в плечо. На удачу.

Петров ушел, и Быков спросил:

— Простил ему Каленого? Я бы сразу так не смог. Вдруг и в этот раз что не так? Как юла, затанцевал.

Неведов промолчал.

Сквозь стеклянную стену аэропортовского здания он наблюдал, как Петров решительно пробирался сквозь тощую толпу к справочному бюро. Там уже маячило несколько человек. Очевидно, встречающие.

— Кофе не будешь пить, Николай Иванович? — Быков достал термос и бутерброды.

— Погоди, — тихо сказал Неведов, открывая дверцу.

Неужели дружок Графолина?

Неведов торопливо зашагал в сторону взлетной полосы, за угол аэровокзала, куда свернул широкоплечий и уверенный в себе средних лет мужчина в форме летчика гражданского флота.

Каленый?..

Когда Неведов прошел вдоль здания, летчика уже нигде не было видно. Летчик пропал.

«Стало уже мерещиться», — подумал капитан, неторопливо, со скучающим видом возвращаясь назад. Или, может, так подействовало раннее утро, ожидание мнимой или настоящей Насти Петелиной. Или, быть может, было что-то эдакое в этом летуне, раз уж он сразу заинтересовался, поспешил рассмотреть. Ведь похожее чувство он испытал в ГУМе, когда столкнулся лицом к лицу с Графолиным. И тогда его сначала зацепило нечто, и он разгадал, в чем дело.

А здесь? Походка? Решительные, быстрые движения? Невольно отмеченное им свежее, не заспанное лицо? Даже необычайно свежее, и притом — со злой улыбкой, мелькнувшей мимолетно, пропавшей внезапно и снова на мгновение возникшей.

Нехорошо о чем-то думал летун и заранее торжествовал. В конце концов — это его личное дело, если такое не ведет к преступлению.

Неведов вошел в аэровокзал и поднялся на второй этаж, облокотился на перила и посмотрел вниз. Дикторша по трансляционной сети начала читать объявления о прибытии пятичасового. Минут через пять-десять она назовет Настю Петелину.

Толпа у справочного бюро мигом рассеялась, и стало хорошо видно, как Петров прохаживается с букетом цветов, отряхивая со своего серого костюма невидимые пылинки.

«Волнуется Петров», — отметил Неведов.

В сущности и он мог бы упустить Каленого. Мало ли какая могла возникнуть неожиданность, помешать непредвиденная случайность. Но Якушев нашел Пилидзе, этого злосчастного потерпевшего. И Петров был обязан снова выйти на Каленого. А он и не попытался. Помешала растерянность, торопливость и прежде всего невнимательность. Следовало изучить подопечного, пока он был под наблюдением, и обязательно предугадать возможный срыв.

Где-то в зале находился Якушев.

Возможно, он уже несколько раз видел его, но не узнал. Не этот ли, что сидит на диванчике у газетного киоска и дремлет? Пожалуй, слишком толстоват для Якушева. Да и откуда ему взять два таких огромных чемодана?

Снова включилась трансляция, и гул в зале поутих. Дикторша объявила, что Настасью Петелину, прибывшую рейсом Сухуми — Москва, ожидают у справочного бюро. «Сейчас Петров оглянется и увидит, что меня нет в машине», — подумал Неведов. Петров оглянулся и приободрился. Пассажиры с летного поля уже входили на лестницу к стеклянному длинному переходу. Вероятно, Якушев шел вместе с ними и знал то, ради чего он, Неведов, приехал сюда в такую рань.

Странно было, что до сих пор Петров не увидел его, стоящего на втором ярусе прямо над ним. Сразу не заметил, а теперь и некогда. Редкая толпа встречающих уже притиснулась к дверям, окружив их полукольцом.

«На месте Петрова я бы не стоял внизу, — решил Неведов, — а смотрел бы сверху, а уж потом, когда все стало бы ясно, и подошел». Но маленький Петров стоял внизу, поднимался на носки и вытягивал вперед шею, стараясь рассмотреть бортпроводницу, рядом с которой шла Настя Петелина. Лиц еще невозможно было разглядеть.

Неведов расстегнул футляр фотоаппарата, висевший на ремешке через плечо, достал из кармана в пластмассовом цилиндре мощный объектив, закрепил его резьбой, отвел затвор.

Если бы Петров в свое время сумел заснять Графолина и Каленого на стоянке машин у гостиницы, затем на троллейбусной остановке, — было бы легче работать и линейная или железнодорожная милиция вполне могла задержать обоих.

«На первый взгляд многое в таком фотографировании кажется лишним, но всмотришься — и что-нибудь натолкнет на нужное решение», — подумал Неведов. Ему нужна была вся сцена встречи Насти и Петрова, Кто-то мог еще и «случайно» попасть в объектив и засветиться, как говорил Якушев.

Он поймал в фокусе Петрова, навел резкость и снял его крупным и средним планом. По другим кадрам непременно можно будет восстановить движение у справочного бюро. Неведов перевел аппарат на туннель перехода и выхватил из шедших толпой людей лицо Якушева. Телеобъектив позволял во много раз сокращать расстояния. Где-то поблизости с Якушевым шла Настя Петелина. Якушев смотрел куда-то вбок. И он повел объектив в сторону и увидел усталое лицо бортпроводницы — белокурой девушки в синем костюме и берете. Справа, чуть сзади, шла пожилая женщина с хозяйственной черной сумкой, а впереди — толстяк с пузатым портфелем, плечами заслоняя шедшую за ним тоненькую рыжеволосую девицу.

Бортпроводница не подошла к справочному бюро, разговаривая о чем-то с Якушевым, пересекла зал по диагонали и исчезла в дверях.

Через несколько минут в аэровокзале уже забыли о прибывшем пятичасовом из Сухуми, но Петров все ждал, не покидал своего поста.

7

Текущая работа отвлекала, создавала иллюзию чрезвычайной, чрезмерной загруженности. Казалось, невозможно заниматься чем-то еще иным, а только ею, и нельзя целиком отдаться главному делу. Но Неведов знал, что оно остановилось на мертвой точке, поиски Каленого зашли в тупик.

Васильев скучными напоминаниями торопил его, и Неведов каждый день представлял майору очередные разработки. Они оседали у того в столе, и их уже накопилась порядочная стопка.

Версии рушились одна за другой. Командировки в Новосибирск, Ригу, Ленинград не дали результатов. Следы Каленого прочно затерялись после того, как он исчез из Москвы. Не удалось найти и Настю Петелину, графолинскую невесту, не явившуюся к посадке самолета на рейс Сухуми — Москва.

Удача, так часто сопутствовавшая Неведову, словно покинула его памятным ранним утром на Каширском шоссе, где Чернышов потерял Графолина, а он сделал «грибную» остановку. С той поры миновало уже почти три месяца, и шла вторая половина ноября.

Выпал первый снег, растаял, а мороз сделал из асфальта сплошной многокилометровый каток. Сообщения ГАИ запестрели дорожными происшествиями.

Неведов всю группу отправил работать в Банный переулок. Там по вторникам можно было снять комнату или квартиру. Народ являлся пестрый. Среди командированных, лимитчиков, студентов, разведенных супругов, молодоженов, стесненных жизненными обстоятельствами, попадались и уголовники, искавшие тихое пристанище.

Последние безошибочно отыскивали среди сдающих углы, комнаты, квартиры опустившихся хозяев — по неопрятной одежде и нетрезвому виду.

Неведов был твердо убежден: только Банный переулок мог дать «прописку» Каленому на несколько лет в Москве, Следовало искать это логово.

И все-таки, почему Графолин стал преступником?

Эта мысль в последнее время не отпускала Неведова и занимала его воображение. И главное, как он им стал? Что произошло? Кто подтолкнул? Какие возникли для этого «благоприятные» обстоятельства? Когда?

Неведов достал из сейфа графолинское дело. Он бегло пролистал пухлый том, хотя все, что там было зафиксировано, знал почти наизусть. Его неожиданно поразило: смерть Графолина, в которой и он был косвенно виноват, остановила расследование на полдороге.

Школу Неведов нарисовал с колоннами, украшающими фасад здания, старой еще застройки. Он улыбнулся, вспомнив, как Петров сосредоточенно и хмуро прогуливался у справочного бюро в аэропорту, сколько сил было затрачено впустую, и никто не догадался о самом важном и самом элементарном — о школе, где учился Графолин. Там о нем знали то, о чем разве догадаться бы смогла вдруг исчезнувшая в Сухуми Настя Петелина.

8

Иван Щекутьев, закадычный дружок Графолина по школе, оказался некрасивым рослым парнем с маленькими злыми глазами и худосочной длинной семинаристской бородкой. Тонкие пальцы его беспрерывно поглаживали и разглаживали бородку. Щекутьев работал продавцом в крупном мебельном магазине. Он был очень уверен в себе и улыбался, глядя на Неведова с усвоенной однажды холодной вежливостью.

Неведов ошарашил его сразу:

— Расскажите, как вы ездили с Графолиным в Барнаул.

Щекутьев побледнел, страх метнулся в его глазах, заученную улыбку сменило выражение угодливого почтения.

— Это было так давно, — сказал он вкрадчиво, словно спрашивая разрешения говорить дальше, — и если вы поможете вспомнить…

— Разумеется, помогу, — сказал жестко Неведов, — но в свой срок. Рассказывайте, Щекутьев, лучше все сразу. Язык не поворачивается говорить, пишите!

Щекутьев молчал, опустив голову. Очевидно, лихорадочно искал выход. Что-то следователь пронюхал. Но что? Почему это все всплыло, когда прошло больше пяти лет, уже забылось и так гладко пошла жизнь?

— Я Графолина не видел больше пяти лет, — сказал Щекутьев, стараясь выиграть время и сориентироваться, понять, куда клонит этот мужиковатый следователь с упрямыми и пронзительными глазами.

— А почему, Щекутьев, вы перестали встречаться с Графолиным? — спросил Неведов. — После поездки в Барнаул раздружились?

— Но прошло ведь столько времени…

— Хотите сказать, вы уже стали другим и не надо вас напрасно тревожить?

— Да, да. Зачем ворошить старое? Ну, поехали в Барнаул, попьянствовали в вагон-ресторане да и вернулись обратно в свою родную Москву, — подхватил Щекутьев, — пацанами были, по семнадцати лет. Маман умерла у Графолина. Он жить не мог один в пустой квартире. Вот и поехали развеяться.

— А чего вы тогда, Щекутьев, испугались, если уж была обычная поездка? — Неведов сказал безразличным тоном, отметив, как вновь полыхнули испугом и расширились зрачки графолинского школьного дружка.

— Я не знаю, что вы от меня хотите, — ответил Щекутьев, и подбородок его мелко задрожал, — я ничего не помню, остался в памяти какой-то сплошной угар пьянки. Я потом болел целую неделю.

— Вы вместе возвращались с Графолиным в Москву?

— Разумеется, вместе, — с облегчением перевел дыхание Щекутьев, — не мог же я бросить друга где-то в дороге.

— Поэтому знаете, кто избил Графолина? Так? Ведь на него было страшно смотреть, когда он приехал.

Неведов достал из стола отпечатанный типовой бланк.

— Ознакомьтесь со статьей, предусматривающей наказание за дачу ложных показаний, и распишитесь. Итак, что случилось у вас в дороге?

Щекутьев, понурившись, молчал.

Он не мог знать, что Неведов не только не располагал никакими сведениями о поездке пятилетней давности в Барнаул, но и вопрос о происшествии был им придуман. И, если бы не его моментальная реакция, беседа могла пойти совсем иначе.

Простая драка? Воровство? Убийство в пассажирском скором Москва — Барнаул? Об этом думал Неведов и рисовал карандашом лицо Щекутьева со сведенными на переносице бровями, близко посаженные глаза разделил тонкий горбатый нос, тонкие губы вытянулись в злую линию.

— Что вы молчите? Рассказывайте! — Неведов нажал клавишу селектора и, сняв трубку, сказал: — Зайди ко мне, Войтов, и Якушева пригласи.

Это означало, что оба оперативника включаются в действие заранее спланированного спектакля. И Войтов, и Якушев были знакомы с разработкой допроса и знали его цель.

Старший лейтенант Якушев явился в милицейской форме и сразу же сказал:

— Вот новые данные по делу в экспрессе Москва — Барнаул.

Встревоженный Щекутьев даже приподнялся на стуле.

Неведов взял тоненькую папку в руки, жестом пригласил Якушева сесть.

— Что ж, посмотрим, — сказал он, развязывая тесемки.

Стопка фотографий как бы случайно выскользнула из папки и рассыпалась по столу. Неведов неторопливо собрал их, делая вид, что не замечает панической растерянности Щекутьева.

Вошел Войтов и тоже принес тоненькую папку с новыми данными по делу экспресса Москва — Барнаул.

— Познакомься, — сказал ему Неведов, — вот твой герой. Очень он тебя заинтересовал. Может, спросишь его кое о чем? Все-таки Щекутьев, не кто-нибудь — собственной персоной! Щекутьев! — Неведов говорил таким тоном, словно, наконец, хитрый и изворотливый преступник был пойман и обезврежен.

Щекутьев засуетился, сквозь силу засмеялся.

— Это же я Щекутьев, — с трудом сказал он, озираясь по сторонам.

— О вас и идет речь, — твердо и без улыбки ответил Неведов.

— Как это обо мне! — вскинулся Щекутьев. — Меня же чуть не убили, а я еще, выходит, и убийца. Тут какая-то ошибка. Ее надо немедленно исправить! Почему мне такое особенное внимание? Щекутьев, Щекутьев! Свет, что ли, клином сошелся на Щекутьеве?! Я только подержал нож и выбросил.

— Вы не ответили, Войтов, — сказал, не обращая внимания на Щекутьева, Неведов, листая «дело» по экспрессу Москва — Барнаул, — у вас что? Нет вопросов к Щекутьеву?

— Нет, — сказал Войтов, смотря напряженно в лицо Неведову, — думаю, что материалы следствия можно передавать в прокуратуру.

Щекутьев вскочил, опрокинул стул.

— Меня же первый раз вызвали! — закричал он. — И уже — в прокуратуру! Я никому и нигде не давал показаний, разве без этого возможно следствие?! Повторяю, я не убивал! Прошу занести это в протокол.

— Вас и вызвали для того, чтобы вы все сами рассказали, — чуть повысил голос Неведов.

— Так бы сразу и объяснили, — сказал, вздрагивая, Щекутьев, — хорошо, я напишу, и вы увидите, что не надо меня отправлять в прокуратуру. Только пусть выйдут эти оба, — он кивнул на Войтова и Якушева, — такие вот и сажают невинных людей.

9

Прежде чем вызвать Щекутьева, Неведов опросил десятки людей, бывших одноклассников, учителей Графолина, жильцов дома, в котором он жил. Многие говорили о поездке, совершенно неожиданной и непонятной поездке Андрея в Барнаул, как о бегстве, и отмечали после возвращения в Москву у него состояние крайней подавленности, нервной взвинченности, послужившими причиной отчужденности от тех, кто стремился как-то ему помочь и поддержать в горе после смерти матери.

Потеря самого дорогого и близкого человека ошеломила Графолина. И даже то, что он был страшно избит в своем путешествии, не насторожило и не смутило Неведова. По молодости и не такое случается. Но добросовестный Войтов вдруг откопал: на обратном пути в скором Москва — Барнаул было совершено преступление. Убит инженер Гашев и выброшен на полном ходу поезда из тамбура вагона № 9, где ехали Щекутьев и Графолин. Убийцу найти не удалось, и дело было приостановлено. Расследовала его барнаульская милиция.

Войтов послал туда официальный запрос и разговаривал по телефону со следователем, который занимался скорым Москва — Барнаул. Неведов торопил, требовал немедленно составить картину происшествия в общих чертах перед встречей со Щекутьевым. Однако Войтов запоздал с информацией.

10

Щекутьеву множество раз вспоминался вагон-ресторан скорого Москва — Барнаул, вызывая вновь и вновь знобящий, обессиливающий ужас, который повергал его в состояние столбняка. Горло мгновенно пересыхало. Тяжелела голова. Руки и ноги отказывались двигаться.

То же самое чувство он пережил в милиции, когда в памяти уже стали стираться подробности той роковой поездки, жуткий страх смерти, сгустки крови на железном полу в тамбуре, свой собственный крик перестал его мучить во сне.

Неуловимая угроза повеяла на него в кабинете, где следователь вежливо и спокойно заговорил с ним. Он тотчас это почувствовал, едва были сказаны первые слова. Его как током ударило: подозревают! Докопались! И больше ни о чем думать не мог.

— В апреле прошлого года вы ездили в Ригу? — спросил Неведов.

— В Ригу? — опешил Щекутьев. — Я никогда не был в Риге.

— А в Новосибирске?

— Н-нет, — сказал Щекутьев, — я отдыхать езжу в середине лета и только на южное побережье.

Неведов закурил, ожидая, когда Щекутьев закончит писать. Он думал о Сбитневе с Ивановым, которым удалось через Банный переулок выйти на след Каленого. Капитан направил оперативников с обыском на московскую квартиру преступника.

Случайность помогла?

Неведов не раз на себе испытал: так просто удача не приходит. Ее высекает, как искру, напряженная работа. Иначе Войтов ни за что бы не сообразил позвонить в Барнаул. А ведь поинтересовался: не случалось ли пять лет назад такого, что увязывалось бы со скорым Москва — Барнаул, да и лично с Графолиным и Щекутьевым.

Нет, вовсе не случайно вышли Сбитнев и Иванов на след Каленого. И везет настырным чуть больше.

Щекутьев «расписался». Покрывал мелким кривым своим почерком уже шестую страницу.

— Часто брали взятки? — спросил Неведов.

Щекутьев оторвал от писанины голову и непонимающе уставился на него. Затем обиженно сказал:

— Две грамоты имею за отличный труд. Думаете если работаю продавцом в мебельном, значит, взяточник?

Хотел сказать Неведов «не сомневаюсь», но промолчал. И Щекутьев заговорил дальше, как равный с равным:

— Взяток не беру ни при каких обстоятельствах.

— А чем вы здесь занимаетесь? — Неведов достал из верхнего ящика стола пакет из черной плотной бумаги и протянул Щекутьеву. — Вы уж сразу, Иван Иванович, это недоразумение проясните. Я с вами немного раньше познакомился, чем вы пришли ко мне, понимаете? Три дня подряд лично вы мне говорили, что стенку «Москвич» невозможно даже с переплатой купить.

— Не может быть! — Щекутьев с отчаяньем посмотрел на Неведова.

11

По сути дела, в своих показаниях Щекутьев описывал одну драку со множеством натуралистических подробностей. Она оставляла впечатление кошмара, от которого спас его и Графолина пассажир в форме летчика гражданского флота.

— Летчика звали Василий Васильевич? — спросил Неведов.

— Да, — уныло подтвердил Щекутьев. Он уже ничему не удивлялся.

— Вы с ним встречались после поездки?

— Нет, но я знаю, Василий Васильевич приезжал к Андрею. В прошлом году я видел Андрея на улице, и он сказал, что летчик погиб в дорожной катастрофе.

— И вы решили не писать в показаниях, как убили инженера Гашева?

— Я не убивал, — еле слышно сказал Щекутьев.

— Чистосердечное признание смягчает вину, — напомнил Неведов.

— Я не убивал, — повторил Щекутьев.

— Тогда, выходит, летчик ударил инженера?

— Да, — сказал Щекутьев, — инженер вылетел в открытую дверь, куда тащили Андрея.

— Но перед этим у вас был в руке нож?

— Я же написал, что сразу бросил его на пол, когда второй налетчик выскочил в другой вагон. Он понял, что я его обязательно ударю. Вошел в тамбур летчик, и я бросил нож.

— Что было потом? Почему вы об этом не написали?

— Летчик заставил нас умыться и повел в свое купе. На следующей остановке мы сразу же сошли с поезда. Добрались на попутной до Свердловска, а там на самолете в Москву.

— Билеты брал Василий Васильевич?

— У нас же отобрали деньги в тамбуре. Если бы Андрей не стал драться, то доехали бы спокойно.

— Дальше.

— Василий Васильевич взял в Домодедово такси, и мы приехали к Андрею. У него ведь никого не было дома. Здесь летчик сказал, что лучше всего нам больше не встречаться, и посоветовал о случившемся никогда и никому не говорить. Он был уверен, что инженер остался жив. Может быть, нас успокаивал.

Щекутьев налил в стакан воды из графина, выпил крупными глотками, смочил волосы и тщательно причесался.

— Почему Графолин поехал именно в Барнаул?

— Можно было без очереди взять туда билет. По крайней мере, я всегда думал, что это так.

— Вам не приходило в голову, что о случившемся необходимо немедленно заявить в милицию?

— Кто ж о таком будет говорить добровольно? — криво усмехнувшись, сказал Щекутьев.

— А теперь некому подтвердить ваши показания, и вы, Иван Иванович Щекутьев, обвиняетесь в убийстве инженера Гашева. Вам понятно, о чем я говорю?

Щекутьев встал, пока Неведов говорил, смотрел неотрывно ему в глаза.

— Но я же не убивал! — страдальчески воскликнул он. — Поверьте, все так и было, как я написал.

— У вас единственный шанс — это найти летчика. Единственный!

— Но ведь он погиб в катастрофе! Я не могу искать мертвеца. И отчего я должен найти летчика? — Щекутьев возбужденно поправил съехавший набок галстук. — Это в конце концов ваше дело — искать! Ищите и спросите у него, — дежурная неприятная ухмылка вернулась на его лицо, — я один остался живой, если на то пошло.

Поздно вот только сообразил, подумал Неведов.

— Напрасно вы так полагаете, — сказал он, — летчик ваш жив, пока не установлен факт его смерти. И Василия Васильевича вы будете искать вместе с нами. Не хотите же вы отвечать за него? Одного дела о взятках хватит вам, чтобы подумать о смысле жизни, заняться физическим трудом.

Щекутьев тотчас же перестроился и незамедлительно поддакнул Неведову: «Я к вашим услугам».

«Такой запросто мог убить», — подумал Неведов и достал из папки, что принес Якушев, фотографии.

Щекутьев не признал в Каленом летчика Василия Васильевича, но сказал: «Как будто я где-то видел этого человека». Но так и не вспомнил, где именно и по какому случаю.

12

Хозяин квартиры был страшно напуган внезапным и резким звонком в неурочный час. Он долго не открывал дверь, разглядывая непрошеных гостей в глазок.

Новый постоялец спал у себя в комнате, и нескончаемый звонок разбудил его. Не зажигая света, он оделся, распорол ножом полосы бумаги на окне, открыл балконную дверь, затворил за собой и прыгнул со второго этажа в снег.

Звонок продолжал дребезжать.

— Откройте! Милиция!

Наконец дверь распахнулась.

— Почему не открывали? Кто, кроме вас, здесь живет?

— Квартирант, — у хозяина сорвался голос, — по какому праву тревожите после одиннадцати вечера?!

— Покажи ему, Иванов, право, — сказал Сбитнев.

В маленькой прихожей негде было развернуться. Участковый замешкался, прижав старого и лысого хозяина к вешалке.

— Постоялец дома? — оглушительным шепотом спросил Сбитнев.

— Он спит, вы его разбудите, — затрепыхался хозяин, оттопырив презрительно губу и пытаясь придать сердитое выражение своим испуганным южным глазам. — Петр Петрович, вас просят на минуточку! — пожаловался он.

— Быстро откройте дверь! — приказал Сбитнев.

— Но ведь надо еще принести ключи, дорогой товарищ!

Сбитнев налег на дверь и высадил ее с первого удара плечом, стремительно шагнул в комнату, обрывая ногами бархатную черную портьеру.

Иванов следом за ним вбежал в комнату.

— Ушел через балкон! — крикнул он зло и отчаянно.

На улице ударил выстрел.

— Не уйдет, — сказал Сбитнев и прыгнул с балкона вниз.

На темной, пустынной улице, как прожектора, вспыхнули световыми лезвиями фары стоявшей у подъезда машины. Вращаясь, запылала синим огнем мигалка. Тревожным стоном ворвалась в ночь включенная сирена.

— Сообщите немедленно в отдел! — бросил участковому Иванов и тоже метнулся через перила, стараясь не упасть на ограждения палисадника.

Когда он встал на ноги, Сбитнев бежал уже далеко впереди к пустырю, за которым начиналась окружная шоссейная дорога, а за ней — лес.

Скинув пальто, Иванов рванулся наперерез. Он слышал голос Быкова, что-то кричавшего ему вслед, но не понял ни одного слова. Но из этого настойчивого крика в сознании вспыхнуло жарко и больно: Медведев! Убит? Ранен?

13

В городском справочнике Симакова Неведов обнаружил телефоны Графолина и Щекутьева. Мецца Авраамович не знал, как они появились в его книжке. Тыртычного ему порекомендовали, как очень хорошего и надежного квартиранта. Разве он мог предположить, что гражданина Тыртычного ищут органы правосудия за растрату в гастрономе города Николаева?..

— Вы знаете Самсона Павловича? Нет? Очень сожалею. Это Самсон Павлович представил в Банном переулке Петра Петровича Тыртычного и порекомендовал… — говорил Симаков, держась обеими руками за сердце, — я сразу подумал, что студент слишком пожилой, но есть же совсем старые заочники, и, уверяю вас, среди них есть весьма много порядочных людей, и они не пьют каждый день водку.

Мецца Авраамович опознал Каленого сразу.

— С ним что-нибудь случилось? — спросил он. — Достойный во всех отношениях человек был. Тихий, спокойный, совестливый, хорошо понимал живопись и музыку. Но неудачник. Прекрасный актер, а снимался в массовках. Показывался в московских театрах — не приняли.

— Как он вам представился?

— Михаил Касперович Наумов, актер.

— Паспорт Наумова вы сдавали на прописку?

— Вы знаете, — смутился Симаков, — Михаил Касперович каждую неделю собирался съезжать, и мне было неудобно настаивать. Так сказать, портить не хотелось творческое настроение квартиранту. Когда он бывал дома, то бесконечно репетировал. Я его однажды и вовсе не узнал, так прекрасно загримировался. А какой богатый был у него голос! Но просмотрели в театрах. Так часто бывает.

— Давно уехал Наумов?

Симаков на минуту задумался. Войтов со значением посмотрел на Неведова, который все листал телефонный справочник, изъятый при обыске.

— Месяца три назад, — сказал тревожно Мецца Авраамович, словно мог и потому боялся наговорить лишнее на постояльца.

— Расскажите подробней, — попросил Неведов.

— Я и рассказываю, — улыбнулся смущенно и виновато Симаков, — три месяца назад Наумов неожиданно позвонил мне на работу в ЖЭК — я работаю сотрудником этого учреждения — и сказал, что его приняли в областной театр и он должен уехать. Просил подержать ему комнату, пока устроится на новом месте. Вот и оставил чемодан. Но очень уж долго не было Михаила Касперовича…

— Он что? Появился? — перебил Неведов.

— Вы знаете, да. И я виноват… Я очень виноват, — сказал Симаков удрученно, — позавчера вы уехали с Тыртычным, а под самое утро вдруг звонит междугородняя. Я сразу не сообразил. Думал, опять милиция, и стал одеваться, чтобы открыть дверь. И трубку не беру. Потом сообразил, подошел к телефону. Телефонистка-то сразу и обескуражила: «Говорите с Рязанью». И Наумов почти сразу спросил: «Ничего не случилось?» А я возьми да скажи, что милиция только что вот уехала и забрала Петра Петровича и еще, видать по ошибке, ваш чемоданчик, Михаил Касперович. И тотчас пошли гудки. Я ждал у телефона до утра, но квартирант так и не перезвонил… — Симаков расстроенно смотрел в глаза Неведову.

— Наумов хотел устроиться в театр Рязани?

— Нет, он называл чуть ли не Ставрополье. Прошу меня извинить, Николай Иванович, за допущенный просчет. Я так перед вами виноват. Но я совершенно ничего не соображал со сна. И вдруг Рязань! Откуда? Зачем она взялась? Я не имею ничего общего с Рязанью! Я растерялся и прошу вас учесть.

Неведов вспомнил поворот на бетонке и овраг, по которому Зеленова проползла гибельные триста метров. Войтов установил, что она устроилась в Москве на житье через Банный переулок. «Хозяин» и не собирался заявлять об ее исчезновении, уже подыскал новую жилицу. Вечно пьяному комбинатору она была нужна как воздух, поскольку он нигде не работал.

Симаков вежливо ждал.

— Вообще-то я вас должен задержать, — сказал Неведов, — вы обвиняетесь в укрывательстве особо опасных преступников.

— Но разве это обязательно делать до суда? — уважительно заметил Мецца Авраамович. — Меня не надо изолировать, я не опасен и не могу принести никакого вреда окружающим.

14

Неведов арестовал Щекутьева. Неожиданно выяснилось, что инженер Гашев очень похож на особо опасного Каленого. Барнаульский следователь Крайний посмотрел фотографии двойника и признал в нем погибшего инженера и был огорошен, сбит с толку, изумлен тем, что снимки сделаны совсем недавно — как-никак пять лет прошло, именно столько насчитывало дело по скорому Москва — Барнаул.

— Какая-то чертовщина, капитан, — сказал Крайний Неведову и развел руками: — Поразительное сходство.

— Что-то еще произошло в скором поезде, — заметил барнаульскому следователю Неведов, — и об этом умалчивает Щекутьев. Не простое в поезде случилось убийство. Ну, предположим, били мальчишек за воровство и никто не собирался у них отнимать деньги? Очень уж трудно поверить, что Гашев, начальник цеха на большом уральском заводе, занимался в командировках разбоем.

— Гашев был в состоянии сильного опьянения. Это установила экспертиза, — осторожно ответил Крайний, — и человек он, судя по показаниям свидетелей, вспыльчивый, как порох.

— По пьянке, значит, мог и гробануть? Так, что ли?

— Чего не бывает по пьяному делу, — уклончиво сказал Крайний и машинально, быстрым движением подкрутил кончики тоненьких черных усов, откинул со лба жидкую прядь жирных волос.

— Щекутьев отрицает, что Гашев был пьян, — сказал Неведов, и глухое чувство неприязни шевельнулось у него к следователю из Барнаула. Занудливых и обтекаемых людей, постоянно озабоченных своей внешностью, он не любил.

— Щекутьев еще сознается, что Гашев был пьян, — безразличным тоном сказал Крайний, — в его положении нельзя долго изворачиваться. Он сейчас боится каждого вопроса. Плохо спит. Взвинчен.

— Я убежден, что Щекутьев не убивал Гашева, — сказал Неведов.

— Как знать? — скучно возразил Крайний и покосился на Войтова, сосредоточенно писавшего в блокнот.

— У вас принято все фиксировать? — спросил он, кивнув на Войтова.

— Пусть это вас не смущает, Лев Георгиевич, — успокоил его Неведов, с трудом подавив вспыхнувшее раздражение.

Такое бывало с ним редко.

И Неведов теперь думал, что никакой работы не получится с этим следователем, чистеньким и каким-то глянцевым. Не сумел раскрыть за пять лет убийство Гашева, и ничего — сидит, хоть бы хны! Чистит перышки. Подвернулся Щекутьев, так готов заставить его признаться в преступлении. А с делом ведь не справился, но ушел на повышение, получил майора. Да сейчас чуть-чуть волнуется и нервничает. С этим скорым Москва — Барнаул может прахом пойти карьера.

— У меня очень мало времени, — напомнил сухо о себе Крайний, видя, как Неведов выключил самовар и принялся заваривать чай в фарфоровый голубой чайник.

— Вы разве проездом? — изумился Неведов и понимающе улыбнулся.

— Я вас детально познакомил с делом скорого Москва — Барнаул, — Крайний посмотрел на часы и встал, — к сожалению, обстоятельства не позволяют задерживаться.

— А кто будет вести это дело, с которым вы нас изволили познакомить? — спросил, улыбаясь, Неведов. — Я вас не понял, Лев Георгиевич.

Сутулый и узкоплечий Крайний подкрутил усики и примирительно поднял вверх ладони.

— Ничего не поделаешь, обстоятельства сильнее нас, — сказал он озабоченно, словно ничего не переменилось в разговоре.

— Что ж, — вздохнул Неведов, — придется вам везти назад в Барнаул все, что вы сочинили пять лет назад.

— Но дело же стало проще пареной репы! — с наигранным возмущением округлил глаза Крайний. — Взяли Щекутьева — и прекрасно. Я вас не понимаю, Николай Иванович. Честное слово, не понимаю.

— Щекутьева я сегодня же освобожу, — твердо сказал Неведов, — и дела вашего по скорому вести не буду. Списывайте снова в архив, как нераскрытое.

— Но почему?! — опешил совершенно искренне Крайний. — Дальнейшее расследование, как говорится, лишено элементарного смысла. И прекратите, наконец, писать! — возмущенно сказал он Войтову.

Но тот даже не взглянул на него.

Неведов взял со стула пухлую синюю папку с оборванными тесемками, перевязал ее шпагатом и сунул в руки ошеломленному следователю из Барнаула.

— Тут все материалы скорого в полной сохранности. Прошу внимательно проверить.

— И распишитесь, — сказал Войтов.

— В вашем блокноте? Ни за что! — у Крайнего вздрагивали губы.

— При чем тут блокнот? Вы ведь забрали дело по скорому Москва — Барнаул?

Крайний расписался в канцелярской книге и, не попрощавшись, выскочил за дверь, захлопнув ее с треском, так, что посыпалась штукатурка с потолка.

— Обиделся, — сказал Войтов и закрыл блокнот.

— Завтра прибежит и будет извиняться, — сказал, поморщившись, Неведов, — но Щекутьевым ты сразу займись, его надо освобождать. И вези его ко мне.

15

Щекутьев сильно изменился со дня первой встречи. И это отметил Неведов. То, что он подозревается в убийстве, неотразимо подействовало на Ивана Ивановича. Во взгляде его появилась неуверенность, и глаза потеряли жесткое свое выражение хищности. Лицо опало, сделалось худым, губы взяли привычку поджиматься. Щекутьев стал некрасиво пришепетывать, заикаться, растягивать слова.

Иван Иванович был надломлен своим положением.

Неведову он откровенно обрадовался, как старому знакомому, у которого можно найти защиту. Следователь Крайний отчаянно напугал его во время допроса в тюрьме, и он просил о встрече с Неведовым, чтобы ему объяснить чистосердечно свою невиновность и непричастность к убийству инженера Гашева.

Щекутьеву казалось, что дело его сразу же прояснится, стоит ему рассказать все обстоятельства на сей раз честно и откровенно. Но, оставшись с глазу на глаз с капитаном Неведовым, он стал вновь юлить, врать, изворачиваться.

Неведов ловил его на лжи, и Щекутьев немедленно придумывал новую, мгновенно находя объяснение старой. В его показаниях все более и более вырастала фигура летчика гражданского флота, как человека опаснейшего, коварного и способного совершить самое тяжкое преступление.

Врал Щекутьев вдохновенно и очень правдоподобно.

Неведов, слушая его, делал пометки в блокноте Войтова. Количество стенографических значков росло. Наконец Щекутьев выговорился и замолчал. Он был упоен мыслью, что его отпускают домой под расписку о невыезде, о чем в самом начале разговора предупредил Неведов. И чистосердечное признание отодвинулось, теперь вообще могло не состояться. Иван Иванович надеялся на это и просил Неведова не передавать его Крайнему. Барнаульского следователя он ругал самыми последними словами. Он обретал в себе уверенность и в какой-то момент забыл об осторожности (магнитофон был выключен, показания не фиксировались), сказал доверительно:

— Крайний мне все время твердил про складной нож, но вы же прекрасно знаете, что никакого складного ножа не было. Был охотничий в ножнах. Как он оказался на полу — и до сегодняшнего дня не пойму. Но это факт. Крайний хотел, чтобы я признал складняк, но я его в глаза не видел.

— Так-то оно так, — согласился Неведов и достал из сейфа пакет, в котором лежал изъятый при обыске у Щекутьева офицерский ремень, — в поезде на вас был надет этот ремень?

— Да, — сказал удивленно Щекутьев.

— А вот к этому кольцу, — Неведов показал на ремне кольцо, — очень удобно крепится охотничий нож с ножнами. Под свитером носить совершенно незаметно. Вы сами неоднократно подтверждали, что на вас был в поезде свитер Графолина. И ремень вы позаимствовали?

— Вы опять меня отправите в тюрьму?

— Я хочу, чтобы вы без моей помощи рассказали все как было. Понятно? Про складной нож пусть думает следователь Крайний. — Неведов достал из стола охотничий нож в кожаном чехле, пристегнул металлическим карабинчиком к кольцу на ремне, сказал:

— Графолин пожалел выкинуть ценную вещь, хранил у себя в память об отце.

Щекутьев быстро взглянул и опустил голову.

— Хорошо, — сказал он, — но я не убивал Гашева, я не виноват… — плечи его затряслись, — нас били с Андреем в тамбуре, как собак. Страшно вспомнить. Я старался закрыть лицо руками и не упасть. Тогда бы затоптали… Располосовали в клочья свитер.

— За что все-таки били?

— Пристали какие-то ребята в ресторане, когда он уже закрывался. Мы брали вино, чтобы выпить еще в купе. Они потащили нас в тамбур, отняли бутылки, деньги. Все были пьяные. Меня ударили головой о стену. Откуда-то появился Гашев, поволок Андрея к открытой двери тамбура. Дальше, что произошло, я вам уже рассказывал, — Щекутьев умоляюще посмотрел на Неведова, — я не убивал Гашева. Летчик Василий Васильевич его ударил.

— Успокойтесь, — сказал Неведов и налил из графина в стакан воды, — почему вы решили, что Гашев тащил Графолина к открытой двери тамбура, чтобы выбросить его с поезда? Он же не участвовал в драке. Кстати, Гашев видел, как вы подняли с пола нож?

— Н-не знаю. Но Гашев точно тащил Андрея, чтобы сбросить с поезда. Графолин, наверное, был без памяти. Он даже не шевелился.

— А вам не приходило в голову, что именно Гашев хотел вас защитить и его испугались хулиганы? — спросил Неведов.

— Это исключено! — испуганно возразил Щекутьев и с беспокойством взглянул на Неведова. — Гашев тащил Андрея к открытой двери…

— И хотел привести в чувство, — перебил Неведов, — больше ничего! Понимаете? Гашева ударили ваши обидчики дважды складным ножом. Или это вы ударили?

— Не я. Уж сто раз говорил: складняка и в глаза не видел.

— Разумеется, — сказал Неведов, — вы в это время закрывали руками лицо. А надо вспомнить тех, кто вас бил.

Щекутьев задумался на секунду и виновато развел руками.

— Столько лет прошло.

— Почему вы боитесь рассказать о Василии Васильевиче? — Неведов внимательно посмотрел Щекутьеву в глаза.

— Мне нечего рассказывать, — засуетился Щекутьев, — Василий Васильевич нас с Андреем спас от хулиганов. Они забили бы нас до смерти да и махнули бы с поезда, а Крайний еще лет десять искал бы виноватых.

— Тогда отчего вы решили, что летчик способен не задумываясь убить человека!

— Вы не так меня поняли, — пошел на попятный Щекутьев, — Василий Васильевич был храбрый, отчаянный, дерзкий, страха ни перед кем не знал, — вот что я хотел сказать про него.

— И все-таки вы с ним встречались не так давно! — пристукнул по столу ладонью Неведов. — О чем у вас шел разговор?

— Я ни с кем не встречался. Только съездил к Андрею на дачу — московский телефон не отвечал. Приехал, увидел на двери замок, да и вернулся. — Щекутьев смотрел в сторону и нервно теребил свою козлиную бороденку.

— Боитесь вы Василия Васильевича больше, чем тюрьмы, — сказал Неведов, — вот ведь как он хорошо вас защитил: убил ни за что ни про что человека.

Щекутьев не возразил, но мимолетная усмешка пробежала по его губам.

Так ничего и не понял, подумал Неведов. Для него до сих пор этот летчик спаситель, а не преступник. Возможно, прав Федот Егорыч, и Василий Васильевич не такой, как я себе нарисовал. Не Каленый. И Каленый появился чуть позже, чем было совершено непреднамеренное убийство. В самом деле, трудно иначе оценить ситуацию, если вдруг оказаться на месте летчика: открытая настежь дверь тамбура, Гашев тащит к ней бездыханного Графолина… И летчик не раздумывая ударил. Скорей всего так и было. Но потом появился Каленый. Откуда только он взялся? Тоже ехал в поезде? Подслушал где-то разговор? Но где? — и неожиданно Неведову вспомнилось: Новосибирск — ювелирный, Рига — мебельный!.. — Значит, в московском мебельном приценился к Щекутьеву Каленый.

В мебельном Каленый искал себе сообщника. Там! Туда устроился продавцом спустя время Щекутьев, где без сомнения бывал и Графолин, а возможно, и Василий Васильевич…

— Расскажите о Михаиле Касперовиче Наумове, — попросил Неведов.

— Извините, но я не знаю Касперовича, — виновато сказал Щекутьев. Весь его вид говорил, что и вправду он не знает такого человека.

— Может, он вам представился иначе?

Щекутьев пожал плечами, и глаза его тревожно блеснули.

— А Симакова Меццу Авраамовича тоже не помните?

Щекутьев потупился, взял папиросу со стола, закурил.

— Симакова вспомнили, Щекутьев?! — настойчиво сказал Неведов.

— Мало ли кому я помогал приобрести мягкую мебель и гарнитуры! — неожиданно зло ответил Щекутьев. — Всех дармоедов не упомнишь.

«Решил все валить на взятки, — подумал Неведов, — но Каленого и Симакова он знает, да еще как знает! даже волосы затряслись на затылке — заволновался».

В дверь постучали, и вошел следователь Крайний.

— Разрешите, Николай Иванович!

— Да, Лев Георгиевич. Заходите!

Щекутьев смял папиросу в руке. Тяжело вздохнул. Глаза его потускнели. Крайний сел на диван в углу кабинета. И Неведов включил магнитофон.

16

Аккуратным почерком Войтов выписал на отдельном листочке десяток фамилий и рядом — серии и номера паспортов. Лейтенант их отсеял среди множества документов, которые были утеряны и зарегистрированы в справочных бюро. По его версии, некоторыми из них мог воспользоваться Каленый. И еще любопытное обстоятельство выяснил Войтов. Графолин часто заказывал авиабилеты в Москве. Сохранились копии заказов в Ригу, Новосибирск, Ленинград, Ташкент, Барнаул (!). Судя по записям, Графолин летал туда с Наумовым — так представился Симакову Каленый — с Лидятовым, с самим Симаковым и с Вязниковым. По дням эти вылеты совпадали с кражами в ювелирном (Новосибирск), мебельном (Рига), в Гостином дворе (Ленинград).

Войтов был убежден, что Наумов, Лидятов и Вязников — одно лицо. Но старичок, приносивший по заказу билеты Графолину, утверждал обратное. Он сам видел, что это были разные люди. Агент аэрофлота гордился своей памятью и очень точно описал Графолина, какие вещи находились у него в квартире, даже вспомнил, во что был одет Графолин во время его визитов, как он говорил и держался. Совершенно неожиданно он узнал в Вязникове Василия Васильевича, которого ему обрисовал Неведов.

— Да, это и есть Вязников, — подтвердил Пильщиков, рассматривая фоторобот летчика, — очень приличный с виду человек, ласковый и уважительный. Когда я пришел с билетами, он в тренировочном костюме с синими лампасами сидел рядом с Графолиным. По радио пела Мирей Матье. Шел седьмой час вечера.

Неведов с интересом посмотрел на Пильщикова.

— Неужели запомнили Мирей Матье?

— Я даже помню, что у Графолина ручные часы — а он несколько раз смотрел на них — стояли, — с гордостью ответил Пильщиков, — поэтому ему было незачем смотреть на них. А ваши часы «Москва» убежали на минуту вперед.

Неведов проверил время по телефону и перевел часы.

— Вы очень наблюдательны, — заметил он, — не работали раньше кассиром-инкассатором?

— Перед уходом на пенсию, — улыбнулся Пильщиков, и впервые в его глазах мелькнул интерес к разговору. Он с уважением посмотрел на Неведова.

«Самолюбивый старик, — подумал капитан. — Вероятно, считает свою память по меньшей мере феноменальной». Но он не признал в Гашеве Каленого, как это сделал Крайний, однако и не спутал двойника с Графолиным на раскадровке, сразу заметил несоответствия, чего они не увидели с Васильевым.

Пильщиков, прикуривая папиросу, наклонил голову, и Неведов увидел сбоку на шее у него шрам.

— На фронте были ранены? — спросил капитан.

— На работе, — ответил Пильщиков, — в тревожное время она учила быть внимательным каждую секунду. Большие деньги были доверены.

— На квартире Графолина ничего вас не насторожило?

— У меня не было с собой больших денег, — улыбнулся бывший инкассатор, — просто осталась привычка запоминать и реагировать на малейшее изменение обстановки.

— Случайно не запомнили, где был прописан Вязников?

Пильщиков задумался.

Неведов машинально нарисовал на листке бумаги лицо Пильщикова: тяжелый бугристый нос, ветвистые брови, наполовину прикрытые редкими ресницами небольшие глаза, тщательно выбритые щеки, изборожденные морщинами, подпирал крахмальный воротничок, острый подбородок разрезал манишку надвое. Рядом с этим рисунком появилась «Победа», маленький человек падал у открытой дверцы. В одной руке у него был револьвер, в другой — банковский мешок. Вероятно, так и был ранен Пильщиков, но деньги грабителям не позволил отобрать. Стреляли откуда-то сбоку.

Капитан вздохнул и перевернул листок чистой стороной вверх.

— Не вспомнили?

Пильщиков, казалось, не слышал вопроса. Он сидел на стуле, прикрыв глаза и чуть откинувшись назад, словно мгновенно и очень крепко уснул.

Неведов молчал и слушал, как тикают на руке часы.

— Смоленск, — сказал наконец Пильщиков и выпрямился, — мне кажется, у Вязникова стоял в паспорте Смоленск. Год рождения 1932, уроженец Смоленска.

Часть третья

1

То, что показалось сначала Каленому спасением, было на самом деле западней. И деревянный домик на отшибе, и Ольга Андреевна скоро ему осточертели. Требовалось срочно менять адрес, а он сидел в Рязани, на окраине, и выжидал, не уходил. На улице стояли сильные морозы. Каленый, просиживая часами у окна, слушал, как визжал снег под ногами прохожих. В жаркой комнате он ежился и кутался в шубу, вспоминая, как три дня провалялся в снегу. Он и теперь не знал: то ли испуг заставил его трое суток щелкать зубами в заснеженном поле, то ли действительно его зацепили, но ему все же удалось уйти.

Настойчиво думалось о суде и возмездии.

Эти думы обессиливали, страшили, вызывали лихорадку и головную боль. И Ольга Андреевна лечила от внезапного и такого изматывающего недомогания. Ей искренне жаль было Лидятова, обморозившего лицо и руки при аврале на заводе (так он сказал), но откуда взялась у него тропическая лихорадка — ведь не получишь ее у нас в Средней полосе. Значит, Виктор Сергеевич не захотел говорить ей, что работал в Африке. Ольга Андреевна была убеждена: этой особой лихорадкой можно было заболеть только там. И это так же верно, как и то, что слово совесть происходит от со-вести, от такого грамматического сочетания, в котором заключен великий смысл зарождения совести от со-вестей, обычных сплетен-вестей.

Назначенную свадьбу приходилось откладывать. Очень уж стал раздражителен и сердит Лидятов…

Две недели назад Каленый собрался уехать из Рязани поближе к глубинке да заодно загнать перекупщику золотые побрякушки, но прямиком с вокзала пришлось уходить по путям, ныряя под составы, готовые сорваться с места.

Три дня заносил его снег, бесновалась метель. И еще раз он обманул судьбу. Не замерз. А вполне мог околеть, и никто бы не заметил этой смерти. Что говорить, спасла метель, замела следы. Так хорошо замела, что едва выбрался.

Каленый глухо и торжествующе засмеялся, увидев наяву, как растерялся преследователь, когда он с перрона прыгнул на пути. Однако лицо его он вспомнить не мог. Всякий раз оно расплывалось, когда он пытался себе представить, как выглядел преследователь.

Каленый вздрогнул — в комнату вошла Ольга Андреевна.

— Может, чаю поставить?

— Ты спрашиваешь уже в десятый раз, — усмехнулся Каленый, — наверное, уже пора обедать. — Получилось у него даже ласково. И Ольга Андреевна расцвела, глаза так и вспыхнули у нее удовольствием. Первое доброе слово услышала за столько дней.

— У нас сегодня праздничный обед, — сказала она, — четыре месяца назад ты поселился здесь, помнишь? А кофе с коньяком, помнишь? Я сразу поняла, что ты моя судьба. И сегодня будет праздник с шампанским.

— Пусть будет праздник, — разрешил он и опять глухо и торжествующе рассмеялся, вновь увидя, как растерялся преследователь.

И Ольга Андреевна радостно подхватила этот смех, чувствуя себя совершенно счастливой. Она ушла на кухню, не заметив, как сузились его глаза и дернулись презрительно губы. Она хотела быть счастливой, надеясь на ответное чувство, растила его, как небывалой красоты и нежности цветок.

Каленый равнодушно смотрел в окошко на прохожих.

Надо было бы собрать на всякий случай вещи, сдать их в камеру хранения, а лучше — все продать и развязать руки. Загнать по дешевке. Хотелось нестерпимо спать, и он противился этому желанию, как и болезни, всеми своими силами. Ему казалось, что если он будет бодрствовать у окна, то этим самым сделается неуязвим.

Он спал с открытыми глазами, сознание его меркло, неожиданно вспыхивая с новой нарастающей силой от испуга. И расширялись по-сумасшедшему глаза, когда снег вдруг начинал хрустеть под окном. Каленый напряженно вглядывался в морозные узоры на стекле, на которое ложилась зыбкая тень. Жаркий страх окатывал с ног до головы, сменяясь успокоительным блаженством: нет, его здесь не найдут. Это невозможно, чтобы нашли.

Так повторялось бесчисленное множество раз. И во сне ему чудилось, вот в комнату входит Черноволосый и, ни слова не говоря, смотрит ему в глаза, а за ним стоит Андрей и с ним рядом — сбитая на бетонке молодая женщина, закрывавшая и теперь свое лицо…

2

Неведов и Войтов выехали в Смоленск. Отыскался Василий Васильевич Вязников, жив он был и здоров, работал заведующим складом в аэропорту и действительно носил форму служащего гражданского флота.

Вечером оперативники подъехали на служебной машине к дому Вязникова, поднялись на лифте на пятый этаж. Они постояли на лестничной клетке перед дверью, где слышались детские голоса.

— Вот так, Войтов, — сказал Неведов и нажал кнопку звонка, — кто бы мог подумать, что квартира тут полна детей.

За дверью раздались легкие женские шаги, а в следующее мгновение дверь отворилась.

— Василий Васильевич дома? — спросил мягко Неведов. И он, и Войтов прекрасно знали, что Вязников недавно пришел с работы.

— Вася, это к тебе! — звонко сказала хозяйка и улыбнулась Неведову. — Вы проходите, — никакой тревоги и робости не читалось на ее возбужденном игрой с детьми лице. В ярких синих глазах светились удовольствие и радость. — Проходите. Мы только пришли с гулянья, играли в снежки.

Неведов вошел, и тотчас из ближней комнаты выглянули три детские головенки и опять спрятались. Мать погрозила им пальцем и сделала строгие глаза. Войтов смущенно кашлянул и посмотрел на капитана. Тот вздохнул, снимая пальто.

— Вы извините, — сказала хозяйка, — Вася проявляет пленки в ванной, прошу вас в гостиную, — она проводила и усадила гостей в кресла за низенький журнальный столик. — Я быстро вам сварю кофе.

Она ушла. Войтов открыл дипломат и настроил магнитофон. Для записи оставалось нажать кнопку, и делалось это незаметно. Неведов листал журнал и думал, что их сегодняшний визит нарушит привычную жизнь Вязниковых и сегодня, возможно, им выпадет первая бессонная ночь, обозначив несчастье, как крушение всей жизни.

Неведов никогда не считал себя вестником чьего-либо горя, но в этой квартире подумалось именно об этом. Конечно, не надо было приходить сюда, а вызвать Василия Васильевича в горотдел, чтобы не видеть счастливой его жены и радости детей. Но иначе поступить он не мог: важно было не дать Вязникову подготовиться к встрече, заведующий складом совершил непреднамеренное убийство, и следовало сразу же с ним начинать основательно работать и убедиться в том, что он не имел контактов с Каленым. А они могли быть. Ведь летал Вязников с Графолиным в Барнаул и не воспользовался бесплатным билетом, как работник аэрофлота. Почему, наконец, Щекутьеву вздумалось похоронить своего спасителя?.. Но как бы то ни было, завтра с Вязниковым будет разговаривать уже майор Крайний. И еще через пару дней прибудет на очную ставку в Смоленск Щекутьев.

…Хозяйка принесла кофе, и было слышно, как она стучала в ванную комнату и уже сердито выговаривала мужу.

Им сегодня не удастся заснуть, опять подумалось Неведову, и он положил себе в кофе лишний кусок сахара.

Войтов невозмутимо и сосредоточенно колдовал над кроссвордом. Щелкнула задвижка в ванной — он даже не поднял голову, но когда Вязников вошел в комнату, лейтенант легко поднялся и пошел ему навстречу.

— Милиция, — тихо сказал он и показал удостоверение.

Вязников покраснел и нахмурился, застегивая пуговицы на ковбойке, словно был не в домашней одежде, а в форме.

— Простите, что побеспокоили, — извинился Неведов, — вы разрешите задать вам несколько вопросов?

Вязников пожал плечами и растерянно улыбнулся.

— Саша уже успела сварить кофе, вы ей не представились?

— Пока нет, — сказал Неведов, — не догадываетесь, почему пришли к вам?

3

Неделю подряд Якушев в Рязани приходил к ювелирному магазину. Неведов и Васильев были уверены, что пришел момент, когда Каленый вынужден будет продавать по мелочи взятое в Новосибирске, и, значит, рано или поздно придет к ювелирному.

Каленый не появлялся.

Приходилось часами выстаивать на улице в тридцатиградусный мороз, время от времени забегая в магазин погреться. Продавщицы на него уже косились. Якушев виновато улыбался и шепотом спрашивал у покупателей: «Не продаете золотишко?» В ответ усмехались, презрительно щурились, брезгливо отворачивались от его замерзшего лица, вздрагивающих посиневших губ. И Якушев говорил еще тише, невнятней, униженней, и, отогревшись, тихо выскальзывал на улицу, ожидая всякий раз, что кто-то все же клюнет и выйдет за ним следом.

Один раз ему предложили купить столовое серебро. Он отказался, и с тех пор никто к нему не подходил, но Якушев уже всех знал в лицо, кто крутился возле него, наблюдал за ним и должен был непременно подойти. Просто требовалось терпение. Кто-то из них и выведет на Каленого. Однако жестоко морозило, и Якушеву порой казалась глупой вся эта затея с ювелирным магазином, а свои дежурства — смешными и нелепыми. А если Каленый уже ушел из Рязани?..

Якушев уже выходил из магазина, как его словно толкнули в спину: «Браслеты, кольца не интересуют?»

Это была не мелочь. И замедляя шаг, Якушев сказал, не оглядываясь: «Что еще можете предложить?» — «Броши, цепочки, перстни», — ответили торопливо.

Якушев остановился, достал портсигар и закурил. Это был знак, и теперь с его собеседника уже не спустят глаз. Перед ним стоял и вздрагивал от холода субъект в бежевом драповом пальто, в кепке из норки с наушниками, лакированные легкие полуботинки отбивали дробь. Воротник толстого свитера из грубой шерсти почти закрывал лицо. Были видны лишь глаза. Цепкие и колючие.

— Позвоните мне в семь вечера по телефону, — сказал Якушев субъекту и, всматриваясь ему в лицо, назвал номер гостиницы.

Тот кивнул, перебежал через дорогу и остановил проезжавшее мимо такси. Этого человека Якушев еще не встречал в магазине.

4

Ошеломленный Вязников долго молчал.

Буквально на глазах его состарило несчастье, как снежный ком обрушившееся горе, что выросло неожиданно из пьяного приключения в скором поезде.

Василий Васильевич поднял голову и посмотрел на капитана с такой тоской, что Неведов отвернулся и закурил. Он не хотел и не имел права сочувствовать беде человека, который совершил преступление и безмятежно прожил пять лет, наслаждаясь семейным счастьем.

— Не вовремя вы пришли, — глухо сказал Вязников, — пять лет назад я жил еще в коммуналке и не был женат. А теперь… Я знаю, жена Гашева вышла замуж два года назад. У нее все хорошо, она много лучше живет и спокойней, чем раньше. Гашев ведь очень сильно пил, впадал в запои.

— Нас интересует только скорый Москва — Барнаул, — жестко оборвал Неведов, — интересует ваша дружба с Графолиным и Щекутьевым. Когда вы в последний раз видели Настю Петелину?

— Две недели назад Настя приезжала к нам.

Войтов быстро взглянул на Неведова, и капитан нахмурился.

— Она ваша родственница? — спросил Неведов.

— Младшая сестра жены, — Вязников испытующе посмотрел на капитана, — была проездом. В этом нет ничего особенного.

— Разумеется, в этом нет ничего особенного. Но Настя была невестой Андрея Графолина. Вы знаете, что с ним произошло?

— Нет, — поспешно ответил Вязников, и горестное выражение исчезло из его глаз, сменившись настороженным вниманием к разговору.

И Неведов подумал, что именно сейчас Василий Васильевич солгал. В приезд Насти Петелиной наверняка шла речь об Андрее. Но о чем? О том, что Графолин погиб, случайно отравившись газом? Соседи по даче могли рассказать только об этом. Или Настя встречалась с Каленым? С Щекутьевым? С Симаковым? Или Вязников был участником всех комбинаций в Риге, Новосибирске, Ленинграде?.. Если последнее верно, то Вязников непременно знает, где скрывается Каленый. Знает! И трогать его нельзя было ни в коем случае. И ведь еще завтра с Вязниковым начнет работать барнаульский следователь Крайний.

Как все неловко вышло!

Требовалось немедленно найти выход.

5

До приезда в Смоленск Неведову думалось, что уже больше не возникнет никаких неожиданностей, главное было — сломить страх Вязникова перед будущим, фактами доказать его вину в непреднамеренном убийстве, но теперь Неведов знал, что ошибка предварительной разработки операции в Смоленске крылась в том, что они с Васильевым все расчеты строили на свидетельском показании о Вязникове — лихом, рисковом, удачливом и добродушном летуне. Здесь была ошибка. Вязников оказался совсем другим человеком. Заведующий складом актерствовал, выдавал себя за летчика, за бесшабашную и широкую натуру. И жене наплел, что по здоровью списали в диспетчеры. Оказывается, унижала самолюбие Василия Васильевича скромная должность заведующего складом.

В гостиничном номере было хорошо слышно, как за стенкой, у Войтова, работает транзистор. Неведов сел к столу, подровнял стопку бумаги, нарисовал настороженные глаза Василия Васильевича. Они чуть косили в сторону. Следовало все-таки угадать, как Вязникова подмял Каленый, тогда бы в несколько дней взяли Каленого.

Купил деньгами?

Отпадало. Вязников сам был комбинатором неплохим. В доме его не хватало только птичьего молока.

Каленый мертвой хваткой держал Вязникова.

Хвастун был Василий Васильевич и, значит, любил покуражиться, пустить пыль в глаза, а по пьяному делу и выступить словно на театральных подмостках, помахать среди пацанов и кулаками за «справедливость».

Неведов позвонил Васильеву в Москву. Стрелка часов перешагнула за полночь.

— Никаких перемен у Якушева. Старший лейтенант сегодня докладывал, — ответил майор, — а у тебя?

— Завтра к обеду мне нужны Сбитнев и Иванов. Мой номер в «России» двести тринадцатый. Пусть едут с Быковым, машиной. Я буду их ждать.

— Хорошо, Николай Иванович, — сказал Васильев и положил трубку. Он всегда старался закончить разговор первым.

Даже не спросил, как идут дела, подумал Неведов. Значит, успел уже доложить, что завтра начинается завершающая операция. И он ее начнет завтра вечером, чего бы это ни стоило. Бессонная ночь — не в счет.

Оставалось вычислить безошибочно ахиллесову пяту Вязникова.

Неведов по телефону вызвал Войтова.

— Надо, лейтенант, назначить свидание Вязникову. Скажем, в зале ожидания на вокзале через три часа. И запишите весь телефонный разговор. Представьтесь Каленым. Прикажите ему явиться на вокзал и положите трубку, а потом спустя пару минут перезвоните снова. Скажите, что ждете — и больше ни слова.

— Оперативную машину вызвать?

— Из гостиницы идти до вокзала пешком пятнадцать минут, — сказал Неведов, — время у нас будет. И доложите мне через полчаса. Очень важно, чтобы Вязников пришел на вокзал.

Войтов вышел, и Неведов достал из портфеля пачку фотографий, принялся разглядывать аэропортовские, где красовался маленький Петров с букетом гвоздик. Вот у справочного бюро спит на лавочке толстяк, обняв огромные желтые чемоданы. Вот в стеклянном переходе о чем-то говорит с бортпроводницей Якушев…

Неведов просматривал фотографии, надеясь, что вспомнит те чувства, что им владели, когда он и Петров встречали из Сухуми пятичасовой. Какое-то домодедовское ощущение смутно наплывало в квартире Вязникова. Стоп! Вот здесь надо остановиться. Где раздражитель? В тот раз он пошел за летчиком, и это ничего не дало.

Капитан бросил фотографии на стол, подошел к окну и отдернул штору. Медленно падающий снег в лунных струях казался недвижим. «На кого же я смотрел в этот момент?» — думал Неведов. Он вспомнил, как открылась дверь, как он вошел в квартиру и для него что-то сразу произошло. Вязникова еще не было, они с Войтовым еще не зашли в гостиную, а уже произошло. Что же?

Неведов заставил себя несколько раз кряду наяву увидеть, как заходит в квартиру и снимает пальто. Только тогда он увидел три детские головки, выглянувшие в коридор. Затем Саша, жена Вязникова, повела в гостиную. Поэтому возникающее ощущение не закрепилось как следует в памяти.

Он взял чистый лист бумаги и прямо на подоконнике набросал три детских лица, Какое несоответствие поразило его в них?

Неведов закурил, сел в кресло и снова встал.

Похожи. Двое близнецов с двух сторон держали за руки девочку трех лет примерно. Но зачем ему это сейчас? Что он мог знать об этой семье еще в Москве? Адрес — первое. И второе: Вязников вскоре после убийства Гашева женился.

Еще. Близнята были крупные и выглядели здоровяками, но по возрасту они явно были старше четырех лет.

Неведов позвонил дежурному по городу в уголовный розыск и попросил уточнить даты рождения детей Вязникова. Он был почти уверен, что Василий Васильевич расписался с Александрой Николаевной, когда она была беременна — на шестом — восьмом месяце.

Дежурный подтвердил его догадку.

Вот на чем мог сыграть Каленый, узнай он об убийстве Гашева. Возможно, шантажировал и сломал Вязникова, этого любителя покуражиться, прикинуться не тем, кто на самом деле, даже перед родным человеком. Женой.

Войтов без стука вошел в номер.

— Вязников будет на вокзале в три часа, — доложил он, устанавливая на столе магнитофон, — чистая запись получилась.

6

Вязников стоял в зале ожидания возле закрытого киоска «Союзпечати». В руке у него был портфель из свиной кожи. Неведова он увидел сразу, оглянулся, но с другой стороны к нему уже подходил Войтов. И Вязников попытался сделать удивленное и обрадованное лицо. Получилась гримаса.

— В нашем распоряжении ровно пять минут, — взглянув на часы, сказал Неведов, — где вы сняли Каленому квартиру в Смоленске? Говорите быстро. Мы знаем, что у вас назначена встреча с Каленым.

Вязников растерянно молчал.

— Потом будет поздно говорить. Ну? Быстро!

— Дзержинского, 16, квартира 3, — отводя в сторону взгляд, сказал Вязников и дрогнувшей рукой поправил галстук. Появление оперативников было столь внезапным и неожиданным, что парализовало его волю. И он боялся, что вот-вот появится Каленый.

До трех часов оставалось две с половиной минуты.

— Куда вы должны были приехать в Рязань?! — настойчиво продолжал Неведов, — обратный адрес был указан в письме до востребования.

Это было самое уязвимое, самое слабое и важное звено в разработке, поэтому Неведов приказал тихо, но чтобы расслышал Вязников — задержать Каленого.

Вязников должен был сам убедить себя, что скрывать уже ни-че-го не имеет смысла, но любое запирательство способно лишь усугубить его положение.

На это рассчитывал Неведов.

— Старый деревянный дом в Тупике, кажется, дом пять. Там проживает Ронжина Ольга Андреевна.

Подошел возбужденный, улыбающийся Войтов.

— Пригласите дежурного по вокзалу, пожалуйста, и кого-нибудь еще, вы поняли? — сказал ему Неведов.

— Так точно, — ответил Войтов, взглянув мельком на портфель Вязникова.

Еще спустя десять минут, в присутствии понятых, был составлен акт об изъятии у гражданина Вязникова портфеля из свиной кожи, где он хранил драгоценности и золотые изделия на сумму — это впоследствии установят эксперты — сорок две тысячи рублей.

7

В пять утра Неведов позвонил Якушеву в Рязань.

— Операцию «магазин» продолжать не нужно, — сказал он, — возьми сразу же под наблюдение дом пять в Тупике. Все вокруг перекрыть. В два часа я выезжаю к вам с гостем. Будем в квартире Ронжиной Ольги Андреевны брать особо опасного, Володя.

Неведов положил трубку и, не раздеваясь, лег спать. Войтов за стенкой включил транзистор — не умел быстро переключаться на отдых. И ему было над чем поломать голову. Неведов улыбнулся и заснул. Почти сразу же ему приснилось, что Вязников убежал, и он очень удивился, поскольку сам его сдавал с рук на руки дежурному наряду милиции. Потом вдруг выяснилось, что Каленого никогда не было в Рязани, и звонил он Симакову из Смоленска, и Мецца Авраамович все перепутал.

Неведов проснулся и перезвонил в Рязань, но Якушев не ответил. Капитан посмотрел на часы и поразился: шел второй час дня, и с минуты на минуту должен был подъехать Сбитнев. И тут его как огнем опалило: он вспомнил, что забыл организовать прикрытие на «Дзержинке».

У Войтова в номере все играл транзистор. Неведов постучал кулаком в стену. Войтов ответил дробью из трех ударов.

Как же это так могло случиться?

От владевшего им торжественного и победного настроения перед сном не было и следа, и Неведов поморщился, словно от физической боли. Надо же было такого дурака свалять! Каленому достаточно позвонить Вязникову домой… Но тогда какой смысл в прикрытии на «Дзержинке»?

В дверь постучали, и вошел Войтов.

«На месте Каленого я бы позвонил с вокзала Вязникову, — подумал Неведов, — и не поехал бы сразу на квартиру». И все-таки он сказал:

— Надо, Войтов, организовать прикрытие на «Дзержинке», хотя бы на одни сутки, пока из Рязани не дадим отбой.

Войтов ушел. Он теперь будет звонить в угрозыск. Там уже Крайний, очевидно, начал работать с Вязниковым. Предчувствие неудачи, промаха охватило Неведова. Он видел множество вариантов, как мог избежать западни Каленый.

Этого нельзя было допустить. В Москве уже ждут завершения графолинского дела и успешного окончания операции, а тут любая мелочь может стать решающей.

Наступил момент высшей ответственности. Он, капитан Неведов, был волен повернуть ход событий в ту или иную сторону, и у него не было уже права на ошибку.

Самое простое: попросить горотдел перекрыть аэропорт и вокзал. Но если Каленый приедет в город на машине? Тогда надо подключать и ГАИ, чтобы останавливали и грузовики, и попутки, и ведомственные автобусы… — и все это только из-за того, что у какого-то капитана не хватило ума справиться со своей задачей?

Таких полномочий ему никто никогда не давал.

Неведов позвонил в Рязань.

Дежурный по городу оказался на удивление тупым службистом — капитан так и увидел выкаченные от рвения оловянные глаза — и отказался дать какую-либо информацию.

— Я не знаю никакого Неведова! — чеканил одно и то же служака.

— Тогда узнайте у своего начальника, — возражал Неведов, закипая от гнева. Ему уже казалось, что счет операции вот-вот пойдет на минуты.

— Так любой штатский мне может позвонить, — не унимался дежурный.

Неведов попытался дозвониться начальнику угрозыска, того не было на месте. Пришлось связаться с Васильевым и объяснить ситуацию.

Вскоре дежурный службист извинялся перед Неведовым — прозвонился в гостиницу Смоленска — и приглашал с оказией заглянуть в гости: «Такую рыбалку вы не найдете больше нигде!»

Неведов внезапно успокоился. Дежурный не владел информацией, что было вполне достаточно знать в данный момент. Значит, в Рязани еще ничего не случилось.

Было ровно два часа дня, и в номер постучали. Приехал Сбитнев, а с ним Быков и Иванов.

— Васильев очень переживает в Москве, — сказал Быков, — как ты уехал, Николай Иванович, ну весь извелся. Наверное, начальство нажимает.

И Неведов бесповоротно решил: не может Каленый ни сегодня, ни завтра приехать в Смоленск. Не может, и точка. Иначе бы давно объявился.

— Особо опасного закрыл Якушев в Рязани, — сказал Неведов, — выезжаем немедленно.

8

В двенадцатом часу ночи оперативники въехали в Рязань.

У поста ГАИ остановились посмотреть план-карту города и позвонить в горотдел. Там коротко ответили, что микрорайон Ронжиной перекрыт и им навстречу будет выслана машина.

— Надо бы Войтова оставить дежурным, — сказал Сбитнев, и все дружно засмеялись.

— Васильев просил надеть пулезащитные жилеты, — напомнил Быков и открыл багажник, — это приказ, Николай Иванович.

— На Сбитнева наденем все четыре жилета? — спросил Иванов.

Постовой с улыбкой наблюдал за оперативниками. Быков запустил мотор, машина тронулась.

— Ну, порядок, — щелкнул пальцами Неведов. Сомнения все терзали его. — Даже не верится, Силыч, что сегодня возьмем.

— Столько вымотал сил, — согласился Быков.

— Казну Каленого везем, — оглянулся на Войтова и подмигнул ему Неведов, — все золото и драгоценности у Войтова в портфеле. Это он вышел на Каленого через Вязникова, — капитан закурил, выпрямился и почувствовал, как заболели глаза. Сказывалась усталость, огромная протяженность прошлой ночи и дня — словно месяц прошел.

Оставались считанные минуты до встречи с особо опасным, и Неведов с горечью ощутил, словно собственную утрату, как невосполнимую потерю гибель Графолина, которого возможно было вернуть к честной жизни, и Зеленовой, сбитой внезапно в овраг. Зеленова выросла сиротой, и никто не захотел заметить ее жизни и смерти.

9

Капитан Неведов дочитал до конца повесть и взглянул на меня с интересом.

— Можно вам задать несколько вопросов? — спросил он.

— Конечно, ведь вы следователь…

— Тогда пригласим Войтова со своим знаменитым блокнотом, — Неведов нажал клавишу селектора и попросил зайти лейтенанта.

Я прекрасно знал, что вот-вот должен был позвонить Васильев.

Раздался звонок, и Неведов взял трубку:

— Слушаю, товарищ майор.

Я улыбнулся. Было очень хорошо слышно, как Васильев говорил капитану: «Дежурный уже доложил, Николай Иванович, что к вам пришел автор детектива, а вы не ставите в известность. Речь-то в повести идет не только о вас, понимаете? У меня тоже есть некоторые соображения, как улучшить материал, кое-что поправить в сценах, касающихся работы начальника райотдела. Надо прямо и нелицеприятно сказать автору о фактических ошибках, особенно в финале, где должны быть вскрыты все обстоятельства, приведшие бывшего техника-смотрителя Каленого к нравственному краху. В повести нет, так сказать, его «происхождения», непонятно, откуда он взялся и что его вызвало к жизни. Надо хотя бы упомянуть, что бывший техник-смотритель не пожелал работать, норовил жить за счет других и докатился до убийства, понимаете? Это диалектика распада личности. Далее, Николай Иванович. Каленый описан карманником, а убивает своего сообщника, идет на мокрое. Случай для этого нужен исключительный. Вы же знаете не хуже, чем я, что карманник на убийство никогда не пойдет. Словом, Каленого надо капитально переделывать… Я тут сделал пометки на календаре. Подожди минуточку…»

Вошел в кабинет Войтов, крепко пожал мне руку, присел на деревянный диван, обитый дерматином.

— Послушай, — снова зарокотал майор, — это касается в первую очередь тебя, Николай Иванович, — Васильев рассмеялся, — действительно смешно, как ты в ГУМе звонишь в справочную и тебя соединяют с Войтовым, а? Не находишь?

— Может, мы все-таки поднимемся наверх и вы все скажете сами автору? — спросил Неведов.

— К сожалению, не могу. Через пять минут уезжаю в управление. Как-нибудь в другой раз, если пожелает автор. Литераторы же страсть не любят критику. Ты пойми, что он наверняка не согласится с замечаниями, поэтому очень важно его убедить. Ты, эдак, приоткрой легонько трубку, пусть слушает и набирается ума. — Васильев чуть-чуть повысил голос. — Не совсем вяжется в повести одно место, и это обязательно отметят специалисты. Следователь по кражам занимается работой не по своему профилю. Тебе поручают сначала расследование убийства Графолина, а потом Зеленовой, причем самостоятельно, силами твоей группы, а на самом деле мы тебя откомандировали в распоряжение управления и вместо Войтова с тобой ездил в Смоленск Петров. Он же помогал тебе уличить Вязникова?

— Конечно же Петров. Именно он подал мысль, что Каленый ехал в поезде Москва — Барнаул и приглядывался к сопливым кутилам. Тут-то и было совершено непреднамеренное убийство, и Каленый втянул в преступления, шантажируя сначала Вязникова, а затем Щекутьева с Графолиным.

— То-то и оно, что Петров все это размотал, Николай Иванович. Петров обидится, а тебе и Войтову неловко станет, если повесть выйдет. И, наконец, как в этой «Версии» выведена фигура начальника райотдела? Топорно, ты согласен? Такие начальники почти исчезли с горизонта оперативной работы. Старый, несовременный человек изображен. Это и плохо, и печально. Разве я хоть немного похож на него?

— Ну, как тут сказать… — на мгновение задумался Неведов и тотчас продолжал: — Внешнее сходство, конечно, есть. Но мы лучше других знаем, что именно сходство внешности приводит в оперативной работе к ошибкам. Помните, как ошибся Петров в парке Горького?

— Трудно, Николай Иванович, с такими остряками, как ты, работать, — вздохнул Васильев, — и правильно придуман в повести на тебя рапорт. Уж я бы тебе всыпал по первое число. Хотел я сказать, что лучше выкинуть из рукописи этот рапорт, да пусть теперь остается. Скажи, мол, неплох этот рапорт сержанта Медведева. Все-таки был по делу, не донос. И это разница большая. Согласен, что тут Быков все насочинял, только вот неясно — откуда больше он для Медведева взял: из меня или из тебя? Похоже, все-таки ты был, Николай Иванович, прототипом, а? — Васильев довольно рассмеялся. — Признайся, брат, ведь было дело?

— А я полагал, Медведев целиком списан с майора Васильева, — сдержанно улыбаясь, ответил Неведов, — когда Васильев был молодым, разумеется.

— Вот оно как! — с обидой сказал Васильев. — Выходит, тридцать лет назад я вполне мог настрочить подобный рапорт? Спасибо за откровенность… — Васильев помолчал, а затем в трубке раздались короткие гудки.

Майор положил трубку, стремясь, как всегда, закончить разговор первым.

— Васильев уехал в управление, — сказал Неведов, — вы слышали наш разговор? — обратился он ко мне.

— Прекрасно было слышно, — бодро ответил я, заранее не соглашаясь переделывать повесть, смещать акценты, что-то в ней изменять.

Действительно. Преступник пойман, но ведь повесть сейчас продолжается и об этом не знает капитан Неведов, готовясь говорить о рукописи, в которой нет заключительной главы, что традиционно все объясняет в детективе.

— У вас, Войтов, есть что добавить к мнению майора Васильева? — официально спрашивает Неведов лейтенанта.

— Почему повесть названа «Версия…»? Взято такое избитое название?..

— Ну, во-первых, потому, что совершенно далек от работы милиции и уголовного розыска. Это версия о том, как они работают. Версия среднестатистического человека. Его представления о людях, что выковывали в сознании литература и искусство, а затем были переплавлены, трансформированы личным небольшим опытом общения с людьми.

Во-вторых, «Версия…» — детектив, но не повесть о сотрудниках уголовного розыска, версия расследования преступлений, которых никто и никогда не совершал, и, естественно, никто и никогда и не расследовал, как это принято по заведенному правосудием порядку. Наконец, это — версия об отверженных людях, не умеющих ценить собственную свободу и распоряжаться ею во благо себе и другим, о тех, кто стал для окружающих опасными паразитами.

— И все-таки повесть не закончена, — заметил Неведов, — точка еще не поставлена. Из вашей рукописи как бы изъяты сцены краж в Новосибирске, Риге, Ленинграде. Есть только упоминание о них…

— Разве обязательно изображать технологию преступления? — возразил я, и Неведов с улыбкой согласился.

— Тем более что на самом деле их не было, — сказал он. — Пусть уж лучше они существуют в детективе, а не в жизни. Ведь хорошие детективы пишутся для того, чтобы на земле меньше происходило преступлений, заставляя нас задуматься об отношении друг к другу.

Закипел самовар. Войтов закрыл блокнот. Неведов принялся заваривать чай.

10

Сбитнев и Иванов стащили Каленого в нижнем белье с подоконника. Высадить двойную раму он не успел, отчаянно кусался и визжал. Ему надели наручники, заставили одеться и отвели в машину.

Капитан Неведов остался для производства обыска.

Ольга Андреевна Ронжина стояла посреди комнаты и, вся оцепенев, смотрела, как незнакомые люди переворачивают квартиру вверх дном. Они ее, казалось, не замечали. Им некогда было заниматься сломанной входной дверью, ее просто отставили в сторону в коридоре, и ноги Ольги Андреевны обдавало ледяным холодом.

Content

Александр Кротов
НОВАЯ ВЕРСИЯ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья