Юрий Михайлович Поляков

Засекреченное будущее

Сборник

«Умное чтение — это национальное достояние!»

Зачем существует литература? Каково предназначение Мастера? И кого можно назвать мастером, а кого вежливый человек наградит лишь многозначительным молчанием? Почему российская культура все тридцать постсоветских лет подвергается погрому? Как создавалась и работает система либеральной диктатуры в культурной жизни нашей страны? На эту тему беседуют писатель Юрий Полякова и главный редактор издательства «Книжный мир» Дмитрий Лобанов. Поводом к разговору послужил выход в этом издательстве книги Юрия Полякова «Зачем вы, мастера культуры? О русской литературе и искусстве».

Д. Лобанов. Юрий Михайлович, мы сейчас пытаемся выходить их пандемии. Как Вы думаете, наши люди, наши сограждане, этот период много читали книг?

Ю. Поляков. Думаю, тот, кто вообще много читает, тот в изоляции прочитал еще больше. Впрочем, некоторые мои знакомые радостно со мной делились, мол, наконец-то руки дошли, до академического Достоевского или Писемского… Ну, а кто мало читает, надеюсь, тоже приобщился… Хотя, конечно, соблазнов много. Интернет ведь тоже чтение… Другое дело — уровень этого чтения. Но все-таки в карантине шансов снять с полки книгу было больше, чем в обычной суете, беготне. Не исключаю, что пандемия и поспособствовала возвращению интереса к книге…

Д. Лобанов. Всё-таки, по наблюдениям издателя, снижается интерес к чтению именно сложных, больших текстов. С чем Вы это связываете? Я помню, как в позднем Советском Союзе люди бились в очередях за книги, сдавали за талоны макулатуру, записывались в очереди, и хорошая библиотека считалась признаком достатка, интеллигентности семьи.

Ю. Поляков. Это так, хотя бывало по-разному. Помню, попал я в гости, будучи еще студентом-филологом, в один дом обеспеченных по советским понятиям людей, не чуждых культуре. Пока накрывали на стол, я, конечно, с восхищением изучал библиотеку и обнаружил, что большинство собраний сочинений никогда не раскрывались: странички склеены. Только когда я взялся за «Библиотеку мировой фантастики», пошли прочитанные тома. При советской власти тоже читали по-разному, но дело в том, что тогда людям давалось образование университетское. Конечно, не все заканчивали университеты, я вот выпускник пединститута, мне умные люди объяснили, что в МГУ с моей рабоче-крестьянской анкетой лучше не соваться, все равно отдадут предпочтение тем, кто потом, получив диплом МГУ, отъедет на историческую родину. Речь об университетском принципе советской системы образования, дающего систематизированное знание основ наук. Сталин после революционных экспериментов с народным просвещением, вроде педологии, вернулся к опыту дореволюционной гимназии, исключив чрезмерное увлечение мертвыми языками, но сохранив системный подход. А он невозможен без навыков вдумчивого чтения больших сложных текстов. Именно поэтому при советской власти невозможно было достать серьезную научную, философскую, к примеру, литературу, она пользовалась большим спросом.

Никогда не забуду, как нашел в каком-то сельпо «Философию общего дела» Федорова, а в Москве её можно было купить только у книжных барыг на Кузнецком мосту, переплатив раз в десять! Даже люди без высшего образования тянулись к серьезной литературе. Вы будете смеяться, но книги Юлиана Семенова считались легковесной литературой, особенно его бесконечные продолжения про Штирлица. Над ними просто уже смеялись. А сейчас читаешь Семенова и отдаешь должное: человек хотя бы понимал, что пишет… Помню и такие сетования, мол, хороший писатель Константин Симонов, но последний том «Живых и мертвых» он явно надиктовывал. А это сразу видно по упрощенной структуре фраз. И такие разговоры я слышал отнюдь не в филологической среде…

Образование, которое у нас внедрялось в 1990-е «асмоловыми» (был такой заместитель министра образования), а сегодня навязывается усилиями «грефов», по своей сути фрагментарно, мозаично, предполагает усваивание упрощенных, коротких текстов. Учебники пишут именно по этому принципу. Конечно, для человека, получившего такое с позволения сказать образование, Достоевский — мука мученическая. Под этот запрос на необременительное чтение подстраивается и современная литература…

Д. Лобанов. В отечественной истории «поэт был больше, чем поэт», а писатель — «властителем дум». Как Вы думаете, с чем это связано, почему это у нас в Отечестве так?

Ю. Поляков. Во-первых, это связано с тем, что русская литература довольно долго оставалась в лоне церкви, но даже выйдя из него в конце XVII века, осталась учительной, сохранила обостренный интерес к нравственно-религиозной проблематике. Во-вторых, наша литература всегда отличалась очень высоким художественным уровнем, увлекая и покоряя читателей. У нас, я считаю, одна из самых серьезных литератур в мире, если не самая серьезная. Но есть и третья причина, она вязана с нашей политической историей. Дело в том, что мы до начала ХХ века развивались как монархия с довольно серьезными ограничениями свободы слова, хотя не такими тотальными, как сейчас пытаются представить. Например, Булгарин был скорее не доносчик, а составитель аналитических записок в верха, но содержание, направленность этих записок кое-кому выходило боком. Достаточно почитать секретные донесения Булгарина, они теперь переизданы. Там есть очень интересные и глубокие наблюдения. Но это к слову… А так как не было легальной оппозиции царю, то не существовало оппозиционной трону легальной прессы, за исключением потаенной, за которую сажали, и эмигрантской. Но и тут все не так просто: просвещенное общество, например, чутко следившее за публикациями «Колокола», отвернулось от него, едва Герцен поддержал польских мятежников, отличавшихся свирепой жестокостью по отношению к православным. Оппозиционная пресса появилась лишь после революции 1905 года, а до этого ее функции выполняла изящная словесность. В ней искали ответы на проклятые политические вопросы.

Во многом эта традиция продолжилась и при Советской власти. По мере того, как большевики расправлялись со своими врагами, оппонентами, попутчиками и союзниками (бескровно была поглощена лишь Еврейская рабочая партия), они закрывали и их печатные издания. Например, эсеровское «Знамя труда», где Блок печатал свои знаменитые поздние поэмы. И поэтому литература, несущая в себе комплекс не только художественно-нравственных, но и общественно-политических идей, стала отчасти выполнять роль оппозиции, за что многие писатели сурово поплатились. Романы и повести читали в библиотеках и в Кремле, читали не только как беллетристику, но и как тексты, содержащие критику общества и власти. Кстати, не за всякую критику карали, если это была «правильная», «нужная» критика, могли и поощрить. Например, Шолохов в «Тихом Доне» очень своевременно упрекнул большевиков за расказачивание, ведь этот кошмар был делом рук Троцкого, его как раз выдавливали из власти, хотя до ледоруба в черепе было еще далеко.

Думаю, этот опыт русской классической и советской литературы сегодня тоже востребован, ведь мы, в конечном счете, после Перестройки и 90-х всё равно пришли к жесткой вертикали власти. Причем, не по чьему-то злому умыслу, по логике Истории. Просто всё поняли, что цена плюрализма — распад страны и кошмар беспредела. Нет уж, давайте мы вернемся к старой доброй вертикали… Когда я входил в литературу, ее восприятие, прочтение с точки зрения политики было очевидно. Именно так читали романы Белова, Астафьева, Бондарева, Трифонова… Искали в них прежде всего свежие общественно-политические сигналы, а лишь потом оценивая их художественное качество. Вот почему такой громкий успех имели «Дети Арбата» Рыбакова или «Тучка» Приставкина — вещи, написанные довольно слабо.

Кроме того, литература выполняла еще одну своеобразную функцию — она легализовала табуированные темы. Успех моих первых вещей таких, как «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей», связан именно с этим. Впрочем, если бы только с этим, то сегодня их бы забыли, как большинство «перестроечных бестселлеров», а их, тем не менее, переиздают и читают.

Почему сейчас нет такого ажиотажного спроса на литературу? По той же самой причине: несмотря на жесткую вертикаль, оппозиционные партии и пресса у нас есть. Есть свобода слова, ограниченная лишь чувством самосохранения. Да, оппозиция у нас не радикальная.

А зачем нам радикалы? Чтобы в царя-батюшку бомбы метать? Спасибо, не надо… Да, у нас есть, конечно, табуированные темы. Но по сравнению с тем, что было при царе-батюшке и при советской власти, их ничтожно мало. И всё равно: если этого нет в телевизоре у Соловьева, то это есть в Интернете. Спрос на литературу, как «восполнительницу» табуированных тем ушел. Теперь она может заинтересовать остротой, занимательностью, художественностью слова, неожиданным взглядом на проблему, которого не могут предложить, скажем, журналисты или политологи. И, понятно, прежних тиражей нет…

Я разбирал свою библиотеку и наткнулся на первое издание моей повести «ЧП районного масштаба» в 1986 году в «Московском рабочем», а это было, замечу, не самое крупное издательство в СССР, так — среднее. Знаете, какой тираж? 100 тысяч первый завод, понимаете! А другая книжка, «Апофегей», которую выпустил одно из первых акционерных издательство в 1990 году. Первый завод — 250 тысяч! Можете себе представить? Конечно, сейчас это практически невозможно. Тем не менее, я думаю, в нашем обществе литература традиционно играет гораздо большую роль, чем в тех же Соединенных Штатах…

Д. Лобанов. В имперской России был спор между западниками и славянофилами, в советской — были почвенники и прогрессисты… Сейчас что-то подобное наблюдается в нашей литературе?

Ю. Поляков. Да, безусловно. Несколько лет назад я написал статью «Кустарь с монитором» — о состоянии нашей современной литературы, о судьбе писателей. В этой статье есть главка о «двухобщинной литературе». Дело в том, что в нашей словесности сосуществуют, почти не соприкасаясь, подобно разным конфессиям, как бы две общины. Одна из них — это продолжатели почвеннического направления с традиционной русской и имперской проблематикой. Эта «община» продолжает лучшие традиции русской и советской литературы, в ней очевидна «самая смертная связь», как выразился Николай Рубцов, с судьбой своей страны, своего народа, острое чувство ответственности за будущее. Эти авторы стремятся понять и объяснить читателю, в чём наша сегодняшняя беда, болезнь, угроза, которая опасна для самого существования нашей цивилизации.

Да, для самого существования… Если, допустим, лет сорок назад алармистам-почвенникам (Абрамову, Чивилихину, Солоухину, Кожинову, Распутину, Белову) могли возразить, мол, что вы всё ноете? Что с вашей «снеговой уродиной» Россией может случиться, такая великая и огромная? У СССР двадцать воздушных и шесть танковых армий, четыре группы войск, семь военных округов! Куда «эта страна» денется? Делась же!? Сузилась. 25 миллионов русских оказались за границей, на положении людей второго сорта. В Прибалтике, например. Мы самый большой разделенный народ в мире! Этими проблемами в Кремле кто-то занимается? По-моему, никто… И кстати, сколько было разговоров о том, чтобы включить тему разделенного русского народа в новую редакцию Конституцию, обязав Государство Российское вернуть желающих, а это миллионы, на историческую родину. Между прочим, таким образом можно было бы восполнить недостаток рабочих рук, не заполоняя наши города и веси мигрантами, чуждыми нам в культурно-религиозном и этническом плане. Нет! Не захотели…

Теперь-то мы понимаем, что это было не нытье, а предупреждение, увы, не понятое по-настоящему. Так вот, первая община нашей словесности — это продолжение почвеннической ветви. И она существует у власти на положении падчерицы. Ее старательно замалчивают на государственном информационном уровне. Достаточно сравнить, как чествуют в юбилеи и хоронят традиционалистов и либералов, кому ставят памятники… Это очень показательно. Почвенники, как правило, не попадают ни в какие короткие премиальные списки, да и в длинные тоже… Кстати, слово «почвенник» часто используется как синоним слова «русский». Это направление старательно и умело маргинализируется. Помню, как я, еще будучи главным редактором ЛГ, спросил одного из руководителей Роспечати: «Почему у Вас такой странный выбор участников международных книжных ярмарок?» Он мне ответил так: «Пока я тут работаю, ни одного почвенника в делегации не будет!». А это ведь слова крупного государственного чиновника, следовательно, точка зрения самого государства. В противном случае его давно бы выгнали со службы за такие слова… Вторую литературную общину я называю «интертекстуалами». Это сравнительно небольшая группа. Если сложить все «лонг-листы» наших раскрученных премий, то мы и получим ее списочный состав. Ну, может быть, надо добавить еще десяток городских сумасшедших из Интернета. Группа, как видим, небольшая, но очень влиятельная, потому что она контролирует все литературное пространство через либеральные средства информации, которые государство в лице Ельцина отдало, как говорится, на кормление нашим прогрессистам еще в начале девяностых. В «Экслибрис» (приложение к «Независимой газете») один критик предложил рецензию на мой роман «Любовь в эпоху перемен», статью приняли, заверстали в номер. Но ее в подписной полосе увидел главный редактор Ремчуков, записной либерал, к слову сказать, во времена перестройки стажировавшийся в Пенсильванском университете. Он снял рецензию со словами: «Полякова у нас не будет ни в каком виде!»

При основателе «Независимой» Виталии Третьякове такое было невозможно.

Когда я редактировал ЛГ, мне тоже попадались материалы, с которыми я не был согласен, например, с оценками того или иного писателя. Но я никогда их не снимал из номера, а заказывал еще одно — альтернативное мнение. У «интертекстуалов» жесткая, почти тоталитарная организация. Не зря я в свое время, хлопнув дверью, ушел из академиков «Большой книги», назвав ее «лохотроном». Там раздают коврижки только своим, идейно близким авторам. Чужие там не ходят!

Впрочем, «интертекстуальная» община в российской словесности — явление довольно сложное, и объяснить ее специфику исключительно этнической «сплоткой» нельзя, хотя эта «сплотка» прослеживается, как, впрочем, и у почвенников. Однако все гораздо сложнее. Борьба идей тоньше, чем этническое противостояние. В чем особенность «интертекстуалов»? Они действительно очень любят русский язык, они любят русскую литературу. Они Пушкину готовы простить стихотворение «Клеветникам России» за то, что он был гением русского слова. Но они не связывают русский язык с судьбой нашего народа и русской государственности. Слова и люди отдельно. Понимаете, наш великий и могучий для них как латынь. Ну, пал Рим — и хрен с ним! Латынь-то осталась! Еще можно тысячу лет на ней говорить, писать, творить… А еще есть наследие замечательных римских писателей: Гораций, Овидий, Вергилий, его можно толковать, цитировать…

У «интертекстуалов», даже талантливых, нет «смертной связи» с русским народом, русской историей, русским государством, русской футурологией… Они напоминают мне пассажиров круизного лайнера, сидят в шезлонгах, пьют, закусывают, пишут что-то, глядят на мимо проплывающие острова, спрашивают:

— Слушай, а куда плывем-то?

— Какая разница? Мы же отдыхаем! А если корыто пойдет ко дну, нас спасут, ведь вокруг цивилизованные страны!

О том, что в трюмах вкалывают какие-то чумазые работяги, которых спасать никто не будет, их не волнует… Вот такое примерно отношение у «интертекстуалов» к нашей стране. Но именно поэтому их литература практически не востребована. Мы в свое время в «Литературной газете» печатали списки продаж книг писателей на базе информации сети Московского Дома Книги, а это было тогда почти сорок магазинов. Начались скандалы, потому что лауреаты всех этих премий не верили, что у них за год продано всего 10–15 книг. Особенно запомнилась ситуация с одним гордым лауреатом Нацбестселлера: за год ушли всего два экземпляра. Хорош бестселлер! Из-за скандалов мы были вынуждены прекратить публикацию этих рейтингов. Нет, мы не испугались, испугались директора магазинов — им откровенно угрожали. Повторю: сочинения так называемых интертекстуалов, хотя среди них есть и способные люди, не вызывают широкого интереса, если только, конечно, их искусственно не раскручивают, как это было с Гузелью Яхиной, с ее беспомощным текстом про Зулейху, открывающую глаза. А раскручивали, потому что текст в значительной степени русофобский.

Обо всех этих проблемах я пишу давно. Лет 10–12 назад в статье «Писатели и ПИПы» я ввел эту аббревиатуру — ПИП, персонифицированный издательский проект. Не надо путать писателя с ПИПом — это разные профессии. Сейчас в Интернете в спорах о современной литературе нередко, раскавычив, приводят мои соображения 10–15-летней давности. Хоть бы ссылки иногда давали, первопроходцы исхоженных мест! В свое время в «Литературной газете» мы часто обращались к теме «премиального лохотрона», нас не любили и побаивались. Особенно Роспечать. К сожалению, мой преемник в ЛГ начинающий прозаик Максим Замшев решил, что самый короткий путь к литературному успеху это славословие в адрес тех, кто организует премиальный лохотрон. Но газета, которая не хочет ни с кем ссориться, не интересна читателям. Так или иначе, но эта тема снова стала табуированной.

Именно поэтому мне пришла в голову мысль собрать вместе мои статьи разных лет, посвященные этой теме, и предложить издательству «Книжный мир», с которым плодотворно сотрудничаю уже не первый год. Кстати, в название я вынес заголовок моей нашумевшей статьи «Зачем вы, мастера культуры?», которая была опубликована в ЛГ в 2005 году. Особенно читателям понравилось название первой главки — «Молчание кремлят», где я писал об отсутствии у нас продуманной культурной политики, направленной на укрепление Державы. Нет ее и поныне…

Ключевой остается позиция, разделившая нашу литературу на две общины. Должен ли писатель ощущать ответственность за свою страну, свой народ? Должен ли идти на конфликты с властями предержащими, если они, на взгляд писателя, совершают что-то, идущее во вред стране и народу? Я, например, в 1990-е году считал, что ельцинский курс преступен, что сейчас уже говорит даже Владимир Соловьев в эфире (а он лишнего не скажет!) я открыто высказывал тогда свою точку зрения, у меня были неприятности, мои книжки изымались из магазинов, статьи обо мне выбрасывались из энциклопедий, учебников, справочников и так далее.

Но, заметьте, это была месть за идеи, а не возмездие за нецелевой расход государственных средств, как в случае с Серебренниковым. Но сколько было шума! А вот замечательный публицист, историк, директор института Русской цивилизации Олег Платонов попал под следствие именно за свои взгляды. И тишина… Когда я в телеэфире сказал о том, что Платонова преследуют явно за политическую позицию, участники дискуссии как-то странно на меня посмотрели, а ведущий торопливо сменил… Впрочем, это тема отдельного и, поверьте, Дмитрий, небезопасного разговора. Впрочем, когда у нас честная литература, болеющая за свой народ, была делом безопасным? Никогда.

Июль, 2020 год

1. Заметки на полях сражений

Сапог победителя

Американцы задумали разъяснить россиянам «особенности истории, культуры и политики США». К этому делу Госдеп решил привлечь наших школьников, которые и должны разработать образовательные проекты и продвигать «более широкое понимание истории США». Почему школьников? Юность доверчива…

В этом проекте удивляет все, начиная с выделенной суммы — 350 тысяч долларов, примерно во столько нашему олигарху обходится хороший пикник с участием партнеров и девушек из эскорта. А тут за смешные деньги хотят, повлияв на молодое поколение, искоренить естественный антиамериканизм россиян, испытавших на себе глобальный эгоизм и жуликоватость США. Заметьте, нам собираются шире разъяснить американскую историю как раз в тот момент, когда они совершенно с ней запутались и валят памятники всем знаковым своим деятелям, начиная с Колумба. Сначала сами пусть разберутся у себя, а потом других учат. Мы же это давно прошли и еще в 1970-е пели в стройотряде под гитару:

Колумб Америку открыл,

Страну совсем для нас чужую.

Дурак, он лучше бы открыл

На нашей улице пивную…

Самое удивительное, что Госдеп предлагает российским школьникам постигать и пропагандировать героическую историю Штатов после того, как президент Трамп вообще забыл упомянуть нашу страну среди держав-победительниц во Второй мировой войне. Клиника! Знаете, в психиатрии есть такое понятие, как «снижение уровня этической чувствительности», а это явный признак нарастающего слабоумия. Как в анекдоте: «А когда заиграла похоронная музыка, он единственный догадался пригласить вдову на танец!»

Разумеется, реализация проекта, как и оранжевые революции, возложена на посольство США в Москве. Интересно, какое наглядное пособие пришлют оттуда нашим школьникам? Неужели, ботинок негра (афроамериканца), исцелованный потомками белых работорговцев? Что ж, тогда пусть в каждую школу приходит посол США Джон Салливан, целует кирзовый сапог нашего воина-освободителя (возьмем из музея) и просит прощение за хамство Трампа в отношении СССР — главного победителя Гитлера. А там посмотрим, но думаю, нашим школьникам лучше пока пошире изучить собственную историю, не все помнят имена маршалов Победы.

Да, совсем забыл: в обязанности получателей американских грантов входит и «найм специалистов из США». Этакий микро-ленд-лиз. Денежки должны вернуться к папочке. Вот это классик и называл «торгашеским духом капитализма».

«Аргументы и факты», июль 2020

Жертва поспешного обновления?

В прошлом номере «Аргументов недели» была опубликована статья «Куда марширует театр Армии?» известного драматурга и критика Татьяны Москвиной, которая высказала опасение, что уход Бориса Морозова с поста главного режиссера ЦАТРА может плачевно сказаться на судьбе прославленного творческого коллектива. Сегодня эту «кадровую новость» комментирует член Общественного совета Министерства обороны, драматург Юрий Поляков, чья пьеса «Одноклассники» в блестящей постановке Б. Морозова вот уже второе десятилетие с успехом идет на сцене ЦАТРА.

Жаль, очень жаль, что Борис Морозов перестал быть главным режиссером Центрального академического театра Российской армии. Он, без сомнения, сегодня один из лучших театральных режиссеров России, и за 25 лет работы стал, не побоюсь этого слова, лицом ЦАТРА. Я сотрудничал ним как драматург и берусь утверждать: мало кто умеет так тонко сопрячь традицию с новыми формами, так эмоционально увлечь зрителя. Но решение принято, и Борис Афанасьевич с ним был вынужден согласиться. Ничего не поделаешь — надо жить дальше.

Что же меня беспокоит? Дальнейшая судьба ЦАТРА. Увы, опыт показал: смена художественного руководства в иных театрах привела к тяжелейшим последствиям, прежде всего для зрителей и творческих коллективов. Достаточно вспомнить «Гоголь-центр», ставший предметом бесконечных унизительных судебных разбирательств. Перед глазами МХАТ им. Горького, где навязанный театру новый худрук Бояков и его замполит (заместитель по литературной части) Прилепин почти уже уничтожили уникальный репертуар, проваливают одну премьеру за другой, теряют зрителей. Произошел раскол труппы. А был ведь уникальный, нормативный реалистический театр Татьяны Дорониной… Кому он мешал? В театральном деле вопрос «преемника» так же важен, как и в большой политике. Представьте, что после Путина придет Чубайс! Во МХАТ имени Горького назначили Боякова, и театра просто не стало. Самое страшное, когда новая метла не метет по-новому, а искореняет, выкорчевывает все, что сделано предшественниками. Кстати, люди с «искоренительными» наклонностями сами ничего путного создать не способны.

Хочу верить и даже уверен, что подобная трагедия с театром Армии не случится. Насколько мне известно, ситуацию держит на контроле министр С. Шойгу. Да и нынешний директор театра И. Чурсин — руководитель опытный и мыслящий государственно. Но! Обновить театр не всегда значит улучшить его. Мы живем в эпоху обедняющей новизны, когда сделать по-новому — это, как правило, сделать хуже предшественников. Зритель такое не прощает. А мы ведь еще имеем дело с необычным театром!

ЦАТРА создавался в советские времена именно как театр, нацеленный на патриотическое, в том числе — военно-патриотическое воспитание зрителя. Да, времена изменились, но вызовы-то все те же! И отрицать ныне воспитательную функцию театра — то же самое, как отрицать коронавирус: заболеешь — сразу поверишь в «ковид». В девяностые мы страшно переболели государственным антипатриотизмом, и это дорого обошлось стране, едва не лишившейся суверенитета. Да, мы поумнели, но глупые рецидивы, когда театр понимается всего лишь как развлекательная услуга, еще не редкость.

Не хочется, чтобы обновление ЦАТРА пошло по этому пути.

Разумеется, в театральном искусстве сочетать искренний патриотизм, воспитательную функцию с художественной органикой очень непросто. Б. Морозову это удавалось, но он мастер еще советской школы. К сожалению, среди современных режиссеров дар талантливой гражданственности встречается редко: так их сформировало время, когда государственная культурная политика просто отсутствовала. Да и квази-либеральные предрассудки профессиональной среды, мода на автофобию сделали свое дело. Но то, что для «Малой Бронной» или «Электро-театра» стало рискованным экспериментом с предсказуемым творческим конфузом в финале, для театра Армии может стать катастрофой, которая бросит тень и на военное ведомство в целом. К тому же, вовсе не случайно в названии ЦАТРА присутствует слово «центральный», ведь в системе Министерства обороны плодотворно работает целый ряд армейских и флотских театров. А от флагмана, позволю себе военное сравнение, во многом зависит судьба всего флота…

Что же делать? Как автор ЦАТРА и председатель Национальной ассоциации драматургов России (НАД), имеющий достаточный, в том числе негативный опыт, могу высказать некоторые соображения. На мой взгляд, прежде всего необходимо сохранить преемственность, сделать так, чтобы новое обогащало, а не разрушало достигнутое. И тут не нужно изобретать велосипед. Огромным потенциалом обладает такой подзабытый ныне орган, как полноценный художественный совет. Подчеркиваю: полноценный и полномочный, а не существующий на бумаге, как чаще всего нынче и случается. Такой совет в ЦАТРА, на мой взгляд, должен возглавить Борис Морозов, 25 лет отдавший армейской сцене. А войти в совет могли бы не только представители военного ведомства, ведущие актеры, режиссеры, сотрудники литературной части театра, но и авторитетные драматурги, театроведы, критики, журналисты…

Очевидно, совет должен участвовать в выборе драматургического материала, ибо плохая пьеса — не что иное, как запрограммированный провал спектакля. Некоторые премьеры последнего времени, осуществленные приглашенными режиссерами на основе плохой драматургии, подтвердили это с печальной убедительностью. Далее, решающее слово при оценке нового спектакля, как это и было когда-то, должно исходить от художественного совета, особенно в «переходный период».

И вот еще: я более десяти лет являюсь членом Общественного совета Министерства Обороны РФ, и как-то не помню, чтобы членов ОС приглашали на приемку нового спектакля. Почему? Надо учиться открытости у Министерства обороны! Ведь по своему составу, чрезвычайно широкому в возрастном, тендерном и профессиональном отношении, наш Общественный совет — это готовая экспертная группа, причем подготовленная, погруженная в военно-патриотическую специфику и проблематику. Почему бы не сделать доброй традицией участие Общественного совета Министерства обороны в «сдаче» нового спектакля с последующим обсуждением? Это же всем на пользу!

В любом случае, Центральный академический театр Российской Армии — это слишком значительное явление отечественной культуры, чтобы пустить все на самотек, и спохватиться лишь тогда, когда он, подобно МХАТу им. Горького, падет жертвой поспешного обновления…

«Аргументы недели», июль 2020 г

«Бушующая наглость»

В почте «Литературной газеты», которую я редактировал 16 лет, значительное место занимали письма примерно такого содержания: «Купила книгу, получившую „Русского букера“, начала читать и не могу понять: то ли я сошла с ума, то ли автор текста явно не в себе да еще плохо владеет русским языком…» Приходилось успокаивать, мол, с Вами все в порядке, а вот жюри премии и автор, эти явно неадекватны…

За последние годы мало что изменилось, даже, по-моему, положение дел «на литературном фронте» ухудшилось. Захожу в Дом книги, надеваю маску и сразу за турникетом буквально натыкаюсь на стенд «Современная классика», снимаю с полки роман, увенчанный всевозможными премиями, раскрываю наугад и читаю: «…Кому-то дают по голове куском колбасы, и вот этот человек катится по наклонной плоскости и не может остановиться, и от этого качения кружится голова…» М-да… Революционера Баумана убили куском чугунной трубы… Но куском колбасы? Это как? Батоном сырокопченой — я еще могу понять. И то нелепо. Если это ирония, то она очевидна только автору, а это такой же верный признак графомании, как глухота к смысловым оттенкам. Плохого писателя выдают неточности, которых он не осознает — медведь на ухо наступил. Голова, как известно, кружится, когда человек стоит на ногах, но может и упасть. А от «качения» (то еще словечко!) «кружится» все тело, да еще как! Кстати, не нужно думать, что графоманы — это полуграмотные чудики. Сегодня иная беда — графоманы с высшим филологическим образованием. Автор пассажа про колбасу — доктор филологических наук, специалист по древнерусской литературе. Но зуд графомании одолевал и не таких корифеев науки. Почитайте стихи, к примеру, Сергея Аверинцева…

Но, может быть, мне просто не повезло? Беру другой том — роман свежего лауреата премии «Книга года», которую окормляет агентство «Роспечать» — это горе отечественной словесности. Открываю на первой странице: «…Жилось явно веселей, общественная активность поощрялась пуще прежнего, а те, кто хранил равнодушие к переменам, составляли обидно малое меньшинство…» И это проза? Допустим. Но, вообще-то, «хранить равнодушие» как-то не по-русски. Что же касается «малого меньшинства», то даже в школьном сочинении такой оборот считается стилистической ошибкой. А пятью строчками ниже у того же автора героиня безрезультатно «борется с собственным курением». Каково? Для таких опусов по аналогии со «Шнобелевской» премией в пору учреждать премию «Шняга года». Как мы могли скатиться до такого уровня? И разве нет хороших книг, написанных талантливыми авторами, владеющими литературным мастерством? Есть, конечно, но их немного и до массового читателя они почти не доходят. Почему? Давайте разбираться.

Для начала вспомним 1980-е. Позднюю советскую литературу, развивавшуюся в жестких идеологических рамках и ограниченную цензурой, можно было упрекнуть в чем угодно, но только не в низком профессиональном уровне. Ведущие писатели, в том числе лауреаты государственных премий и герои Социалистического Труда, являли читателям высокий уровень литературного мастерства: Юрий Бондарев, Владимир Богомолов, Юрий Трифонов, Виктор Астафьев, Михаил Алексеев, Фазиль Искандер, Андрей Битов, Владимир Солоухин, Валентин Распутин, Георгий Марков, Виктор Конецкий, Дмитрий Балашов, Василь Быков, Чингиз Айтматов, Владимир Орлов… Сейчас даже странно вспоминать, что таких мэтров, как Иван Стаднюк, Юлиан Семенов, Валентин Пикуль, Анатолий Рыбаков или Петр Проскурин, — критика, оценивая в целом высоко, упрекала в стилистических огрехах и художественных просчетах. Впрочем, это — «первачи». Но даже если мы сегодня разыщем на полке и откроем советских авторов «второго и третьего ряда», то обнаружим: их романы, повести, рассказы написаны на хорошем профессиональном уровне. Во всяком случае, колбасных черепно-мозговых травм и «малых меньшинств», борющихся с «собственным курением», вы там не найдете…

Каким образом поддерживался столь высокий профессиональный уровень? Этот вопрос, как тогда выражались, решался комплексно. Еще в конце 1920-х, обжегшись на «классовом» принципе оценки произведений и разочаровавшись в результатах «призыва ударников в литературу», советская власть, не теряя, разумеется, идеологической бдительности, сделала ставку на поиск талантов, их воспитание и профессиональную подготовку, в которой главное — преемственность опыта поколений. Отстраненные поначалу от литературного процесса «попутчики», а к ним причислялись, в частности, Алексей Толстой, Телешев, Тренев, Сергеев-Ценский, Вересаев и даже Горький, были вновь востребованы и вписаны в тогдашний идейно-эстетический и политический контекст. И не надо пугаться термина «соцреализм», он не страшней «постмодернизма». Именно «попутчики» сохранили школу и передали молодежи как эстафету требовательность к слову, установку на овладение мастерством, без чего невозможно творчество.

Тогда же в издательствах и «толстых журналах» сложился корпус опытных редакторов, первоначально нацеленных на то, чтобы доводить «до кондиции» социально значимые, но слабоватые тексты рабоче-крестьянской литературной молодежи. Впрочем, опытный редактор необходим даже начинающим гениям: так, Шолохов высоко оценивал помощь своего редактора Е. Левицкой в подготовке рукописи «Тихого Дона» к печати. Вспоминая мою литературную молодость, могу утверждать, что хорошие редакторы были не только «правщиками», но и учителями, наставниками, даже отчасти соавторами. Во всяком случае, именно главный редактор журнала «Юность» А. Дементьев порекомендовал мне в повести «Сто дней до приказа» отказаться от громоздкой предыстории и сделать сюжет более динамичным, что я и сделал.

Наконец, активно работал влиятельный цех критиков, внимательно следивший за литературным процессом, читавший новинки, оценивая их по гамбургскому счету, как выразился В. Шкловский. Учитывая все идеологические табу и ограничения, это сообщество было, тем не менее, в своих оценках, как правило, объективно и доказательно. К слову сказать, писательский рейтинг складывался на основе читательского интереса и мнения рецензентов. Нынешние байки о поголовной сервильности советской критики — чистой воды вранье. В 1980-е я редактировал газету «Московский литератор». Уверяю вас, найти авторитетного автора, чтобы он написал положительную рецензию на неудавшуюся новинку «литературного генерала» было делом очень непростым. Репутация ценилась выше гонорара. Сейчас проблема другая — объективная литературная критика исчезла как вид, превратившись в ангажированную челядь при литературной тусовке, разжиревших издателях и премиальных фондах. Отдельных критиков-правдорубов, напоминающих рейнджеров из американских боевиков, можно еще изредка встретить в Интернете.

Наконец, Союз писателей СССР был не только «министерством по делам литературы», что, как выяснилось после развала, не так уж и плохо. СП — и это главное — являлся достаточно строгим экспертным сообществом, старавшимся не допускать в свои ряды графоманов. Напомню, вступающий в СП проходил три, а то и четыре, инстанции, прежде чем получал заветный «краснокожий» членский билет. Я не идеализирую те времена и могу вам назвать не одного талантливого автора, которого непростительно долго держали в «предбаннике». Но в целом с задачей сохранения и пополнения корпуса литературных профессионалов Союз писателей справлялся.

Что же случилось потом? А вот что… В конце 1980-х, когда слово «перестройка» все чаще в разговорах заменяли зиновьевским неологизмом «катастройка», стало ясно: большинство писательского сообщества против реформирования страны с помощью самопогрома и сноса советской цивилизации «до основанья, а затем…» Напомню, писатели в ту пору пользовались высоким авторитетом в народе и серьезно влияли на общественное мнение. Сошлюсь хотя бы на знаменитое бондаревское сравнение оглохшего от гласности Советского Союза с самолетом, который взлетел, не зная, где сядет.

Именно по этой причине в начале 1990-х, взяв власть, «демократы» начали системно удалять консервативное писательское большинство из информационного пространства, а вскоре их судьбу разделили и честные литераторы-либералы, ибо они вставали в «живое кольцо» вокруг Белого дома совсем не ради загогулин беспробудного Ельцина. Случившееся с Отечеством потрясло не одних патриотов. В «лихие девяностые» от отчаянья покончила с собой не только «красно-коричневая» Юлия Друнина, но и «либеральный» Вячеслав Кондратьев. Тем не менее, раскол литературного сообщества и разделение Союза писателей произошли по политическим мотивам. Возникли обласканная властью либеральная тусовка и патриотическое литературное гетто. Именно в ту пору сложилась «двухобщинность» отечественной словесности, о чем я подробно пишу в эссе «Желание быть русским. Заметки об этноэтике».

Тогдашние министерства культуры и печати жестко приняли сторону либеральной группы. Патриотическая община не только оказалась на положение изгоя, но и подверглась репрессиям. Чего стоит один штурм в октябре 1993-го особняка на Комсомольском проспекте, где располагался СП России. До начала нулевых консервативные писатели, особенно русского направления, жили и работали в полуосаде, особенно в Москве и Петербурге. В губерниях, традиционно консервативных, сочинителям жилось полегче. После прихода в Кремль Путина и его установки на консолидацию общества ситуация, казалось бы, должна была резко поменяться, но этого не произошло, в значительной мере из-за позиции, занятой «Роспечатью»: царь любит, да псарь не жалует. У нас в Отечестве иногда решение задач государственной важности поручают тем, кто к Российской Державе относится примерно так же, как украинский диверсант к Крымскому мосту…

Но это случилось позже. А в середине 1990-х, несмотря на все усилия, консервативно-патриотическое направление оставалось в литературе преобладающим, хотя оно исчезло из эфира, из премиальных списков, с полос центральных газет. Для изменения реального расклада сил в писательской среде была инспирирована ударная смена литературных поколений, «совков» решили заменить молодежью. Да, смена генераций — это естественный в искусстве процесс, но он обычно идет постепенно, складывается из ученичества, преемственности, творческого состязания за умы и сердца читателей.

Помните: «от побежденного учителя…»? Но кураторы «сферы культурных услуг» сделали ставку на быстрое и решительное вытеснение «совписов» из процесса. Про чистку информационного пространства я уже говорил.

Для начала запустили такую систему «грантократии», когда преимущественно поддерживались лишь свои, либеральные, прозападные издательства, журналы, авторы. Хорошо помню, как министр печати Грызунов кричал мне, что ни копейки не даст ни «Нашему современнику», ни «Литературной России», едва в ту пору выживавшим органам патриотического большинства нашей словесности. Когда я спросил: «А на каком основании?» — он даже растерялся от такого нелепого вопроса. Не дам — и все тут! В свое время мы в ЛГ, готовя большой материал о грантовой политике Роспечати, запросили список книг, профинансированных агентством. Нарушая закон о печати, нам в этой информации отказали. Я обратился за помощью в Администрацию президента. Но даже эта могучая организация нам помочь не смогла. Видно, мы покусились на некую страшную антигосударственную тайну…

Но главным средством ударной смены поколений стала новая, неведомая прежде в нашем Отечестве, премиальная система. Суть прежней заключалась в том, что она при определении лауреатов ориентировалась на произведения, единодушно признанные профессиональным сообществом и востребованные читателями. Сначала успех — потом лавры. «Букер», «Национальный бестселлер», «Большая книга» и проч. построили свою работу на принципиально иных основаниях. Из потока новинок выхватывались сочинения, часто беспомощные, но отвечавшие трем основополагающим требованиям «новой российской литературы»: антисоветизм (откровенный), русофобия (чаще — полускрытая) и антитрадиционализм (скорее — декларативный).

Литературный уровень значения почти не имел, поэтому лауреатами зачастую становились слабые дебютанты, выбранные своим жюри по приведенным выше принципам. Потом имена избранников оглашались, раскручивались, книги навязывались через СМИ, магазинную и библиотечную сеть. При этом активно и постоянно использовались административные ресурсы. Но в литературе, как и в сексе, насильно мил не будешь. Большинство книг этих навязанных лауреатов давно забыты. А слово «талант» вообще на долгие годы выпало из лексикона премиальных тусовок. Когда мне звонят корреспонденты и просят высказаться о новом лауреате, скажем, «Большой книги», я всегда отвечаю: «Выскажусь с удовольствием, если вы назовете мне фамилию лауреата прошлого года!» «Ой, забыл!» «Вспоминайте!» «Сейчас-сейчас…» Еще ни разу никто не вспомнил…

Если бы Союз писателей сохранился как влиятельное экспертное сообщество, он мог бы отчасти противостоять этой «графоманизации» отечественной словесности, но он распался на несколько враждующих частей, которые первом делом озаботились «для авторитету» ростом своих рядов, что привело к резкой депрофессионализации, ибо в ряды принимались фактически все желающие. Даже зазывались, так как одно время каждый союз добивался численного превосходства, видимо, чтобы объявить себя «главным» и припасть к казенному вымени. Строгие критерии отбора исчезли — и писательские объединения превратились в клубы людей, марающих на досуге бумагу. Вдобавок, помня ключевую роль творческих союзов в политическом противостоянии 1990-х, власть лишила их особого статуса, юридически приравняв к обществам любителей морских свинок. Ныне совокупная численной писательских объединений России раз в десять больше, чем количество членов СП РСФСР, на 1991 год не превышавшее пяти тысяч.

Какой уж тут экспертный авторитет! Впрочем, по традиции к мнению либеральных «сплоток» — ΠΕΗ-клуба или Союза писателей Москвы — власть еще как-то прислушивается, а к патриотическому СП России по-прежнему относиться с иронической прохладцей.

Катастрофа постигла и цех критиков, традиционно самый уязвимый. С маргинализацией «толстых журналов» и литературной периодики, после сворачивания творческой работы Союза писателей их влияние и материальное обеспечение резко упали, как и численность, а ведь в 1991 году секция критиков и литературоведов только в столице насчитывала более 400 человек. Остатки некогда могучего, во многом определявшего творческий процесс сообщества прибились к премиальным фондам и больше всего на свете боятся не угодить работодателям. Для меня знаковым стал такой эпизод. Знаменитый автор, можно сказать, «совесть советской критики» вдруг разразился хвалебной статьей о стихах угрюмого графомана, прорвавшегося тогда к рулю литфонда. На мой вопрос: «Как же так?» — «совесть советской критики» с обезоруживающей улыбкой ответила: «Понимаете, у меня кончается срок аренды дачи, надо продлевать…» — «А репутация?» — «Да бросьте! Кто нас теперь читает?»

Когда я пришел главным редактором в ЛГ, то был потрясен ангажированностью и трусоватостью работавших там критиков. Из того же Павла Басинского объективную оценку чьей-то книги в рецензии нужно было буквально вытаскивать клещами, он все время боялся с кем-то поссориться. В результате Басинский ушел в «Российскую газету», где успешно пишет в жанре одического рецензирования. Аналитические разборы произведений и сравнительные обзоры, выявлявшие тенденцию и лидеров, ориентировавшие читателей на достойную литературу, канули в Лету, а статьи и рецензии превратились в рекламно-установочные тексты или же — глухариное славословие в адрес родной тусовки. Вот в качестве образчика абзац Андрея Рудалева, пропагандиста «нового реализма»: «У нас — всё: и финансовая поддержка, и СМИ, и благосклонность старших товарищей. Мы общались в Кремле с Сурковым, и с Путиным в Ново-Огареве пили чай. Мы затуманили всем мозг и отформатировали литературу, сделав из неё „новый реализм“. Мы для кого-то — агрессивные бездари-сорняки, расчищающие локтями себе место под солнцем. Но уже совсем скоро никто и не вспомнит, что может быть что-то иное. Мы утвердили новый формат, а всё, что в него не вписывается, уходит в резервацию внесистемной, внеформатной литоппозиции… Мы — победители, все кто не с нами — аутсайдеры с выжженным тавром неудачника. Мы ярки, прекрасны, молоды и деятельны. Мы верим только в свою силу, свою волю, в бушующую наглость… мы будем осваивать жизнь полной и широкой грудью! Кто нам запретит?! Ведь всё в наших руках! Мы делаем будущее, мы формулируем идеал. Нам двадцать-тридцать, мы от Камчатки до Калининграда. Мы не одеваем кепки от солнца и не закрываемся в футляр кондовых стереотипов…»

Вообще-то, «кепки надевают», а грудью жизнь не осваивают. Но самое смешное, что это сказано всерьез, прежде всего про «бушующую наглость». Характерна также уверенность в том, что успех в литературе определяют чайные возлияния с начальством, а не талант, творческое состязание и мастерство, оцененное читателями. Кстати, этот абзац очень похож на глуповато-воинственную риторику «неистовых ревнителей», подвизавшихся вокруг журнала «На литературном посту». Кто их сейчас помнит? Думаю, ватагу Рудалева и ее атамана, взявшего себе говорящий псевдоним, ждет такая же участь…

Наконец, серьезно повлияло на снижение уровня литературы уничтожение в издательствах, ставших коммерческими, службы редакторов, а то и корректоров. Приписка в выходных данных, что текст публикуется «в авторской редакции», означает, что книга выходит со всеми ошибкам, описками и просто глупостями, допущенными автором. Вы можете себе представить на программке «Большого театра» такое примечание: «Артисты поют и танцуют как умеют». Но ведь «авторская редакция» — это, по сути, то же самое. После всех перечисленных новшеств следует удивляться не обрушению уровня литературы, а тому, что есть еще авторы и издатели, не поддавшиеся соблазнам и работающие по гамбургскому счету. Но вокруг их книг создана плотная завеса молчания. Почему? Потому что подлинные таланты строем не ходят. А назначенные классики ходят…

Для полноты печальной картины следует коснуться еще одной больной проблемы. Без преувеличения лихой бедой отечественной словесности стало то обстоятельство, что издательское дело, толстые журналы, грантовая поддержка авторов, книжные ярмарки и многое другое, касающееся писателей, оказалось под контролем «Роспечати», как в формалине сохранившей все разрушительные пороки ельцинского министерства печати. Ситуация еще более усугубилось, когда это агентство было искусственно изъято из ведения Министерства культуры и передано в Минсвязи, которое теперь называется Минцифры. Заметьте, русское Слово оказалось в ведение цифири. Не странно ли?

Когда я возглавлял ЛГ, мы много писали о «художествах» Роспечати, так что отсылаю любопытного читателя к подшивкам «Литературки». На основе наших публикаций возбуждались уголовные дела против некоторых руководителей этого агентства. Но в нашем богоспасаемом Отечестве, как выразился Есенин, «еще закон не отвердел». Отвертелись. Однако, на мой взгляд, главные грехи пресловутого агентства даже не те, что связаны с вольным расходованием казенных средства. Нет. Речь о других пороках, недопустимых в государственном учреждении. Это, во-первых, разрушение патриотического сознания, а во-вторых, бойкотирование идеи консолидации писателей, даже, напротив, всяческая поддержка двухообщинности литературы с явным благоволением к либеральной группе, что видно по всему: по грантовой политике, по тому, переводы каких книг продвигаются за казенный счет за рубеж, по тому, кого делегируют, чтобы представлять лицо русской литературы…

На одной из зарубежных книжных ярмарок, где Россия была главный гостем, наш павильон украсили березками, а на белых стволах были начертаны имена лучших писателей Отечества: Гроссман, Солженицын, Бродский, Улицкая, Аксенов, Горинштейн, Сорокин, Пригов и т. д.

…Напрасно посетители искали на березках Шолохова, Белова, Рубцова, Распутина, Астафьева, Леонова… Мелочь? Да как сказать. Был скандал. Замяли.

Дальше — больше. На открытии и закрытии Года литературы, организованного все той же Роспечатью, в МХТ имени Чехова не назвали ни одного национального автора, ни одного имени — ни классика, ни современника. Такую акцию в многонациональном государстве следует рассматривать как откровенно подрывную. Как же иначе? ЛГ опубликовало возмущенное письмо пятнадцати народных писателей, представлявших свои автономные республики. И что? Снова замяли.

На петербургском книжном салоне второй человек в Роспечати из президиума, где кстати не было ни одного писателя, директивно объяснял нам, сидевшим в зале литераторам, что лучшим стилистом в современной отечественной словесности, новым Набоковым, является независимо от его политических взглядов обитающий в Швейцарии прозаик Михаил Шишкин. Дело не в том, что буквально через неделю-другую Шишкин разразился такими гнусностями в адрес России и президента Путина, что все просто оторопели… Дело в другом: даже курировавшие советскую литературу работники ЦК КПСС (люди, кстати, весьма компетентные) никогда не позволяли себе объяснять писателям, кто из них лучший стилист. Это как раз являлось прерогативой экспертного литературного сообщества. Но Роспечать именно таким директивным навязыванием и занимается.

И последнее. Выступая на Литературном собрании, я обратился к президенту Путину с двумя просьбами. Первая — вернуть в лоно Министерства культуры, как говорится по принадлежности, если не всю Роспечать, то хотя бы издательское дело, толстые журналы, книжные ярмарки и грантовую поддержу литераторов. Зал долго аплодировал. Президент удивился, что писатели числятся по ведомству Минсвязи, и обещал разобраться. Во-вторых, я попросил руководителя страны помочь нам в воссоздании профессионального писательского сообщества. Зал и тут меня поддержал. Президенту эта инициатива показалась перспективной, и он сказал: «Вот и займитесь этим!»

Обещанного пять лет ждут. Дождались. Вроде бы, процесс воссоздания такой организации запущен. Но когда я узнал, что в оргкомитете инициативу опять перехватила Роспечать, мне стало ясно: ничего путного из этой затеи не выйдет. Зачем городить огород? О том, что Шишкин — лучший стилист, мы уже знаем. Обойдемся без директив от «малого меньшинства»!

Газета «Культура», октябрь, 2020

Беззаботный пессимизм

В год 30-летия развала СССР невольно задумываешься о прошлом, задавая себе вопрос: «А могло ли быть иначе?» По-моему, крах Советского проекта был предрешен тогдашним состоянием умов, охваченных нарастающим неверием в те смыслы и практики, а проще говоря, в слова и дела, которыми жил СССР. Виновата ли в этом охлаждении к «красному проекту» Советская власть, точнее, верхушка КПСС? По-моему мнению, безусловно виновата. Она, объявив себя «нашим рулевым», постоянно опаздывала с реформами экономики, остававшейся во многом мобилизационной, не преуспела в насыщении прилавков, особенно провинциальных, «ширпотребом», не обеспечила обновления идеологии, сохранявшей детское простодушие баррикад, а народ-то к тому времени вырос… Власть до последнего держалась упертого атеизма, хотя примирение с ведущими конфессиями давно назрело, к тому же, многие страны соцлагеря давали образцы мирного сосуществования религии и коммунистической идеологии. А меня еще в 1979 году гоняли на «комсомольскую антипасху»…

В общем, претензии можно предъявлять до посинения. Но и сказать, что страна не развивалась тоже ведь нельзя. Развивалась буквально на наших глазах, причем, сохраняя при этом заявленный ранее принципы равенства и социальные гарантии. Впрочем, тогда многие этого не ценили, как не ценят иные мужья верных, хлопотливых, но чересчур и властных жен…

Мне в те годы приходилось много ездить по стране. Как относились простые люди от Бреста до Курил к Советской власти? Я бы это отношение назвал хмурой привязанностью. Речь прежде всего о старшем поколении, помнившем времена, по-настоящему трудные, а то и невыносимые. Более того, в народе жило эдакое чувство ворчливого оптимизма. Коммунизма уже, конечно, не ждали, но, зайдя, в магазин, где на выбор красовались советские холодильники разных марок, в грядущий развитой социализма поверить было возможно.

Другое дело — интеллигенция, особенно столичная, и «номенклатура», а лучше воспользоваться забытым ныне словечком «совпартактив». В этих стратах укоренилось твердое убеждение, что им недодали, что люди умственного труда достойны большего. А если граждане выезжали за рубеж, пусть даже в соцстраны, то, вернувшись, наш рынок товаров и услуг они воспринимали как издевательство, хотя никто не голодал и разутым не ходил. Доминантой интеллигентного мировоззрения стал иронический скептицизм в отношении «этой страны». Тогдашняя сверхпопулярность ухмыльчивого Жванецкого, которого ныне трудно читать, вовсе не случайна. Но при этом у большинства, за исключением тех, кто наладился в эмиграцию и культивировал в себе неприязнь к «красному Египту», сохранялась уверенность в том, что в СССР при правильной постановке вопросов и верном их решении может все измениться к лучшему.

Собственно, спорами о том, что и как надо менять, была заполнена вся перестроечная пресса. В редакции «Литературной газеты», помню, стояли рядами мешки писем с читательскими проектами обновления страны, приходившими в рубрику «Если бы директором был я…». (Сначала хотели назвать — «Если бы генсеком был я…», но старшие товарищи отсоветовали) Когда я, будучи главредом ЛГ, пытался в нулевые годы возродить эту рубрику, поименовав «Если бы президентом был я…», никто, кроме двух-трех шизофреников, не откликнулся. Даже лютый антисоветчик Солженицын назвал свой прожект «Как нам обустроить Россию?» Заметьте, не возродить, не отстроить, не восстановить… Руины не обустраивают.

Но именно этот остаточный оптимизм, замешанный на идее неизбежного прогресса, и сыграл с СССР злую шутку. Наши гормональные либералы часто спрашивают, мол, а что же никто в 1991-м не вышел защищать вашу Советскую власть и КПСС? Ответ до обидного прост: никто не верил, исходя из своего жизненного опыта, что перемены могут быть к худшему. А ведь Виктор Цой предупреждал нас, завывая: «Мы хотим перемен…» — с безысходностью кладбищенского ворона. Но никому в голову не могло прийти, что молодой речистый генсек Горбачев, выдвинутый вместо кремлевских старцев, помиравших с роковой последовательностью персонажей Агаты Кристи, не только не вытащит страну из застоя, а попросту ее угробит. Никто не верил, что вожделенная многоукладность экономики приведет к алчному «олигархату», что сокращение военных расходов кончится тем, что оголодавшие солдатики будут побираться возле магазинов, а крейсера станут резать на иголки… Предупредить о возможном обвальном регрессе должны были интеллектуалы, но они страдали тем же прекраснодушием, что и остальные… Были провидцы, к примеру, Александр Зиновьев или Вадим Кожинов. Но кто их слушал!

Сегодня мы имеем в Отечестве ту же усталость населения от персонифицированного курса, те же постоянные опоздания власти с принятием решений, те же невыполненные обещания, тот же ненадежный, иронический «совпартактив», ту же жутко устаревшую идеологию, которая называется «отсутствие идеологии»… Но есть два принципиальных отличия, и они могут дорого обойтись исторической России. Первое. Взамен ворчливого оптимизма людьми сегодня овладел беззаботный пессимизм. И второе. Наша «перелетная элита» в своем большинстве антипатриотична и антинациональна, она не верит в будущее страны проживания и готова в любой момент сдать с таким трудом возвращенный Путиным суверенитет, как постылый партбилет, с которым хлопот больше, чем навара…

Журнал «Историк», 2021, № 1

2. Писатель у диктофона

Роскошь шуршащих полос

— Юрий Михайлович, вы пишете почти во всех литературных жанрах: проза, поэзия, драматургия, эссеистика. Есть какой-то общий лейтмотив, по которому узнается авторский почерк?

— Обретение индивидуального, узнаваемого стиля — самое, пожалуй, сложное в литературной профессии. Изобрести, придумать стиль нельзя, он изначально заложен (или не заложен) в тебя как дар. Если не заложен, лучше искусством вообще не заниматься. Есть множество других интересных профессий. Но даже если дар и есть, реализовать его, сделать видимым, воплотить в произведение искусства удается немногим. Должно совпасть множество условий и обстоятельств. Помните, полено, из которого был вырезан Буратино? Оно ведь изначально обладало чувствительностью и пронзительным голосом, однако без папы Карло с рубанком и резцом никакого Буратино не было бы в помине. Примерно так и со стилем…

— Когда вы начали писать стихи, сразу поняли, что литература — это ваш путь?

— Нет, не сразу. Безапелляционная уверенность в собственной избранности — верный признак графомании. Таланту свойственны сомнения в себе, которые преодолеваются творческим упорством и очевидными результатами. Я сначала готовился в архитекторы, потом в литературоведы, не будучи уверенным в своем стихотворном призвании, хотя стал довольно скоро одним из самых известных поэтов своего поколения — рожденных в пятидесятые. Ощутил я себя профессионалом только тогда, когда перешел на прозу.

— Вам приходилось носить рукописи в издательства, получать отказы, просить рекомендательные письма… Или вас сразу признали как писателя?

— Чтобы тебя сразу «признали писателем», надо перепрыгнуть этап ученичества, но это пока никому не удавалось. Подающим надежды, да, меня признали почти сразу, но, разумеется, как у всякого начинающего автора, у меня были и унизительные редакционные отказы, и разгромные внутренние рецензии, и такие жестокие обсуждения моих ранних стихов на семинарах, что хотелось покрошить зоилов из АКМа, последнюю пулю оставив себе. Обращался я за помощью, как это было тогда принято, к старшим товарищам — Владимиру Соколову, Константину Ваншенкину, Вадиму Сикорскому, Римме Казаковой, Ларисе Васильевой, Вадиму Кузнецову, Николаю Старшинову… Они, кстати, охотно помогали и не только мне, давали мудрые советы, писали предисловия, рекомендации для вступления в Союз писателей, хлопотали в издательствах. Все эти страдания начинающего автора подробно описаны в моем эссе «Как я был поэтом», которое вошло в сборник «Селфи с музой».

— А когда пришел первый — с вашей точки зрения — успех?

— У меня было два первых успеха. Сначала я получил известность как поэт. Это произошло после выхода моей первой тоненькой — в один авторский лист — книжечки стихов в молодогвардейской серии «Молодые голоса», где дебютировали многие мои сверстники. Теперь имена большинства из них прочтешь разве что на могильных плитах. Назывался сборник «Время прибытия», а тираж — только не падайте — 30 тысяч! Сейчас Солженицына выпускают в лучшем случае в количестве пяти тысяч экземпляров. Второй, и главный успех, обрушился на меня в 1985 году, еще, кстати, при Черненко, когда журнал «Юность», возглавляемый Андреем Дементьевым и выходивший тиражом 3,5 миллиона экземпляров, опубликовал мою повесть «ЧП районного масштаба», которую до этого четыре года не пропускала цензура. И я проснулся знаменитым. Обсуждения этой вещи прошли по всей стране — от Бреста до Сахалина. Меня останавливали на улице и вступали в творческую полемику… Вскоре появился лихой одноименный фильм Сергея Снежкина, вызвавший еще больший ажиотаж. Интересующихся отсылаю к моему мемуарному эссе «Как я был колебателем основ», оно включено в упомянутый сборник «Селфи с музой».

— Известный писатель не всегда популярный писатель. Вы именно популярный писатель и ваши произведения стали частью массовой культуры. Вы готовы и дальше идти навстречу нашему времени — писать сценарии для сериалов, участвовать в ток-шоу, писать на актуальные темы и так далее? И на какое требование современности вы, наоборот, никогда не пойдете?

— Известный и популярный писатель — это примерно одно и то же. А вот хороший и популярный писатель совсем не одно и то же. Я пережил столько известных, увешанных премиями прозаиков и поэтов, которые попросту не умели писать прозу и стихи, что дух захватывает. Известность, полученная в результате целенаправленной раскрутки, недолговечна. Волчок, если не сообщать ему постоянно толкательное движение, переходящее во вращательное, остановится и упадет на бок. А вот, если известность происходит из спонтанного интереса читателей к хорошо написанной книге, это другое дело, это всерьез и надолго. Сценарий сериала я писал один раз в жизни, в трудные 1990-е, когда надо было кормить семью. Давно этим гиблым делом не занимаюсь. Только авторизую сценарии экранизаций моих вещей. Вы меня, видимо, перепутали с Геласимовым или Слаповским. На телешоу я почти перестал ходить. Делаю исключения разве что для Владимира Соловьева. Три часа просидеть в студии, наблюдая самообожание ведущих, а потом в течение двух минут проорать, что ты думаешь, это не для меня. Никогда не соглашусь с требованием времени признать деньги мерилом жизненного успеха, хотя и зарабатываю неплохо.

— Как вы думаете, почему сегодня таким спросом пользуется все, связанное с советским прошлым, даже у молодежи?

— Во-первых, потому что людям вообще свойственно интересоваться прошлым своей страны, в том числе и недавней историей. Во-вторых, «новая» Россия дает столько поводов для огорчения, уныния и раздражения, что у компатриотов возникает невольное желание сравнить ее с «великим, могучим и нерушимым» СССР. В-третьих, либеральный «агитпроп», который вот уже четверть века очерняет и окарикатуривает Советскую эпоху, вызвал обратный эффект — желание людей понять, что же это на самом деле было за время. Особенно такое стремление заметно у молодежи, она всегда отличается обостренным чувством справедливости и протестным восприятием мифологии предшествующих поколений.

— Вы начинаете свою новую книгу «Веселая жизнь, или Секс в СССР» со слов: «Это вызывает особую ностальгию…». Что было в СССР такого, чего вам особенно не хватает?

— Я начинаю новый роман со слов: «Становлюсь ретроманом и все больше люблю прошлое. Видно, дело идет к старости, но сердце еще екает при виде весенних девушек с голыми ногами…» Разницу улавливаете? Там, в СССР, осталась моя молодость. Там же осталась попытка, во многом удавшаяся, выстроить относительно справедливое и социально однородное общество равных возможностей. Я вообще не понимаю жизнеустройства, когда целая отрасль производства может принадлежать одному человеку, никогда в ней не работавшему, да еще живущему с семьей на Кипре. Как это может быть, объясните? При социализме не было недостатков? Сколько угодно. Я-то о них, в отличие от многих, писал в своих тогдашних книгах. Но я, мальчик из рабочей семьи, мог выбрать ту профессию, которая мне нравилась. Передо мной никогда не стоял вопрос, что я и моя семья будут есть завтра. Социальные лифты работали изрядно. Было мало свободы? Кому как. Если человек хочет быть офицером или врачом, ему всю жизнь придется вставать чуть свет. Это тоже несвобода, он сам ее себе выбрал… Я знаю критиков, которые при советской власти писали честные смелые статьи, а сегодня врут и лукавят напропалую из боязни, что «Большая книга» или «Букер» лишат их денежного вспомоществования. Да, в СССР были табу, прежде всего идеологические, такое сложилось тогда общество, нарушив их, можно было сильно осложнить себе жизнь. Спрашивают: «А если человек не верил в идеалы социализма?» Хороший вопрос. Михаил Горбачев в поздних мемуарах признался, что смолоду не верил в социализм, а дослужился аж до Генерального секретаря ЦК КПСС. Вот как оно бывало в СССР. Да и сейчас есть табу, в основном материально-монетаристского свойства. Вы можете быть яростным сторонником либертианства, то есть, выступать против налогообложения, однако попробуйте не заплатить налоги — вас не выпустят для начала из страны, а потом еще и посадят. Тоже ведь несвобода, хоть и при демократии. Вы же ее принимаете как данность! Примерно то же самое было и в СССР…

— Почему книга «Веселая жизнь, или Секс в СССР» будет интересна старшему поколению и чем заинтересует молодежь?

— Правдой. Это честная и очень веселая книга, потому что мы жили весело и почти безоглядно. Не верьте, что мы ходили, озираясь и страшась слежки КГБ. Ерунда. Внимание со стороны КГБ надо было еще заслужить, удавалось это немногим. Сахарову, например. Читая книгу, мои ровесники окунутся в мир своей молодости, а те, кто не жил при Советской власти, смогут почувствовать то время и решить для себя: что же это было — застой, ужас или, в самом деле, веселое время с отягощениями.

— Вы больше 15 лет были главным редактором «Литературной газеты», причем возглавляли ее в 2000-е годы, в разгар споров о том, что бумажная пресса скоро умрет. Скажите честно, сегодня людям нужны газеты?

— Вопрос некорректный. Это как спросить: скажите, человеку нужны шорты? Тут же возникают встречные, уточняющие вопросы. Где? В Сочи или в Норильске? Когда? В июне или в январе? Да, форма организации и подачи ежедневной информации на бумажных полосах, несколько веков носившая название «газета», возможно, и исчезнет. Но обмен информацией никуда не денется. Цифра всегда будет обслуживать слово. Напомню, когда я пришел в ЛГ в 2001 году, там не было даже своего сайта. Когда в 2017-м я, устав от нервной должности, покидал пост, количество еженедельных посещений нашего сайта значительно превысило бумажный тираж. Возможно, вскоре бумажные версии известных газет станут отрадой чудаков и гурманов, а шуршащую «Литературку» с профилями Пушкина, Горького и Полякова (шутка, конечно!) будут подавать в дорогих ресторанах вместе с коньяком, кофе и сигарой. Конечно, можно глазами пробежать свежий номер и на планшете. А шорох страниц, а запах свежей типографской краски, а роскошь мнущихся полос?

— Сегодня формат СМИ меняется. Известные деятели культуры дают откровенные интервью на YouTube, каналах «ВДудь» и «Ещенепознер». Вы смотрите выпуски этих видеоблогов? И сами бы согласились стать гостем Юрия Дудя или Николая Солодовникова?

— Вообще-то, к блогерам, как и к реперам, я отношусь скептически. Есть, конечно, достойные люди и среди них, но чаще сталкиваешься с тем, что их язык работает, как пропеллер, и почти не связан с мозгом. Вы пытались беседовать с вентилятором? Предпочитаю читать и слушать людей, умных и образованных, с такими и поспорить — одно удовольствие. Пойду ли я к Дудю? Может, и пойду, если тема мне покажется интересной. А вот Познер, после того, как я пару раз посадил его в эфире в калошу, приглашать меня в студию перестал…

— Кому бы сейчас вы предложили свою пьесу для постановки? И кому бы доверили снять фильм по своему сценарию или роману?

— У нас немало замечательных режиссеров. Так, с недавних пор я активно сотрудничаю с Петром Орловым. Он прекрасно поставил мои пьесы «Как боги» и «Золото партии» в Рыбинском драматическом театре. Один из спектаклей они привезут на мой авторский фестиваль «Смотрины», который пройдет в ноябре на сцене театра «Вишневый сад». Приглашаю! Как не вспомнить и Павла Карташова, отлично поставившего полную версию «Чемоданчика» в Самаре. Мечтаю, чтобы одну из моих комедий поставил в Малом театре великолепный мастер сцены Виталий Иванов. Юрий Соломин, вроде бы, не против. Очень хочу, чтобы мой давний товарищ Станислав Митин, снявший прекрасный фильм по моей повести «Апофегей» с Машей Мироновой и Даниилом Страховым, сделал и экранизацию «Гипсового трубача». Уже работаем над этим проектом.

— Ваша семья живет в Переделкине, там по-прежнему чувствуется особая поэтическая атмосфера? И есть ли в Москве места, где вы также ощущаете особый дух русской литературы, поэзии?

— В Переделкине настолько творческая атмосфера, что ощущаешь тонкие вибрации! Там витают тени великих писателей. Встречаешь на лесной тропке знакомого поэта, и он бросается навстречу. Ну, думаешь, закончил поэму — сейчас прочтет. Подбегает: «Юра, тебе сколько в дирекции за воду насчитали? Они же нас разорят!» Я очень люблю бродить по Москве. Кстати, одна из моих любимых передач на ТВ — «Пешком по Москве…» Часами могу ходить по местам моего детства, отрочества, юности: Переведеновка, Спартаковская площадь, Гавриков переулок, Маросейка, Чистые пруды, Старая Басманная, Лефортово… Но в моем новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР» описана другая Москва, новая — метро «Кошмарское» (Каширское), Орехово-Кокосово (Борисово), Шипиловский проезд, знаменитый овраг, Домодедовская улица… Впрочем, какая же она новая, эта Москва, если я там жил сорок лет назад? Как заметил Сен-Жон Перс, короче жизни лишь преждевременное семяизвержение.

Как заметил Сен-Жон Перс, короче жизни лишь преждевременное семяизвержение.

— Расскажите, как вы стали читателем библиотеки № 118 в Лефортово и будете ли и в дальнейшем участвовать в судьбе открытого там музея Владимира Соколова?

— О, это мистическая история. Выдающийся русский поэт Владимир Соколов был моим учителем, мы дружили до самой его смерти, а потом с его вдовой и хранительницей наследия Марианной Евгеньевной старались увековечить память дивного лирика. Например, при поддержке Московского правительства выпустили к юбилею прекрасный том избранного. В свое время в Лефортове в 118-й библиотеке по инициативе ценителей творчества Соколова был открыт его мемориальный кабинет. Я там бывал. И вдруг мне звонит в слезах Марианна Евгеньевна: «Юра, музей закрыли! Вы не только ученик Владимира Николаевича, вы председатель Общественного совета Министерства культуры! Помогите!» В голове закрутились шестеренки, которые есть у каждого человека, причастного к машинерии власти. Спрашиваю:

— Это какой округ? С кем ругаться?

— Юго-Восточный…

— Юго-Восточный?

Я сразу вспоминаю, как накануне презентовал мой новый роман «Веселая жизнь» в замечательном магазине «Молодая гвардия» на Большой Полянке, и ко мне за автографом подошел симпатичный молодой человек, представился библиотекарем из Юго-Восточного округа и даже вручил свою визитку. Ищу по карманам карточку. Так и есть: Чуев Сергей Владимирович — генеральный директор аж всей окружной библиотечной сети. Звоню. Удивляется. Упрекаю. Еще сильней удивляется. Оказалось, никто музей не закрывал, просто реорганизовывали экспозицию. Через неделю мы с Марианной Евгеньевной в день рождения Соколова провели там замечательный вечер, посвященный творчеству мастера. В конце мне вручили единый читательский билет. Вот такая история. Сейчас мы занимаемся тем, чтобы этой библиотеке было присвоено имя Соколова.

— По вашему мнению, какой самый лучший способ популяризации чтения? Это как во всем мире книжные фестивали, интересные концерты в библиотеках? Или достаточно просто писать хорошие книги и продавать их по доступным ценам?

— Книжные фестивали нужны. Даже на Красной площади. Кстати, почему бы в Мавзолее не продавать книги о Ленине? Надо вернуть моду на чтение, причем, не развлекательное, а серьезное. Это дело государственное, о чем наша власть, кажется, не подозревает. Тут нужна системная работа. А что мы имеем? Много у нас на ТВ передач, посвященных чтению и пропаганде книги? Мало. Часто ли мы слышим от медийных авторитетов и отцов Державы, что они сами читают? Редко. Много писателей появляется в теле- и радиоэфире? Единицы. Вы давно видели только что открывшийся книжный магазин? Я давно. Закрывшиеся книжные магазины вижу постоянно по всей стране. А хороших книг всегда было мало, но прежде всячески старались привлечь к хорошим книгам внимание читателей. На это работали критики, популяризаторы, библиотекари, эфир… Сегодня же мы, наоборот, видим какую-то странную игру, смысл которой заключается в том, чтобы провести литературную пешку в ферзи. Но литература не шахматы, в изящной словесности все определяет уровень текста, пешка так и останется пешкой, как ты ее ни называй и какие премии на нее не нахлобучивай. Читателей можно некоторое время морочить, но по большому счету обмануть их невозможно…

— Может ли художественная литература быть актуальной и даже злободневной, как изобразительное искусство, театр? Или писатель — это прежде всего демиург, размышляющий о вечных темах?

— Художественная литература всегда гораздо злободневнее, чем театр и изобразительное искусство, более того, она их питает темами, идеями, образами. Не случайно, как правило, крупные драматурги были и выдающимися прозаиками, а большие художники — книгочеями. Размышлять о вечности — то же самое, что пылать страстью к Нефертити. Попробуйте для начала полюбить свою жену, допустим, сегодня вечером или завтра утром…

— Если бы можно было задать вопрос классику, у кого и что бы вы спросили?

— Я бы спросил у Булгакова: «Михаил Афанасьевич, вы потом не жалели, что роман про черта написали?»

— Не могу не спросить. Вы смотрели сериал «Чернобыль», который сейчас активно обсуждают? Там невероятная степень достоверности. Как вы думаете, эта жесткая правда не разрушит существующую в обществе ностальгию по советскому прошлому?

— А как вы думаете, японцы после Фукусимы разлюбили свое общественное устройство? Американцы после крушения «близнецов» возненавидели свою страну? Но фильм про Чернобыль надо бы снять нам, это правда, а британцы пусть лучше снимают сериалы про свое бесчеловечное колониальное прошлое. Но они почему-то не спешат в этом направлении.

— Какие темы, на ваш взгляд, необходимо затронуть в отечественном кино? Как известно, кино — один из самых сильных по воздействию на публику видов искусства.

— Точный выбор темы, улавливание того, что по-настоящему волнует зрителей, — это один из главных признаков режиссерского таланта. Если бы знать наперед, все стали бы Эйзенштейнами, Пырьевыми, Александровыми, Шукшиными, Говорухиными, Меньшовыми… Лично меня сейчас больше всего занимает русская тема, однако именно ее, как огня, боятся продюсеры.

Объединенная редакция окружных газет Москвы. Вопросы задавала Мария Андрюшина.

Июнь 2019 г.

О вере, патриотизме и литературе

Недавно в Светлогорске прошел кинофестиваль «Балтийские дебюты». Председателем жюри, оценивающим российские фильмы, был Юрий Поляков — известный прозаик, драматург, сценарист, до 2017 года главный редактор обновлённой «Литературной газеты», тираж которой при нем вырос в 10 раз. Сейчас он председатель редакционного совета «Литгазеты». Он также член попечительского совета Патриаршей литературной премии, входит в состав президиума Общества русской словесности.

О «православно-советском» сознании

— Юрий Михайлович, наших читателей интересует, как вы пришли к вере в Бога?

— Я человек православный. Крещен в младенчестве. Мои бабушки были верующими. Но, как и большинство моих сверстников, я, естественно, попал в систему советского атеистического воспитания. Однако православная этика и соответствующее мироощущение в семье сохранились, несмотря на то, что мои отец и мать были членами КПСС, а, возможно, и благодаря этому. У меня довольно рано появилась Библия, мне бабушка отдала семейную реликвию — большой, дореволюционного издания, том в переплете из телячьей кожи. Став постарше, я с интересом читал разные книги, выходившие в «Библиотеке атеиста» Политиздата. Из них можно было получать какую-то информацию о христианской вере, хотя и представленную в антирелигиозном ключе. Но мы же все умели читать между строк. С началом перестройки, когда стала переиздаваться настоящая христианская литература, круг чтения расширился.

Воцерковление у меня заняло лет двадцать, хотя полноценным я бы его вряд ли назвал. Мистический религиозный трепет должен воспитываться с детства, тогда это естественно. Я, скорее, — типовой образчик удивительного исторического феномена — «православно-советского сознания», которое пытаюсь исследовать в моих книгах.

— Например?..

— В моей книге «Бахрома жизни» среди прочих есть и такой афоризм: «Жить легче безбожнику, а умирать — верующему». Нас, пришедших к вере через литературу, философию, искусство, всегда сносит к культурологии: «Когда расписан этот храм? Кто реставрировал? Грабарь? Ах-ах!» Для верующего в XIX веке такой проблемы не было: он заходил в храм, чтобы общаться с Богом. А у нас головы по-другому затёсаны. История партийного пропагандиста, ставшего батюшкой, описана в моем романе «Замыслил я побег…» Прототип — реальный священник отец Валентин. Трогает зрителей и отец Михаил Тяблов из мелодрамы «Одноклассница», которая широко идет по стране, а в Москве — в театре Российской армии. В комедии «Золото партии» есть персонаж — внук крупного партийного деятеля, ставший священником. Зал, затаив дыхание, следит за острой полемикой деда и внука о вере и безверье.

Три чувствительности писателя

— Вы писатель известный, популярный. Но многие, тоже достаточно даровитые авторы, которые начинали с вами еще в советскую эпоху, как-то совсем сошли с литературной сцены. Чем это можно объяснить, на ваш взгляд?

— Однозначного ответа нет. Причин много. Литературные способности, как и музыкальные, даются с рождения. Они или есть, или их нет. Как у художника чувство цвета. У кого-то костно-мышечная система такая, что он с детства прирожденный спортсмен. Так и в писательстве. У одного есть дар, у другого нет. Почему один чувствует слово, а другой нет? У одного есть вербальные способности, у другого нет. Бог дал. Раньше говорили: от природы. Я выходец из рабочей семьи, но мне очень повезло с учительницей литературы, она рано заметила у меня писательские наклонности и стала со мной заниматься. Удивительно, но сегодня многие лауреаты Букера и «Большой книги» пришли в литературу, не имея врожденных литературных данных, только — наклонности. Но этого мало. А талант писателя, я считаю, состоит из трех чувствительностей — вербальной, нравственной (или этической) и социальной чувствительности.

— Этическая чувствительность должна быть напрямую связана с духовностью человека? И какое место, на ваш взгляд, здесь должна занимать вера в Бога?

— Это очень интересный и неоднозначный вопрос. Я член попечительского совета Патриаршей литературной премии. И на одном из вручений премии Патриарх Кирилл высказал важную мысль: православная составляющая русской литературы заключается не только в том, чтобы все было благостно, чтобы проповедовать веру и христианские заповеди, — я сейчас суть сказанного своими словами излагаю. Она заключается и в том, чтобы честно описывать то, что реально происходит в жизни. И если происходит что-то противное Богу, возмущающее душу, не надо лить елей, лакировать действительность. Убедительно показать, как глубоко и отвратительно может пасть человек без веры — тоже задача православного писателя.

Вы уж меня извините, но сейчас Русская Православная Церковь в социальной сфере призывает к тому же, к чему 30 лет назад призывал ЦК КПСС — активно бороться с недостатками, которые нас окружают и мешают. Хотя, естественно, тогда в постановлениях партии ни слова об Иисусе Христе не говорилось.

Второй момент: не стоит думать, что, если Церковь, слава Богу, снова заняла подобающее место в жизни общества, то всех или почти всех авторов вдруг «пробило» на веру. Ситуация напоминает 1920–30-е годы, когда от так называемых писателей-попутчиков ждали, что они «перекуются» и станут пролетарскими. Не вышло… Если человек воспитывался как атеист, ждать от него резкого воцерковления, по меньшей мере странно. К Богу любой человек, — и писатели тут не исключение, — должен прийти естественно. Тогда это благотворно сказывается и на литературном труде. А если это «мимикрия под мейнстрим», добра не жди.

В литературе, как на телевидении, скрыть истинные эмоции невозможно. В середине 1990-х я вел «Семейный канал» в прямом эфире. Приехал на Шаболовку, сел перед камерами и вспомнил, что вроде бы дома не выключил электроплиту. А все домашние — на даче. Короче говоря, передачу я провел, ничего не перепутал, вроде все нормально. Но после эфира ко мне подходит наш режиссер Роза Михайловна и спрашивает: «Юра, о чем вы думали во время эфира?» — «Ни о чем…» «Бросьте! У вас по глазам было видно, что думаете о чем-то постороннем». Отвечаю: «Чайник забыл дома выключить!» — «Тогда всё понятно». Чайник, слава Богу, я выключил…

Но вернемся к писательской чувствительности. В принципе, в литературе можно прожить всю жизнь на одной чувствительности — вербальной или социальной. Но у больших писателей всегда есть сочетание именно трех чувствительностей: Толстой, Горький, Достоевский, Булгаков, Шолохов…

Не диктат, а диалог

— Поговорим теперь о литературном процессе в современной России, в котором вы являетесь признанным авторитетом. И прежде всего о вашей работе в «Литературной газете», которая при вас снова стала держать высокую планку русской литературы.

— Я пришел в газету главным редактором в 2001 году и обнаружил «Литературку» в плачевном состоянии, тираж упал ниже плинтуса. А ведь тогда еще не началось наступления электронной прессы на бумажную, и, казалось, так будет всегда. Кстати, у ЛГ не было даже своего сайта, хотя руководили ею, вроде бы, матерые журналисты. А тираж упал из-за того, что газета была нацелена исключительно на столичную либеральную тусовку. Мы возродили издание, вернувшись к традициям, ведь Пушкин и Дельвиг задумывали эту газету как площадку, где столкнутся самые разные точки зрения. В мыслящем классе России всегда были разнонаправленные силы — западники, и славянофилы, либералы и консерваторы…

— Значит, вы смогли перейти от господствовавших тогда взглядов так называемой «элитарной» литературы к диалогу, то есть стали внедрять по-настоящему демократические принципы в литературном процессе.

— Да, нам не без труда удалось преобразовать газету из моноидеологической в полифоническую, и она ожила! Я никогда не ставил задачу избавиться от либеральных авторов. Наоборот, всегда считал, что для борьбы с российской версией либерализма (которая, к сожалению, абсолютно прозападная и, соответственно, антигосударственная) нужно непременно давать им трибуну для свободного выражения своих идей. Как раз в диалоге с патриотами, консерваторами или центристами сразу видно их скудоумие и тщедушие, они плохо знают отечественную историю и реальность. Называясь демократами, слабо понимают, что жизнь любого общества — это не диктат, а диалог. После дискуссии с участием какого-нибудь из «гормональных либералов» на страницах «Литгазеты» число сторонников здравого смысла и традиционных подходов увеличивается. Жаль, но, поняв это, многие «борцы за нашу и вашу свободу» стали уклоняться от дискуссий в ЛГ.

— Вы искусствоведов тоже «обидели», написав правду о «Черном квадрате» Малевича как о приколе века…

— К столетию этого полотна по моему заданию наш корреспондент Арина Абросимова расспросила известных искусствоведов, музейных директоров о феномене «Квадрата». Они отвечали, мол, это прорыв в сверхсознание, что в нем зашифрована тайна мира… Мы все эти мантры опубликовали под шапкой «Прикол века», что уже само по себе было смешно, и сопроводили редакционной точкой зрения, которую написал ваш покорный слуга. В ней я упомянул известную версию, что «Черный квадрат» Малевича — реплика на картину французского художника-шутника Альфонса Алле «Битва негров в глубокой пещере темной ночью», представлявшую собой прямоугольный холст, закрашенный черным цветом. Это сравнение отечественным искусствоведам очень не понравилось. Они почувствовали себя оскорбленными, обозвали нашего корреспондента «мерзавкой», отлучили бедную от музейного сообщества, и она от расстройства даже потом уволилась из ЛГ. Особенно лютовала фанатка «Черного квадрата» госпожа Трегулова, по явному недоразумению возглавляющая Третьяковскую галерею. Но еще интереснее продолжение истории. Через некоторое время после публикации было обнародовано исследование, подтвердившее нашу версию: под слоем краски обнаружили надпись, сделанную рукой Малевича и отсылавшую к пресловутой «Битве негров». Но искусствоведы продолжают злиться. Понять их можно: куда теперь девать написанные диссертации и монографии? Обидно.

«Настоящее прошлое»

— Странно то, что эти люди как раз и призывают к толерантности, прямо слюной брызжут. А сами никак пример подать не могут.

— Под видом толерантности, на самом деле, идет агрессия. У нас теперь считается толерантным смягчать ужасы Второй мировой войны и жуткую роль германского милитаризма (за исключением ужасов Холокоста), и, наоборот, приписывать Красной Армии жестокость, ей не свойственную. Я считаю, никакой толерантностью нельзя оправдать нарушение исторической справедливости, когда переписывается история. Поэтому много лет «Литгазета» целенаправленно публикует материалы под рубрикой «Настоящее прошлое». Накануне памятных дат мы даем материалы, содержащие современный научный взгляд на события. Например, «Пражская весна». Про советские танки на Вацлавской площади знают все, а про то, что половина фашистских танков, утюживших нашу землю, были склепаны на заводах в Чехословакии, не ведает почти никто. А восстание чехословацкого корпуса, спровоцировавшее в 1918-м полномасштабную гражданскую войну в России? Кто на кого должен обижаться в свете этой информации? Была целая серия материалов по статистике ГУЛАГа. Есть, увы, и такая. Мы опубликовали реальные цифры. Они, конечно, чудовищны, что там говорить, но все-таки на порядок меньше, чем те, на которых настаивал Солженицын и прочие. 4 миллиона заключенных ГУЛАГа или 40 миллионов узников — есть разница? Сейчас для сравнения в РФ сидит около двух миллионов. В Европе за попытку чуть-чуть приуменьшить число жертв Холокоста могут посадить в тюрьму. А за десятикратное преувеличение жертв политической борьбы в СССР надо талоны на повидло выдавать, да?

«Продайте три листочка»

— Говорить правду об исторических событиях, какой бы она ни была. Наверное, это и есть отличительная черта истинного патриота своей страны, каким вы, безусловно, являетесь.

— Патриотизм — это вовсе не замалчивание проблем, язв и недостатков своего Отечества. А их у нас выше крыши. Взять хотя бы финансирование культуры, особенно в те годы, когда рулили либералы, которые пустили все на поток и разграбление. Вспоминается одна история. Был такой деятель Боровой — персонаж почти комический, но при должности. Тогда ведь много набежало в политику странных людей. Так вот этот самый Константин Натанович Боровой как-то приехал в Пушкинский дом. Тогда его возглавлял выдающийся литературовед Николай Николаевич Скатов. И вот водит он гостя по Пушкинскому дому и рассказывает о проблемах, мол, не можем расплатиться за то и за это. Деньги нужны. Приводит гостя в хранилище Пушкинских рукописей, и тут Борового осеняет: «Да что вы жалуетесь! У вас же тут сокровища! Продайте вот эти три листочка с пушкинским автографом и оплатите сразу все ваши долги!». Скатов, конечно, не выдержал и прогнал Борового: «Пошел вон, м…!» — это еще слишком мягко.

Что им Пушкин? Они свою судьбу с Россией не связывают. Они воспринимают нашу страну как вахтовый поселок, где можно реализовать свои амбиции, заработать и смыться. У них же были в 1990-е годы все возможности построить общество по либеральным лекалам. Им дали карт-бланш. И что они сделали? При первом же кризисе политической власти расстреляли Парламент. Кто это сделал? Либералы. И за что мне их любить? За то, что они исказили на корню элементарные демократические процедуры? Если человек — последовательный либерал по убеждениям и поступкам, я его уважаю. А эти перевертыши, вроде Борового и Хакамады, они 20 августа 1991 года уснули коммунистами, а 21-го очнулись либералами. Как я могу их уважать? Кстати, это только у нас либерал — синоним антипатриота, в той же Великобритании, если вы либерала назовете антипатриотом, он своей курительной трубкой вам по лбу даст.

Ген патриотизма

— Согласны, что патриотизм надо воспитывать?

— Безусловно. И, честно говоря, для меня было неожиданностью, что многие из нынешнего поколения 20-летних выросли не манкуртами, не помнящими родства, а патриотами. Казалось, должно быть наоборот. Их родители подверглись мощному промыванию мозгов, их мамам-папам буквально навязывались так называемые «общечеловеческие ценности». Однако дети смотрят на страну патриотично. Включился некий генетический механизм самосохранение нации. Возможно, есть еще не открытый ген патриотизма. Мы не знаем еще, какие тайные связи существуют между индивидуумом и социумом. Ну, почему после опустошительных войн, когда погибает много мужчин, в стране начинают рождаться девочки? Именно преобладание женщин, как понимаете, способствует восстановлению популяции. Включается механизм, неподвластный человеку. Вот и ген, могу предположить, патриотизма также включается в работу на крутых поворотах истории, которая в минувшем веке была особенно немилосердна к русскому народу. Отсюда и необъяснимый, генетический, патриотизм молодежи. Это вселяет оптимизм.

Успех у тех, кто чтит традиции

— Можно надеяться, что все же патриотизм, — только истинный, а не ложный, все же преодолеет те псевдолиберальные ценности, которые нам навязываются?

— С либерализмом не надо бороться. И так все ясно. Вот, например, на телеканале «Россия» шла одно время передача «К барьеру»: по одну сторону стоит носитель государственно-патриотических взглядов, а по другую — «либерал». Они еще даже рта не раскрыли, а у них уже разница в зрительских голосах в 10 раз! А к концу программы разрыв в 15–20 раз. Ясно, что электоральная база у российских либералов минимальная.

— Но все же представители так называемого «либерального» лагеря имеют пока больше влияния, особенно в культурной сфере. Вы и сами как-то в одном интервью приводили пример об установке памятника Ростроповичу на столетний юбилей Свиридова.

— В том-то и дело. Начальство как рассуждает: патриоты никуда не денутся, они все равно будут поддерживать власть. Для них государственность, традиции — это сверхценность, они работают за идею. А вот либералов надо приманивать и подкармливать. Потому и существует некоторый перекос. Видимо, по этой причине к столетию великого русского композитора Георгия Свиридова в Москве почему-то поставили памятник не ему, а Мстиславу Ростроповичу! Я задал прямой вопрос Владимиру Путину: как такое произошло, почему? Он согласился: действительно странно, и многозначительно посмотрел на помощников. Это ведь нелепость! Но помощники потом пальцем не пошевели, видимо, тоже либералы — спящие…

Я не против Ростроповича, он музыкант международного уровня, но ведь не уровня Свиридова. То же самое с балеринами. Майе Плисецкой сразу поставили памятник, вопреки всем предписаниям (у нас же по закону 10 лет должно пройти со дня смерти, чтобы было понятно, что за фигура, достойна ли памятника), а Галине Улановой до сих пор нет памятника в Москве. Почему? Неужели уровень ниже?

Также неясно, почему у нас нет ни одной улицы Михаила Меньшикова (Александра Даниловича тоже нет), Победоносцева, Каткова — ярых противников революции. Если революция зло, как теперь считается, то почему «в загоне» те, кто против нее боролся? А цареубийца Войков как был в названии улиц, так и остался. Странно как-то? Смахивает на топонимическую шизофрению.

— Вы имеете в виду Михаила Меньшикова, которого расстреляли большевики-чекисты как врага народа в 1918 году?

— Не врага народа, а черносотенца. Да это был видный русский писатель и публицист конца XIX — начала XX века с отчетливой национальной позицией. Или вот ещё: почему книга об императоре Александре III в серии ЖЗЛ так долго не издавалась и вышла в серии самой последней, а ведь при нем развитие России было на самом пике и рвануло далеко вперед! Также в загоне оказался писатель Николай Лесков — до сих пор о нем в ЖЗЛ не вышло ни одной книги. Почему? Объясню: в либеральном сознании Лесков — представитель «темных сил», которые выступали против прогрессизма, приведшего в конечном итоге к революции. Но раз мы теперь против революции, то почему тогда у нас не в почете противники революции, даже наоборот? На этот алогизм мы в «Литературной газете» постоянно указывали. Услышала нас власть? Нет, не захотела…

Кому на Руси премии дают?

— У вас не раз возникали разногласия с либералами, в том числе и в вопросе присуждения премий.

— Наша премиальная политика очень тенденциозна, одариваются книги независимо от их уровня и качества. Главное, чтобы автор был… лояльным к либеральному тренду, а если он еще и русофоб, тогда на раскрутку будут брошены все ресурсы Роспечати. Вы не увидите в списке лучших авторов тех, кого можно назвать патриотами России. Баловни премий скептически относятся к нашей стране, к власти, хотя жадно пользуются ее щедротами. Именно так! Чем больнее литератор старается куснуть Россию или Советский Союз, тем больше у него шансов стать кандидатом в лауреаты, независимо от литературного уровня. Я по этому поводу в свое время устроил грандиозный скандал и вышел из числа академиков «Большой книги».

— По вашим произведениям уже снято 15 фильмов. Сценарий к фильму тоже другой жанр?

— Честно говоря, я сценарии по собственной прозе стараюсь не писать. Тут самое сложное перевести прозу на язык кино. На фестивале «Балтийские дебюты» я смотрю фильмы и вижу: в современном кино вообще мало хорошей литературы. Многое в российском кинематографе было утрачено еще в 1990-е годы. Постепенно кое-что возвращается, в том числе профессиональная режиссура. А вот литература в кино, на мой взгляд, по-настоящему не вернулась. Сценарий — это жанр литературы. Возьмите, например, собрание сочинений Василия Шукшина, некоторые произведения так и обозначены — киноповесть или кинороман.

«Мумификация позора»

— Работа в газете не накладывает ли отпечаток на ваше творчество как писателя? Там и язык другой, и ответственность за каждый материал от первой до последней полосы. Не возникают ли в голове некоторые штампы, связанные с этой работой?

— Ни одному талантливому человеку газета еще не помешала заниматься литературой. И ни один неудачник еще не признался, что ему просто не хватило таланта. Говорят: не хватило времени, заела семья и быт, проклятая советская власть или власть чистогана — в постсоветское время. Все что угодно. Хотя на самом деле причина в отсутствии дара. Ни Горькому, ни Куприну, ни Бунину, ни Булгакову, ни Ильфу с Петровым, ни Катаеву, ни Солоухину журналистика не помешала, а помогла, расширив их кругозор и тематику. Почти все прошли через работу в газете или журнале. Если у человека имеется вербальный талант, то его не забьет никакая газета.

А дар писателя, напомню, складывается из трех чувствительностей — вербальной, моральной и социальной. Хотя в принципе литературную жизнь можно прожить на одной из них… «Литературку» традиционно возглавляли крупные писатели — Фадеев, Кочетов, Смирнов, Симонов… Расцвет ее связан с именем Александра Чаковского. Писатель он, может быть, не выдающийся, но литературным деятелем и журналистом был серьезным. Так что газетная работа помогает, а не отвлекает.

К тому же есть редакционный коллектив, который берет на себя часть проблем и особенно техническую сторону. Сейчас я являюсь председателем редакционного совета, оперативные дела передал другим, более молодым. 16 лет на посту главреда вполне достаточно. Но жаль, что традиция, когда ЛГ возглавляли серьезные писатели, нарушена… Максим Замшев? Нет, он, скорее, пописывающий литературный администратор, нежели писатель. Но так уже получилось…

— Работая в «Литературной газете» вы все материалы, которые поступают, были обязаны читать?

— Нет, конечно. Опыт — большое дело. Уже знаешь, кого не стоит читать, а кого, наоборот, надо с лупой, так как это может боком выйти. Главная задача редактора, заключается в том, чтобы газета была интересной, а это всегда риск, можно задеть сильных мира сего. Но если главный редактор не готов в любой момент положить заявление об уходе на стол, хорошей газеты от него не жди. Как только он начинает больше думать о сохранении кресла, на газете можно ставить крест. Боюсь, ЛГ сегодня двинулась именно в этом направлении.

У меня был такой забавный эпизод, когда я два дня фактически был безработным. В Екатеринбурге открыли «Ельцин-центр». Кто читал мою публицистику, знает, как я отношусь к сему политическому деятелю. Этот центр, который по площади обширней Большого театра, меня возмутил до глубины души. В «Литгазете» на первой полосе прошел очень жесткий материал на эту тему, а я к нему придумал шапку: «Мумификация позора». Это вызвало бешенство в «семье», пошли жалобы на самый высокий уровень, а в администрации президента до сих пор немало верных ельцинистов. А я в это время был в Ставрополе на премьере моей пьесы. Меня пытались защитить учредители «Литературки»: мол, это не Поляков, он был в отъезде. Но там отвечают: «Ладно врать-то! Мы его руку хорошо-о знаем!» Короче говоря, мне сказали отцы-учредители, что придется уйти. Но к такому повороту событий я уже давно был готов, поэтому особо не переживал…

— И что же помогло остаться?

— Наверху политические и прочие ветры меняют направление так быстро, что пока ты приспосабливаешься, уже все по-другому… Поэтому мой принцип таков: если уж страдать, то за поступки по совести. Смешно страдать из-за того, что твой внутренний флюгер за ветром не поспевает. И пока прикидывали, как лучше обставить мой уход, выяснилось, почти все ведущие СМИ страны выступили с критикой «Ельцин-центра». За что меня снимать? Повторюсь еще раз, в литературе и в газете надо говорить то, о чем на самом деле думаешь. В этом — суть профессии.

Иисус Христос в ЖЗЛ

— Вы сами что-то читаете?

— Я читаю много. Не только художественную литературу, могу одновременно читать что-то по истории, философии. Сейчас, например, читаю про пересадку сердца. Задумал пьесу и решил подготовиться прежде, чем встречусь с действующим хирургом. Дочитываю книгу митрополита Илариона (Алфеева) «Иисус Христос», вышедшую в серии ЖЗЛ. Читаю с удовольствием и большой пользой для себя. Тем, кто хочет упорядочить свои знания о Христе, о библейских временах, о христианстве, очень советую. Ведь многие, выросшие в советскую эпоху, к вере приходили по-разному, а владыка Иларион все как бы по полочкам раскладывает.

— Возвращаясь к началу нашего разговора. Юрий Михайлович, как часто посещаете храмы в Москве, какие паломнические поездки совершали?

— В Москве часто бываю в Елоховском соборе, в окрестностях которого я вырос. Работая в «Литгазете», в Хохловском переулке, посещал храм св. Никиты в Хохлах. Если куда-то приезжаю, обязательно иду в намоленные храмы. Может показаться парадоксальным, но вера в Бога сегодня молодому писателю создает определенные трудности. Премиальные жюри заражены антиправославным скепсисом или так называемым «гламурным православием» (выражение Александра Щипкова), поражены презрительным отношением к народу-богоносцу Позиция некоторых крупных церковных чиновников, вроде Владимира Легойды, вообще вызывает недоумение. Мне кажется, у либералов есть влиятельная «пятая колонна» и в клире. Но Бог им судья.

— В данном отношении вы, безусловно, более свободны, чем те, кто считает себя либералами и ставит вам палки в колеса.

— Это верно.

— А по святым местам часто ездите?

— Часто. Между прочим, визирую это наше интервью, буквально выйдя за ворота Кирилло-Белозерского монастыря…

Беседовал Дмитрий Осипов газета «Спас»

август 2019 г.

Секс в СССР был!

— У Саши Черного есть строки:

Когда поэт, описывая даму, Начнет: «Я шла по улице. В бока впился корсет», Здесь «я» не понимай, конечно, прямо — Что, мол, под дамою скрывается поэт. Я истину тебе по-дружески открою: Поэт — мужчина. Даже с бородою… Разумеется, автора и его лирического героя не следует отождествлять. Но в книге «Веселая жизнь, или Секс в СССР» очень много совпадений с вашей биографией. Насколько она биографична?

— На 95 процентов. К тому же, повествование идет от лица мужчины, а не дамы. Более того, до самой последней редакции все герои у меня выступали под своими реальными фамилиями, в том числе и сам автор. Но на последнем этапе я, показав рукопись другим участникам тех событий, убедился в том, что мой взгляд субъективен и даже порой неточен, не говоря уже о художественных домыслах. Тогда я решил прибегнуть к приему, виртуозно использованному, тоже, правда, не впервые, Валентином Катаевым в шедевре «мовизма», предтече отечественного постмодернизма книге «Алмазный мой венец». Впрочем, есть одно принципиальное отличие «Венец» — это беллетризированные мемуары. «Веселая жизнь» — это роман-воспоминание, точнее, ретро-роман, о чем я и пишу в предисловии.

— Насколько и в чем вымышленный герой совпадает с вами? А в чем он на вас не похож?

— Жора Полуяков — это тридцатилетний Юра Поляков, увиденный глазами шестидесятитрехлетнего Юрия Полякова, поседевшего и, смею думать, поумневшего. А поскольку я всегда относился к себе достаточно критично, то и мой герой далек от идеала. Во всяком случае, ничего такого в его поведении, что может вызвать сегодня моральное осуждение, я от читателя не утаиваю. А отличается он от меня прежде всего тем, что я живой пока еще человек, а он с самого начала художественный образ, и, надеюсь, проживет подольше, чем я.

— В основе книги лежит реальная история, связанная с исключением Владимира Солоухина из Союза писателей и партии. Почему эта история показалась вам так важна сегодня, что вы отдали три года работе над ней? Кстати, а почему и зачем Солоухин у вас стал Ковригиным? Тут же невозможно избежать сравнений с Довлатовым, у которого в «Филиале» под Ковригиным «зашифрован» Коржавин.

— Во-первых, из Союза писателей Солоухина исключать не собирались, только — из партии. Во-вторых, сегодня идет процесс откровенного переписывание истории советской литературы, когда творчеством, а также политическими акциями дюжины диссидентов и маргиналов, в основном западников, пытаются исчерпать всю сложность и яркое многообразие отечественной словесности той поры. Третье. Что же касается русского духовного сопротивления, лидером которого был Солоухин, то это направление откровенно замалчивают. Недавно у какого-то литературоведа прочитал про «полузабытого Солоухина». Если он и полузабыт, то ангажированным литературоведением, а не читателями. И мне хотелось рассказать правду о той оболганной эпохе позднего социализма. Что касается фамилии «Ковригин», то она довольно распространенная и частенько использовалась разными писателями задолго до Довлатова, вообще «редкими» фамилиями не утруждавшегося. Добавлю, что «Заповедник» я даже не дочитал, настолько он показался мне никчемным… Однако, я думаю «ник» «Ковригин» деревенщику Владимиру Солоухину подходит больше, нежели очевидному недеревенщику Науму Коржавину, чьи избы «горят и горят». К слову, явно симпатичные вам «определенные культурные круги» демонстративно не заметили недавнее столетие замечательного русского поэта Николая Тряпкина, между прочим, родоначальника отечественного репа. Зато столетие Александра Галича отметили с эпическим размахом. Тенденция, однако…

— Вы подробно и обстоятельно описываете черты и детали быта той эпохи, которая уже давно прошла. Как вы думаете, нужно ли это сегодняшнему читателю? И если да, то зачем?

— Интересное дело! Когда Яхина простодушно и неумело описывает муки татарского народа под пятой русского империализма в начале XX века, ей никто таких вопросов не задает: кому это интересно? Когда Водолазкин сочиняет мутное и мрачное фэнтези на тему сталинских репрессий, никому в голову не приходит спросить: профессор, а это зачем? Когда Варламов обращается в новом романе к тем же советским годам, что и я, критика восклицает: очень своевременная книга! Но стоит мне, грешному, обратиться к сегодняшнему дню, я сразу получаю в лоб обвинения в «конъюнктуре». А если я ухожу в прошлое, тут же готов новый вопрос: «Разве это интересно современным читателям?» Русский писатель сегодня чем-то похож на негра времен сегрегации, пытающегося прокатиться в автобусе для белых. Одно утешает: «Веселая жизнь» прочно держится в лидерах продаж, а на презентациях книги в магазинах не хватает мест для всех желающих. Значит, читателям это интересно, а это — главное. Писатель, к вашему сведению, не тот, кто пишет, а тот, кого читают.

— Кстати, говоря о реалиях и реальности вспоминается эпизод, в котором вы карикатурно изображаете Егора Гайдара в ресторане ЦДЛ. Правда ли, что эпизод взят из жизни? Как это выглядело в реальности? Что-нибудь вас связывает с этим человеком?

— В романе немало сцен, списанных с натуры, в том числе и обед отца и сына Гайдаров в ЦДЛ. Сказать, что Егор Тимурович был человеком странным, ничего не сказать. Лично у меня он никогда не вызывал ничего, кроме брезгливой иронии, хотя в любой другой стране по итогам своей реформаторской деятельности, Гайдар оказался бы на скамье подсудимых. «Гайдаровские чтения» — это плевок в лицо всем униженным и обобранным в 1990-е. Но обед я описал почти точь-в-точь, даже слегка смягчил, чтобы не испортить читателям аппетит навсегда…

— Неоднократно, читая различные книги, я ловил себя на мысли, что автор до конца не понял, что он на самом деле написал. Лично я в вашей книге увидел развенчание и обличение описываемой эпохи. Читая книгу, я не раз ловил себя на мысли: боже, как хорошо, что все это кончилось. Что теперь нет никаких райкомов; никакие партийные чинуши никому не указывают, что и как надо писать; что нет никакого дефицита, что не надо ждать никаких заказов, чтобы получить что-то к праздничному столу; что в книжном магазине лежит в свободной продаже практически любая книга и так далее. Ставили ли вы такую цель, или так получилось само собой? Это время описано вами так, что мне бы жить там совершенно не хотелось. Но для вас оно чем-то любимо и значимо. Что в том времени для вас дорого? А если сравнить его с днем сегодняшним, что в сегодняшней жизни вам не нравится? Может быть, есть что-то хорошее в том времени, что оказалось утраченным сегодня?

— Я не ставил перед собой задачу оправдать или осудить советские времена, а лишь хотел честно, но с учетом постсоветского опыта описать ту эпоху. Кстати, наша словесность поздние советские годы как-то проскочила, слишком стремительно закрутился маховик Истории, а писателю надо лет десять на осмысление «потерянного времени». Я, конечно, расставляю личностные акценты, но в целом моя версия той эпохи художественно объективна, потому-то и вы, человек явно антисоветский, находите в ней подтверждения своего понимания тех времен. Но хочу напомнить, что дефицит 1980-х сменился в 1990-е для большинства откровенным нищенством. «Откормочные» взводы в армии появились именно тогда. «Заказ» к Новому году, по-моему, это лучше, чем помойный бак. Разве нет? Да, теперь нет никаких райкомов, но есть районные администрации, где добиться защиты часто куда трудней, чем в райкомах КПСС. Да, «партийные чинуши» теперь не указывают, кому и как писать, это нынче делают премиальные жюри, кураторы фондов и распределители грантов. И куда как жестче! Напишите роман, объективно, а не карикатурно показывающий «совок», и ваш текст не попадет ни в один, даже самый длинный премиальный список. За этим строго следят. К вопросу о книжном изобилии. Оно, напомню, возникло еще при Советской власти, в середине 1980-х с отменой цензуры и появлением кооперативных издательств. Ельцинская власть тут не при чем. Я был участником того процесса и хорошо все помню. Мой «Демгородок», кстати, запрещали уже при Ельцине. Впрочем, список запрещенных книг, именуемых экстремистскими, есть и сейчас. За ослушание строго наказывают. К примеру, Олег Платонов, замечательный издатель и директор института Русской цивилизации, несколько лет находится под следствием за выпуск в свет монографии о национальной политике Ивана Грозного. Что же касается советской эпохи, то я ее люблю, как современник и человек, который смог в те годы самореализоваться. Недостатки? Конечно, были, и я про них в отличие от многих других авторов писал. А сейчас недостатков разве нет? Или молодежь выходит на митинги и бузит только для сублимации лишней половой энергии?

— Название книги напоминает известную фразу «В СССР секса нет». Я слышал, что вы имели какое-то к ней отношение. Вы были то ли редактором той программы, то ли ее участником. Так ли это и как вам сейчас та программа вспоминается?

— Да, конечно, название романа отсылает к этому известному слогану. Я, действительно, был на том знаменитом советско-американском телемосте, и хорошо его помню. Все обратили внимание только на первую половину фразы нашей соотечественницы, а вторая потонула в хохоте, спровоцированном умелым пропагандистом Познером. Полностью фраза звучала примерно так: «У нас в СССР секса нет. У нас в СССР — любовь». Несмотря на простодушие, эти слова отражали реальность: в те времена у нас отношения между мужчиной и женщиной, в самом деле, были гораздо бескорыстнее… Почему? Это отдельный разговор. Но именно такой смысл я вкладывал в подзаголовок романа, однако читатель поймет подтекст, лишь дочитав последнюю главу.

— Тема секса и веселых мужских похождений налево является для вас одной из ключевых. В самых разных книгах вы уделяете ей большое внимание. Почему так происходит? Это ваша личная склонность или вы понимаете, что таким способом можно привлечь читателя? Ваш герой много рассуждает о том, что «любовью к жене и влечением к прочим дамам в мужском мозгу ведают разные извилины, что женская плоть, принадлежащая тебе согласно паспорту, слишком быстро приедается». Интересно, а в эти моменты вы с ним совпадаете или тут как у Саши Черного в начале беседы? А как, если не секрет, к таким писаниям относится ваша жена? Если бы я был психоаналитиком и ко мне привели вас как пациента то, я, прочитав ваши книги, сказал, что тут срабатывает компенсаторный механизм. Похоже, что пациент Поляков зажат в реальной жизни какими-то обстоятельствами, окружением, женой или кем-то еще и поэтому дает себе волю, отрывается и воплощает нереализованные мечты в книгах. Насколько справедлив был бы этот вывод? Признайтесь, авторитарная жена вас не зажимает своим авторитетом, дома не подавляет?

— Не хочу вас огорчать, но секс — одна из ключевых тем для человечества вообще, ибо таким вот затейливым способом оно размножается по прихоти Творца или Природы, как хотите. Если бы Создатель предписал нам продолжать свой род воздушно-капельным путем, что ж, я бы истово описывал и этот процесс. Почему я часто пишу про адюльтер? Такова реальность. Увы, беззаконная страсть, как известно, может настичь даже преподавателя курса семейной этики. Литература призвана отражать все стороны человеческой жизни. Если же романист избегает «половой» темы, то он похож на астронома, не знающего о существовании комет. Однако есть одна проблема: литературная эротическая лексика русского языка бедновата. Выручают сравнения, метафоры, окказиональные неологизмы. В свое время вслед за героями моего «Апофегея» вся страна подхватила выражение «голосуем за мир», означавшее в контексте страстную близость. Давно замечено: только настоящий мастер умеет сочетать в прозе или поэзии волнующую откровенность с пристойностью. Вспомним классиков жанра — Набокова, Бунина… Но, думаю, если бы вы задали вопрос о «реакции жены» автору «Лолиты», он очень бы удивился и прервал интервью, сказав, что ему пора ловить бабочек. А суровый Бунин, сочинивший «Темные аллеи», заслышав про «компенсаторный механизм», полагаю, просто выставил бы вас из дому…

— А какая атмосфера у вас дома обычно?

— Замечательная. Я женат сорок четыре года. Дочь. Внук и внучка. Собака-риджбек. Три кошки. Сад. Огород. Баня.

— Сейчас лето. Как вы обычно проводите это время года? Любите ли поездки на моря, курорты, дальние острова и так далее? Куда вы предпочитаете ездить, любимое место или курорт у вас имеется ли?

— Больше всего люблю сидеть в Переделкине. Много путешествуем по России, особенно любим — по нашим рекам. Ездим в Крым, на юг Испании. Постоянно бываю в российской провинции, чаще всего на премьерах моих пьес. Недавно летал в Иркутск: там поставили «Халам-Бунду». Собираюсь в Рыбинск: там поставили «Золото партии». За границей тоже путешествуем, но к экзотическим видам отдыха я равнодушен. Лучше схожу за грибами.

— Лето, к сожалению, скоро пройдет, а осенью начнется совсем другая жизнь. И в ноябре состоится фестиваль ваших пьес «Смотрины». Расскажите, как и что это будет?

— Это второй международный театральный фестиваль спектаклей, поставленных по моим пьесам. Первый с успехом прошел в Москве в 2015 году. Кстати, сегодня в России есть лишь один авторский фестиваль здравствующего драматурга — «Смотрины». Нынешний, приуроченный к моему 65-летию, откроется 1 ноября в МХАТе имени Горького новой сценической версией моего романа «Грибной царь». Привезенные со всей страны спектакли по восьми моим пьесам будут играть на замечательной сцене нового театра «Вишневый сад», что рядом с метро «Сухаревская». А закроется фестиваль в Театре Сатиры у Ширвиндта знаменитым «Чемоданчиком». Всех приглашаю и очень рад, что «Труд», с которым меня связывают давние творческие отношения, стал информационным партнером «Смотрин».

— Ну и в заключении беседы, вместо большого и жирного восклицательного знака расскажите о 12-томном собрании ваших сочинений, которое готовит сейчас к печати ACT?

— Выпущено четыре тома, куда вошли мои ранние советские повести, а также романы «Демгородок», «Козленок в молоке», «Небо падших», «Замыслил я побег…» На выходе пятый том с «Грибным царем». В ноябре появятся 6 и 7 тома с иронической эпопеей «Гипсовый трубач». Предыдущие издания давно разошлись, и на встречах меня часто спрашивают, когда можно будет купить «Трубача». Отвечаю: в ноябре… Весь проект надеемся завершить к концу следующего года. В последний том войдет «Веселая жизнь», включая несколько глав, которые я в последний момент изъял из окончательной редакции, а также рассказы из цикла «Советское детство». У меня, в отличие от Улицкой, было счастливое детство, проведенное в заводском общежитии и в лагерях, пионерских…

Беседовал Александр Славуцкий

Газета «Труд», август 2019 г.

Назад в кастовое общество?

— Вы в свое время поднимали очень острые проблемы молодежи, темы, которые не всегда нравились нашим руководителям. И мне интересно теперь, если бы вы писали про современную молодежь, какую бы вы тему подняли?

— Молодежь всегда острее других реагирует на несправедливость, в том числе социальную. Не случайно революцию делают в основном люди юные, горячие, не отягощенные жизненным опытом, гражданской и семейной ответственностью. Впрочем, наши дети и внуки живут, увы, в показательно несправедливом обществе, где трудно удержаться от протестных настроений. Я говорю не о той небольшой части молодежи, которая изначально заточена на бузу, беспорядки, сокрушение власти только потому, что это власть. Такие бузотеры есть в любой, даже самой благополучной стране. К сожалению, эти сокрушительные настроения овладевают ныне и законопослушной (в хорошем смысле) молодежью. Овладевают теми, кто просто хочет учиться, работать, делать карьеру, строить дом, растить детей, отдыхать… Но наш постсоветский социум сложился таким удивительным образом, что для честного, трудолюбивого, целеустремленного молодого человека эти рутинные в стабильном обществе цели почти не достижимы. Если бы это происходило на фоне общей скудости или жесткого общенационального режима экономии, тогда еще другое дело. Ради будущего можно и потерпеть. Но само слово «будущее», заметьте, как футурологическая категория, почти отсутствует в кремлевской риторике, в лучшем случае говорят о 2024 годе.

Тем временем мы живем в стране, где верхний слой незаслуженно, я бы сказал, преступно богат и по-хамски выставляет свою роскошь напоказ, точно стероидную мускулатуру на соревновании по бодибилдингу. «И зреют грозди гнева», как писал Шекспир, чья фамилия, кстати, переводится примерно так: потрясающий копьем. Именно сейчас я составляю том публицистики для моего собрания сочинений, выходящего в ACT, и обратил внимание на то, что в статьях 1990-х годов, как заклинание, я повторяю одну мысль: спешно выстраивая несправедливое общество, мы рискуем получить новый 1991-й. Но кто слушал тогда писателей? Над нами посмеивались: нищие правдоискатели… А теперь? Наш класс сверхбогатых был создан искусственно за счет государственных средств и общенародной собственности. Это была силовая акция, в 1993-м поддержанная танками. Очередные кремлевские мечтатели видели класс собственников как локомотив модернизации и опору демократического трона. Вообразите, что Сталин решил бы после войны за счет разорения колхозов воссоздать кулачество для решения продовольственного вопроса, весьма болезненного после войны: почитайте тех же писателей-деревенщиков. Но ему такое даже в голову не пришло.

Ельцину пришло. Однако нувориши оказались ненадежными и неумелыми партнерами для власти, а для народа — откровенными мироедами. Выданные им для развития куски общенационального достояния были разворованы и переправлены за границу, фактически отняты у основной части населения. Ради чего? Развития? Где оно по большому счету? Слышны оправдания: капитал не знает границ! Возможно… А общенародная собственность знает? Туда же, за рубежи, при первой же возможности переправляются и семьи наших нуворишей. В обворованной стране жить неуютно, даже опасно. То же самое можно сказать и о наших высших чиновниках. Сколько их уже перебралось после отставки на лазурные берега! Не счесть. Программу «Вести» надо бы начинать с демонстрации портретов наших госмужей и госжен, имеющих двойное и тройное гражданство. Ведь они — главное стратегическое оружие наших «заклятых партнеров».

Сколько было говорено-переговорено по поводу триллионов, которые утекают из страны. Без толку: как утекали, так и утекают. И дело даже не в том, что там они превращаются в яхты, виллы, отели, бейсбольные команды, галереи шедевров искусства, часто поддельных, а в том, что именно этих средств не хватает на то, чтобы здесь, в России, наша молодежь достойно начинала жизнь, а старики достойно заканчивали свой трудный век. Грубо говоря, из-за того, что неведомый владелец металлургического комбината, который страна, изнемогая, строила две пятилетки, прикупает рядом с Монте-Карло самую дорогую недвижимость, у нас и не хватает средств, чтобы обеспечить реально бесплатные образование и здравоохранение, чтобы были достойные зарплаты у молодых специалисты, чтобы ипотека была не 6–7 %, а как в Европе, — 1,5 процента.

Социальная пропасть между большинством и меньшинством в России уже напоминает Гранд-каньон. Не оттого ли у нас теперь охранники в черном в каждом закутке, а раньше хватало участкового с пустой кобурой. Ну, не может профессор получать в сто раз меньше, чем ректор того же вуза? В результате профессора окажутся на тех же баррикадах, что и студенты… А может, все-таки лучше окоротить алчность меньшинства, дабы обеспечить лояльность большинства? Или те, кто принимают решения, как раз и составляют ядро алчного меньшинства?

Кстати, в этом году уже и на «Территории смыслов», где собирают проправительственную молодежь, в полный голос заговорили о социальной несправедливости: мол, почему учитель получает 15 тысяч, а офицер полиции — 50 тысяч и выше. О недопустимо низкой оплате преподавателей, врачей, библиотекарей, музейщиков, провинциальных актеров твердят давно и безрезультатно. Но обратите внимание, как умело гнев молодежи переключают на силовиков, зачастую рискующих своей жизнью. И вроде бы нет армии чиновников, втрое разросшейся по сравнению с советским периодом, как будто нет высокооплачиваемой, но не особо утруждающей себя обслуги госкорпораций? А ведь они получают, ничем не рискуя, на порядок больше полицейского.

— Я хотела зачитать фразу девушки, которая говорит: «Я работаю 8 лет в детдоме, и я не могу взять ипотеку… А с другой стороны, — это цитата — даже хорошо, что мне не дали, все равно выплата месячная будет больше, чем моя зарплата…» И потом она говорит много раз в камеру: «Как мне жить, скажите, как мне жить?» Что вы на этот счет думаете?

— Это как раз то, о чем мы говорим. Если власть не озаботится справедливым перераспределением средств, то обездоленная и обиженная часть общества озаботится сменой власти. И не надо надеяться на умный рынок, он бывает только при умной власти. У большевиков во времена НЭПа хватило ума ввести так называемый «партмаксимум», когда они увидели, как вчерашние герои гражданской войны и подпольщики, возглавив тресты и заводы, стали получать безумные деньги, на порядки превосходившие зарплаты рабочих. Начались волнения. Шествия. Забастовки. Боялись новых мятежей, вроде Кронштадтского. С тех пор, до самого падения советской власти, сохранялся принцип: жалованье руководителя не должна значительно превосходить оплату труда квалифицированного исполнителя, максимум в два-три раза. Может быть, поучиться у большевиков и ввести «капмаксимум»?

Не надо забывать: в капитализм мы шагнули не из темного феодализма и крепостничества, а из социализма с его пусть и небогатой, но достаточно справедливо по сравнению с сегодняшним днем устроенной жизнью. И тут вряд ли стоит рассчитывать на неведение тех, кто родился после 1991-го года. Семья — источник довольно точных исторических сведений, и, по моим наблюдениям, левые, даже просоветские взгляды все более популярны среди молодых.

— Девушка-студентка говорила на этом сборе, «Территория смыслов»: «У нас есть одно решение — революция. Мы не хотим революции, и тем не менее, она готова вспыхнуть, потому что нет никаких социальных гарантий, нам приходится работать по ночам, чтобы оплачивать якобы бесплатное образование…»

— Отсутствие справедливых стартовых условий и четко работающих социальных лифтов — это верный путь к нелояльности молодежи. У нас складывается откровенно кастовое общество. Куда ни придешь, тебе тут же расскажут о молодом оболтусе-начальнике, у которого где-то наверху сидит родня, она-то и отправила отпрыска на кормление в сытную структуру. Это становится бедствием, рискуя перерасти в «оболтусократию», причем на самом высоком уровне. Число управленцев, поставленных руководить сферой, в которой они ничего не смыслят, удручает. Речь идет о стадах «кормленцев» вместо управленцев. Это напоминает всероссийский призыв колченогих в балет. Махровое кумовство, по-научному, непотизм, — одна из главных примет современной России, особенно в субъектах федерации, где к тому же зреют гроздья межнациональных конфликтов. И вы хотите, чтобы обидчивая молодежь относилась к этому с пониманием? При Советской власти подобные проблемы, конечно, тоже имелись, зачем скрывать, но с ними пытались бороться с помощью рабфаков, комсомольских призывов в «закастеневшие» (от слова «каста») сферы, например, в дипкорпус или международную торговлю. А сейчас? Что-то давно ничего не слыхать про «президентскую тысячу»…

Иногда мне кажется, некие внутренние силы специально ссорят молодежь с властью. Но девушка, заметьте, все равно говорит: мы не хотим революции, студентка смутно понимает, что плодами переворота воспользуется не она, ей после новой разрушительной бузы не то что на ипотеку — на хлеб не хватит. Все надо будет заново отстраивать после очередной разрухи. Думающая молодежь подспудно сознает: буза, высокопарно именуемая революцией, лишь ухудшит положение в стране, если не разнесет ее в клочья. Но и власть в свою очередь не должна давать реальные поводы для разрушительных настроений ни молодым, и пожилым. Сытой исторической дремоты власти не простят.

— Еще там девушка одна говорила о невозможности найти место в общежитии… Нужно работать ночами, что бы оплатить угол…

— Нельзя все превращать в коммерцию, особенно будущее страны. Конечно, можно экономить и на молодежи, в том числе на студенческих общежитиях. Но, может быть, лучше экономить на тех, кто извлекает незаслуженную выгоду из некогда общенародной собственности? Обидятся? Возможно. Но, слава богу, газ нам пока еще дают обильные недра, а не перекормленные кишечники нуворишей. Переживем как-нибудь. А если уж мы встали на путь тотальной коммерциализации, то пусть и государство переходит на самоокупаемость, не требуя с нас налогов. Гипербола? Разумеется… Но если у гражданина появляется вопрос, зачем он платит налоги, то петушок на кремлевской маковке должен вопить «Караул!». Однако птица молчит, и наш правящий класс продолжает царствовать лежа на боку…

Беседовала Ольга Шаблинская

АИФ, август, 2019 г.

«И всё же, всё же, всё же…»

— Вы в свое время издали сборник статей за период с 1986 по 2004 год «Порнократия». Эти статьи писались на разные злободневные политические темы. В них вы выступаете как политолог. Вы никогда не задавались вопросом: «Кто я больше — писатель или политолог?»

— Позже выходили и другие мои публицистические книги: «Россия в откате», «Лезгинка на Лобном месте». «Левиафан и либерафан», «Перелетная элита», «Желание быть русским». Недавно вышли сборники публицистики «Честное комсомольское» и «Босх в помощь!» Любой честный писатель в силу особой художественной чувствительности является социальным прогнозистом, а, значит, отчасти, и политологом. Но профессиональным политологом я себя никогда не считал, а только — писателем по преимуществу, хотя некоторые мои прогнозы политического движения страны оправдались. К сожалению, новое поколение отечественных литераторов за редким исключением целенаправленно воспитывается в духе политического «тихушничества» или колебания вместе с «генеральной линией партии». Примеры приводить не стану — они общеизвестны и даже навязчивы.

— В вашем романе «Любовь в эпоху перемен» вы вывели одного известного российского политика под именем Дронов. При этом описали его как человека, который под видом либерализации России наращивает ее мощь. Пока США и Европа думали, что идет ослабление России, она крепла. Но вы к этому чиновнику как автор относитесь негативно. Почему? Что не так? Узнал этот чиновник себя? Если да, то какие отношения у вас с ним сложились?

— В моем романе Дронов, «Фокусник», «Кио» — это, скорее, не политик, а высокопоставленный политтехнолог. Почему я отношусь к нему негативно, в романе написано. В России, к сожалению, либерализм, против которого я ничего против не имею, принял форму автофобии, гибельной для страны. Именно массовая автофобия погубила СССР. Так вот, военное и материальное усиление Державы при господстве в обществе антигосударственных настроений и антинациональной, «перелетной» элиты ни к чему хорошему привести не может. Дымовая завеса, придуманная Дроновым, на поверку оказывается (он это отлично понимал и планировал) облаком ядовитого газа, разъедающего все и вся. Так в романе. А как в жизни — очевидно. «Болотная буза» у всех в памяти. Именно после нее прототип Дронова, названный Прохановым «Виртуозом», был смещен с поста главного политтехнолога страны. Не знаю, узнал ли прототип себя в Дронове. Человек он пишущий и тщеславный, но вряд ли читающий. Из его приемной в ЛГ позвонили только один раз, когда чуткий Виктор Ерофеев в своем интервью нашей газете похвально отозвался о романе Натана Дубовицкого «Около нуля». Попросили отложить десяток номеров. Отношений у нас никаких. Когда-то, лет десять назад, в его большом кремлевском кабинете я просил материально поддержать проект «Литературной газеты» по пропаганде в России, в частности, украинской литературы (в том числе русскоязычной), но получил отказ. Зато он активно во всем поддерживал своего свойственника — шумного писателя-нацбола…

— Фанат ваших книг Александр Кофман, руководитель Общественной палаты ДНР, когда я с ним консультировался по поводу вашего творчества, попросил задать вам такой вопрос. У вас есть трехтомный роман «Гипсовый трубач». Уже после его выхода вы объединили истории из жизни, которые герои «Трубача» рассказывают друг другу, в одну книгу и издали ее под названием «Фантомные боли». В итоге книга, по мнению Кофмана, получилась рваной. Не думали ли вы так же об этом спустя некоторое время после выхода «Болей»?

— Во-первых, сборник называется «Фантомные были». Улавливаете? Во-вторых, начинается он с моего предисловия, где я объясняю, что это — «извлеченная проза». Эксперимент. Мне захотелось, чтобы вставные новеллы из огромного «Гипсового трубача», как бы «укутанные» плотным сюжетом, можно было прочитать отдельно и оценить по отдельности. Кстати, такую идею мне подал критик Владимир Куницын. И судя по тому, что сборник «Фантомные были» разошелся мгновенно, идея оказалось не такой уж вздорной. Сейчас издательский дом «Аргументы недели» готовит переиздание под другим названием, более, скажем так, коммерческим, — «Три позы Казановы». Но, конечно, требовать от «извлеченной прозы» той стройности и завершенности, которые я стараюсь придать своим повестям и романам, не следует. Повторю, речь идет об издательском эксперименте, не более того… Так что Александр Кауфман абсолютно прав. Передавайте ему привет!

— Многие мужчины в ваших произведениях несчастливы в личной жизни. Ищут свою первую любовь. Очень часто проводят время с молодыми любовницами или их тянет заняться свингом. Откуда это у вас?

— Если моя пьеса про свингеров «Хомо эректус, или Обмен женами» вот уже пятнадцать лет на аншлагах идет в московском театре Сатиры, это вовсе не значит, что я сам пятнадцать лет занимаюсь свингом. Если Свидригайлова тянуло к маленьким девочкам, это совсем не значит, что Достоевский страдал педофилией. Но описывая в романах и пьесах судьбы современных мужчин, я не могу не касаться их интимной жизни, а она теперь чаще всего именно такая. Увы. По крайней мере, у того социального типажа, который меня как писателя особенно интересует. Вообще, в мировой литературе, надо Вам сказать, прискорбно мало сочинений о мужской верности. О женской преданности побольше, но тоже особенно не разбежишься.

— Какие современные русские и иностранные авторы вам нравятся? На кого из молодых русских писателей вы советуете обратить внимание?

— Такие вопросы лучше задавать критикам. Мы, писатели, субъективны, ревнивы и зациклены на себе. Но неряшливость письма молодых авторов, их нежелание овладевать мастерством, предпочтение фуршетов и баррикад, приводит меня порой в отчаянье. Они не понимают: то, что написано впопыхах, с блогерской неряшливостью, никогда не будут перечитывать, а, значит, у их книг нет будущего.

— В романе «Любовь в эпоху перемен» вы описываете встречу героя в Париже с Лимоновым. Знакомый предупреждает героя о том, что надо бы с Эдуардом Вениаминовичем быть поосторожнее: мол, не откровенничай, когда будешь с ним пить в кабаке, а то он потом выведет тебя в своем новом романе дебилом. Так и произошло. Скажите, эта история имела место в реальности? Она произошла с вами? Как вы относитесь к Лимонову и его творчеству?

— Вообще-то, Лимонов — очень большой писатель, тут никаких сомнений. Я говорю, конечно, о Лимонове-прозаике. Его поэзию я вообще не понимаю. А встреча описана реальная. Кажется, в 1991-м, будучи во Франции на презентации моей повести «Парижская любовь Кости Гуманкова», я передал ему по просьбе издателя первую публикацию «Эдички» тогда еще в СССР. Потом мы долго выпивали в ресторанчике и очень интересно разговаривали. Конечный результат описан в моем романе, а также в сборнике эссе «По ту сторону вдохновения».

— Чем для вас является Украина? Следите ли вы за событиями в ней? Что вам в ней нравится, а что нет? Есть ли у нее, по-вашему, будущее?

— Моя жена Наталия, в девичестве Посталюк, родилась в Борисполе. Украину я по старинке продолжаю считать частью нашей большой евразийской Державы, а украинцев — частью русского, как утверждал Лев Гумилев, суперэтноса. Возможно, я ошибаюсь. При развале СССР, скором, спонтанном и не учитывавшем этнические границы, а также комплиментарность соседних народов, значительное число русских проснулось в новых национальных государствах, где они зачастую оказались в униженном и оскорбленном положении. В большинстве лимитрофов русских просто оттеснили от власти, политики, культуры, образования, бюджетной работы, средств информации, что могло случиться только благодаря предательскому десятилетию Ельцина. Но лишь на Украине пытаются перекодировать национальное самосознание русских. Об этом я много пишу в книге «Желание быть русским». На мой взгляд, попытка превратить русских в украинцев закончится крахом этой молодой и во многом искусственной государственности, а русская часть Украины вернется в Россию, это уже произошло с Крымом и отчасти ДНР и ЛНР Уж извините за прямоту.

— Когда в Москве происходят выступления оппозиции, патриотическая общественность в тревоге начинает задаваться вопросом: а не начало ли это российского майдана? А вы как думаете: возможен ли майдан в России? И если да, то насколько велика угроза того, что он победит?

— Если социальное расслоение, отчуждение между кучкой богатеев, не чувствующих исторической связи с Родиной (об этом мой сборник «Перелетная элита») и основным населением продолжится, то возможны любые эксцессы. Майдан на площади Сахарова — ерунда. Майдан в головах — вот это в самом деле проблема. И эта опасность, по-моему, не осознается в должной мере нашей властью. Недавние выборы — серьезный звонок на перемену. Говорю это вам как доверенное лицо кандидата в президенты.

— Вы в свое время критично относились к последнему периоду существования СССР, очень сильно не любили и критиковали партийную номенклатуру. Сейчас вы жалеете, что СССР распался. Вас никогда не упрекали в том, что и вы своими произведениями внесли вклад в распад Союза?

— Упрекали. Но с таким же успехом можно упрекать Куприна, что он своим «Поединком» развалил царскую армию, а Бунина и Чехова в том, что они своими сельскими повестями развязали крестьянскую войну. Честный реалист пишет прежде всего о том, что ему не нравится в современном обществе. А сладкоголосых авторов не читали ни при советской власти, ни сейчас. Да, набравшись личного и исторического опыта, я стал во многом иначе относиться к советской эпохе. Об этом мой новый роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Но сравните повесть «Человек из ресторана» и роман «Лето Господне» Ивана Шмелева. Трудно поверить, что их написал один и тот же человек с интервалом в тридцать лет. А, тем не менее, это так… Очевидно, что мои первые, «разоблачительные», повести были использованы в подготовке общественного сознания к разрушению СССР, капитуляции и сворачиванию социалистического проекта. Вины я не чувствую, но как написал Твардовский: «И все же, все же, все же…»

— Вы несколько раз были доверенным лицом Владимира Путина на президентских выборах. Какое место, по вашему мнению, он занимает в истории России? В чем его значение? Если вы с ним обсуждали ваши книги, не говорил ли он вам, какие из них ему нравятся?

— Путин спас страну от развала после ельцинского кошмара. Восстановил Россию в качестве субъекта мировой политики. Это очень много! Книги мои я ему дарил и не однократно, но своего мнения он не высказывал. Приглашал президента на премьеры моих пьес, обещал прийти, но так и не собрался. Владимир Владимирович вообще сдержан в оценках произведений искусства, видимо, понимая, что в душе художника мания величия тесно соседствует с отчаяньем безысходности творчества…

Вопросы задавал Александр Чаленко

Портал «Украина. ru», сентябрь 2019 г.

«В современном театре мало хорошей литературы»

В начале октября в Екатеринбурге прошел 30-й фестиваль неигрового кино «Россия», председателем жюри которого стал известный прозаик, драматург, общественный деятель Юрий Поляков. 1 ноября во МХАТе имени Горького стартует его авторский театральный фестиваль «Смотрины» — с премьерным показом спектакля «36 часов из жизни одинокого человека». В книжные магазины уже поступила новая книга писателя «Веселая жизнь, или Секс в СССР», а в Сети не стихает дискуссия о его резонансном сборнике «Желание быть русским».

«Культура»: Фестиваль «Россия» — старейший в стране, открытый еще при советской власти. Как оцениваете смотр, какие ленты хотели бы отметить?

Поляков: Некоторые фильмы произвели на меня сильное впечатление. Это «Комбриг» Валерия Тимощенко, рассказывавший о жизни и смерти героя Луганского сопротивления Алексея Мозгового. Картина Владимира Самородова и Марины Труш «Не уходи отсюда», посвященная хранителям национальной памяти. «Реанимация» Станислава Ставинова: о буднях врачей, спасающих детские жизни. Все эти работы были отмечены премиями и дипломами. Широко представлены на фестивале ленты о спорте, о тяжелом труде тех, кто на разрыв аорты хочет «выше, дальше, быстрее». Я не в первый раз возглавляю жюри и должен отметить: фестиваль стараниями Союза кинематографистов и оргкомитета четко организован. Уровень допущенных к конкурсу картин радовал своим профессионализмом. Часто высказывалось удивление, что документальные фильмы-лауреаты почти никогда не показывают потом на ТВ. «Неформат», говорят. Ага. Формат у них — когда скромная няня с высшим образованием в восемнадцатый раз влюбляется в многодетного одинокого олигарха без вредных привычек…

«Культура»: Неигровое кино действительно не очень популярно в прокате, даже на фильм «Акварель» пошли немногие, хотя он очень эстетский: и Сокурову посвящен, и рецензиями отмечен в профильной прессе.

Поляков: Вы думаете, посвящение Сокурову — это достоинство? Не уверен… Как бы это объяснить… Я запомнил рассказ Никиты Михалкова. Он однажды спросил отца, зачем тот участвовал в исключении Бориса Пастернака из Союза писателей? А мудрый Сергей Владимирович, с которым мне, кстати, посчастливилось близко общаться, ответил сыну так: «Боря правила игры знал…» Мне не хватало картин, авторы которых или не знают, или не хотят знать «правила игры». Вот, к примеру, милая и небесталанная работа «Обстоятельства времени и места» Дмитрия Кабакова — о семье таджиков, мыкающих свое гастарбайтерское горе в элитных подмосковных Жаворонках. Сочувствую. Сам не могу долго жить на чужбине. Но хочу спросить: а где же фильмы про русских, никуда не уезжавших, но оказавшихся людьми второго сорта в бывших советских республиках, в том же Таджикистане, строящих ныне национальную государственность? Почему нет лент о тех же русских, вернувшихся в РФ на землю своих предков и столкнувшихся с высокомерием чиновников и с таким российским законодательством, которым тараканов морить, а не соотечественников привечать. Где такие фильмы? Их нет, так как авторы знают правила. Таджиков жалеть можно, а русских нельзя — недалеко до «великорусского шовинизма».

Да, сейчас документальное кино не пользуется той популярностью, как в годы «перестройки», когда кинотеатры конная милиция охраняла. А если плюнуть на «правила игры», если снять цикл «Россия без вранья» или «Русские без родины»? Может, опять зрители станут ломиться? Мы незаметно снова накопили столько табуированных тем и персон, что скоро ничем не будем отличаться от советского ТВ, если не считать нынешний широкий доступ публики к генитальным секретам знаменитостей. Но тоже не всех…

«Культура»: Вы возглавляете Национальную Ассоциацию Драматургов, созданную, кажется, год назад. Правильно ли ее позиционируют как патриотическую оппозицию СТД с его «Золотой маской»?

Поляков: А вы считаете, СТД и «Золотой маске» необходима патриотическая оппозиция? Там разве антипатриоты и врагоугодники засели? Не думаю. Речь о другом. Сочинением пьес я занимаюсь больше четверти века. Но лишь в прошлом году с группой единомышленников мы озаботились тем, что, оказывается, в нашем богоспасаемом Отечестве нет ни одного профессионального объединения драматургов. Все давно уже объединились, даже, говорят, гильдия «Кушать подано!» имеется, а союза тех, кто создает литературную основу спектаклей, не было вообще. Не так давно на заседании Общественного совета по культуре Думы я спросил министерское руководство: «Скажите, а вот когда будут проводить Год музыки, композиторов тоже не включат в оргкомитет?» «Что значит — „тоже“?» — нахмурилось начальство. Не смог мне ответить, почему в оргкомитете Года театра нет драматургов, и председатель СТД Александр Калягин. Ведь бред же! Возможно, разобщенные драматурги и сами в чем-то виноваты, но теперь, после создания Национальной ассоциации драматургов (НАД), подобные казусы, надеюсь, остались в прошлом. А что касается позиционирования… Некоторые СМИ восприняли нашу Ассоциацию как консервативно-патриотическое объединение и сразу же противопоставили либерально-экспериментальной «Золотой маске». Вряд ли такая бинарная оппозиция корректна, ведь из той же «Золотой маски» вышел один из самых православных и патриотически настроенных современных театральных деятелей Эдуард Бояков, возглавивший, к всеобщему изумлению, ныне доронинский МХАТ имени Горького, от которого скоро ничего не останется. Наши различия в другом: для «Золотой маски» в театральном искусстве важнее всего «как», а для нас — «что». В нынешнем театре вообще мало хорошей литературы, настоящего слова, а с современной отечественной репертуарной пьесой — просто беда. Новая драма с ее чердаками и подвалами, с читками на три голоса тут не в счет, это как, простите, пикантная татуировка на девичьей ягодице, радующая только избранных. Осознавая проблему, НАД объединила усилия с «Театральным агентом», возглавляемым Викторией Сладковской, и мы провели в прошлом году первый конкурс современной пьесы «Автора — на сцену!» Поступило около 300 работ. Темы и стилистика весьма разнообразны. Общим является желание вернуть современную драматургию широкому зрителю. Жюри отобрало «золотую десятку», причем каждый победитель получил сертификат на полмиллиона рублей, которые переводятся на счет театра, решившего поставить пьесу. Согласитесь, для многих рачительных директоров — это стимул. Сейчас заканчивается второй сезон «Автора на сцену!» Число соискателей выросло, подведение итогов в декабре.

«Культура»: Ваш фестиваль «Смотрины» — также альтернатива новой драме?

Поляков: А вы считаете, театральный процесс должен быть безальтернативным, как в Северной Корее? Да, альтернатива, но «Смотрины» несколько старше НАД. Впервые они состоялись при поддержке Министерства культуры в 2015 году на сцене «Модерна», который возглавляла тогда народная артистка Светлана Врагова. В этом году фестиваль откроется 1 ноября во МХАТе имени Горького премьерным показом спектакля «36 часов из жизни одинокого человека», хотя на самом деле это новая редакция восстановленного спектакля «Грибной царь», поставленного Александром Дмитриевым еще при Дорониной и шедшего с большим успехом. Мы его даже в Китай возили. А приостановка была связана с временной нетрудоспособностью народного артиста В. Климентьева, исполнителя главной роли. Кульминация фестиваля — «Одноклассники» в Театре российской армии 9-го, а закроются «Смотрины-2019» 13 ноября в Московском театре сатиры комедией «Хомо эректус», которую будут играть 382-й раз. Извините, что снова огорчил авторов скоропортящихся новодрамовских текстов. А спектакли гостей из Иркутска, Пензы, Рыбинска, Самары, Борисоглебска и других городов покажут на сцене театрального центра «Вишневый сад» на Сухаревке… Там же 2 ноября я впервые прочитаю на публике мою новую пьесу «В ожидании сердца». Я рад, что, как и в 2015 году, «Смотрины» стартуют на сцене легендарного МХАТ имени Горького, которым тогда руководила великая русская актриса Татьяна Доронина, она поставила к фестивалю мою мелодраму «Как боги…», где играли всеми любимые актеры — Матасова, Титаренко, Фадина, Хатников…

«Культура»: Не могу не спросить про МХАТ. Раньше Вас там очень активно ставили, что-то для Вас изменилось с приходом Пускепалиса, Боякова и Прилепина?

Поляков: Все изменилось, так как идет целенаправленный разгром театра Дорониной. Но реально, влияет на процесс, по-моему, только Эдуард Бояков. Пускепалис — человек временный, а Прилепин — так, ручной буревестник… Меня сегодня часто спрашивают, какова будет судьба моих пьес на этой сцене. Не знаю. Ясного ответа пока не получил. Честно говоря, закрыть спектакли, собирающие циклопический зал, это как уволить сотрудника, выполняющего три нормы, чтобы он не огорчал офисных бездельников. Впрочем, возможно все. Скорее всего, спектакли снимут, а декорации утилизируют, ведь Бояков, хоть и с хоругвями, пришел именно зачищать русский реалистический театр. МХАТ сегодня переживает не только время и бремя перемен (это всегда тяжело), но и внутренний раскол творческого коллектива. Увы, это так. Надеюсь, разлад будет преодолен, но пока рулит Бояков, это невозможно.

«Культура»: Раскол серьезный, раз Вам даже пришлось писать письмо в защиту Татьяны Дорониной…

Поляков: Письма я не писал, но неоднократно говорил в эфире и в прессе, что с Дорониной поступили несправедливо. Хоть она и президент МХАТ, но ее связь с театром на сегодняшний день прервана. Очень жаль! Я сам некоторое время назад после шестнадцати лет работы оставил пост главного редактора «Литературной газеты», поэтому чувства Татьяны Васильевны, отдавшей театру тридцать лет, практически создавшей его на обломках расколовшейся труппы, мне вдвойне понятны.

«Культура»: Театр критиковали за консервативность, старомодность. Не согласны, что он нуждался в обновлении?

Поляков: Безусловно, нуждался, как и любой театр. Разве «Ленком» и «Современник» не нуждались в обновлении? МХАТ же, по-моему, прежде всего нуждался в организационно-технической помощи. Те, кто называл доронинский МХАТ малопосещаемым, просто там не были или сознательно врали. Я лично видел переаншлаги на «Чудаках», «Мастере и Маргарите», «Пигмалионе», «Вассе Железновой», «Ярмарке тщеславия», «Отцах и детях»… Да и мои спектакли «Контрольный выстрел» (в постановке покойного Станислава Говорухина), «Как боги…», «Особняк на Рублевке» публика тоже посещала охотно.

Теперь о старомодности. Смотря что с чем сравнивать. Если с нафталиновыми новаторами, донашивающими истлевшие кальсоны Мейерхольда, то я дико извиняюсь, как говаривал Райкин. Не известно еще, кто старомоднее. Старье и винтаж — не одно и то же! Речь идет о принципиально традиционном, я бы сказал, эталонном, базовом театре, необходимом любой национальной культуре, иначе теряется сам смысл новизны и утрачивается вектор новаторства. Разрушить базовый театр легко, а вот воссоздать, одумавшись, практически невозможно… И куда потом школьников да студентов водить? Туда, где Гамлет бродит по сцене в памперсах? Ну-ну… Надеюсь, Эдуард Бояков осознает уникальность театра, оказавшегося в его руках, растущих явно не оттуда, и понимает, что отвечать все равно придется. Во всяком случае, перед русской культурой.

«Культура»: Раз уж заговорили об уходе из «Литгазеты», почему это произошло?

Поляков: Усталость от патриотизма тех, кто определяет ныне российское информационное пространство, как-то совпала с моей усталостью от должности: 16 лет — не шутка, особенно, когда на тебе не только тренд да бренд, но и во многом бюджет. Но я ни о чем не жалею. Придя в 2001 году в ЛГ, мы вместе с единомышленниками из профилактория летаргических либералов превратили газету в острое, наступательное, консервативно-патриотическое издание, увеличив тираж в десять-пятнадцать раз. Но то, что было востребовано вначале путинской эпохи, сегодня оценивается иначе. Власть тоже устает от правды. И это заметно. Напомню, я был всего лишь приглашенным редактором, а не владельцем или обладателем контрольного пакета акций. Великий журналист Некрасов тоже расходился со своими издателями по идейным соображениям. В общем, я вернулся туда, где всегда чувствовал себя комфортно, за письменный стол.

«Культура»: Последствия не заставили себя ждать. Вскоре Вы выпустили сборник «Желание быть русским», вызвавший широкий резонанс.

Поляков: «Русская тема», которую стараются не замечать, на самом деле, на мой взгляд, будет обостряться. Так сложилось, что русские воспринимаются государственной машиной всего лишь как своего рода прокладка между другими народами, составляющими нашу федерацию. Это ошибка, которая уже сыграла роковую роль и в судьбе имперской России, и в судьбе СССР. Кстати, в гимне Советского Союза слово «Русь» все-таки было. Теперь нет. Правда, странно? А моя новая книга «Веселая жизнь, или Секс в СССР», написанная в жанре ретро-романа, вот уже три месяца является лидером продаж и постоянно допечатывается. Думаю, если взять недавние короткие списки «Букера», «Большой книги» и «Ясной поляны», сложить тиражи вместе, то получится примерно столько, сколько разошлось на сегодняшний день экземпляров «Веселой жизни». Писатель не тот, кто пишет, а тот, кого читают.

«Культура»: Надо сказать, Вы вернулись не только за письменный стол, но и возглавили Общественный совет при Министерстве культуры. Чем он занимается и как взаимодействует с другими схожими площадками, в частности, с подобным органом при Комитете Госдумы по культуре?

Поляков: По-моему, сама идея общественных советов при министерствах и ведомствах — правильная. Работа чиновников настолько связана со спецификой функционирования аппарата, что процесс зачастую для них важнее результата: колесики крутятся, часы идут. А идут-то они иной раз в обратную сторону. Тут и помогает общественный пригляд. Кстати, проблематика заседаний Общественного совета при Минкультуры часто совпадает с той, которая обсуждается на совете думского Комитета по культуре. В нем я тоже состою и активно работаю. Многие темы, прежде чем стать направлениями работы Минкультуры, проходят обкатку на Общественном совете. К нам же обращаются обиженные, если не найден контакт с профильным департаментом. Иногда помогает. Но редко. В случае удаления Дорониной из МХАТа моя резко отрицательная позиция никак не повлияла на решение. На Общественный совет выносят спорные вопросы, требующие всесторонней экспертной оценки. Так было с чудовищным фильмом «Смерть Сталина», оскорбительным для любого нормального человека, знающего историю. По какому-то глумливому чиновничьему недосмотру эту злобную ленту собирались пустить в наш прокат. Зачем? Те немногие, кто считает Россию страной дураков и лодырей, могут посмотреть это «произведение» в Интернете.

Не все, конечно, удается. Так, давно и безуспешно мы добиваемся возвращения толстых журналов, книжного дела и писательских сообществ под эгиду Минкультуры, как это было всегда. Но лет пятнадцать назад, видимо, по той же причине, по которой когда-то появился на свет подпоручик Киже из бессмертного рассказа Юрия Тынянова, литературная сфера была передана… Министерству связи. Правда, странно? Президент Путин тоже очень удивился, когда мы рассказали ему об этом казусе на первом Российском литературном собрании, прошедшем в Москве пять лет назад. Владимир Владимирович обещал разобраться, кроме того, одобрил идею создания Фонда поддержки отечественной литературы и поручил все это своему советнику Владимиру Толстому. Почему воз и ныне там? Почему Роспечать, которую регулярно и резко критикуют за непрофессиональное руководство литературной сферой, до сих пор остается в составе Министерства теперь уже цифрового развития? Думаю, в Минкультуре Григорьеву и Сеславинскому объяснили бы, что литература — базовый, воспитывающий вид искусства, а не способ насаждения затейливого антипатриотизма и тихой автофобии. Что происходит? Почему ничего не меняется? Великий Лев Толстой не мог молчать, а его внучатый потомок не может ответить нам, писателям, по существу…

Беседовала Дарья Ефремова

Газета «Культура», октябрь 2019 г.

«Скукопись — это неуважение читателей!»

12 ноября писателю Юрию Полякову исполняется 65 лет. Этот день он отметит в компании друзей и коллег в театре Сатиры, где финиширует его авторский фестиваль «Смотрины». 10 спектаклей по пьесам Юрия Полякова привезли в Москву театры из разных городов страны. А в издательстве «ACT» выходит сборник Михаила Голубкова и слушателей его семинара на филфаке МГУ о творчестве писателя.

— На самом деле мой день рождения 13-го ноября, но мама дала три рубля в роддоме, чтобы сына записали днем раньше: была суеверна, хоть и молодой коммунист.

— Юрий Михайлович, давайте поговорим о детстве, какие книги вас сформировали, кто на вас повлиял из писателей и литературных героев?

— Советская эпоха была очень книжной, но с некоторой особенностью: все читали примерно одни и те же книги. Плохо это или хорошо? Я думаю, скорее, хорошо. Да, особого разнообразия у нас не было. Но зато в Советском Союзе, скажем, для переводов и изданий выбиралась лучшая зарубежная классика. Марк Твен и Джек Лондон, Редьярд Киплинг и Оскар Уайльд, Флобер и Стивенсон — это действительно великолепная литература. Переводы были тоже очень хорошие. Ну и, разумеется, наша русская классика. То есть, нам предлагали великую мировую литературу в ее лучших образцах. Да, увы-увы, «Любовника леди Чаттерлей» в десятом классе по-русски я прочитать не мог, но и в Англии этот роман довольно долго был под запретом.

— У вас были хорошие учителя в школе?

— У меня была очень хорошая учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина. Умная, образованная, тонкая и остроумная женщина, она происходила из семьи дореволюционных интеллигентов, принявших советскую власть, работавших на нее и, как водится, пострадавших от нее в 1930-е годы. Ее отец служил в Генштабе, и был «вычищен» оттуда, когда Ягода и Гамарник с ведома Тухачевского затеяли операцию «Весна» по искоренению царских кадровых офицеров, которых очень много оставалось в Красной Армии конца 1920-х — начала 1930-х годов. Она помогала мне выбирать то, что следует читать. Ко всему происходившему в стране Ирина Анатольевна относилась с иронией, даже с сарказмом, правда, никогда не переходившим в презрение. Я бы назвал ее взгляды ироническим патриотизмом. Это вообще такая родовая особенность русской интеллигенции — посмеиваться над государством, критиковать и даже недолюбливать и в то же время честно ему служить. У либералов все наоборот: лизать до самозабвения, а потом — изменять в мановение ока.

— И она вас сразу выделила среди других учеников?

— Она мне объясняла так: я читаю изложения учеников, и они все написаны как под копирку. И вдруг появляется работа, где ребенок пытается что-то с чем-то сравнивать, делать какие-то свои умозаключения. Естественно, учитель, тем более словесник, такого ученика сразу выделит. Она помогла мне выбрать вуз. Сначала я хотел стать архитектором, хотя к рисованию имел обычные способности, не талант. Она меня убедила, что надо получить филологическое образование, оно мне в любом случае пригодится. Я выбрал педагогический институт, в университет не пошел, Ирина Анатольевна отговорила: «Юра, туда сложно поступить, конкурс очень большой, связей у тебя никаких, да и русским туда поступить непросто… Мафия! Запасного года у тебя нет. Ошибиться нельзя — уже осенью в армию…»

Мне, мальчику из заводского общежития, родители которого не имели возможности нанять репетиторов, поступление в лучший вуз страны явно не светило. Наша школа была базовой для Московского областного пединститута, его студенты проходили у нас практику. Все экзамены в вуз я сдал на пятерки. И потом сам проходил в своей 348-й школе практику. И я не жалею. С этим институтом, ставшим теперь университетом, я и теперь поддерживаю тесные связи, я его почетный профессор, веду там свою литературную студию.

— Вам интересно работать с молодежью?

— Не могу сказать, что я фанат этого дела. Есть писатели, которые буквально заболевают, если за ними не ходит хвост внимающих девушек и юношей. Мне интересно посмотреть на молодых, поговорить с ними, почитать, что пишут. Но многое в их писаниях меня расстраивает: упал образовательный уровень, кругозор сузился, ребята не знают историю литературы, не читают талантливых современников, зато смотрят в рот глупейшему блогеру… Как же ты собираешься писать стихи, если не читал ни современных поэтов, ни поэтов XIX века даже из школьной программы?

— Вы защитили кандидатскую диссертацию по военной поэзии…

— Да, там же, в Московском областном пединституте. Сначала я должен был защищаться по Валерию Брюсову, по которому в 1976-м защитил диплом. Но как раз в 1973 году широко отметили 100-летие вождя русского символизма, и диссертации по его творчеству пошли валом. Таким образом, лимит исчерпался. Профессор Анна Александровна Журавлева, помогавшая мне с первого курса, посоветовала сменить тему, обратиться к литературе Великой Отечественной войны. Я с детства очень любил военные стихи (курсовая у меня, кстати, была по Александру Межирову) и с радостью взялся за работу. А Георгия Суворова, поэта из Сибири, друга Леонида Мартынова, но писавшего под влиянием ленинградской школы, мне посоветовал взять в качестве объекта исследования заведующий кафедрой Михаил Васильевич Минокин — он сам был сибиряк и фронтовик. Суворов родился в Абакане, формировался в литературном Омске, а по сути был во многом продолжателем традиций гумилевского Цеха поэтов, его любил и поддерживал Николай Тихонов. И если бы он не погиб от шального осколка на льду реки Нарва в 1944 году, то стал бы одним из лучших советских поэтов — уровня Сергея Наровчатова, Николая Старшинова, Михаила Дудина, Семена Гудзенко, Давида Самойлова. О нем была моя кандидатская диссертация, но потом я филологией как наукой уже всерьез не занимался.

— Вы стали писать сами, и ваши первые книги были стихотворными сборниками?

— Писать стихи я начал классе в восьмом. Позже стал посылать стихи в журналы. Получил какие-то критические отзывы, а потом попал в литературное объединение при Московском горкоме комсомола и Московской писательской организации. Там преподавали Борис Слуцкий, Юрий Трифонов, Евгений Винокуров. Я был в семинаре у Вадима Сикорского, поэта и переводчика, который мне дал очень много. В 1980 году вышла первая моя книжка в «Молодой гвардии», которая называлась «Время прибытия». На следующий год в «Современнике» вышла вторая — «Разговор с другом». В 1981 году меня приняли в Союз писателей. Рекомендации мне дали замечательные поэты — Владимир Соколов, Константин Ваншенкин, Виктор Федотов. Преподавал я какое-то время в школе, Бауманском райкоме ВЛКСМ, потом перешел в газету «Московский литератор», плотно занялся литературой и журналистикой. Недолго работал в журнале «Смена», возглавлял отдел литературы и искусства, а затем после 15-летнего пребывания на «вольных хлебах» 16 лет руководил «Литературной газетой». Я был 33-м главным редактором и дольше меня этот пост занимал только Александр Чаковский.

— Ваши первые повести прозвучали в перестройку. Андрей Дементьев боролся, чтобы цензура разрешила опубликовать в журнале «Юность» «Сто дней до приказа», расскажите, как это было.

— Все журналы мою повесть сурово отвергли, Наталья Иванова, нынешняя пламенная либералка, служившая тогда в журнале «Знамя», вообще обвинила меня в антисоветской провокации. Взяла повесть только «Юность», но военная цензура все равно не пропускала. Тема «дедовщины» была под запретом. Но Дементьев продолжал бороться за публикацию «Ста дней» и победил. Кстати, и «ЧП районного масштаба» тоже цензура сначала не разрешала печатать, но потом вышло постановление партии о недостатках комсомола, и мне за «ЧП» даже дали премию Ленинского комсомола. Пока суд да дело, я сел за «Работу над ошибками», которая вышла в 1986 году уже без особых трудностей, хотя вызвала довольно серьезные споры, потому что о школе раньше так не писали. Несколько лет назад много спорили о сериале «Школа», но шума вокруг «Работы над ошибками» в середине 1980-х было гораздо больше. До сих пор книгу переиздают, недавно перевели на чешский язык. Я спрашивал в Чехии, почему вы выбрали эту книгу? А они отвечают: «Школа — вечная тема. Проблемы одни и те же. И еще нам хочется переводить книги, которые написаны хорошим русским языком. Мы приходим в отчаяние, на каком плохом языке написано то, что сейчас называется „современной русской литературой“. Стыдно переводить…»

— Вы один из самых издаваемых писателей, ваш ироничный стиль — часть вашей натуры?

— Известна фраза, что «стиль — это человек». А мой поэтический учитель Владимир Соколов, один из лучших наших лириков XX века, говорил так: «Стиль у писателя появляется не тогда, когда он понимает, как должен писать, а когда он понимает, как писать не должен». Конечно, стиль — это отражение твоего «я», некое внутреннее состояние. Стиль можно и должно отточить, усовершенствовать, но он изначально уже есть в тебе. Или его нет. Папа Карло вырезал Буратино из говорящего полена. Из обычного, безмолвного, полена ничего не выйдет. Именно об этом я горько думаю, листая по необходимости томики иных лауреатов «Большой книги». Иронизм, метафорическое мышление, обостренное чувство слова были у меня с самого начала. С юности я писал и фельетоны, и пародии…

— Сюжеты у вас очень динамичные, следить за линиями повествования интересно.

— Я и сам люблю читать сюжетную литературу, которая тебя затягивает, и терпеть не могу скучные книги. Когда я стал писать, сразу решил для себя: мои книги должны быть занимательными. Занимательность — это вежливость писателя. Скукопись — это невежливо. Это неуважение читателей! Человек трудится, зарабатывает на жизнь, у него какие-то проблемы в семье, на работе, со здоровьем. Он покупает твою книгу, выбирая ее из сонма других корешков, улучает свободный часок и начинает читать… А ты вместо того, чтобы его увлечь, начинаешь нудить, петлять, грузить своими комплексами… Терпеть не могу зануд и в жизни, и в литературе.

— Вы как-то просчитываете, что сейчас будет актуально, какую книгу купят?

— Я всегда старался писать так, чтобы мои книги были интересны читателю. Тщательно продумывал сюжет, убирал длинноты. Но опять-таки это огранка уже существующего камня. Писатель рождается с даром рассказчика. Как актер рождается с даром перевоплощения, а дальше можно этот дар совершенствовать. Но если таланта у тебя нет изначально, на клеточном уровне, то все бесполезно. Хоть Станиславский с тобой будет каждый день работать — все равно ничего не выйдет. У меня, видимо, такой дар рассказчика был. Я еще в пионерлагерях рассказывал друзьям на ночь страшные истории с продолжением, травил всякие байки. И, конечно, я старался писать о том, что интересно мне самому. Как правило, попадал цель. Товарищи-завистники упрекали: «Опять ты все просчитал». Да ничего я не просчитывал! Я садился и писал о том, что волнует меня самого. Оказывалось — это же волнует и других. Я всегда говорю: «Писатель — это не тот, кто пишет, а тот, кого читают». Не нужно думать, как отнесется к книге начальство, как жена отреагирует на эротические сцены. Как она может отреагировать, сжимая половник в руке? Конечно, отрицательно. Но что за роман без эротических сцен?

— Говорят, что сейчас растет асексуальное поколение. Вы согласны с этим?

— Может быть… Есть какие-то циклы развития человеческого общества, мало изученные. Но я-то пишу для своего поколения. Хотя… А если поколение наших правнуков будет, наоборот, гиперсексуальным? Прочтут и скажут: ай да прадедушка, вон как зажигал! Давайте его переиздадим. Мой роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР» — лидер продаж уже 5 месяцев, тираж несколько раз допечатывали. Редкий по нынешним временам случай…

— Вы очень молодым попали в атмосферу ЦДЛ и в руководство писательской организации. Какое впечатление произвел на вас Союз писателей 80-х годов?

— Конечно, для меня, мальчика из простой рабочей семьи, из заводского общежития, жизнь писательской богемы была новым неведомым опытом. Я в нее погрузился не без удовольствия, но всегда понимал: это пена. Больше наблюдал со стороны. Хотя было довольно интересно.

— Сергей Владимирович Михалков назвал вас «последним советским писателем», это так?

— С Михалковым была такая история. Он всех поддерживал, всем помогал и написал письмо в Главпур с просьбой все-таки дать разрешение напечатать «Сто дней до приказа». Ему позвонили и говорят: «За кого вы просите, это же махровый антисоветчик!» «Да какой он антисоветчик, вы спятили, что ли? Он наш комсорг. Поляков вообще, может быть, последний советский писатель!» И оказался прав. Действительно, я принадлежу к последнему поколению, которое сформировалось как генерация «советских писателей».

— Вас сейчас не обижает такая формулировка?

— Нет, наоборот, в своих книгах я стараюсь честно изображать то время. Все мои романы семейного цикла: «Замыслил я побег», «Грибной царь», «Гипсовый трубач» и «Любовь в эпоху перемен» — содержат главы, где речь идет о советском периоде жизни героев. Понять то, что случилось с человеком после 1991 года, можно только узнав, что он делал до 1991 года. В новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР» действие происходит осенью 1983 года, при Андропове. Мне та эпоха очень интересна. Я сейчас пишу цикл рассказов о советском детстве, попросту оболганном некоторыми моими коллегами по цеху.

— Что читает и перечитывает последний советский писатель и классик?

— Я параллельно читаю всегда несколько книг. Перечитываю кого-то из хороших поэтов. Недавно перечитал сборник Евгения Блажеевского, моего ровесника, который, к сожалению, рано умер. Прекрасный поэт! Читаю книгу по русскому расколу, дочитываю «Иисуса Христа» владыки Иллариона. Кстати, очень систематизирующая книга. Периодически читаю прозу XIX и XX века. Беру с полки, например, Боборыкина или Пантелеймона Романова. Люблю Катаева, который очень сильно повлиял на современную литературу. Вышло несколько работ о нем. Очень хороша книга Сергея Мнацаканяна «Великий Валюн — очевидец столетия», автор в юности знал своего героя и многих лиц из его окружения. Потом появился огромный том Вячеслава Огрызки, это скорее большая подборка, даже обзор архивных материалов, порой редчайших и удивительных. Наконец, вышла книга Сергея Шаргунова в серии ЖЗЛ. Такой интерес молодого автора к судьбе мастера отраден.

— А ЖЗЛовская книга о вас вам понравилась?

— Она собственно не обо мне, а о нашем времени и моем поколении. Многие вещи приходилось объяснять: ведь человек, которому меньше сорока, просто не поймет, почему из-за какой-то повести про армию возбудилось все Министерство обороны СССР. Автор Ольга Ярикова проделала колоссальную работу, пошла путем тщательной реконструкции эпохи, но за счет этого книга утяжелилась. Может быть, когда-нибудь при переиздании ее сократят… А сейчас в «ACT» выходит новая книга обо мне — доктора филологических наук, зав. кафедрой современной литературы филфака МГУ Михаила Голубкова. Это в известном смысле коллективный труд его семинара по современной российской литературе.

— Какой у вас круг общения? Остались ли друзья юности?

— Я в отношениях с людьми очень консервативен. Если человек какими-то поступками не огорчил меня, что бывало, то я с ним дружу всю жизнь. Общаюсь с теми, с кем мы когда-то ходили в литобъединение, с кем работали в «Московском литераторе» и в «Смене». У меня как раз новых друзей не так много. Я постоянен. И в семейной жизни тоже. Как женился в 1975 году, так и живу с одной женой Натальей. Для многих писателей это не характерно. Многоженство в нашей среде типичнее. Часто спрашивают, откуда же у меня столько эротических линий в прозе. Вы не поверите, друзья рассказывают… С дочерью Алиной я очень близок. Она сейчас известный блогер, и гораздо более радикальный, чем я. Внуки заканчивают школу, литературных наклонностей я у них пока не вижу. Может, и к лучшему…

— Активны ли вы в интернете, в соцсетях?

— У меня есть сайт, высказываюсь в фейсбуке, а в соцсетях я не сижу. И вообще считаю, что это дело очень опасное: колоссальный и порой бессмысленный расход времени и умственной энергии. У меня был один очень хороший сотрудник в «Литературной газете», он прекрасно писал. Потом на какое-то время от нас ушел в интернет-издание. А потом вернулся, но его как подменили. Слова в газету из него не выжмешь. Я сначала никак не мог понять, в чем дело. А потом совершенно случайно выяснил: он целыми днями сидит в интернете и ежеминутно на все реагирует в соцсетях, буквально выгорая. И он как журналист на этом закончился.

— Вам чего-то не хватает сейчас в жизни?

— Всегда чего-то не хватает. Мне справедливости не хватает — во всех сферах. Я остро реагирую на социальную несправедливость. Не понимаю, как можно учителям платить копейки, особенно провинциальным, а какой-то клавиатурный клерк в госкорпорации получает огромную зарплату. На Соловках почтальону платят 7 тыс. рублей, а вип-почтмейстер получил у нас годовой бонус 70 миллионов, это помимо зарплаты. Я не понимаю, как можно отметить очередной юбилей фанерной эстрадной звезды на уровне национального праздника, а Юрия Бондарева, писателя-фронтовика, забыть поздравить с 95-летием! И такой несправедливости у нас, к сожалению, очень много. В литературе мне тоже не хватает справедливости, я вижу, что абсолютно бездарные тексты обвешивают с ног до головы какими-то премиями, а достойная литература остается без внимания. Но время все расставит по своим местам, я в этом уверен. А я в меру отпущенных сил старался и стараюсь, чтобы это случилось пораньше…

Беседовала Маргарита Кобеляцкая

Журнал «Читаем вместе», № 11, 2019 г.

Гильгамеш в интернете

— В интервью в честь Вашего юбилея прежде всего хочется поговорить о Вас, о Вашем творческом пути. Вы человек универсальных дарований, которому подвластны все литературные жанры. Легко ли Вам было в ходе литературного становления переходить от поэзии к прозе, от прозы к публицистике и совмещать все это с научной работой (написанием диссертации) и редакторской деятельностью? Какое из занятий наиболее «Ваше», Вам по сердцу, чем более всего хотите заниматься в ближайшие годы?

— Вряд ли меня можно назвать человеком универсальных дарований, ведь есть другие образцы, удивительные. Например, журналист газеты «Правда» Егор Гайдар стал экономическим реформатором, а профессиональный комик Владимир Зеленский работает ныне президентом Украины… Мои же способности так или иначе сосредоточены в литературной сфере. Что же касается разнонаправленности, то замечу: все серьезные литераторы пробовали себя (часто успешно) в самых разных формах и жанрах. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Лермонтов, Некрасов, Катаев сочиняли и стихи, и прозу, и публицистику, и пьесы, и научные статьи, в разные периоды жизни отдавая предпочтение разным жанрам. Противоречия тут никакого нет. Думаю, композитор, сочиняющий исключительно симфонии, выглядел бы странно. Вполне логично, что молодой поэт Юрий Поляков в 1981 году написал диссертацию о своем ровеснике поэте Георгии Суворове, погибшем при освобождении Эстонии. А редакторской работой занимались в той или иной степени почти все серьезные литераторы. Пушкин в 1830 году плотно редактировал «Литературную газету», хотя выволочки от Бенкендорфа получал бедняга Дельвиг, умерший от расстройства после очередного нагоняя. Не могу сказать, что и мое 16-летнее пребывание на посту главного редактора ЛГ было безоблачным. Переход от одного жанра к другому чаще всего диктуется спецификой темы и задачами, поставленными автором перед собой. Стихи и проза — это отложенное влияние на общество. Публицистика — своего рода «прямой массаж сердца». Думаю, в ближайшие годы, как и в предыдущие, я буду распределять свое усердие между прозой, драматургией и публицистикой.

— Ваши новые книги — в основном публицистика. Пишется ли параллельно художественная проза, или «лета клонят» к суровому гражданскому слогу? В интернете появилась информация, что Вы пишете сборник рассказов о советском детстве. Какие они будут по настроению? Перекликаются ли с Вашими «советскими» повестями, на которых лично я росла — «Работой над ошибками», «100 дней», «Апофегей», «ЧП районного масштаба» и пр.?

— Это ошибочное впечатление. Вероятно, вы следите за новинками русской прозы по коротким спискам «Букера», «Большой книги» или «Ясной поляны», где меня нет по известным причинам. Кстати, я в течение нескольких лет был «академиком» «Большой книги», воочию убедился в том, что это чистой воды лохотрон: на тебя жестко давят, чтобы ты отдал свой голос, скажем, Прилепину, а не Алексиевич, графоман Леонид Юзефович легко обходит выдающегося прозаика Александра Терехова. В общем, я со скандалом сложил с себя полномочия.

Напомню, что за последние десять лет у меня вышли в свет огромная «ироническая эпопея» «Гипсовый трубач», которую издатели выпускали частями, и два больших романа — «Любовь в эпоху перемен» и «Веселая жизнь, или Секс в СССР», последний вот уже полгода является лидером продаж, о чем вы тоже, вероятно, не подозреваете. В тот же период появились гораздо меньшие по объему сборники моей публицистики: «Левиафан и Либерафан», «Перелетная элита», «Желание быть русским», «Босх в помощь!», куда я включил мои статьи и интервью, выходившие в периодике. Так что никакого «побега» из прозы публицистику не наблюдается.

Я действительно пишу сборник рассказов о советском детстве. В известном смысле стилистически мои рассказы близки к ранним моим повестям, ведь стиль — это человек. Вы и сами можете в этом убедиться, прочитав два рассказа из этого цикла, опубликованные в ЛГ: «Пцыроха» и «Брачок». Пролегоменами к новой книге о детстве стали в известной степени главы «Гипсового трубача», посвященные жизни Кокотова в пионерском лагере. Но вампиров там в отличие от романа Иванова «Пищеблок» в помине нет. Мой жизненный и — не побоюсь этого слова — исторический опыт диктуют несколько иной взгляд на то время. Кроме того, мне очень не нравится, когда на советскую эпоху возводят напраслину, как та же Людмила Улицкая в своих «детских» сочинениях. Не надо все-таки личные и семейные комплексы объявлять архетипами русской жизни. Да и вообще, если пьеса называется «Русское варенье», это совсем не значит, что она про русских. Если в детстве у тебя были на лице обильные прыщи, и первая любовь по этой причине не задалась, советская власть и КПСС тут ни при чем.

— Несколько лет назад Вы говорили, что готовите новую редакцию знаменитой повести «100 дней до приказа», куда войдут не пропущенные в свое время советской цензурой страницы и Ваша армейская переписка с любимой. Эта книга вышла? Какую бы сейчас Вы написали повесть об армии? Не было мысли затронуть тенденцию «откупать» или иначе «освобождать» сыновей от армии, активно проявляемую родителями?

— Да, я собирался опубликовать первый, запрещенный военной цензурой, вариант «Ста дней», написанный в 1980 году, но когда разобрал архив и обратился к рукописи, то обнаружил, что она действительно нуждалась в доработке, и рекомендации редакторов носили в основном литературный, а не идеологический характер. От редакции к редакции вещь в самом деле становилась лучше, и то, что я убрал из текста казарменный мат, пошло ей на пользу. В конце концов, я отказался от идеи публикации первого варианта. Тем более что «Сто дней» были напечатаны в 1987 году в журнале «Юность» у Андрея Дементьева не потому, что я «доработал» текст и убрал «острые места» (они-то как раз остались), а потому что Горбачев, боясь военного переворота, воспользовался приземлением немца Руста на Красной площади (очень странная история!) и снял всю военную верхушку, включая руководителя военной цензуры. Этим-то в свою очередь и воспользовался Дементьев, поставив непроходную повесть в ноябрьский номер.

То же самое по сути произошло и с «Письмами из казармы». Я служил в Олимпийской деревне под Западным Берлином и действительно написал моей жене Наталии более 100 писем. Все они были заботливо сохранены. Но когда я стал готовить их к печати, то понял: для широкого читателя за исключением отдельных мест наша семейная переписка интереса не представляет. А поскольку манией величия я пока, слава богу, не страдаю и не расцениваю каждую свою почеркушку как бесценный артефакт, то благоразумно отказался от идеи публикации. Около десятка писем для наглядности я опубликовал в эссе «Как я был колебателем основ», которое вошло в мой новый сборник эссеистики «Селфи с музой». Эта книга скоро выйдет в издательстве еженедельника «Аргументы недели». Там, кстати, недавно вышел мой публицистический сборник «Быть русским в России». Кого волнует судьба русского народа, рекомендую прочесть. Если же не волнует — лучше не читать.

А проблемы современной армии находят отражение в моей прозе, драматургии, публицистике. К тому же, я много лет являюсь членом Общественного совета при Министре Обороны РФ. Однако живого опыта современной армейской жизни у меня нет, а без этого писать прозу об армии так же невозможно, как сочинить книгу о городе Курске, где был проездом и успел лишь выпить пива на вокзале.

— Еще одна Ваша яркая повесть 90-х — «Ворошиловский стрелок». Его сюжетная и нравственная коллизия активно обсуждалась в обществе. Если бы Вы сегодня обратились к этой теме, то решили бы ее так же, или что-то переосмыслено за прошедшие годы?

— Коллега, мне чужие лавры не нужны. Эта легендарная лента снята была покойным Станиславом Сергеевичем Говорухиным по мотивам повести отличного писателя-детективиста Виктора Пронина «Женщина по средам». Сценарий писали Говорухин, Бородянский и ваш покорный слуга, который прорабатывал диалоги. Действительно, название «Ворошиловский стрелок» предложил режиссеру я — и он предложение после сомнений принял. Да, в самом деле, либеральная критика поначалу обругала наш фильм, заявив, что Говорухин и Ульянов «зовут Русь к топору!» Интересно, что те же самые критики тогда же в 1990-е годы восхищались голливудскими боевиками, в которых оскорбленный «„тихий“ американец», купив кольт невозможного калибра, мстил своим обидчикам, укладывая трупы штабелями. «Вот, — восклицали они, — у американцев есть чувство собственного достоинства, поэтому они лучшие в мире, а мы рабы государства!» Но стоило «рабу-фронтовику» взять в руки винтовку, чтобы отомстить за поруганную внучку (а в основе фильма — реальная судебная история), они завопили: «Караул! Убивают!» Впрочем, двойные стандарты наших либералов общеизвестны. Я же думаю, власть не должна доводить граждан до такого состояния, когда они берутся за оружие, чтобы восстановить попранную справедливость, а ее — справедливости — у нас в Отечестве становится все меньше — в отличие от нефти и газа…

— Пословица гласит: «Когда говорят музы, пушки молчат» — но так ли это на деле? Это вопрос о месте писателя, человека искусства в целом в обществе — каким Вы его видите и каков Ваш идеал?

— Я думаю, писатель силен прежде всего своей искренностью и умением нащупать болевые точки современной жизни, конечно, при наличии вербального таланта. Увы, в последние десятилетия наплодилось множество авторов, во-первых, плохо владеющих русским языком, а во-вторых, считающих лукавство и уклончивость литературными достоинствами. Они ошибаются: неискренность — профессиональная черта дипломатов, а не писателей. И хотя власти предержащие ныне почти не прислушиваются к мнению писателей, наш долг — говорить правду и читателям, и сильным мира сего. Да, за это не получишь нынче премию «Большая книга», но ведь и Льву Толстому не дали ни Нобелевскую премию, да и премии «Ясная поляна» у него тоже не было.

— Есть ли у писателя сегодня реальная возможность влиять на события в стране? А у Союза писателей, утратившего свою прежнюю власть и материальные возможности? Как «музам» заставить замолчать пушки?

— Союз писателей ныне утратил свои былые позиции по двум причинам. Прежде всего, это была продуманная акция политтехнологов, направленная на ослабление влияния слова на умы: слишком большую роль литераторы сыграли в разрушении советского государства. Лукавые преемники это обстоятельство учли. Помните знаменитую эпиграмму времен «оттепели»:

Нам, товарищи, нужны

Подобрее Щедрины.

И такие Гоголи,

Чтобы нас не трогали…

Далее. Случайно или целенаправленно во главе всех частей распавшегося Союза писателей оказались или ничтожные литературные персоны, или талантливые литераторы, но лишенные воли и принципов. В результате, влияние писательского сообщества на российский социум сегодня можно определить названием одного странного романа «Около нуля». Новый лидер Союза писателей России Николай Иванов предпринимает отчаянные усилия, чтобы реанимировать некогда мощную организацию. Хочется пожелать ему удачи, терпения и здоровья… А музы, по-моему, никогда не заставляли пушки замолчать. Напротив, музы в случае войны меняли свои кифары на боевые трубы. Бороться за мир — это благородное дело, а вот быть пацифистом во время войны — это примерно то же самое, как объявить себя непротивленцем, когда на твоих глазах хулиганы убивают прохожего.

— В качестве доверенного лица Президента России что лично Вы или Ваши коллеги могут сделать для культуры, искусства, писательского цеха? Недавно Вы говорили в интервью, что Вас потрясла ситуация с Татьяной Дорониной — но можете ли Вы, скажем, вмешаться в нее или в какие-то иные шокирующие общественные ситуации?

— Я был трижды доверенным лицом Владимира Путина, 13 лет входил в состав президентского Совета по культуре. К сожалению, почти все мои инициативы так ничем и не закончились. Да, президент поддержал мое предложение возродить эталонное издательство «Художественная литература», но исполнители нашли туда такого директора, что я даже пожалел о своей инициативе. Я много раз призывал вернуть «Роспечать», развалившую книжное и литературное дело в стране, в лоно Министерства культуры. Со мной все соглашались, но писатели до сих пор остаются в ведении Министерства цифрового развития. Не странно ли?

Другой пример. Я и мои товарищи неоднократно призывали прекратить погром эталонного русского театра. Речь прежде всего о МХАТе имени Горького, которым 30 лет руководила Татьяна Доронина, макиавеллиевским манером удаленная из театра год назад. Внедрение туда в качестве худрука куратора «Золотой маски» Эдуарда Боякова примерно то же самое, как назначение пиромана начальником противопожарной охраны. Уже сняты из репертуара больше десятка любимых зрителями спектаклей, в том числе и мои комедии «Особняк на Рублевке» и «Как боги…», а взамен в храме Мельпомены читают лекцию о том, как правильно распределить домашний мусор в четыре контейнера! Актерам, возмутившимся такой странной переориентацией русского реалистического театра, не дают играть в спектаклях. И это не бред, а реальность. Но президент Путин, а Доронина после награждения в Кремле час рассказывала ему о катастрофе, последствия которой для русского театра еще просто не осознаны, взял качаловскую паузу и держит. Мне, как трижды доверенному лицу, это горько и обидно… Я-то всегда считал и продолжаю считать, что Путин в нашей стране не только гарант Конституции, но и гарант здравого смысла…

— Вы пишете книги, пьесы и киносценарии — как Вы считаете, какое направление больше востребовано народом? Многим кажется, что зрелищные искусства, кино и театр, вытесняют книгу — это так? Уж не говоря об интернете, который формирует особое, «клиповое» мышление, создает привычку к коротким текстам, быстро усваиваемой информации, неглубокой подаче…

— Если даже бои гладиаторов в Риме не вытеснили античную литературу, то каким образом кино и театр могут вытеснить книгу? Научно доказано, что именно чтение максимально развивает мозг и заставляет работать воображение. Скажу больше: литература лежит в основе таких синтетических искусств, как театр и кино. Главное, чего не хватает сегодня театру и кино, так это хорошей литературы. Экранизация слабого романа — это выброшенные продюсерами деньги и зря потраченное зрителями время. Особый разговор — «проза блогеров». Торопливая случайность текстов, возможная, когда нужно мгновенно отреагировать на событие и вбросить текст в Сеть, в литературе недопустима. Однако авторы именно таких «кликнутых черновиков» ныне объявляются писателями и увенчиваются премиями. Тогда почему подгулявший гражданин, поющий в трамвае, не солист Большого театра?

— О «молодой» литературе — читаете ли Вы ее? Какие наблюдаете тенденции? Выделяете ли каких-то авторов, у которых есть потенциал? Были ли в Вашей биографии случаи, когда Вы помогали открытию молодых талантов? Считаете ли Вы перспективным то, что сейчас люди приходят в литературу?

— Да, я помогал молодым писателям. В советские времена даже был секретарем Союза писателей РСФСР по работе с молодыми. В бытность главным редактором ЛГ придумал тематическую полосу «Литрезерв», где опубликовались многие талантливые дебютанты. В затеянной мною премии «Золотой Дельвиг» имелась специальная номинация для талантливой молодежи. Читаю ли я молодую литературу? Приходится… Что меня в ней смущает? Во-первых, обилие авторов, лишенных от природы вербальных способностей. Им не объяснили в самом начале, что без особого словесного дара в литературе делать нечего. Раньше для этого существовал целый штат консультантов, которые мягко, но твердо объясняли: «Вам, голубчик (голубушка) лучше поискать другую сферу применения для своего честолюбия!» Именно это я бы сказал трем четвертям лауреатов премий «Большая книга», «Букер», «Ясная поляна» и т. д. Во-вторых, период ученичества, овладения литературным ремеслом ныне сведен до минимума, а то и вообще упразднен. В свет выпускаются книги, которые во времена моей литературной юности редактор вернул бы на доработку со словами: «Вам рано писать, надо еще долго учиться!» А теперь такой «сырец» не только поступает на магазинные полки, но и отмечается премиями, например, за конъюнктурный антисоветизм. Молодой автор, обретя лавры, решает, что учиться больше нечему, что он мастер, а он даже не подмастерье… Понятно, что такие «недоподмастерья» создать настоящие произведения не в состоянии. Увы, у нас сейчас принято из политических соображений заигрывать с молодежью, и на состоянии современной русской литературы это отражается не лучшим образом. Низкий уровень «поэтов», приехавших на творческий семинар на Тавриду пару лет назад, меня буквально ошеломил. Такое впечатление, что их просто поймали на улице и попросили некоторое время поизображать из себя стихотворцев…

— Немного о «Литературной газете». Сейчас меняется традиционный формат литературных и в целом культурных изданий. Это благо, зло или неизбежность? Положение многих литературных изданий сегодня тяжелое — видите ли Вы пути выхода из этого «гуманитарного кризиса»?

— Это неизбежность. Придя в 2001 году на пост главного редактора ЛГ, я озаботился созданием сайта. Его попросту не было, хотя газетой до меня руководили весьма продвинутые журналисты. Сегодня количество пользователей сайта ЛГ, значительно превышает бумажный тираж. Ну и что? Главное, не носитель, а содержание. Эпос о Гильгамеше, выдавленный на глиняных табличках, мы сегодня можем прочесть на планшете. И что теперь? Гильгамеш от этого поменял сексуальную ориентацию? Вроде бы, нет…

А вот тема «рынок и пресса» — совсем другой разговор. Между прочим, ЛГ, основанная Пушкиным и Дельвигом в 1830 году (нам скоро исполнится 190 лет), закрылась во второй половине XIX века, когда в газетно-журнальную сферу пришли настоящие рыночные отношения. Мне кажется, наша власть не совсем понимает, что ЛГ и «толстые» журналы — это особый, исторически сложившийся, очень важный сектор культуры, который не может зависеть от рыночной стихии, ведь не закрывают же, к примеру, разные музеи-квартиры, хотя окупить они себя не могут. Вопрос о «толстых» журналах мы тоже ставили перед президентом на совете по культуре и Литературном совещании в 2014 году, но воз и ныне там. Надеюсь, когда Роспечать вернут в лоно Минкультуры, решится вопрос и с финансированием «толстых» журналов. Речь идет ведь о небольших деньгах. Средств, потраченных на одни гастроли большого симфонического оркестра, той же «Юности» хватит на год, а то и на два. Другое дело, что возглавлять «толстые» журналы должны крупные писатели с разными, желательно, идейно-эстетическими предпочтениями. Сегодня же во главе иных изданий стоят просто анекдотические персонажи, частично описанные мной в сатирических романах.

— Часто ли Вам задают вопросы о прототипах Ваших романов о литературном цехе — «Козленок в молоке», «Гипсовый трубач»? Что такое прототип для писателя — необходимость, реальная основа сюжета, или просто редкая удача, когда невозможно пройти мимо яркого типажа?

— Конечно, задают. В моем новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР», тоже отчасти посвященном литературным нравам, мелькает «косящая» под Ахмадуллину поэтесса Ника Лаева. Говорят, «прототипша» себя узнала и смертельно обиделась. Впрочем, на все эти вопросы можно найти ответы в моих эссе «Как я варил козленка в молоке» и «Как я ваял „Гипсового трубача“», их можно прочесть на моем сайте, а скоро они в новой редакции выйдут в сборнике «Селфи с музой» в издательстве «Аргументов недели».

Вопросы задавала Елена Сафронова

Портал «Ревизор. ru», ноябрь 2019 г.

«Смотрины» против «Практики»

— Юрий Михайлович, расскажите, как прошёл театральный фестиваль «Смотрины»?

— Это был уже второй театральный фестиваль «Смотрины». Первый состоялся в 2015 году, и приезжие театры играли мои пьесы на сцене театра «Модерн». Тогда приехали многие российские коллективы, был русский театр из Еревана во главе с моим другом Александром Григоряном, недавно, к сожалению, ушедшим из жизни. Дальнее зарубежье представлял венгерский театр из города Кечкемет. Увы, в этом году на то, чтобы пригласить театры из СНГ и Дальнего зарубежья, средств не хватило, хотя мы и вели переговоры с русским бакинским театром и белградским «Мадлениумом». Первый блестяще поставил мою комедию «Халам-бунду», второй — «Чемоданчик».

«Смотрины» проходят при поддержке Министерства культуры РФ и являются единственным в стране авторским фестивалем здравствующего драматурга. В этом году, как и прежде, фестиваль открылся в МХАТ им. Горького, а закрылся в переполненном зале Московского театра Сатиры 384-м показом комедии «Хомо эректус» (постановка Андрея Житинкина), идущей на этой сцене почти 15 лет. В программу также входила мелодрама «Одноклассники» (режиссер — Борис Морозов), представленная театром Российской армии в двухсотый раз. Приезжие коллективы играли на сцене «Вишневого сада», и хотя зал там вдвое вместительнее, чем в «Модерне», пустых мест не было. Вообще, мой зритель не только многочисленный, но и благодарный.

— Какие постановки фестиваля вы бы особо отметили?

— Особенность «Смотрин» заключается в том, что это не конкурс, а, скорее, смотр лучших постановок моих пьес, широко идущих по стране и за рубежами. Отбор осуществляет оргкомитет, но последнее слово — за мной, ведь я езжу на все почти премьеры, и несу, так сказать, персональную ответственность перед зрителями за уровень привезенных спектаклей. Но подчеркну снова, несколько блестящих постановок мы не смогли привезти из-за скромности бюджета. Речь о новосибирском «Апельсине», Тульском, Мурманском, Оренбургском, Хабаровском и других драмтеатрах. Из афиши «Смотрин-2019» не могу не выделить «Халам-бунду» Иркутского театра имени Охлопкова, «Чемоданчик» Самарского художественного театра, «Золото. Любовь. Революция» («Золото партии») Пензенского академического театра, «Левую грудь Афродиты», привезенную из Борисоглебска, «Как боги…» Рыбинского драмтеатра. Особым гостем фестиваля был театр-студия Всеволода Шиловского, поставившего несколько моих пьес и сыгравшего в них главные роли. Настоящим подарком стал спектакль «Женщины без границ», восстановленный в новой версии народным артистом Олегом Царевым специально к «Смотринам». Дело в том, что под названием «Он. Она. Они» эта пьеса в его постановке с большим успехом шла на сцене «Модерна». Ее любили зрители, но поскольку я резко выступил в прессе против надуманных обвинений в адрес Светланы Враговой, бессовестно изгнанной из ею же созданного театра, то новый худрук «Модерна» Грымов интеллигентно отомстил — снял успешный спектакль из репертуара. Однако на «Смотринах» москвичи снова смогли увидеть эту полюбившуюся вещь.

— В «Смотринах» принимал участие и МХАТ им. Горького. Как у вас складываются отношения с новым руководством театра?

— Плохо. Однако в 2015-м «Смотрины» открывались на сцене МХАТ имени Горького моей мелодрамой «Как боги…» в постановке Татьяны Васильевны Дорониной. Я решил сохранить традицию. В этом году фестиваль стартовал восстановленной, а, по сути, новой и ухудшенной инсценировкой моего романа «Грибной царь», хотя я настаивал, чтобы открылся фестиваль «Золотом партии». Но Бояков уже начал зачищать наследие Дорониной. Называется спектакль «36 часов из жизни одинокого мужчины». Обе постановки осуществил Александр Дмитриев. Текст остался почти без изменений: его чуть сократили и зачем-то фирму «Сантехуют» переименовали в «Микаэль Верлен». Видимо, так красивее в понимании Боякова. На мой вкус, огромные человеческие фигуры, мятущиеся на гигантском экране, отвлекают внимание от актеров, которые кажутся чем-то вроде говорящих пешек. Возможно, так и задумано. Но в любом случае огромный зал был забит до отказа, что приятно удивило открывавшего фестиваль заместителя министра культуры Павла Степанова, незадолго до этого побывавшего на «Последнем герое», шедшем в пустом зале. Но, конечно, это уже не тот доронинский традиционный социально-психологический театр. Это нечто другое, это гипертрофированная «Практика», которой неуютно на академической сцене, ведь она еще не доросла до такого зала…

— А что же с Дорониной?

— Доронина — национальное достояние, и то, что с ней случилось, вызывает оторопь. Надеюсь, она все-таки восстановит связь с театром, который создала на руинах и которым руководила 30 лет, станет действующим президентом МХАТ имени Горького и председателем художественного совета, пока еще так и не созванного. Все этого ждут. С Татьяной Васильевной, которую считаю не только великой актрисой, но и выдающимся режиссером, я сотрудничаю с 2000 года. В 2001 году Станислав Говорухин поставил в МХАТе под названием «Контрольный выстрел» мою пьесу «Смотрины», и она до сих пор в репертуаре, где значатся еще две мои вещи — «Как боги…» и «Особняк на Рублевке». Все три спектакля пользовались у публики популярностью. Но с приходом новой команды во главе с Эдуардом Бояковым их играют все реже и реже. Я хотел забрать пьесы и отдать другим театрам: кто же откажется от аншлаговых вещей? Но Бояков попросил пока не забирать, планируя «отредактировать» их. Как? Если как «Грибной царь», то лучше не надо! Да, они поставлены в «эстетике Дорониной». А разве это плохо? Это замечательно! Эталонный, нормативный театр разрушить легко, а восстановить невозможно.

— Чем порадует второй сезон конкурса «Автора — на сцену!»?

— Напомню, конкурс «Автора — на сцену!» в прошлом году учредили Национальная ассоциация драматургов (НАД) и «Театральный агент», возглавляемый Викторией Сладковской. Задача: поддержка и продвижение современных российских авторов, работающих в традиционном ключе. К сожалению, забота государства и финансовые щедроты в последние четверть века изливались в основном на «новую драму», которая, видимо, от изобилия средств и «золотых масок» вообразила себя монополистом в современной драматургии. А это совершенно не так, прежде всего из-за невысокого уровня их пьес, не задерживающихся в репертуарах. Мы же поддерживаем тех профессионалов, которым трудно существовать в ситуации, когда неумение и симулякры объявлены новаторством. В прошлом году на конкурс поступило около 300 пьес, жюри выбрало десять работ — совершенно разных по тематике и стилистике. Авторы, кроме дипломов, получили по сертификату достоинством в полмиллиона рублей. Для театров, особенно губернских, принявших пьесы наших лауреатов к постановке, это неплохое подспорье.

В этом сезоне на конкурс поступило более 300 пьес. Условия те же. На днях появится короткий список, а «золотая десятка» будет названа на торжественном оглашении итогов 17 декабря в театре имени Маяковского.

— Над чем сейчас работаете?

— 2 ноября на фестивале «Смотрины» я прочитал публике новую пьесу «В ожидании сердца». Приняли очень тепло. Сейчас ее дорабатываю. Вместе с издательским домом «Аргументы недели» готовлю к выпуску сборник эссе «Селфи с музой» и книгу извлеченной прозы «Три позы Казановы». Они скоро появятся на прилавках. В ACT продолжается выпуск моего 12-томного собрания сочинений. В производстве уже 6 и 7 тома с новой редакцией «Гипсового трубача». Будет и том с десятью пьесами. Для ACT же готовлю сборник рассказов о советском детстве…

Беседовал Александр Трегубов

«Московский комсомолец», ноябрь 2019 г.

Кафедра, а не полигон

— Театральные фестивали интересны не только составом участников, который, естественно, меняется от раза к разу, но внутренней динамикой, придающей им необщее выражение лица. Куда, по-вашему, направлен главный вектор «Смотрин»?

— Главный вектор «Смотрин», нравится это кому-то или не нравится, направлен на меня, так как это фестиваль авторский, в центре его творчество одного автора. Это, конечно, налагает ответственность, ведь если мои новые пьесы, написанные в промежутке между фестивалями, окажутся слабее прежних, наш взыскательный зритель это сразу заметит. Критики-то вряд ли. Их эстетическое чувство давно носит платно-тусовочный характер. Есть, разумеется, исключения, Татьяна Москвина, к примеру, но это, увы, единицы. Замечу также, что «Смотрины» — единственный в России авторский фестиваль здравствующего драматурга, и я намерен этим фактом как можно дольше радовать своих поклонников и огорчать недоброжелателей.

— Театрам из регионов всегда очень сложно выбраться в столицу. «Смотрины» для них не только возможность «проверить» свои спектакли на московской публике, но и показать ей театр, не похожий на тот, к какому она привыкла?

— Начать, думаю, надо со слов признательности, ведь средства на проведение «Смотрин» вот уже второй раз выделяет Министерство культуры. Конечно, их оказалось недостаточно, пришлось вложить и собственные сбережения. Но даже не смотря на это, в отличие от 2015-го, мы не смогли из-за скромности бюджета пригласить театры из СНГ и дальнего зарубежья, хотя вели переговоры с Бакинским русским театром, играющим «Халам-бунду», и Белградским «Мадлениумом», блестяще поставившим «Чемоданчик». По той же причине мы смогли себе позволить «зазвать» из «отдаленных» мест только Иркутский театр имени Охлопкова, а ведь отличные спектакли по моим пьесам идут и в Хабаровском драмтеатре, и в Приморской «молодежке», и в новосибирском «Апельсине». Не по силам оказался нам и Мурманский драмтеатр. Жаль, очень жаль!

Конечно, для тех, кого удалось привезти в Москву, сыграть свои работы на сцене театрального центра «Вишневый сад» — большая удача, и я благодарен Александру Вилькину за гостеприимство, разумеется, щедро оплаченное из бюджета фестиваля. А вот мнение столичных зрителей, посмотревших работы Рыбинского драмтеатра, Самарского художественного театра, Борисоглебского городского театра, Пензенского академического театра и других участников, оказалось единодушным: побольше бы таких постановок в московских театрах. Кстати, полный зал собирался и на москвичей — на спектакли В. Шиловского, на антрепризного «Козленка в молоке» в постановке Э. Ливнева, на «Женщин без границ» О. Царева.

— «Смотрины» не обходятся без премьеры: МХАТ им. Горького представил «36 часов из жизни одинокого мужчины». Вы существенно переделали свою пьесу «Грибной царь», которая не один год шла на этой сцене. Что подвигло Вас на новую редакцию вполне успешной пьесы?

— Да, «Смотрины-2015» тоже открывались в МХАТ им. Горького моей мелодрамой «Как боги…» в постановке блестящей Татьяны Васильевны Дорониной. А мой роман «Грибной царь» был прекрасно инсценирован почти десять лет назад режиссером Александром Дмитриевым и шел с успехом, но потом несколько лет не игрался из-за временного ухода из труппы исполнителя главной роли Валентина Клементьева. Речь о восстановлении спектакля велась давно, и Доронина даже намечала даты «ре-премьеры», но восстановлен спектакль был специально к фестивалю по инициативе Эдуарда Боякова, уж очень ему не хотелось открывать фестиваль «Золотом партии», на чем пытался настаивать я. Уже тогда Бояков начал борьбу с доронинским наследием. Текст я нисколько не менял, возможно, что-то откорректировал сам Дмитриев, как автор инсценировки. Сценическое воплощение пьесы, конечно, сильно отличается от прежнего. В какую сторону? Решит зритель, но мне кажется, очевидно грубое наступление подвальной «Практики» на эстетику русского реалистического театра. Во всяком случае, актеры явно потерялись на фоне огромного агрессивного экрана. Кстати, название «36 часов из жизни одинокого мужчины» — мое, таким был подзаголовок в первом издании романа в 2005 году. К слову, у фестиваля сложились уже традиции: открытие — в МХАТе, кульминация — в театре Российской Армии, закрытие — в театре Сатиры у Ширвиндта. В этом году мы пока остались верны традициям. Что дальше — не знаю…

— В рамках фестиваля была организована читка Вашей новой пьесы «В ожидании сердца». Вы всегда стояли на том, что пьесу надо играть, а не читать. Что заставило отважиться на эксперимент, и довольны ли Вы его результатом? Что он дал Вам, как автору?

— Да, я считаю, что пьесы пишут для того, чтобы их играли на сцене. Читка вместо полноценного спектакля, да еще высокопарно именуемая премьерой, — это, на мой взгляд, ерунда и шулерство. С таким же успехом одинокого велосипедиста с дробовиком за спиной можно назвать военным парадом. Моя читка, это и есть просто читка в первоначальном смысле. Я читал тем, кто интересуется моей драматургией, новую, еще не остывшую пьесу. В рамках авторского фестиваля это вполне логично. Прежде мне приходилось читать пьесы только актерам, когда вещь уже принята к постановке. Занятие, доложу вам, не для слабонервных. Кстати, чтение на публике помогает автору понять слабые места пьесы, неточности, длинноты, потери темпо-ритма, неорганичность реприз. Особенно это важно для комедии. И я уже знаю, что надо сделать для улучшения текста. Но в целом реакция публики была очень живая, искренняя, слушатели высказали точные, даже ехидные замечания…

— На этот раз театров из-за рубежа, к сожалению, не было. Между тем, Ваши пьесы достаточно активно ставят и на постсоветском пространстве, и в Восточной Европе. Чем интересны наши, сугубо российские проблемы тем, кто живет в совсем иных реалиях?

— Да, не было. О причинах я сказал выше. Думаю, что и в СНГ, и в дальнем зарубежье, мои пьесы интересны, прежде всего, тем, что это честный разговор о сегодняшней России, о ее нынешних проблемах, о людях, угодивших из «огня» социализма в «полымя» нелепого капитализма. Мои пьесы интересны своей верностью традиции, ведь только в ней возможна настоящая, а не мнимая художественная новизна. К тому же я реалист, а реализм всегда уникален, ибо национален. Модернизм в литературе и на театре — это что-то вроде «Биг-мака», который одинаков и в Москве, и в Токио и в Нью-Йорке. У нас в Москве только мяса могут не доложить…

— Не за горами еще один фестиваль, к которому Вы имеете непосредственное отношение: «Автора — на сцену!». Много ли тех, кто готов принять от Вас эстафету бескомпромиссного разговора о болях и радостях обычного человека, такого с кем может отождествить себя большинство сидящих в зрительном зале?

— Этот конкурс мы, Национальная ассоциация драматургов и ООО «Театральный агент», возглавляемый Викторией Сладковской, учредили в прошлом году. Название «Автора — на сцену!» — это одновременно и наш девиз. Мы работаем на продвижение традиционной отечественной драматургии, рассчитанной на широкого зрителя и репертуарный театр. Как-то так случилось, что в последние десятилетия поддерживались и поощрялись (государством в том числе) в основном авторы «новой драмы», которым зрителей в зале чаще заменяют многочисленные «Золотые маски» на стене директорского кабинета. «Нормальная» пьеса объявлена несуществующей, погибшей вместе с советской культурой. На самом деле, это стратегическая уловка, дорого стоившая русскому театру. Устранить этот перекос — главная задача, стоящая перед теми, кто помнит, что театр — это кафедра, а не полигон болезненных фантазий автора и режиссера.

Главная особенность нашего конкурса в том, что «золотая десятка» победителей получает не только красивые дипломы и напутствия мастеров, но и сертификаты на полмиллиона рублей — каждый. Эти средства автор передает театру, который берется за постановку его детища. В прошлом сезоне поступили в жюри более 250 пьес. В этом — больше трехсот. В начале октября мы обнародовали «долгий список». «Золотая десятка» станет известна 17 декабря.

Газета «Культура», 12 ноября 2019

Беседовала Виктория Пешкова

Это ли не счастье?

Накануне 65-летнего юбилея автор «ЧП районного масштаба», «Козлёнка в молоке», «Грибного царя» и многих других произведений, которые любят миллионы, побывал на Радио «Комсомольская правда», на записи популярной программы Андрея и Юлии Норкиных «Простыми словами»…

«То, что происходит в современной драматургии, — катастрофа»

— …Юрий Михайлович, сейчас в самом разгаре Театральный фестиваль «Смотрины» по вашим драматическим произведениям… Даже по меркам столицы событие это примечательное и незаурядное: в этом празднике участвует десяток театральных коллективов…

— Да, это крупнейшие столичные коллективы — МХАТ им. Горького, Московский Театр Сатиры, Центральный Академический театр Российской армии, Театр Всеволода Шиловского, Театральная компания «Сюжет». Приедут гости из губернской России — театры: Рыбинский, Борисоглебский, Пензенский областной драматический им. А. В. Луначарского, Самарский художественный, Иркутский академический им. Н. П. Охлопкова… Вы не представляете, какие прекрасные коллективы работают в городах по всей стране! Зачастую в регионах спектакли по моим пьесам ставят даже лучше, чем в иных столичных театрах. Там нет этого зуда новизны, болезненной страсти — сделать пусть хуже, но не так, как у других. Там не увлекаются псевдоноваторством ради благосклонного кивка «Золотой маски», дешевым эпатажем на потребу дурного вкуса. Прежде всего, они пытаются донести мысли и образы автора. Я драматург традиционного направления, и меня больше интересует: что, а не как.

— А что вообще сейчас происходит в российском театральном искусстве?

— На мой взгляд, если брать современную драматургию, мы имеем почти катастрофу. За тридцать лет не выдвинулся ни один драматург общенационального уровня, не говоря уже о масштабах Островского, Сухово-Кобылина, Андреева, Горького, Булгакова, Вампилова, Розова… Почему? Потому что благодаря новым смыслам рождаются новые формы, а не наоборот. Птица вьет гнездо для яиц, а не для гуано. Простите! Если от драматурга не требуется художественного осмысления того, что происходит в обществе и душах современников, как он вырастет во властителя дум? Никак. Ставка на новизну любой ценой приводит к обессмысливанию того, что творится на сцене. Если нож точить бесконечно, у вас в руке останется одна ручка. Вот «ручка от ножа» вместо драматургии и осталась.

(Тут необходима ремарка: наш собеседник скромно умалчивает о себе, но, кажется, давно правомерно вводить в обиход выражение «театр Полякова». Пожалуй, именно наш сегодняшний собеседник и является единственным русским драматургом общероссийского масштаба если, оценивать уровень его пьес, количество постановок, значимость поднимаемых проблем, глубину образов и узнаваемость стиля. — Прим. редакции КП.)

— Что, у нас и ремесленников нет?

— Есть, конечно. Ремесло — это замечательно. Но проблема современной художественной литературы (а драматургии — жанр изящной словесности) заключается, прежде всего, в том, что ныне очень плохо поставлена начальная профессиональная подготовка. Беда именно с ремеслом! Как заявил мне начинающий автор «пьесоподобных» текстов: «Вы ничего не понимаете! Я пишу доаристотелевскую драму!» Я ему ответил: «Напишите сначала грамотно хоть одну аристотелевскую, а потом беритесь хоть за догомеровскую мистерию…» Он моего юмора, кажется, не понял. И что выходит: неофит не умеет еще написать нормальную пьесу с завязкой-кульминацией-развязкой, с характерными героями, с удобоваримыми диалогами, а его уже тащат на «Золотую маску», вручают премии. Ну как же! Пьеса-то про то, как прозектор влюбился в отрезанную женскую грудь! После этого автор уже уверен: а зачем мне учиться? Я уже лауреат. Впрочем, с министрами у нас то же самое…

«К власти надо относиться без подобострастия, но — объективно»

— Владеть ремеслом — это работать надо. А у нас сейчас как-то не очень это любят. Можно всегда прикрыться творческим процессом. «Я художник, я так вижу». Мы очень хорошо помним, как журнал «Юность» стал печатать ваши произведения. Сначала «ЧП районного масштаба», потом «Работу над ошибками» и «Сто дней до приказа». Повести отличались острой критикой. И это было очень шумно. Все о вас говорили. Вы и дальше работали в том же направлении — остро критиковали. Тем не менее, почему-то никогда не были либералом. Более того, для либералов вы — один из самых неприятных людей. Нам даже писали: вот еще один прокремлевский пропагандист. Не могут они вам простить критику Солженицына, этой иконы современной русской либеральной демократии.

— Икона либералов, скорее, вдова Солженицына, а на его похоронах, помнится, было пустынно, если не считать мелких чиновников… Мы несли к гробу венок от ЛГ в удручающем одиночестве, с удивлением поглядывая на конную милицию. Вообще-то, это один из устойчивых мифов, что критика существующего порядка вещей, и в том числе властей предержащих, может быть только либеральной. Все остальные точки зрения — формы сервилизма. У меня из-за этого разгорелась полемика с Николаем Сванидзе на предыдущем съезде Союза журналистов. Он с трибуны заявил, мол, журналист — это синоним слова «либерал». Журналист, дескать, просто не может не быть либералом. А коли ты не либерал, то, соответственно, и не журналист, а так «пропагандос». Но, извините, а куда вы тогда засунете Каткова, Суворина, Розанов, Леонтьева, Меньшикова, славянофилов? Об этом я и сказал с трибуны съезда. Ведь консервативная пресса была до революции гораздо влиятельней и тиражней, чем оппозиционная. Просто у революционеров в деле развала Империи нашелся такой могущественный союзник, перед которым не устоял даже традиционный народный монархизм. Я имею в виду царя-мученика и его администрацию…

— Суворин был мракобес и все такое. Можно найти много эпитетов, которые объясняют точку зрения Николая Карловича.

— Для либералов все оппоненты — мракобесы. Давайте разберемся. Мракобесы — это те, кто предупреждали, что революция несет стране развал и катастрофу? Да? Кстати, все «мракобесы» очень хорошо знали либеральную идеологию. Они с нее начинали, как тот же Катков или Тихомиров, а потом они повзрослели, одумались, перешли в другой лагерь, охранительный, и продолжали критиковать власть уже за — неисполнения ею своей державной, удерживающей функции. Критика существующего порядка вещей может быть и справа, и слева. Кто-то костерит власть за то, что она слишком жесткая. А кто-то за то, что она слишком мягкая и оттого недостаточно эффективная. Что опаснее избыточность или недостаточность государства — это еще вопрос? Я уверен: государственная недостаточность — куда опасней.

— А вот ваша цитата: «Если писатель-публицист во всем согласен с властью, он приспособленец. Если ни в чем и никогда не согласен с властью, — то он негодяй». Это — о чем?

— О том же самом! Вот я всегда был в оппозиции к Ельцину, считая этот режим преступным, доведшим страну до обнищания, беззащитности и полураспада. Я был одним из основоположников антиельцинизма в литературе: сатирически, даже, как считают критики, издевательски изобразил ЕБН и в «Апофегее», и в «Демгородке». Но я отнюдь не утверждаю: все, что делалось при Ельцине, было неправильным. То же могу сказать и о нынешней власти: она сделала много положительного, но еще больше она не сделала для народа и страны. И все-таки ее КПД несравненно выше ельцинской «команды». Почему этого не хотят видеть люди, вроде Сванидзе? Я не знаю. Думаю, тут речь можно вести о какой-то психогенетической мутации, клановой или семейной кровной обиде. В любом случае: власти не надо откровенно хамить, даже борясь с ней, но и говорить с ней дрожащим голосом тоже не следует.

— С эпохой Ельцина было связано много надежд на перемены к лучшему, к построению свободного богатого общества. Ведь вы этого хотели, судя по вашим упомянутым повестям. И что произошло? Почему вдруг разочаровались и ушли в оппозицию к этому новому?

— Да, я хотел, как и все, демократии и свободы слова, но мне в страшном сне не могло привидеться, что их будут укреплять с помощью пальбы из пушек по парламенту… Залп «Авроры», по-моему, был менее разрушительным. Может быть, благодаря писательской интуиции губительную подоплеку ельцинского правления я почувствовал раньше других, заранее. Со мной не соглашались, я тогда со многими друзьями-писателями разошелся. Даже с домашними некоторыми рассорился. Но потом, спустя годы, они — один за другим — нехотя признавались: да, ты был прав…

«„Архипелаг ГУЛАГ“ — это не та книга, которую нужно изучать в школе…»

— А что смущает вас в Солженицыне?

— Ничего не смущает. Кроме того, что он не мой писатель. Для удовольствия я его никогда не читал. Я для удовольствия Гоголя, Лескова, Чехова, Бунина, Булгакова, Катаева читаю.

— Ну, как же, он же правду написал. Сколько было в концлагерях наших замучено…

— Да, он написал свою правду, часто не совпадавшую с исторической реальностью, опираясь на тогдашние мифологические цифры жертв, минимум в десять раз превосходящие реальные утраты. В любом случае речь идет о гигантских потерях «перманентной» революции. Но преувеличивать их на порядок зачем? Что за статистический мазохизм? А ярлык ненавистника Солженицына мне прилепили в 2014 году, когда я со своим неосторожным прямодушием в интервью газете «Культура» возмутился тем, что за четыре года до юбилея «Исаича» уже во все организации разослали циркуляры. Мол, с каким размахом следует отмечать столетие писателя. Зато ни слова о Константине Симонове, у которого в 2014 году тоже 100-летие. Ни гу-гу о Горьком, его приближающемся 150-летии. Ни полслова о Тургеневе с его 200-летием. Как же так? А ведь они сделали для нашей культуры, мягко говоря, не меньше, чем автор «Ивана Денисовича».

— Считаете, это реверанс властей в сторону либералов?

— Не думают, мне кажется, власть вообще смутно представляет себе, кто есть кто в искусстве. Просто Кремль решения принимает зачастую под давлением «ходоков». За Горького, видно, тогда попросить было некому. А уж как умеет «просить» Наталья Дмитриевна, общеизвестно. Наблюдал. Кроме того, я имел неосторожность напомнить согражданам о том, что Александр Исаевич говорил о Советском Союзе, о нашей с вами Родине, живя в США. Он назойливо призывал Америку активно бороться против СССР… А когда я еще «до кучи» высказал мнение, что «Архипелаг ГУЛАГ» — это не та книга, которую нужно изучать в школе…

— Почему?

— Потому что вещь очень субъективная. Там много фактов, которые потом исторической наукой не подтвердились. Там же есть апологетические, мягко говоря, главы о предателе-генерале Власове, сочувственные страницы о бандеровцах. Вот есть замечательная вещица Солженицына «Один день Ивана Денисовича». О жизни заключенных в лагере. Хотите понять эпоху, трагедию этих людей, которые пострадали, кто невинно, а кто и за дело, — читайте «Один день…» Я спрашиваю, когда встречаюсь со школьниками, со студентами: а за что сидел Иван Денисович? Отвечают: он анекдот антисоветский рассказал. Или: он был против Сталина.

Да нет же, он просто ушел из своей части, а до нового места назначения не дошел. По законам военного времени это называлось де-зер-тир-ством. Я служил в середине 1970-х в Группе советских войск в Германии. Если бы я ушел из своего артполка и не дошел бы до штаба дивизии, куда меня нередко посылали, мне бы тоже дали срок. В штрафбат точно отправили бы, хотя никакой войны тогда не наблюдалось. Это армия, а не пионерский лагерь…

— Но в жизни Александра Исаевича был и такой эпизод, когда он отказался принимать государственную награду от Ельцина. А от Путина — принял. Да, какое-то время это была совершенно неприкосновенная фигура. Потом стали очень робко говорить: слушайте, чего-то мы с Солженицыным начинаем перегибать палку. Сейчас эти голоса звучат громче. Тем не менее, все-таки Солженицын — великий писатель земли русской. И пока еще в статусе неприкосновенной персоны.

— Скажу иначе: он очень крупная культурно-политическая фигура. И политик Солженицын оказался, как показывает время, гораздо крупнее Солженицына-писателя. Тиражи его книг катастрофически упали, о чем с плохо сдерживаемым удовольствием писал еще Войнович. Автор «ГУЛАГа», видимо, каким-то верхним нюхом почувствовал, что эпоха Ельцина заканчивается, с политической точки зрения принимать награду от «хромой утки», да еще сильно пьющей, неперспективно, можно подвергнуть риску свой авторитет. Кстати, первым от ельцинского ордена отказался писатель-фронтовик Юрий Бондарев, но на это как-то внимания не обратили. Напомню, гораздо критичнее меня высказался о Солженицыне ведущий писатель-либерал Владимир Войнович в книге «Портрет на фоне мифа». Однако вдова на него не обиделась и либеральных собак не спустила: свой.

— Может быть, ваш конфликт связан с тем, что он — писатель антисоветский, а вы — советский?

— Да, я — советский. И что? Я же не настаиваю на том, что моя точка зрения единственно правильная. Я просто ее высказываю. Спорьте! Но если в нашем государстве с благословения кремлевских политтехнологов «школы Натана Дубовицкого» и дальше будут размываться базовые ценности, это плохо кончится. Поясню на примере. Солженицыну, который с пониманием относился к Власову, считая измену формой борьбы с ненавистным режимом, поставили памятник. И я тут хочу заступиться за Дмитрия Быкова — хотя он герой отнюдь не моего романа и не мой единомышленник. На него набросились, когда он высказал желание написать книгу о Власове в серии «Жизнь замечательных людей». Ребята-кремлята, вы уж определитесь, чтобы не морочить людям головы! Если за одни и те же идеи Солженицыну ставят памятник, а Быкова ругают как последнего сукина сына, это уже какая-то форма государственной шизофрении с раздвоением личности.

«В СССР была культурная политика. А сейчас ее, как системы, нет»

— Вы очень давно говорите, что государство неправильно ведет политику поддержки театрального искусства, киноискусства. Мы имеем в виду выделение денег на съемки фильмов и постановку спектаклей, мягко говоря, невысокого художественного уровня. Почему государство не следит за тем, на что и как потрачены средства?

— Мне кажется, проблема не в государстве как таковом, а в том среднем слое чиновников, у которых просто нет ни мировоззрения, ни позиции, ни идеалов, ни вкуса. А если и есть, то они далеки от интересов нашей страны и народов, ее населяющих. Вот пример. Есть фильм «Ржевский против Наполеона». Там, кстати, в роли Бонапарта крайне неудачно засветился будущий президент Украины Зеленский. Более чудовищной ерунды, снятой на государственные деньги, да еще к 200-летию победы над супостатом, невозможно себе вообразить… Режиссера-постановщика Марюса Вайсберга, будь моя воля, я бы выпорол прилюдно и выгнал из профессии, настолько это бездарно. И больше к этой дате не сняли ни-че-го? Кто принимал такое решение? Кто выделял деньги? Кто принимал готовый фильм? Неведомо. Кто ответил за это поношение? Никто.

— Погодите, вот вы — председатель Общественного совета Минкульта.

— Общественный совет не принимает решений, не выделяет деньги, он лишь рекомендует и предостерегает. Фонд кино — вообще странная организация, в былые времена ее бы назвали вредительской. Кстати, к нашим рекомендациям и предостережениям едва прислушиваются. Была история с фильмом «Смерть Сталина», которому неожиданно выдали прокатное удостоверение. Потом посмотрели и сказали: батюшки, это же поклеп на нашу непростую историю! Вот тогда нас и собрали: мол, протестуйте от имени общественности. Надо было прикрыть явный прокол Минкульта. Потом я пытался выяснить, а кого наказали за выдачу прокатного удостоверения такой чудовищной галиматье? «Да ну вас, Юрий Михайлович, вы какой-то кровожадный…» — обиделись на меня. Долго в председателях Общественного совета я не задержусь, поверьте! Вот так.

— Когда мы с Кареном Георгиевичем Шахназаровым говорили про великое советское кино, он отметил, что был ежегодный заказ от государства крупнейшим режиссерам. И процесс создания таких фильмов контролировали. И в результате чаще всего выходили очень сильные фильмы.

— В СССР была культурная политика. А сейчас ее нет. Как системы. Я уже поминал юбилеи великих писателей — авторов мирового уровня. Хоть один фильм по их произведениям был создан к круглой дате? Почему? Бог весть…

— Может, и хорошо? Вы представляете, что сейчас сделают из классиков? «Матильду» помните?

— Хотиненко, Кара, Бортко, Лебедев очень даже хорошее кино сделают. А вот зачем лезть в интимную жизнь сложного нашего царя, когда общество и так разделено, я не понимаю. Тогда уж слазьте и в личную жизнь академика Сахарова или президента Ельцина! Нет, не лезут — дрейфят…

— «Матильда» — провокация. Но ваши-то книги — тоже провокационны.

— Провокативны, с вашего позволения. Меня однажды спросили: как бы вы отнеслись к такому варианту: ваши вещи никогда бы не напечатали, но Советский Союз сохранился бы, страна не распалась бы таким чудовищным образом, 20 миллионов русских не оказались бы за рубежом на положении людей второго сорта? Я ответил так: да хрен с ними, с этими повестями. Страна и судьбы людей дороже. И это не рисовка, а правда.

«„Сто дней до приказа“ напечатали только потому, что на Красную площадь приземлился немецкий парень Руст»

— Ваш читатель и почитатель Михаил прислал вам такой вопрос: «„Сто дней до приказа“ были таким зарядом тротила, который взорвал огромную дамбу цензуры. Как вы оцениваете нынешнее состояние свободы в России? Насколько свобода слова для вас священная корова? Как вы относитесь к благим намерениям ограничения свободы слова со стороны государства?»

— Типичная поздняя мифология. Ничего я не взорвал. Эту повесть стойко не печатали, с 1980-го до лета 1987 года, пока некий немецкий паренек Руст не приземлился на Красной площади, каким-то чудесным образом пролетев через все наши кордоны. Горбачев спохватился, что у него-де очень плохие военные. И поснимал всю верхушку, как раз созревшую для переворота. Именно в этот промежуток состоялся знаменитый звонок главы военной цензуры Андрею Дементьеву, редактору журнала «Юность»: «Вы напрасно поставили в номер „Сто дней до приказа“. Мы все равно не пропустим!» А он ответил: «Вы бы лучше Руста на Красную площадь не пропустили». Тогда я, как молодой тщеславный писатель, испытывал эйфорию. Но даже у меня закралась мысль: что-то тут не так… Если в государстве мнение военной цензуры ничего не значит, такое государство долго не протянет. Держава обязана защищать свои секреты и интересы, в том числе и на пространстве культуры. Иначе она развалится. Так и получилось. Интереснее другое. «Сто дней» в 1984 году решили напечатать в двух номерах «Советского воина» и потом провести дискуссию, но категорически выступил против заместитель начальника ГЛАВПУРа генерал Волкогонов. Почему этот человек, вскоре проклявший «тоталитаризм» и ставший «пламенным демократом», сделал все, чтобы влиятельная советская литература не включилась в борьбу с дедовщиной? Может быть, механизм тот же, что и теперь, когда вдруг «ни с того ни с сего» за казенные деньги снимают глумливый фильм о победе над Наполеоном?

И много ли таких «волкогоновых» в нынешних коридорах власти?

— Гниение государства — это абсолютно отрицательный процесс. Но если цензура, если государство решит, что для него необходимо гайки закрутить, все равно этот процесс гниения оно не остановит… Тем не менее запрос на цензуру сейчас очевиден. Цензура в вашем понимании — это сугубо отрицательная вещь или все-таки положительная? Как ее настроить так, чтобы это было во благо государства?

— Есть цензура и цензура. При советской власти то была официальная структура, мощный государственный инструмент. Называлась она «Главлитом». Цензура, как она это понимала, защищала интересы и секреты страны в прессе, в искусстве. Правильно, неправильно, но она защищала, руководствуясь политическим курсом руководства. Сейчас у нас цензуры как государственного института нет. Но у нас есть корпоративная цензура. У нас есть цензура политических блоков и аппаратных кланов. У нас есть цензура тусовки — литературной, театральной, киношной и так далее. У нас есть цензура влиятельных меньшинства, в том числе и сексуальных. Когда был в разгаре мой конфликт с окружением Солженицынского фонда, на меня наехала со всей мощью госпечати официозная «Российская газета». Ей Путин поручил? Сомневаюсь. И вот что интересно: читатели «РГ», на сайте газеты комментируя погромную статью Сараскиной, поддержали именно меня. Но об этом принципиальном факте «Российская газета» деликатно умолчала. Это ли не цензура? Конечно, цензура. Есть либеральные издания, скажем, журнал «Знамя», в котором просто заявляют: писателя Полякова для нашего журнала не существует. Именно так сказали автору, когда он принес туда рецензию на мой роман «Любовь в эпоху перемен», который, кстати, популярен у читателей. Это тоже цензура. Не общеполитическая, а конкретной политической, а то и этнической группы. И она, такая цензура, кстати, действует, гораздо беспардоннее, чем советская цензура, с которой можно было как-то бороться или договариваться.

— Но вам скажут, что вы можете пойти в другое издательство, в другой журнал.

— Совершенно верно. Но то же самое отчасти было и при советской власти. То, что не печатали в «Новом мире», могли напечатать в «Нашем современнике». То, что отвергал «Советский писатель», можно было выпустить в «Советской России» или «Молодой гвардии».

«А ведь цензоры улучшили „Золотого теленка“ Ильфа и Петрова!»

— Советская цензура, как ни парадоксально это звучит, рождала какие-то гениальные вещи на тех же театральных подмостках и в кино, когда необходимо было говорить эзоповым языком, но все понимали, о чем речь. Прорастало только гениальное.

— Дело в том, что до Китайгородского проезда, где располагалось главное управление, доходили только самые «трудные» рукописи. Меня с моим «ЧП районного масштаба» вызывали именно туда. Но в основном функции цензуры выполнял обычный редактор, однако он прежде всего отвечал за профессиональный уровень текста и помогал писателю избавиться от слабых страниц. Я купил в середине 1990-х годов полное издание «12 стульев», где курсивом были набраны строки, вымаранные этой самой редакторской цензурой. Примерно одна четверть. Думаю: ну, вот теперь-то я узнаю, что проклятая советская власть выбросила из моего любимого романа. А когда стал читать, понял: и я бы, как редактор, это все убрал. Здесь неуклюже, здесь нелепо, здесь ингушей обидели походя, тут отдает дешевым фельетоном… Так что — цензоры фактически улучшили Ильфа и Петрова.

Я и сам, когда готовил собрание сочинений, подумал: дай-ка верну то, что у меня убрали редакторы из «Ста дней…», из «ЧП…», из «Работы над ошибками». Разложил рукописи, сдул пыль, вник и понял — почти нечего восстанавливать. Да, убрали несколько шпилек. Сократили длинноты. Но самое острое осталось. Поймите меня правильно: я не апологет цензуры, но какие-то разумные ограничения все-таки должны быть… Если вы призовете к еврейскому погрому, вас посадят и правильно сделают. А если вы призываете к погрому государства российского, вы просто несдержанный певец свободы, и вам срочно в качестве успокоительного надо выдать президентский грант или государственную премию…

— Так же где границы этого разумного ограничения?

— А в этом и есть мудрость, или, как говаривал не любимый мной политический деятель, «консенсус» между творцами и властью. Здесь надо в каждом конкретном случае договариваться. Если выйдет какой-то роман, который, с моей точки зрения, неправильно оценивает войну 1812 года, да и Бог с ним: у нас плюрализм. Идиотам тоже надо самовыражаться. Но зачем на огромные казенные деньги снимать к юбилею и показывать по телевизору дорогостоящую белиберду, да еще с издевками над нашими святыням? Вы мазохисты? Я — нет!

— Вот ещё один отклик: «Поправочка, Норкины. Запрос лишь на моральную цензуру, а не на политическую».

— А почему не на политическую? Если кто-то выступит и скажет: а я за развал Российской Федерации.

Мы что, должны это спокойно скушать и позволять ему разваливать государство? У нас были такие любители развалов, угробили Советский Союз и теперь прекрасно живут в Штатах, Британии, Израиле, но почему-то не призывают разваливать эти государства. Знают, сразу посадят, едва откроют рот…

«Я хоть и писатель, а книги читаю»

— Юрий Михайлович, а как у нас вообще с книгами?

— С книгами у нас так: средний гражданин России читает по четыре книжки в год. Это последняя статистика. Средний тираж книги 2 тысячи экземпляров. Но я знаю авторов романов, у которых рекорд — 500 экземпляров. Я все-таки известность получил еще при советской власти, поэтому у меня тиражи неплохие. Мой последний роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР» уже три раза допечатывался, перевалил за 50 тысяч.

— А вы сами читаете?

— Я хоть и писатель, а книги читаю. Много интересного выходит. Есть вещи, которые совершенно не раскрученные, а хорошие. Например, замечательный автор Владислав Артемов — прозаик. За многолетнюю практику я выработал некие правила: если мне попадается книга, и она мне не нравится, вижу, что это слабо, я всегда даю автору еще один шанс — пробую читать, если попадется, вторую его книгу. Мне достаточно нескольких страниц, чтобы понять, стоит ли продолжать. Жена не может со мной смотреть сериалы, потому что я уже в первой серии знаю, кто убил, кто украл, кто чья сестра или брат, украденные из роддома… Но если и вторая книга автора плохая, я этого писателя больше никогда не возьму в руки. Какими бы премиями его ни увешали. Чудес не бывает.

Как из-за Полякова чуть не закрыли «Комсомолку»

— Это было в 1993 году. Когда Ельцин расстрелял в «Белом доме» мятежный парламент, я за ночь написал статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» И отдал ее в «Комсомольскую правду», которой тогда руководил Валерий Симонов. В либеральной прессе не было ни одного материала против расстрела, борцы за нашу и вашу свободы единодушно поддержали террор, а оппозиционные органы сразу закрыли. Моя статья оказалась единственной в открытой прессе, где осуждался этот преступный акт. И она вышла в «КП». Газету решили закрыть. Один день она не выходила, потом помиловали. Статью вы можете прочитать во всех моих сборниках публицистики.

— Почему вы считаете, что расстрел парламента — это страшная история?

— А как иначе? Это был первый серьезный конфликт между президентской и парламентской властью в новой, якобы свободной России. Для демократического общества конфликт между ветвями — дело обычное, штатное. Если бы тогда из клинча вышли достойно, конструктивно, с помощью переговоров, мы бы сейчас жили в другой стране. И у нас бы сегодня не было столько претензий именно к качеству нашей демократии, которая у нас, по сути, сувенирная. Уж лучше тогда монархия… Честнее.

— Как-то пессимистично… А по жизни вы оптимист?

— Конечно, я оптимист, если продолжаю сочинять книжки, когда до меня столько написано и такими гигантами!

О свободе самовыражения

— Либералы под свободой понимают свое доминирование в информационном пространстве. Если моя точка зрения доминирует — это свобода. А если я могу то же самое писать, вещать, утверждать, но не доминирую, — это уже никакая несвобода. Или все будет, как я хочу, или «прощай немытая Россия»! Так думает либерал. Я же свободу воспринимаю по-другому. Меня никто не ограничивает — только мое собственное понимание того, что такое хорошо, а что такое плохо. Я ощущаю ответственность за «выпущенное» слово, за то, как оно отзовется. И если моя точка зрения не доминирует здесь и сейчас, это вовсе не означает, что нужно проклясть и покинуть страну. Моя точка зрения в 1990-е годы была не только не доминирующей, а почти маргинальной. Мои статьи про патриотизм во времена воинствующего космополитизма воспринимались как что-то ненормальное. И что? Теперь моя точка зрения стала официозом, более того, к ней примазались такие прохиндеи и «волкогоны», что иногда тошно. И что? Переживем. Чувство родины — важнейшая, если не главная, составляющая часть художественного дара.

Вопросы на засыпку

— А вам самому никогда не хотелось сняться в кино по вашим сценариями или сыграть в спектаклях по вашим пьесам?

— Нет! Никогда! Хотя режиссеры уговорили меня дважды сыграть в эпизодах. Я сыграл пьяного писателя с одной репликой в экранизации «Козленка в молоке» у Кирилла Мозгалевского. А также роль телеведущего с двумя репликами в экранизации «Апофегея» у Станислава Митина. Но театр… Упаси Бог! Мне периодически снятся два сна. Один: меня снова забирают в армию. А другой: я почему-то играю в спектакле, выхожу на сцену как артист и понимаю, что не помню ни одного слова из роли. Мне шепчут из-за кулис: «Ты что, обалдел!? Говори хоть что-нибудь!» А я не могу выдавить из себя ни звука! Нет, быть актером, играть в кино или в театре, даже в своей пьесе, никогда не хотелось. Хотя в детстве я и ходил в театральный кружок! Но это другая профессия. Пусть на сцену выходят профессионалы и произносят наизусть слова, которые сочинил для них я. Это ли не счастье?

Рекламная пауза

В качестве послесловия к беседе, прозвучавшей на радио, а потом появившейся на сайте КП, хочу добавить любопытный эпизод, который, думаю, особенно заинтересует читателей этой книги теперь, после внезапной смерти Юлии Норкиной. Часовой разговор в прямом эфире несколько раз прерывался довольно продолжительными рекламными паузами, во время них мы оставались в студии и при отключенных микрофонах пили чай и говорили на разные темы.

— Слушайте, не могу понять, почему так по-хамски поступили с Дорониной? — спросил Андрей Норкин в продолжение начатого разговора о переменах в МХАТе имени Горького.

— Чего ты, Андрюша, не можешь понять? — угрожающе уточнила Юлия.

— А вот чего… Других-то худруков-ветеранов не тронули — Захарова, Волчек, Ширвиндта, а ее выгнали в шею… Почему?

— Потому что она русская баба! — буквально взорвалась Норкина. — Знали, сволочи, что никто не заступится. Попробовали бы они тронуть Волчиху, такое бы началось, санкции бы сразу ввели!

— Тихо, не кричи! — замахал руками Андрей. — Мы уже в эфире…

Подготовили к печати Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», ноябрь 2019 г.

Москвич со стажем

— Как часто Вы бываете в центре Москвы? Какие Ваши типичные деловые маршруты?

— В Центре я бываю постоянно. Маршруты: Большая Никитская, Кузнецкий мост, Гнездниковский, Тверской бульвар, Старая площадь, Маросейка, Сретенка, Солянка, Чистые пруды…

— Что Вы скажете о тех районах центра, в которых чаще всего бываете? Как они изменились за последнее время?

— Изменились. Во-первых, почти все исторические здания отреставрированы. Даже взялись за жилой дом XVIII века по проекту Казакова на углу Большого и Малого Златоустинских переулков, когда-то называвшихся Комсомольскими. Там жили мои родственники, и я в детстве у них часто гостил. А то ведь на историческом доме уже и березы выросли. Сильно изменились дворы, в них стало приятно заходить, а уж о таких детских площадках мы полвека назад даже не мечтали! Расширение тротуаров тоже дело неплохое, но хочу напомнить, что пешеходов в Москве пока все-таки больше, чем велосипедистов, а иногда теперь складывается обратное впечатление.

— Вы бываете в местах своего детства и юности? Какие интересные истории бывают?

— Если есть возможность, я бываю там, где прошли мои детство и юность: на Бакунинской улице, в Балакиревском и Переведеновском переулках, где стояла моя 348-я школа, на Спартаковской площади, где был Первомайский дом пионеров, возле Елоховской церкви, там до сих пор в старинном особняке расположена библиотека имени Пушкина, куда я ходил мальчиком. Недавно в Харитоньевском переулке в здании, где располагался наш райком комсомола, я вдруг обнаружил еврейскую спортивную школу. Дело-то хорошее. Но русской спортивной школы мне нигде в Москве еще не встречать не приходилось. Может, и не надо российский спорт по национальным квартирам рассовывать? Да и вообще, как теперь определить, этническую ориентацию учреждения? Ведь графы «национальность» в паспортах нет. Странная история. Неумная!

Как-то увидел, что в доме на Маросейке, где я обитал с родителями в первые годы жизни, открылся цветочный магазин. Зашел, поднялся на второй этаж, озираюсь. Юная продавщица спрашивает:

— Вы что-то ищите?

— Нет, — отвечаю. — Просто места знакомые.

— В каком смысле?

— Я здесь жил.

— А вы ничего не путаете? До нас тут ателье располагалось.

— Не путаю. Тут задолго до ателье располагалась коммунальная квартира. Наша комнатка без окон вон в той части была.

— Когда же вы здесь жили?

— С 1954-го по 1957-й!

Через пять минут весь коллектив магазина высыпал поглазеть на забредшего к ним советского мамонта.

— Случается ли Вам во время прогулок по центру обнаружить какой-то незнакомый уголок? Вы говорили, что Вам интересны мемориальные квартиры. А какие из них Вас чем-то удивили?

— Иногда натыкаешься на удивительный дом, который раньше, до реставрации, не замечал. А недавно иду мимо здания консерватории и вижу напротив ворота во двор, захожу и столбенею. Представляете, перед входом в какое-то солидное финансовое учреждение цветет двухметровый рододендрон с бутонами величиной с кокос. «А как же зимой?» — спрашиваю охранника, вышедшего покурить. «Минус тридцать пережил!» — с гордостью отвечает тот.

Если прохожу мимо мемориальной квартиры и есть время, обязательно заглядываю. Недавно иду по Тверскому бульвару в Минкультуры. Звонят из приемной: заседание откладывается. Вижу: мемориальный музей Коненкова, мимо которого хожу лет сорок. Стучусь. Фантастика! То, что он был гениальным скульптором, это я, конечно, знал. А то, что — являлся нашим чуть ли не резидентом в США и работал вместе с женой по атомному проекту, об этом даже не догадывался. Не проходите мимо мемориальных музеев!

— В статье «Где проспект Ивана Калиты» Вы писали, что, живя в Балакиревском переулке, заблуждались насчет того, чье имя он носит, так как разъясняющих табличек в то время не было. Можно ли сказать, что сейчас с таким вот историческим просвещением стало лучше — появились таблички, QR-коды на стенах? Вы, кстати, когда-нибудь наводили на эти коды смартфон?

— Да, долгие годы я был уверен, что переулок, где я вырос, назван так в честь замечательного композитора. Оказалось, нет, в память о рабочем местной пуговичной фабрики, погибшем на гражданской войне. Кстати, площадь в честь композитора Балакирева появилась в Выхино-Жулебино только в 2017 году. Когда я писал нашумевшую статью «Где проспект Ивана Калиты?», ее еще в помине не был. Возникал вопрос, кто нам дороже: мятежный пуговичник или один из основоположников русской школы музыки? Кстати, большинство проблем, поднятых в той статье, так и не решены до сих пор. «Войковская» как была, так и есть. А проспекта Ивана Калиты, сделавшего Москву центром Русской земли, как не было, так и нет. QR-коды — дело хорошее, познавательное, но мраморные и гранитные доски, по-моему, надежнее и уважительнее в отношении родной истории и знаменитых людей.

— Что Вы бы хотели изменить в Москве? (Вы много раз говорили о том, что не хватает памятников многим достойным людям и названных в их честь улиц).

— Давно пора создать серьезную общественную комиссию и привести столичную топонимику, отражающую нашу историю, в соответствии с реальным весом той или иной фигуры. Убирать никого не надо, разве что — проредить: ну куда нам столько Роз Люксембург и Клар Цеткин? А вот добавить необходимо очень многое. Для примера: в столице нет улицы поэта Аполлона Григорьева, певца первопрестольной, почти не отражено в топонимике такое чисто московское культурно-политическое явление, как «славянофильство». Почему? Наши онемеченные цари не любил славянофилов, это понятно. Большевики, тоже понятно: панславизм и пролетарский интернационализм — вещи разные. А мы-то за что славянофилов невзлюбили? С памятниками — тоже беда. Никакой логики. Почему есть памятники Плисецкой, Ростроповичу, Солженицыну, Высоцкому, Бродскому? А Улановой, Свиридову, Леониду Леонову, Рубцову и Фатьянову нет? То же самое с мемориальными досками. До сих пор на знаменитом доме в Лаврушинском переулке, где жили Булгаков, Кассиль, Ильф и Петров, Погодин, Катаев, Казакевич, Федин, Паустовский, Эренбург, Соколов, Пастернак и другие светочи советской литературы, висит лишь мемориальная доска в честь забытого ныне литературоведа, исследователя Горького Ю. Юзовского, пострадавшего во время борьбы с космополитами? Кто объяснит? Никто.

— Случалось ли Вам как-то повлиять на облик и топонимику центра Москвы? Может, Вы на посту редактора «ЛГ» сумели что-то отстоять от сноса или добиться переименования чего-то?

— Да, мы были из тех, кто настоял на возвращении памятника Горькому на площадь Белорусского вокзала. По нашей инициативе повешена мемориальная доска в честь многолетнего редактора ЛГ А. Чаковского. Мы помогли нескольким московским музеям, помещения которых приглянулись влиятельным структурам.

— Вас узнают на улицах и общественных местах? О чем спрашивают, чего желают?

— Чаще всего меня спрашивают, когда выйдет новая книга. Иногда просят передать Владимиру Соловьеву, чтобы он реже перебивал экспертов в студии.

Вопросы задавала Мария Раевская

Газета «Москва-центр», ноябрь 2019 г.

Промежуточный юбилей

— Где Вы будете отмечать день рождения? В 2014 году Ваш юбилей праздновали в атриуме Музея Пушкина. А теперь где?

— Ну, все-таки 65 лет — юбилей промежуточный. Затем санкции и кризис взывают к скромности. В этот раз отметим юбилей в театре Сатиры 13 ноября, совместив с закрытием моего фестиваля «Смотрины».

— Есть ли у Вас какие-то традиции празднования?

— Как-то не сложилось. Семья, друзья, товарищи по литературному ремеслу. В последние годы стараюсь совмещать день рождения с какими-то моими театральными свершениями.

— К Вашему юбилею приурочен второй фестиваль «Смотрины». В статье «Драмы прозаика» Вы писали о беззащитности автора в театре («как прохожий в зоне контртеррористической операции»). С режиссерами-постановщиками этих спектаклей Вы сотрудничали? Только с московскими, или с региональными тоже? Или спектакли оказывались сюрпризом для Вас самого? Кто отбирал театры для участия? Случалось ли Вам отклонить какого-то кандидата, например, потому, что Вам не понравилась интерпретация Вашей пьесы или другие спектакли?

— В театральном искусстве сложился диктат, даже тирания режиссера. Хорошо, когда он талантлив, а если бездарен? Вообразите, когда целый коллектив оказывается во власти самонадеянного ничтожества? В советские времена и у авторов было больше прав, и режиссеры знали окорот. Партия не дремала. Но у меня за редким исключением отношения с постановщиками складывались и складываются нормально. Некоторые постановщики, такие как Петр Орлов и Павел Карташов, стали моими товарищами и сподвижниками. В фестивале примут участие и московские, и губернские, и даже городские театры: Самара, Рыбинск, Борисоглебск, Иркутск, Пенза… В Москве кроме МХАТа, свои спектакли знаменитые по моим пьесам сыграют театр Российской армии и театр Сатиры. Оба спектакля идут там больше десяти лет. К сожалению, в этом году не получилось с театрами из СНГ и дальнего зарубежья. Очень хотели пригласить Бакинский русский театр с прекрасным спектаклем «Халам-бунду» и белградский сербский театр «Мадлениум» с роскошным «Чемоданчиком». Но, увы, не потянули по бюджету, хотя и за ту субсидию, что выделило нам Министерство культуры, большое спасибо! Все почти спектакли, представленные на фестивале, я видел сам и за их уровень ручаюсь. Исключение — премьера МХАТа, а также «Женщины без границ», специально поставленные народным артистом Олегом Царевым к фестивалю. Кроме того, мы старались составить афишу так, чтобы зрители могли увидеть на сцене все мои основные пьесы, а их — пока девять. Новую, десятую, прочту впервые на публике 2 ноября в театральном центре «Вишневый сад», что на Сухаревке.

— Какими были результаты первых «Смотрин», 2015 года? Может, Вы узнали новых режиссеров, с которыми можно сотрудничать, может, поняли, что что-то надо изменить?

— «Смотрины-2015» прошли чрезвычайно успешно. Была хорошая пресса. Аншлаги. Главный вывод, который мы сделали: под приглашенные в Москву театры нужно подбирать зал больше. Бедная Светлана Врагова, руководившая тогда театром «Модерн», она велела собрать все стулья, чтобы усадить зрителей, оставшихся без места. Билеты были проданы, а ведь надо еще друзей и журналистов пригласить! Зал «Вишневого сада» в два раза больше. Второй вывод: не всем нравится чужой успех. Некоторым моим постановщикам звонили из Москвы некие золотомасочные субстанции и угрожали: «Поедешь на „Смотрины“ — про „Маску“ забудь!» Некоторые испугались…

— 1 ноября будет премьера спектакля «36 часов из жизни одинокого мужчины», для которого Вы «переписали текст» «Грибного царя» и поместили действие «в современную действительность». А что это значит? В чем принципиальное отличие действительности-2019 от действительности-2005? И, получается, герой будет старше? Или его молодость тоже сместится на более поздние годы, не брежневское время?

— Это какое-то информационное недоразумение, вроде того, что я якобы писал инсценировку по роману В. Мединского «Стена», о чем с клиническим упорством доносит Интернет. Если бы я ее писал, то моя фамилия стояла бы на афише Малого театра, где эта вещь поставлена и успешно идет. А моей фамилии там нет, более того, за эту постановку была присуждена премия правительства РФ, и меня среди лауреатов, насколько известно, также нет. Что за непрофессионализм? Надо же перепроверять факты, а точнее — фейки! Так вот, текст (кстати, автор инсценировки — Александр Дмитриев) я не переписывал и в современность действие не переносил. Со мной согласовали какие-то мелочи, и зачем-то по-дурацки переименовали «Сантехуют», хотя это мной придуманное сокращение пошло в народ и появилась реальная фирма с таким названием. Читает-таки бизнес отечественную литературу! Принципиального отличия 2005 года от текущего я не вижу. Процессы и тенденции те же, а вот социальные перекосы только усугубились. Да и надежд поубавилось. Хронотоп романа рассчитан мной до мелочей, вряд ли стоит его трогать. А вот новое название спектакля в самом деле мое. Это подзаголовок первого издания 2005 года (РОСМЭН). В переизданиях я его зачем-то снял…

— Как ложится судьба остальных Ваших пьес на сцене МХАТ имени Горького после того, как Татьяна Доронина перешла на должность президента театра?

— К исполнению обязанностей президента театра Доронина даже не приступала, слишком жестоко ее обидели. Резать куриц, несущих золотые яйца, — наша национальная традиция. На сегодняшний день в репертуаре МХАТ — четыре мои пьесы «Контрольный выстрел», «Как боги…», «Особняк на Рублевке» и новая редакция «Грибного царя». На все эти вещи зрители ходили с удовольствием. Возможно, их подвергнут редактуре, а скорее снимут из репертуара. Не знаю. Прямого ответа на вопрос от Эдуарда Боякова я пока не получил. Одно мне ясно: он будет безжалостно избавляться от успешных, любимых зрителями спектаклей доронинской эпохи. Зачем? Чтобы не было чудовищного контраста. Посмотрите, если досидите до конца, его первый проект — спектакль «Последний герой». На фоне доронинского наследия это выглядит просто беспомощно. А если убрать фон?

— Одновременно со «Смотринами» будет формироваться короткий список второго конкурса «Автора — на сцену!». Каковы итоги первого конкурса?

— Из десяти пьес-победительниц, получивших по условиям конкурса сертификаты на полмиллиона рублей, больше половины уже в стадии постановки в различных театрах. В этом году на конкурс предложено гораздо больше пьес. Одна беда, многие мои знакомцы просят, чтобы я порадел какому-то хорошему человечку, а у нас все решает жюри, выставляющее объективные баллы. Многие на меня уже обиделись. Но таково условие конкурса. Той же точки зрения придерживаются и наши партнеры — ООО «Театральный агент», который возглавляет Виктория Сладковская.

— Какой процент поступающих на конкурс пьес Вы читаете лично? Какие выводы Вы делаете — насчет выбора тем и качества текстов (структура, стиль)? Замечаются ли улучшения/ ухудшения по сравнению с предыдущим сезоном?

— Я читаю только те пьесы, которые отобраны профессиональными экспертами. В нынешнем году уровень присланных пьес значительно выше. Жаль, что театральное сообщество ничего, кроме опусов «новой драмы», к рассмотрению не принимает. Страшная глупость, но это так.

— У Вас очень хорошо получаются диалоги, я читала, что Вы в свое время даже выручали таким образом сценарий сериала «Мужская работа». Какие у Вас секреты драматургической работы? Правда, что Вы читаете будущую пьесу вслух с разными интонациями, опрашиваете друзей, угадают ли они финал? Что еще делаете?

— Да, диалоги, как признают многие, мне удаются, ведь и Станислав Говорухин пригласил меня на «Ворошиловского стрелка» именно в качестве автора диалогов. Да, я читаю будущую пьесу вслух, но не это главное. Взгляните на нынешний осенний пейзаж, а потом на картину Левитана. Это же не фотография, а настроение передает глубже и тоньше. Так же соотносится живая речь, нас окружающая, и речь драматических персонажей. Почему у одних получается, а у других выходит какая-то пародия на живой язык, я не знаю. У меня почему-то получается.

— В этом году Вы вошли в Общественный совет при Комитете по культуре Госдумы. Что Вам хотелось бы сделать в этой организации, чего добиться?

— Надо добиться, чтобы возвращение интереса к книге и возрождение культуры чтения стало национальным проектом. Сегодня россиянин в среднем прочитывает 4 книги в год. О каких технологических прорывах можно говорить в такой ситуации?

— Вам случалось преподавать писательское мастерство? Почему у Вас нет своего семинара, например, в Литинституте? Вам случалось консультировать молодых писателей, может, кто-то искренне удивлялся тому, что, оказывается, есть какие-то законы построения текста?

— Научить можно тех, кто хочет и может научиться. Нынешние молодые писатели зачастую убеждены, что мастерство — это производное от полученной литературной премии, вроде «Большой книги». Глубокое заблуждение, которое будет им стоить творческой судьбы. Уровень семинаров в Литинституте сейчас очень низкий. Какому поэтическому мастерству способен научить Андрей Василевский, если он сам не способен срифмовать ни строчки. А после того, как нынешний ректор Литинститута Варламов «ушел» лучшего преподавателя Андрея Воронцова, известного историка и прозаика, когда-то покритиковавшего его книгу о Булгакове в ЛГ, мне стало все окончательно ясно.

— Прошло полгода с момента публикации романа «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Сколько экземпляров уже продано? Какие были любопытные отклики? Как реагировали прототипы и их потомки?

— Я думаю, количество проданных экземпляров приближается к 50 тысячам. Но по всем признакам, у меня получился, как говорят издатели, «лонгселлер», то есть, долго продающаяся книга. Прототипы и потомки молчат, видимо, ошеломлены. Самая лучшая реакция такая: «Ах, я купил книгу по дороге с работы и не мог оторваться до утра!» Или вот еще: «Так это же совсем не про секс!» Да, это про жизнь, друзья мои!

— Кстати, а как Вы получаете обратную связь от незнакомых читателей? Вас, насколько я знаю, нет в соцсетях (если действительно нет, то почему?). Люди пишут на Ваш сайт, в издательство, в редакцию «ЛГ», высказываются на творческих встречах?

— Знаете, Сеть — очень коварная штука. Некоторые талантливые писатели ушли в нее и в литературу потом больше не вернулись. Она напоминает мне литературные кафе времен моей молодости, когда за столиком говорилось столько умного, яркого, талантливого, а вот написать потом это на бумаге сил не оставалось. Сколько я видел таких не случившихся гениев, растративших себя за кофе с коньяком! Но я компенсирую обратную связь за счет моих частых встреч с читателями. Да и на улице порой останавливают, дают дельные советы, делают меткие замечания… Впрочем, фейсбук у меня есть, и он довольно посещаемый.

— В каких Вы теперь отношениях с «ЛГ»? Вы, насколько я помню, председатель редакционного совета? Стало ли у Вас, наконец, больше досуга по сравнению с временами, когда Вы были главредом, и если да, то как Вы его используете?

— Досуга стало больше, ради этого собственно и ушел с поста. Председатель редакционного совета — это почетное звание, не более. Жаль только, что мои преемники решили стать журналистами, приятными во всех отношениях. Газета — не праздничный салют и не дармовая выпивка, она не может нравиться всем.

— Сколько лет Вашим внуку и внучке? Вы как-то руководите их художественными вкусами, советуете книги, стараетесь контролировать просмотр телевизора и Интернета? Они читали что-то из Ваших книг?

— Моему внуку Егору — 16, а внучке Любови — 15. Мы часто берем их с собой в театр. Телевизор смотреть им некогда, очень загружены в школе. А Интернет… Нынешние подростки, оторвавшись от смартфона, по-моему, искренне удивляются, что вокруг есть еще какой-то реальный мир. Из моих книг они, пожалуй, доросли пока до «ЧП районного масштаба» и «Работы над ошибками»…

— Поступили ли Вам за последнее время новые предложения об экранизации Ваших произведений?

— Да, веду переговоры по поводу «Гипсового трубача», «Любви в эпоху перемен» и «Веселой жизни». Но как сознался мне известный продюсер Александр Литвинов: «Чем лучше написана проза, тем труднее ее ставить».

— Наконец, каковы Ваши творческие планы? Весной Вы говорили, что пишете новую пьесу и рассказы для книги «Советское детство». Можно поподробнее?

— Новую пьесу «В ожидании сердца» я написал и прочту ее публике 2 ноября в театральном центре «Вишневый сад». Рассказы из цикла «Советское детство» пишутся и вскоре выйдут отдельной книгой. Кроме того, я готовлю новую редакцию романа «Любовь в эпоху перемен» для 8 тома 12-томного собрания сочинений, которое выходит в ACT. Кроме того, издательский дом «Аргументы недели» выпускает новый сборник моих эссе о писательстве, который будет называться «Селфи с музой».

— В предисловии к «Веселой жизни…» говорится, что «после бурного празднования моего 60-летия я был засахарен величальной патокой и ослаблен алкоголем». А Вы уже запланировали какие-то методы детокса (прежде всего творческого и душевного!) на ближайшее время после 65-летия?

— Лучше карловарской минеральной воды пока еще ничего не придумали… Помогает также русская баня с хорошим травяным чаем.

Беседовала Мария Раевская

«Вечерняя Москва», ноябрь 2019 г.

Десять вопросов юбиляру

1. Какое произведение вы считаете своим magnum opus?

— Я полагаю, это «Гипсовый трубач», но читатели, по моим наблюдениям, считают таковым «Козленка в молоке». Количество переизданий (около тридцати), инсценировки, экранизация и частота цитирования говорят в пользу «Козленка».

2. Есть ли какие-то особенные писательские планы, которые еще не успели реализоваться?

— Есть: книга о Николае Лескове и сборник рассказов о советском детстве.

3. Как вы относитесь к экранизациям своих произведений? Обижает ли вас, когда режиссер позволяет себе слишком много вольностей?

— На режиссеров не обижаюсь, режиссер в запуске — это стихия, а на стихийные бедствия обижаться бесполезно. Автор от экранизации выигрывает в любом случае. Если удалась, зритель думает: надо почитать, вдруг первоисточник еще лучше фильма. Если не удалась, зритель думает: первоисточник-то уж точно лучше, чем кино. И идет в магазин.

4. Какая, на ваш взгляд, самая удачная экранизация в истории кинематографа?

— «Собачье сердце» Булгакова — Бортко.

5. Кого из ваших героев вы считаете наиболее удачным?

— Если в смысле художественности, то, наверное, это Башмаков из романа «Замыслил я побег…» и Витек Акашин из «Козленка».

6. Вы пишете пьесы, художественную и документальную прозу, стихи. Какая форма вам ближе?

— Близки все формы, которыми я владею. Дело в том, что род и жанр произведения определяются материалом и внутренней задачей автора. Сюжет пьесы редко можно развить, скажем, в роман и наоборот. Понимаете, даме в бальном платье вы вряд ли предложите станцевать «канкан».

7. Как вы оцениваете состояние современной российской поэзии?

— В конце 1990-х я предложил издательству «Олма-Пресс» проект антологии русской поэзии XX века, составленной объективно, без политических и эстетических пристрастий — по образцу знаменитой антологии Ежова и Шамурина 1920-х. И читатель увидел совершенно иную, отличающуюся от привычной, картину отечественного Парнаса. С тех пор сборник выдержал несколько изданий. По недоразумению его называют «антологией Кострова и Красникова». Хотя они всего-навсего были приглашены мной для работы над разделами сборника, а потом каким-то странным образом были названы в выходных данных «составителями», а я — автор и организатор проекта — оказался всего лишь «членом редколлегии». Так бывает…

Хороших, тонких поэтов сейчас немало, но они прозябают в тени небольшой группы стихотворцев, не столь талантливых, сколь продвинутых в пиар-технологиях. Если ACT предложит мне составить антологию русской поэзии конца XX — начала XXI веков, я уверен: читатели благодарно удивятся богатой поэтической реальности современной России.

8. Кого бы вы выделили из современной российской прозы?

— Пожалуй, Владислава Артемьева. «Букер», «Большая книга», «Ясная Поляна» — это, честное слово, какая-то скукопись и нехудожественная самодеятельность.

9. Какую книгу вы бы порекомендовали прочесть каждому?

— Басни Крылова в полном объеме. Очень поучительно.

10. Чем бы вы занимались, если бы в мире не существовало литературы?

— Стал бы изобретателем изящной словесности.

Вопросы задала Мария Андрюшина

Сайт ACT, ноябрь 2019 г.

«Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя…»

— Юрий Михайлович, Вы — известный писатель, драматург, до недавнего времени — главный редактор «Литературной Газеты». Вот, пожалуй, три темы, которые хотелось бы сегодня обсудить с Вами. Вы как-то сказали, что после 1991 г. в России образовалась «двухобщинная литература». Поясните, пожалуйста, читателю, что это значит и каким образом «двухобщинность» влияет на литературный процесс.

— Тема щекотливая. Проще всего объявить, что наша литература разделилась по национальному признаку: русские и нерусские, чаще, евреи. Но все гораздо сложнее. Представителей переходных и гибридных форм, а также профессиональных перебежчиков туда, где сейчас лучше, я опускаю. Первая община, назовем ее по старинке «почвеннической», многочисленная, но малозаметная в информационном пространстве. Она продолжает считать литературное дело частью общенародной жизни, готова служить разумному государству и нести ответственность за сказанное и написанное слово. В этой общине есть свои «фракции». Одни пренебрегают советским опытом, как чуждым, делая исключение для гигантов, вроде Шолохова, Леонова, Твардовского… Другие, напротив, считают, что именно под «серпом и молотом» родная словесность достигла горних высот. Я убежден: писатель, не испытывающий зависимости от самочувствия своего народа, страны, не связывающий с ними свою человеческую, а также творческую судьбу, это не писатель в нашем, русском понимании слова. Это представитель какого-то иного вида филологической деятельности. Тот, кто не знает этой болезненной связи с почвой, даже «присухи», и тем не менее посвятил себя словесному творчеству, отличается от настоящего писателя, примерно так же, как кик-боксер от купца Калашникова.

Вторая община, назовем ее «интертекстуальной», не такая уж и многочисленная — особенно в провинции. Сложив «длинные списки» «Букера», «Большой книги», «Национального бестселлера» и «Носа», добавив сотню сетевых самописцев, вы получите почти полный состав общины отечественных «интертекстуалов». Зато они почти монопольно владеют информационным пространством и премиальным тотализатором. Авторы, принадлежащие к этой общине, а среди них есть и талантливые, воспринимают творчество как сугубо личное дело: что-то среднее между мелким семейным бизнесом и альковными изысками, о чем охотно болтают в Сети. Им тоже дорого наше Отечество, но не земное, реальное, а вербальное, так сказать, русская «словосфера». Они Пушкину за талант прощают даже «Клеветников России». В них есть что-то от пассажиров круизного лайнера, даже не подозревающих, что есть еще и кочегарка с чумазыми матросами. Да и куда идет судно, им тоже, в сущности, безразлично, главное — при крушении не утонуть вместе с этим гигантским корытом.

Если говорить об идеологии «интертекстуалов», то они чаще всего «подзападники». В отличие от «западников», искренне чающих объевропить российскую цивилизацию, и в отличие от «прозападников», желающих видеть РФ почетным членом НАТО, «подзападники» попросту хотят, чтобы Россия легла под Запад. Я немного огрубляю и спрямляю, но важна суть. Любя русскую «словосферу», «интертекстуалы» относятся к земной жизни Отечества свысока. Так, возвращение Крыма стало для них досадным пятном на репутации русской словесности. Теперь приходится отвечать перед мировым сообществом не только за смерть Михоэлса под колесами грузовика и за травлю Пастернака, но еще и за «вежливых людей».

— Помимо того, что литература наша разделена, разбита на два враждующих лагеря, создаётся впечатление, что её поразил какой-то вирус непрофессионализма. Во всяком случае, при чтении премиальных книг поражаешься отсутствию чувства слова, внутренней логики текста, косноязычию, невежеству. Почему так происходит? Зачем надо издавать такие тексты? Пусть это проекты, пусть издатель продал тираж: и сделал хороший гешефт. Но почему всё то же самое нельзя устроить с качественным материалом? Издатель просто не утруждает себя поиском или выбирает для проектов хороших знакомых, или не хочет связываться с людьми талантливыми, поскольку талант своенравен и независим, или есть иные причины?

— В целом Вы сами ответили на свой вопрос. Но и тут все сложнее. Сочинения советских писателей, даже при отсутствии ощутимого таланта, не опускались ниже определенной планки. Если уж совсем беда, а книга нужна, скажем, по тематическим соображениям, в дело вступал опытный редактор-переписчик. Я помню, как учили и школили наше поколение! Профессиональный уровень писателей, в самом деле, обрушился в начале 1990-х. Главных причины две. Первая — постмодернизм с его принципом «нон-селекции», что на русский язык переводится: «как получится, так и выйдет». Художественность объявили понятием относительным, а слово «талант» вообще выпало из лексиконов критиков. Но втора, главная, причина в другом. Писателей, обладавших большим влиянием на общество и в своем большинстве не принявших разгрома страны, решили потеснить из информационного пространства. Так появились, если пользоваться моей терминологией, ПИПы (персонифицированные издательские проекты), к литературе они отношения не имели, так как давали скорее не тексты, текстообразные наполнители для торговли обложками, да и представляли собой ПИПы чаще всего целые литературные бригады.

Кроме того, были созданы различные премии («Букер», «Нацбестселлер», «Большая книга», «Ясная Поляна» и др.), которые вылавливали из потока графомании и раскручивали авторов, как правило, еще не научившихся писать, но зато демонстрировавших предубеждения против «совка» и русских. С помощью этих быстро забывающихся имен и вытеснили из общественного сознания настоящих писателей, которые теперь существуют на периферии. А из раскрученных лауреатов, заметьте, почти никто не позволяет себе серьезных гражданских высказываний. Тот же Водолазкин боязлив, как глаз верблюда.

Мне рассказали любопытный эпизод. Покойный Владимир Маканин где-то в 1991 году резко сказал о том, куда либералы ведут страну. Ему объяснили: еще одна такая выходка, и прекратятся переводы, поездки за рубеж, лекционные турне, премии… Больше я не слышал от него ни одного высказывания на общественно-политические темы. В ответ на острые вопросы он лишь мудро улыбался, и нес какую-то общечеловеческую невнятицу. Что ж, тоже позиция…

— Сегодня много пишут о том, что почти треть граждан нашей страны вообще не читает книг. Был такой плакат 1925 года: «Если книг читать не будешь — скоро грамоту забудешь». На плакате румяная крестьянка в цветастом платке с увлечением читает Джона Рида. То есть в советское время шла пропаганда чтения. Можно ли, используя современные методы, возвратить моду на чтение сегодня, сделать так, чтобы читать вновь стало comme il faut?

— Сегодня гражданин России читает в среднем 4 книги в год. Средний тираж книги сегодня 2 тысячи экземпляров. Книжные магазины закрываются, я иногда приезжаю на премьеру моей пьесы в какой-нибудь город и спрашиваю: «А где тут у вас книжный магазин?», чтобы посмотреть, какие мои книги есть в наличие, как выложены. Кстати, либеральная история России Акунина всегда на самом видном месте. А патриотическая история нашего Отечества Шамбарова или отсутствует, или засунута в дальний угол. И так от Смоленска до Владивостока. Случайно ли? И я уже не раз сталкивался с ситуацией, когда театр в городе есть, а книжной лавки нет. Мы перестали быть серьезно читающим народом. А ведь навык населения к серьезному чтению — это такое же природное богатство, как нефть и газ. Какие технологические прорывы могут быть с не читающим населением? Кстати, я иногда бываю в Китае, меня там переводят. У них книжный бум. Есть еще один аспект проблемы. Писатель Оруэлл, занимавшийся технологиями манипуляции сознанием, писал, что человек, чей лексикон сведен к тысяче слов, становится полностью управляемым. Судя по скудости языка молодых авторов, мы к этому идем. Недавно, выступая в Думе по этой теме, я призвал объявить задачу возвращения навыков массового и серьезного чтения национальным проектом. Может, услышат. Давно пора. Впрочем, у Кремля слух тонкий, но избирательный.

— Почти пять лет назад в стране прошёл так называемый Год Литературы. Писатели возлагали на него не совсем ясные надежды. В результате все встречи и выступления, состоявшиеся в тот памятный год, ни к чему не привели. Как Вы думаете, почему до сих пор идея президента создать постоянно действующее Российское литературное общество, объединяющее профессиональных литераторов, не нашла воплощения? И не мертворождённая ли это идея? Возможно и нужно ли в принципе такое общество в современной России — то есть в России, где нет официальной идеологии, зато есть чиновники, по мнению которых, русские сказки учат неправильному отношению к деньгам, а посему должны быть переиначены?

— Странный он был, этот год литературы. На открытии в МХТ имени Чехова не прозвучало ни одного имени писателей, сочиняющих на языках народов РФ. Впрочем, Рубцова тоже забыли. Недавно в Уфе отмечали юбилей Мустая Карима, и советник президента по культуре Владимир Толстой посетовал, что не смог купить сборник этого замечательного башкирского писателя, чтобы почитать в дороге. «А Расула Гамзатова вы тоже не купите!» — подхватили сидевшие в зале потомки знаменитого дагестанца. Да, литература у нас окончательно отделена от государства, а то, что творит в книжно-журнальном секторе «Роспечать», вообще идет вразрез с государственными интересами. Кстати, начались эти странности, когда лет 13–15 назад писателей, толстые журналы и книжное дело забрали из Министерства культуры и передали в Министерство связи, теперь цифрового развития. А ведь литература — базовый вид искусства, определяющий во многом весь вектор культуры. Мы многократно обращались к Президенту с просьбой вернуть нас в лоно Минкультуры, в том числе и на памятном Литературном собрании. Бесполезно.

Кстати, странное было мероприятие: в зале сидели писатели, в том числе очень известные, а в президиуме В. В. Путин, потомки и вдова наших классиков — Толстого, Достоевского, Солженицына… Интересно, если Президент захочет встретиться с цветом нашего офицерства, в президиуме будут сидеть потомки Кутузова, внуки Жукова и Баграмяна?

Возможно ли российское литературное общество под эгидой государства? Почему бы и нет. Напомню, в Союз писателей СССР, созданный в 1934 году, вошло полтысячи человек, а в многочисленных литературных организациях тогда состояли тысячи и тысячи. Тогда же, в Год литературы, нам был обещан фонд поддержки отечественной литературы. Ждем. Несколько раз спрашивали о судьбе этого проекта у Владимира Толстого, но внятного ответа не получили. Думаю, разумнее надеяться на собственные силы. Та энергия, с которой взялся за дело новый председатель Союза писателей России Н. Иванов, внушает оптимизм.

— Юрий Михайлович, 2019 год был объявлен в нашей стране Годом Театра. Для Вас это, разумеется, так же близко и важно, как и Год Литературы. Тем более что с 1 по 13 ноября в Москве в рамках проекта Министерства культуры проходит Театральный фестиваль «Смотрины» по Вашим пьесам. Кстати, стартовал фестиваль в Год Литературы, то есть в 2015 г. Тогда либеральная общественность встретила «Смотрины» в штыки. «Новая Газета» настаивала, что билеты на фестиваль просто «распространили». Что это? Профессиональная ревность, зависть к успеху или мелкое вредительство, сведение счётов? Ведь «Смотрины» — это своего рода оппозиция «Золотой маске». При этом Ваш «Козлёнок в молоке», например, был сыгран за семнадцать лет 563 раза. А многие ли спектакли, удостоенные «Золотой маски», могут похвастаться тем же результатом, тем же зрительским интересом?

— Вы, наверное, удивитесь, узнав, что в оргкомитете Года театра не оказалось ни одного драматурга. Все театральные профессии там представлены, даже, по-моему, монтировщики сцены, а тех, кто создает литературную основу спектакля, нет как нет. Драматургов, на основе творчества которых можно создать театр, нынче нет. Ничего сопоставимого с Островским, Чеховым, Горьким, Андреевым, Булгаковым, Вампиловым, Розовым… «Современная драма», которой я не без иронии дал условное название «братья Дурненковы»? Но это же несерьезно, ей-богу! Их пьесы, увенчанные всевозможными премиями, в репертуаре не держатся, а если их показывают, то в крошечных залах. Конечно, им и их теоретикам обидно, что вдруг объявился автор, собирающий полуторатысячные залы, чьи пьесы идут годами, а то и десятилетиями, как «Контрольный выстрел» в МХАТ им. Горького. Кстати, обозреватели «Новой газеты» тогда, в 2015-м, были ошарашены, увидав на моих спектаклях полные залы. Да еще у входа лишние билетики спрашивали. Они же не ходят на спектакли своих оппонентов, а я на их спектакли хожу иногда — из профессионального интереса. Кстати, «Смотрины-2019» будут закрываться в театре Сатиры моей комедией «Хомо эректус», поставленной Андреем Житинкиным в 2005 году. А сыграют ее в 383-й раз. Ну, разве можно такое простить!

— С театром дела обстоят ненамного лучше, чем с литературой. Во-первых, на сцене то и дело откровенно насилуют классику. А во-вторых, интересная и остросоциальная современная пьеса в театре почти не встречается. Любое обновление театра, любая модернизация, как правило, связаны с какими-то сексуальными экспериментами, что вызывает откровенное недоумение. Но опять же: почему так? Неужели ни на что другое ни у драматургов, ни у режиссёров не хватает фантазии? Вы говорили, что хороших современных пьес не пишут, потому что их не ставят, а не ставят, потому что не пишут. Как разорвать этот замкнутый круг и выйти из него?

— Хорошую пьесу сочинить очень трудно, тут требуется, помимо таланта, высокий профессионализм, которого как раз у новодрамовцев за редким исключением просто нет. У меня был такой случай. Покойный Шалевич без моего ведома поручил инсценировку «Козленка в молоке» для театра имени Рубена Симонова, ныне поглощенного вахтанговцами, одной золотомасочной драматургессе. То, что она сделала, оказалось просто беспомощно. Непрофессионально. Пришлось все переписывать. Но парадокс в том, что именно хорошая, профессиональная драматургия и не допускается в театры этими крепко «взявшимися за руки друзьями». А то, что достойные авторы есть, мы убедились, проведя вместе с Национальной ассоциацией драматургов и ООО «Театральный агент» конкурс на лучшую современную пьесу «Автора — на сцену!» Есть очень хорошие работы. Десять лучших пьес получили по полмиллиона рублей на постановку. Для Москвы это немного, но для Борисоглебска вполне реальные деньги. Я заметил, что золотомасочную сплотку, как выразился бы Солженицын, больше всего злит и пугает острая, социально значимая драматургия, сочная по языку. А вот оголиться или справить нужду на сцене — это пожалуйста. Слава богу, материться со сцены запретили. Но настоящая русская современная драматургия — это кошмарный сон «братьев Дурненковых». Я их понимаю и сочувствую. Представляете, в хор простуженных кастратов приходит Шаляпин?..

— Главной премьерой сезона театра «Содружество актёров Таганки» обещает стать спектакль «Прямая линия» в постановке Николая Губенко. Режиссёр определил жанр пьесы как «драматургический коллаж:». Среди соавторов пьесы Николай Николаевич называет Горького, Шукшина, Завикторина и Вас. Расскажите, пожалуйста, что это за удивительная пьеса?

— Насколько мне известно, эта пьеса сочинена самим Николаем Губенко, она остросоциальна, даже публицистична, в ней использована телехроника. Среди других публицистов там использованы и фрагменты из моих статей и эссе. В частности, из сборника «Желание быть русским» и «Перелетная элита». Николай Николаевич давно с интересом следит за моей публицистикой, и я рад, что она ему пригодилась в работе. С нетерпением жду премьеры, но главное — желаю Николаю Николаевичу нерушимого здоровья!

— И, конечно, невозможно обойти вниманием МХАТ имени Горького. Вы сотрудничали с театром Татьяны Васильевны Дорониной на протяжении двадцати лет. «Контрольный выстрел», «Грибной царь», «Золото партии», «Халам-Бунду» идут во МХАТе с аншлагом. Как вдруг неожиданно для всех Эдуард Бояков становится художественным руководителем, а Татьяна Доронина — президентом театра. Как складываются Ваши отношения с новым руководством? Будут ли Ваши пьесы и дальше идти на сцене МХАТа?

— Я считаю, с Татьяной Васильевной поступили чудовищно несправедливо. Случилось это вскоре после ее 85-летия и 120-летия МХАТа, на котором я был, и горд тем, что Доронина назвала постановки моих пьес в числе других удач возглавляемого ею знаменитого театра. Впрочем, некоторые предвестники надвигающегося катаклизма можно было уловить заранее. Например, ей вместо давно заслуженного Ордена за заслуги перед Отечеством первой степени вдруг решили дать Орден Александра Невского. Почему? С какой стати? Все ее сверстники, даже люди помоложе, и поменьше сделавшие в искусстве, давно уже полные кавалеры, тот же, извините, Геннадий Хазанов, не говоря уже о Галине Волчек. Я резко выступил на заседании по наградам Минкультуры, на Совете по культуре при Президенте (вскоре меня оттуда попросили) Мое недоумение было поддержано многими другими — и недоразумение исправили. Далее. Перед представлением, посвященным 120-летию, я невольно стал свидетелем такого жесткого разговора между Дорониной и министром культуры Мединским, что дальнейшие события вызвали у меня возмущение, но не удивление.

Возможно, МХАТ имени Горького и нуждался в каких-то изменениях, как нуждается любой, даже самый успешный театр. Но почему-то лишь с Дорониной поступили так, что она слегла. Неужели не понятно, что это удар и по власти? У актрисы миллионы поклонников, и все они оскорблены. А те, кто называл доронинский МХАТ малопосещаемым, просто там не были. Я лично видел переаншлаги на «Мастере и Маргарите», «Пигмалионе», «Вассе Железновой», «Отцах и детях». Да и мои спектакли «Контрольный выстрел» (в постановке покойного Станислава Говорухина), «Как боги…», «Особняк на Рублевке» публика тоже посещала охотно.

Теперь о старомодности. Во-первых, я считаю: чтобы быть современным надо быть немного старомодным. Во-вторых, смотря с чем сравнивать. Если с нафталиновыми новаторами, донашивающими истлевшие кальсоны Мейерхольда, то извините. Речь идет о принципиально традиционном, я бы сказал, эталонном, базовом театре, необходимом любой национальной культуре, иначе теряется сам смысл новизны и утрачивается вектор новаторства. Разрушить базовый театр легко, а вот воссоздать, одумавшись, практически невозможно… И куда потом школьников да студентов водить? Туда, где Гамлет — биоробот, а Офелия — анонимная алкоголичка? Где Катерина бросилась с кручи из-за того, что Кабаниха запретила ей менять пол? Ну-ну… Не уверен, что Эдуард Бояков осознает уникальность театра, оказавшегося в его руках. Он из тех, кто умеет только ломать построенное другими, полагаю, будто это и есть творчество…

Да, вроде бы, Доронина стала «президентом МХАТ», но ее контакты с театром на сегодняшний день прерваны. Очень жаль! Надеюсь, эта органическая связь будет восстановлена в результате тактичности одних и мудрости других. Но куда больше я надеюсь на вмешательство спохватившегося Кремля. Возможно, тщетно… Я сам некоторое время назад после шестнадцати лет работы оставил пост главного редактора «Литературной газеты», поэтому чувства Татьяны Васильевны, отдавшей театру тридцать лет, практически создавшей его на обломках расколотой труппы, мне вдвойне понятны.

Какова будет судьба моих пьес на этой сцене? Не знаю. Ясного ответа пока не получил. Но, думаю, их просто не будет в репертуаре. Эти люди, Бояков и Прилепин, даже не подозревают, что такое творческое состязание. Тем не мне, я пока в диалоге с Бояковым, 1 ноября, как и в 2015 году, мой авторский фестиваль «Смотрины» откроется на сцене МХАТ имени Горького спектаклем «36 часов из жизни одинокого мужчины» — новой версией инсценировки моего романа «Грибной царь». Четыре года назад фестиваль открывался мелодрамой «Как боги…» в постановке Дорониной. А приезжие театры будут играть спектакли по моим пьесам в театральном центре «Вишневый сад», что на Сухаревке.

— Что касается «Литературной Газеты». Два года назад Вы перестали быть её главным редактором. Почему так случилось? И почему Ваше кресло занял именно Максим Адольфович Замшев?

— Я проработал главным редактором ЛГ шестнадцать лет. Немалый срок, если учесть, что современный главред не только отвечает за контент, но и за бюджет. А я все-таки писатель, и просыпаться ежедневно с мыслью, на какие шиши будем выпускать следующий номер, согласитесь, не очень приятно. Кроме того, я же не владелец газеты, а всего-навсего наемный редактор, и те, кто контролируют ЛГ, подустали, честно говоря, от моей «боевитости», ведь каждый острый материал, особенно по русской теме, это звонки сверху с недоумением, когда же «этот ваш Поляков» наконец уймется? Я решил не дожидаться, когда меня уймут, тем более что давно «замыслил побег» на вольные хлеба. Почему преемником стал Замшев? Так сложилось… Честно говоря, я думал, Замшев вырастет в коммерческого директора ЛГ, что ему по складу, мне кажется, ближе. Он человек из меняльной лавки. Но те, кто принимал кадровые решения, подумали, что для изменения курса газеты он фигура как раз подходящая. Я, кстати, не возражал, так как два года назад его, так сказать, морально-политический облик казался совсем другим — он был воинствующим консерватором на словах. Есть люди, которые подбирают убеждения под цвет рубашки.

— Почти сразу после Вашего ухода газета стала меняться. Окончательно это подтвердилось после того, как целый номер в конце 2018 г. был посвящен юбилею Солженицына. Ни один классик не удостаивался такой чести! Что это? Либеральный реванш в отдельно взятом издании? Или смену курса «Литературки» следует понимать шире?

— То, что в информационном пространстве и культуре мы имеем тихий либеральный реванш, для меня очевидно. Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя. Так и выходит. И апофеоз Солженицына на страницах ЛГ вполне объясним. Во-первых, целевой восхваляющий номер был щедро оплачен, так как на столетие автора «Архипелага» были казной выделены немалые деньги. Даром у нас только Господа славят. Во-вторых, в тот период, когда я руководил ЛГ, мы были одной из немногих газет (включая «Советскую Россию»), которые писали об этом авторе без захлеба. Все кончилось грандиозным скандалом 2014 года, когда за четыре года начали лихорадочно готовиться к 100-летию Солженицына, хотя до этого предстояли юбилеи Симонова, Горького, Тургенева, но про этих писателей никто ни гу-гу. Я возмутился, заодно напомнив компатриотам, что позволял себе говорить об СССР Александр Исаевич, обитая в США. А до кучи я еще выступил против включения «Архипелага», книги значительной, но крайне субъективной, в школьную программу. Что тут началось! Возглавили проработку «ужасного Полякова» вдова писателя и «Российская газета». Интересно, что посетители сайта этого издания поддержали как раз меня, а не Наталью Дмитриевну. Но кто же обращает внимание на такие мелочи? Я, конечно, нажил себе влиятельных врагов, но власть вдруг вспомнила и о других юбилярах, выпустила постановления, а кирпич «Архипелага» все-таки не повесили на шею нашим бедным школьникам. Более того, подозреваю, что вернули памятник Горькому возле Белорусского вокзала и поставили памятник Тургеневу на Остоженке в том числе и для того, чтобы уравновесить кумир Солженицына, воздвигнутый на бывшей Коммунистической улице. Иногда поскандалить очень полезно… для культуры.

Беседовала Светлана Замлелова

Газета «Советская Россия», ноябрь 2019 г.

Панельная элита

Является ли нетрадиционная сексуальная ориентация среди высших чиновников данью западной моде или насущной потребностью пресыщенных жизнью и деньгами слуг народа? Почему эта публика называет пенсии граждан словом «продукт»? Наконец, кто был духовным отцом загадочных писателей Виктора Пелевина и Владимира Сорокина? Обо всем этом разговор главного редактора «Аргументов недели» Андрея Угланова с одним из самых известных и тиражных российский писателей Юрием Поляковым.

— Юрий Михайлович, иной раз примерещится, что силовики и охранители закона неосознанно разжигают конфликт между властью и обществом. Ополчили против себя журналистов, когда летом арестовали Ивана Голунова. Ополчили против себя студентов, когда был арестован Егор Жуков, студент Высшей школы экономики. Дали условно год лишения свободы актеру Устинову. Так и формируется протестная масса: чиркнул спичкой — и вот тебе цветная революция.

— Добавлю, что власть настроила против себя и патриотических писателей, заведя дело на Олега Платонова — известного издателя, просветителя, публициста, директора института Русской цивилизации. За что? Он издал книжку о национальной политике Ивана Грозного, которая по какому-то бредовому обстоятельству оказалась в списках экстремистской литературы. Разве Платонов виноват в том, что делал самодержец давным-давно?

— Он расширял Московию в сторону Урала, в этом что ли экстремизм?

— Хуже, утеснял малые народы, даже богоизбранные… Но если в связи с арестом журналиста Голунова был поднят страшный гвалт, то по поводу уголовного дела против Платонова, человека, несравнимо более известного и заслуженного, чем Голунов, полное молчание.

— Журналистская среда более обширная, чем среда писательская. Но чья это злая воля — настроить против Путина молодежь с активной жизненной позицией?

— Перед тем, как ответить на этот вопрос, приведу еще один пример. Власти предложили великой актрисе Татьяне Дорониной сменить должность художественного руководителя МХАТ имени Горького, ею же, по сути, и созданного после известного раскола в труппе в 1988 году, на высокое звание «президента театра». Вроде, хотели помочь и усилить творческий коллектив, который был своего рода бастионом традиционного и патриотического направления в сценическом искусстве. Но «назначенец» Бояков повел себя в отношении великой актрисы по-хамски, Татьяна Васильевна оскорбилась, совсем отдалилась от театра, и теперь там конфликт. У Дорониной миллионы поклонников, и у всех этих людей опять же претензии к Кремлю: зачем обидели народную любимцу? Галину Волчек вы же не обижаете! А почему? Если хотели помочь, то и помогли бы. На кой ляд обострение там, где могло быть сотрудничество?

— Не хочется говорить, что Путин все это делает. Я ввел такой термин «плохой», и всегда говорю, что есть некий «плохой», кто жарко нашептывает Путину в уши, «сделай вот это, сделай то, посади вот этого, правительство у нас хорошее…». Кто эти люди, которые ставят его в эту колею, по которой он следует по непонятному направлению?

— На самом деле, таких людей немало. Те, что были у кормила до прихода Путина и разделяли пораженческий курс Ельцина, они же из власти не ушли. Наоборот, за путинское 20-летие кое-кто даже сильно вырос по должности. То есть, по сути, мы имеем глубоко эшелонированную «пятую колонну», задача которой — возвращение России в то унизительное для нас, но комфортное для них положение, когда никто не мешает им иметь двойное гражданство, счета и латифундии за границей. Заметьте, вопрос о двойном гражданстве был недавно бурно поднят, но потом тихо сошел на нет. Почему?

— Для меня два примера — это Брилев, который отвечает за идеологию на Российском телевидении. У него английское гражданство. И человек, который владеет огромными российскими природными ресурсами, гидроресурсами — это Дерипаска, у которого кипрское гражданство. Говорят, что двойное гражданство у миллиардеров — Вексельберга, Тимченко. Кто-то из них в американских санкционных списках. Вот и сидят они сегодня в стране и не знают, как им выбраться во Францию или США. А денег-то куры не клюют, их девать некуда. Естественно, им Путина любить не за что. Они должны делать все, чтобы путинский режим пал и рассыпался в клочья. Но я не хочу, чтобы в стране началась гражданская война из-за нескольких толстосумов. Почему Путин молчит и ничего не делает?

— Мне посчастливилось присутствовать в Кремле во время судьбоносного объявления о возвращении Крыма в Россию, так получилось, что я сидел сбоку и видел лица всей нашей политической верхушки. На некоторых лицах светились радость и гордость, но на других были написаны, когда президент говорил свою речь, тоска, отчаяние или очевидное раздражение. Казалось бы, все должны ликовать, ведь совершен первый серьезный шаг к исправлению колоссальной геополитической ошибки, точнее, преступления XX века. А поди ж ты…

— Публика уже тогда предчувствовала, чем это обернется для них.

— Конечно, они понимали, что придется делать выбор и решать, с кем вы мастера распила. Второе наблюдение. Будучи членом Совета по правам человека, я запомнил такой эпизод: заговорили о каком-то министре, сейчас не скажу о каком — забыл. Мол, он настолько не соответствует занимаемой должности, что его надо гнать в шею. Владимир Владимирович грустно так посмотрел и сказал: «А вы уверены, что другой будет лучше?». Но это же не позиция. Лучший — враг хорошего, вот каким должен быть главный принцип подбора кадров. Однако у нас разрушен механизм подготовки кадров, когда способных к общественной и организационной деятельности людей «ловили» и «вели» еще с уровня первичных комсомольских организаций. Их школили, готовили, распределяя потом в зависимости от способностей в профсоюзы, на партийную, научную, дипломатическую, управленческую, хозяйственную работу. Людей, которые выскочили наверх ниоткуда, почти не было. Кстати, Ельцин оказался одним из немногих, кто выскочил именно ниоткуда, благодаря выгодной женитьбе. И катастрофа страны во многом с этим связана: его не готовили. Поговаривали, что и комсомольцем-то он толком не был. Во всяком случае, посетив недавно екатеринбургский Ельцин-центр, я обратил внимание, что членский билет, выставленный в витрине, явно не образца 1945 года, когда будущий президент мог вступить в ВЛКСМ по достижении 14 лет. Билет в точности такой же, как и мой, а я вступил в ВЛКСМ в 1968 году. Как Ельцин вдруг оказался на партийной работе? Тут есть какая-то загадка… Видимо, потенциальных разрушителей тоже «ловят» и «ведут»… Только совсем другие силы.

— Недавно встречался с генералом Леонидом Ивашовым. Говорили о бегстве дипломата Смоленкова в США и вообще — о продажности части современной российской элиты.

— Ненадежность и продажность этих господ вызывает оторопь. У меня одна книга так и называется — «Перелетная элита». Нас успокаивают — мол, где другую-то взять? Да и эту куда теперь девать? Но проблема радикальной смены элит связана не с жестоким волюнтаризмом того или иного руководителя, как это было, например, при Сталине. Дело — в исторической необходимости. Сейчас Россия стоит перед той же проблемой смены элиты. А сложность вот в чем. Сталинская и брежневская элита были в основном номенклатурными. Если у кого-то и имелись нечестные накопления, то их приходилось, как Корейко, персонажу «Золотого теленка», держать в чемодане, содержимым которого можно было любоваться, только запершись в вокзальном сортире. Лишаясь номенклатурного титула, даже богатый человек становился бессилен, как змея без передних «боевых» зубов. А у современных начальников, помимо номенклатурной власти, есть еще и колоссальные средства — совершенно легальные, в основном на зарубежных счетах. Это — большая сила с «боевыми зубами». А если еще вспомнить о том, что кто-то может эти счета заморозить…

— Последнее время членам правительства, особенно экономического блока, стало модно участвовать в разного рода форумах, где они сидят «на панелях». Откуда в этих людях, которые называют себя «панельными персонами» такое мелкое самосознание? Это и Греф, и Орешкин, и Голикова… В российском понимании, работать на панели — это удел уличной проститутки.

— Про нелепость «панели» в нашей официозной лексике я говорил и писал неоднократно. Лет десять назад. Сказал про эту нелепость, выступая в Федеральном Собрании. Сенаторы дружно посмеялись, но ничего не изменилось. А чем не нравится хорошее русское слово «прения»? Напоминает о советской власти? А слово «спутник» не напоминает? Или, например, московское министерство образования публикует в интернете объявление: «такого-то числа состоится мониторинг менторинга». «Обзор наставничества» чем вам плох? Такое впечатление, что эти люди просто упражняются, чтобы не забыть английский язык к тому моменту, когда нужно будет туда отъезжать.

— Я добавлю, у них сегодня все обозначается словом «продукт»: «банковский продукт», «программный продукт». Из последнего — «разработан новый пенсионный продукт». Для многих продукт — это что-то из еды. Еще был «продукт отходов жизнедеятельности», или «го… но». Люди, которым за 30 лет, могут подумать, что это банковское, пенсионное «г… но». Почему за этим никто не следит? Через слово — «локация», вместо «местоположение» или просто «место»? Где министерство образования, и знаменитая дама-министр, которая считается патриоткой. И вдруг при ней этот самый «продукт» пышно процветает?

— Я думаю, что как раз министерство образования к этому имеет наименьшее отношение. Есть Совет по русскому языку при президенте, есть институт русского языка, есть Академия наук, есть Общество русской словесности под эгидой Патриарха, есть Союз писателей. Почему бы не создать межведомственный Совет по языковым заимствованиям? С широкими рекомендательными полномочиями. Сегодня «неологизмы» порой вводят в речь люди, не знающие родного языка. Они не догадываются, что почти любому зарубежному слову можно найти адекватную замену, если не в активном, то в пассивном корневом запасе русского языка. Было бы желание, но, мне кажется, многие чиновники даже не подозревают о существовании словаря Даля. Советы, комиссии, комитеты, которые наблюдают за состоянием национального языка, есть во всех странах. Но если российская элита, убеждена в том, что ее дети и внуки будут говорить по-английски, тогда что им до русского языка и его будущего? Панельная элита — одно слово!

— Возвращаясь к «панели». Ладно бы они чего-то бубнили, но они на этих панелях между собой грызутся. Уж на что Чубайс, притча во языцех, но даже он не выдержал и набросился на этих ничтожных людишек, которые сидят в правительстве. Обвинил, что нажимают на все педали «экономического автомобиля» одновременно. Где «минины и пожарские», которые должны выйти из глубины народа и прогнать этих бесов, которые превратили страну в полуколонию? Наш так называемый российский бизнес на 70 процентов нашей стране не принадлежит.

— У меня на этот счет достаточно пессимистические прогнозы. Исторически российская государственность, а в ее рамках и психология народа, развивались таким образом, что наше сознание по сути — монархическое. Очень многое, если не все, зависит у нас от первого лица, которое олицетворяет собой и народ, и государство. Хотим мы этого, не хотим, у нас государство — это не парламент, не правительство, а Президент. Другими словами, суверен. Мы так устроены, нас так история устроила. И парадокс заключается вот в чем: как только наш народ начинает менять что-то сам, поднявшись на бунт, справедливый и назревший, то он сметает все — и плохое, и хорошее. Понятно, на развалинах, в которые превращается страна после массового «похода за хорошим», живется народу еще хуже, чем прежде, нужны десятилетия, чтобы восстановить хотя бы прежний уровень достатка, да и уровень свободы резко падает, ибо за «невиданными мятежами» следует неслыханный террор… Возможно, это выглядит наивно, но надежды у меня лишь на первое лицо. Только оно может включить механизм самоочищения и смены элиты без потрясений. Но, видно, пока заветный тумблер нащупать не получается или не хочется…

— В вашей книге «Веселая жизнь, или Секс в СССР» описывается время, когда было модно сходить в баню, там же бассейн с облупившейся плиткой, и девочки плавают. Это было развлечение для чиновников — называлось «секс в СССР». Скажите, сегодня та мода перекинулась на современных чиновников или сегодня в моде однополый секс? Не по причине извращенности, а так велит мировой тренд?

— Вероятно, кто-то ради карьеры и ломает свое естественное половое влечение. Мне их жаль… Проблема, кстати, не такая уж и новая, если вспомнить гневное письмо Пушкина барону Геккерену, приемному отцу Дантеса: тогда в высшем свете было принято усыновлять юных любовников. На самом деле, мой новый роман не о сексе в СССР. Это ироническое название, и за ним стоит знаменитая фраза на советско-американском телемосте в конце 1980-х. Наша советская труженица сказала, что секса в СССР нет… Все в студии, помню, засмеялись, и конец фразы потонул в хохоте. А ведь полностью фраза звучала примерно так: у нас секса в СССР нет, у нас в СССР любовь…

Вообще-то, она была права. Во времена моей советской молодости отношения между мужчиной и женщиной были бескорыстнее, в них гораздо меньше участвовали деньги, материальный интерес, хотя всякое случалось. Молодежь любила стихи Андрея Вознесенского, который гневно обличал расчетливую невесту: «выходит замуж молодость не за кого, за что, выходит замуж молодость за модное манто…» Кстати, жена самого Вознесенского была значительно старше поэта.

Блудила ли номенклатура? Полагаю, гораздо меньше, чем творческая интеллигенция и диссиденты. Некогда. Работали от темна до темна. Бывал ли я в номенклатурных банях? Бывал, но девушек ни разу там не заставал, увы. Возможно, просто не везло. Как правило, там собирался мужской коллектив правильной ориентации. Пили, сознаюсь, много. И водка, пиво, и вобла — все это было, грешен. Бабы тоже присутствовали, но в разговорах…

Я, кстати, описал в романе эпизод выездной учебы, где как раз парни и девушки резвятся в общем бассейне. Для одной трепетной комсомолки, приехавшей осваивать премудрости организационной работы, это закончилось замужеством. Сегодня советские времена демонтируются, опошляются. Но ведь молодость — это всегда увлечения, романы, страсти… Что в этом плохого? Зов молодой плоти. А вот 1990-е годы прошли уже под знаком какого-то чудовищного продажного блуда, причем, гордо выставленного на показ, чуть ли не в телеэфире… Вспомните, падение одного из наших генеральных прокуроров было связано именно с показом по телевизору купания в бассейне с наемными наядами.

— С человеком, похожим на Генерального прокурора.

— Разумеется, похожим… Но такова была атмосфера афишированного дорогостоящего греха. В романе «Небо падших» я описываю этот разгул, когда у людей появились первые шальные деньги. Вчера ты был простым инженером, а сегодня у тебя чемодан зелени, за которую можно воплотить любую эротическую грезу. Плохо это кончилось, старые семьи распались, новые, построенные на коммерческой основе, тоже оказались ненадежными.

А что же касается однополых связей, то их намеренно сделали модными, и мы в этом смысле вернулись к Серебряному веку. Сейчас об этом особо не говорят, но искусство начала XX века эстетизировало гомосексуальные отношения. Вспомните Марину Цветаеву и Софью Парнок, нашумевшую повесть «Крылья» Михаила Кузмина, других авторов Серебряного века. Это считалось признаком избранности, посвященности, «голубой крови». Кстати, в 1920-е однополая любовь в верхушке большевиков тоже не была редкостью. Иногда в зависимости от наклонностей руководителя «голубели» целые наркоматы, о чем даже на Политбюро жаловались друг другу железные соратники.

Часто пишут про половой ригоризм сталинской эпохи и про то, что он был «через колено» навязан советскому искусству. Это правда, но не вся. Сначала-то была попытка сексуальной революции в «избяной Руси», разрушения традиционной семьи и половой морали. Это являлось важной частью программы «Мировой Коммуны». Огромным тиражом издавалась «Эротическая азбука» Сергея Меркулова, знаменитого скульптора, автора памятника Тимирязеву на Никитской площади. Эти картинки, где каждая буква состояла из мужских и женских голых тел, сплетенных в половые комбинации, в том числе и гомосексуальные, раздавались населению, в основном молодежи, для борьбы с буржуазным ханжеством. Секс пытались культивировать как вид спорта, а детей, мол, воспитает государство. Не прижилось…

— Получается, эта бацилла пришла на Запад из России? И рикошетом возвращается к нам?

— Нет, сначала она пришла в царскую империю с Запада. Вспомните антинигилистические романы Лескова. А вот уже после революции половая вседозволенность поддерживалась, даже насаждалась рабоче-крестьянским государством, а точнее, частью правящей верхушки. Коллонтай, одна из высших советских чиновниц, пропагандировала и осуществляла в личной жизни теорию «стакана воды». То есть, удовлетворить сексуальные желания с новым партнером — то же самое, как выпить стакан холодной воды в жаркий день. Ничего предосудительного. Потом поняли, что с таким обществом, где все пьют «стаканы воды» со всеми, ничего путного не построить. Блуд и разгильдяйство. Отсюда строгости в отношении «бытового разложения» с конца 1920-х. За бытовуху вычищали из партии на раз! А куда деваться? Страну захлестнула волна венерических болезней, семьи распадались, едва образовавшись, царила повальная безотцовщина, безобразничали толпы беспризорников… Друг детей Корней Чуковский даже обращался к правительству с предложением снизить порог смертной казни до 12 лет, кажется. Группа Сталина, кстати, с самого начала стояла за «традиционные ценности», и это, думаю, одна из причин ее победы над троцкистами. Надоел людям разврат под серпом и молотом. Эротизм из искусства был выметен железной метлой. «Темные аллеи» в советской литературе начала 1930-х годов стали уже невозможны, а в 1920-е были еще возможны. Взялись и за однополые пристрастия, появилась жесткая статья в Уголовном кодексе. А что ж вы хотите, если даже «за колоски» сажали!

— Книга «Быть русским в России» встраивается в ряд всех ваших книг, которые вышли за последние 30–40 лет. А вы не пробовали сменить жанр? Сегодня самый тиражный жанр в российской литературе — это политическая фантасмагория. Авторы, два знаменитых писателя, которых многие читают, это Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Было бы интересно почитать фантазии на тему отвязанных двадцатых годов прошлого века.

— Интересно, но еще интереснее написать честный, основанный на документах исторический роман о той же эпохи. Все фантазии померкнут. Но это в профессиональном смысле гораздо труднее написать: нужен настоящий талант и колоссальный объем знаний. Кроме того, в жанре «альтернативной истории», антиутопии я начал работать раньше Пелевина и Сорокина. В 1993 году вышел мой скандальный «Демгородок», он и до сих пор переиздается. Я сконструировал там ситуацию, когда власть в постсоветской России взял и навел порядок капитан атомной подводной лодки, прозванный благодарным народом «Избавителем Отечества» — ИО. В конце концов ему нашли невесту из рода Синеуса (брата Рюрика) и венчали на царство. А что? Чем не «транзит власти»? Роман имел большой резонанс, вызвал споры и, думаю, отчасти повлиял на Пелевина и Сорокина, тогда только формировавшихся.

Возможно, я вернусь к этому жанру. Но есть принципиальная разница. Постмодернист, как правило, пишет на уровне достаточно поверхностной филологической игры, и дается это ему легко. Мой же реалистический подход требует такого глубокого погружения и такой густоты текста, что расход творческой энергии просто несопоставим. Пелевин и Сорокин — писатели хорошие, спору нет, но у них действуют люди-символы. Нет характеров, а в литературе главное — характер. Возьмите «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого, вроде, тоже фантастика, но там есть характеры, судьбы — и роман с волнением читается до сих пор. Лучшую фантастику пишут реалисты. Если я и возьмусь за такой сюжет (а он у меня давно созрел), то ждать результата придется не один год…

— Мы, ваши читатели — люди терпеливые. Подождем!

«Аргументы недели», ноябрь 2019 г.

Турбулентный транзит

— Юрий Михайлович, в своих романах и пьесах вы много пишете о жизни в СССР. Но ваш взгляд на советское прошлое кардинально отличается от того, что нам навязывает ТВ, кино и современный либеральный театр. Например, в сериалах про майора Соколова «Сатана», «Мосгаз» «Формула мести», — в 1970-х годах открыто стоят проститутки на улицах, один секретный генеральный конструктор ракет продает гостайны американцам, другой оказывается педофилом, в 1970-х открыто продают наркотики на ипподроме, много в этих лентах и всякой другой лжи. Даже в фильмах, которые считают патриотическими, типа «Движение вверх», полно антисоветчины. Почему именно сейчас такой вал этого вранья? Почему снятые у нас фильмы про СССР являются почти точной копией чернушных американских поделок 1980-х, где космонавты в ушанках пьют водку на орбите? Почему опять на коне полузабытый Сорокин с его романом о дерьме «Норма»? Вы в своих ранних романах критиковали СССР. Чем критика отличается от вранья?

— Очернение советской цивилизации началось еще тогда, когда она процветала, и мало кто предвидел ее трагическое крушение. Собственно, «чернушным» было в значительной степени содержание «самиздата» и «тамиздата». Ради справедливости надо заметить, что «сгущение» негатива в таких сочинениях являлось часто реакцией на принудительный оптимизм официальной советской литературы, точнее, на старательную, вымученную жизнерадостность бездарей, готовых за гонорар выполнять любые идеологические установки. Но крупные советские мастера Василий Белов, Юрий Бондарев. Виктор Астафьев, Валентин Распутин, Федор Абрамов, Олег Куваев, Даниил Гранин, Владимир Орлов и многие другие никогда в «лакировке действительности» замечены не были. Наоборот. Кстати, если «принудительный оптимизм» был востребован в СССР властями, то «принудительный пессимизм» всячески поддерживался и поощрялся западными издателями, спонсорами в штатском и русистами. Это была часть информационной войны. Весьма одаренный и лукавый писатель Владимир Сорокин очень хорошо почувствовал эту доходную конъюнктуру и удачно в нее встроился. Именно в этом, а не в психическом отклонении, думаю, секрет его навязчивой копрофагии.

После 1991 года в РФ началось целенаправленное создание черного мифа об СССР, сперва на инерции отрицания свергнутого строя, по отработанному советским агитпропом принципу «при проклятом царизме…», а потом, после краха «гайдаровских реформ» и расстрела парламента, это делалось для того, чтобы переключить внимание народа с убогой ельцинской реальности на ужасы «проклятого совка». Понятно, что честные мастера культуры этими подлостями не занимались, но вчерашние подмастерья социалистического реализма, оптимисты на зарплате, горемыки самиздата охотно откликнулись и впряглись в эту работу. Бездарные люди, не способные создать что-то новое, — всегда чьи-то эпигоны, вот они и стали перепевать самиздатовскую чернуху вкупе с американской кинорусофобией. Сегодня этим занимаются уже 30-летние авторы, вообще не имеющие понятия о том, как и чем жили в СССР. Появились даже виртуозы злобных антисоветских фэнтези. Но играют в такие игры и взрослые дяди, играют ради премий, вроде «Большой книги», «Букера» и «Ясной поляны». Деньги и премии не пахнут. А что еще можно сказать про роман Иванова «Пищеблок», где в пионерском лагере детской кровушкой кормятся вампиры, возглавляемые старым большевиком, героем гражданской войны. Думаю, Лев Толстой, узнав, за какие книги вручают премию «Ясная поляна», приказал бы выпороть своего потомка на конюшне…

Мои первые повести «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» тоже были весьма критичны по отношению к советской реальности, их долго не печатали, но то был «критический реализм», направленный совершенно искренне против того, что нам, как тогда выражались, мешало жить. И когда они увидели свет, это стало потрясением общественного сознания. Кстати, в моем новом романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР» я снова вернулся в поздние советские времена, в 1983 год, и попытался взглянуть на «развитой социализм» с высоты обретенного жизненного, социального и исторического опыта…

— У вас недавно вышла очень острая публицистическая книга «Желание быть русским», которая всячески замалчивалась либеральной критикой. Как раз выход книги совпал с вашей «ротацией» из Президентского Совета по культуре. Связываете ли вы два этих события?

— Да, книга вышла в издательстве «Книжный мир», которое давно и успешно выпускает мою публицистику. Эссе «Желание быть русским» — это попытка проанализировать, почему мы, русские, и царями, и советской властью, и нынешним Кремлем воспринимаемся не как самоценный народ, имеющий собственные достоинства, цели, чаянья, проблемы и недуги, а как своего рода «средостение» между этносами, населяющими нашу евразийскую федерацию. Воспринимаемся как своего рода «этнический эфир», которого как бы и нет в природе. Заметьте, своих государственных институтов русские не имеют и с этим смирились, но в нашем правительстве нет даже «русского приказа», который системно анализировал бы, обобщал и решал проблемы самого большого, государствообразующего народа. Вывод мой неутешителен: дальнейшее небрежение русским народом может для нынешней версии государства российского закончиться тем же, чем закончилось для империи Романовых и СССР. По странному стечению обстоятельств, вскоре после выхода книги меня «ротировали» из Президентского Совета по культуре, ко мне охладели сразу несколько телеканалов, прежде наперебой приглашавших в эфир. Увы, непросто быть в России русским писателем.

Сыграл свою роль и мой конфликт с вдовой Солженицына, пытающегося сделать из своего покойного мужа пророка в белых ризах, что очень непросто, учитывая его многослойную биографию. Кстати, в книге «Юрий Поляков: текст, контекст и подтекст…» известный литературовед Михаил Голубков дает очень любопытный сопоставительный анализ писательских позиций — моей и солженицынской. Книга вышла в ACT к моему 65-летию.

— Вы сейчас много занимаетесь театром. Пишете новые пьесы, создали Национальную Ассоциацию драматургов, проводите фестиваль «Смотрины». Почему театр, а не кино? В кино аудитория же больше.

— Вообще-то, не я пришел в театр, а театр пришел ко мне. С конца 1980-х начались инсценировки моей ранней прозы. Был знаменитый спектакль «Работа над ошибками» Станислава Митина в Ленинградском ТЮЗе. Кстати, «Табакерка» тоже начиналась со спектакля «Кресло» — сценической версии «ЧП районного масштаба», о чем покойный Табаков не любил вспоминать. А с середины 1990-х я активно выступаю как драматург. Одной из первых стала постановка моей пьесы «Смотрины» во МХАТ им. Горького у Татьяны Дорониной. Ее осуществил Станислав Говорухин, и это была его первая работа на театре. Спектакль до сих пор в афише МХАТ под названием «Контрольный выстрел», но какова будет его дальнейшая судьба после отстранения Дорониной и захвата МХАТа командой Эдуарда Боякова с Захаром Прилепиным, не знаю. С Бояковым мы с разных театральных планет, а Прилепин… он, скорее, вообще «саморекламный шага».

Сегодня мои пьесы идут по всей стране и собирают полные залы к вящему негодованию «новодрамовцев», но я не виноват, что они так и не научились писать качественные пьесы. Ни один из «братьев Дурненковых» (я для себя так называю авторов этого направления) не может похвастаться тем, что его пьесу, скажем, на сцене театра Сатиры сыграли почти 400 раз. Недавно закончился второй театральный фестиваль «Смотрины». Это единственный в России авторский фестиваль здравствующего драматурга. Почти две недели в Москве на сцене «Вишневого сада» играли мои пьесы театры из разных городов — Иркутска, Самары, Рыбинска, Борисоглебска, Пензы… Публика принимали восторженно.

А Национальную Ассоциацию драматургов мы затеяли, обнаружив, что в стране нет ни одного профессионального объединения тех, кто пишет пьесы. Дело дошло до того, что в оргкомитет Года театра не вошел ни один драматург. Забыли. Теперь, думаю, не забудут. Первое, что мы сделали, это организовали вместе с «Театральным агентом» конкурс «Автора — на сцену!», чтобы подержать замордованных и оболганных «золотомасочной тусовкой» авторов традиционных пьес, а точнее сказать — профессионалов. 17 декабря мы обнародуем во второй раз «золотую десятку». Каждый победитель, кроме диплома, получит сертификат на полмиллиона рублей — на постановку своего детища в любом из заинтересованных театров.

А с кино я не прерываю связей. По моим книгам снято 13 лент. Веду переговоры об экранизации «Гипсового трубача», «Любви в эпоху перемен» и «Чемоданчика». Но, как мне честно признался один режиссер: «Тебя трудно ставить — в твоих романах главное — слово, а как раз это сложнее всего перевести на киноязык…»

— Что ждет русский театр, кино и русскую литературу в ближайшие 10 лет?

— Если театр, почти переставший быть русским, останется в руках золотомасочной тусовки, если литература останется в ведении Роспечати (Министерства цифрового развития) и тон будет по-прежнему задавать «Большая книга», то я за них (литературу и театр), как певал Окуджава, «не дам и ломанной гитары». Увы, сегодня кино, столичные театр и литература за редким исключением занимаются на казенные деньги методичным разрушением государства. Власть этого не понимает, так как романов не читает и в театр не ходит. Это не значит, что я согласен со всем, что происходит в Отечестве, но спор с властью — это одно, а подтачивать, как термиты, несущие конструкции Державы, — это совсем другое…

— Как вы видите Россию после Путина? И кого вы видите на месте ВВП?

— На месте Путина я никого не вижу. Сопоставимой фигуры в окружении нет. Впрочем, и не может быть при сложившейся после расстрела парламента политической системе. Ведь система у нас носит не состязательный, а согласовательный характер, причем все согласования совершаются тайно, подспудно. Плохо это? Не знаю, если учесть, что наша либеральная оппозиция даже не прозападная, а подзападная, и либеральные «Сусанины» так и норовят завести в Кремль неприятеля. Но в итоге, мы рискуем попасть в ситуацию, когда персона, согласованная в государственной тиши, не будет, в отличие от 2000 года, принята народом, который может безмолвствовать, а может и безумствовать, как в 1917-м и 1991-м. Я очень боюсь турбулентного транзита власти…

Беседовал Владимир Казаков

«Экспресс-газета», ноябрь 2019 г.

Русский театр в ожидании сердца

— Как так вышло, что проблемы МХАТ им. Горького обсуждают сегодня на заседании Всемирного русского православного собора?

— А что тут странного? Я участвую в съездах Всемирного собора с его основания, и могу утверждать, что ВРПС традиционно обращался и обращается к самым актуальным вопросам жизни Отечества и Русского Мира. Такой вектор задает Патриарх. А театр традиционно имеет огромное влияние на наше общество, и если влияние его становится тлетворным — это угрожает не только нравственному здоровью, но и нашей национальной безопасности.

— Как вы оцениваете сложившуюся ситуацию с доронинским театром?

— Вы невольно назвали МХАТ имени Горького «доронинским». И не оговорились, так оно и есть, хотя ситуация сложилась там странная. Президент МХАТ Татьяна Васильевна Доронина, оскорбленная нарочитым хамством со стороны «новой команды», почти год не появляется в театре, которым руководила 30 лет. С ней не согласовываются пьесы, принятые к постановке. Она не участвует в обсуждении готовности спектакля к премьере. Без консультаций с президентом снимаются из репертуара любимые зрителем спектакли, в том числе поставленные Дорониной. Ведущие актеры, выразившие несогласие с такой «преемственностью», стали фактически изгоями, им запрещают играть, травят, лишают работы… Разве это нормально? Я сотрудничаю с МХАТ 20 лет, здесь поставлены пять моих пьес, и мне больно на все это смотреть. Не сомневаюсь, вина целиком на «кризисных менеджерах» Волкове и Прилепине, они должны были выстроить отношения с великой актрисой, как подобает. Обязаны! Покойная Людмила Вербицкая до последнего момента была влиятельным президентом ЛГУ. Президент ГМИИ им. Пушкина Ирина Антонова остается ключевой фигурой этого музея, хотя госпожа Лошак и пыталась выстроить отношения иначе, однако ее тут же жестко поправили окриком с самых верхов. Значит, можно, если есть желание и такт? Почему же в случае с Дорониной окрика не последовало?

— Вы известны своими антилиберальными взглядами. Однако МХАТ им. Горького демонтируют патриоты. Почему они оказались радикальнее либералов?

— Знаете, «младореформаторы», десантированные в МХАТ, — «православные русские патриоты» с весьма скромным стажем. Еще недавно они были ярыми антипутинцами. Оба они, на мой взгляд, — бюджетные патриоты. «Обращение» того же Боякова, по-моему, носит чисто прагматический характер, на самом деле, он остался тем же «куратором» «Золотой маски» и цинично, прикрывая срам хоругвью, делает из МХАТа циклопическую «Практику» с ее неизбывной идеей разрушения традиционного русского театра. Возникает вопрос: если «партия и правительство», как выразилась госпожа Бравицкая на обсуждении в академии Глазунова, решили создать «русский православно-патриотический кластер», то почему они выбрали для этого не какой-нибудь провальный «электро-театр», а самый успешный, самый русский, самый патриотичный и самый православный театр Дорониной? Загадка века…

— Кто-то из выступающих сказал, что Татьяна Доронина на 30 лет «законсервировала» театр. Как соблюсти баланс между развитием и сохранением традиции?

— Не «законсервировала», а сохранила, и в этом огромная заслуга Дорониной. В любой культуре должны быть нормативные, канонические театры, сберегающие традицию, именно они тот «нулевой меридиан», от которого идет отсчет новизны. Без нормы театр лишается своей воспитательной функции. Если Гамлет с самого начала — транссексуал, зрителю, особенно молодому, наплевать на его «быть или не быть». Разрушить нормативный театр можно, а восстановить очень трудно. «Ах, в МХАТе теперь читают стихи!» В ЦДЛ тоже читают. И в ЦДРИ читают, и в ОГИ читают… И что? Ради чтения стихов в присутствии десятка сочувствующих графоманов разрушить нормативный академический театр? Это же идиотизм со взломом!

— Какой выход вы видите для доронинского театра и для русского реалистического театра?

— По поводу всего реалистического театра надо говорить отдельно. А в случае с МХАТ имени Горького выход единственный: Татьяна Доронина должна стать хотя бы полномочным президентом театра, возглавляющим авторитетный художественный совет. Да и помощники ей нужны другие, понимающие свое место. А Боякову с Прилепиным лучше дать на кормление «Гоголь-центр».

— Вы положительно оценили предложение ввести худсоветы в государственных театрах.

— Художественные советы — это наш традиционный культурный институт. Лично мне в моей довольно долгой творческой жизни художественные советы очень помогли. Кстати, в Доронинском МХАТе худсовет был и серьезно влиял на ситуацию. Теперь его нет, а когда я в разговоре с Волковым поинтересовался, когда же заработает худсовет, он в лице переменился и ответил: никогда, здесь единоначалие…

— Однако я разговаривала с некоторыми режиссерами, и ни один эту идею не поддержал. Как вы думаете, будет ли она реализована?

— Не поддержали, так как за последние десятилетия худруков приучили считать себя диктаторами, а они всего лишь лидеры творческих коллективов. Но для реального лидерства нужен талант. Если таланта маловато, начинаются диктаторские замашки. Чужого мнения боятся, когда в своем не уверены. У президента Путина, к слову, есть около десятка советов, в одном из них — совете по культуре — я заседал 14 лет. И Владимир Владимирович не стеснялся советоваться с нами, смертными…

— Как вы относитесь к идее цензуры?

— Слово «цензура» в нашей традиции имеет одиозное значение. Я бы говорил о механизмах принуждения деятелей культуры к ответственности перед обществом.

— Нужна ли альтернативная концепция закона «О культуре» или достаточно существующей?

— Безусловно, нужна. Вариант, подготовленный командой Владимира Толстого, требует серьезной доработки, да и текст написан как-то не по-русски, хотя Толстой, вроде бы, журфак заканчивал…

— Сегодня некоторые выступающие сетовали на то, что мало отечественных качественных пьес, кто-то отметил, что очень мало детских пьес. Может ли это положение улучшить Совет по современной драматургии при Минкульте, который вы предложили создать?

— Крен в «новую драму» кончился тем, что современных русских пьес, способных удержаться в репертуаре, почти нет. Но моя идея создания такого Совета практической поддержки пока не нашла. Обходимся силами Национальной ассоциации драматургов (НАД), созданной при поддержке Минкультуры.

— Хочу вас поздравить с недавно прошедшим юбилеем. 12 ноября вам исполнилось шестьдесят пять лет. Не поделитесь творческими планами?

— Спасибо. Заканчиваю, точнее, оттачиваю новую пьесу. Называется — «В ожидании сердца». Мне кажется, современный российский театр тоже пребывает в ожидании сердца…

Беседовала Елена Сердечнова

Газета «Культура», декабрь 2019

«Если боишься высоты — не надо идти в горы!»

— Юрий Михайлович, вы происходите из рабочей семьи, причем семьи, вполне технической: отец — электромонтер, мама — технолог. Почему и как вас, если можно так выразиться, «забросило» в литературу?

— Это особенность советского жизнеустройства, когда, по сути, каждый человек мог реализоваться так, как он хотел, было бы желание. Мне Бог дал литературные способности, а тогдашний уклад обеспечивал все возможности их развить и реализовать.

Кстати, при советской власти было нормой, когда многие, в том числе и очень известные в будущем, люди не продолжали семейную традицию, а «делали себя сами». Доцент-филолог — сын профессора-филолога, поверьте, это выглядело как-то неприлично. Когда я был молодым писателем, в нашей среде скептически относились к писательским детям, которые пошли в литературу вслед за «предками». Их иронично называли «сыписами» и «писдочками». И, кстати, на 90 % такой скептицизм оправдывался, потому что у этих ребят, как правило, настоящего таланта не было, а лишь — культурная среда, семейные связи и возможности. Почти никто из них ничего не добился в творчестве за редкими исключениями: Татьяна Бек, Михаил Тарковский… В других видах искусства та же история. Ну разве можно без слез смотреть на потуги Бондарчука-младшего?

Так что мое решение было абсолютно нормальным для того времени. Сейчас, к сожалению, эта традиция — идти своим путем — сильно подорвана, а государство сквозь пальцы смотрит на то, как по наследству передаются целые академические институты и театры. Ничем хорошим это не кончится.

— Вы начинали с поэзии. В 1976 году в «Московском комсомольце» была напечатана большая подборка ваших стихов, еще через несколько лет вышел ваш первый поэтический сборник. А потом поэта победил прозаик, почему?

— Я, действительно, начинал как поэт, и в Союз писателей вступил как поэт. Моя первая книга стихов «Время прибытия» вышла в 1980 году в «Молодой гвардии» с предисловием Владимира Соколова, замечательного поэта второй половины XX века, одного из лучших наших лириков. Затем я издал еще несколько поэтических книг, широко публиковался в журналах, был лауреатом нескольких премий и стал довольно заметной фигурой в своем поэтическом поколении. Все это подробно описано в эссе «Как я был поэтом».

Переход с поэзии на прозу — это в общем-то обычный для писателя путь. Становление автора, как правило, начинается с поэтического творчества. Размер и рифма на первых порах помогают начинающему «сбить» языковой материал в художественное высказывание. Обыкновенные стихи проще сочинить, нежели обыкновенную прозу. Но великие стихи пишутся труднее, чем великая проза. Почему? Не знаю… Если мы возьмем крупнейших прозаиков XIX–XX веков, то увидим, что почти все они, за редкими исключениями, начинали как поэты. Это и Пушкин, и Лермонтов, и Бунин, и Набоков, и Солоухин.

Прозаиков, которые не были бы поэтами, практически нет. Другое дело, что одни, начав как поэты, потом переходили на прозу и больше уже никогда не писали стихов. Это, скажем, Алексей Николаевич Толстой. Другие же, как, например, Алексей Константинович Толстой, всю жизнь параллельно писали и стихи, и прозу. Однажды на литературном обеде я поспорил с кем-то на эту тему, и мой оппонент привел аргумент, что, мол, не у всех так было, вот, например, Лев Толстой никогда не писал стихов. И так случилось, что рядом с нами выпивал литературовед, который занимался творчеством Толстого, он возразил: «Нет, Лев Николаевич Толстой писал стихи, только очень уж плохие». Так я и выиграл этот спор.

— Вы учились в Московском областном педагогическом институте, на филфаке, потом была литературная студия при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации. А Литературный институт, кузницу писательских кадров, вы как-то обошли стороной. Почему?

— Да, Литературного института не было в моей жизни. Да и не такая уж это кузница и житница, особенно — сегодня. На самом деле большинство крупных писателей советской эпохи, за исключением писателей фронтового поколения, пришли в литературу откуда угодно, но не из Литературного института. А я не попал в этот вуз по вполне понятным причинам, хотя мы с моим другом-поэтом Игорем Селезневым туда собирались. Но в советские годы существовало правило: тех, кто имеет филологическое образование, в Литинститут — не принимать. И когда нам с Игорем пришла в голову идея перевестись в Литературный, нам отказали как студентам-филологам пединститутов. Ведь Литинститут дает такое же базовое образование, поэтому, если у тебя уже есть диплом филолога, какой смысл тратить государственные деньги на твое повторное обучение?

— Но все же Литературный институт готовил не совсем филологов.

— Литературный институт, если быть точным, готовил «литературных работников широкого профиля»: ты мог стать великим прозаиком (Юрий Бондарев) или поэтом (Николай Рубцов), а мог — мелким редактором и даже цензором. Такие случаи известны. Как во всяком творческом вузе в Литинституте была система семинаров, которые вели мастера — наставники, как крупные, так и не очень крупные писатели, а то и вообще не мастера. С ними студенты осваивали азы творчества. Самый лучший способ понять, что тебе не удается, — это выслушать разбор твоих текстов, как сверстниками, так и — в заключение — «гуру». Мозги сразу встают на место, хотя сначала от обиды хочется застрелиться.

Правда, набор в Литинститут был очень невелик, да и творческий конкурс огромен. Но мудрая советская власть создала в стране массу литературных кружков, объединений, студий, слушатели которых также проходили литературную подготовку, порой мало чем уступавшую Литинституту. Я окончил студию при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации, семинары у нас вели крупнейшие поэты и прозаики — Борис Слуцкий, Юрий Трифонов, Евгений Винокуров, Николай Старшинов, Александр Рекемчук, Вадим Сикорский… На наши семинары приходили даже студенты Литинститута и говорили, что у нас разборы и даже разборки интереснее, полезнее, чем у них на Твербуле. Эта литстудия стала для меня настоящей школой молодого литературного бойца. Дала мне очень многое.

— А почему после школы вы поступили в пединститут?

— Я хотел поступать в МГУ, но умные люди и, прежде всего, моя учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина, которая меня опекала и помогала во всем, предупредили: «Юра, это для тебя нереально, в МГУ все решают только связи и национальные симпатии». Думаю, она была права. И я подал документы в педагогический, о чем нисколько не жалею.

— О педагогической карьере вообще не думали?

— Отчего же не думал? Наоборот, я собирался преподавать, занимаясь параллельно наукой. Семью-то надо содержать. У меня никогда не было безоглядной веры в свой «сверхталант» — ощущения избранности, которое есть у большинства молодых писателей и которое их чаще всего и губит, потому что они не могут объективно оценить свой дар. Представляете, перерыть целый остров и выяснить, что сокровищ тут никогда не было! Увы, заложниками этой завышенной самооценки становятся близкие люди: жены, родители, дети…

Я же к своей литературной будущности относился с осторожностью и думал: «Ну, получится — получится, а не получится — значит, не получится». Я занимался наукой, сначала Брюсовым, по которому защитил диплом, а затем собирался писать кандидатскую в аспирантуре. Но так получилось, что в очную аспирантуру меня не взяли, не было связей. Я пошел в армию. Спасибо судьбе за это!

Уволившись в запас, я прикрепился к кафедре советской литературы. Работал сначала в райкоме комсомола, потом в газете «Московский литератор». Но в 1973-м как раз широко отпраздновали 100-летие Брюсова (он в 1919 году вступил в ВКП(б) — единственный из символистов), и было защищено множество диссертаций по его творчеству. Моя научная руководительница Анна Александровна Журавлева мне сказали: «Ну, напишешь ты, Юра, еще одну кандидатскую по Брюсову, а ВАК возьмет и не утвердит. Чем, кроме Брюсова, хочешь заниматься?». Я очень любил фронтовую поэзию и стал писать о ней, в 1981 году защитился по этой теме.

Успел поработать в школе, начал преподавать в вузе, но потом как-то неожиданно моя литературная карьера стремительно пошла верх. Меня даже кто-то в шутку назвал «молодым писателем с вертикальным взлетом». Такой истребитель как раз в ту пору удачно испытали…

— С армией у вас особые отношения. О ней и ее проблемах ваша повесть «Сто дней до приказа», вышедшая впервые в журнале «Юность» и безумно популярная в 1980-х. Удалось ли, на ваш взгляд, российским Вооруженным силам преодолеть тот тяжкий недуг, который «диагностирует» «Сто дней до приказа» — дедовщину?

— Честно говоря, я боялся идти в армию. Несмотря на то, что вырос в рабочей среде, я, как и многие москвичи, был мальчиком, слабо подготовленным к жизненным испытаниям. Не зря же презрительная армейская кличка «ЧМО» расшифровывалась иногда как «человек Московской области». После института я, не пройдя военной кафедры, служил рядовым в Группе советских войск в Германии, то есть, был оторван от семьи. Незадолго до призыва я, кстати, женился, что тоже не улучшало настроения ввиду долгой разлуки. Зато за время службы я написал сотню стихотворений, и, собственно, первые две мои книги составлены из стихов армейского периода. Эти стихи охотно печатали журналы, в моих строках читался искренний патриотизм и непоказной оптимизм, чего советской литературе в ту пору уже катастрофически не хватало. Никогда больше в своей жизни я не писал стихи так плотно и интенсивно, как в Олимпийской деревне, близ Западного Берлина. Сублимация есть сублимация. Из армии я принес в дембельском чемоданчике и наброски повести «Сто дней до приказа», которую закончил в 1980 году.

Должен отметить, по взглядам я был абсолютно советским писателем, нас воспитывали так, что если ты видишь недостатки жизни, то об этом надо обязательно написать, ведь именно с помощью литературы эти недостатки и изживаются. Я и писал в этой повести о проблемах советской армии, о дедовщине, о том, что нездоровый моральный климат в подразделениях не способствует нашей оборонной мощи, я был искренне убежден, что помогаю армии избавиться от этой тяжелой болезни. И крайне удивился, что сначала повесть запретили (Военная цензура встала насмерть), а когда в 1987 году после приземления Руста на Красной площади Андрей Дементьев все-таки смог опубликовать вещь в «Юности», на меня набросились многие могучие структуры, прежде всего — ГлавПУР — Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота СССР, орган ответственный за партийно-политическую работу в Вооруженных силах. Объявили, будто я оклеветал армию. Именно такое обвинение было брошено мне с трибуны XX съезда комсомола. Но время показало, кто был прав в том споре…

Что же касается неуставных отношений в сегодняшней армии, то я уже много лет вхожу в Общественный совет при Минобороны РФ, даже был какое-то время заместителем председателя, и могу сказать: для преодоления дедовщины, с которой так и не смогла справиться советская власть, нынче сделано очень многое. «Неуставняк» действительно сведен до минимума, причем добились этого благодаря целому комплексу мер. Оправдал себя и переход на одногодичную службу, не стало «салаг» и «стариков» в прежнем понимании. Серьезнее занимаются личным составом офицеры, дорожащие теперь своими должностями. А сейчас я скажу вещь, на первый взгляд, удивительную. Большую роль в борьбе с «годковщиной» сыграло появление мобильных телефонов. Да-да! Я за все время армейской службы смог из ГСВГ позвонить домой один раз. Письмо шло около десяти дней. А теперь? Боец, получивший фонарь под глазом от зарвавшегося сержанта, уже через пятнадцать минут звонит домой, и через день-два разъяренная мамаша да еще в сопровождении представительницы комитета солдатских матерей стоит у КПП и вызывает на суровый разговор командира подразделения. Да и журналисты тут как тут… И приходится отвечать, почему в части младшие командиры распустились до рукоприкладства! Более того, теперь министр обороны Шойгу может увидеть любую воинскую часть в режиме прямого времени… Вот он все и видит. Дедовщина в подразделении? Себе дороже!

Так что, на мой взгляд, победа над дедовщиной одержана, хотя и неполная, полная в принципе невозможна. Неуставные отношения в замкнутом коллективе неизбежны. Вспомните хотя бы Кузнечика из замечательного фильма «В бой идут одни „старики“». Зайдите в любой банк, и вы сразу заметите, что отношения между клерком, устроившимся на работу недавно, и тем, кто там служит уже лет пять, тоже подчиняются некому негласному неуставному кодексу, это видно сразу. Но от казарменного мужского ритуала до казарменного беспредела «дистанция огромного размера».

— Сейчас армейская служба снова стала престижной после более чем 20-летнего упадка. Благодаря чему, как вы думаете?

— Благодаря путинскому курсу на суверенитет страны. Суверенитета с нищей, плохо вооруженной и расхлябанной армией не бывает. Это главное! Да, служить в армии снова престижно и выгодно. Офицеры стали получать очень приличную зарплату, появился «социальный пакет», в значительной степени решен и жилищный вопрос. На каждом заседании Общественного совета министру обороны и нам докладывают о количестве военнослужащих, вселившихся в новые квартиры и о сокращении очереди на улучшение жилищных условий. Я служил в ГСВГ и хорошо помню, как люди жили в ставших тесными коммуналками домиках, которые построили для Берлинских Олимпийских игр 1936 года. К слову, СССР, не желая иметь ничего общего с фашистским режимом, в них не участвовал. Зато сборная США занимала добрую половину олимпийской деревни. В одном из американских коттеджей располагалась наша комендантская рота, куда меня откомандировали из артполка, когда я стал военкором дивизионной газеты «Слава». Так вот, условия жизни у офицеров и прапорщиков были неприглядные, здоровенная крыса на кухне была обычным делом. Надо сказать, в Германии вообще обнаружилось жуткое количество крыс. Только старшие командиры могли рассчитывать на более-менее нормальные условия проживания.

Сейчас армия совсем другая. Когда я бываю на заседаниях Совета в Центре управления Министерства обороны, похожем на центр управления космическими полетами, то вижу все изменения в режиме реального времени. На огромном экране нам демонстрируют, как проходят учения, как осваивается новая техника, как разбираются с нарушениями, как возводится главный храм Вооруженных сил и т. д. Наверное, скоро бойцы и офицеры будут напрямую обращаться к министру обороны с вопросами, критикой и предложениями. Жаль, у министра культуры нет такого экрана…

— Я хорошо помню те времена, когда ваши произведения, особенно уже упомянутая повесть «Сто дней до приказа», а также «ЧП районного масштаба», долго не печатавшиеся и, наконец, изданные в начале перестройки, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Позднее были «Апофегей», «Парижская любовь Кости Гуманкова», «Козленок в молоке», «Небо падших», в 2005-м — «Грибной царь», который вышел каким-то невиданным для того времени тиражом. Сейчас вы придерживаетесь тех же взглядов и ни от чего, что в былые годы написали, не отказались бы? И что сейчас из этого так же актуально, как в те времена?

— Я реалист. Любовь к Родине не мешает мне видеть то, что плохо, неправильно, то, что безнравственно, то, чего не должно быть в нашем Отечестве. Все мои новые романы, тот же «Грибной царь» или «Любовь в эпоху перемен», жестко и объективно описывают современную российскую действительность, куда жестче, чем многие авторы, считающиеся почему-то современными диссидентами.

«Козленок в молоке» — одна из самых любимых читателями и часто переиздаваемых моих книг. Ее переиздали уже почти 30 раз! И надо сказать, что в тех странах, где ее перевели и выпустили, она тоже имела большой успех — и в Китае, и в Словакии, и в Венгрии. Из чего могу заключить, что в этом романе мне удалось выразить всеобщую проблему нашего времени — торжество мнимостей, симулякров… Эдакая глобализация хлестаковщины. В литературе это стало настоящим бедствием, с помощью лукавых премий читателям навязываются авторы, еще, по сути, не научившиеся грамотно писать по-русски…

Но я уверен, настоящая литература остается, а симулякры рассеиваются, несмотря на все усилия пиарщиков и рекламные вливания. Мой, еще советский, «Апофегей» регулярно переиздается, его, кстати, недавно экранизировали. «Парижская любовь Кости Гуманкова» постоянно допечатывается, хотя, казалось бы, проблема советских граждан за границей исчезла много лет назад, вместе с Советским Союзом, но эту вещь все равно любят. Значит, мне удалось затронуть какие-то общечеловеческие струнки.

Понимаете, актуальность художественной литературы отличается от актуальности, скажем, политологической статьи, которая анализирует нынешнюю ситуацию. Года через два читать ее никто не будет, на смену ей придут другие политологические статьи, также быстро устаревающие. Чтобы твоя политологическая работа осталась интересной потомкам, надо быть Данилевским, Леонтьевым, Марксом, Лениным, Кожиновым… А роман, помимо анализа современной социальной ситуации и морального состояния общества, создает особый художественный мир, герои которого, если вещь написана талантливо, не устаревают. И мы по-прежнему переживаем, читая, допустим, «Накануне» Тургенева, вещь очень политизированную, хотя после публикации этой повести прошло полтораста с гаком лет, и очень многое изменилось. А «Гранатовый браслет» Куприна! Он вечен. Кстати, зеленый «гранат», на который несчастный влюбленный чиновник растратил казенные деньги, называется «влтавит».

— Считается, что во многих своих произведениях вы как бы изучаете психологию и образ жизни преуспевающего российского интеллигента, зачастую удачливого предпринимателя, причем изучаете, как правило, с определенным сатирическим уклоном. В первоначальный период нашего капитализма, это, скорее, были взаимоисключающие понятия — предприниматель и интеллигент. А как сейчас, по-вашему?

— Меня с самого начала очень занимала эта метаморфоза — превращение советского человека, скажем, инженера, который жил от зарплаты до зарплаты, в супербогатого «нового русского». Впрочем, именно русских среди нуворишей было, по моим наблюдениям, не так уж и много. Мне представлялся очень интересным процесс изменения социального уклада, и политического строя страны в 1990-е, и, как следствие, изменение людских судеб, радикальная перемена участи. Это была настоящая «ломка», мощный исторический сдвиг, по грандиозности мало уступавший Октябрьской революции. Кстати, как ни странно, лишь немногие писатели поняли тогда, что художественно запечатленное движение исторических литосфер и будет самым интересным грядущим читателям. Большинство вообразило, будто свобода слова существует исключительно для того, чтобы рассказывать о своих сексуальных девиациях. Мне жаль таких литераторов…

Сегодня, смею предположить, по моим сочинениям можно изучать ту, ушедшую эпоху, что и делают некоторые филологи, защищая диссертации. Мне были интересны не бандиты, пришедшие в класс нуворишей с распальцовкой, со сроками за спиной, с «общаками». Я этот мир почти не знал. А вот вчерашние советские интеллигенты, люди образованные и творчески мыслящие… Их ведь много было. Конечно, не все научились зарабатывать большие деньги. Но кое-кто научился. Мне хотелось показать, что происходит с их душами, как они трансформируются, так как в 1990-е честно заработать деньги, никого не обобрав и не опустошив казну, было почти невозможно. Меня всегда волновала тема денег, точнее сказать: я хотел разобраться, как деньги, этот «эквивалент счастья», влияют на людские души, на человеческую судьбу. Тема вечная. Не мною открытая. Об этом мои книги. Например, «Небо падших», очень, кстати, популярная повесть, по которой с разницей в десять лет сняли два фильма, что большая редкость. И «Грибной царь» о том же.

— Перейдем к «Литературной газете». Вы долгое время были ее главным редактором, да и сейчас возглавляете редсовет «Литературки». Что сейчас представляет собой «Литературная газета», как удается сохранять ее печатную версию?

— Когда я в 2001 году пришел в «Литературную газету», ее тираж упал до нескольких тысяч. Это был такой заповедник либералов образца 1993 года. Читать их письмена к тому времени было просто невозможно. На первой полосе каждого номера в обязательном порядке красовалась гнусная карикатура на русских недотеп. Не сразу, но все-таки удалось «развернуть» газету, сделать ее острой, полемичной, полифонической по разнообразию мнений, но государственно-патриотической по взгляду на вещи, Мы взяли за основу здоровый консерватизм, опирающийся и на православные ценности, и на советские традиции. Они друг другу не противоречат. По-моему, одна из главных ошибок советской власти заключалась в том, что она бо́льшую часть своего существования боролась с Церковью, которая на самом деле — естественная союзница власти в деле укрепления исторической российской государственности. Вот и доборолись…

В результате всех наших усилий к 2008 году удалось поднять тираж «Литературной газеты» до 120 тысяч экземпляров в неделю. Мы стали абсолютными лидерами среди гуманитарных периодических изданий.

— В одном из интервью года три назад вы говорили, что общими усилиями изменили газету, сделали ее одним из самых острых гуманитарных изданий. Что вы вкладываете в понятие «острое гуманитарное издание»?

— Есть издания технические, политические, экономические, развлекательные, рекламные, эротические, а есть — гуманитарные. В 1990-е годы Ельцин отдал монополию в культурной политике либералам, и они начали насаждать свои подзападные (даже не прозападные!) ценности, своих кумиров, свою версию истории, всячески унижая весь советский период, обожествляя эмигрантскую литературу, издеваясь над русской тематикой и видя в ней почему-то угрозу общечеловеческим ценностям. С этим никто не спорил. Боялись, что перекроют нищенские дотации. Может быть, только газета «Завтра» не сдавалась, будучи политической трибуной сопротивления. А вот площадки для диалога о смыслах и ценностях фактически не было. Этим мы и занялись.

Когда я пришел в «Литературную газету», то обнаружил, что на протяжении десяти лет на ее страницах ни разу не упоминались фамилии Валентина Распутина, Василия Белова, Федора Абрамова, Вадима Кожинова… Зато Бродский и Аксенов были чуть ли не на каждой полосе. Поймите, я не против Бродского или Аксенова, они сильные писатели, но нельзя же совсем замалчивать важнейшее почвенническое течение в нашей литературе, к которому принадлежали, кстати, Достоевский и Лесков. У нашей культуры всегда было два крыла — почвенническое и либеральное. На одном крыле не летают. Почвенники и патриоты с триумфом вернулись на полосы ЛГ, и это, конечно, очень не нравилось либеральному лобби, имеющему мощнейшую поддержку на самом верху. Так что все 16 лет, что я руководил «Литературкой», мне приходилось существовать в режиме постоянной обороны от либеральных наездов.

— В ваших устах либерализм звучит как ругательство.

— Я всего лишь следую за языком. Увы, в устах большинства наших соотечественников слово «либерал» звучит с отчетливой негативной коннотацией. Это же надо было умудриться так опоганить, в сущности, благородную идею свободы, которая в диалектическом противоречии с консерватизмом движет обществом. Но у нас в России либерализм — идеология компрадоров. Наш либерализм даже не прозападный, а подзападный, задача наших либералов подложить Россию под Запад. Это настолько очевидно, что нашло отражение в языке. Народ не обманешь. Вовсе не случайно в нашем парламенте либералы вообще не представлены как партия. Зато представлены во властных структурах, в аппарате и очень мощно.

— А нужны ли сейчас вообще такие СМИ, как «Литературная газета»? Кто ее читатели?

— Гуманитарные издания всегда нужны. Посчитайте, сколько у нас учителей русского языка и литературы, истории, обществоведения и т. д. Им-то что читать? «Космополитен»? В советские годы «Литературка» являлась органом Союза писателей СССР, а по сути, была газетой всей советской интеллигенции, ей, кстати, официально разрешалось больше, чем другим, что было связано отнюдь не со смелостью ее редколлегий. Еще Сталин, назначая Симонова главным редактором ЛГ, сказал ему: «Вам мы разрешим больше, чем другим, и вы этим пользуйтесь. Нам нужна критика. Мы, конечно, будем вас ругать, но вы не обращайте внимания, в СССР должна быть газета для интеллигенции, которая всегда недовольна». Вот такая установка, не глупая, кстати, для сверхцентрализованного общества без всякой политической оппозиции.

Сейчас у «Литературки» тираж катастрофически упал. Оно и понятно. Газета отказалась от «остроты», решила ни с кем не ссориться. Это ошибка. Газета, приятная во всех отношениях, никому не интересна. А главный редактор Замшев, боящийся окрика из «Роспечати» больше, чем коронавируса, вызывает недоумение, если не презрение. Если ты боишься высоты, зачем полез на гору? Чтобы сделать селфи? Грустно…

— В том же интервью вы говорили о сайте «Литературки», что он развивается, но его мобильность, а главное креативность и острота оставляют желать лучшего. Как сейчас с ним обстоят дела?

— Когда я пришел в 2001 году в газету, которой до меня руководили очень продвинутые редакторы, светочи либеральной журналистики, я вдруг с удивлением обнаружил, что у нее нет своего сайта. Не завели… И я подумал: «Ну ничего себе — продвинутые!». Сайт создавала уже наша команда. Его посещаемость еще при мне стала выше тиража бумажной версии. Но тревожит, что с некоторых пор отрицательные оценки читателями опубликованных материалов и несогласие с позицией редакции тщательно вымарываются. А это ведь обратная связь, которая была сильной стороной ЛГ даже в советские годы. Если не смотреться в зеркало, красивей не станешь…

— Поговорим о патриотизме. Что вы вкладываете в это понятие? Почему сейчас многие считают его, как Сэмюэль Джонсон, «последним прибежищем негодяев»? Как мы вообще дошли до жизни такой, что немало людей согласны с этим лозунгом?

— Эта цитата из английского публициста XVIII века Джонсона на самом деле пошла в народ благодаря Льву Толстому, который в одной из статей по-своему ее истолковал. Еще замечательный русский мыслитель Вадим Кожинов в начале 1990-х заметил, что Джонсон утверждал как раз обратное: патриотизм — это настолько сильное, чистое и облагораживающее чувство, что оно может способствовать нравственному возрождению даже последнего негодяя. И я с этим согласен. Главное, чтобы негодяй понимал, что он мерзавец, и хотел измениться к лучшему. Если же подлость — осознанный принцип жизни, то не поможет никакой патриотизм.

Я считаю: патриотизм, любовь к своей стране, уважение к ее святыням — нормой для любого человека, а вот антипатриотизм, отчизнофобия, напротив, — это нравственное заболевание. Излечимое? Отчасти. Патриотизм — это, если хотите, иммунная система народа. Когда иссякает патриотизм, то государство распадается, этнос исчезает, поглощенный более сильными, патриотичными племенами. Любые этнические сообщества рождаются, живут и умирают по своим законам, еще плохо изученным. Но не случайно взрыв патриотического сознания происходит именно тогда, когда для этноса наступают трудные, критические времена. Давно замечено, что после войны рождается больше девочек, а не мальчиков, хотя на войне гибнут чаще мужчины. Почему? Потому что именно женщины, рожая, восстанавливают истребленную войной популяцию. Кто или что включает и выключает это саморегулирование этноса? Не ясно… То же самое и с патриотизмом.

Казалось, в результате антисоветизма и антипатриотизма, как государственной политики 1990-х, у нас в нулевые годы страну заполонят молодые манкурты, не помнящие родства. Я был крайне удивлен, когда увидел: среди моих молодых читателей (а я часто встречаюсь с читателями разного возраста) появляется все больше людей с имманентным чувством патриотизма. У них обострена любовь к Родине, и они даже не могут сами себе ее объяснить — почему. Очевидно, включился на ментальном уровне механизм самозащиты этноса.

— Вы член Союза писателей. Что сейчас представляет собой Союз писателей? Вы как-то заметили, что он депрофессионализируется, деградирует, а ведь когда-то это была самая мощная творческая организация страны, некое собрание «инженеров человеческих душ». Есть ли будущее у Союза писателей, каким он должен быть и будет ли?

— Начнем с того, что у нас несколько союзов писателей. Некоторые существуют только на бумаге. Там есть группа ушлых руководителей, несколько человек, которые получают гранты, и, пользуясь щедростью нашего президента, решают свои личные материальные вопросы. Повторю: организаций, которые они возглавляют, попросту нет, они существуют лишь на бумаге. Помните у Тынянова был поручик Киже, возникший из-за ошибки писаря? Примерно то же самое…

А есть союзы, которые все-таки работают. Это Союз писателей России. Долгое время он пребывал в летаргии во многом по вине многолетнего и безынициативного председателя Ганичева. Но теперь там новый руководитель — Николай Иванов, который восстанавливает работу Союза, и мы ему в этом помогаем, как умеем. Есть еще ΠΕΗ-клуб, который раскололся на неистовых и умеренных либералов в нашем русском значении этого слова. Когда-то в молодости я вступил в ΠΕΗ-клуб, но вскоре, обнаружив его антирусскую направленность, вышел оттуда с облегчением.

Шесть лет назад состоялось литературное совещание, которое проводил Путин. Там было принято решение об объединении союзов в ассоциацию и создании фонда поддержки литературы, но потом как-то все спустили на тормозах. А само слово «писатель» исчезло из реестра профессий РФ. Пескоструйщик там есть, а писателя нет. Литераторы сегодня, к сожалению, остаются творческой категорией, наименее вовлеченной в общественную и культурную жизнь страны, хотя при советской власти именно они были самым передовым и влиятельным отрядом творческой интеллигенции. И это правильно, так как литература — это базовый вид искусства, определяющий все остальные роды, виды и жанры, во всяком случае, в синтетических видах искусства, таких как театр, кино, которые всегда шли за литературой. За чем они сейчас идут, мне сказать не позволяет формат Вашего уважаемого издания.

Мне иногда кажется, наша власть считает литературу разновидностью спорта, настолько ей не понятна специфика этого важнейшего вида духовной деятельности. Но если политики озаботятся формированием государственной идеологии, а это рано или поздно случится, литература, которая по своей природе занимается формулированием смыслов, снова выступит на первый план. А пока государство с помощью многочисленных премий («Большая книга», «Ясная поляна» и т. д.) подкармливает как раз ту часть нашей словесности, которая полагает: если от России останется один только русский язык, то и слава Богу! Даниил Хармс был, конечно, выдающимся абсурдистом, но ведь в сумасшедший дом он попал за то, что в блокадном Ленинграде во весь голос призывал немцев поскорей взять город. А это уже не абсурд, это предательство. Боюсь, мы идем к тому, что писательское сообщество стараниями пятой колонны во власти будет скоро состоять в основном из «данииловхармсов», только лишенных его таланта.

— А как развивается Национальная ассоциация драматургов (НАД), председателем которой вы являетесь?

— Нашей ассоциации два года. Благодаря ей впервые за последние четверть века отечественные драматурги получили свое профессиональное объединение, ведь при советской власти существовали лишь объединения драматургов в отделениях Союза писателей СССР, а потом авторы, пишущие для сцены, оказались беспризорными. Репертуарная политика в стране была пущена на самотек, Союз театральных деятелей превратился в эдакое «гуляй-поле». В этой ситуации консолидированные драматурги оказались лишними. Им же надо объяснять, почему настоящая современная драматургия не интересует театры, хотя именно ее хотят видеть на сцене зрители. И вот появились мы. НАД провела уже два сезона Международного конкурса современной русской драмы «Автора — на сцену!». В его рамках мы не только ищем талантливых авторов, но, выделив десять лучших пьес, даем под каждую по 500 тысяч на постановку. Финансирует проект «ООО „Театральный агент“». И нашу «золотую десятку» ставят по всей стране. Для Москвы, конечно, полмиллиона рублей — смешные деньги, а для Рыбинска, например, это уже очень приличная сумма. Кроме того, нами проводится масса других мероприятий — круглых столов, презентаций, эскизных постановок. Недавно прошла презентация новой книги пьес одного из лучших современных русских драматургов — Владимира Малягина. Наша ближайшая задача получить сцену для создания Московского традиционного русского театра.

— Вы были председателем Общественного совета при Министерстве культуры России, являетесь членом такого же совета при думском Комитете по культуре. Что дает и позволяет сделать эта работа?

— Мой опыт показывает, что ничего не дает и ничего не позволяет. Когда я был председателем Общественного совета при Министерстве культуры России, я умолял руководство не отстранять Татьяну Васильевну Доронину от руководства МХАТ имени Горького, предсказывая грандиозный скандал и гибель уникального театра. Нет, сделали, как сверху приказали. Так и случилось. Эта гуманитарная катастрофа еще аукнется.

Если вообще говорить о смысле таких общественных советов, то это прежде всего дискуссионные площадки, где люди, принимающие решения, могут услышать мнения разных деятелей культуры. Вот, скажем, сидим мы в Думе у Елены Ямпольской (председатель комитета Государственной думы по культуре — Ред.) и говорим о проблемах книгоиздания. Высказываются директор крупнейшего книжного магазина Надежда Михайлова, Андрей Макаревич, Сергей Шнуров, издатель Олег Новиков, ваш покорный слуга… И у людей, которые принимают решения, из этой мозаики мнений складывается определенная объективная картина, если в совете представлены все основные направления мысли. А уж какие выводы они сделают, зависит от их преданности делу и стране, управленческого дара, ну и от государственной завитушки в мозгах…

— Вы трижды были доверенным лицом президента Владимира Путина. Как вы оцениваете его политику, внутреннюю и внешнюю? Что Россия добилась под его руководством, что потеряла?

— Я считаю, что благодаря Путину мы до сих пор живем в Российской Федерации. В 2000 году Россия стояла на грани распада. Об этом печальном факте не принято нынче говорить, чтобы не бросать тень на светлый образ Ельцина, но так оно и было. Путин сделал главное — он оттащил страну от края бездны, к которому привела наше Отечество ельцинская команда, он восстановил нашу обороноспособность и, в известной степени, суверенитет Державы. Да и уровень жизнь поднялся. Достаточно просто сравнить размер пенсий при Ельцине и сейчас. Но лучшее — враг хорошего. Массы всегда будут роптать, а писатели, выразители народных чаяний, будут роптать громче всех.

Но нельзя не заметить, что в какой-то момент поступательность развития страны замедлилась. Есть целый ряд вопросов, которые государство решить никак не может: борьба с коррупцией, преодоление колоссальной пропасти между кучкой неправедно богатых и огромным количеством еще более неправедно бедных, развитие депрессивных районов, восстановление транспортных связей между регионами огромной страны. Когда-то при советской власти в большое сибирское село можно было из областного центра долететь на самолете. Сейчас? Попробуйте… Можно, если у Вас есть личный самолет. А продовольственная безопасность, без чего невозможен никакой политический суверенитет? Даже теперь, когда сельское хозяйство, вроде бы, мощно поднялось, как только появился коронавирус в Китае, наш Дальний Восток и Сибирь остались без овощей. Оказалось, главный поставщик — Поднебесная. А что, разве овощи нельзя выращивать в Сибири и Приморье? Чем тамошние условия так уж сильно отличаются от Китая? Сколько можно есть израильскую картошку? Разве в Палестине чернозем, как в Тамбовской области? Наша новая элита ленива и антипатриотична. Помнится, премьера Керенского называли не «главнокомандующим», а «главноуговаривающим». Не хотелось бы, право, таких исторических аналогий… Все это я называю синдромом «государственной недостаточности» и надеюсь, что шаги, которые сейчас предприняты (изменения в составе правительства, поправки в Конституцию, формирование Государственного совета и т. д.), все это продуманная, хотя еще и не совсем понятная обществу, система мер по преодолению этой самой государственной недостаточности. Хотя, может быть, я снова, в который раз, обольщаюсь…

— Сейчас все, кому ни лень, ревизуют историю, переписывают ее, а переписывание вменяют как раз нам.

Ладно уж, поляки, они наши вековечные недруги, но ведь их поддержала вся Европа. Неужели память так коротка, что они не помнят, кто их спас от фашизма? А украинцы уже твердят, что это была не их война, лишь бы что-то заявить против России. Это уже необратимый процесс, молодое поколение в тех странах будет считать, что так и было? Или все-таки что-то можно предпринять и изменить?

— Наверное, еще можно, хотя и трудно. Беда в том, что в 1990-е мы сами в своих учебниках так и писали. То, что нам сейчас говорят поляки и «разные прочие шведы», — все это было в наших же учебниках и исторических монографиях, да и поныне еще встречается.

— Но говорить о том, что СССР и Германия вместе начали войну, такого я не помню даже в учебниках 90-х годов.

— Было, было в учебниках, которые финансировал Сорос. А «Ледокол» перебежчика Резуна разве не об этом? Эта книга красовалась на видном месте в каждом киоске, разошлась в миллионах экземпляров. Кстати, сейчас на Украине появилось модное словечко «соросята», а ведь его придумал я в 1996 году, моя статья в «Труде» так и называлась «Соросята». И про учебники в ней тоже говорилось. Да, учебная литература издавалась разная, но тенденция на самооплевывание была налицо. На российском телевидении тоже. Именно «Литературная газета» в 2004 году опубликовала полосную статью об учебниках, которые учили антипатриотизму и извращенно подавали нашу историю. Именного с того материала начался процесс, продолжившийся шесть-семь лет, который закончился принятием единой концепции курса школьной истории.

Вернусь к вопросу о необратимости последствий переписывания истории, это важно для формирования мировоззрения молодого поколения. Для начала следует отказаться от антисоветизма, который в резкой или редуцированной форме присутствует практически везде: в политической риторике, в игровом кино, в научно-популярных передачах, в романах, получающих литературные премии. И это при том, что в народе отношение к советскому прошлому однозначно позитивное. Но как включаешь сериал про «те времена», так начинается или чудовищная безграмотность, или злобные выдумки. Но ведь схватка-то сегодня идет в основном за интерпретацию истории XX века, три четверти которого в России у власти были коммунисты. Именно по итогам того, что свершила советская власть, оценивается роль нашей страны в мировом процессе. И если мы же сами продолжаем оплевывать советские времена, изображая Сталина кровавым параноиком, а ГУЛАГ местом страдания 100 миллионов невинно осужденных, так чего ж вы хотите? Я сгущаю краски? Послушайте в эфире того же Сванидзе, и вы придете к выводу, что я еще выбираю выражения… Вот уже нам предлагают ответить за миллионы немок, изнасилованных в 1945-м. Хоть кто-нибудь напомнил, что в Красной армии за изнасилование расстреливали, а у немцев такой проступок наказывался дисциплинарным взысканием на усмотрение командира.

Кроме того, я считаю, мы недостаточно за рубежом используем в борьбе с диффамациями и наветами наши экономические возможности. Помните, в «Бриллиантовой руке» домоуправительница говорит: «Если не будут брать лотерейные билеты, отключим газ!» Почему бы не перефразировать: «Если будут врать…» И дальше по классике. Но самое печальное, что созданная десять лет назад комиссия при президенте по противодействию фальсификации истории РФ недавно была тихо ликвидирована именно в разгар очередного гуманитарного наезда Запада на нашу страну. Правда, странно? А почему Европа так страстно желает уравнять Советский Союз с Третьим Рейхом, понятно. На этот вопрос ответил еще Пушкин в стихотворении «Клеветникам России». Помните:

…И ненавидите вы нас…

За что ж? Ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы…

Только Пушкин писал о Наполеоне, а мы говорим о Гитлере, который бросил на нас «объединенную Европу», все же они тогда воевали против нас. За редким исключением. Даже болгары, не говоря о французах. Вспомните замечательный фильм «Вызываем огонь на себя», там это нашествие «двунадесяти племен» очень хорошо показано. Наши подпольщицы общаются не столько с немцами, сколько с поляками, чехами, словаками, одетыми в форму вермахта. Потом стали эту щекотливую тему затуманивать из уважение к соратниками по Варшавскому договору, к братским советским республикам. А чем кончилось?

— Ну, да. Сейчас уже появляются утверждения, что Освенцим освобождали украинцы, поскольку это был Первый Украинский фронт…

— В эпоху постмодерна, увы, реальная история легко подменяется виртуальной выдумкой, часто злобной и несправедливой. Проходимец Бандера становится былинным героем. Но опять же начинать надо с себя. Кто нас заставлял к 200-летию победы в Отечественной войне 1812 года снимать дурацкую псевдо-комедию «Поручик Ржевский против Наполеона», где, кстати, в роли Бонапарта отметился будущий президент Украины Зеленский? Никто. Кому за этот затратный позор оторвали руки? Никому. А ведь то была единственная игровая лента к великой дате! Так чего же вы хотите от вечных геополитических супостатов России? Они с удовольствием используют наши оплошности и промахи.

— Вернемся к литературе. Как вы, вообще, оцениваете будущее процесса чтения, ведь сейчас уже почти не читают, а просматривают? Будут ли читать, нужно ли к этому приучать молодежь или уж пусть идет как идет?

— Проблема серьезная. Уровень функционального чтения очень сильно упал. Выросло целое поколение людей, которые читать умеют, но адекватно понять текст не могут. Это очень плохо, это сигнал об интеллектуальном оскудении нации. Вообще, по моим наблюдениям, читать стали гораздо меньше. Исследования показывают, что сейчас у нас читают в среднем четыре книги в год. Значит, немало тех, кто вообще ничего не читает. Еще один важный момент: в советский период 78 % детей получали свою первую книгу из рук родителей, а теперь эта цифра упала до 18 %. Значит, и семейное чтение сейчас под угрозой.

Я считаю, что возвращение навыков серьезного чтения — задача государственная, достойная отдельного национального проекта, ведь доказано, что ничто так не способствует интеллектуальному развитию и социализации ребенка, как чтение. Оно развивает воображение, логическое мышление, память, обогащает словарный запас. Впрочем, уже появилось поколение писателей, которые пишут из расчета на просматривание, а не чтение, и «пролистывая» книги таких авторов, конечно, свой русский язык не обогатишь. Наше телевидение практически не занимается пропагандой чтения.

В Китае-то, где запущена такая программа, сейчас настоящий бум чтения. Значит, это все-таки возможно. Там меня много переводят, издают. Помню, как однажды во время автограф-сессии в шестиэтажном (!) книжном магазине в Пекине, ко мне выстроилась очередь из молодых китайцев, которые стояли, как в супермаркете, с тележками, заполненные книгами. А у нас этим системно никто не занимается на государственном уровне. Вообще-то развитие чтения — прямая обязанность Роспечати, но она лет десять назад была «извлечена» из Министерства культуры и переведена…

— …в Министерство связи. И это, на мой взгляд, было большой ошибкой, поскольку нынешнее Минкомсвязи, а теперь уже и «цифрового развития» — это все-таки, скорее, о технике и технологиях, нежели о гуманитарных вопросах.

— Совершенно верно. И все попытки, в том числе и мои, в бытность членом президентского Совета по культуре, добиться возвращения этой отрасли обратно в ведение Минкультуры, ни к чему не привели. Президент, узнав о такой странной «прописке» Роспечати, очень удивился, обещал разобраться, но результата нет. Думаю, проблема в том, что там крутятся большие деньги, которые не хотят отдавать. Судьба российской словесности в данном случае никого не волнует. Увы, принятие многих решений у нас связано именно с распределением больших денег, а не с перспективными задачами нашей цивилизации.

— Последний вопрос традиционный: каковы ваши творческие планы? Будут ли новые книги, пьесы, сценарии, что-то еще?

— Конечно, будут. Я закончил новую пьесу «В ожидании сердца», веду переговоры с театрами, некоторые региональные театры уже взяли ее к постановке. Когда «В ожидании сердца» поставят в Москве, пока не могу сказать. Мое двадцатилетнее сотрудничество с МХАТ имени Горького, для которого я и писал эту вещь, к сожалению, закончилось после рейдерского захвата театра Бояковым и Прилепиным и отстранения Дорониной. Ну, кто-то, наверное, возьмет… Мои пьесы всегда идут на аншлагах, и за их судьбу я спокоен.

В прошлом году вышел мой новый роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР». Это попытка честной реконструкции советской эпохи, события разворачиваются в 1983 году. Я даже сначала хотел его назвать роман «1983».

— Как у Оруэлла «1984»?

— Да (смеется), но потом передумал. Этот роман пользуется успехом — тираж допечатывался уже четыре раза. В продолжение этой темы я сейчас пишу книгу о моем советском детстве, а это — середина 1960-х. Вещь задумана как своего рода советское «Лето Господне» (роман Ивана Шмелева — Ред.) Я даже эпиграф взял из первой главы романа «Лето Господне». 1960-е — время очень интересное, живое, а становление личности ребенка — процесс, полный трепетных тайн и загадок. Так было в православной Российской империи, так было и в атеистическом СССР. Вот такие у меня ближайшие планы.

Беседовал Юрий Кузьмин

Журнал «БОСС», март, 2020 г.

Подземная любовь

Известный писатель Юрий Поляков по делам ездит в основном на метро. И с собой всегда возит книжку… тоже про метро.

— Почему на метро? У вас нет машины?

— Есть, конечно, но по московским пробкам трудно угадать, когда из пункта «А» доберешься в пункт «Б», а я еще со времен работы школьным учителям не привык «задерживаться». Прибываю вовремя и со строгим лицом жду опоздавших. Во-вторых, писатель должен быть ближе к своему народу, чувствовать дыхание соотечественников, а не выхлопные газы впереди рычащей машины. В-третьих, поверьте, подземная Москва не менее красива и интересна, чем надземный город.

— Юрий Михайлович, какая у Вас любимая станция?

— С детства обожаю «Площадь революции». Просто музей монументальной бронзы. Сначала я любил моряка с маузером, потом — пограничника с собакой, у обоих псов теперь уже морды стерлись от миллиардов поглаживаний. А новые стволы к маузерам уже раз двадцать приделывали. Вступив в пору полового созревания, страстно увлекся спортсменкой в купальнике. До сих пор она меня волнует, хотя мне по возрасту теперь нельзя даже из дому выходить. Будете там, обратите внимание, какая у нее грудь! А еще советское искусство обвиняли в бесполости. Просто не туда смотрели. Сексуальнее только девушка с веслом, а ведь она стояла почти в каждом парке. Сейчас понимаешь, в те годы скульпторы вкладывали в фигуры «комсомолок-спортсменок» весь свой безысходный эротизм и народ заодно бодрили. Кстати, спортсменка, позировавшая скульптору для «девушки с веслом», воевала в одном отряде с Зоей Космодемьянской и тоже, увы, погибла…

Мне нравятся конструктивистские станции первой очереди — «Парк культуры» «Кропоткинская», «Сокольники», «Красные ворота», «Комсомольская» с панно Лансере. А мозаики и плафоны Дейнеки!

— А из более новых?

— «Авиамоторная» выглядит стильно. «Славянский бульвар» сделан под «модерн», очень талантливо. Станция «Достоевская» чудо как хороша! Так и ждешь, что вот-вот из-за колонны выйдет Раскольников… с топором. Мне, кстати, нравятся и наземные здания многих станций. Они похожи на храмы тайного подземного божества. Особенность столичной подземки в том, что из чисто функциональной транспортной сети она превратилась в своего рода музей истории архитектуры, ведь в оформлении наших станций можно найти древнеегипетские, зороастрийские, античные, древнерусские мотивы, мощное наследие готики, возрождения, классицизма, ар-деко, конструктивизма, авангарда… А «сталинский ампир»! Я бы на месте президента великому вождю за это звезду Героя Труда дал. Посмертно. Но, боюсь, либеральные советники Путина отговорят. Иной раз спустишься вниз, а там такой открывается односводчатый тоннель, что дух захватывает, ведь ему без малого сто лет! А насквозь прозрачные «Воробьевы (Ленинские) горы», парящие над Москвой-рекой!

— Вы прямо как профессиональный экскурсовод!

— А я с собой вожу справочник по архитектуре метрополитена, выпущенный по книгоиздательской программе московского правительства. Очень полезная, познавательная книжка! Чего стоят одни только названия камней и минералов, из которых сложено метро! Проезжая станцию, на которой давно не был, я достаю книгу и освежаю в памяти — кто архитектор, кто инженер, кто строители, кто авторы декоративных элементов, скульптур и панно. Великие люди! Здорово, что на станциях теперь есть (еще не везде) памятные доски с их именами. Сейчас, когда Москва расширяется, как Вселенная, хорошо бы и новым улицам-переулкам дать их имена, чтобы люди помнили.

— Вас, наверное, часто отрывают от чтения?

— Не скажу, что мне проходу не дают, я же не Максим Галкин, но иногда узнают. Попадаются любители моих книжек и спектаклей: чувствуется, что следят за мной, покупают новинки, посещают премьеры…

— И о чем чаще всего с вами заговаривают?

— Часто вспоминают «Парижскую любовь Кости Гуманкова». Эта повесть вообще самое популярное мое произведение — с 1991 года переиздавалась 35 раз. Когда в 2001 году вышел роман «Замыслил я побег…», спрашивали, остался ли в живых сорвавшись с балкона, мой главный герой — Башмаков. А если жив, что с ним будет: останется с женой или сбежит к юной любовнице. С 2008-го по 2012-й выпытывали, когда же выйдет третья, последняя часть «Гипсового трубача». После публикации «Любви в эпоху перемен» в 2015 году огорчались, что я заставил героя после всех пережитых разочарований еще и умереть: «Могли бы и пожалеть!» Благодарят за честное описание советских времен в романе «Веселая жизнь, или Секс в СССР», иногда хотят поделиться своим любовным опытом полувековой давности. Слушаю с интересом до ближайшей остановки.

Раньше, частенько просили передать Владимиру Соловьеву, чтобы он меня не перебивал, когда я выступаю в его передаче. Теперь, после книги «Желание быть русским», я угодил в «черные списки» ТВ, и таких просьб больше не поступает, нет повода. Но зато постоянно спрашивают, с какой стати Эдуард Бояков снял из репертуара мои пьесы «Как боги…» и «Особняк на Рублевке», шедшие во МХАТе имени Горького на аншлагах. Я честно отвечаю: «Отомстил за то, что я поддержал великую актрису Татьяну Васильевну Доронину, оскорбленную и обманутую!» Просят передать ей слова любви и поддержки…

«17 лет. Метро»

За окном грохочет темнота —

Между «Комсомольскою» и

«Курской»

На меня взглянула неспроста

Девушка

с насмешливостью грустной!

Тяжело быть юным и неловким, —

Сдерживая ласковый порыв,

С девушкой

четыре остановки

Рядом ехать, не заговорив!

А с чего начать?

С погоды…

Глупо.

С комплимента?

Где же взять его…

Так вот и молчишь,

касаясь тупо

Локтем, может,

счастья своего.

Но постойте…

Комплимент выходит!..

Мне бы —

фразу вымолвить стройней…

Но постойте!

Девушка выходит,

Двери мягко сходятся за ней.

Мне смешно,

мне холодно,

мне пусто.

Вот платформа поплыла,

скользя.

Я стою,

лицо к дверям приплюснув,

Хоть и прислоняться к ним нельзя…

(1987)

Беседовала Мария Раевская

«Вечерняя Москва», март 2020 г.

Памятник коронавирусу

«Литераторам карантин только на пользу»

— Юрий Михайлович, как так получилось, что Вы попали сразу — и в карантин, и в группу риска, и — в самоизоляцию?

— 19 марта я прилетел в Москву из Карловых Вар, куда каждую весну езжу почти двадцать лет, но такого еще не видел: без маски из отеля не выйди, пива не наливают, даже от минеральных источников людей полиция гоняет. Зря вода течет, кипя, из недр. В Шереметьеве у меня измерили температуру, попросили заполнить анкету с указанием всех моих данных, адресов, явок и телефонов, а затем вручили предписание, по которому я обязан на 2 недели самоизолироваться. «А если у меня свидание?» — пошутил я. «С кем, со следователем?» — в ответ улыбнулся бровями представитель власти в зеленой маске. Вот мы и затворились на даче в Переделкине, изредка, держа дистанцию, прогуливаемся с женой по улице Довженко от мемориальной дачи Окуджавы до музея Церетели под открытым небом: из-за кирпичного забора ввысь тянутся десятиметровые бронзовые руки, словно умоляя Всевышнего поскорее прекратить пандемию.

— Ах, да, ведь Карловы Вары — ваша обычная самоизоляция при написании нового произведения! Вам не привыкать. Ну, а как в родных пенатах? Пишется? Скучаете?

— Думаю, литератор — это одна из немногих профессий, которым карантин только на пользу. Вспомним Болдинскую осень Пушкина. Я еще ни от одного коллеги не слышал, что написать шедевр ему мешает недостаток таланта, обычно ссылаются на низкие гонорары и отсутствие свободного времени. После самоизоляции такие смешные оправдания не прокатывают. По окончании эпидемии на основании того, что написано за время карантина, надо будет провести чистку Союза писателей, а уцелевшим в профессии выдать новые билеты с золотой короной на корочке. Шутка…

«Вдруг все поняли: жизнь может быть не только либеральной»

— Писатель и драматург Поляков — классик трех эпох: социализма, бандитского капитализма 1990-х и путинской эпохи 2000-х. И что теперь: мы — свидетели рождения уже следующей эпохи, четвертой, посткоронавирусной? Многие так считают.

— Не уверен, что наступает совсем новая эпоха, но, похоже, заканчивается время торжества гедонистической демократии. Судите сами, все последние десятилетия царило всеобщее убеждение: главное — личная свобода, деньги и возможность жить в свое удовольствие, а то, что этому мешает, — всего лишь долгое эхо ГУЛАГа. В этом суть гормонального либерализма и геморроидальной демократии. Мы заставляем власть, а не она нас! Красиво. И вдруг выясняется, что теперь нельзя даже гулять, где и как хочешь. Магазины закрыты, даже книжные. И это почти во всем мире. За нарушение в патриархальной Индии бьют по заднице бамбуковыми палками, а в просвещенной Европе штрафуют на астрономические суммы или дают реальный тюремный срок. В Китае — расстреливают, кажется… Если ты утверждаешь, что по убеждениям либертарианец или анархист (свобода — наше все! — корр.), не допускающий вмешательства государства, к тебе относятся с пониманием, но штраф или срок оставляют в силе, а могут и накинуть — из уважения.

Хорошо мне, убежденному этатисту и патерналисту (государство право имеет! — корр.). Сижу в переделкинской самоизоляции, пью домашнюю хреновуху с чувством выполненного сыновнего долга, даже умиляюсь отеческой заботе чуткого Левиафана и пишу повесть о советском детстве, готовясь к чистке Союза писателей.

— Это же шутка?

— Да? Жаль. Пора бы этим всерьез заняться. А то слишком уж многие без всякого на то основания носят высокое звание «писатель». Тут нас опережают, пожалуй, только депутаты. Но вернемся к новой эре. Вдруг все поняли и согласились с тем, что жизнь общества в известных ситуациях может быть организована не только на либеральных началах. Иногда власть вынуждена или обязана вести себя как диктатор. Вообразите, если бы карантин можно было объявить только с разрешения Думы, а у нас была бы настоящая двухпартийная система с оппозицией в виде «Яблока». Да мы бы до сих пор обсуждали вопрос: если женщины выходят на пенсию раньше мужчин, то почему оба пола обязаны сидеть по домам начиная с 65-лет. Где логика? А тут никаких дебатов и логики. Сказано — сделано. Спасибо тебе, «Единая Россия»! Зря ты только запрет на двойное гражданство и зарубежную собственность для чиновников не захотела в новую редакцию Конституции включать. Из-за этого тебе, ЕР, никогда не стать КПСС!

— Не разбрасывайтесь «Яблоками»! Лишний раз в магазин не вырвешься…

— Но ведь так не только в нашем богоспасаемом Отечестве. Самые демократические правительства Европы посуровели буквально на глазах. Но если даже мягкий и нежный, как реклама туалетной бумаги, президент Макрон проявляет такую жесткость, то почему Сталин перед страшной войны не имел права пойти на ужесточение режима? А ведь коронавирусу пока еще далеко до Гитлера, по крайней мере, еврейский вопрос он окончательно решать не собирается. Если же говорить о новой эпохе, то ее смысл в реабилитации коллективных интересов и ограничении личных устремлений ради общих целей. К чему русская и советская мысль давно уже пришла, но стеснялась сказать об этом во всеуслышание.

— С чем мы расстанемся, что обретем? Новые границы? Новые союзы?

— Эти вопросы лучше адресовать писателям-депутатам и создателям новых партий, вроде «За правду». Я же мыслю не столь масштабно. Выскажу лишь некоторые соображения. У меня и раньше были серьезные сомнения в том, что время национальных государств прошло. Я-то думаю, оно еще впереди. Я еще увижу гордую надпись «русский» в моем паспорте. Заметьте, с пандемией, обосабливаясь и закрывая границы, борются именно национальные государства, являя этнический эгоизм, даже тырят друг у друга гуманитарную помощь. Евросоюза с его брюссельскими чиновниками вообще не слышно. Иностранные граждане спешно высылаются на родину чуть не пинками. Если это торжество глобализма, то Чубайс — великий государственный деятель.

— А власть кому: царю, Советам, национальному собранию?

— Власть хорошо бы отдать честным. Давно и безнадежно мечтаю о «честнократии». Но очевидно, власть после победы над пандемией во всех странах почувствует себя увереннее, полномочнее, что ли. Вот только, как она этим воспользуется? Может, наконец, начать постепенно демонтировать общество безудержного потребления и безответственного гедонизма, к чему, собственно, вирус и подготовил человечество. А может, наоборот, скорешившись с олигархами и транс-монополиями, попытается загнать население в бесконечный трудовой карантин. Многое будет зависеть от примера России, наш авторитет в мире сейчас растет так стремительно, что отечественная реальность за ним катастрофически не поспевает. Чтобы не разочаровать соседей, нашей стране что-то придется делать с тем чудовищным социальным перекосом, который сложился после раздачи на кормление всенародной собственности кучке нуворишей. Если коронавирус оздоровит экономику и социальную жизнь России, ему надо будет поставить памятник, я даже знаю где. Сбоку от Бродского, напротив американского посольства есть местечко…

«А животные и растения не люди, что ли?»

— Что думаете о коронавирусе? Это естественная мутация или биологическое оружие?

— Я не специалист. Но давайте рассуждать: человечество столько десятилетий разрабатывает всякие виды биологического и бактериологического оружия, что «утечка» вполне вероятна. Вода дырочку найдет. Но и природа, кажется, тоже давно озадачена лавинообразным ростом человеческой популяции, замусорившей планету. А животные и растения не люди, что ли? Вообразите, что в Центре управления полетом нашей планеты принято решение: за каждое срубленное дерево теперь такса — человеческая жизнь. А коронавирус — это просто способ взимания таксы? Почему бы и нет?

— Тогда нам хана. Людей не хватит.

— Предлагаю сдавать макулатуру в обмен на мои книги. Возможен другой вариант. Если наша цивилизация — это контролируемый проект, то всеобщая борьба с вирусом — это большие, приближенные к боевой обстановке учения, предпринятые, чтобы подготовить человечество к более серьезным вызовам. Каким? А вулкан Иеллоустоун? А астероид, который когда-нибудь в нас все-таки попадет? Серьезно настораживает и странное единодушие мировых СМИ, нагнетающих коронафобию. Я давно подозревал, что мировыми средствами информации руководит внеземная цивилизация. Познер — точно не с Земли. Месяц назад, никому в голову не приходило, что на экране каждого телевизора будет гореть красный титр: «Оставайтесь дома!» Можно еще добавить: «Большой Брат все видит!»

«Народ, сбегающий от власти — та еще катастрофа»

— Одни считают, что обстановка искусственно нагнетается, другие шумят о том, что опасность занижается, на самом деле всем давно кирдык, а нас обманывают, занижая число заболевших.

— Я думаю, у властей, и наших, и не наших, просто нет на этот счет единой стратегии. Занизишь статистику — народ распояшется и устроит пир во время чумы. Завысишь — получится, как в рассказе Чехова «Пересолил». Помните, там бандитского вида кучер, испугавшись страшных рассказов трусливого седока, бросил телегу с лошадью и убежал в лес.

— Да народ, фактически, и сбежал: от карантина — на шашлыки. Вопреки всем призывам сидеть дома и не разносить заразу.

— Народ, сбегающий от власти — это та еще катастрофа. Вообразите, Путин позавтракал, поплавал в бассейне, вышел на работу, которая ему нравится, а народа нет, как не бывало. Пусто. Жуть! Кем править? Кому говорить: «Денег нет, но вы держитесь!» Кроме того, носители высших полномочий и сами не чувствуют себя в безопасности. Вспомните, сколько королей, царей, императоров померли от чумы, тифа, холеры, сифилиса, испанки… Вон и пофигист Борис Джонсон подцепил коронавирус. Не дай бог, на королеву чихнет.

— У королевы дома есть кому на нее чихать: принц Чарльз тоже инфицированный.

— Сочувствую!

«Нет уж, пусть руководят, как умеют»

— А может, народ прав?

— Народ прав всегда за исключением тех случаев, когда он безмолвствует. Думаю, наш народ более других готов к сворачиванию гедонистического проекта. Самой историей мы приучены к терпению, послушанию, низкооплачиваемому труду, скромности в быту и самоограничению. К ошибкам власти наш народ относится как к подгоревшим котлетам любимой жены. Помните, у Блока: «О Русь моя! Жена моя!..» Мы в своем большинстве домоседы. У нас, к вашему сведению, загранпаспорта имеет примерно 15 процентов населения, чуть больше, чем в СССР.

Мы стихийные оптимисты, если не ограничивать продажу спиртного. Не будь чиновников, получающих годовую премию в размере десяти тысяч минимальных зарплат и депутатов с тройным гражданством, наш народ был бы счастлив даже с прежней Конституцией… Но власть своим упорным нежеланием бороться с социальной несправедливостью мешает нам быть необратимо счастливыми. Может, коронавирус подсобит?

— Правильно ли ведет себя наша власть в этой обстановке? В мнениях на этот счет разброд и шатание: кто требует закрутить гайки, кто — наоборот, возмущается, мол, закручивают под шумок коронавируса.

— Мне кажется, пока все делается правильно, насколько позволяет скромный опыт власти в разрешении кризисных ситуаций. Ведь сейчас в мире у руля в основном люди, не имеющие навыков руководства странами в период войн, разрухи, стихийных бедствий. Конечно, Берия был бы куда эффективнее. У него в шарашках давно бы и лекарства, и сыворотку от коронавируса придумали и на себе же испытали. Или на троцкистах и безродных космополитах. Но тогда бы пришлось пересажать половину сегодняшних чиновников и почти весь большой бизнес, да и писателей с длинными языками прибрали бы. Что-то мне не хочется на нары рядом с Дмитрием Быковым. Подозреваю, он во сне храпит не по-русски… Нет уж, пусть руководят, как умеют!

«Есть театры, для которых запрет на посещение — большая удача»

— И рестораны, и стадионы, и спортзалы закрыли. Театры тоже. Вам, как драматургу, не обидно?

— Обидно. Я бы еще и половую жизнь на всякий случай запретил, тем более что сейчас Великий пост. Нечего целоваться и глупостями заниматься, когда человечество в опасности! Конечно, жаль, что нельзя сходить в театр. Я, например, не поехал на премьеру моей комедии «Золото партии» в Липецк. Московский театр должен был приступить к работе над моей новой пьесой «В ожиданий сердца». Увы, откладывается… Впрочем, есть театры, для которых закрытие — спасение.

— Например?

— МХАТ имени Горького. После того, как новый худрук Бояков снял из репертуара любимые народом спектакли, поставленные при Дорониной, а взамен не предложил ничего путного, огромный зал опустел, как стадион в Чернобыле. Для них запрет на посещение — это удача. Не так заметен провал…

— Это вы, наверное, обиделись, что Бояков снял из репертуара ваши спектакли «Как боги…» и «Особняк на Рублевке».

— Когда снимают спектакли, идущие на аншлагах, чтобы досадить оппонентам и самоутвердиться, авторы не обижаются, а просят Минкульт убедиться в психическом здоровье худрука, проверить его на злоупотребление запрещенными к использованию веществами. Впрочем, это надо делать перед назначением… Надеюсь, Ольга Любимова, с которой когда-то вместе работал над передачей «Контекст», не станет повторять ошибок предшественника.

«„Антилибирус“ в помощь!»

— А чего это либералы даже сейчас так упорствуют в критике Путина? Они не понимают, что в бою потеря командира равнозначна поражению: наступает разброд, раскоординация, хаос, паника. Активизируются мародеры. Может, стоит отложить претензии на лучшие времена, когда обстановка стабилизируется?

— Во-первых, они Путина своим командиром не считают. Наши либералы любят командиров, запойно работающих с документами и дирижирующих зарубежными оркестрами. Был бы сейчас Ельцин, они бы млели от счастья. А тут непьющий, спортивный Путин, которому на встречах с народом актрисы предложение делают. За что его любить-то! Во-вторых, поражение своей страны в войне с Западом — голубая мечта российских либералов. Вот приедут с печенюшками, введут внешнее управление, в каждом министерстве, как в былые золотые годы, отдадут по этажу американским советникам, а наши либералы, включая некоторых членов нынешнего правительства, станут высокооплачиваемыми чинами колониальной администрации. Счастье! А по достижении пенсионного возраста можно во Флориду на ПМЖ отъехать… В-третьих, любой хаос — самое удобное время для перехвата власти, опыт либералов, вызвавших хаос в 1917-м, а потом в нем и сгинувших, нынешних борцов за нашу и вашу свободу ничему не научил. Вообще, либерализм, по-моему, — это своего рода заболевание. Я иногда думаю, если бы удалось вывести «антилибирус»…

— Что-что? В словарях такого термина нет.

— Антилиберальный вирус. Переболел и встал с одра патриотом. Правда, когда в стране все патриоты, начинают выяснять, кто больше Отечество любит, начинаются странные вещи… Тех, кто любит не на разрыв аорты, объявляют либералами. И тогда все начинается сызнова…

«А пусть подарят народу недра, которые „увели“ в 1990-х»

— Соцсетевые сидельцы в шоке: в аэропорту Красноярска кто-то с рейса в Лондон золотые слитки потерял. А ведь мог бы порадеть о согражданах: хотя бы маски антивирусные закупить и по дешевке продать, а не по 100 рублей за одноразовую штуку. Ну, правда, некоторые олигархи свою лепту в антивирусную борьбу таки внесли.

— О да! Я слышал! Я потрясен! Они отдали в распоряжение общества свои опустевшие отели! Правда, недра они у нас увели не пустые, а полные нефти, газа, разных других — очень полезных ископаемых. Уж если хотят быть по-настоящему щедрыми, пусть подарят народу хотя бы одно яйцо Фаберже или набросок углем к «Черному квадрату»…

Беседовали Любовь Моисеева и Александр Гамов

«Комсомольская правда», март 2020 г.

Противоестественный отбор

— Юрий Михайлович, сейчас многие СМИ пишут о том, что богатые впали в панику: они-то привыкли лечиться за рубежом, все свои средства вкладывали на Западе. А тут коронавирус…

— Наконец-то журналисты озаботились той проблемой, о которой я пишу лет двадцать. В том числе и на страницах уважаемого еженедельника «АиФ». У нас в Отечестве сложился абсолютно нездоровый социальный перекос, колоссальный разрыв между незаслуженно бедными и необъяснимо богатыми. Об этом моя книга публицистики «Перелетная элита». Именно я предложил лет пятнадцать назад определение «государственная недостаточность» для обозначения неспособности власти отрегулировать сбои и перекосы в нашем социуме. А коронавирус, как любая стихийная напасть, которая всегда сразу становится и социальным бедствием, просто обострил и выпукло выявил, сделав очевидными все эти проблемы. В том числе в медицине, ставшей у нас отчасти классовой и кастовой. Если начнутся перебои с продовольствием, социальное неравенство, как вы понимаете, вылезет и тут. При Годунове цена меры ржи подскочила однажды за год в тридцать раз. Чем кончилось? Бунтами. Смутой. Потерей Москвы. Если завтра воздуха станет не хватать, опять все перейдет в плоскость социального неравенства. Богатые смогут купить то, на что бедным не хватит денег.

Но у меня нет никаких претензий к нашему бизнесу. Не потому, что я одобряю безнравственность, спесь, эгоизм, жадность. Не одобряю. Но я понимаю: во всем мире, а в России особенно, класс сверхбогатых складывался таким образом, что нуворишами могли стать индивидуумы с повышенной активностью, но с пониженной социальной и моральной ответственностью. В 1990-е были определены такие правила игры, что наверху оказались люди, презирающие свою страну, закон, соотечественников — «нищебродов». Не неслучайно тот период получил название «Великая криминальная революция». Помните знаковый фильм покойного Говорухина? Потому от наших толстосумов требовать высокой нравственности, это как от дамы легкого поведения ожидать… нецелованности.

Иногда говорят: а вот при царе-батюшке сколько было на Святой Руси благотворителей! Боюсь огорчить Никиту Михалкова, но замечу: не больше, чем мироедов. К тому же, по меньшей мере треть заводчиков, купцов вышли из среды старообрядцев, а у староверов было совершенно другое отношение к деньгам и к Отечеству. Да, царя они не жаловали, но зато Россию и свой народ — любили до самозабвения. Прежде всего именно старообрядцы жертвовали на галереи, школы, больницы, приюты, богадельни… Любопытно, что второе поколение советских управленцев, потеснивших троцкистов и вытащивших страну из разрухи, как теперь доказано, — тоже в основном выходцы из старообрядческих районов.

А нынешний класс нуворишей, который я назвал «перелетной элитой», вообще не связывает свою судьбу и будущее своих семей с Россией. Это их уродливое родимое пятно. Повторяю, к ним претензий нет, а к нашему государству есть. Журналистике, которая сейчас пребывает под достаточно жестким контролем власти, говорить об этом непросто, но от проблемы все равно не уйти. Хватит уж ругать ельцинские времена, цепенея о собственной храбрости. Тут все понятно: то был откровенно компрадорский режим — и этим все сказано. Его для того и установили, чтобы как можно скорее создать класс незаслуженно богатых и, опираясь на них, поставить Россию на колени. Давайте поговорим лучше о путинском времени! Лично я очень долго ждал и верил: вот укрепят границы, вот более-менее наведут порядок, вот перевооружат армию, вот вернут сданный на хранение в США суверенитет — и займутся, наконец, ликвидацией этого уродливого социального перекоса, чреватого потрясениями, которые могут смести все хорошее, что сделано при Путине, включая возвращение Крыма.

К сожалению, пока ничего такого не видно. Обратите внимание, как тихо и деликатно СМИ обошли вниманием скандальную историю, когда Дума не пропустила в число поправок к Конституции запрет на двойное гражданство, собственность за рубежом, вклады в заграничных банках. Могло такое случиться без определенного расположения кремлевских звезд? Сомневаюсь. Но спрос-то с Думы. И теперь законодательную власть можно назвать представительской весьма условно. 99 % избирателей возмущены наличием в верхнем слое людей с множественным гражданством, а депутаты вычеркивают этот пункт. Кого они в таком случае представляют? Чьи интересы? Свои? Н-ну… В любом случае, все мы получили сигнал: серьезных перемен не ждите, с «перелетной», а по сути с компрадорской элитой власть ссориться не будет.

А ведь сколько об этом говорено в эфире и написано в газетах. Достаточно вспомнить комментарии в АИФ по поводу безобразного поведения отпрысков наших нуворишей. Например, «Бентли» на Красной площади. А сколько писали про безумные бонусы чиновников, в тысячи раз превосходящие зарплату обычного труженика! Думаете, рассосалось? Нет. Можно вычеркнуть пункт из повестки заседания, а возмущение из людских душ не вычеркнешь. Острота будет нарастать. И со временем полыхнет. Не дай бог!

— Сейчас богатые люди, отправившие за границу своих родственников, в трансе: потому что там в реанимационных палатах не хватает аппаратов, и первым делом лечат своих граждан, а не наших богатых, даже за огромные деньги. Почему сейчас европейцы ни за какие деньги не хотят лечить наших — ту же Куриленко, известную и не бедную, кстати, актрису? Почему бросают силы на своих?

— А как вы хотели бы? Телевизор уверяет нас, будто национализм — это зоологическое чувство, недостойное образованных людей, что мы живем в постнациональную эпоху, — но реальность-то от этого не меняется. Национализм был, есть и будет, просто его надо использовать во благо, а не во вред. И национализм в критических ситуациях всегда обостряется. История дает множество тому примеров. Достаточно вспомнить, что вытворяли с оказавшимися за границей русскими, причем с богатыми и знатными, когда началась война 1914-го года. Отбирали деньги, гнали из отелей, интернировали, морили голодом… Чужие! Нацизм, между прочим, — европейское явление. Мы — сверхлюди, а все остальные — исторические опилки. Куда там наша русская всеотзывчивость, которая помогла нам построить огромное многонациональное государство! Заметьте, с тех пор, как начались проблемы с коронавирусом, про Евросоюз вообще забыли, про Брюссель не слышно, а ведь это столица Европы — как Москва для России. Вот вам и глобализация. Каждый умирает в одиночку. Оставаться в плену придуманных либеральных мифов в трудные времена просто опасно…

— А какие именно мифы?

— Мифы о том, что глобализация — это новая эра, это взаимная поддержка, когда не имеют значения интересы отдельной страны, а есть интересы всего человечества, это рулады, что общечеловеческие ценности выше национальных, что интересы конкретного человека важнее государственных интересов… Мифы! А вот если бы наше государство призвало перелетную элиту к социальной ответственности с такой же решительностью, с какой посадило всю страну на карантин, многие застарелые болезни удалось бы вылечить. К сожалению, решительность нашего государства заканчивается там, где начинается большие деньги. Видимо, во власти слишком много людей не с государственным, а с олигархическим миропониманием.

— Мы отправили в Италию самолеты с медицинской помощью, и это вызвало у многих гнев: ведь бесплатных масок не хватает самим россиянам, сейчас они у спекулянтов идут по 100, по 200, по 700 рублей. Зачем мы заискиваем перед европами?

— А вы знаете, что половину контрибуции, полученной от Франции, император Александр Первый потратил на восстановление Варшавы, воевавшей против России на стороне Наполеона? А еще недавно мы потешались над тем, что полуголодная советская республика помогала детям Германии, не так ли? Помните, как профессор Преображенский отбрил интернационалиста Швондера? А теперь вот изумляем добросердечием Европу. Может, ослабит санкции? Такая у нас вековая государственная традиция, наработали… Я-то как раз за добросердечие, но сначала, наверное, надо обеспечить масками и медикаментами собственное население, а потом изумлять неблагодарную Европу.

И опять я возвращаюсь к теме государственной недостаточности. Была масса публикаций о том, как нечистые дельцы наживаются на масках, создавая искусственный дефицит. Хоть одного мерзавца по телевизору в наручниках показали? Нет… Почему? Бизнес, понимаешь ли: купил дешевле — продал дороже. Эра посредников и посредственностей. А нельзя так, чтобы власть не кошмарила бизнес, а бизнес не кошмарил общество? Может, все-таки попробовать?

— Сейчас все богачи стали быстро скупать аппараты искусственной вентиляции легких и рассчитывают на то, что сумеют купить врачей…

— У нас традиционно высокий уровень врачебной этики. Так было даже в самые тяжелые годы, когда доктора нищенствовали. А сегодня о массовой «скупке» врачей речи быть не может, хотя исключения всегда возможны. Но если государство дает возможность кучке людей сосредоточить в руках без всякого на то основания огромные средства, то нужно быть готовым к тому, что эти деньги будут пущены в дело, в том числе на эксклюзивную покупку медицинских услуг. Огромные деньги, как и абсолютная власть, развращают. И тут всего лишь шаг к тому, чтобы достать из нафталина давнюю ересь социального дарвинизма: бедные — это люди неполноценные, поэтому беречь их не нужно. Другая крайность — все отобрать и поделить. Но эта вторая крайность — по крайней мере, реакция на первую. Долг власти вообще не доводить до крайностей.

— Сейчас уровень накала в обществе настолько высок, что если наши люди узнают, что в больницах для народа, в той же Коммунарке, появились проплаченные палаты для богачей, насколько вероятен бунт? Бессмысленный и беспощадный?

— Я с формулировкой «бессмысленный и беспощадный», хоть она из пушкинского текста, не согласен. Он действительно беспощадный, но не бессмысленный. Как правило, в основе бунта всегда лежат вызывающая социальная несправедливость и ошибки власти, которые терпеть уже нельзя. Я-то очень хорошо помню, как могли человека вытащить из черной машины и отлупить за то, что у него лишний батон колбасы оказался в багажнике.

— Это когда же?

— Самый конец 1980-х и начало 1990-х. За что били? А за то, что у кого-то при всеобщем дефиците имелись продовольственные преимущества, хотя речь шла именно о нехватке продуктов, но никак не о голоде. А вообразите, что начнется, если речь пойдет о жизни и смерти? Любая попытка использовать большие деньги для спасения своей жизни в ущерб другим, может вызвать взрыв. К тому же, существует медийный миф, будто наш народ с пониманием и уважением относится к классу богатых. Нет, народ не принял «прихватизацию» и мздоимцев в чиновных креслах. По-моему, в России есть только один человек, который тепло относится к нуворишам, это телеведущая Наиля Аскер-заде. И то, скорее, она просто профессионально изображает заинтересованное дружелюбие. Работа такая — в кадре с олигархом. Наше общество категорически не приняло классовое размежевание. Оно просто копит в себе этот социальный гнев. До поры…

— Есть ли сейчас в том, что происходит, урок нашим олигархам: если ты хочешь жить хорошо, то заботься о своей стране, а не тащи заработанное за бугор? Или вряд ли до них дойдет?

— Повторю, наш мизерный класс сверхбогатых — это результат исторической несправедливости, противоестественного отбора. Посчитайте, сколько наших бывших губернаторов, банкиров, магнатов, министров, олигархов давно живет за границей и не таят своей неприязни к России! Один Кох чего стоит! А Козырев? Жуть! Могут ли такие персонажи переродиться? Могут, вероятно… Вспомните героя знаменитой трилогии Драйзера. Он, побыв финансистом и титаном, стал стоиком. Исключения бывают. Но массового перерождения ждать не стоит. Подозреваю, иные наши нувориши сейчас тоскуют, что засиделись в «рашке».

— Ястржембский сидит на итальянской красивой вилле…

— Да, а ведь он был аж пресс-секретарем аж президента России! Вы дадите руку на отсечение, что нынешний пресс-секретарь встретит старость с внуками на берегу Клязьмы, а не Темзы? Я не дам. Впрочем, в случае глобального кризиса, думаю, к нашим беглым олигархам станут там относиться, как сегодня к актрисе Куриленко. Оберут, как румынские пограничники Остапа Бендера, и отпустят… Может, лучше пока нувориши еще здесь, дать им возможность вернуть свой долг нашей стране, нашему народу. Лучше в валюте. Я бы назвал это налогом на справедливость. А то ведь наши богатеи буквально недавно перестали хвастаться в эфире, какой зарубежный спортивный клуб прикупили, какой американский университета облагодетельствовали, сколько «ренуаров» отхватили по случаю, сколько вложили в экономику Великобритании ради того, чтобы получить аудиенцию у королевы… Бред!

— То есть вы вообще не верите, что в наших олигархах должен проснуться патриотизм? А вроде, сейчас вот Гуцериев отели отдал под госпиталь.

— Спасибо душевное! Но если отели и так пустуют, почему же не отдать? Думаю, когда все кончится, дароносцы еще и компенсацию потребуют. А им дадут из казны. Романовы вон — дворцы под госпитали отдавали.

Не помогло. Некоторое время назад лично у меня была надежда на возвышающую силу религиозного сознания. Но, знаете, после того, как два известных православных брата-банкира ударились в бега, что твой отец Федор, иллюзии поубавились. У меня, во всяком случае. Я все более укрепляюсь в мнении, что этот человеческий тип надо ставить с помощью государственных механизмов в такое положение, когда быть антипатриотом становится не выгодно и даже опасно. Кстати, во всем мире власть этим занимается. Напомню, историю с пресловутым Тиньковым. За отказ от американского гражданства его обложили таким налогом, что дух захватывает. Может, у американцев поучиться? Думаю, это оптимальный путь. Сначала принуждение к патриотизму, раз совести нет, а внуки уже и сами вырастут искренними отчизнолюбцами. Впрочем, не исключаю, что придумают особый патриотический браслет, который ненадежным богатеям будут надевать на самые чувствительные члены… Шутка!

— А если сравнивать советскую медицину и то, что происходит в последние годы у нас. Что скажете, какое у вас впечатление?

— Советская медицина, как система, была, по-моему, очень эффективна. Царская Россия, которую мы потеряли, изнывала от постоянных эпидемий. Отчего погиб великий русский композитор Чайковский? Он умер от холеры — от бесконечного кровавого поноса. От бесконечных эпидемий Россию избавила лишь советская власть. Нашу систему здравоохранения потом копировали во многих странах. Летние месяцы в детстве я проводил в глухой волжской деревне Селищи. К нам только катер из Кимр ходил. Однажды бабушка косой сильно порезала ногу. Как вы думаете, далеко был врач? На другом конце деревни, в медпункте — в избушке с красным крестом. Конечно, аппарата для принудительной вентиляции легких там не было, но все необходимое для оказания первой помощи имелось. На дворе стоял 1963 год.

— А сейчас с этим большие проблемы?

— А вы разве не видели в телевизоре сюжеты о том, как рожениц везут в соседнюю область, так как в своем районе все давно позакрывали, кроме гольф-клубов? Возможно, я и приукрашиваю советскую медицину, но не очень — в рамках разумной ностальгии.

— Сейчас выдвигается точки зрения, что коронавирус — это конспирологический занавес, что это паника на ровном месте, что это Ротшильды решили перекроить мировую ситуацию в свою пользу. А вы как думаете?

— Думаю, что коронавирус — это реальность. Уже и не важно: природная или рукотворная. В мире так давно разрабатывают биологическое оружие, что утечка рано или поздно неизбежна. Возможно, эта реальность сильна преувеличена зачем-то средствами массовой информации. Зачем? А зачем в свое время нам все уши прожужжали «русским фашизмом»? Страдаем-то мы сегодня от украинского фашизма! Журналисты умеют друг от друга заражаться паникой, передавая ее обществу. Впрочем, и о преувеличении опасности тоже можно говорить лишь условно: тысячи покойников в Италии — это же не выдумка! А то, что на любом несчастье кто-то пытается заработать, обычная история. Маркитанты неистребимы. Но особо обнаглевших маркитантов во время войн вешали на городских стенах. Будем надеяться, что Россия спохватилась вовремя, нам коронавирус обойдется не так дорого. Если мои надежды оправдаются, то хотя бы в этой сфере упреки в государственной недостаточности я с удовольствием отзову. С большим удовольствием.

— Как вы считаете, кем мы все — по-человечески — выйдем из этой ситуации? Кем были до этого, самими собой, или что-то изменится?

— Знаете, на человечество в целом не повлияли ни чудовищные войны, которые унесли десятки миллионов жизней, ни жуткие эпидемии, вроде испанки или чумы, когда в Европе осталась четверть населения, ни землетрясения… Увы, ничего не изменится, все довольно быстро забывается. Так женщина забывает родовые муки, а ведь клялась мужчину близко к себе больше не подпускать. Я убежден, главные выводы из случившегося должна сделать власть, если она мудра. А если не мудра, то зачем она?

— Как лично вы переживаете карантин?

— Мы прилетели с женой 19 марта из Карловых Вар. Естественно, сразу в аэропорту у нас взяли заполненную анкету и вручили предписание — самоизоляция. Поскольку я воспитан партией и комсомолом в духе уважении к распоряжениям власти, то с 19-го мы сидим в Переделкине. На природе хорошо. К тому же, для писателя самоизоляция — обычное состояние. Садясь за новый роман или за пьесу, я всегда добровольно самоизолируюсь. Не представляю себе, когда пишет свои книги нынешняя литературная молодежь, если не вылезает с фуршетов, митингов и тусовок? Наверное, «негров» нанимает… Тем, кто привык прожигать жизнь, нынче, в самоизоляции, конечно, труднее. Сочувствую. А вот олигархам на досуге я бы посоветовал усилием воли вырабатывать в себе чувство патриотизма, не дожидаясь, когда наша власть очнется от государственной немочи. А ведь это однажды случится…

Беседовала Ольга Шаблинская

«Аргументы и факты», апрель 2020 г.

Солидарность рыльцев в пушку

— Юрий Михайлович, недавно был оглашен приговор по резонансному делу «Седьмой студии», Кирилл Серебренников и другие фигуранты получили по 3 года условно. Какова была Ваша реакция? Как можно было людей признать виновными в хищении 100 с лишним миллионов рублей и всех отпустить?

— А что Вас удивляет? У нас есть люди, укравшие куда больше, и оставшиеся без наказания вообще. Помню, один сенатор, хапнувший астрономическую сумму, отсиделся за границей, дождался окончания срока давности, прилетел в Москву и гордо явился на заседание палаты. У Фемиды, думаю, повязка на глазах в этот момент стала мокрой от слез бессилия. Даже поговорка у нас появилась: украдешь мешок картошки — получишь срок, украдешь миллиард — получишь мандат. Я вообще удивлен, что дело дошло до суда. Сколько было скандалов с нецелевым расходованием бюджетных средств в зрелищных организациях! И что? Ничего. Пожурили с отеческой улыбкой: «Мол, иди и не греши впредь!» А тут хоть условное, но все-таки наказание. К тому же, фигурантам и посидеть пришлось. А это не дай бог никому. Я чужой беде никогда не радуюсь…

— Серебренникова поддержали почти все крупные театры федерального подчинения за редким исключением, куда можно отнести худруков МХТ и Малого театра Сергея Женовача и Юрия Соломина. А может быть те, от кого зависел окончательный вердикт, испугались того, что поднялась практически вся артистическая тусовка и которая могла устроить митинг протеста у здания суда во время голосования по конституционным поправкам? Какова, на ваш взгляд, была роль общественного давления в том, что фигуранты дела получили не реальные, а условные сроки?

— Женовач и Соломин живут в замках из мамонтовой кости. До них, видимо, не долетают крики с улицы. Ну а шумную манифестацию у здания суда в день объявления приговора все-таки устроили. Либеральный Привоз у нас организовать умеют. Во времена моей советской юности так страстно протестовали, кажется, только против судилища над «черной пантерой» Анджелой Девис. Давление на власть, конечно, было. Во-первых, потому что у нашей либеральной «сплотки», как говаривал неуклюжий языкотворец Солженицын, есть набор отработанных истерик, их закатывают, когда впросак попадают свои. Что-то вроде защитного выхлопа скунса. Во-вторых, как тут не вспомнить слова Горбункова-Никулина из «Бриллиантовой руки»: «На его месте должен был быть я!» Подозреваю, слишком многие коллеги Серебренникова позволяли себе в финансово-хозяйственной деятельности подобные шалости. В данном случае мы имеем солидарность пушистых рыльцев. Хотя подключились и бессребреники, те, кто почему-то убежден в неприкасаемости определенной категории граждан. Увы, примеры известны, и дает их нам сама власть…

— Почему во время этого процесса проявилась такая серьезная цеховая солидарность? Не потому ли, что Серебренников — модный режиссер, художественный авторитет, создавший новый театр, или он знаковая фигура, символ классовой борьбы? Вы, например, в одном из своих интервью говорили об избирательном подходе к такого рода ситуациям. Мол, заступаются только за тех творцов, которые принадлежат к либеральному лагерю и в этом проявляются двойные стандарты.

— Ну, с созданием «нового театра», это вы погорячились, по-моему. Если к нафталину добавить стирального порошка «Свежесть» тоже получим нечто новое. А дальше что с этим делать? Стирать и полоскать моль? Лично у меня спектакли Серебренникова с самого начала вызывали тоскливое удивление, переходящее в скуку. Я человек традиционный, и новизна ради новизны мне не интересна. Но для кого-то он, вы правы, авторитет, фигура символическая: новатор, защитник новой половой морали, оппонент Кремля, получивший от того же Кремля в подарок академический московский театр под свои эксперименты. Серебренников, думаю, для российского либерала — пример идеальной схемы: оппозиция на щедром госбюджете. Просим, берем, но не отдаемся. И на эту идеальную схему власть вдруг подняла руку. Как тут не поднять шум? Это вопрос не принципа, а прибыли. Цеховая солидарность тут не при чем. Это солидарность «цеховиков».

Напомню вам совсем другую историю. Создательница и руководительница знаменитого театра «Модерн», тоже, между прочим, новатор, народная артистка Светлана Врагова покритиковала на страницах «Литературной газеты», которую я тогда редактировал, крупного московского чиновника Печатникова, отвечавшего в ту пору за культуру, хотя по образованию он фармацевт, вроде бы. Враговой «пришили» финансовые нарушения и выгнали из созданного ею театра. Казалось бы, народная артистка тоже пострадала из-за конфликта с властью. Но это не тот конфликт, какой надо конфликт. И горластое либеральное сообщество промолчало в тряпочку. Врагова выиграла все суды, доказала ложность обвинений. Потом за совсем другие «шалости» резко убрали из правительства Печатникова. Вернули Враговой театр? Нет. Извинились хотя бы? Нет. Там теперь клипмейкер Грымов свое французское вино продает. Либералы безмолвствуют, так как Врагова для них чужая, она с Путиным не борется. А зачем дорога, если она не ведет на Болотную площадь?

— Как вы считает, дело Серебренникова — это все-таки спор хозяйствующих субъектов, история о запутанной личной жизни представителей элиты (ведь по очень активно муссируемой версии, Серебренников то ли бросил кого-то из людей во власти, то ли отбил у того любимого человека, и весь судебный процесс — это акт мести) или борьба кремлевских башен (один из ударов силовиков по Медведеву и либералам в Кремле).

— Знаете, меня даже личная жизнь Станиславского и Немировича-Данченко особенно не занимает, а уж копаться в нетрадиционном постельном белье Серебренникова… Б-р-р… Пусть любит, кого хочет и отбивает, кого захочет. Мы живем в свободной стране. Но ведь очевидно, что фигуранты процесса подставились, насвинячили, попятили бюджет, нарушили закон. Какие хозяйствующие субъекты, не смешите меня! Вы, наверное, имели в виду «хапающих субъектов»? Были эти нарушения чем-то небывалым? Не думаю… Вспомните злой ответ Малобродского на критику Боякова: мол, а сам-то ты, Эдик, чем все эти годы занимался? Да и вообще, у нас еще ваучерная приватизация не осуждена на государственном уровне, а большинство олигархов так и не объяснили происхождение своих состояний. И получается правовая нелепость: в лесу, где жируют стаи тиранозавров, упрекают в кровожадности кошку, сожравшую мышь.

Есть ли у всей этой истории политическая подоплека? По-моему, есть. Сами посудите, театр в центре Москвы и щедрое финансирование режиссерам просто так, за красоту замысла не выделяют. За что выделяют?

Ну не за любовь же… Власть, могу предположить, учитывая ориентацию Серебренникова (в хорошем смысле) на молодежную среду и субкультуру, что-то хотела получить от него взамен в этой сфере. Молодежное направление у нас прихрамывает. Я бывал на «территориях смыслов». Тяжелое впечатление. И власть от Серебренникова желаемого не получила, или получила что-то совершенное обратное ожиданиям. Такие разговоры тоже имеют место. Неблагодарность и вероломство мало кому нравится. А тут и повод подоспел. Может за этим стоять борьба разнонаправленных групп во власти? Вполне… Такие группы, очень влиятельные, имеются, в культуре, в прессе есть свои ставленники. Иногда, прижучивая ставленника, борются с покровителем. Я с этим столкнулся, когда редактировал ЛГ. Но все это старо, как и новаторство самого Серебренникова…

— Во времена Ельцина вы были жестким критиком режима, в том числе потому, что монополию в культурной политике тогда отдали либералам, которые насаждали прозападные ценности и создавали черный миф об СССР. Теперь говорить про лихие 1990-е — официальный тренд. А вас называют прокремлевским пропагандистом, хотя у вас масса претензий и к нынешней ситуации в стране. Что вас не устраивает в действиях власти? Какие нерешенные проблемы вызывают ваше возмущение или, может быть, изумление?

— У нас, знаете, называют «кремлевским пропагандистом» любого, кто спрашивает либералов: «А вы, господа, когда власть возьмете, снова ее в Вашингтон на хранение положите?» В Кремле, между прочим, есть разные башни — и с орлами, и со звездами… Я трижды был доверенным лицом Владимира Путина. Причем, совершенно искренне и бескорыстно. Мне лично это ничего не дало: мои книги и так нарасхват еще с 1980-х, мои пьесы идут на аншлагах по всей стране. В Казани, кстати, не идут, но господину Славутскому, руководителю республиканского русского театра, вообще, по-моему, не нравится современная русская драматургия. Главным редактором я был назначен после того, как побывал доверенным лицом Говорухина, состязавшегося с Путиным в президентской гонке 2000-го. А вот ушел из ЛГ как раз будучи доверенным лицом в третий раз. Богомолов единожды побыл всего-навсего доверенным лицом мэра Собянина и получил к ужасу зрителей под свои чудачества театр на Малой Бронной. Любопытно, что никто его «пропагандистом Тверской, 13» при этом не называл. Удивительно, но к активистам тусовки вообще ничего не прилипает. Чем уж они там мажутся, не знаю…

Я убежден: именно курс Путина спас страну от развала в начале нового века. Полагаю, в Казани вы это даже лучше понимаете, чем мы в Москве. Если сравнивать Ельцинскую Россию с Путинской — это земля и небо. Вспомните пенсионеров, рывшихся в помойках, недоедающую армию, учителей-челноков, нищую культуру, где даже красть было нечего… Ах, реформы иначе не проводят! Тогда и Ленина за военный коммунизм ругать нечего! Но уж так заведено: при жизни с политика спрашивают за то, что он не сделал. За то, что сделал, воздают потом. Иногда в бронзе. Но, как трижды доверенное лицо, должен сознаться: от выборов к выборам диалог с избирателями становился все тяжелей. Ведь у доверенных лиц спрашивают то, что не услышишь по телевизору во время общения президента с народом. Это обратная сторона долгого пребывания у кормила. И больше всего людей раздражает социальный перекос. Необъяснимое, наглое богатство одних, и не заслуженная бедность других. Ответить на это мне лично нечего. Я тоже не понимаю, как так получается. Посудите сами, денежные премии врачам, героически боровшимся с пандемией, ни в какое сравнение не идут с «бонусами» не самых высокопоставленных сотрудников госкорпораций. Раньше можно было ответить: «При Ельцине врачам и таких премий не давали!» Да, не давали… Но раньше такой ответ работал на Путина, а теперь подобное объяснение не проходит. Это как в 1937 году все валить на царизм. Кризис наступает, когда власть перестает объяснять народу свои действия.

— Вы много критиковали нашу элиту за то, что свои активы она выводит за рубеж. У вас по этому поводу даже есть статья «Перелетная элита». Вы возмущались тем, что эти люди разбогатели на разграблении и развале страны, ваучеризации, откатах. И только коронавирус заставил обложить налогом вывозимый за границу капитал. Почему нельзя было этого сделать раньше? Или все дело в том, что власти предержащие сами принадлежат к богатой касте не с государственным, а с олигархическим мышлением?

— Да, была такая статья. Кстати, являясь главным редактором, напечатать ее в ЛГ я не смог, владельцы воспротивились: слишком острая. Опубликовал в «Свободной прессе» у С. Шаргунова. Потом вышла книга «Перелетная элита» в издательстве «Книжный мир». Одно из противоречий нашего общества заключается в том, что класс богатых поднялся на трагедии распада страны, утраты суверенитета и обнищания населения, которое просто обманули, кинули. Можно ли с уважением относиться к такой элите и ее «священной собственности»? Сомневаюсь… Тем более, в стране, где еще памятно относительное советское равенство. Судите сами, всесильный первый секретарь МГК КПСС Виктор Гришин умер от сердечного приступа, стоя в собесе в очереди на оформление пенсии. Как же без пенсии? А через двадцать пять лет опальный мэр Москвы Юрий Лужков после отставки жил, как король в изгнании. Нет, я не умаляю заслуг Лужкова, отношусь к покойному мэру с уважением, я просто хочу обратить ваше внимание на то, как неестественно разбогатели люди власти в «новой России». Но мы-то помним, что бывало и по-другому.

Почему власть бездействует? Ну не совсем бездействует, кое-что для «национализации элиты» делается, но мало. Расчет, видимо, на то, что время все сгладит. Так, после окончания Смуты в 17 веке в правящем слое оказалось довольно много людей, получивших титулы и земли с холопами от «воров» Лжедмитриев и поляков. Их так и звали «воровскими боярами». Через пару поколений, вроде, все забылось… Но, во-первых, не забылось, до Смуты на Руси восстаний «вообще против богатых» не было. А во-вторых, мы-то живем сегодня и все видим. Я уверен, чтобы пойти на какие-то серьезные изменения в социальной сфере и обуздание антипатриотичного крупного бизнеса, власть сначала должна дать жесткую правовую и нравственную оценку тому, что произошло в 1990-е. Чтобы, как говорится, впредь неповадно было. Но она этого не делает. Наоборот, открывает Ельцин-центры, увековечивая результаты «великой криминальной революции», как не совсем точно назвал этот период мой покойный друг и соавтор Станислав Сергеевич Говорухин. После публикации в ЛГ статьи «Мумификация позора», резко критиковавшей открытие такого центра в Екатеринбурге, я и перестал быть, по сути, главным редактором ЛГ.

— По нашим словам, сегодня мы живем практически в кастовом обществе из-за колоссального разрыва между бедными и богатыми, а власть старается не замечать этого перекоса, чреватого социальным взрывом. Неужели власть действительно не понимает этой проблемы, и каковы на самом деле опасности протестных волнений?

— Я думаю, власть все отлично понимает. Но, во-первых, у нас сложилось классовое государства, и во власть теперь идут, чтобы нажиться или сберечь нажитое. Не хочу сказать, что у нас правительство «министров-капиталистов». Но то, что оно не правительство «рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции», это уж точно. Есть, конечно, во власти и бескорыстные заботники, но я как-то видел на Тверском бульваре зеленого тропического попугая. Залетел. И что? Во-вторых, нельзя сказать, что начальство не занимается социальными проблемами, но делается это по принципу затыкания дыр, чтобы не прорвало. В принципе поменять социально-политическую систему, сложившуюся в 1990-е под гром танковых пушек и в результате тотального предательства верхушки, в нынешних условиях, думаю, просто невозможно. Движок автомобиля на вираже не перебирают. Нужна контрэлита, а ее нет, за редкими исключениями. Нужны влиятельные общественные структуры, а их нет. Казалось бы, при такой социальной напряженности главной организацией у нас должны быть профсоюзы. Я не шучу! У меня в комедии «Женщины без границ» один персонаж, который из принципа не ложился в постель с женой уже несколько лет, вопрошает: «Куда смотрят профсоюзы! Они у нас есть?» Ему отвечают: «Есть. Но они такие же, какой ты муж!» Где бы ни играли пьесу, в этом месте зал заходится от хохота. Значит, попал.

Да, двойное гражданство и счета за рубежом чиновникам и депутатам иметь, вроде бы, запретили. Двадцать пять лет к этому шли! Ура… Но, заметьте, поправку о том, что природные ресурсы должны принадлежать народу, в Конституцию не внесли, а могли бы… У Соловьева в передаче кто-то про это ляпнул, так посвященный ведущий на него, как на больного, глянул.

— У вас некоторое время назад вышла публицистическая книга «Желание быть русским», в которой вы анализировали, почему русские и царями, и советской, и нынешней властью не воспринимались самоценным народом. Теперь государствообразующая роль русского народа прописана в Конституции. Но эта поправка вызвала неоднозначную реакцию в обществе, а в некоторых кругах бурю возмущения. Почему? Изменится ли что-нибудь теперь после того, как эта норма появилась в Основном законе?

— Традиционно русские воспринимаются властью как «этнический эфир», среда, в которой развиваются и обретают навыки государственности другие народы нашей многоплеменной страны. Отчасти это верно, но русские при этом остаются этносом со всеми вытекающими запросами. Никто не спорит с тем, что у нас многонациональное государство, но и не замечать, что у самого большого народа страны — русских — накопилось множество нерешенных проблем, в том числе, демографических, тоже нельзя. Кстати, в августе выйдет новая версия книги «Желание быть русским», она значительно расширена и дополнена. Первая редакция появилась два года назад, и многим не понравилась. Подозреваю, именно из-за нее меня как-то вдруг попросили из состава президентского совета по культуре. С другой стороны, вспомните недавние слова нашего президента в передаче «Москва. Кремль. Путин» о печальных последствиях отсутствия продуманной процедуры выхода союзных республик из СССР. Сказал он и о том, что иные субъекты ушли, прихватив с собой русские «территориальные подарки». Должен признаться: это почти цитаты из моей книги. Не берусь утверждать, что президент прочитал «Желание быть русским», хотя не исключаю такой вероятности, он человек, следящий за литературным процессом. К тому же наша публицистика всегда опережала политологическую и государственную мысль. И это нормально. Это наша традиция…

Да, русских, как государствообразующий народ, все-таки вставили в конституцию, но в связи с государственным языком, а не самих по себе. Впрочем, и за то спасибо, ведь у нас были конституции, где самое слово «русский» вообще отсутствовало. Напомню, что после бурных споров комиссия по поправкам в Конституцию отвергла предложение упомянуть в Основном законе и Бога, и государствообразующий русский народ. Поправки, когда дискуссия уже закончилась, внес вдруг сам президент. Сначала он предложил все-таки помянуть не всуе Господа нашего, а потом и русских, хотя в опосредованном контексте. И тогда комиссия вдруг прозрела! Ну ведь смех и грех, как бабушка моя говорила. Вот как оно было. Подробности в моей книге «Желание быть русским. Заметки об этноэтике»…

— Как в общем вы оцениваете поправки в Конституцию? Они будут объединять или все-таки раскалывать общество?

— По-моему, в целом поправки актуальные. С какой стати они должны нас разъединять? Ну, кто станет спорить с табу на изменения границ, особенно после развала СССР? Только сепаратисты. Кто возразит против того, чтобы люди власти не имели двойного гражданства и зарубежных счетов? Только коррупционеры, которые хотят встретить старость в пентхаусе с окнами на Гудзон. Эти поправки, на мой взгляд, и есть попытка на ходу перебрать движок, аккуратно, по частям. Иногда в политике и такое удается. Но про недра, повторюсь, поправка не прошла. А она — ключевая. Проигнорировали и предложение внести в Конституцию ответственность власти за судьбу 20 с лишком миллионов соотечественников, оставшихся после распада СССР за рубежом. А ведь это наш долг — обеспечить репатриацию всем желающим. Видно, кому-то армия бесправных гастарбайтеров выгоднее, чем возвращенные на родную землю активные, узнавшие этнократический произвол русские люди. Почему поправки, избавляющие хоть отчасти нашу Конституцию от колониальных признаков ельцинского периода, должны раскалывать общество? Наоборот. Я голосовал — «за».

— Как вы относитесь к поправке про обнуление, которая вызвала самые большие разногласия в обществе из всех изменений в Конституцию?

— Я отношусь положительно, хотя избранная форма — неожиданное предложение первой женщины-космонавта Валентины Терешковой, неуклюжая увязка с другими поправками меня несколько смутили. Помните, на излете ельцинского правления часто на ТВ повторяли фразу: «Президента подставили». Так вот, мне иногда кажется, что имиджмейкеры нашего гаранта его тоже иной раз подставляют. По мелочам — но подставляют… Например, случай с Дорониной. Но если говорить по гамбургскому счету, внезапная, не подготовленная смена лидера у нас, как правило, заканчивалась катастрофой. Так уж устроена наша страна. Вы хотите катастрофы? Я — нет. У нас слишком многое держится на личности первого лица, извините за тавтологию. А людей, подготовленных к тому, чтобы принять ношу, не видно. Почему не видно — это другой вопрос, заслуживающий отдельного разговора. Но державную ношу еще какое-то время будет нести Владимир Путин, нравится это кому-то или не нравится. И большинство населения с этим согласно. Обнуление логично, хотя и обставлено, повторюсь, неловко. А дальше все в руках Господа, который у нас теперь есть в Конституции. Помните у Державина: во «Властителях и судиях»: «И вы подобно так падете, как с древ увядший лист падет…» Мне кажется, Путин, как человеке верующий, это сознает…

— Как вы оцениваете деятельность Навального?

— Я за ней особенно не слежу, уж, извините пенсионера, поэтому и оценить по достоинству не могу. Но заметный интерес к нему у части общества, которая болезненно нацелена на быстрые перемены, говорит о том, что есть запрос на яркие политические фигуры, не выращенные в официальных ретортах. Правда, я не уверен, что сам Навальный — фигура самостоятельная. Меня удивляет другое: Навальный замечен в довольно резких националистических высказываниях, однако ни одного либерала, обычно цепенеющего при слове «русский», это почему-то не смутило. Загадка… Но, повторю, сегодня в нашей политике самовыдвинувшихся пассионариев еще меньше, чем певцов с голосами среди фанерных звезд нашей эстрады. Это плохо, ведь лидером нации нельзя назначить, его можно выделить из числа уже заявивших о себе. Кажется, мы снова заболеваем «номенклатурной немочью», которую я описал в повестях «ЧП районного масштаба» и «Апофегей».

— Что сегодня происходит с культурной политикой в России? Есть ли она? Кто отвечает за ее формирование? Как оцениваете работу Владимира Мединского? Что думаете о новом министре культуры Ольге Любимовой?

— С культурной политикой у нас явно не все благополучно. Сужу хотя бы по тому, как объемистый и нужный документ «Об основах культурной политики», готовившийся и обсуждавшийся в течение последних пяти лет, так и увяз в трясине межведомственных согласований.

Кстати, там речь идет и об ответственности деятелей культуры перед обществом. Помню, на каком-то заседании ведущий телепередачи «Тем временем» Александр Архангельский кричал, что это чуть ли не рецидив тоталитаризма. Конечно, формула, близкая тому же Серебренникову: «Государство — нам деньги, а мы вам наше самовыражение», — куда как удобнее. Мол, вот мы хотим поставить в ТЮЗе «Самоубийцу» (прекрасную, кстати, пьесу Эрдмана), а то, что детям в ТЮЗе лучше посмотреть «Детство Никиты» или «Детство Темы», нам плевать, мы самовыражаемся. Я когда-то предлагал специально для ТЮЗов, которым и ставить-то нынче нечего, объявить конкурс пьес с условным названием «Юность гения». Подросткам всегда интересно узнать, какими были начальные годы выдающихся людей. Не случайно Андрей Платонов написал «Лицей». Нет, не поддержали…

Есть в нашей культурной сфере вообще какие-то странные конфигурации. Например, важнейший, базовый вид искусства — литература, а также толсто-журнальное и книжное дело отчего-то приписаны к Министерству связи и цифрового развития, куда входит почему-то Роспечать. С какого испуга? Зачем Михаил Швыдкой, уходя из министров, устроил эту «рокировочку?» Сколько об этом говорено-переговорено, сколько писем и обращений написано! Даже президент очень удивился, когда я ему напомнил об этом «феномене» на заседании Совета по культуре, он сказал: «Ерунда какая-то…» Обещал разобраться и вернуть писателей в Министерство культуры. Не разобрался и не вернул…

Теперь о Владимире Мединском. На мой взгляд, он был одним из самых эффективных министров культуры из тех, что я помню. Но на мой взгляд, он даже придавал самоокупаемости культуры чрезмерное значение. Идейный прагматизм — особенность его поколения. А самоокупаемость культуры, по-моему, это то же самое, что и самоокучиваемость картошки. Кроме того, Мединский не скрывал своих патриотических взглядов, создал «Военно-историческое» общество. А патриотом у нас в сфере культуры быть вроде как-то неинтеллигентно. Куда спокойнее слыть мягким космополитом, вроде Авдеева. Возможно, в силу своего образования и предыдущего жизненного опыта, Владимир Ростиславович кое-каких тонкостей культурного пространства не ощущал. Иначе он не сдал бы Дорониной, не поддерживал бы агрессивного директора театра имени Вахтангова Крока, не одобрил бы назначение в БДТ чрезвычайно слабого режиссера по фамилии Могучий, не поставил бы во главе Третьяковки фанатку Малевича… В это время я как раз был председателем Общественного совета министерства культуры, пытался предостеречь от каких-то шагов… Тщетно. Кажется, большим начальникам при вступлении в должность, кроме удостоверения, выдают еще и беруши… Шутка. Впрочем, ошибки есть у всех, а в целом, повторяю, Мединский был сильным, энергичным министром и мог бы работать дальше…

С Ольгой Любимовой мы знакомы и даже сотрудничали. Когда я вел на канале «Культура» передачу «Контекст», она была директором этой программы в течение сезона. Произвела на меня впечатление энергичной, знающей телевизионной дамы с легким либеральным уклоном. Конфликтов у нас не было, а эпизоды некоторого взаимного непонимания случались. По-моему, ее слегка смущал мой искренний патриотизм и приверженность «русской теме». Кстати, она внучка выдающегося литератора Николая Любимова, переводчика Рабле и Пруста. Ее назначение было для всех неожиданным. Кстати, мой уход из председателей Общественного совета был предрешен еще при Мединском. Администрация президента на этом настояла. Они страстно хотели певца Майданова, а получился Лермонтов, которого я настоятельно рекомендовал в качестве своего преемника и, судя по всему, напрасно… Но это не первая моя кадровая ошибка.

— Говоря о ситуации в МХАТе им Горького, когда Татьяна Доронина была, по вашим словам, фактически изгнана из театра, а вместо нее был назначен идеолог «Золотой маски» Эдуард Бояков, вы назвали политику в сфере культуры антигосударственной. Затем неоднократно критиковали конфликт в театре, где ставились спектакли по вашим пьесам. Что там происходит сейчас, и что вы об этом думаете?

— Сначала общие соображения. Я убежден, что разрушение «нормативных», традиционных театров — это преступление. Если не будет театров, где пьесы ставят, как принято, то утрачивается сам смысл новизны и новых трактовок. Если восьмиклассник впервые увидит «Горе от ума», где Чацкий — безногий спецназовец, Фамусов — депутат Госдумы, а Софья — лесбиянка, живущая со служанкой, — то, не сомневаюсь, на этом свидания школьника с Мельпоменой и закончатся. Если нездоровый человек уродует собственное тело, это его проблемы. Но когда уродуют классиков — Грибоедова, Гоголя, Чехова — это уже наши общие проблемы. Почему-то «торителям новых путей» необходимо самовыражаться непременно на академических сценах. Мало ли чего они хотят? Может быть, Макаревич хочет петь в Ла Скала! И что теперь? Возьми новую площадку (их сейчас предостаточно) и создавай свой театр, выстраивай репертуар, завоевывай зрителей. Нет, им Малый театр подавай! Однако назначения худруками Богомолова, Юхананова, Грымова, Могучего, Боякова и прочих говорит о том, что идея трансформации традиционных театров идет сверху. Странно, но там, наверху, видимо, не понимают, что традиционный театр всегда более массовый и куда более соответствует тем воспитательным задачам, которыми сейчас Кремль озаботился. Вы думаете, Советская власть охладела к «черным квадратам» Малевича и вспомнила про «Трех богатырей» по своей тупости? Нет, ей надо было накануне большой войны патриотов воспитывать, что с помощью супрематизма весьма проблематично. А сейчас не надо патриотов воспитывать? И кто вам сказал, что авангард «передовее» реализма? Авангарду уже более ста лет. И в смысле новизны он отличается от реализма не больше, чем канотье от цилиндра. Давно пора власти держаться равноудаленно от этих двух не равноценных, но равно имеющих право на существование направлений. Пусть решают, выбирают, предпочитают читатель, зритель, слушатель. Но нет, не получается, все ты им голых бояр на трапеции подавай!

С Татьяной Дорониной, считаю, поступили чудовищно, бесчеловечно. Легендарная актриса, патриотка, любимица народа такой участи не заслужила. Наоборот! Это был успешный театр, с обширным репертуаром, с преданным зрителем, который до сих пор не смирился со случившимся. Я сотрудничал с театром с 2000 года и хорошо знал ситуацию. На многих спектаклях, в том числе и на моих, собирался полный зал, а это — 1600 человек! Три «электро-театра». Табакову в МХТ имени Чехова такие залы не снились. Первоначально к Дорониной предъявляли такую претензию, что, мол, она одновременно и худрук, и директор. Ну и что? У вас в Казани в театре имени Качалов Александр Славутский, насколько мне известно, — тоже и худрук, и директор. Это кого-то беспокоит? Нет. Да, Доронина — человек возрастной, но половиной столичных академических театров руководили ее ровесники, а их или вообще не трогали, или вели себя с ними деликатно, давали работать. Что, к Марку Захарову претензий не было? Почему же так резко наехали именно на Доронину, ультимативно потребовав, чтобы она перешла в президенты театра?

Сошлюсь на мнение покойной журналистки Юлии Норкиной. В радиостудии «Комсомольской правды» у нас была большая беседа к моему 65-летию. В эфире мы затронули и тему изгнания Дорониной из театра, которым она руководила 30 лет, а во время рекламной паузы продолжили разговор об этом. И Юлия сказала с вызовом: «Это потому, что Доронина — русская. Знали, что никто за нее заступится!» «По-моему ты упрощаешь!» — мягко возразил Андрей Норкин. «Ничего я не упрощаю! Тронули бы они Волчек! Я бы посмотрела!» — взорвалась она. Думаю, Юлия была отчасти права. Конечно, дело не в буквальной национальности худрука, а в русской направленности Доронинского МХАТа. Тема, что и говорить, щекотливая. Но такой грех у нас в культуре есть, я с ним сталкивался. Удивительнее всего, что назначение «новообращенного буддиста» Эдуарда Боякова лоббировал один влиятельный православный иерарх. Подробности в моей книге «Зачем вы мастера культуры?», вышедшей в издательстве «Книжный мир».

Кстати, Татьяне Васильевне (в том роковом совещании принимали участие В. Мединский, В. Толстой, В. Клементьев) было обещано, что она останется полномочным президентом, председателем художественного совета и будет влиять на жизнь театра. Ничего этого сделано не было. Наоборот, Бояков гордо объявил, что никакого худсовета в его театре никогда не будет. Он, по-моему, до сих пор не понял, чем отличается крошечная матерщинная «Практика» от МХАТа имени Горького. А дальше интрига была выстроена с иезуитским коварством. Зная обидчивость Дорониной, ее нетерпимость к хамству, новые начальники Бояков и Прилепин сделали все, чтобы ей больше не захотелось переступать порог родного театра: убрали из фойе ее портреты, сняли афиши спектаклей, словно и не было богатого репертуара, даже не поставили ее в известность о принятых к постановке «текстах», я не решаюсь назвать их пьесами… А вы бы не обиделись? Но главное то, что наглецов никто сверху не одернул. Не помог и часовой разговор Татьяны Васильевны с Путиным после вручения награды в Кремле. Вывод: значит, так и было задумано.

Я, разумеется, в прессе и на ТВ выступил в защиту Татьяны Васильевны. Вскоре из репертуара были выброшены все мои пьесы — «Контрольный выстрел» (постановка С. Говорухина), «Как боги…» (постановка Т. Дорониной), «Золото партии». А ведь спектакли шли очень хорошо, часто на аншлагах. «Контрольный выстрел» играли без малого двадцать лет… Вот так «шифровальщики пустот» борются с оппонентами. Понятие о «творческом состязании» им чуждо. Оно и понятно, ведь на их собственные спектакли, вроде «Последнего героя», зрителей не загнать… А так теперь их и сравнить не с чем.

— Новая команда управленцев МХАТа Боякова-Прилепина позиционируют себя православными русскими патриотами. Но в итоге они демонтируют, по вашим словам, традиционный патриотичный русский театр. Как можно объяснить этот парадокс?

— Они не управленцы, а приспособленцы. И православными патриотами стали совсем недавно. Бояков еще несколько лет назад был ярым либералом, буддистом и фотографировался в майке с надписью «Хутин — пуй!» Прилепина инсценировал не кто-нибудь, а Серебренников. Спектакль назывался «Отморозки», но шел недолго. Как тут не вспомнить один случай. Лет восемь назад ко мне пришла дама-продюсер и сказала, что Серебренников очень хочет снять кино по моей комедии «Хомо эректус», идущей в театре Сатиры с 2005 года.

Незадолго до этого я на фестивале видел неплохой фильма Серебренникова «Изображая жертву». «Почему бы и нет…» — ответил я. Дама ушла готовить договор и исчезла. Потом я узнал, что режиссеру разъяснили мои политические взгляды, и он сразу охладел. Подобных историй в моей творческой биографии немало.

К сожалению, у нас появился так называемый «бюджетный патриотизм». Поясню. Когда я в 1993 году публиковал в «Комсомольской правде» статью «Россия накануне патриотического бума», быть патриотом в нашем Отечестве было небезопасно. Теперь это выгодно, государство выделяет немалые деньги под патриотическое воспитание. Кое-кто и к православию приобщается, как в КПСС вступали, для карьеры. Но такому патриотизму и воцерковлению грош цена в базарный день. Опираясь на «бюджетных патриотов», власть совершает серьезную ошибку. Сдадут, не поморщатся. А потом еще будут хихикать, друг другу рассказывая, как развели этих лохов. Послать Боякова с Прилепиным «в помощь» Дорониной, чтобы «усилить» во МХАТе имени Горького православно-патриотический тренд, это то же самое, как назначить голимых браконьеров егерями. Они будут и дальше зверушек бить, но только от имени государства. В МХАТе при Дорониной репетиции с молитвы начинались, а теперь с проклятий, потому что зритель поредел, а в труппе раскол, рукоприкладство (Бояков подрался с актером) и суды… Странно, что новый министр культуры Любимова не замечает этого безобразия. Или делает вид, будто не замечает.

— Вы, кстати, удивлялись, что Серебренникову выделялись гигантские деньги на его авангардный проект, а на культурные учреждения традиционного направления дают мало. Но, например, на кино патриотического содержания выделяются огромные государственные средства, а в итоге получаются сомнительного качества фильмы про ту же войну. Почему? Может быть, большинство талантливых людей так или иначе принадлежат все-таки к либеральному лагерю?

— Я и теперь возмущаюсь, потому что за редким исключением эти огромные средства осваивают все те же бюджетные и коммерческие патриоты, которые до этого, вместо того, чтобы профессию осваивать, играли «новыми формами», как дурак соплей. Кстати, разборки, почему Фонд кино слишком часто дает деньги под чудовищные сценарии и слабых режиссеров, не раз начинались, но всякий раз как-то спускались на тормозах. Однажды мне довелось беседовать с прежним заместителем министра культуры, отвечавшим конкретно за кино, и через пять минут я понял, что говорю с бухгалтером, вообще в искусстве ничего не соображающим. Спрашиваю, как же его назначили? Отвечают: сверху прислали из какого-то банка…

Теперь о том, что большинство талантливых людей — «прогрессисты». Это миф, насаждаемый СМИ. Я работал в газетах, на телевидении и хорошо знаю, как это делается. Интересующихся отсылаю к моей недавно вышедшей книге «Зачем вы, мастера культуры?». За годы работы в литературе, театре, кино я пришел к совершенно противоположным выводам: чем глубже и талантливей человек, тем более скептически он относится к российской версии либерализма. Ведь либерал на Западе, он все равно патриот. А вот наш либерал, он даже не западник, а подзападник. Разница, надеюсь, понятна?

— Какова ситуация с современной драматургией? Нет ли у вас ощущения, что сегодня пробиться в театр могут только либеральные представители новой драмы, всякие пьесы типа «28 дней» про менструальный цикл?

— О том, какой тяжкий вред нанесли отечественному театру «новая драма» и «Золотая маска», еще буду писать монографии и защищать диссертации. Выросло уже не одно поколение драматургов, попросту не умеющих писать пьесы и относящихся к драматургии не как к профессии, а как к приколу. Но театр — не капустник. И самовыразиться в искусстве можно только через мастерство. Поговорите с любым нормальным режиссером, и он вам скажет то же самое. Но главная беда не в этом. Если ты решил посвятить жизнь претенциозной чепухе, это твое дело. Хуже то, что, прорвавшиеся к рычагам «самовыраженцы» начинают устанавливать жесткую монополию по принципу «чужие здесь не ходят». Как это делается, я показал на примере Боякова. Есть и другие примеры. Звонят, скажем, из «Золотой маски» в областной театр: «Хотим прислать к вам экспертов, отобрать что-нибудь для „Маски“…» «Замечательно!» «Но есть одна проблема…» «Какая?» «Вы там Полякова решили ставить… Не надо. Поставьте лучше Улицкую…» Я ничего не придумываю, это правда. Если так себя ведут по отношении ко мне, человеку, достаточно известному и умеющему дать сдачи, то, вообразите, в каком положении оказывается молодой драматург, избравший традиционное направление! В итоге, как вы справедливо заметили, традиционная драма оказалась просто отрезана от театров. А поскольку «новая драма» по своему уровню не способна за редкими исключениями задержаться в репертуаре и, получив всевозможные премии-дипломы, просто «рассасывается», то в итоге у нас появились десятки театров, где не идет ни одной современной пьесы. Самый современный — Вампилов. Ваш казанский русский драмтеатр тому пример.

— А что сегодня происходит с российской литературой? Почему ее, по вашим словам, поразил вирус непрофессионализма? Дескать, даже премиальные книги отличаются отсутствием чувства слова, косноязычием, невежеством. Почему тогда издаются такие тексты?

— Грустные вы какие-то вопросы задаете, ставите меня перед выбором: или оптимистично лукавить, или выглядеть этаким тотальным ворчуном. Ладно, ворчун так ворчун! Отвечаю: современную литературу поразил вирус непрофессионализма, не по моим словам, а на самом деле. Я просто констатирую грустный факт. Сколько писем приходило к нам в ЛГ с возмущениями по поводу раскрученных авторов: «Разве можно так писать! Это же не литература, а бред какой-то» В самом деле, почему так резко обрушился уровень? По многим причинам. Начнем с того, что литература прежде была профессией. Люди, не владевшие хотя бы элементарным ремеслом, в ней просто не укоренялись. Сегодня литература — это форма самозанятости с размытыми постмодернизмом критериями качества. Помните знаменитый принцип «нон-селекции»? По-русски говоря: как получится, так и выйдет. Вот и выходят полуграмотные книги. Если Пригов — поэт, то и первый встречный — тоже поэт. Об этом мой роман «Козленок в молоке», выдержавший с 1995 года почти тридцать изданий. Значит, я попал в болевую точку!

Далее, в начале 1990-х была поставлена политическая задача срочно обновить и омолодить литературное пространство, так как старшие поколения писателей, включая мое, не поддержали реформирование страны через колено, ушли в оппозицию в знак протеста против всероссийского самопогрома. Обновление рядов шло по принципу «призыва ударников в литературу». Мало кто помнит, что в подарочный набор делегата первого съезда писателей в 1934 году входил роман начинающего писателя Панферова «Бруски». Не Горький, не Серафимович, не Вересаев, не Сергеев-Ценский, не Тынянов, а Панферов… Попробуйте сейчас прочитать «Бруски» — с ума сойдете. Так что опыт из «проклятого прошлого» имелся. Начинающие, мало что умеющие, а то и просто бесталанные литераторы для быстрейшего увеличения поголовья «прогрессивных союзов» увенчивались премиями и раскручивались. А если слава к писателю приходит раньше, чем мастерство, то мастерство к нему уже не приходит никогда. Вот оно к ним и не пришло. Тексты даже у тех авторов, которые теперь на слуху, торопливы, неряшливы и, как правило, лишены языковой индивидуальности. Их если и прочитывают, то сразу же забывают. Раздутых графоманов мне, честно говоря, не жаль, я таких за свою почти полувековую литературную жизнь насмотрелся: они лопаются, как мыльные пузыри. Мне жаль тех талантливых писателей, которые поддались соблазну «легкого творчества» на бегу за премиями и упустили возможность переплавить свои способности в мастерство. А в творчестве, как в большом спорте, год-два расслабухи, и прощайте Олимпийские игры! И еще один важный момент: неталантливые писатели более управляемы…

— Вы довольно критически оцениваете различные литературные премий и их лауреатов. Почему? Вас не устраивает уровень экспертов или их политическая ориентация?

— А как их еще оценивать? Мы одно время в ЛГ печатали рейтинги продаж современных прозаиков, сведения нам предоставляла сеть Московского дома книги, а это около сорока магазинов. Так вот, помню, у обладателя премии «Национальный бестселлер» за год было продано три книги. Как переводится слово «бестселлер», помните? С другими лауреатами дело обстояло не намного лучше. Это к вопросу о «ликвидности премиальной литературы», если в ее навязывание покупателю не вкладываются большие деньги. Мне звонит ваш коллега-журналист, просит высказаться о свежем обладателе «Букера». Отвечаю: «С удовольствием, если вы назовете мне прошлогоднего лауреата!» «А я не помню…» Так зачем я буду высказываться о том, чего не помнят. Механику премиального хозяйства я изучил довольно хорошо, будучи «академиком» «Большой книги». Это лохотрон, где художественный уровень рассматриваемой книги почти не имеет значения, главное, чтобы автор был одной «группы крови» со спонсорами, экспертами и жюри. Конечно, все закамуфлировано под объективность, но существует масса способов и приемов для того, чтобы провести в «дамки» нужного человека. Причем тут литература? Я все это и рассказал прессе прежде, чем, хлопнул дверью и покинул ряды «академиков». Наши ведущие премии — это за редким исключением фильтры для сбора окололитературной грязи, которая почему-то выдается за родники отечественной словесности. Увы, это так… Настоящая литература редко попадает даже в «длинные списки». Вот такой противоестественный отбор. Покровительствует этой вредоносной системе Роспечать.

— Вы также выражали претензии в адрес романа «Зулейха открывает глаза». Что больше всего вызывает ваше возмущение — качество книги, тематика, ее экранизация, спровоцировавшая сумасшедшую критику?

— Претензии можно высказать портному, если он криво пристрочил карман, а если он вообще шить не умеет, то какие уж тут претензии! Понятно, что эту беспомощную книгу разрекламировали те, кто согласен с «черным мифом» о России, тюрьме народов, истязавшей племена, имевшие несчастье оказаться в «Красном Египте». Понятно, что в основе сочинения лежит чья-то нелегкая судьба, и реальные черты этой конкретной жизни — единственное, что оживляет текст. В остальном же это просто злобное антисоветское фэнтези. Есть у нас такой популярный жанр. Чувствуется, авторесса не читала ни «Канунов» Белова, ни «Драчунов» Алексеева, а возможно и «Поднятой целины» в руки не брала, она просто не знает, на каком высочайшем уровне эта тема поднималась в нашей литературе. Зачем? Она же писатель, а не читатель! Я слышал, что в продвижении книги серьезно поучаствовали влиятельные люди из Казани. Не утверждаю наверняка, но не сказать про такие разговоры тоже не могу. На мысль, что мы имеем дело с дорогим политизированным проектом, наводит и экранизация, тоже из рук вон плохая, но назойливо прорекламированная. Случайно ли в фильме появился эпизод, когда мерзкий энкавэдэшник выкрикивает по списку фамилии репрессированных татар, а это оказываются имена известных деятелей татарской культуры, крупные религиозные фигуры, в том числе действующие. Ничего себе совпадение! Вспыхнувший скандал стремительно замяли. Ваша «Зулейха» вся состоит из криво пришитых потайных карманов…

— Сегодня самый тиражный жанр в нашей литературе — политическая фантасмагория. Лидируют в нем два популярных писателя-постмодерниста Виктор Пелевин и Владимир Сорокин. Как вы относитесь к их творчеству? Вы признаете, что это серьезные писатели в своей эстетике или вам как консерватору-реалисту чуждо это направление?

— Как я могу относиться к этому жанру, если чуть ли не первыми политическими фантасмагориями в нашей новейшей литературе были «Невозвращенец» покойного Александра Кабакова (1990) и мой роман «Демгородок» с подзаголовком «Выдуманная История» (1993). «Демгородок», кстати, до сих пор переиздают и раскупают. К Владимиру Сорокину и Виктору Пелевину я отношусь с уважением, они талантливые писатели, которые идут своими путями, отличными от моего направления. Чей путь вернее, станет ясно лет через двадцать-тридцать. Кого в 2050-м будут перечитывать, тот и выиграл этот творческий спор. Все по-честному Это вам не Букер. Я за их новинками, как профессионал, слежу, но не решусь сказать, что их книги — мое любимое чтение. Например, Юрий Козлов или Александр Терехов мне ближе.

— Лично вам насколько комфортно сегодня пишется как литератору? Над чем работаете, какими тиражами печатаются и переиздаются ваши прежние книги? И почему они переиздаются?

— Пишется мне, как всегда трудно и хорошо. Мой «крайний» роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР», вышедший в прошлом году, по продажам держится в верхних строчках почти без всякой рекламы. Прежние мои вещи переиздаются. Тиражи небольшие, 3–5–10 тысяч, но зато переиздания идут постоянно. Спрос есть, порой ругаюсь с ACT, что не успевают допечатывать и удовлетворять заказы магазинов. Только за последний год, помимо нового романа, вышли мои книги: «Селфи с музой. Рассказы о писательстве», «Три позы Казановы. Извлеченная проза» (ИД «Аргументы недели»), книга пьес «Он, она, они» (ACT), публицистические сборники «Босх в помощь!», «Быть русским в России», «Честное комсомольское!» («Книжный мир»). На выходе: 8-й том 12-томного собрания сочинений (ACT), три тома интервью (1986–2020), поэтическое избранное «Времена жизни», сборник «Мысли на ветер» (ИД «Аргументы недели»)… Пишу рассказы из цикла «О советском детстве». Вышла в свет книжка обо мне Михаила Голубкова (ACT). Вы, наверное, удивитесь: и чего это он так бранится, если у него все хорошо? За Державу обидно.

— Ваши книги о советской эпохе замахивались на ее устои, но теперь вы защищаете период застоя, говорите о росте интереса и уважения к опыту СССР, что люди соскучились по самоуважению и память о советском периоде дает такой повод, так как тот строй, при всех его недостатках, был нацелен на созидание общества социальной справедливости и равных возможностей. Почему вы изменили свои взгляды?

— Во-первых, я никогда не замахивался на устои. Не зря Сергей Михалков как-то в шутку назвал меня «последним советским писателем». Я просто всегда честно писал и о том времени, и о нынешнем. Достаточно прочесть мои романы «Замыслил я побег…», «Небо падших», «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен»… Конечно, спустя 30 лет, пережив крушение страны и своих иллюзий, я иначе вижу советское время. Не случайно в «Веселой жизни» я возвращаюсь к тем временам, которые описаны у меня в «ЧП» и «Апофегее». Но тот, кто прочтет «Веселую жизнь», убедится: я не перестал видеть недостатки советской жизни, я просто стал лучше понимать достоинства того жизнеустройства. Кстати, интерес к советскому прошлому нарастает в нашем обществе… Случайно ли?

— Насколько сегодня в нашем обществе серьезен раскол — финансовый, идеологический, духовный? Он уменьшается или усугубляется? Почему либералы и патриоты ведут непримиримую вражду, разве нельзя находить позитивный консенсус для развития общества в целом?

— Раскол, по-моему, углубляется. О его причинах мы уже говорили. Консолидация, конечно, необходима. Я тоже сторонник диалога. У России было всегда два крыла — патриотическое и либеральное. С одним крылом не полетаешь. Но мой 16-летний опыт главного редактора, пытавшегося выпускать полифоническую газету, свидетельствует о том, что чаще всего от диалога отказываются либералы. Им не о чем с нами, сермяжными, спорить. Видимо, плевать через забор добровольного либерального гетто куда как приятней…

— Может ли искусство, культура стать объединяющим началом для общества? Или, наоборот, писатели, режиссеры только усугубляют этот раскол?

— Мне кажется, чем культура будет разнообразнее, разнонаправленнее, противоречивее, тем лучше. Сложные системы устойчивей. Новое, как искра, рождается при столкновении разнозаряженных мнений. О чем могут спорить единомышленники? О нюансах. Конечно, бывают периоды вынужденной консолидации ради выживания, когда все разногласия откладывают в сторону. Война, например. Антисоветчик Бунин восхищался «Василием Теркиным». Но лучше, разумеется, обойтись без вынужденного единства. Однако всегда должны быть точки соприкосновения, наложения позиций. Я готов спорить и находить общий язык с любыми деятелями культуры за исключением тех, кто равнодушен к судьбе Отечества…

Беседовала Ольга Вандышева, Газета «БИЗНЕС Online»

Казань, август 2020 г.

Мой ностальгический реализм

— Юрий Михайлович, недавно у Вас вышли новые книги, расскажите о них поподробнее?

— Да, время самоизоляции оказалось для меня плодотворным. Это были три месяца сосредоточения, замыслов и набросков. Вышли в свет и новые книги. Изданы мои рассказы о писательстве «Селфи с музой». Это веселые мемуары об изнанке творчества. Появился сборник «Зачем вы, мастера культуры?», куда вошли мои статьи и эссе о литературе и искусстве, написанные за тридцать с лишком лет. Думаю, удивит читателей и книга «Времена жизни» — стихотворное избранное почти за полвека, но там есть также новые и никогда не печатавшие вещи, например, цикл эротических стихов и моя политическая сатира. Ушел в печать трехтомник моих интервью, их я давал разным СМИ с 1986 по 2020 год.

— У Вас вышла расширенная версия книги «Желание быть русским». Почему Вы решили ее обновить? Что было добавлено?

— Мое обширное эссе «Желание быть русским», увидевшее свет два года назад в издательстве «Книжный мир», — из тех книг, которые дописывают всю жизнь. Важность поднятой темы, давно меня волнующей, я ощутил острее, когда недавно услышал, как президент Путин, рассуждая о территориальных потерях России в результате распада СССР, высказал мысли, очень близкие к тем, что я сформулировал в «Желании…» Такая перекличка понятна, ведь наша литература часто прокладывала путь политической мысли. Вот почему и цари, и вожди всегда внимательно следили за словесностью, особенно за публицистикой. Первые издания «Желания» быстро разошлись. Я стал готовить переиздание и, честно говоря, хотел лишь кое-что уточнить, а получилась новая редакция: вместо 15 глав теперь стало 25. Не мог я не среагировать и на споры вокруг «национальных» поправок в Конституцию.

— Считается, что сегодня вопрос этнического самоопределения в силу разных обстоятельств занимает очень малое количество людей, что повлияло на это явление?

— Это глубокое заблуждение. По моим наблюдениям, мы как раз вступили в пору обострения расового и национального самоопределения. Посмотрите, что делается в Америке! Если этничность не имеет значения, то почему «разошлись» Чехия и Словакия? Зачем Каталония рвется из Испании, а Шотландия из Великобритании, которая сама просто сбежала из Евросоюза? А бешеная украинизация и сопротивление русского мира на Донбассе? Если вы думаете, что в России центробежные силы, запущенные революцией, усиленные политикой «коренизации» 1920-х и «парадом суверенитетов» 1990-х, «рассосались», то глубоко ошибаетесь. Именно по этой причине записанная, пусть косвенно, в Конституции роль государствообразующего русского народа, скрепляющего Державу, будет лишь возрастать. В противном случае нас ждет судьба СССР. Не понимать этого — вести страну к развалу. И, по-моему, в Конституцию стоило записать все народы нашей страны, даже самые малочисленные. В алфавитном порядке.

— Сегодня в век толерантности якобы не модно говорить о том, кто ты по национальности, не модно, даже зазорно этим гордиться. Почему нам важно сохранить гордость за свое происхождение? К чему вообще может привести эта толерантность?

— Толерантность — это всего лишь деликатность, а не слепота. Можно, не заметить, что в Турции христианскую святыню — Софию — снова сделали мечетью. А если это только начало серьезной сшибки цивилизаций? Думаю, целенаправленное отучение людей от этнического самосознания, включая изъятие графы «национальность» из паспорта, — это примерно то же самое, что борьба с тендерной реальностью, пропаганда отклонений, замена пап и мам на «литерных родителей». Природу или Божий замысел (это как кому нравится) победить нельзя, можно только приблизить крах запутавшейся в нелепостях цивилизации. А этническое самосознание, вмещающее в себя историю, культуру, обычаи, веру своего народа, — важная часть нашего внутреннего мира. Иногда оно доминирует, иногда уступает первенство общегражданским чувствам, но у нормального человека никогда не исчезает. Да, есть люди с ослабленным, почти вытесненным национальным сознанием. Таким был, например, вождь Коминтерна Григорий Зиновьев. Но перед расстрелом молился-то он на иврите.

— Чтобы быть по-настоящему русским, достаточно просто родиться в России от русских мам и пап? Что в Вашем понимании быть русским? Русский, российский менталитет — в чем его особенность, в чем позитивные стороны и негативные? Почему русским больше свойственна разобщенность?

— Конечно, генетику никто не отменял, но, по-моему, русскость определяется в конце концов не происхождением, не кровью, а мироощущением, системой ценностей и приверженностью Отечеству. Грубо говоря, искренний патриот нашей исторической, большой России (не путать с расплодившимися ныне «бюджетными патриотами») для меня и есть русский. Среди главных наших черт: уживчивость, уступчивость, переимчивость, это уходит корнями в соседскую общину, характерную для восточных славян, но не германцев. К примеру, пришли мы на Кавказ и стали носить черкески, бурки, папахи. А вы хоть раз видели грузина в косоворотке? Именно поэтому русским удалось сплотить огромную державу. Но у этой «всеотзывчивости» есть обратная сторона: лишившись государственных скреп, в той же эмиграции, русские очень быстро ассимилируются. Мы так исторически сформировались, что не можем сохраниться как народ без государства. Власть при всех режимах эту слабость русских чувствовала и эксплуатировала. Наш огромный недостаток — мы не умеем системно спрашивать с власти соблюдения наших интересов, терпим, терпим, а потом вдруг выпрягаемся из бронированного державного воза. И начинается смута…

— В еще одной Вашей книге «Зачем вы, мастера культуры?» ставится вопрос: той ли дорогой идет наша культура? Что необходимо ее мастерам, чтобы их вот так не вопрошали: «Зачем вы?»

— Боюсь, что не той… Настоящее искусство — это служение и колоссальный труд, а не гедонистическая самозанятость. Достаточно почитать сочинения лауреатов «Большой книги», чтобы понять: они даже не потрудились овладеть азами литературного ремесла. Самовыражение? Чушь! В искусстве можно выразиться только через мастерство. Другого способа нет. Меня беспокоит небывалое «ографоманивание» литературы. Меня тревожит разрушение русского высокопрофессионального традиционного театра и замена его многофункциональными полулюбительскими площадками. Разве нельзя было, к примеру, дать возможность Боякову и Прилепину тешить свое корыстное тщеславие на какой-то новой сцене? В том же невостребованном зрелищном комплексе в Коломенском? Зачем надо было разрушать уникальный доронинский МХАТ имени Горького? Оскорблять великую актрису и подвижницу театра? Во МХАТе имелся блестящий репертуар, свой преданный зритель, наконец, именно там старшеклассник мог увидеть нормативные постановки классики. А где? В Гоголь-центре, что ли? Как можно одной рукой вставлять «традиционные ценности» в Конституцию, а другой разрушать эти же самые ценности в реальном культурном пространстве? Кстати, моя книга «Зачем вы, мастера культуры?» открывается большой статьей «Мельпомена поверженная», где я анализирую странности государственной культурной политики, категорически не соответствующей тем вызовам, которые брошены нашей стране.

— Насколько я знаю, Вы сейчас пишете книгу о своем советском детстве. Многие сегодня вспоминают, какое было счастливое советское детство. А счастливое оно было, потому что детство, или потому что советское детство?

— Да, в самоизоляции я взялся за новую вещь, которая так и называется «Книга о советском детстве». Это — цикл рассказов и повестей. Несколько новелл опубликованы в периодике. Увы, у нас появилась недобрая мода писать фэнтези о «страшном тоталитарном» детстве, где школа — это конвейер обезличивания, пионерский лагерь — ГУЛАГ, а во дворе в детских играх лютует антисемитизм. Любопытно, что именно такие книжки получают литературные премии и за казенный счет издаются за рубежом с помощью странной организации «Институт перевода». Один автор дописался до того, что в советском пионерском лагере бесчинствуют вампиры, а возглавляет их старый коммунист, участник гражданской войны. Ладно бы это был черный юмор, так нет — мрачное занудство всерьез. Я не скрываю, что люблю свое советское детство, и бережно реконструирую то время, как сделал это в романе «Веселая жизнь», где речь идет о моей молодости. Но я и не приукрашиваю минувшее, изображая некий потерянный рай. Впрочем, эти две крайности — наша литературная традиция. Сравните «Детство» и «В людях» Максима Горького с «Летом Господнем» и «Богомольем» Ивана Шмелева. А ведь Горький и Шмелев — почти ровесники, описывают одни и те же годы, одну и ту же социальную среду. Но акценты, интонация, оценки, человеческие типы, — все разное до противоположности. Почему? Может, потому что Горький прозу о детстве писал еще до революции, изнутри, по канону критического реализма, а Шмелев — через полвека, в эмиграции, осознав невозвратимость утрат… Моя книга, видимо, все-таки ближе к шмелевскому ностальгическому реализму…

Беседовала Валентина Оберемко

«Аргументы и факты», июль 2020

Силиконовая беременность и карнавал бронетехники

Писатель, драматург, публицист, многие годы главред легендарной «Литературки» в представлениях, конечно, не нуждается. Поляков — один из немногих современных авторов, кого узнают на улице, причем не только в Москве, Питере и других университетских городах, но и в глубинке. В этом мне пришлось удостовериться во время одного турне по Золотому кольцу (на борту литературного теплохода были и другие, на тот момент может быть даже более модные поэты и прозаики, но народ сбегался увидеть Полякова — часто прямо на причале, иногда даже с цветами). Его колонки, эссе, памфлеты и интервью — вообще-то не редкость, но, в основном, они касаются общесоциальных или культурных вопросов: театр, литпроцесс, актуальная повестка, болевые точки. «Культура» решила поговорить с «последним советским классиком» за жизнь.

— На творческих встречах писателей обычно спрашивают — когда они впервые почувствовали в себе талант? Это как укол зонтиком или никакого инсайта обычно не происходит — надо пробовать, отказываться или развивать?

— Ребенок не может почувствовать в себе талант, он ощущает некий зов, интерес — к слову, цвету, звуку, лицедейству. Дар могут увидеть взрослые и помочь его развить. Они же, и это важно, обязаны мягко предостеречь, если мечты не подкреплены возможностями. Одна из главных бед нашего сегодняшнего искусства, литературы в особенности, обилие тех, кто, не имея таланта, пытается заниматься творчеством в силу семейных традиций и связей, тщеславия и ошибочной самооценки. Династия писателей — это как династия контртеноров. Бывает, но очень редко. А когда я вижу некоторых потомственных певцов, мне хочется купить дробовик. У меня в 348-й московской школе была очень хорошая учительница литературы Ирина Анатольевна Осокина. Она-то и заметила мою склонность к словотворчеству. В советской школе, уж поверьте автору «Работы над ошибками», не было никаких «заранее известных выводов». Наоборот, педагоги всячески приветствовали самостоятельные мысли учеников, даже потирали руки от удовольствия: «Как ты сказал, Вася? Тебе нравится ум и предприимчивость Чичикова. Отлично! Теперь давайте разбираться!» Во-вторых, я сам работал учителем-словесником и знаю, что вербальные способности у ребенка — большая редкость, не заметить их невозможно. Сидишь, проверяешь тридцать сочинений, у всех примерно одни и те же слова, мысли (из учебника), даже ошибки одинаковые и вдруг… Мои способности отчетливо проявились в девятом классе, когда в школе создали команду КВН. Тогда это было всеобщее увлечение, искреннее, дерзкое, без признаков «маслюковщины». Я писал тексты для нашей «КВА» (команды веселых активистов), а это — и стихи, и сюжеты, и диалоги, и монологи… Очень полезно для пробы пера, ведь тексты проверялись на зрителях, а не на собственных родителях, любовно поставивших тебя на стул перед гостями.

— Вас ставили на стул? Восхищались?

— Моим родителям было не до того. Загруженные работой на заводе, они относились к творческим увлечениям сына с усталым снисхождением, как чаще всего и бывает в простых русских семьях. Вспомните «Старшую сестру» великого Розова. КВА заняла первое место в районе. Директор нашей школы Анна Марковна Ноткина, очень помогшая мне в начале жизни, была горда и счастлива! Литфак пединститута имени Крупской я выбрал по совету Ирины Анатольевны и Анны Марковны с учетом склонности к сочинительству. Тут надо бы вспомнить, что в те годы вся страна была покрыта густой сетью литературных объединений, которыми руководили, как правило, профессионалы. Любой человек, охочий до сочинительства, мог совершенно бесплатно посещать занятия и получать консультации. Мне повезло: в 1973 году открылась литературная студия при МГК ВЛКСМ и Московской писательской организации, где семинары вели Борис Слуцкий, Евгений Винокуров, Юрий Трифонов, Александр Рекемчук и другие классики. Нынешнему Литературному институту даже не снится такой уровень мэтров.

— Среди ваших учителей был поэт Вадим Сикорский, а рекомендацию к первому стихотворному сборнику дали идейные антагонисты Римма Казакова и Юрий Кузнецов.

— Я попал в семинар к Вадиму Сикорскому, поэт он был интересный, хотя и не первого ряда, зато оказался великолепным мастером-наставником. Однажды рассказал нам, как в Елабуге вынимал из петли покончившую с собой Марину Цветаеву. Весной 1974 года в «Московском комсомольце» с его предисловием вышла маленькая подборка трех «семинаристов»: Игоря Селезнева, Валерия Капралова и вашего покорного слуги. Это был мой литературный дебют. Однако настоящим началом я считаю большую подборку, вышедшую в том же «МК» летом 1976 года в рубрике «Книга в газете». Ее затеял сотрудник молодежки Александр Аронов, блестящий, но недооцененный поэт, много сделавший для моего поколения, известный всем по песенке «Если у вас нету тети…» А предисловие написал лучший лирик эпохи Владимир Соколов. Я ему, набравшись дерзости, позвонил, мы встретились в Доме литераторов, он прочитал мои стихи, многие раскритиковал, но дал, как тогда выражались, «доброе напутственное слово». Несколько лет назад, будучи главным редактором ЛГ, я решил позвонить одному графоману, завалившему редакцию текстами. Набрал указанный телефон, деловой голос ответил: «Литературный агент поэта имярек вас слушает. Говорите коротко. Время — деньги!» Смех и грех, как моя покойная бабушка говаривала… С Владимиром Николаевичем я дружил до самой его смерти в 1997 году. А недавно вместе с его вдовой Марианной Евгеньевной мы открывали в Лефортове библиотеку имени Соколова. Помог директор библиотечной сети Юго-Востока столицы Сергей Чуев. Первая книга вышла у меня 1980-м, также с предисловием Соколова. Я из армии, со срочной службы, привез более ста новых стихотворений. Для меня, мало пишущего поэта, это был рекорд, так и не побитый. Кстати, на днях выходит после многих лет перерыва книга «Времена жизни» — мои избранные стихи почти за полвека и статьи о поэзии.

А тогда в 1970-е, после постановления ЦК КПСС «Об улучшении работы с творческой молодежью» (партия и такими «мелочами» занималась) появились специальные молодежные редакции и журналы. В 1979-м я стал участником 7-го Всесоюзного совещания молодых писателей и попал в семинар Вадима Кузнецова и Риммы Казаковой. Оба были не только сильными поэтами, но и мощными литературными деятелями из разных групп — «почвенников» и «либералов» соответственно. Думаю, организаторы сознательно пошли на такой «микс», власть воспитывала не только молодежь, но и мастеров. Должен заметить, «тяжеловесы» нас никогда в свои цеховые конфликты не вмешивали. И Казакова, и Кузнецов дружно рекомендовали мою рукопись к публикации, и однолистовый сборничек (700 строк) «Время прибытия» «молнией» вышел в «Молодой гвардии». Тираж — 30 тысяч. Вскоре я оказался по командировке ЦК ВЛКСМ в Казахстане и обнаружил своего «первенца» в поселковом магазине, где под книжные полки был отведен угол. Вот такая была книготорговля в СССР…

— Вам же приходилось сталкиваться с цензурой? Как-то Вы рассказывали, что для публикации «Сто дней до приказа» потребовалось вмешательство Сергея Михалкова, который доказывал, что Поляков не антисоветчик, а последний советский классик.

— Пробивать «Сто дней» мне помогал не только Михалков, но и ЦК ВЛКСМ, и писатели-фронтовики (Иван Стаднюк, например), и даже некоторые генералы ГЛАВПУРа. В советские времена от литературы все ждали правды куда больше, нежели сегодня. А шутка Михалкова про последнего советского писателя имела нешуточный смысл. Он и сам принадлежал к тем авторам, которые вскрывали язвы для того, чтобы их вылечили, а не для того, чтобы сказали: «В морг! И поскорее!» Больше всего меня в нынешних коллегах по перу бесит их уверенность в том, что литература существует для того, чтобы автору удобнее было скрывать свои подлинные мысли. А ведь все наоборот, и лукавые книги устаревают быстрее газет. Жаль молодых авторов, задавивших в себе искренность ради «Букера». Бедняги, их творчество напоминает мне силиконовую беременность. Как я боролся с цензурой? Никак. Я просто честно писал. «Сто дней до приказа» по инициативе, если не путаю, генерала Стефановского хотели в 1984-м напечатать в журнале «Советский воин». Миллиона полтора тираж! Редактор мне сказал: «У вас есть места, даже главы, где об армии написано слишком ехидно. Надо бы сократить!» «Сокращайте!» — легко согласился я. Через неделю он сердито заметил: «Какой вы хитрый! У вас там так все написано, не то что главу, абзац трудно вычеркнуть…» Я развел руками. Но повесть не напечатали, против резко выступил генерал Волкогонов. Мол, она нанесет удар по «полморсосу» — политическому и моральному состоянию личного состава. Вот уж был лис в лампасах…

— В романе «Козленок в молоке» поэт Духов поспорил, что модного автора можно сделать из первого встречного — нужны лишь стопка листов, которые никто не прочтет, интригующий прикид, душещипательная биография и «золотой минимум начинающего гения». «Работают» ли такие рецепты сегодня и насколько изменилось литературное сообщество?

— Из человека, не способного писать, можно сделать лауреата «Большой книги», а писателя — нельзя. «Козленок в молоке» — роман гротесковый, с сатирическими гиперболами, но с 1995 года он выдержал около тридцати изданий, следовательно, я зацепил реальную проблему, а именно: распространение агрессивных мнимостей, или, как точно сказал поэт Юрий Кузнецов, «шифровальщиков пустот». Уверен, если у тебя есть талант, оформившийся в мастерство, для признания не нужны ни прикиды, ни душещипательные биографии, ни «золотой минимум». Все это — способ слыть в искусстве, а не быть. Любой, самый изощренный имидж заканчивается, когда читатель берет в руки том лауреата «Нацбестселлера» и обнаруживает там скучный, а то и полуграмотный бред. Нравы литературного мира, по-моему, слишком не изменились. Реже поминают слово «талант» и чаще «формат». А так все то же самое: порадеть родному человечку, даже если его дар умещается на кончике комариного носа, и, наоборот, замолчать, затереть талантливого чужого, если не нравятся его эстетические, политические симпатии, круг общения, национальность, наконец. Да, увы, у нас ложилась в стране двухобщинная литература. Об этом я подробно пишу в моей новой книге «Зачем вы, мастера культуры?» Писатели, по-прежнему, друг друга не знают и не читают. Забавно, но даже придуманная мной в «Козленке» история с папкой чистых страниц, которые все нахваливали, не развязывая тесемок, оказалась не такой уж нереальной. Так, недавно критик Басинский и прозаик Прилепин, ранее шумно приветствовавшие «Зулейху» Яхиной, вдруг, когда грянул скандал с нелепой экранизацией, объявили, что на самом деле романа не читали. Кажется, у Грина гномы определяли содержания писем, прикладывая конверты ко лбу — теплый или холодный. Но так это же гномы…

— Насколько опасна поляризация литературного сообщества? Как-то Вы сказали, что литераторы должны подначивать друг друга, может, даже ссориться, но не уничтожать.

— О какой поляризации вы говорите? Ее нет, почти все информационно-премиальное пространство литературы отдано «гормональным либералам» и «бюджетным патриотам», книги которых, за редким исключением, читать можно только по приговору уголовного суда. Похожая ситуация и в театре, где установлен диктат «новой драмы». А поляризация в искусстве необходима. Она плодотворна, она дает стимул к развитию, поиску. Когда я возглавлял «ЛГ», мы пытались противостоять этой «монополии тусовки», показывали другую литературу, предлагали иные имена, даже учредили свою премию «За верность Слову и Отечеству». Но мои преемники в газете сочли, что это хлопотно и невыгодно… Однако меня больше волнует другой вопрос, почему такой вредоносный для культуры перекос устраивает власть? Загадка…

— Расскажите о Вашей творческой кухне. Вы интуитивный писатель или логический, изначально выстраивающий драматургию? Материал берете из жизни или выдумываете?

— Конечно, литература — это самовыражение, но читателю она интересна лишь тогда, когда автор выражает не только себя, но и свое время, социум, духовную, культурную и политическую жизнь. Вы когда-нибудь видели на арене артиста, жонглирующего одним-двумя шариками? Нет. Засмеют. А в литературе жонглируют своим детским комплексом и гордятся. Смех да и только! Сюжетно-тематический мотив всегда выплывает у меня из подсознания, я его долго, иногда годами ношу в себе, выдерживаю, прикидывая: стоит ли овчинка выделки. А дальше замысел нужно одевать в слова, да и с компасом сюжета почаще сверяться. Это долгая многоступенчатая работа, требующая врожденной вербальной чувствительности и дара рассказчика, а таких в литературе еще меньше, чем в Думе депутатов с принципами.

Сам для себя любую прозу я делю условно на три вида: «мемуары быстрого реагирования» (Лимонов, Довлатов, Конецкий), «фэнтези на заданную тему» (Пелевин, Сорокин, Крусанов), «вымышленная правда» (Артемов, Козлов, Терехов). Себя я отношу к третьему типу, и мне совсем не надо разводиться, чтобы описать состояние мужчины, сбежавшего от испытанной жены к юной любовнице. Но я стараюсь все-таки, чтобы мои герои действовали в тех жизненных обстоятельствах, которые мне знакомы по жизненному опыту. Если что-то я знаю плохо, то стараюсь изучить, как банковскую среду для романа «Замыслил я побег…» Писатель — это тот, кто через подробность и деталь умеет изобразить целое. Если я встречаю у автора фразу типа: «Он зашел в какое-то помещение, где стоял некий агрегат, неизвестно для чего предназначенный», то немедленно выбрасываю эту книгу в помойку.

— У Вас встречаются эротические сцены, что для русской литературной традиции, в общем-то, смело. Здесь существует комильфо и моветон?

— Кстати, уровень мастерства прозаика проверяется на пейзажах, диалогах и эротических сценах. У нас в языке нормативная лексика, касающаяся интима, очень ограничена, так сложилось. Надо искать метафоры, иносказания, казуальные неологизмы. Мой китайский переводчик на вопрос, как он справляется с эротическими сценами в романе: «Замыслил я побег…», ответил: «Легко! В русском языке плотских слов, как звезд на башнях Кремля, а у нас, словно звезд на небе…» Возможно и так, но эротические линии в моих романах «Грибной царь», «Гипсовый трубач», «Любовь в эпоху перемен», «Веселая жизнь», вроде бы, удались. В отличие от Виктора Ерофеева я могу прочитать их вслух по телевизору, но детям лучше все-таки не слушать…

— В одном из интервью Вы говорили, что садясь за стол, забываете что Вы «член партии и у вас есть жена». Что вкладываете в понятие «семейные ценности» и надо ли их защищать законодательно?

— В семейной жизни я за стабильность и не ищу материала для прозы в бытовых руинах и отходах. С Женой Натальей мы состоим в браке 45 лет, у нас дочь Алина, которая мне сейчас активно помогает в делах Национальной ассоциации драматургов и моего авторского театрального фестиваля «Смотрины». Есть внуки — Егор и Люба, старшеклассники. Я — за надежность домашнего очага и твердо уверен: человечество выживает благодаря семье. Что же касается плотских игр, поиска острых ощущений, то они были всегда. Литература тому свидетельница. Но есть мера вещам. Например, за римским легионом обычно гнали стадо овечек и козочек — для релакса одиноких воинов. Чем закончила Римская империя? То-то и оно! А гей-парад, это тоже самое, что карнавал бронетехники… Нелепость…

Беседовала Дарья Ефремова

Газета «Культура», август, 2020 г.

«Когда Хлестаков — турецкий шпион, а городничий — майор НКВД…»

— Юрий Михайлович, а вы согласны с тем, что Интернет победил литературу? В каких вы с ним отношениях, участвуете ли в литсетевом процессе?

— Разговоры о победе Интернета над литературой напоминают мне слова персонажа Евгения Евстигнеева в кинокомедии «Берегись автомобиля» о том, что народные театры скоро окончательно вытеснят профессиональную сцену. А ведь интернет-литература — это тот же народный театр, своего рода окололитературный рой, «первичный бульон», первое прибежище графоманов. Во времена моей молодости этот бульон кипел в литературных объединениях, покрывавших страну такой густой сетью, какая не снится даже «Единой России». Сегодня процесс переместился в Сеть. И что? Суть не меняется. В окололитературном процессе могут участвовать все желающие, как в забеге на День города: были бы тапки, трусы и майка. Из тысячной толпы до реального литературного процесса добегают десятки авторов, но финиша, собственно Литературы, достигают единицы, чей талант переплавился в мастерство. Их-то потом читают, перечитывают и переиздают.

В сетевом литпроцессе я, конечно, участвую по необходимости. У меня есть сайт, довольно посещаемый. Там я выкладываю свои тексты, иногда принимаю участие в их обсуждении. Бывает, пользователи пишут дельные вещи, но чаще просто пузырятся. Все-таки я литератор старой школы, в год выпускаю несколько книг, новинки и переиздания, постоянно выступаю в тиражной прессе, в уважаемых изданиях, имеющих свои посещаемые сайты, бываю на радио и телеканалах. Мне незачем ходить в виртуальный Гайд-парк, влезать на тумбу и приставать к прохожим. И еще для начинающего автора Сеть таит в себе серьезную опасность, создавая иллюзию, будто черновик можно превратить в беловик одним кликом. Раз — и твой текст уже читают подписчики. А на самом деле черновик превращается в беловик, достойный публикации, упорным трудом и только при наличии дара. «Клик-словесность», по-моему, стала сегодня настоящим бедствием и больше напоминает кликушество, нежели искусство слова.

— Наш собеседник Джон Шемякин любопытно говорил о плюсах пиратства. «Если тебя не разворуют, ты станешь любимцем двух тысяч людей в лучшем случае», — сказал он. Как вы относитесь к этому умозаключению?

— Такие «любопытные» соображения я слышу уже лет пятнадцать. Одна из особенностей блогеров — их даже не вторичность, а, я бы сказал, третичность. Тут ведь и спорить-то не о чем: если ты становишься жертвой пиратов, это свидетельствует о популярности твоих текстов. Трюизм. В самом деле, число тех, кто знакомится с новинками литературы в Сети, год от года увеличивается, а тиражи книг падают. Я это чувствую на себе. Например, моя первая повесть «Сто дней до приказа» в 1988 году вышла отдельной книжкой в «Молодой гвардии», и первый завод был 150 тысяч экземпляров. У моего «крайнего» романа «Веселая жизнь, или Секс в СССР» первый завод был уже всего-то 17 тысяч. Правда, потом издатели постоянно мои книги допечатывают и переиздают. Так, например, общий тираж «Козленка в молоке» подбирается к миллиону.

Лет пятнадцать назад я состоял в Совете по библиотечному делу, который возглавлял тогдашний спикер парламента Сергей Грызлов. В частности, мы занимались проблемами «цифровизации» фондов. Шла речь и о том, чтобы создать систему, при которой авторы смогут получать вознаграждение за то, что кто-то пользуется в Сети их текстами. Над проблемой долго работали специалисты и доложили Совету, что технически организовать «контроль и учет» элементарно, а вот на законодательно-правовом уровне пока еще невозможно. Впрочем, теперь у нас в Конституции есть Бог. Надеюсь, с его помощью сделают так, что писатели будут получать какую-то копейку за то, что кто-то читает их в Сети. Но лично я не особенно переживаю, когда вижу пиратские копии моих романов в Интернете. Из моих наблюдений и статистики издателей следует: если «скачанный» текст понравился пользователю, тот потом непременно постарается приобрести и книгу. Думаю, со временем выпуск произведений «в бумаге» станет отличительным признаком классики, которую хочется перечитывать, а слабые тексты так и останутся «виртуальными».

— Что на ваш взгляд происходит сейчас с чтением — когда-то потребностью, а кто-то говорит — «вынужденностью». Иными словами, согласны ли вы с тем, что в советские времена мы читали просто потому, что не имели других видов досуга?

— Это и так, и не так. Конечно, в советские времена возможностей «оттянуться» было меньше, чем теперь, хотя профессионалы «вечного досуга» такие возможности всегда находили. Почитайте Аксенова и Довлатова! Людей, мало читавших, хватало и тогда. Я вырос в заводском общежитии, перебывал во всех пятидесяти шести комнатах нашего «улья», и заметил: книги имелись далеко не у всех. Зато библиотеки работали на полную мощность. Чтобы почитать Проскурина, Солоухина, Пикуля, Шевцова, Стругацких, Булгакова вставали в очередь. Вообще, Советская власть совершила чудо: если накануне революции читатели Толстого, Чехова, Блока, даже Горького исчислялись тысячами, то уже в 1930-е — миллионами. Существовала система приучения к чтению, начинавшаяся чуть ли не в детском саду, причем, к чтению серьезному, а не развлекательному. Была буквально навязана и поддерживалась государством мода на чтение. Это важно! Ничто так не развивает личность и интеллект, как хорошая книга. Есть специальные исследования. Сегодня люди не просто стали меньше читать, они почти отучились читать серьезные книги. Упала так называемая «функциональность чтения». Проще говоря: смотрят в книгу, а видят фигу… И это сразу сказалось на уровне мышления, на языке. Я сужу, в том числе, по продукции иных блогеров: банально, неряшливо, косноязычно, даже порой неграмотно. Современная литература тоже сильно упростилась, прежде всего по языку, а ведь это в изящной словесности самое главное! Даже лауреатскую прозу теперь можно перевести на английский, не выходя за рамки школьного словарика. Для словесности это катастрофа. И последнее, только, что был в Костроме, час кружил по центру в поисках книжного магазина, отчаялся и спросил задумчивую девушку. Она показала, где тот притаился. И такая же ситуация почти везде. Добиться того, чтобы власть относилась к книжному магазину как к очагу просвещения, а не винной лавке, пока не получается…

— Куда Россия движется в смысле культуры, что за трансформация происходит с ее восприятием, у нас на глазах рушатся стереотипы — по-другому начинают работать музеи, выставки, но нередко культпоход подменяется культпотоком — столько всего, что крайне трудно отделить настоящее от наносного. Так же трудно, как вычислить графомана, мечтающего о писательской славе. Как, кстати, их различить?

— Графомана как раз отличить очень легко, прежде всего по языку, которого он не чувствует, отчего его тексты выглядят пародийно, хотя он пишет на полном серьезе. Графоман не способен взглянуть на свой текст глазами читателя, поэтому всегда собой доволен и пишет без помарок. Кстати, не нужно думать, что графоманы — это только назойливые полуграмотные чудики. Сегодня иная беда: это графоманы с высшим филологическим образованием. С классическими «чудиками» их роднит общая черта — отсутствие такой малости, как талант.

Я не случайно остановился на феномене «филологического графомана», ведь природа «культпотока» по сути такая же: это подмена подлинного мнимым. Я не против экспериментов в музейном деле. Например, новаторская экспозиция, посвященная 1418 дням войны в парке «Патриот», произвела на меня сильнейшее впечатление. Состоялись очень интересные выставки, где было в сопоставлении показано многообразие советского «официального» и «гонимого» искусства. Причем, независимо от желания «арт-директоров», «гонимые» часто проигрывали в таланте и мастерстве «обласканным», заставляя задуматься о природе «гонимости». Я против того, чтобы под видом «расширения культурного пространства» за искусство выдавалось то, что таковым не является. Да, это «нечто» — тоже вид креативной, по преимуществу провокативной деятельности, активно развивающейся, но у нее другая природа, не художественная. Недавно я с удовольствием слушал на канале «Культура» лекции Паолы Волковой о русской живописи. Блестяще! Но как только дошло дело до «Черного квадрата», на Паолу стало жалко смотреть: замечательный искусствовед, она буквально изнывала от неискреннего восторга, пытаясь вплести Малевича в ряд Серова, Кустодиева, Репина… Зачем? Партия велела? Как бы поточнее обозначить эту, в самом деле, непростую проблему «Малевичей»? Если совсем упрощенно, то попробую сформулировать так: я считаю, что конкурсы красоты настоящих женщин и транссексуалок, переделанных из мужиков, надо проводить в разных помещениях… Надеюсь, моя рискованная метафора понятна?

— Любопытная точка зрения высказана Джоном Шемякиным о «литературе травм». Хочется присовокупить сюда и мнение о вечном российском недовольстве, которое иногда называют частью нашей ментальности. Любить читать о больном и болезненном… Вы, как писатель, используете эти «рычаги» для привлечения читательского интереса?

— «Литература травм» — это сейчас модно, и поэтому она вошла в джентельменский набор тех, кто рассуждает о словесности в эфире и Сети. Когда-то мой приятель остроумно называл паленую водку «симулякром». Тоже было модное словцо. Однако всякое новое, как я считаю, это просто понятое старое. «Три товарища» — разве не «литература травм»? А «Тихий Дон»? Не говоря уже о книге «Перед восходом солнца» Зощенко. Но в нашей культурной традиции читателя погружали в «историю травмы», чтобы помочь исцелиться, а не из коммерческого садизма. Такую практику правильнее назвать не «литературой травмы», а «травматической литературой», столь любимой «Большой книгой» и «Ясной поляной». Если при Советской власти автора всячески принуждали к оптимизму, то теперь его разными способами принуждают, напротив, к пессимизму, к греху уныния. Помните, в Британии после войны было направление в литературе — «Разгребатели грязи»? Авторов «литературы травм» я бы назвал «искателями грязи». Они, словно специально заточены на упоение негативом. Лично я в своих книгах борюсь с «травмами» при помощи смеха, иронии, сарказма. Грязью лечат суставы, но не души.

Любопытно, что зарубежные специалисты норовят часто свести «литературу травм» исключительно к русскому материалу. Да, в нашем прошлом немало обидных страниц. А разве в американской, немецкой или британской истории мало своих язв и травм? Сколько угодно, только успевай отчаиваться, но западный мир к своим недостаткам снисходителен, а вот к нашим непримирим, и его установка: тотальная «гулагизация» нашей истории и угрюмая «солженизация» нашей литературы. Цель — убедить мыслящий слой страны в том, что наша цивилизация отвратительна, поэтому беречь и защищать «эту Гоморру» не стоит. Если учесть, что мы по своему психологическому складу склонны к повышенной самокритичности и абсолютизации несовершенств дольнего мира, то принудительный советский оптимизм, столь раздражавший меня в юности, теперь не кажется мне такой уж нелепицей.

Вот любопытный пример. Почти в те же годы, что и декабристы, в Лондоне были казнены заговорщики, кажется, их было столько же. Англичане полюбовались казнью, разошлись и забыли. А у нас декабристы разбудили Герцена, а тот сами знаете кого возбудил. В нашей стране с литературой и кинематографом травм надо быть очень аккуратным. Еще пример. «Путешествие из Петербурга в Москву». Как показали исследования специалистов-филологов (всем рекомендую великолепную книгу Ольги Елисеевой в ЖЗЛ), многие обличительные пассажи Радищева, жутко травмированного половой жизнью (он не только сам заболел в юности сифилисом, но и перезаражал потом кучу близких), оказались на поверку прямыми заимствованиями из английской публицистики того времени, где они таки и остались словами.

А у нас? Ох, не зря его дальновидная матушка Екатерина упекла…

— А что происходит сегодня в драматургии, в театре?

— Знаете, Ольга, я сам себе уже напоминаю сердитого ворона из стихотворения Эдгара По, но, тем не менее, продолжу каркать. Если вы обратили внимание, по ТВ во время карантина снова, как в советские времена, стали демонстрировать в записи театральные спектакли последних 10–20 лет. Удивительно, но это исключительно отечественная и зарубежная классика, поставленная на двух-трех столичных сценах, возлюбленных «Золотой маской». Остальные, включая великолепные губернские театры, оказались за кадром. При этом ни одного спектакля по пьесам так называемой «новой драмы», царившей в российском театре последние четверть века, показано на ТВ не было. Почему? Во-первых, эти спектакли хороши только для премиальных жюри, а зритель с них просто уходил. Во-вторых, пришлось бы «запикать» половину текста. Таким образом, наглядно подтвердилась моя давняя точка зрения: «новая драма» — это по своей сути маргинальное явление, посредством жесткого навязывания превращенное в мейнстрим, увы, не без участия государства. И сделано это было за счет угнетения «нормальной», востребованной зрителем традиционной драматургии, которая была, напротив, системно маргинализирована и тоже при помощи государства. Национальная ассоциация драматургов (НАД) и ООО «Театральный агент», учредив конкурс «Автора — на сцену!», пытаются как-то поправить ситуацию, но трудно за три сезона да еще на свой кошт восстановить то, что разрушали десятилетиями не считая казенных денег.

Мне вообще не понятна государственная политика в этой сфере. В последние годы за счет смены художественных руководителей, в том числе в столице, произошла переориентация нормативных академических театров, превратившихся в полигоны болезненного самовыражения режиссеров. Почему тем, кто понимает театр как воплощенную галлюцинацию, нельзя давать для самовыражения, если так хочется, новые, не «намоленные» площадки? Пожалуйста, зарабатывайте творческий авторитет, привлекайте зрителей. Зачем разрушать то, что создавали другие, что потом не восстановишь? Допустим, нынешний директор Третьяковки госпожа Трегулова — фанатка авангарда, но никто не позволит ей по этой причине отправить в запасники передвижников. К тому же, из запасников картины при новом директоре можно вернуть в экспозицию. А любимые зрителями спектакли, которые начинают лихорадочно снимать из репертуаров дорвавшиеся до власти «самовыраженцы», уже не вернешь никогда, как не вернешь «Контрольный выстрел» в МХАТе имени Горького — единственную театральную постановку покойного Говорухина, шедшую почти 20 лет при полном зале. Скоро школьнику будет негде посмотреть нормального «Ревизора», придет он в зал, сядет и обнаружит, что события разворачиваются в 1937 году, Хлестаков — турецкий шпион, городничий — майор НКВД, а Бобчинский с Добчинским — раскаявшиеся троцкисты. Литература травм!

Но самый чудовищный пример разрушения русского реалистического театра — это история наглого изгнания Татьяны Дорониной из МХАТа им. Горького, а ведь она успешно руководила им 30 лет. Уровень и потенциал этого театра, любовь зрителей я хорошо знаю, так как двадцать лет сотрудничал с ним в качестве автора. Мрачная фантазия заменить великую русскую актрису Доронину на средней руки театрального менеджера с подмоченной репутацией Боякова могла родиться только в голове какого-то высокопоставленного Поприщина. Чиновники, витийствующие о патриотическом воспитании и при этом отдающие МХАТ в руки Волкова, подозреваю, просто никогда не бывали в его подвальном театрике «Практика», где спектакли шли исключительно на матерном языке. Если же они знали об этом, то как тут не вспомнить полузабытое слово «вредительство», становящееся ныне все актуальнее.

— У вас все книги — о людях и обществе в целом и о той или иной социальной подгруппе. Советский человек — новый русский — новый россиянин — куда и как движемся, как происходит наша трансформация. Молодому поколению вы бы доверили страну? Это правда, что они стоят на позиции «ничего не знаю и знать не хочу»?

— Каждый литератор пишет о людях и обществе, просто многие делают это так, что читатель не может понять, о чем идет речь из-за многословного и скучного лукавства автора. Настоящий писатель должен быть, в том числе, социальным аналитиком и прогнозистом. Увы, в своих ранних повестях «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» я невольно предсказал ненадежность нового поколения советских управленцев. Однако, по-моему, класс нынешних управленцев еще ненадежнее. Даже не слишком обременительная государева служба, которую требует с них Путин, им в тягость. Этот гедонизм может дорого обойтись стране. Сами подумайте, какова должна быть степень разложения, если запрет на двойное гражданство и зарубежные счета пришлось вставлять аж в Конституцию! Тревожит меня и «бюджетный патриотизм», под знамена которого ради заработка сбежались толпы людей, еще недавно честивших «рашку» в хвост и в гриву. Ведь перебежать под другие знамена — вопрос нескольких минут. Я наблюдал это в 1991-м. Увы, в статье «Россия накануне патриотического бума» 1993 года я предугадал и торжество «бюджетного патриотизма».

Что же касается молодежи, я, напротив, часто встречаю юных граждан с высокой общественной щепетильностью. А она всегда связана с повышенной чувствительностью к социальной нелепице, несправедливости, которые были заложены (отчасти искусственно) в само основание постсоветского жизнеустройства. Сохранив этот опасный перекос, мы обречем значительную часть молодежи на оппозиционность. Уже сейчас мы стремительно идем к ситуации начала XX века, когда в России лояльность к трону была чем-то неприличным. Александр Блок, придерживавшийся именно таких взглядов, ради пайка попал после революции в состав комиссии по расследованию преступлений царизма и убедился, что расследовать-то, собственно, нечего. Даже бедная фрейлина Вырубова, которую считали вместе с императрицей наложницей Распутина, оказалась чуть ли не девственницей. Но было уже поздно — царя свергли…

— От героев современных — к героям классическим. Тинэйджер способен понять страдания Анны Карениной или очарование Пьера Безухова? Не превращается ли тогда изучение классики в профанацию?

— Если мы с вами можем понять страдания Электры и Гамлета, то почему современная десятиклассница не может понять мук Анны Карениной, усиленных, кстати, наркотической опиумной настойкой, популярной в ту пору. (От того же погибла подруга прерафаэлита Россетти). Не может понять, потому что у Анны было в жизни всего два мужчины, а у старшеклассницы уже значительно больше? Но ведь это же ерунда… Природа любви от трансформации половой морали не меняется. Оттого, что где-то разрешены браки с надувными куклами, не исчезли ни отчаянье на почве неразделенной любви, ни верность, ни самоотверженная привязанность друг к другу.

Конечно, меняются методики преподавания литературы, подбор произведений. На мой взгляд, напрасно свели до минимума так называемую революционно-демократическую литературу. Как раз на примере Белинского, Писарева, Чернышевского, людей необыкновенно ярких и последовательных, можно наглядно показать и проследить, как непримиримость прогрессистов вкупе с неповоротливостью власти ведет к опустошительной смуте. Жаль, что донельзя сократили в программе советскую классику, в ней есть то, чего очень не хватает нам сегодня. А вот эмигрантскую литературу, в первую очередь третьей волны, и андерграунд я бы, наоборот, в школе поджал, с проблемами отказников и мятущегося интеллектуального алкоголизма (Ерофеев, Довлатов и др.) пусть лучше молодежь знакомится после получения аттестата зрелости… И уж ни в коем случае нельзя включать в программу сочинения лауреатов «Букера» и «Большой книги»: думаю, никакой учитель года не сможет объяснить ученикам, почему эти авторы не знают не только законов сюжетосложения, но и даже русского языка.

— Много лет назад вы одним из первых — из литераторов точно — затронули тему памяти и памятников. Хотелось, чтобы вы немного вернулись к этой теме, тем более она актуальна — памятников стали ставить больше. Это правильно?

— Да, памятников стало больше, но их все равно мало, ибо наша страна обильна выдающимися людьми мирового и общероссийского масштаба, а также местночтимыми знаменитостями. В Москве нет, например, памятника воеводе Шеину, победившему татар в грандиозной битве на Пахре, после которой крымские орды с союзниками на Московию больше не нападали. Но главное — у нас нет системы, логики, программы, того, что большевики очень точно называли «монументальной пропагандой». Объясните, почему в центре Москвы есть памятник нобелиату Бродскому, а нобелиату Пастернаку нет? Исполнителю Ростроповичу есть, а композитору Свиридову нет. Плисецкой есть, а Улановой нет. Мандельштаму есть, а Заболоцкому нет. Почему нет памятника Ивану Калите?

Но ведь есть еще и «топонимическая пропаганда». С ней у нас просто вялотекущая катастрофа. Я советский человек, я с пиететом отношусь к истории СССР и КПСС, но, право слово, зачем нам в наших городах и весях столько Клар Цеткин, Роз Люксембург, Карлов Либкнехтов, Володарских, Свердловых, Войковых и т. д.? Разве мало местных деятелей культуры, полководцев, героев войн, благотворителей, изобретателей, народных учителей, достойных градоначальников и первых секретарей? Вот в Твери недавно улицу Володарского переименовали в улицу поэта Андрея Дементьева, уроженца тех мест. Правильно! Почему при всем своем стойком антисоветизме власть законсервировала перегибы времен истовой веры в мировую революцию? Недавно я был в Чистополе. Славный город! Хотя мне не понятно, почему там поставили роскошный памятник Борису Пастернаку, а Леониду Леонову, написавшему в этом городе свое знаменитое «Нашествие», даже мемориальной «досточки» не повесили? Эта странная традиция увековечивать преимущественно тех мастеров, которые вольно или невольно конфликтовали с властью, уезжали из страны, и пренебрегать принципиальными «охранителями», — настраивает новые поколения деятелей культуры на искусственную конфронтацию с Кремлем ради будущих преференций.

Но вернемся в Чистополь. Центральная улица Карла Маркса (ее пересекает, к слову сказать, улица Бебеля) сплошь застроена особняками купцов, поднявших город. Согласитесь, есть какое-то глумление в том, что бывшая Большая Екатерининская до сих пор носит имя того, чья теория, ставшая практикой в России, стоила жизни российскому купечеству как классу. Еще раз повторю, я не призываю соскоблить с карты революционные имена, а советую лишь разумно их проредить. Кроме исторического центра, в любом городе есть прежние заводские и мещанские окраины, где удивляют прохожих названия, вроде «Трансформаторного тупика», «Нижнетрикотажного проезда». Может быть, туда, ближе к пролетариату, и переместить в русских городах Маркса, Энгельса, Бебеля? Впрочем, хорошо, что эта тема, поднятая мной более десяти лет назад, стала теперь предметом обсуждения в Интернете. Нынче власть скорее прислушается к блогеру, нежели к писателю. Идеи овладевают массами теперь через Сеть…

— Во время ковидного карантина в какой-то момент возникло ощущение, что люди очень даже не против сплочения, они помогали друг другу, волонтеры и все такое… А мы способны к сплочению — единый, но и бесконечно разрозненный народ? Или это и не нужно, мы сплачиваемся лишь в кризисные моменты? Что нас может «возжечь» и «завести»?

— На мой взгляд, именно способностью к сплочению для отражения врага и достижения больших целей, решения геополитических задач исторические народы отличаются от прочих. Подвиг врачей, которые за смешные для какого-нибудь мажора на «Майбахе» деньги рисковали жизнью, спасая больных, говорит о том, что и самоотверженность, и бескорыстие, и профессиональная честь никуда не делись. Заметьте, в противостоянии коронавирусу власть и общество проявили очевидное единство. Общая опасность сближает, но это не значит, что проблема необъяснимо богатых и незаслуженно бедных в нашей стране рассосалась. Мы, русские, так исторически сложилось, что самоорганизации предпочитаем государеву руку. Это не достоинство и не порок, это наш менталитет, именно поэтому русские внутри большого государства обычно проигрывают другим, умеющим самоорганизовываться этносам. И я бы на месте отцов державы не стал доводить дело до того, чтобы русские захотели самоорганизоваться… Впрочем, это обширный и тонкий вопрос, которому я посвятил книгу «Желание быть русским. Заметки об этноэтике», выходящую на днях новым, значительно расширенным изданием в «Русском мире».

Беседовала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», сентябрь 2020 г.

«Чужой беде не смейся, голубок!»

— Вы написали заявление в СК о нецелевом расходовании госсредств. Это было вообще расследование, документы — в общем, расскажите, пожалуйста, об источнике этих сведений.

— Все началось с того, что директор театра им. Вахтангова К. Крок отказался выплачивать законный гонорар известному драматургу Н. Птушкиной. Национальная ассоциация драматургов (НАД), которую я возглавляю, вступилась за товарища по цеху. Одновременно Крок в Сети откровенно глумился над трагедией народной артистки Светланы Враговой, голословно обвиненной в финансовых злоупотреблениях и изгнанной из театра «Модерн», который она сама создала и которым руководила 30 лет. Кстати, Крок начинал свою административную карьеру завпостом в «Модерне», откуда был уволен со скандалом. Когда Врагова по суду доказала ложность обвинений, Крок не успокоился. У нас в НАДе среди тех, кто пишет пьесы, есть опытные юристы, и они решили разобраться: имеет ли Крок хотя бы моральное право осуждать попавшего в беду коллегу. Проанализировали документы, выложенные на сайте театра им. Вахтангова, и ужаснулись. Все это вкупе с нежеланием Крока платить гонорар Н. Птушкиной и стало поводом для обращения в следственный комитет. «Чужой беде не смейся, голубок!» Видимо, этим предостережением великого баснописца Крок сознательно пренебрегает. Думаю, Ваша газета, обнаружив в ходе журналистского расследования явные злоупотребления, сделала бы то же самое, что и мы…

— Это имеет отношение к Вашему довольно давнему уже конфликту с Кроком, который не хочет брать к постановке Ваши пьесы?

— Где вы почерпнули эту странную информацию? Как можно не брать, то, что не дают? Я никогда в театр им. Вахтангова пьес не предлагал. В 1999 году ныне покойный Станислав Сергеевич Говорухин отдавал туда нашу совместную драму «Смотрины», написанную по просьбе тогдашнего худрука Михаила Александровича Ульянова, но тот, прочитав, испугался остроты. Драму взяла Татьяна Васильевна Доронина, поставил ее сам Говорухин, и она под названием «Контрольный выстрел» шла в МХАТе им. Горького с 2001-го по 2018 год с большим успехом. Да, в ЛГ, которую я возглавлял 16 лет, не раз появлялись критические материалы о репертуаре театра им. Вахтангова. Позволял я себе критиковать худрука Туминаса и в передаче «Контекст», которую вел на канале «Культура» в 2010–2013 гг. Кончилось это плохо. В 2014 г. Минкультуры приняло решение о поглощении театром им. Вахтангова театра им. Рубена Симонова, где на аншлагах шла инсценировка моего романа «Козленок в молоке», сыгранная почти 560 раз — абсолютный рекорд для современной отечественной драматургии. И хотя тогдашний министр Владимир Мединский обещал, что лучшие спектакли «симоновцев» перейдут на вахтанговскую сцену, «Козленок» по указанию директора Крока, в глаза не видевшего спектакль, был, к огорчению зрителей, в декабре 2014-го сыгран в последний раз. Говорить правду — удовольствие недешевое.

— Ваши отношения совсем испорчены? Была ли ещё какая-то причина для конфликта?

— На сегодняшний день — да, испорчены донельзя. Хотя театр Вахтангова я смолоду люблю и после смены руководства, а оно неизбежно, с удовольствием восстановлю с ним творческие контакты. Был и еще один забавный конфликт, связанный с открытым письмом в мой адрес. Об этом я написал смешное эссе «Зона непримиримости», его можно прочитать в моей книге «Зачем вы, мастера, культуры?» (издательство «Книжный мир») и на моем сайте: www.yuripolyakov.ru.

— В театральных кругах обсуждался недавно (сейчас как-то вроде бы замялось) Ваш конфликт с новым руководством МХАТа им. Горького. Прилепин, как говорят, отказал Вам в постановках. Почему? Возможно, литературное соперничество? Или что-то другое? Политика, идеология? На чем Вы не сошлись с Прилепиным и Бояковым?

— Отказать Прилепин мне не мог, так как во МХАТе ничего не решает. Все связано тем, что мы с Бояковым — давние, мягко говоря, идейно-эстетические оппоненты, еще со времен, когда он руководил матерщинным театром «Практика». Я его всегда жестко критиковал, достаточно заглянуть в мои статьи и интервью последних пятнадцати лет. Кстати, в ближайшее время ИД «Аргументы недели» выпускает трехтомник моих интервью (1986–2020). Там есть беседы, напечатанные и в «Собеседнике». Когда-то я с Вашим еженедельником дружил. Идея поставить Боякова вместо Т. В. Дорониной была безумной, а точнее, вредительской, изначально. Он очаровал Кремль идеей создать в противовес осрамившемуся «Гоголь-центру» кластер «Горький-центр». Но, будучи мелким театральным маклером, лишь разрушил замечательный нормативный русский театр, который Татьяна Васильевна 30 лет хранила и развивала. Когда я, в ту пору председатель Общественного совета Минкульта, в высоких кабинетах умолял «не трогать Доронину», мне объясняли, что команду «молодых православных патриотов» (Бояков выкрестился из буддистов буквально накануне назначение) решено направить «в помощь» Дорониной. Она должна была остаться президентом театра и председателем художественного совета, чтобы в целом определять направление МХАТа. Однако «новая команда» с самого начала принялась системно, сознательно оскорблять великую актрису: сняли афиши спектаклей, поставленных при ней, а потом и сами спектакли, обожаемые зрителями. Продвинутые менеджеры приняли к постановке чудовищные тексты, даже не известив президента. Последнее, что они учудили: выбросили ее личные вещи из «гримерки», которая для актера — то же самое, что письменный стол для литератора. Но главное — они уничтожили сам дух русского реалистического театра. Доронина уже два года не переступала порог МХАТа. Я, конечно, встал на защиту Татьяны Васильевны в прессе и на ТВ. Итог — легко предсказуем. Три моих спектакля («Контрольный выстрел», «Как боги…», «Золото партии»), шедшие на аншлагах, были сняты из репертуара. Вот так «православно-патриотическая молодежь» борется с оппонентами. Круче, чем «акустическая комиссия». Зато теперь ту чепуху, которую они ставят, зрителю и критике сравнить не с чем. Вот и все наши разногласия.

— Как, кстати, Вы относитесь к политизированности МХАТа и конкретно к деятельности Прилепина вне стен театра?

— Думаю, в политическом и хозяйственно-финансовом смысле «Горький-центр» еще преподнесет кремлевским мечтателям такие сюрпризы, что померкнет скандал вокруг «Гоголь-центра». А деятельность Прилепина мне не интересная — ни политическая, ни тем более — литературная…

— Что вообще творится в театрах? Ведь сплошные же конфликты и скандалы. Почему так? И главное, почему Вы конфликтуете с двумя, как минимум, крупными театрами?

— О том, что творится в театрах, я написал большую статью «Мельпомена поверженная». Она есть в книге «Зачем вы, мастера культуры?» и на моем сайте. Если из сказанного вы не поняли, что не я с ними конфликтую, а они со мной, то наш разговор, по-видимому, не имеет смысла…

— Как продвигаются дела у молодых российских драматургов, деятельность которых вы, так сказать, курируете?

— НАД работает в этом направлении. И мы не курируем, а строим на руинах. Проводим вместе ООО «Театральный агент» третий сезон конкурса на лучшую современную пьесу «Автора — на сцену!» Десять авторов-победителей, каждый год определяемых жюри, получают по полмиллиона рублей на постановку своих пьес. Для Москвы это смешные деньги, но для провинции — вполне приличные. Премьеры уже состоялись. Кстати, власть, осыпающая деньгами «Золотую маску», пока не дала нам на этот проект ни копейки. Подробности на сайте нашего конкурса.

Беседовала Анна Балуева

«Собеседник», октябрь 2020 г.

Соратники промысла

Юрий Поляков известен читательскому сообществу, прежде всего, как автор блестящих — умных, острых — повестей и романов. Поздравляя писателя с только что полученной им Пушкинской премией «Капитанская дочка», мы позволили себе задать лауреату несколько вопросов.

— Юрий Михайлович, я вам обязан. Некогда именно вы предупредили меня о том, что служить в армии будет не так празднично, как на плакатах «Крепи боевое содружество стран Варшавского договора!» («Сто дней до приказа»), чуть позже о том, что наш комсомол — это не только кристально честные и горящие делами страны люди («Апофегей»). И еще два предупреждения. О том, как хрупок социализм, поставленный перед лицом капитализма («Парижская любовь Кости Гуманкова»). И о том, как убога в своих устремлениях литературная среда («Козлёнок в молоке»). Но вы не сатирик, я даже мысли не допускаю о таком ярлыке. Кто же вы?

— Для того, чтобы стать хорошим карикатуристом, надо быть отличным художником. Хороших карикатуристов среди плохих рисовальщиков я не встречал. Литературная сатира — это своего рода словесная карикатура на действительность. Но сатирики, как правило, политически чрезвычайно ангажированы, а потому воспринимают мир по-манихейски — в черно-белом варианте. Впрочем, в чистом виде сатирики встречаются довольно редко. Не надо путать с зубоскалами и хохмачами — этих хоть пруд пруди. Для большинства серьезных мастеров слова сатира — всего лишь один из приемов, один из «модусов повествования», как говорят современные литературоведы. Именно такое место занимала сатира в творчестве Михаила Булгакова. Кстати, умение органично вплести свое сатирическое мировидение в психологический и реалистический контекст — это один из признаков мастерства. Пример — Достоевский. Я давно понял: чтобы в литературе чего-то добиться, надо равняться на великих. Тогда возможен средний результат, что очень даже неплохо, ведь большинство из тех, кто берется за перо, так и не выходят за рамки начальной литературной школы. Пример — короткие списки «Большой книги», «Букера», «Ясной поляны»…

— В «гонках на выживание», которые представляет собой литературное поприще, победу зачастую одерживает вовсе не тот, чьи глаза были настежь открыты, а слово крепко и заточено острее опасной бритвы, а какие-то мутноватые эстеты, имеющие спецпропуск в «нашу бессмертную классику». Какое сегодня значение, судя по премиальным игрищам, имеет собственно высокая стилистика? Имеет ли она вообще хоть какое-то значение? Важна ли?

— Прежде всего, я бы не стал отождествлять «текущий рейтинг» писателя с его реальным местом в литературе. Не каждый академик — ученый, и, тем более, не каждый ученый — академик. Даже известность среди современников часто зависит от политической злободневности, популярного эпигонства, принадлежности к влиятельной группе, а не от художественности текста. Чехов не зря сердился на популярность Потапенко и в «Чайке» издевался над убогостью его ремесленных приемов. Сегодня определять значение писателя по наличию у него диплома премий «Большая книга» или «Ясная поляна» — просто смешно. Дипломы свидетельствуют лишь о том, что этих авторов приняли в закрытую литературную корпорацию. Не более того. Такие корпорации были всегда. Реальное места писателя в литературе определяют не премии, а три признака: самобытный язык, неповторимый стиль и социально-психологическая достоверность. Занимательность желательна, но не обязательна. Пример — Платонов. А дальше все зависит от читателей, а точнее — от перечитываемости. Это ключевое слово. Автор, которого перечитывают, становится классиком. Заставить перечитать — никого нельзя, как невозможно заставить меня дочитать до конца Водолазкина. К «новаторству» я отношусь с подозрением. Большинство так называемых первопроходцев — обычные проходимцы. То, что они нам предлагают, выдавая за новизну, чаще всего оказывается на поверку нафталином с запахом стирального порошка «Свежесть».

— Чем, на ваш взгляд, явился для русского человека советский период бытия? Показывая ни в коем случае не паноптикум советских монстров, но выделяя в нём стороны и тёмные, и таинственные, как вы оцениваете весь эволюционно-революционный путь страны за последние сто лет? И — отдельно — постсоветский этап и истории, и словесности? Чем он ознаменован, и к чему всё идёт? И вообще, покинули ли мы Небесный Советский Союз в себе самих, или продолжаем жить его пусть преображёнными капитализмом, но всё ещё нерушимыми законами и нормами?

— Советское время — это богоданный период нашей история. Как известно, всякая власть от Бога. Могли мы избежать «эры социализма» и «Совдепии», как, скажем, Британия? Могли, если бы у нас был другой правящий класс, другой народ, другая территория, другой монарх, другой этнический состав и т. д. Думаю, при всех равных условиях, но без церковного Раскола в историческом «анамнезе» мы могли бы избежать такой страшной ломки исторической России. Последствия Раскола и их влияние на нашу историю только начинают изучать и осмыслять. Я, конечно, с интересом воспринял версию Никиты Михалкова, мол, вот богобоязненный отрок Георгий стал революционером-душегубом («Солнечный удар»), узнав, что все люди, в том числе государь с семейством, произошли от обезьяны… Но, думаю, куда большую роль сыграли чудовищная нищета и полуголодная жизнь при непосильной работе как фабричного, так и крестьянского сословий. Ну, нельзя в стране, давшей Гоголя, Достоевского, Чехова, до последнего сохранять кастовое общество, наблюдая, как по весне пол-России пухнет от недоедания. Нельзя. Даже в Индии это не прошло. Что касается обезьян, то Дарвин, на которого ссылаются, ведя род людской от мартышек, как известно, был британцем, но на судьбе королевской династии Виндзоров это как-то не сказалось. Почему? Отдельный разговор. «Опломбированный вагон» свою роль, конечно, сыграл, но История учит: такие вагоны по расписанию приходят как раз туда, где власть и элита уже все подготовили к грандиозному социальному взрыву. Это ли не урок нынешней власти?

Убежден, при всех наших гуманитарных претензиях к Советской власти нельзя не признать двух обстоятельств: она обеспечила модернизацию и организовала страну для победы над страшным врагом. Методы и меры были жесточайшие. Но альтернатива — исчезновение всей нашей цивилизации. Хуже войны только поражение, хуже террора только геноцид. Советское наследие останется в нас и наших потомках навсегда, как бы его из нас ни старались выдавливать. Попытка построения общества социального равенства, даже не законченная и не очень успешная, — это очень серьезный опыт для народа, который, я уверен, долго терпеть на своей шее «форбсов» не станет.

А советская литература (конечно, речь идет о вершинах) как равная вошла в великую русскую словесность. Нынешним горе-лауреатам остается только мечтать об уровне крепкого советского литературного середняка. Цензура заставляет писателя быть более глубоким и изощренным в способах выражения запретных смыслов, а самоцензура, как и развязность, — убивают Слово. Кстати, цензура есть и сейчас, но она не государственная, а частная или корпоративная. Принесите в ту же «Независимую газету» к Ремчукову по-настоящему патриотическую статью или рецензию на какую-нибудь мою книжку, сразу узнаете, почем фунт цензуры…

— Одно из ваших кредо и побудительных к письму импульсов читается так — «хочется отхлестать гнусную рожу действительности наотмашь, вывалить политикам, соотечественникам, самому себе все и сразу, пока не остыл, не забыл, не перекипел, ведь отходчив русский человек, непростительно отходчив…»

— Да, не отпираюсь, говорил, но это я писал о публицистике — жанре быстрого реагирования. Он эффективен, требует определенного гражданского мужества и безусловной оперативности, но лишен тонкой нюансировки смыслов. У художественной прозы и драматургии другие взаимоотношения с «гнусной действительностью». Тут писатель не обличитель, а исследователь, старающийся понять, почему человеческая душа — «христианка по природе», но так охотно принимает в себя зло… И как помочь ей вернуться к добру?

— Может ли высококлассная словесность происходить от обиды на бытие, но обиды — художественной, обиды не сутяги, не неудачника, а — победителя жизни, знатока её немудрящих основ?

— Художественная обида, по-моему, характерна для молодого таланта. С возрастом приходит осознание того, что ты просто участник реализации какого-то грандиозного проекта, смысл которого тебе почти не понятен. Сочинительство — один из способов хоть чуть-чуть проникнуть в этот замысел. Впрочем, бывают случаи, когда детская болезнь обидчивости со временем только усугубляется и обостряется в седом мэтре. Да и вообще почти вся диссидентская литература — от обиды и уязвленного самолюбия. Классический пример — Солженицын. Вот уже был эпический сутяга, все никак не мог с Советской властью свести счеты за прежние обиды…

— Чем объясняете вы такую долгую изоляцию себя в писательском сообществе? Физически чувствуется: «не пускают». Русский, из трудовой семьи, отслуживший, работающий дерзко, с выдумкой — в чем причина деланного высокомерия, чуть ли не отнесения к живой и бойкой, но почти журналистике? Не имеете в активе особо ценимых «хороших», как говорят у либералов, «генов»? Слишком много знаете, критичны, насмешливы?

— Не пускают куда? На Парнас? Но ведь это не закрытый клуб. Но если всерьез, я эту изоляцию, как вы сказали, чувствую давно. Дело в том, что у нас существует определенный либеральный «канон» писательской судьбы с такими вот этапами: инакомыслие, оппозиция или нелояльность к власти, гонимость, одоление, торжество, признание, лавры. Этот канон всем понятен и приятен. Он отлит в бронзе — я имею в виду памятники тому же Солженицыну и Бродскому. Моя же литературная судьба — прямой вызов этому канону. Я слишком рано и успешно дебютировал, сразу получил известность. Диссидентом не был и даже не помышлял, наоборот, дружил с Советской властью, считал ее своею, в моем роду за троцкизм никого не сажали, за дворянское происхождение тоже. При этом я написал — в отличие от иных застольных фрондеров и диссидентов с партбилетами — повести, которые реально запрещались — «ЧП» и «Сто дней». Но в американское посольство с ними не бегал, а упорно пробивал в печать там, где родился, — в СССР. Благо, были смелые люди, которые мне помогали: главный редактор «Юности» Андрей Дементьев, к примеру. Когда отвалился целый пласт «номенклатурной советской литературы» и состоялся массовый призыв либералов в словесность, включая безуспешных ветеранов самиздата, меня отовсюду вычеркнули как «красно-коричневого», ведь я единственный, кто опубликовал в центральной печати — в «Комсомольской правде» — протест против расстрела Белого дома в 1993 году. Вроде, решили, доигрался — комсомольский выскочка. Не поднимется! И вдруг выясняется: мои книги востребованы, я вписался в новые рыночные условия куда лучше, чем многие питомцы соросовских грантов и «буревестники шоковых реформ». «Козленок в молоке» переиздан почти 30 раз. Экранизации. Премьеры. Жуть! Кто ж такое простит? Попутно напомню, что столь модное ныне словечко «соросята» придумал я: так называлась моя колонка в «Труде» в середине 1990-х. И, конечно, многих раздражает моя русскость, ведь наши «гормональные либералы» любят позубоскалить над «народом-рогоносцем», но когда смеются над ними самими, они страшно обижаются. Вообще, сегодня быть русским писателем невыгодно, даже чревато, некоторые даже придумывают себе в роду инородцев ради карьеры… У нас стараниями «Роспечати» в стране сложилась двухобщинная литература, и русская община, к которой я имею честь принадлежать, существует почти в условиях «апартеида».

— Нет ли у вас впечатления, что литературная дерзость будто бы специально побуждает с размаху рубить канаты этих самых «бесценных» «связей», благодаря которым у нас всё и делается — карьеры, в том числе писательские и поэтические, судьбы, репутации?

— Чем талантливее человек, тем он самостоятельнее в оценках и независимее в поступках. Возможно, со стороны это выглядит как дерзость, но на самом деле это называется суверенностью слова и дела. В искусстве такая суверенность особенно важна. Бездарные или малоталантливые люди существуют благодаря паутине «бесценных связей», ее плетут всю жизнь, скрупулезно создавая сложную систему взаимной комплементарности, и в этой системе взаимного облизывания уровень произведений не имеет почти никакого значения. Недавно по радио я слышал, как глава «Роспечати» Сеславинский нахваливал роман, которому его же агентство присудило премию «Проза года». Почему же не века? Роман просто чудовищный, прежде всего написан неграмотно, не по-русски. Сам Сеславинский, библиофил со стажем, собиратель раритетов Серебряного века, не заметить этого никак не мог, но автор премированной чепухи — свой, из стаи, «одной группы крови», и, значит, на него распространяется закон взаимной комплементарности. В ответ автор, редактирующий одну из литературных газет, славит на ее страницах Сеславинского и «Роспечать». Вот и вся недолга! Счастлив тот, кто может существовать в искусстве вне пресловутой паутины. Но для этого нужен реальный, а не срежиссированный успех у зрителя, слушателя, читателя. Тогда ты почти неуязвим. Мне удалось. Тридцать лет эта тусовка пытается меня, как Вы справедливо заметили, закрыть. Не получается. Они закрывают, а читатель и зритель открывают…

— Так что же такое, в двух словах, «быть русским в России» (название книги, за которую и была вручена премия «Капитанская дочка» — А. С.)? В самом названии слышится мучительный вопрос об участи сыновей и дочерей страны, которым она просто по положению своему, образу, должности обязана быть неотменимым Отечеством. Почему это далеко не всегда так?

— Мое обширное эссе «Желание быть русским» вышло первым изданием в 2018-м, потом несколько раз переиздавалось, в том числе в сборнике «Быть русским в России», а месяц назад увидел свет переработанный и значительно дополненный вариант. Сразу скажу: обращаясь к русской теме, я всего лишь продолжаю традиции таких знаковых для отечественной культуры книг, как «Память» А. Чивилихина, «История русского Слова» В. Кожинова, «Чаша» В. Солоухина и других. Вообще, «русская тема», если только она не рассматривается в откровенно русофобском ключе, в нынешней отечественной литературе не то чтобы запрещена, нет, но она как бы находится в «серой зоне», автор, к ней обратившийся, попадает в негласный список «неблагонадежных». В этом смысле мы вернулись в «троцкистские» двадцатые годы, ибо в поздний советский период «русская партия» в культуре была чрезвычайно влиятельна, уравновешивая либерально-диссидентское крыло. Кстати, в своей культурной политике КПСС умело этим «коромыслом» пользовалась, ограничивая политические амбиции либералов, направляя их энергию на борьбу за место и влияние в своем творческом цеху. Не до Кремля было тогдашним либералам от искусства: вон, снова Бондарчуку (старшему), Белову и Распутину по премии дали. Вперед, за орденами, братья по общечеловеческим ценностям! Сегодня же у нас в культуре абсолютная монополия либералов. Вот их и потянуло на «болото». Почвенники же, по крайней мере, в культурно-информационной сфере низведены до положения «этнического эфира». На мой взгляд, это очень опасно для страны, особенно с учетом того, что происходит на наших границах и национальных окраинах. Если государствообразующий народ стесняется вслух произнести свое этническое имя, то я за будущее такого государства не дам, как пел Окуджава, «и ломаной гитары». Должен признаться, что, присудив мне премию за работу «Желание быть русским», оренбуржцы проявили настоящее гражданское мужество, ведь именно за это эссе меня «ротировали» из состава Совета по культуре при президенте.

— Как вы пришли к драматургии? Она властно загоняет урочные писательские красивости в стальные рамки скупых ремарок, настежь распахивая ворота прямой речи. Автор почти не виден, он лишь подразумевается, за него словно бы творит и говорит сама жизнь. Только лучшие знатоки жизни способны выражаться посредством речи своих героев. Сложен ли был сам переход, силён ли соблазн?

— В драматургию я пришел от отчаянья. Поначалу пьесы писать я вообще не собирался, и, когда театры ставили мои ранние повести («ЧП районного масштаба», «Сто дней до приказа», «Работа над ошибками»), я даже отказывался писать инсценировки. Но когда в 1990-е на отечественную сцену хлынула переводная ерунда, русофобская грязь или постмодернистская скучища, я решил попробовать. Мне хотелось соединить социальную остроту, сатирическую дерзость с парадоксальной сюжетностью, которой всегда не хватало нашей драматургии. Так появились на сценах России и СНГ — «Левая грудь Афродиты», «Халам-бунду», «Женщины без границ», «Как боги…», «Одноклассница», «Золото партии»… Все это подробно описано в моем эссе «Драмы прозаика», вошедшем в сборник «Селфи с музой», который недавно вышел вторым изданием и пока еще есть в магазинах. Тогда же я вступил в творческий, как наивно полагал, спор с «новой драмой», авторы и теоретики которой утверждали: современная пьеса встала на путь лабораторной элитарности, рассчитана на микро-аудитории, большие залы сегодня вообще собрать невозможно. Я же утверждал обратное: все зависит от качества работы драматурга, и мои пьесы собирали тысячные залы, игрались десятилетиями, такие, как «Контрольный выстрел», «Козленок в молоке», «Хомо эректус»… 13 ноября в театре Сатиры дадут 400-е представление «Хомо эректуса». Творческий спор я выиграл. Но мои оппоненты — это не мастера культуры, даже не подмастерья, а агрессивная тоталитарная секта с уклоном в художественную самодеятельность. Стоит в каком-то театре взять власть «новодрамовцам» или «золотомасочникам», первым делом они снимают из репертуара мои успешно идущие вещи. Так, Бояков, безобразно вытеснив ТВ. Доронину из МХАТа им. Горького, которым она руководила 30 лет, тут же снял из репертуара три мои пьесы, шедшие на аншлагах. Понятие «творческая конкуренция» этим людям просто не ведомо, они смотрят на культурное пространство глазами выгодоприобретателя, как на вожделенный участок под коммерческую застройку…

— Названия ваших книг (одна «Лезгинка на Лобном месте» чего стоит — долго ли до «Канкана у Вечного огня»!) — бьют по восприятию наотмашь. В чём специфика постсоветской писательской судьбы? Возможна ли сегодня книга, о которой, несмотря на все её неоспоримые достоинства, говорили бы на каждом углу? Не проиграна ли судьба всех, не входящих в резервации «Большой книги», «Национального Бестселлера» и «Ясной Поляны»? Может быть, время советского, заполошного чтения, ещё вернётся? Или — «поздно, слишком поздно»?

— Нет, не проиграна, по той хотя бы причине, что имена, раскрученные названными Вами премиальными лохотронами, не имеют будущего, так как за ними стоят по преимуществу очень слабые или откровенно бездарные тексты. Ну, какой прозаик Гузель Яхина? Смешно даже говорить. Помните, одно время было модно устанавливать на улицах многометровые разноцветные резиновые фигуры, которые извивались, корчились, воздевая конечности, так как в них под давлением подавался воздух. Но стоило выключить компрессор, как они тут же безжизненно опадали. Авторы «Большой книги» и проч. напоминают мне эти резиновые фигуры. Достаточно отключить давление (пресса, телевидение, навязчивые рекомендации купленных критиков) — и они опадут, как не было. А талантливые книги есть и останутся. Но закрывая глаза на целенаправленную «графоманизацию» отечественной словесности, власть обрекает литературу и смежные с ней театр-кинематограф на вырождение. К тому же, «графоманизация» почему-то идет рука об руку с деструктивным фрондерством, умело внушаемым творческой молодежи в качестве стиля жизни. Как это увязывается с курсом Кремля на укрепление суверенитета России и ее дальнейшую модернизацию, я не понимаю. Понимал, наверное, только один Владислав Сурков, но его уволили из пула кремлевских умников и умниц. Скажу больше: если бы во время Великой Отечественной войны у нас была бы такая литература, как сегодня, то наша столица теперь называлась бы «Омск» или «Томск»…

— «У самого последнего негодяя есть своя правота перед Богом, а у самого нравственного человека — свои помрачения сердца», говорите вы. В чём ваша вера? Очерчена ли она милосердием Создателя ко всем нам, или какие-то иные контуры русского «камня преткновения» встают сегодня перед вами?

— Да, этой правотой и этими помрачениями занимается литература. Патриарх Кирилл в своем слове на вручении Патриаршей премии особо отметил, что «православность» писателя не в том, чтобы сгладить углы и мерзости жизни. Вера и елей не одно и то же. И если сочинителю удастся показать губительность греха с разящей художественной убедительностью — это тоже будет православная литература, достойная прочтения. В чем моя вера? Об этом в интервью скороговоркой не скажешь. Но если попробовать… Я верю, что у Создателя свои «виды» на многоплеменную Россию в целом и на русский народ в частности. По всем законам наша страна не должна была пережить нашествия Наполеона и Гитлера, гражданскую войну, правление Горбачева и Ельцина… Однако пережила и восстанавливается. Конечно, это Промысел, но ведь Промысел в жизнь воплощается через нас, малых сих, через труд тех, кто верен своему народу, своей Вере и своему Отечеству. И я в минуты тайной гордыни ощущаю себя скромным соратником и сотрудником этого Промысла…

Беседовал Сергей Арутюнов

Портал «Православное чтение», октябрь 2020 г.

Охота на Полякова

Изучая программу форума современной журналистики «Вся Россия — 2020», я, конечно же, не мог не обратить внимание на его фамилию. И того самого вторника, когда должно было всё состояться, ждал с нетерпением, впрочем, как и среду с четвергом. И сейчас объясню почему.

Сперва внесу ясность — речь шла о Юрии Михайловиче Полякове. О писателе, публицисте, сценаристе и, как заявляла программа форума, председателе редакционного совета «Литературной газеты». Темой для обсуждения стало современное телевидение. Собравшиеся постарались определить соотношение реальности и виртуальной лжи на ТВ. Но получившийся разговор показался узконаправленным, поэтому хотелось раздвинуть, расширить рамки возможного, раз уж такой случай предоставился. И такой возможностью стала творческая встреча с писателем уже на следующий день. Но и она не ответила на все мои вопросы. Да, хотелось взять интервью тет-а-тет. Пришлось напрашиваться на разговор…

«Интервью? — задумался Юрий Поляков. — Давайте завтра. В час дня я буду здесь. Подходите обязательно…»

Но в час дня не всё сложилось так, как хотелось бы, и было ощущение, что самое важное я потерял и упустил. Расстроившись вконец, решил я пойти и заесть «горе горькое» в условиях шведского стола в ресторане. Набрал еды, сел за столик, налёг на все эти «разносолы» с молодецкой удалью, стараясь успокоить себя. Но успокоиться не получалось: вроде было счастье близко, да упустил… Ну вот как так? Увидел, услышал, но… не поговорил. Всё зря! Чуть успокоившись, отодвинул в сторону опустевшее блюдо, окинул взором зал и… обомлел. Показалось? Да нет. Рядом со мной, за соседним столиком, обедал Юрий Михайлович с супругой. Судьба! Сейчас бы не упустить момента. Вылетев из-за столика, занял удобную диспозицию при выходе из ресторана. Вот он здесь пойдёт, а тут и я. Узнав меня, Юрий Михайлович предложил встретиться на пляже: «Мы будем там — подходите».

Я подошёл, но как раз в тот момент, когда Юрий Поляков погружался в воду. Только что его голова мелькнула где-то над водой и вот он уже исчез в непонятном направлении. И вернулся, как потом оказалось, через час. А я к тому времени уже потерял всякую надежду пообщаться под тёплым сочинским солнцем, так что совсем расстроенный и поникший собирал себя по частям, направляясь в гостиничный номер. До церемонии закрытия форума, прикидывал я, оставалось два часа, что делать? Передохнув, решил прогуляться по набережной. Заодно прихватил по привычке блокнот и диктофон. Ничего не поделаешь, успокаивал я себя, значит, так оно и должно было произойти.

В который раз изучая сувенирную продукцию, всевозможные вкусности, прогулялся в одну сторону набережной, вернулся. Уже собрался пойти в другую, как вновь обомлел — мимо меня проходил Юрий Поляков с супругой Натальей. Вот это да-а-а! Невероятно, но именно в эту минуту стало понятно, что мечты сбываются. А что из всего этого получается в общей сложности, читайте и делайте выводы сами.

О современном телевидении

— В 1998 году вышла в «Литературной газете» моя большая статья, она называлась «Фабрика гроз». Главная мысль там такая: формируя резкое несоответствие телевизионной картинки нашей реальности, мы готовим будущие грозы — духовные, социальные, политические. Я не специалист, но не последнюю роль в том, что сейчас творится в Белоруссии, сыграло отличие информационной картинки и виртуальной жизни на телеэкране от того, что на самом деле происходило в белорусском обществе. Боюсь, схожие процессы происходят и у нас — в нашем информационном пространстве: рожа крива, а в зеркале — страна-красавица. Ну, нельзя делать передачи типа «Москва. Кремль. Путин». Это засахаренное вредительство. Это раздражает людей. Уважение к власти и агрессивный подхалимаж — вещи разные. Говорю, как трижды доверенное лицо действующего президента.

Что меня беспокоит? Внешне, вроде бы, острые и разнообразные позиции участников ток-шоу отражают лишь малую часть спектра мнений и настроений нашего общества. Есть закрытые темы. Например, все виды национализма, кроме украинского. Вроде как этих проблем нет. Но они же есть. И однажды уже разнесли вдребезги огромную страну под названием «СССР». Зачем повторять эту страусиную глупость? Чтобы однажды проснуться на руинах и воскликнуть: «Боже, как же так? В телевизоре этого не было!»

Меня смущает, что во всех ток-шоу мы видим одни и те же лица. Узок круг этих говорунов. Неужели во всей стране есть только 30 человек, которые могут выступать на ТВ, причём 15 из них — белорусы, украинцы, израильтяне и американцы. А почему «пул говорящих голов» общий для всех каналов? Это же бред! Представьте себе, что во всех театрах играет одна и та же труппа. Невозможно… А на ТВ возможно. По законам здравого смысла должна быть какая-то конкуренция между каналами. Каждый должен формировать свой неповторимый пул. У нас много умных людей, умеющих хорошо говорить, но складывается впечатление, что где-то там наверху — я даже догадываюсь где — есть определённый список тех, кто допущен в эфир. Он есть и в Америке, и в Германии, и во Франции… Вопрос в другом: почему этот список такой куцый? Если не знаете, кого пригласить, посоветуйтесь с нами, подскажем. В той же «Литературной газете» масса замечательных авторов… Как бывший главный редактор, я не верю, что этот вопрос нельзя решить. Можно. Достаточно сказать менеджеру: «Если опять говорящие головы у меня на канале будут такие же, как на Первом, ищи себе работу!» Уверяю: сразу появятся новые лица…

Беспокоит и другое. После периода стабильности у людей наступает усталость от власти, даже от хорошей власти, от её методов правления, от ее риторики, её обещаний, даже от хлестких выражений. Это закономерность. Накапливаются мощные отрицательные социальные энергии, их надо как-то канализировать. У нас нашли самый неудачный способ: обсуждать проблемы Украины, да и Белоруссии. Чтобы дождаться разговора о том, что и как у нас в Отечестве, надо до трёх ночи сидеть у телевизора. Тогда, может быть, тебе расскажут про нашу странную пенсионную реформу. Но это — если повезёт. А иначе будешь слушать до рассвета про Украину, которая, кстати, повторяет все наши ошибки 1990-х. У людей складывается ощущение, что от них просто скрывают проблемы собственной страны…

Раздражает и укоренившийся новый тип телевизионного ведущего, точнее, сурового менеджера-распорядителя эфира. Кто-то едва рот откроет, а его уже одергивают: «О чём вы говорите! Я вам сейчас всё объясню!» Минутку, это же мнение эксперта, его для того и пригласили. Беда! Эксперту не дают даже толком высказаться. По себе знаю… Есть один популярный ведущий, который буквально страдает, если на камеру говорит еще кто-то, кроме него.

В последнее время озаботились тем, что Запад не признает нашу Победу над фашизмом. А кто виноват? Вспомните, какие фильмы показывали перед 75-летием Победы. Мы сами о своей войне столько ерунды нагородили, что Западу просто достаточно повторять эту чушь за нами. А подход к юбилеям? Вот было 100-летие Александра Галича. Замечательный сценарист и бард. Никто не спорит. По всем каналам: Галич, Галич, Галич… В те же дни подоспело 100-летие одного из лучших поэтов-фронтовиков Михаила Луконина. Ни слова. Нигде. И это накануне Победы. Выходит, чтобы тебя помнили, надо быть диссидентом, а не выдающимся поэтом, который храбро воевал. А Галич, кстати, фронта избежал, хотя и был призывного возраста. Вот где необходим государственный контроль за эфиром. А его доверили странным людям, которые, по-моему, к нашей стране относятся, мягко говоря, без особой симпатии.

О цензуре

— Когда люди говорят, что у нас в стране есть цензура, они правы. Только цензура эта не государственная. Она на уровне каких-то секторов, сегментов, сообществ, страт, фракций. По некой внутренней договорённости. Или по умолчанию. Это корпоративная цензура, и ее цели чаще всего расходятся с интересами общества и страны. Сомневаюсь, что беззубость нашего ТВ — результат давления сверху. Наоборот. Вертится даже на языке словечко «нью-застой». Я стопроцентный сторонник Путина. Я считаю, что его уход из политики в нынешней ситуации обернется катастрофой для страны. Но когда я смотрю передачу «Москва. Кремль. Путину» и слышу ванильно-подхалимский голос за кадром, то каждый раз думаю: «Они что, специально это делают?» Нарочно настраивают народ против главы государства? Информационный «захлёб» от неискреннего верноподданичества способен испортить отношения власти с народом. Я считаю, что телевидение, дабы противостоять разрушительным силам, должно, наоборот, обостряться. Не ради нагнетания страстей, а с совершенно противоположными целями — обостряться во благо, во имя укрепления. Гласность губительна лишь в руках предателей, вроде Горбачева и Яковлева. Знание, в самом деле, — сила. Поддерживать власть в её правильных действиях необходимо. Но не надо молчать о том, что нам не нравится. Власть должна понимать, что все её промахи и огрехи на счету, который не бесконечен…

О том, как скреплять, а не разъединять

— В правящем слое сложилось устойчивое мнение, что не надо развивать русскую тему. Она якобы в многонациональной стране не нужна, даже опасна. А что же тогда будет цементировать многоплеменную Державу? Самый большой этнос превратится в этнический вакуум, в народ по умолчанию. Я считаю, это очень серьёзной ошибкой. Как умею, пытаюсь противостоять. Уже несколькими изданиями вышла моя книга «Желание быть русским». Я её постоянно дополняю. Теперь это уже не 15 глав, как в 2018-м, а 25. Чем раньше наша власть осознает, что «русскую тему» надо не замалчивать, а, наоборот, ставить во главе повестки вкупе с проблемами других народов России, тем лучше будет для всех.

Есть рецепт, который позволял бы скреплять, а не разъединять Россию? Простого рецепта, конечно, нет, у сложных проблем сложные пути решения. Но, среди прочих мер, необходимо разрабатывать и вводить в школе новый предмет, который я бы назвал «этничеcкая этика». Мы должны знать и учитывать при общении религиозные, этнические, культурные, исторические особенности друг друга. Но «этноэтику» должны разрабатывать специалисты.

Сейчас иметь национальность вроде как неприлично. Как сказал один из дикторов «Эхо Москвы»: «Я вообще не знаю, что такое национальный вопрос. Лично я по национальности москвич». Ну, что ж, бывает… Но если у тебя проблема с национальной самоидентификацией, это не значит, что и другие не помнят, какого они роду-племени. Помнят. Для многих она определяющая. Иных «москвичей» я потом встречал в Иерусалиме и на Брайтон-Бич. С этим надо считаться и этим заниматься. А у нас не занимаются. Вообще!

Вспоминая развал СССР, я никак не могу забыть, что многие пламенные интернационалисты оказались на поверку махровыми националистами и растащили страну на куски, на этнократические лимитрофы. Мы сейчас стоим перед той же самой опасностью, властью не осознанной и замалчиваемой в СМИ. Разработка этнической этики — одна из самых важных задач, в том числе и для журналистики.

О сохранении языка

— Сохранение национального языка для относительно небольших народов — это сверхценностная задача. И писатели здесь играют важнейшую роль. У нас литература создаётся более чем на 70 языках, а самих наречий намного больше, как считают специалисты. В государственной политике это обстоятельство почти не учитывается. Судите сами: во время церемоний открытия и закрытия Года литературы не прозвучало ни одного имени национальных писателей, ни классиков, ни современников. Ни одного. На месте народного поэта Дагестана, Хакасии или Калмыкии я был бы глубоко оскорблён таким отношением. Мы в «Литературной газете» опубликовали тогда гневное письмо президенту В. Путину 15 народных писателей из автономий. И что вы думаете? Не последовало никакой реакции. Думаю, сей факт от него просто скрыли. В многонациональной стране это серьёзная ошибка. Национальные писатели, пишущие на своих родных языках, всероссийскому читателю не известны, хотя есть среди них очень талантливые. Представляете, если бы не переводили Гамзатова, Кулиева, Айтматова… Откуда мы бы знали, что они есть? Это очень важный момент. Сравнительно недавно пришлось долго объяснять членам наградного совета Министерства культуры, почему классик адыгейской литературы Машбаш имеет все основания носить звание Героя Труда.

Как-то разговаривал с моим другом, народным поэтом Татарстана по поводу сочинений Гузели Яхиной. Я ему говорю: «Книга-то слабенькая, по-русски написанная кое-как. Неужели никто в татарской литературе больше ничего не написал об этом сложном послереволюционном периоде?» «У нас, — говорит, — есть более правдивые и талантливые вещи об этом на татарском языке, но их не переводят, поэтому их никто не знает». И теперь получается, что есть единственная русскоязычная, но татарская писательница Гузель Яхина, автор книги «Зулейха открывает глаза». Бред!

У нас вообще с продуманной культурной политикой плохо. А с культурной межнациональной просто катастрофа. Если уж вы взяли на себя такую ответственность, как создание и сохранение многонационального государства, то обязаны сделать всё, чтобы ни один народ не чувствовал себя ущемленным, начиная с самого многочисленного — русского. Самые ранимые, чувствительные к языковым обидам среди других — писатели. Я, кстати, не раз обращался к президенту, просил вернуть в министерство культуры издательское и книжное дело, толстые журналы, ярмарки, грантовую поддержку авторов. Это же смешно, когда изящная словесность относится к министерству цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации. С какой стати? Почему тогда лесное хозяйство не в Минцифре? Бумагу для книг ведь из древесины изготавливают?

О девяностых

— Все девяностые годы шло целенаправленное разрушение образования и вымывание из гуманитарных дисциплин всего того, что называется патриотизмом, который есть позитивный миф. Мобилизующий миф. Вместо него насаждалась автофобия, самоедство — презрение ко всему своему. Всё ставилось с ног на голову. Советский период подавался одним сплошным ГУЛАГом. Помню, один режиссер устроил мне в эфире истерику по поводу своего репрессированного отчима. Слово за слово. Выяснилось, что служил отчим бухгалтером на крупной стройке, входившей в систему Гулага. Там же и сел. Возможно, за политику. Но скорее всего, за двойную бухгалтерию. Тоже жертва Берии!

Сейчас идёт медленный процесс восстановления нормального отношения к своей стране. И, кстати говоря, «Литературная газета» ещё в нулевые годы одна из первых развернула дискуссию по поводу необходимости создания позитивного курса отечественной истории, который потом получил дурацкое название «Единый учебник истории». Как бы то ни было, внятные учебники истории, наконец, появились. Но Сталин осудил «школу Покровского», а мы? У нас до сих пор на общегосударственном уровне не дана историко-политическая оценка девяностым годам и людям, возглавлявшим тогда страну. А без этого настоящего очищения не будет.

О жанровом разнообразии

— Где проходит тонкая грань между публицистикой, журналистикой и художественным словом?

— Членения на жанры никто не отменял, но границы между ними зыбкие и подвижные. Публицистика, эссеистика — это особая статья. Я начал активно работать в этом «дискурсе» с конца 1980-х, а 1990-е стали для меня временем публицистики. Ситуация в стране, если помните, менялись так стремительно, что сначала это вызывало надежды, далее — недоумение, потом — отчаяние. А как это всё писателю держать в себе? Терпеть до очередного романа или пьесы? Невозможно, ведь тебя просто разрывает изнутри. На какие-то факты нужно было реагировать сразу, иначе пролетят, как курьерский поезд, и скроются из вида. И я реагировал, да так, что из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!», которая вышла в «Комсомольской правде» 6 октября 1993 года, газету даже закрывали, ведь это был единственный в открытой печати протест против расстрела Белого дома. Потом я вернулся к этой теме в романе «Замыслил я побег».

Для прозаика очень важно не копить в себе публицистическое брожение, потому что проза требует полифоничности, ты должен попытаться понять всех, подняться над ситуацией. Проблема многих современных романов — о 1990-х и нулевых годах — вот в чем: авторы всё то, что не сказали в публицистике, «сгружают» в беллетристику, а беллетристика не свалка. И у них герои общаются так, точно надиктовывают статьи. Даже таких гениев, как Тургенев, Толстой, Достоевский излишняя публицистичность портит. Что же говорить о нас, малых мира сего?

Впрочем, публицистика — это тоже изящная словесность. Я насыщаю ее сравнениями, метафорами, гиперболами, начиная с названий: «От империи лжи — к республике вранья», «Лезгинка на Лобном месте», «Россия в откате» и т. д. Кажется, я на сегодня единственный прозаик, выпустивший столько публицистических книг — более десятка. Все мои статьи, эссе, даже интервью не остались в подшивках газет и в архивах сайтов, я их собираю в книги, переиздаю. У меня сейчас выходит 12-томное собрание сочинений, где публицистика присутствует в нескольких томах. Скоро выйдет трехтомник моих интервью с 1986 по 2020 год в ИД «Аргументы недели». Наше с Вами беседа туда, увы, уже не попадает. А вот в очередной сборник моей публицистики, которые регулярно выпускает издательство «Книжный мир», обещаю, попадет. Когда готовлю переиздание, перечитываю мои давние статьи, с чем-то теперь не соглашаюсь. Что-то сейчас я бы сказал по-другому. Тем не менее, ничего не убираю, оставляю как есть. Это уже история. Зачем морочить потомков? Я думаю, во мне прозаик и публицист друг другу помогают. Симбиоз.

Для меня совершенно очевидно, что государство должно поддерживать культуру. А телевидение и газеты — это тоже культура. Когда начинаются глупейшие разговоры про самоокупаемость, я зверею! У нас даже банки в стране на государственных дотациях. Банки! Самоокупаемость культуры — это такая же нелепость как «самоокучиваемость» картошки. Не бывает. Грантовая форма поддержки тоже неплохая вещь. Но у этой поддержки не должно быть либерального крена, как сейчас. К тому же развелось великое множество «грантокопателей», умеющих только писать заманчивые заявки, а потом лихо отчитываться о больших казенных деньгах, потраченных черт знает на что.

— Вы писатель разноплановый. А что вам нравится писать больше всего?

— Вы мою разноплановость преувеличиваете. У любого состоявшегося писателя вы найдете стихи, малую и крупную прозу, публицистику и драматургию. Это нормально. У Лескова была одна, не очень удачная пьеса. А Горький, я считаю, как драматург не менее значим, чем Чехов, если не более… Ему просто не повезло (с Лениным дружил), а на самом деле он один из величайших драматургов XX века. Какой из жанров мне ближе? Многое зависит от того, о чем история, которую хочется рассказать. Есть такие сюжеты, которые просятся в драму или комедию, а другие возможно реализовать лишь в романе.

Лет десять назад Александр Ширвиндт заказал мне для своего театра комедию. А у меня, как на зло, не было свежего драматургического сюжета. И я решил схитрить — воспользоваться одним из замыслов, припасённых для прозы. Фиг-то! Ничего не получилось. Всё рассыпалось. Жанр не обманешь, это не жена. Но комедию «Чемоданчик» я написал, она до сих пор идет в театре Сатиры. Оригинальный сюжет про то, как у президента сперли ядерный чемоданчик, пришёл в голову во время концерта певицы Ирины Шоркиной, моей хорошей знакомой.

О времени

— Нет ли у меня ощущения, что мои ранние повести «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Апофегей» повлияли на развал Советского Союза? Есть. Но вот в чем тут сложность. Писатель никогда не может до конца просчитать, а он и не должен это делать (иначе не получится художественного произведения), как его творение может быть использовано противоборствующими силами в данной общественно-политической ситуации. Если вы думаете, что Блок, сочувствовавший эсерам, поэму «12» писал, чтобы поддержать большевиков, то глубоко ошибаетесь. Он к большевикам относился очень подозрительно. Но так получилось, что великая поэма сработала на них, хотя вся партийная критика обалдела, обнаружив Христа во главе отряда красногвардейцев.

Насколько повлияла повесть «Сто дней до приказа» на состояние Советской армии? Примерно так же, как «Поединок» Куприна повлиял на состояние российской армии, которая войну с Японией все-таки проиграла. У писателя-реалиста вообще нет намерения влиять, его задача максимально точно описать то, что он видит вокруг, не приукрашивая и не очерняя. Не думаю, что у меня вышел пасквиль. Я же не диссидент, вроде Войновича… Хотя повесть семь лет не печатали. Меня вызывали в верха и всякий раз говорили: «Ну, вы-то ещё написали деликатно, мы-то здесь знаем, насколько серьёзная ситуация в армии. Но как-то надо выходить из этого положения…»

Вот чего мы, советские писатели последнего поколения, не понимали… Нам казалось, «коммуняки» (я был членом КПСС) некоторые темы трогать не дают из-за боязни свободного слова. А на самом деле всё было куда сложнее. Просто советская система управления была устроена таким образом: если какое-то отрицательное явление попадало на страницы газет, литературного произведения, в кинематограф, власти должна была предложить обществу — конкретную систему мер по «изживанию этих недостатков». А не просто вбросить весь негатив в информационное пространство — и будь что будет. Именно так зачастую себя ведёт сегодняшняя власть.

Я написал в своих первых повестях о том, что было на самом деле. Честно. Экранизации — другое дело. Фильме «ЧП районного масштаба» это уже один из первых образчиков жёсткой антисоветской пропаганды. Я говорил об этом режиссеру Сергею Снежкину. Первоначальный отбор актёров (теперь — это кастинг) шёл по фотографиям из картотек студий. Например, у меня первый секретарь райкома партии Ковалевский — положительный персонаж. Не потому, что я «играл в соцреализм», просто те секретари райкомов партии, которых я знал, были хорошие, порядочные, умные люди. Помню, Снежкин показывал мне фотографии. Смотрю, актёр, выбранный на роль Ковалевского, один в один похож на Геринга. Только фуражки немецкой не хватает. Я говорю: «Серёж, ты обалдел? Это же вылитый Геринг!» Он: «Ты заметил?! Очень хорошо. А вот на этого посмотри. Правда, сволочь? Это твой ответорг Чесноков…» Он у меня в повести и вправду тот еще фрукт, но обаятельный.

Я понимаю, что мои первые повести и картины, снятые по моим книгам, так или иначе были использованы в борьбе за умы и настроения советского общества. Но по-другому я написать не мог…

О литературе

— Наша литература сейчас переживает не самый лучший период. И это связано с тотальной депрофессионализацией писателей. К советским литераторам можно было предъявлять разные претензии. Некоторые были трусоваты или беспринципны, многие чересчур идеологизированы и ангажированы. Кого-то Бог обделил талантом, но все они владели литературным ремеслом в меру отпущенных им способностей и усердия, никто не опускался ниже красной линии, когда начинается густопсовая графомания и откровенная безграмотность. Сегодня ситуация запредельная. Если вы возьмёте с полки книгу победителя «Букера», «Большой книги», «Ясной поляны», откроете на первой странице и начнёте читать, то сразу обнаружите полную профессиональную беспомощность. Графомания чистой воды. А ведь речь идет о книгах-лауреатах.

Мое мнение: это делается специально. Зачем? Бездарность управляема. Напомню, писательское сообщество в своём большинстве ельцинских реформ не приняло. Писатели разделились на две неравные группы: на тех, кто был «против», большинство, и тех, кто «за» шоковые реформы — меньшинство. Меньшинство решили усилить за счет призыва «прогрессивной литературной молодежи» — независимо от таланта, главное — правильные политические взгляды. Занималась этим, к сожалению, государственная структура — Роспечать. Двадцать лет ею руководили выходцы из избирательного штаба Ельцина, дружки Немцова и Коха… Именно на это были сориентированы премиальные фонды. И получалось так, что никому неведомый автор получал престижную премию, после чего начинали раскручивать новое «дарование» через СМИ. А если вы придёте в магазин и спросите, сколько у вас продано книг лауреата «Национального бестселлера» за год, вам скажут: «Три экземпляра». Это не значит, что среди «призывников» не было способных людей, но процесс ученичества, приобщения к ремеслу довольно долгий. А зачем учиться, если ты уже лауреат? Но если слава приходит к писателю раньше, чем мастерство, то мастерство к нему не приходит уже никогда.

О кино

— Какие впечатления оставляет российское кино? Разные. Есть хорошее кино, есть середняк, есть совсем слабенькие картины. Беда в том, что слишком часто государственную поддержку получают фильмы, в которых чувствуется равнодушие, а то и неприязнь к своей стране. Вроде бы, можно возразить: выделяя деньги, нельзя заранее знать, каким окажется конечный результат. Да, спрогнозировать уровень художественности невозможно даже у мастера. Сегодня — шедевр, завтра — так себе, но смотреть можно. Однако направленность будущей ленты видна в самом начале. По моим книгам снято более десяти картин, уверяю вас как профессионал: на этапе литературного сценария уже все понятно. А вот зачем за казенные деньги навязывается зрителям надуманный, злобный негатив о нашем Отечестве, — это вопрос не ко мне, а к ФСБ. ФБР такого в своей стране не допускает.

Несколько лет назад был грандиозный скандал. К 200-летию победы над французами сняли фильм «Ржевский против Наполеона». Бонапарта играл нынешний президент Украины Зеленский. Невозможно смотреть — бред сивой кобылы. И «Василиса Кожина» тоже из того же разряда картина. И как это называется? К 200-летию сакральной победы сняли два фильма-поношения. Не приношения, а именно поношения. И никаких не последовало выводов. Никто не ответил. А спрашивать нужно было с Министерства культуры и Фонда кино, который до недавнего времени возглавлял очень странный персонаж, раньше руливший финансовыми потоками в «Аэрофлоте». Когда я, став председателем Общественного совета Минкульта, решил с ним познакомиться, он посмотрел на меня с недоумением: «Поляков? Писатель? А что вы пишете?» Ну какое кино с такими кадрами?

Рад, что бывают исключения. Фильмы, которые продюсирует Карен Шахназаров — мой давний товарищ — это хорошее кино. Например, «Дорога на Берлин» — новая экранизация знаменитой повести Казакевича «Двое в степи».

О Хакасии

В Хакасии я был однажды, летом 1980 года. Очень давно. Дело было так. В Свердловске проводили Всесоюзную конференцию молодых писателей, что-то там про образ молодого современника в многонациональной советской литературе. Среди прочих мероприятий состоялась и встреча с тогдашним первым секретарем обкома Ельциным, который произвел на всех чудовищное впечатление: какой-то номенклатурный Угрюм-Бурчеев в промышленном, высокотехнологичном регионе. Если бы мне тогда сказали, что передо мной будущий президент «Свободной России», я бы упал со стула и запил. Далее, по замыслу организаторов, молодые литераторы должны были разлететься во все концы СССР по комсомольским путевкам в поисках героев для своих новый сочинений. А я как раз собирал материалы к диссертации о поэте-фронтовике Георгии Суворове (1919–1944), чья довоенная жизнь была связана с Сибирью, с Хакасией. В моей путевке значился маршрут: Свердловск — Красноярск — Абакан — Москва. В Абакане я побывал в педагогическом институте, где учился мой герой, там тогда существовал небольшой музей Суворова. Если мне память не изменяет, заходил я и в «Хакасскую правду», меня интересовали довоенные подшивки Вашей газеты, где могли быть напечатаны стихи моего героя — в ту пору студента педтехникума, а потом и учителя школы села Бондарево (Иудино) Бейского района. Во всяком случае, однокурсник Суворова хакасский литератор Н. Доможаков вспоминал, что Георгий много писал в ту пору и стучался в редакции. Об этой поездке я потом написал в книжке «Между двумя морями» (1983). Честно говоря, сегодня, через сорок лет, я смутно помню тогдашний Абакан, но один эпизод почему-то зацепился. Выхожу утром из гостиницы и вижу толпы мужиков, которые куда-то бегут с банками и бидонами. Воспитанный на советском дефиците, я устремился на всякий случай за ними и оказался на широкой не мощеной площади. В центре стояла бочка с надписью «Пиво», которую, словно гигантский удав, в три кольца обвивала очередь, состоявшая исключительно из мужчин. Я встал в хвост, но пиво кончилось, когда я был на полпути к заветной кружке. Эпизод запомнился, и я вставил его почти без изменений в роман «Любовь в эпоху перемен». Но беллетристика есть беллетристика, мой герой все-таки обретает заветную кружку пива: в очереди оказался знакомый сотрудник местной газеты. С удовольствием побывал бы в современном Абакане. Кстати, я знаю, что Вашей газете исполнилось 90 лет. Поздравляю! Советской версии ЛГ 90-лет исполнилось в прошлом году.

Встреча на набережной

— Юрий Михайлович, я вот на днях побывал в музее Николая Островского, который написал роман «Как закалялась сталь». А вы вот сейчас, с высоты своего возраста, можете сказать, как закалялся человек и писатель Юрий Поляков?

— В начале нулевых, кстати, «Литературная газета» поддержала этот музей, когда его хотели выселить с Тверской улицы… Как я закалялся? Как любой нормальный советский мальчик из очень простой рабочей семьи. Я не имел никаких стартовых преференций. Никаких родственных связей. Всю социальную лестницу вверх прошёл своими ногами: школа, комсомол, институт, служба в армии, работа в школе, в райкоме, потом в газете, заочная аспирантура…

— Но вы же в какой-то момент поняли, что хотите писать. И не просто писать, а стать писателем.

— Тяга к словесному творчеству у меня проявилась рано, а советская действительность давала все возможности для профессионального развития. Литобъединения тогда были на каждом шагу — заходи и учись! Я прошёл все ступеньки, участвовал в семинарах и совещаниях молодых писателей. Там получил «добро» на издание первой книжки в «Молодой гвардии». Предисловие написал замечательный лирик Владимир Соколов. Помогло мне, конечно, филологическое образование. После того, как Андрей Дементьев опубликовал в «Юности» мои первые повести «ЧП районного масштаба» (1985), «Работа над ошибками» (1986), «Сто дней до приказа» (1987), я стал достаточно известным автором, смог зарабатывать литературным трудом, что и делал. Стать главным редактором «Литературной газеты» меня долго уговаривали. На первое предложение в 2000 году я ответил отказом: «Зачем мне это нужно? — думал я. — Живу себе спокойно, пишу книжки, нормально зарабатываю. Теперь я должен всё бросить и вытаскивать газету, которую из-за либерального экстремизма довели до того, что тираж упал до пяти тысяч?» Но в 2001 году я все-таки согласился… Та наглая необъективность, с которой тогдашние культурологические издания освещали процесс, меня приводила в бешенство: Свиридова, Распутина, Белова, Кожинова, Юрия Кузнецова, Розова, Шафаревича да и вообще всего русского для них не существовало…

— И как вы, уже будучи редактором, ещё и книги успевали писать?

— Первые четыре года, конечно, было не до книг, газету приводили в порядок: меняли команду, направление, наращивали тираж, возвращая читателей, разбежавшихся от либерального полубреда «послечаковской» «Литературки». К 2005 году вышли на самоокупаемость. В 2008–2009 годах реальный тираж достиг пика — перевалил за 100 тысяч. Мы стали самым массовым культурологическим изданием страны. У тогдашней газеты «Культура», для сравнения, было 25 тысяч.

В 2005 году вышел мой роман «Грибной царь». Предыдущий — «Замыслил я побег…» увидел свет в 1999-м. Вот и считайте, во сколько обходится прозаику кресло главного редактора. Обычно я пишу в первой половине дня, если накануне не переусердствовал на дружеской пирушке. Так было и в ту пору, когда удалось отладить работу ЛГ. Планёрки проводил после обеда. К этому времени я уже три-четыре часа успевал поработать у себя в Переделкине за письменным столом. Вполне достаточно для интенсивной работы. После планёрки занимался газетой, ходил на заседания, в театры, на концерты — люблю классическую музыку. Так что я всё успевал… У меня сложилась хорошая команда. Помогали заместители, имевшие большой журналистский опыт: Игорь Серков и Леонид Колпаков. Даже если я куда-то уезжал, а я много ездил, особенно по России, — всё равно за всем следил по Интернету.

Почему ушёл из газеты? Устал. Тяжёлая работа. И сам подал заявление. 16 лет на посту — огромный срок. Я — 33-й главный редактор ЛГ. Так вот, дольше меня проработал только Александр Борисович Чаковский — 25 лет. Но ему не приходилось искать денег на газету, а я после кризиса, когда вся бумажная пресса просела и вообще пошла на убыль, только этим и занимался. Кстати, изначально я договаривался на пять лет, а проработал главным редактором 16 лет. Мне уже стало трудновато писать и газетой заниматься одновременно. Да и кремлевские либералы, контролирующие информационное пространство, от меня устали, особенно после статьи «Мумификация позора» — о Ельцин-центре в Екатеринбурге. В общем, звезды сошлись, но главное, повторю: сочетать редакторскую работу с творчеством год от года становилось труднее. Дар не стареет, но устает…

Снова оказавшись «на вольных хлебах», я вздохнул полной грудью. Омрачает лишь то обстоятельство, что я крепко ошибся с преемником, оказавшимся самолюбивым приспособленцем. Ну да что теперь говорить… Жизнь кипит. Организовал Национальную ассоциацию драматургов (НАД). Работаю каждый день. Написал новый роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР» (2018), большое эссе «Желание быть русским» (2018), драму «В ожидании сердца», ее сейчас приняли к постановке несколько театров. Кстати, неоднократно посылал свои новые пьесы в ваш Абаканский русский театр имени Лермонтова: ни ответа — ни привета. У вас там что, «золотомасочники» окопались? Сейчас пишу новую пьесу, начал смешной роман о нравах телевизионной тусовки, которую хорошо знаю. Не первый год работаю над циклом повестей и рассказов о советском детстве. Сейчас, конкретно, описываю жизнь в пионерском лагере «Дружба», близ станции Востряково, что рядом с Домодедовом. Меня раздражают иные мои коллеги, вроде Улицкой… Читаешь их мрачные фантазии и складывается впечатление, будто весь Советский Союз, Политбюро, КГБ существовали исключительно для того, чтобы отравить детство девочке из хорошей академической семьи — Людочке Улицкой. Как не стыдно! Я бы и сейчас с удовольствием в тот лагерь «Дружба» отправился.

— Юрий Михайлович, скажите, а в наше время молодой автор Поляков мог состояться как писатель?

— В советские годы любой уважающий себя редактор занимался поиском талантливой молодежи, и был горд, если ему удавалось найти новый талант и напечатать «непроходную» вещь на острую тему. Андрей Дементьев всегда говорил, что именно «Юность» открыла и «пробила» прозаика Полякова, ведь «Сто дней до приказа» пролежали в редакционном портфеле почти семь лет, «ЧП районного масштаба» — четыре года. Когда повесть, наконец, вышла в журнале, все считали это своей победой — и Дементьев, и ЦК комсомола, и ЦК партии, и даже… цензура. Такие были времена!

Думаю, сегодня мой путь к известности был бы гораздо сложнее и извилистее. Во-первых, у меня проблема с «пятым пунктом»: я русский — прежде всего по миропониманию. Впрочем, по родословной тоже, хотя это в нашей многоплеменной державе не так уж и важно. Главное — мироощущение. Но быть русским сегодня это не модно, как и в 1920-е… Во-вторых, я писатель с отчётливо выраженным патриотическим уклоном, этого не скрываю, наоборот. А сейчас искренний патриотизм не приветствуется. Бюджетный патриотизм — другое дело. Бюджетных прилипал множество. Зарабатывая на патриотизме, они его одновременно дезавуируют. Классический пример — менеджер Бояков, уничтоживший MXAT имени Горького.

— А откуда это идёт?

— У нас в культуре сохранили серьезное влияние либералы ельцинского призыва. Они, по-моему, тщательно за казенные средства готовят культурное пространство к «транзиту власти». Ох, и хлебнем мы еще с этими перевертышами — бюджетными патриотами и скороспелыми неофитами от Православия…

Но вернемся к Вашему вопросу. Думаю, я бы и сегодня пробился, нашел своих издателей. Моя проза интересна читателям сама по себе, без подсказок критиков и премиальных жюри. К тому же, я тщательно работаю над словом, это сейчас вроде бы не ценится, не замечается, но на читабельность влияет, конечно. Читатели иногда не могут объяснить свой выбор, но качество они чувствуют. Взгляните редакторским глазом на уровень «букеровской» прозы — это же детский сад.

— Уровень школы редакторов упал или авторов?

— Всё взаимосвязано. Есть авторы, от которых требуется лишь имя, а пишут за них другие. Я давно придумал этому явлению название: ПИПы — персонифицированные издательские проекты. Но, бывает, автор способен хорошо писать, а ему никто не говорит: работай над стилем, убирай фигню, выстраивай сюжет и приходи через полгода с нормальным текстом. Наоборот, ему говорят: «Всё нормально. Скорее в печать!». Зачем же он будет стараться? Есть, конечно, перфекционисты, вроде меня, которые сами себя контролируют и школят (у меня меньше восьми-десяти редакций не бывает), но нас таких единицы. Большинство авторов нужно доводить «до кондиции», как это и бывало в советские годы. А теперь? Беда! Выбирают кусок из современного автора для «тотального диктанта» (идиотское, кстати, название!), а в тексте ошибки. Так и диктуют на всю страну, олухи!

— На каких авторах вы выросли?

— Прежде всего это отечественная классика. И западная тоже оказала на меня влияние. Я читал очень много, как большинство пытливых советских мальчишек. Среди моих любимцев был и Шолохов, и Булгаков, и Паустовский, и Чехов, и Золя, и Голсуорси, и Моэм, и Франс, и Маркес… Как на будущего драматурга на меня большое влияние оказали Оскар Уайльд и Бернард Шоу, которых я прочитал буквально от корки до корки. Не говоря уже о советской и русской драматургии.

— Запрещённая литература входила в список ваших предпочтений?

— Конечно. Я учился в институте и хорошо помню, как по рукам ходил самиздат и тамиздата. Солженицына впервые прочел в ксероксе и удивился, насколько неуклюж он по стилю. «Метрополь» читал в рукописи, будучи сотрудником многотиражки «Московский литератор». Этот бесцензурный альманах поразил меня своей художественной неравноценностью. Попадались шедевры, тот же «Маленький гигант большого секса» Искандера, а некоторые тексты невозможно было читать — занудная невнятица. Ерофеев и Попов никакого впечатления не произвели. Ну мат, ну дамский крик за стенкой: «Я кончаю!» Ладно, кончили, а дальше что? Запретный плод не всегда сладок. Чаще всего он ещё и не зрел.

— Вы в своих интервью ругали многих авторов, получивших престижные премии…

— Не ругал. Ругают нашкодивших детей или щенков. А это вполне осознанные графоманы. Я просто говорил и говорю: нельзя давать за сырые и полуграмотные тексты премии. Это сбивает с толку читателей. У нас есть отличные авторы. В моем поколении это: Вера Галактионова, Владислав Артемов, Юрий Козлов, Сергей Алексеев… Но вы их имена даже в длинных списках не найдете. Вот такой противоестественный отбор.

— А как вам Алексей Иванов?

— Если вы дочитаете до конца «Пищеблок», я вам бутылку поставлю. Кстати, если вы внимательно прочтёте «Географ глобус пропил», то обратите внимание: сюжет там просто до смешного совпадает с моей давней повестью «Работа над ошибками». Это не я заметил, а литературоведы. И вообще, не люблю я прозу со спущенными чулками. Вот не люблю и всё.

— Роман Сенчин тоже не ваш автор?

— Скучен и мрачен. Мало художественных деталей. Язык бедный. Эдакий Леонид Андреев после обширного инсульта. Не мое…

— Если говорить о драматургии — как вам Ярослава Пулинович?

— Никак. Я вообще к «новой драме» отношусь скептически. Все это какие-то пластмассовые цветы зла. Их можно поставить на сцене, но сколько они продержатся в репертуаре? Полсезона? В зале на сорок мест? В том поколении была талантливая девушка, которая погибла во время взрыва в Домодедово, — Анна Яблонская. Я видел спектакль по её пьесе «Язычники» в театре имени Ермоловой. Очень неплохо!

— А Николай Коляда?

— Не смешите. Коляда — это насквозь придуманная фигура.

— Человек руководит частным театром и довольно успешно. Столько лет держит коллектив, сформировал своего зрителя.

— И что? Как говорила моя бабушка: «Всякая гадость найдет свою пакость». Я видел его спектакли, читал пьесы Коляды. Все это — плутоватая самодеятельность. А сколько средств вбухивает в этот «частный театр» казна, я знаю, как бывший председатель Общественного совета Минкульта. Возможно, я и обостряю мои оценки Сенчина, Иванова, Пулинович, Коляды, но делаю это сознательно, хотя мог и отделаться дежурными фразами типа: «любопытно», «имеет право на существование» и т. д. Конечно, и у них есть свой читатель и зритель, но все они при этом откровенно и агрессивно навязываются публике. Иногда вопреки очевидному. А потом в ЛГ приходят письма: «Дорогая редакция, прочла новый роман имярека. Бред какой-то, а критики уверяют, что он гений! Наверное, я ничего не понимаю в литературе…» Вот для таких читателей я и обостряю: не волнуйтесь, все вы правильно понимаете, не нравится — выбросите в корзину…

Между тем, есть замечательный драматург моего поколения… Это Владимир Малягин. А вы про него, небось, даже и не слышали, хотя, прочитав хотя бы одну пьесу или инсценировку Малягина, вы Коляду даже в руки потом не возьмете, настолько очевидна при сравнении разница в даре и мастерстве… Но в том-то и дело, что читателю-зрителю даже не дают возможности сравнить. Наши оппоненты не понимают, что такое конкуренция качества в искусстве, они борются с нами замалчиванием и прямыми запретами. Например, когда Бояков захватил MXAT им. Горького, у меня там шли на аншлагах три пьесы. «Контрольный выстрел» в постановке Говорухина играли с 2001 года! Вторая вещь в постановке Дорониной «Как боги». И третья — плод совместных усилий Валентина Клементьева и Михаила Кабанова. «Особняк на Рублёвке». Зритель все три спектакля обожал. Что сделала новая команда, пришедшая в театр? Они просто сняли все три спектакля. Почему? Да потому что я давний, как говорится, идейно-художественный оппонент Боякова и Прилепина. Вот и вся недолга. Поэтому те беспомощные спектакли на современную тему, которые предложила зрителям «новая команда», сравнить теперь не с чем… Был замечательный нормативный русский театр, а теперь… Но я противник нецензурной брани на страницах прессы.

— Какие качества вы цените в человеке?

— Благородство, порядочность, чувство благодарности. Неблагодарный человек — это потенциальный предатель. В последние годы я, к сожалению, убеждался в этом, неоднократно…

Беседовал Александр Дубровин

Газета «Хакасия», ноябрь 2020 г.

Светлого будущего нам не обещают…

— 2020-й скоро, дай Бог, закончится. Каким он был для писателя Полякова?

— Год был сложный, как и у большинства. Сначала несколько месяцев сидел в затворе в Переделкине, хоронясь от коронавируса. Потом, в августе, все-таки решились с большой компанией отправиться в путешествие на теплоходе по Волге, Каме, Белой: Москва-Уфа-Москва… На борту все и заболели. Я попал «по скорой» в новый инфекционный комплекс «Вороново», выстроенный весной в чистом поле в полcта километрах от Москвы. Там поставили на ноги, спасибо докторам! Но организм до сих пор еще по-настоящему не окреп, не восстановился. Тяжелая хворь! Советую беречься, как только возможно.

2018-й и 2019-й были для меня очень плодотворны: я закончил и выпустил роман «Веселая жизнь, или Секс в СССР», написал эссе «Желание быть русским», печатавшееся в ЛГ с продолжениями, сочинил пьесу «В ожидании сердца». После таких «творческих эксцессов» я потом обычно около года чувствую себя, словно севший аккумулятор — требуется подзарядка от жизни. Наверное, по этой причине «весенний карантин» был посвящен в основном редактированию и составлению сборников, большинство из которых уже вышли в свет: «Времена жизни. Избранные стихи и статьи о поэзии», «Мысли на ветер». «Афоризмы и извлечения» (издательский дом «Аргументы недели»), «Зачем вы, мастера культуры? Сборник статей» (издательство «Книжный мир»), 8-й том собрания сочинений в 12 томах (ACT). Кстати, сидя в изоляции, я закончил составление этого 12-томника, сейчас сдается в производство 9 том — публицистика, затем в работу пойдет 10-й — драматургия.

— Каким образом удается выпускать книги в таких очень разных по духу издательствах?

— А почему бы и нет? Если писатель свободен духом и интересен читателям, а не премиальным жюри, он волен в выборе издателей. С ACT я сотрудничаю с 2008 года. Они выпустили десятки моих книг, новинок и переизданий. И хотя это могучее издательство не занимается таким же энергичным продвижением моих сочинений, как, скажем, книг Иванова, Яхиной, Водолазкина, уходить из ACT я пока не планирую. У них, кстати, на мои претензии есть весомое возражение: «Вы и без всякой рекламы прекрасно расходитесь!» С Дмитрием Лобановым и его «Книжным миром» я тесно работаю с 2014-го, там выходит в основном моя публицистика. Летом выпустили новую редакцию эссе «Желание быть русским. Заметки об этноэтике», которое стало толще и, надеюсь, интереснее в полтора раза. В новой версии нашла отражение и та борьба, которая весной развернулась вокруг поправок в Конституцию, в частности, по вопросу включения слова «русский» в Основной закон. Готовим с Дмитрием Лобановым сборник моей новой, «ковидной» публицистики за 2020-й.

А вот с издательским домом «Аргументы недели» я сотрудничаю лишь второй год, но чрезвычайно плодотворно. Раньше я много лет публиковал свои статьи и интервью в этом еженедельнике, который возглавляет один из самых бесстрашных журналистов нашего времени Андрей Угланов. В этом издательском доме вышли мои сборники «Три позы Казановы. Извлеченная проза», «Быть русским в России. Статьи и эссе», а также «Селфи с музой», куда включены мои иронические эссе о писательском ремесле — «Как я был поэтом», «Как я был врагом перестройки», «Драмы прозаика», «Как я построил „Демгородок“» и др. Сейчас в производстве и скоро выйдет в свет трехтомник моих интервью за 35 лет. Есть там и наши с Вами беседы, Леонид Васильевич.

Судя по всему, появилось еще одно уважаемое издательство, благосклонное ко мне. Это — знаменитый «Прометей». Они готовят к выпуску сборник работ доктора филологических наук Михаила Голубкова и его семинара, посвященных моему скромному творчеству, а также новую книгу Ольги Яриковой «Юрий Поляков: колебатель основ или охранитель устоев?»

— История с «двухсерийной» пандемией сильно сказалась на работе книжных магазинов. А как личные успехи?

— Не жалуюсь. Не залеживаюсь. И конфликтные объяснения с издателями чаще всего происходят из-за того, что те не успевают своевременно выполнять заказы магазинов на мои книги, так как они быстро раскупаются. Да и допечатку тиража тоже делают не всегда оперативно. Открою секрет: мне даже пришлось вставить в договор специальный пункт: если издатель не осуществляет допечатку в установленные сроки, когда на складе осталось оговоренное количество экземпляров, я имею право расторгнуть договор в одностороннем порядке. Помогает.

Конечно, угнетает то, что происходит в доронинском МХАТ имени Горького. Безумно переживаю за униженную и оскорбленную и Татьяну Васильевну. Да и себя жалко: все-таки не часто у драматурга снимают из репертуара три идущих на аншлагах пьесы. Михаил Булгаков буквально заболел, когда в том же МХАТе у него запретили одну пьесу. Правда, это были великие «Дни Турбиных». Впрочем, все равно эти мои слова вы не напечатаете. Знаю, в ЛГ запрещено писать о том, что творят в прославленном русском театре «православные патриоты» Бояков и Прилепин. При мне, если помнишь, таких запретов на правду в «Литературке» не было…

— Публицистических книг заметно стало больше. Чем это объясняется?

— Во всем мире бум «нон-фикшн». Мы не исключение. Впрочем, такие жанры всегда были в чести: «История Пугачевского бунта» Пушкина, «Фрегат „Паллада“» Гончарова, «Остров Сахалин» Чехова, «История моего современника» Короленко, «Жизни господина де Мольера» Булгакова, «Память» Чивилихина, «Лад» Белова, «Чаша» Солоухина… Впрочем, у нас есть и своя специфика. В советский период художественная проза пользовалась особым спросом еще и потому, что именно ей удавалось приоткрывать, обходя цензуру, некоторые табуированные темы — социальные, политические, исторические… Та же «дедовщина» в армии сначала «засветилась» в беллетристике (в моих «Ста днях до приказа»), лишь потом став темой публицистики и документалистики. Теперь такой проблемы почти нет. Но есть и еще одна причина, о которой больно говорить. Современная российская проза, особенно та, что на виду и на слуху, за редким исключением настолько низкого качества, что измученный халтурой читатель берет с полки «нон-фикшн»: там нет новаторства с просроченным сроком годности и косноязычных художеств, но зато есть любопытная фактура, информация и кое-какая аналитика.

— «Лета к суровой прозе клонят…» Каковы творческие замыслы?

— Как без замыслов? Чем меньше сил, тем больше планов. А мне завтра стукнет 66 лет. Потихоньку пишу рассказы из цикла «Советское детство». Два из них были опубликованы в ЛГ. Надеюсь, в следующем году издам в ACT первую книжку этого цикла. Возможно, кому-то из нашего поколения удастся написать нечто о советском детстве, сопоставимое по уровню со шмелевским «Летом Господнем». Почему нет? Неожиданно очнулся начатый несколько лет назад и перешедший в «спящий режим» сатирический роман о телевидении. У меня большой опыт в этой сфере, в околоэфирном пространстве я встречался с самыми разными людьми. Кстати, на передаче «Контекст» (канал «Культура») мне довелось поработать вместе с Ольгой Любимовой — нынешним министром культуры, а в ту пору директором программы. В общем, есть о чем поведать любопытному читателю…

— Как дела в Национальной ассоциации драматургов?

— Национальная ассоциация драматургов (НАД) выполняет завет российского героя: «Работайте, братья!» В ситуации, когда идет целенаправленное разрушение нормативного и традиционного русского театра это непросто, но во времена Булгакова и Эрдмана было еще хуже. Проводим вместе с ООО «Театральный агент» третий сезон нашего конкурса на лучшую современную пьесу «Автора — на сцену!». Прислано в жюри около 400 работ. Есть очень интересные. На помощь государства надежд мало. Мы же не банк и не либеральная «радиовещалка». Спасибо, моя дочь Алина взяла на себя основную организационную нагрузку. Естественно, на общественных началах, как говорили прежде. Сейчас вливаемся в Союз писателей России. По уставу, членами этой организации могут являться не только физические, но и юридические лица, сохраняя при этом максимум организационной самостоятельности, не говоря уже о творческой. НАД и СП РФ в идейно-творческом смысле — соратники и единомышленники, а функционирующей секции драматургов сегодня в самом большом и влиятельном союзе писателей нашей страны не наблюдается. Вот мы и решили соединить усилия по отстаиванию традиционных ценностей в литературе. Философы называют это, кажется, синергией…

— Ждать ли новых пьес и спектаклей?

— Да, несколько театров приняли к постановке драму «В ожидании сердца». Когда премьеры — Бог весть. Ковид… Прошли очень удачные премьеры в Липецке, Чайковском, Рыбинске… Но поехать не смог. Ковид… Начал новую пьесу. Кому отдам — даже не заморачиваюсь. Ковид… Из-за второй волны пандемии пришлось перенести на следующий год мой авторский театральный фестиваль «Смотрины». Надеюсь, в следующем сезоне удастся провести. Увы, ковид для театрального искусства — это, как дизентерия для наступающих полков. Но ничего не поделаешь. Будем работать. Светлое будущее нам обещали только коммунисты, да и то ошиблись в прогнозах…

Беседовал Леонид Колпаков

«Литературная газета», ноябрь, 2020 г.

Засекреченное будущее

— Юрий Михайлович, поскольку это интервью предполагается опубликовать в православной газете «Благовест», сразу спрошу о главном. Есть ли Бог в вашей жизни? Как отражается эта тема в ваших произведениях, или она, может быть, только в ваших планах?

— Еще в младенчестве, тайком от партийных родителей, меня крестила моя бабушка Марья Гуриевна, в храме на Пятницкой улице. В те годы это было распространенное явление. Все всё знали, и это делалось как бы по умолчанию. Но до сих пор я считаю себя человеком, стоящим на пути воцерковления, хотя вопросы веры меня интересовали давно. В советское время многие из нашего поколения, не посещая храмов и не общаясь с батюшками, черпали сведения о религии в целом и о православии, в частности, о Священном писании, как ни странно, из атеистических книжек «Политиздата», например из популярных изложений Библии польского писателя Киосидовского. Много информации о вере мы получали на лекциях по истории религии, хотя критика там занимала достаточно много места.

Что же касается моих книг, то проблема религиозного сознания, тема прихода человека к Богу затрагивается во многих моих повестях, романах, пьесах. Как пример можно привести роман «Грибной царь». Там есть линия отца Вениамина, который был партийным пропагандистом, организатором «комсомольской антипасхи», а потом тяжко заболел, пошел за помощью в храм, выздоровел и стал активным батюшкой. Я во многом списал его с реального человека, отца Валентина, с которым я познакомился в 1990-е годы, когда мы небольшой делегацией ездили в Косово, где бесчинствовали, громя монастыри, албанцы. Возили нас по краю в бэтээрах под охраной индусов-миротворцев.

В моей комедии «Золото партии» бывший секретарь крайкома КПСС спорит о вере со своим внуком — приходским священником. Надо сказать, зрители следят за этим спором, затаив дыхание. Точнее, следили, так как, захватив МХАТ имени Горького, так называемая «команда православных патриотов» во главе с Волковым и Прилепиным, тут же этот спектакль, шедший на аншлагах, вычистили из репертуара. В новой драме «В ожидании сердца», которая готовится к постановке, у меня появляется мать-игуменья, настоятельница монастыря…

— Чтобы писать о православии, надо самому знать, понимать тему, погружаться в эту среду, ездить в паломнические поездки…

— Я все-таки светский писатель, я не описываю жизнь клира изнутри, как отец Ярослав Шипов или владыка Тихон Шевкунов. Однако мне доводилось участвовать и в паломнических поездках по святым местам, по монастырям. Еще при Советской власти, приезжая в новый город, я обязательно заглядывал в действующую церковь, но скорее — из любопытства. Только во взрослом возрасте у меня появилась духовная потребность ходить в храм. Однако, у моего поколения, и себя я не исключаю, как мне кажется, нет той полноты религиозного чувства, которое воспитывается с детства. Оно должно идти от сердца, а у нас же — больше от ума. Но ощущение благодати, мистической связи с горним миром мне все-таки знакомо. У меня дома много икон и религиозной литературы, и она не просто стоит на полках.

— Удалось ли заложить понятие веры, привить религиозные основы вашим детям, внукам?

— Целенаправленно — нет. Но когда идем в храм или едем в монастырь, всегда берем их с собой. Сейчас возможностей узнать, увидеть, приобщиться и понять гораздо больше, чем было у нас.

— Как вы считаете, что важнее: религиозное воспитание или общее культурологическое?

— Конечно, надо дать в первую очередь детям необходимые представления об основах и истории религии, то есть опорные знания. И показать, что всегда значила вера для народа и его культуры. Люди по-разному одарены религиозной чуткостью: кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Но развивать это чувство надо у всех. Хорошо, если бы Церковь в приобщении к вере учитывала особенности восприятия разных групп населения, разных страт общества. Например, я — советский интеллигент, и мне какие-то вещи надо объяснять соответственно моему понятийному аппарату. Есть немало интересных религиозных мыслителей. На меня сильное впечатление произвели работы Виктора Тростникова. Знаю, он оказал большое влияние на научную интеллигенцию, умея понятным ей языком, вплоть до использования высшей математики, убеждать вчерашних атеистов и агностиков в бытие Божием. С интересом всегда читал книги дьякона Андрея Кураева. Жаль, что сегодня он стал конфронтационной фигурой.

— Вы уже не первый год являетесь членом попечительского совета Патриаршей литературной премии. Можете ли сказать, что у нас есть православная литература? И кто из авторов вам запомнился?

— Несомненно, православная литература у нас есть. У нас немало пишущих батюшек и монахов. Недавно ушел из жизни мой литературный сверстник, с которым мы вместе входили в литературу, поэт Владимир Нежданов (отец Владимир Котов). Он был дьяконом в Шереметьеве, потом стал священником. Поначалу ходил в учениках Андрея Вознесенского, но потом перерос эту эстетику и стал православным поэтом, в «Литературной газете» к Рождеству и на Пасху мы часто печатали подборки его стихов. Я написал предисловие к его книге. Потом у него вышел сборник приходской прозы «Хлебные крошки из карманов моего подрясника». Мне нравится также, как пишет протоиерей Ярослав Шипов, интересная проза по православной тематике у Олеси Николаевой. С нетерпением жду каждой новой статьи и передачи блестящего православного публициста Александра Щипкова.

Как-то, выступая на церемонии вручения Патриаршей литературной премии, Святейший Патриарх Кирилл сказал, что не надо ограничивать произведения, присылаемые на конкурс, приходской литературой. «Мы открыты для всей литературы, если она изначально оценивает мир с позиции православия», — сказал он. Не надо думать, что православная литература — это литература благостная. Нет! Если вы так описали грех, что после этого читатели зареклись грешить, вы тоже православный писатель и тоже имеете право претендовать на Патриаршую премию. Это не дословно, но смысл сказанного Патриархом был именно таков. Не надо обходить острые темы, закруглять острые углы. Вот Достоевский. Он православный писатель? Да. Еще какой! Но разве ж он закруглял острые углы? Нет, напротив, обострял.

— У нас в Рязани был известный поэт Анатолий Сенин, который написал такие строки: «Слова живут не так, как люди, которые сказали их». Нередко бывает, что человек, написавший определенное произведение, высоконравственное или низкое, сам по себе человек противоположного формата. Почему так получается?

— К слову, обе ветви моего рода происходят из рязанских земель. Ну эту особенность творческой публики заметили давно. Кстати, в конце 1970-х я написал стихотворение «Молоденький учитель», которое заканчивалось так: «Нет, нелегко поэтам жить по своим стихам!» Жизнь, поступки, поведение людей, увы, зачастую не укладываются в каноны православной веры. Грешников больше, чем праведников, искусство и искус — однокоренные слова. Но, как сказал классик, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…»

— Надо ли отделять пишущего человека от его произведения и не воспринимать буквально? Бывает ли так, что автор, скажем так, недостаточно высокодуховный, а книга его — почти образец духовной литературы?

— Я бы не ставил знак равенства между религиозностью и нравственностью. Например, один из лучших поэтов-моралистов Николай Заболоцкий был пантеистом. И что? Мне кажется, сама идея поверять художественную литературу религией неверна, точнее, слишком прямолинейна. Я не против того, чтобы творчество Гоголя, Лескова, Толстого рассматривать, как профессор М. Дунаев, с точки зрения православия. Можно и нужно. Только при этом не надо забывать, что есть и другие точки зрения. Да, у Маяковского немало стихов в духе журнала «Безбожник», но поэт-то он все равно грандиозный! Есть Пушкин «Гаврилиады» и Пушкин «Отцов-пустынников…» Есть Гоголь «Вечеров на хуторе…» и «Выбранных мест…». Возьмем Блока: в его стихах есть христианские мотивы, а есть и эзотерика, теософия. Литература — очень, очень сложный феномен. Здесь не всё так однозначно. Мы всё это проходили перед революцией, когда в церквях велся учет количества причастников за определенное время. Формализм привел к тому, к чему привел: к катастрофе, разрушению государства.

— Если вернуться к нашим дням, к постперестроечным изданиям, мы видим, что лауреатами литературных премий становятся авторы (например, Людмила Улицкая) пошлых, с массой нецензурных выражений произведений. Мерзость как образец вошла в нашу жизнь, можно сказать, легализовалась…

— Действительно, нецензурная лексика начала прямо-таки насаждаться и даже поощряться с конца 1980-х — начала 1990-х годов прошлого века. Это стало модным. Считалось, что проза без бранных слов — не проза. Увы, такова в то время была государственная политика. Одно из звеньев активно проводимой десоветизации. Мол, при коммунистах материться печатно была нельзя, а при демократии можно. У меня на эту тему в «Комсомольской правде» в то время вышла статья «Десовестизация». Считалось, что таким образом уничтожается советский пуризм и бесполость. Думаю, многие в глубине души понимали всю мерзость, но такова была политика, авторам это приносило премии и хорошие гонорары. Но когда Виктора Ерофеева, большого любителя ненормативной лексики, на встрече с читателями в прямом эфире попросили прочитать страничку из новой книги, он покраснел и отказался… Стыдно стало.

Но сейчас шарахнулись в другую крайность: целлофанируют и маркируют классику, например, Шолохова «Тихий Дон», из пьес Шекспира убирают сцены, которые «могут травмировать ребенка». Но таким образом и в сказке «Репка» можно намек на групповой секс усмотреть. Тут надо вспомнить, что варваризация (выражение Семена Франка) общества и попытки разбавить элитарную культуру площадной — обычное дело после революции, а именно революция случилась у нас в 1991-м. Какая — это уже другой, отдельный разговор. Да, мы это пережили. И моду на матерщину в изящной словесности тоже пережили. Сейчас у нас другая беда: чудовищно упал художественный и языковой уровень литературы. Многие сочинения не просто плохо, а убого и безграмотно написаны. Но именно они получают премии «Большая книга», «Ясная поляна», «Букер»… Кто-то очень заинтересован в том, чтобы наша литература, всегда оказывавшая огромное влияние на общество, пребывала в ничтожестве… Писатели разучились заглядывать в день грядущий. И главная проблема нашей нынешней общественной жизни — это отсутствие внятного футурологического проекта. А серьезный политик обязан быть прагматическим мечтателем. Однако складывается такое впечатление, что будущее от наших граждан стараются чуть ли не засекретить. Конечно, верующих людей всегда греет мысль о грядущем царствии небесном. Но и перспективы нашей земной российской жизни не помешало бы знать, в том числе православным активистам и отцам-пустынникам…

Беседовала Ирина Евсина

Газета «Благовест», ноябрь 2020 г.

Не прозевать вдохновение!

Политолог и публицист Константин Кеворкян беседует с писателем Юрием Поляковым накануне его 66-летия.

— Юрий Михайлович, в свой день рождения поневоле осмысливаешь прожитые годы, тем более, в Вашем случае это сразу несколько переломных эпох. По Вашим ощущениям — былая большая страна уже утрачена нами навсегда? Не занимаемся ли мы маниловщиной, рассуждая о возрождении былого Союза — пусть даже и на новых основах?

— Как-то сразу вспоминаются после Вашего вопроса строчки поэта Николая Глазкова:

Чем эпоха интересней для историка,

Тем для современников — печальней…

Мне кажется, тот Советский Союз, в котором я родился, вырос, сформировался, уже, увы, невосстановим. Причин для этого печального прогноза много. Есть причины, объективные, связанные с неумолимыми законами геополитики и историческим вектором развития. Есть и субъективные. Когда-то, в начале 1990-х я написал так: «Если Господь хочет погубить народ, Он заставляет его выбирать между Горбачевым и Ельциным». Но главная причина, по-моему, заключается в том, что СССР был устроен отцами-основателями как своего рода «инкубатор», где за счет союзного бюджета и при попечительстве Центра, вызревали новые государства. Зачем? О, это отдельный разговор, ведь Мировая революция была одной из версий глобализации. Москва буквально «высидела» суверенитеты нынешних лимитрофов. Даже когда начался развал, в Кремле никому не пришла в голову простая схема: республики выходят из состава Союза в тех же границах, в каких вошли. Принадлежность остальных территорий, присоединенных за 75 лет по административным соображениям, решается на референдумах. Вы же понимаете, в таком случае сегодня не было бы проблем Новороссии, Приднестровья, Семиречья, Карабаха, Абхазии, Южной Осетии и так далее. Но, видимо, задача сохранения СССР вообще тогда не ставилась на повестку дня. Личная власть ценилась выше целостности страны.

Сегодня мы имеем то, что имеем. Но мы обязаны сохранить в своей политической и экономической орбите отторгнутые куски Русского мира и земли исторически неразделимых с нами народов, а потом создать условия для их воссоединения с материковой Россией. На мой взгляд, эта задача должна стать ключевой для нашей страны, такой же доминантой, какой было собирание отчих земель для московских князей и первых царей. Такой же, как для сионистов создание еврейского государства в Палестине, что казалось невозможным. Почему нет? Более того, именно эта сверхзадача должна стать сердцевиной национальной идеи и формирующейся при лютом сопротивлении либералов нашей государственной идеологии.

— Меня не оставляет ощущение, что в 2014 году нами было сделано далеко не всё, чтобы изменить трагический ход событий на Украине. Некоторые скептики даже утверждают, что причины этого находятся не только в Киеве, но и в Москве. Нет ли у Вас такого же ощущения?

— Я тоже живу со схожим ощущением. Просто убежден, что превращение Украины в анти-Россию заранее планировалось и поддерживалось весьма влиятельными силами из нашей столицы, а в 1990-е — даже из Кремля. Подозреваю, невнятная пассивность РФ на постсоветском пространстве обусловлена теми договоренностями с Западом, по которым власть в нашей стране была передана «семье». Достаточно вспомнить те персонажи, что при Ельцине отвечали за СНГ. Это же паноптикум! Наш правящий слой и сегодня угрожающе неоднороден, «подзападников» там предостаточно. Помню, лет десять назад я оказался в высоком кремлевском кабинете, где просил профинансировать приложение к ЛГ, посвященное современной украинской литературе, прежде всего — русскоязычной. Волоокий столоначальник посмотрел на меня с недоумением и сказал: если газета займется Северным Кавказом, нас поддержат, а на Украину ему плевать. Так и сказал…

— Когда-то в разговоре Вы обмолвились, что Вы «больший Путин», чем сам Путин. Разве так бывает?

— Так не бывает. Но сказано было иначе, мол, я «возможно, больший путинец, нежели сам Путин». А вот так бывает и очень часто. Настоящий лидер, выбирая курс и принимая решения, опирается на господствующие идеи и общественные настроения, а их как раз отчетливее всего выражают публицисты. Не Филипп же Киркоров! Вы, Константин, — сами глубокий публицист-аналитик, и прекрасно это понимаете. Но ведь мы, как публицисты, не скованы в своих умственных моделях и устремлениях обременениями реальной власти, а политик скован и обусловлен. Модель — это одно, а поступок, влекущий за собой неизбежные последствия, — это совсем другое. Мы с Вами все девяностые писали о том, что Россия не должна бегать на поводке у Запада, что нужно рвать ошейник. Это цель. А средства? Путин, как реальный политик, начал постепенно рвать цепь, восстанавливать суверенитет, но учитывая ситуацию, всякие настроения и позиции, даже те, которые ему не нравятся. Я был на историческом форуме в Кремле, когда было объявлено о «возвращении Крыма в родную гавань». Думаете, все лица светились счастьем? Ничего подобного… Не с этим ли связана нынешняя позиция России в отношении Донбасса? Мне кажется, главная драма нашего президента заключается в том, что он смог в своей политике быть настоящим Путиным процентов на двадцать, а то и меньше. В 2014 году на повестке стояла судьба всей Новороссии, но решение приняли лишь по Крыму. Почему? Большая политика сродни шепоту любовников под одеялом. О чем они там договорились, можно только догадываться… Думаю, именно за чрезмерный путинизм меня и попросили на выход из президентского совета по культуре после выпуска в свет книги «Желание быть русским». Еще одна тревожная закономерность: в последние годы в культурной сфере на ключевые посты слишком часто выдвигаются бывшие или латентные антипутинцы. Самый вопиющий пример — это околотеатральный менеджер Бояков, оказавшийся во главе легендарного доронинского МХАТа. А ведь еще недавно он фотографировался в майке с надписью «Хутин — пуй!». К чему бы это? Боюсь, этот караул очень скоро устанет…

— Вам приходилось общаться с различными государственными деятелями и руководителями современной России. Писатель, в какой-то степени, является и психологом — есть ли некая объединяющая эту прослойку черта характера?

— Есть. За редким исключением это люди, которым личное благополучие и благосостояние важнее судьбы Отечества. Причем, это не зависит от того, кто они: консерваторы или либералы, верующие или атеисты… Даже наши патриоты, оказавшись при чинах, начинают любить Отечество с гедонистической ленцой. А тех, кто проявляет неуместную пассионарность и жертвенность, по моим наблюдениям, быстренько выдавливают из власти. Но без жертвенности и бескорыстия изменить или серьезно откорректировать ход истории невозможно. От ленивых бюджетных патриотов страна устала не меньше, чем от продажных либералов.

— Вы в своей публицистике часто касаетесь проблемы «национализации» российской элиты. Но кроме верных читателей, кто-нибудь Вас слышит наверху?

— Об этом я пишу давненько. Первой, пожалуй, была моя статья «Наши гостомыслы», опубликованная в середине 1990-х. В 2017-м я собрал статьи на эту тему в сборник «Перелетная элита», вышедший в известном Вам издательстве «Книжный мир». Кстати, столь модное сейчас у нас, но особенно на Украине, словечко «соросята», применяемое к продажной прозападной интеллигенции, тоже придумал Ваш покорный слуга: так называлась моя колонка в «Труде», кажется, в 1996-м. Мне тогда сразу позвонили из фонда Сороса и предложили лекционное турне по США, но я отказался. Еще несколько лет назад тема «элитной пятой колонны» была почти табуирована. Любопытная деталь: свою статью «Перелетная элита» я, будучи еще главным редактором, не мог в 2016 году напечатать в «ЛГ». Почему? Ну, я же не владелец, как Проханов, газеты. Опубликовал лишь в «Свободной прессе» у Сергея Шаргунова. Сегодня же тема антинациональной элиты стала общим местом. В шоу Владимира Соловьева ее поднимают по много раз за вечер. Но на кадровой политике, по-моему, это никак не отражается. Откровенные агенты влияния, ставшие бюджетными патриотами, сидят на тех же местах и делают то же самое, что и в 1990-е. Недавно один крупный чиновник, который за двадцать лет работы в правительственной структуре буквально выжег патриотическое направление в нашей литературе, получил державную премию «за укрепление единства российской нации». Хоть стой — хоть падай… Впрочем, у Штирлица тоже были и немецкие награды.

— Не проигрываем ли мы идеологическую битву за нашу молодежь. Сейчас на неё куда большее влияние оказывает не мудрое слово писателя, а какой-нибудь развязный блогер или репер. Неужели так примитивно выглядит наше скорое будущее?

— Реперы — это вообще для меня загадка. Когда удается почитать их «кричалки» на бумаге, сразу приходит в голову Ходасевич: «Бог знает, что еще бормочешь, ища пенсне или ключи…» К поэзии это имеет такое же отношение, как вопль «Ой, нога!» к народным украинским песням. Но что же вы хотите, если 9 мая в день 75-летия Победы на ТВ не прозвучало ни одного стихотворения поэтов-фронтовиков. Настоящую поэзию просто выдавили из эфира. А чтобы вести идеологическую битву за молодежь, надо иметь идеологию. Спасибо, отказались от антипатриотической риторики в СМИ, хотя самоуничижительные учебники истории, написанные в 1990-е, еще используются в школах и вузах. Да и учителей-гуманитариев, получивших образование в 1990-е, надо иной раз, по сути, переучивать. Известны случаи (об этом писали, в частности, в газете «Культура»), когда абитуриентов, поступающих на гуманитарные факультеты, специально заваливают на экзаменах за излишний патриотизм. Такие там не нужны! Журналистский корпус, особенно в Москве, Питере, Екатеринбурге, буквально пронизан сервильным западничеством, а также истерическим антисоветизмом. Помню, на позапрошлом съезде Союза журналистов Сванидзе так и заявил: «Журналист — это синоним к слову „либерал“». Можно отмахнуться, мол, болезненная фантазия человека с тяжелой наследственностью? Да как сказать… В Америке эта греза стала реальность, и тотальный информационный бойкот Трампа — тому свидетельство. Это просто чудо, что среди нашей молодежи до сих пор встречаются имманентные патриоты. Видимо, сказываются глубоко залегающие семейные традиции. В общем, битву за молодежь мы еще не начинали. Таврида? Бывал я там. Странное осталось впечатление. Скажем, на вечернем концерте под крымскими звездами я не услышал ни одной отечественной песни. А среди юных поэтов, отобранных из тысяч претендовавших на участие в творческом семинаре, не нашлось ни одного автора с отчетливой патриотической тематикой. Это как?

— Можно предположить, что следующий 2021 год окажется весьма непростым: искрит по всему периметру Российской Федерации. «Перестройка-2» становится реальностью?

— А что же Вы, Константин, хотите, если тридцать лет мы занимались тем, что происходило в лимитрофах по периметру России, по остаточному принципу. Более того, до начала нового века мы еще и экономическую базу для создания новых этнократических режимов обеспечивали: нефть, газ, транзит, кредиты… Да и сейчас… Если Армения — союзник, как там мог прийти к власти проамериканский президент? Если Белоруссия — часть Союзного государства, о какой «многовекторности» может идти речь? В браке это называется изменой. В политике — двурушничеством. Ладно, в 1990-е у нас у самих в Отечестве рулила компрадорская власть. Времена изменились, или просто, как писал Маяковский, «потянуло порохом со всех границ»? А есть ли у нас реальный потенциал для жесткого влияния на бывшие республики СССР. Я не знаю… С другой стороны, если нет желания, то и потенция не понадобится.

— Вы никогда не стеснялись своей «русскости» и самого понятия «Русский мир». Русский мир с утратой Украины понёс огромные территориальные и людские потери, которых он не нёс, пожалуй, с 1941 года. Реально ли, по Вашему мнению, примирение русской и украинской частей восточного славянства в обозримом будущем?

— Трудный вопрос для неспециалиста. Возможно. Вам, как знатоку этой проблемы, мои построения покажутся наивными. Тем не менее… Я получил советское интернациональное воспитание и, скажу, откровенно: своей русскостью не заморачивался до конца 1980-х, считая это, как и большинство выходцев из «титульных» семей, делом второстепенным. По-настоящему, я осознал свою этническую принадлежность от обиды, когда в конце перестройки прессу и телевидение захлестнула волна глумливой русофобии. Я был поражен, обнаружив, что можно относиться к человеку плохо только потому, что он русский. Это была серьезная ошибка наших «этнических демократов», стоившая им в конечном счете преобладания во власти. Сейчас они делают вид, что ничего такого не было, но мы-то помним! Кстати, я, видимо, имею некоторое отношение к названию фонда «Русский мир». В конце 2006-го или в начале 2007-го на заседании Совета по культуре президент Путин сказал, что вскоре будет создана специальная структура для продвижения и поддержки за рубежом русской культуры. Через неделю ЛГ вышла с шапкой «Мы наш, мы Русский мир построим!» Ее придумал я. А через два-три месяца был зарегистрирован фонд «Русский мир». Но, возможно, это совпадение…

Да, русские сегодня, пожалуй, — самый большой разделенный народ. Не понимаю, почему никто не ведет речь о его воссоединении в адекватных исторических формах? Кто нам мешает хотя бы напоминать, что такая проблема существует? Обвинят в имперских амбициях?

Да нам уже и так пришили все грехи, какие только существуют. Осталось обвинить в том, что мы без хрена едим афроамериканских младенцев. Что же касается «Незалежной», то напомню: Лев Гумилев относил западных и восточных украинцев к разным суперэтносам: к европейскому и русскому. А казанских татар, между прочим, он относил к русскому суперэтносу. Боюсь, выход теперь один: два народа — два государства.

— Тесно связанная с былой Малороссией и нынешней Украиной южнорусская литература дала отечественной словесности десятки первоклассных писателей и поэтов. В связи с общим перерождением Украины, эта литературная традиция иссякла или она примет характер некой иной, альтернативной «большой России» русской литературы?

— Можно, конечно, говорить о русскоязычной украинской литературе, как можно говорить, скажем, и о русскоязычной еврейской литературе, к которой относится, к примеру, прекрасная писательница из Ташкента Дина Рубина, живущая ныне в Израиле. Мы с ней когда-то дебютировали в одном номере журнала «Юность». Но все же те авторы, которые, живя в границах Украинской ССР, писали на языке Пушкина, относились, без сомнения, к русской литературе. Так же, как Гоголь, Багрицкий, Бабель, Булгаков, Катаев… Региональные особенности? Они есть. Как без них! Но, думаю, сибирская и поморская проза отличаются от московской версии нашей словесности даже поболее, чем южнорусская школа.

Я неплохо помню ситуацию на Украине до распада СССР, русская речь там преобладала, и не благодаря, а, скорее, вопреки государственной политике, которая была направлена на поддержку национальных языков союзных республик. Помните, мы в начале говорил об «инкубаторе»? По сути, политика «коренизации» продолжалась до распада, хотя и не носила той директивности, как в 20–30-е годы. На Украине эти усилия были не столь заметны, так как она никогда и не была одноязычной территорией. И это определяло многое, в том числе, яркую «южнорусскую школу». «Скажи мне, Украйна, не в этой ли ржи Тараса Шевченко папаха лежит?» — вопрошал «украинец» Михаил Светлов почему-то по-русски.

Помнится, на студии имени Довженко покойный Андрей Бенкендорф в 1987 году снял экранизацию моей повести «Работа над ошибками» на русском языке, а уже потом был сделан дубляж и напечатаны несколько копий на украинском. Не наоборот! Мои пьесы с успехом шли на Украине в русских театрах, в частности, в Харькове и Днепропетровске. Кажется, десять лет назад мы с женой Натальей, родившейся, между прочим, в Борисполе, гостили у Витольда Павловича Фокина: он оказался давним поклонником моего скромного творчества и водил меня по киевским книжным магазинами, показывал полки с моими книгами. Кстати, Фокин уже тогда предсказывал неизбежный раскол Украины на две-три части. И оказался прав. Думаю, «русская часть» «Незалежной» так или иначе будет интегрирована в Россию, а ее литература просто станет частью нашей общей словесности, сохранив, конечно, свою специфику и тематику. Очень жду большую прозу о событиях на Донбассе, написанную настоящим художником, а не залетным борзописцем в камуфляже. Если в какой-то части бывшей УССР все-таки сложится и устоит органичное украинское государство, то и литература там будет развиваться на мове, а точнее — на «мовоязе», да простится мне такой неологизм. Но никто и не скрывает, что в последние два десятилетия украинский язык развивался прежде всего усилиями лингвистов, получивших госзаказ максимально развести русский и «мовояз» по словарному составу. Основы для украиноязычной словесности были заложены еще в позапрошлом веке, но в основном в советскую эпоху. Однако серьезных успехов «краснеписьменство» достигнет лишь в том случае, если будет равняться на великую русскую литературу, а не противостоять ей, дрожа от ненависти. Впрочем, повторяю, я не специалист, и мои предположения можно воспринимать как литературные мечтания.

— Вы один из самых популярных авторов современной русской литературы, а ещё драматург, публицист, общественный деятель… Секрет такой невероятной производительности в самодисциплине, вдохновении, обилии возникающих тем? Какова «химия» творчества?

— Самое интересное, что никакой особой производительности у меня нет и не было. Более того, я написал гораздо меньше, чем иные мои литературные сверстники. Но так как почти каждая моя новая вещь имеет успех и долгое эхо, часто переиздается («Козленок в молоке» — 30 раз!), а пьесы идут на сценах годами, собирая полные залы, порой создается ощущение, будто «Полякова много». На самом же деле я пишу примерно один роман и одну пьесы в три-четыре года. Три-четыре статьи в год. Интервью, грешен, даю чаще, так как просят. Да, «общественных нагрузок» я порой взваливал на себя чрезмерно, но сейчас их стало поменьше: откуда-то «меня ушли», откуда-то сам ушел. Интересных тем всегда вокруг много, но профессионал тем и отличается от графомана, что никогда не схватится за чужую тему. Это только у нас в кино Хабенский может играть и адмирала Колчака, и Алексея Турбина, а в литературе такое несоответствие не прокатывает. Без самодисциплины заниматься профессионально литературой просто невозможно, как без изнурительных тренировок большим спортом. О гениях не говорим, они живут по своим законам. Половина таланта — это усердие. Вторая половина — вдохновение, а это состояние непредсказуемое и сакральное. Не путать с творческим возбуждением… Усидчивость для того и нужна, чтобы не прозевать вдохновенье.

Желание быть русским наказуемо

В 46-м номере газеты «Завтра» за 2020 г. вышла наша беседа с Екатериной Глушик, чему я безмерно рад. Напомню, что моя статья «Из клетки в клетку» была опубликована еще в первом, «пилотном» номере прохановского «Дня» в 1990 году, а фрагмент моей сатирической повести «Демгородок» увидел свет в последнем выпуске «Дня» в кровавые октябрьские дни 1993-го. Все последующие годы я активно выступал на страницах «Завтра» — такое название придумал для возрожденного «Дня» Александр Проханов. Об уникальном влиянии «Дня-Завтра» на новейшую нашу историю и общественное сознание еще напишут монографии и защитят диссертации. Однако я бы хотел познакомить читателей моего сайта с полной версией интервью. Понимаю, газета — дело живое (сам 16 лет был главным редактором), а полосы не резиновые… Но все-таки обидно, что «под сокращение» попали некоторые важные для меня мысли, особенно кусок, посвященный разгрому доронинского МХАТа руками «бюджетных православных патриотов». Вот наша беседа с Екатериной Глушик без сокращений.

Ю. П.

— Юрий Михайлович, начнём нашу беседу с актуальной темы, ставшей всемирной проблемой — ковид. Вы недавно перенесли это заболевание, слава Богу, оправились. Расскажите о своём тогдашнем самоощущении. Ведь когда вы болели, ещё не было ясно, что это за недуг, чем он особенно опасен. Не было ни вакцины, ни методик лечения. И больных воспринимали чуть ли не как прокажённых или обречённых. Вам было труднее морально или физически?

— Нет, конечно, прокажённым я себя не чувствовал. А заболели мы целым коллективом. Как и много лет подряд, в августе мы большой компанией отправились в круиз. Маршрут был очень интересный: Волга, Кама, река Белая — до Уфы и обратно в Москву. И из 11 человек нашей компании 9 заболели, в том числе моя жена Наталья, еще двое, судя по всему, тоже переболели, но легко, перенесли на ногах. А двое, я и Лариса Ерёменко, жена писателя Володи Ерёменко, в прошлом главного редактора «Литературной России», попали в больницу. У меня очень высокая температура держалась 10 дней, но я оставался дома. Однако, в конце концов, согласился лечь в больницу. Меня на «скорой» отвезли в «Вороново». Там, как и в Коммунарке, буквально в чистом поле построен модульный госпиталь, рассчитанный на несколько сотен коек. Всё оборудовано по последнему слову. Профессиональный медперсонал, отработанная методика, всё чётко… Я пролежал 10 дней, и меня достаточно быстро поставили на ноги. Конечно, болезнь сильно изматывает организм, первые 2–3 недели была слабость, одышка, поскольку поражаются лёгкие и другие органы. Главное же в том, что начинается достаточно серьёзная пневмония. И, конечно, лучше с этой болезнью не встречаться. Я и сейчас до конца еще не оправился. Но, судя по всему, встретиться с этим недугом придётся многим, если не всем. Мой товарищеский совет в связи с этим: если есть возможность лечь в больницу — ложитесь. Потому что в больнице ты сразу попадаешь «в протокол лечения» под наблюдением врача. Со мной в палате лежали ещё двое: один мужчина постарше меня, второй моложе. Они поступили, когда у них только-только поднялась высокая температура, бил сильный озноб. И их буквально за два дня привели в нормальное состояние. Я лежал и думал: «Чего я-то 10 дней мучился с температурой?».

Я бы не сказал, что после ковида как-то смотришь по-другому на мир. Хотя, конечно, понимаешь, что человек легко устраним из активной жизни, иногда необратимо устраним… Лежишь, думаешь: «Вот это надо сделать, вот это надо сделать…», «ЕБЖ», как писал Толстой: если буду жив… Надеюсь, власть после этого испытания поняла, что на медицине экономить нельзя. И некая социальная собранность, думаю, у людей появилась. По себе знаю. Теперь, едва вошёл в дом, первым делом — руки мыть, как учили по телевизору. Так что нет худа без добра.

— Для писателя любое пережитое событие, полученный опыт, особенно события экстремальное — это взнос в творческую копилку. Вы уже осмыслили пережитое?

— Когда лежишь в больнице, и у тебя много свободного времени, конечно, что-то обдумываешь, строишь творческие, жизненные, организационные планы. Но сказать, что я стал каким-то другим… Человечество пережило чуму, которая выкосила 80 % населения Европы, чудовищную испанку, и это переживём.

Я взял с собой в больницу работы православного философа, мыслителя Виктора Тростникова, к сожалению, несколько лет назад ушедшего из жизни. В своих книгах он говорит с людьми, которые хотят приобщиться к вере, но воспитаны на советском атеизме и позитивизме. У нас, воспитанных в атеистической среде, свой взгляд на вещи, свое мироощущение, иное, чем у тех, кто вырос в религиозных семьях, с детства приобщаясь к вере. И Тростников очень убедительно говорит именно с такими людьми. Замечательный православный просветитель. Всем советую!

Также я взял с собой «Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского. У меня осталось ощущение, что в конце 80-х я не всё понял в этом романе. В больнице я даже не перечитал, а прочитал вещь заново. И мне стало ясно, почему эту выдающуюся книгу после перестроечного восторга стали замалчивать. Дело в том, что Домбровский — это в известной степени анти-Солженицын. Он показывает, что террор — это не плод паранойи Сталина, Берии, Ежова, а результат состояния и настроя всего общества сверху до низу. И этот взгляд резко расходится с дежурным либеральным мифом о сталинской эпохе. А начинается все с уверенности, что за лучшее борются, уничтожая худшее. Именно — уничтожая, а не преодолевая.

— В недавнем интервью Вы говорили о том, что режиссёры мало читают. А писатели? Вот рассказали, что читали, будучи в больнице, а помимо? И что читаете?

— Я читаю гораздо меньше, чем в молодости и зрелости. Замечали, наверное, как переполняется мусорное ведро, и туда все труднее втрамбовать что-то новое. Похожее состояние. Но читаю и перечитываю — привычка. И читаю сразу несколько книг. Так, у меня на столе и прикроватной тумбочке лежат рассказы Лескова, Бунина, стихи лучшего поэта моего поколения Николая Дмитриева и Евгения Винокурова, к сожалению, полузабытого ныне поэта. А ведь он был очень интересный поэтический мыслитель, хотя не уровня Юрия Кузнецова, ему не хватало парадоксальности мышления. Читаю монографию по истории архитектурного модерна. А вот современную прозу читать не могу. Тошно. Мне говорят: «Читай наискосок…» А я не могу наискосок. Если на первой странице в одном предложении встречаю четыре «которых», я бросаю чтение. Физически не могу, как, музыкант не стерпит, если певец фальшивит. Музыкант вам никогда не скажет: «Подумаешь, „трех петухов дал“, возможно, дальше будет лучше…» Не будет. И в литературе точно так же.

— У меня сейчас даже в выборе чтения идёт мнение от обратного: если какой-то книге присудили литературную либеральную премию, то, значит, читать книгу не надо. Потому что это обязательно клевета как на прошлое, так и на настоящее. Это обязательно очень плохой русский язык. Причём недавно «Книгой года» было названо произведение, которое сначала получило совершенно разгромные рецензии. Даже приведённые цитаты из книги свидетельствуют о том, что автор не владеет русским языком. Как Вы считаете, в таких вот награждениях чем жюри руководствуется? Это равнодушие к языку, литературе, кумовство или умышленная дезориентация читателя, мол, это и есть хорошее. Сбивают прицел.

— Думаю, впрочем, что это болезнь не только либеральных, но и многих патриотических премий, где тоже к художественной стороне текста относятся без особой щепетильности. Сегодня премия стала своего рода дипломом, который свидетельствует о том, что ты принят в закрытое литературное сообщество. Закрытое как раз по идеологическому, а не эстетическому принципу. Возьмите ту же Людмилу Улицкую. Ну, какой она постмодернист? Она — унылый, кондовый реалист. Но по идеологии она, конечно, либералка, причем, оголтелая. Именно за это, думаю, она скоро получит Нобелевку, так как в России накануне «транзита власти» появилась необходимость в собственной Светлане Алексиевич как неприкасаемой «мамки» оппозиции. С другой стороны, возьмите нашего с Вами старшего товарища Александра Андреевича Проханова. Его проза насыщена постмодернистскими приемами и смыслами, но в «Большой книге» с распростёртыми объятиями его никто не ждет, потому что по взглядам он — патриот, государственник, человек с имперским сознанием. А это табу для наших либералов, которые настойчиво и целенаправленно формируют горластый литературный пул для будущих схваток за власть. И пока побеждают нас. По просьбе редакции газеты «Культура» для номера, что был посвящен современной литературной ситуации, я написал статью. Основная мысль — графоманизация современная российской словесности, когда даже не идёт речь о…

— Качестве текста…

— Да. Поразительно. Профессионализм вообще уходит из нашей жизни, в том числе из литературы. Помню, как на репетиции моей пьесы в убиенном ныне МХАТе им. Горького Татьяна Васильевна Доронина с горечью обратила внимание на то, что молодых актеров, недавних выпускников училищ, не слышно из середины завал. Громче! Не могут… Такая вот теперь сценическая речь. Очень похоже на ситуацию в литературе…

— И их приняли, они закончили, получили диплом…

— Прежде такое «мастерство» считалось профнепригодностью. Автору говорили: «Вы слово не чувствуете, не воспринимаете оттенков. Что Вам в прозе делать? Поищите себя в другом деле…»

— Вы остроумно как-то сравнили, что если жонглёр будет ронять предметы, которыми он жонглирует, а выйдет критик и начнёт объяснять публике, что это новый стиль жонглирования, это будет не очень убедительно.

— Ну да… Я написал статью, где для примера привёл дурацкие цитаты, взятые с первых страниц двух романов, из которых один получил «Большую книгу», другой стал «Книгой года». Называть имена авторов не стал, из сочувствия к ним, подумав, что они сами себя узнают, а для читателей это просто примеры, какие в лауреатской литературе встречаются ляпы, недопустимые даже для школьника. Но один из процитированных авторов себя узнал и в своём Телеграм-канале возмутился… Уж, молчал бы.

— Как говорила Ахматова: «Если на улице громко крикнули: „Дурак!“, необязательно оглядываться». Тут вот оглянулись… Вы — писатель и драматург. Спектакли по Вашим пьесам идут по всей стране, вы бываете на всех премьерах. Каково положение современного театра?

— В принципе, театрам на общефедеральном уровне стали выделять больше средств. Но как и везде: у одних густо, у других пусто…

— На федеральном только или и на региональном?

— Столичным театрам всегда больше перепадает. В регионе важно, как к театру, к театральному искусству относится губернатор. Иногда приезжаешь в какой-то город и смотришь: театр «с иголочки». «Как у вас хорошо!» Мне с гордостью в ответ: «У нас губернатор любит театральное искусство. На все премьеры ходит, к нам, бизнес подтягивает…» В другом городе: театр никакой, из кресел пружины торчат… Недоумеваешь: «Как же так?» «Да у нас губернатор второй срок досиживает, но ни разу в Областном Драматическом театре не был». Это что касается материальной стороны. Конечно, сейчас, в связи с ковидом, театры сильно «просели». Слышно о компенсации со стороны государства бизнесу, банкам, алмазной отрасли… А вот про театры как-то помалкивают. Может, я просто невнимательно слушаю, или нынешний министр культуры редко с нами разговаривает? Не пойму…

Что же касается театрального репертуара, здесь ничего не изменилось, и это серьёзная проблема: у нас фактически нет современной российской качественной драмы. В репертуарах ее присутствие ничтожно. Такого в истории нашего театра никогда не было. Никогда! А «новая драма», которую яро поддерживает Министерство культуры, не держится в репертуаре: играют в малых залах полсезона, пока все друзья-приятели не пересмотрят, и снимают: зритель-то не идёт. Именно это происходит в МХАТе им. Горького после изгнания оттуда Т. В. Дорониной.

— Но ведь Вы организовали конкурс молодых драматургов «Автора — на сцену!» именно для того, чтобы выявлять новых авторов. То есть вы этим целенаправленно как раз и занимаетесь. И Вы подключили к этому хлопотному делу Вашу дочь Алину, и её называют люди, которые участвуют в проекте, своим «ангелом-хранителем» и «рабочей пчёлкой».

— Мы, Национальная ассоциация драматургов (НАД) и ООО «Театральный агент» организовали этот конкурс, чтобы дать возможность нормальным авторам возможность заявить о себе, помочь их пьесам попасть на сцену. Профессиональные авторы есть. Они хорошие и очень разные. Но преодолеть монополию «Золотой маски», поддерживаемую Минкультом, очень трудно. Как организован конкурс? Авторы присылают пьесы (в третьем сезоне их намного больше трехсот), жюри отбирает 10 лучших. И каждому победителю «Театральный агент», а не государство, прошу отметить, даётся финансовый документ на полмиллиона рублей — на постановку. Для Москвы, конечно, полмиллиона — небольшие деньги, а для Подмосковья, для российских городов — очень приличные. Сейчас третий сезон конкурса, несколько спектаклей наших победителей поставлены на сценах страны. Театрам это удобно: риск при постановке молодого или нераскрученного автора сведен к минимуму.

— Удалось Вам новые имена открыть?

— Да. Кому интересны подробности, могут заглянуть на сайт конкурса «Автора — на сцену!». Наш опыт уникален. А ведь Национальная ассоциация драматургов (НАД) существует всего три года. Три года назад в стране не было ни одного общефедерального объединения драматургов. Прежний министр культуры В. Мединский с большим интересом воспринял мою идею создать такую структуру и выделил под «союз драматургов» помещение в доме писателей на Комсомольском проспекте. На плечи Алины, моей дочери, легла вся организационная работа. Почему на нее? А потому что взять кого-то на зарплату мы возможности не имели — нет средств, все на «Золотую маску» государство тратит. И вдруг из Агентства по охране и использованию памятников культуры, к которому приписан дом, приходит распоряжение: «Очистить помещение. Указание нового министра». Говорю: «Как так? Нам же выделило помещение Министерство культуры. Мы партнёры, у нас общие мероприятия. В конце концов, я три года был председателем Общественного совета Минкульта!» «Ничего не знаем! Нам сказали, мы теперь должны извлекать коммерческую выгоду из этих памятников культуры. Мединский никаких документов и распоряжений на ваш счёт не оставил, а новый министр Любимова… Ну, сами понимаете…» Нет, не понимаю, хотя догадываюсь… Можете себе представить, чтобы, скажем, так же поступили с каким-то подразделением «Золотой маски» или «Новой драмы»?

— Я не могу представить…

— А что нам теперь делать, общефедеральной организации драматургов, в орбите которой, так или иначе, около 1000 авторов со всей страны, русского зарубежья? Как мы это должны воспринимать? Конечно, как откровенное пренебрежение нашим традиционным направлением. Добавил бы слово «русским», но это и так понятно. Вдвойне странно, ведь Любимову на пост порекомендовали, как утверждают, Никита Михалков и владыка Тихон (Шевкунов)…

— Юрий Михайлович, несправедливость пронизала все сферы общества. Вы только что рассказали о вопиющей несправедливости, о двойных стандартах. Это раздражает. На чём же тога строить общественное согласие, которое сейчас, когда страну буквально обложили со всех сторон, нам особенно необходимо? Удар внешнего врага отражают, только сплотившись. Вообще, можно ли достигнуть общественного согласия сейчас?

— Несправедливости много, даже в мелочах. Но есть факты знаковой несправедливости. Чудовищно поступили с Татьяной Дорониной. Она ведь не только великая русская актриса, она — крупнейший театральный деятель, и опять-таки, театральный деятель традиционного русского направления. А её фактически выставили из МХАТ им. Горького, который она возглавляла 30 лет, сберегла, сохранила. Это был островок русского психологического, реалистического театра в стране. Погубили.

— Наверное, поэтому и изгнали. Предлагала же одна умная голова в Госдуме запретить слово «русский», заменив его словом «российский». Российский язык! При том, что у нас более 200 наций и народностей со своими языками.

— Да, это был настоящий русский театр. Теперь он к русской культуре имеет такое же отношение как «русская мафия» в Америке. Это все было продумано заранее: назначая Боякова, который создавал «Золотую маску» и руководил матерщинным подвальным театром «Практика», на такой результат и рассчитывали. Когда я, будучи председателем Общественного совета, отговаривал руководство Минкультуры от этой авантюры, мне объяснили: «Команда молодых православных патриотов поможет Дорониной!» Как? Чем? Ее просто по-хамски выжили из родного театра, даже вещи из «гримерки» выбросили, хотя формально она остаётся президентом театра и председателем Художественного совета. Года полтора назад я спросил у Боякова: «Когда же соберется художественный совет?» Он замахал руками от негодование: у нас единоначалие… В общем, был театр и нет. А если завтра школьник захочет посмотреть нормативного Островского, нормативного Гоголя, нормативного Чехова, куда ему идти? Мне кажется, после того, что сотворили с Дорониной и МХАТом, особенно после того, как ее разговор с президентом в Кремле во время вручения награды, закончился ничем, несколько миллионов человек в стране стали гораздо хуже относиться к власти. Может, так и было задумано? Хорош и заместитель Боякова по литературной части Захар Прилепин, он же по совместительству лидер партии «За правду!» (Ха-ха!) Удивительно, но этот «нанотехнолог человеческих душ» не понимает, что участие в «свержении» Дорониной — это пожизненное клеймо на репутации, как «лилия» на плече Миледи. А скорее всего, и послежизненное клеймо…

— И без того к власти относились не очень хорошо, наверное.

— Это другой разговор. Но ведь и Советскую власть сначала представили неэффективной, нечуткой, эгоистичной, вздорной, а потом свергли…

— Юрий Михайлович, на встречах с читателями таким писателям как Александр Андреевич Проханов, Вы, Вера Галактионова, Лидия Сычёва, то есть писателям с ясной гражданской позицией, задают вопросы, к сожалению, может быть, не столько о творчестве, сколько о политической ситуации, об отношении к тем или иным событиям и решениям властей. Как Вы считаете, почему? Потому что писателю верят, а политикам не верят? Или просто люди нуждаются в слове утешения, которое могут дать писатели?

— У нас так сложилось. Во-первых, писатель в нашей культурной традиции всегда воспринимался как общественный мыслитель, а то и пророк. В России аполитичный писатель — это как генерал на пуантах. Во-вторых. Задают подобные вопросы тем, от кого ждут честности и откровенности. Донцовой или Марининой не задают. Постмодернистскому приспособленцу, дрожащему над местом в «длинном списке» тоже не задают. Если тебе такие вопросы задают, значит, считают тебя настоящим писателем в нашем русском понимании этой профессии. В-третьих, люди спрашивают, так как часто не понимают, что происходит в нашем Отечестве, куда мы идём, как всё будет? Почему власть, даже заранее предупрежденная, всегда опаздывает? Я до выхода в свет моей книги «Желание быть русским» довольно часто участвовал в толковищах Владимира Соловьева и прекрасно помню, как Семён Багдасаров года три назад в студии один в один предсказывал то, что сегодня творится в Нагорном Карабахе. Значит, наши военные аналитики власть-то предупреждали. Так в чем же дело? То же самое в других сферах. В культуре, например.

Помните, у Маяковского про «вихрь от мысли до курка»? Вихря, возможно, и не надо. Но государственная мысль и воля ползти от мысли до принятия решения улиткой не должны…

— Наш с Вами хороший знакомый, даже можно сказать, друг Джульетто Кьеза, итальянский публицист, который, к сожалению, недавно ушёл из жизни, ещё несколько лет назад говорил на страницах возглавляемой Вами тогда «Литературной газеты» и нашей газеты «Завтра» о том, как будут развиваться события. И говорил о том, что властелинам мира не нужны уступки России, им нужна вся Россия. Они будут всё время щипать, ослаблять Россию, устраивать провокации против России, брать её в кольцо. Советовал, что нужно делать. То, о чём он говорил, сейчас и происходит. Можно было бы воспользоваться его анализом и как-то подготовиться. Этого не было сделано. А что касается Вашей книги, её уже заметило общество. Вы, помимо того, что драматург, писатель, ещё и публицист, не боитесь острые темы затрагивать. Книга «Желание быть русским» удостоена премии. И, видимо, она всё-таки услышана не только обществом, но и властью, если Вас не пускают на передачи, которые как раз призваны улучшить положение народа. Книга «Желание быть русским» Вашу жизнь как-то изменила?

— Я бы не сказал, что меня «совсем не пускают», но отношение изменилось, стало осторожнее. После выхода в 2018-м году первого издания «Желания быть русским» меня попросили на выход из президентского Совета по культуре. Видимо, обеспокоились: вдруг я подниму русскую тему на Совете? Варламов-то с Водолазкиным точно не поднимут. Но я знал, на что иду. Зато книга выдержала несколько изданий. Недавно вышла новая редакция — плод моего карантинного уединения. Когда я стал готовить том публицистики для 9-го тома моего собрания сочинений, которое выходит в ACT, решил пройтись по тексту «Желания быть русским». В итоге добавилось 10 новых глав. Появился кусок, связанный с поправками в Конституцию и скандалом, который разразился по поводу того, надо ли упоминать русских в Основном Законе.

Отношение к русскому вопросу отражает нечеткость самой национальной политики в нашей стране. Что-то подобное уже было в нашей истории, и обошлось очень дорого. В СССР не был прописан механизм выхода республик из Союза. Если бы было четко сказано: республика выходит из Советского Союза в тех же границах, в которых она вошла в него, то судьба СССР сложилась бы абсолютно по-другому. Уверен. Многие республики крепко бы задумались, остаться или выйти, но с уполовиненной территорией. Украина, например. И не было бы ни крымской, ни донбасской, ни приднестровской, ни карабахской проблем… Кто мешал прописать процедуру? Никто…

А сейчас? Вот не стало в паспорте графы «национальность», мол, для государства этническая принадлежность гражданина не важна, ее как бы нет. Это внутрисемейные заморочки каждого отдельного индивидуума. «Мама, а мы кто?» «Мы — русские, сынок…» «А почему?» «Бабушка так сказала…» Тогда откуда у нас национальные автономии? Тоже бабушка сказала? Вы понимаете, каким кошмаром эта невнятица может обернуться в пору очередного кризиса нашей государственности, который неизбежен по определению! Как можно в стране, где на родовых землях живет более сотни народов со своими наречиями и обычаями, считать национальность фактором, недостойным упоминания в паспорте? Бред…

— Юрий Михайлович, сейчас пол-то упраздняют, а Вы хотите, чтобы национальность оставили.

— Пол, конечно, тоже можно отменить, но дети все равно пока появляются от встречи яйцеклетки со сперматозоидом.

— Творческие люди порой говорят, что они вне политики и в общественной жизни не участвуют. Но очень активным в общественной жизни страны был ушедший из жизни Николай Николаевич Губенко. Газета «Завтра» первая выступила с инициативой, чтобы театр «Содружество актёров Таганки», который он создал и которым руководил, назвали его именем. На прощании с Губенко эту мысль высказал и депутат Мосгордумы Евгений Герасимов. Как Вы к относитесь к этой инициативе?

— Это было бы справедливо, но, боюсь, что «Содружество актеров Таганки» постараются ликвидировать, а имя Николая Губенко задвинуть, как задвинули Свиридова. Не любит наша власть созидателей от культуры. Почему? Не понимаю… Если человек болел за Россию, то, в лучшем случае, более-менее приличное место на кладбище выделят. А назвать его именем театр или улицу… Никогда. Для этого надо воевать со своей страной, как Солженицын и Сахаров…

— Не обойдём тему недавнего вручения Нобелевской премии по литературе. До того, как был объявлен лауреат, знали ли вы эту поэтессу Луизу Глюк? Я думала, вручат афро-американке или лесбиянке, или трансгендеру. Каковы сейчас критерии Нобелевской премии? В обосновании принятого решения сказано: «поэтесса получила премию за её безошибочный поэтический голос, который своей строгой красотой делает индивидуальное существование универсальным…» Это можно сказать про любого поэта.

— Бессмысленный набор слов, как и большинство определений Нобелевского комитета в области литературы. Напоминает текст плохой рецензии, когда вроде складно сказано, а начинаешь вдумываться — белиберда. Когда я был редактором ЛГ, то возвращал подобные тексты авторам с вопросом: «Сам-то понял, что хотел сказать?» Луизу Глюк я не знаю. Возможно, она очень хорошая поэтесса, но понять это можно только, читая оригинал. Для чтения поэзии мой английский не годится. Помните, Meжиров сказал про поэзию, что она «вовеки непереводима, родному языку верна». Выбор меня не смущает, давеча вообще дали Светлане Алексиевич за неряшливую русофобскую публицистику. Конечно, Луиза Глюк не афро-американка и, похоже, не лесбиянка, но все биографические справки о ней начинаются с того, что она из семьи евреев, эмигрировавших в Штаты из Венгрии. А это, согласитесь, тоже немало для того, чтобы стать нобелиатом!

— Это была, мне кажется, подготовка к нынешней ситуации в Белоруссии. Вот, нобелевский лауреат, она на стороне свободы и прогресса.

— Думаю, следующей станет Улицкая. Пора.

— Русскоговорящим через год не дадут.

— Я тоже так всегда считал, но у нас грядет «транзит власти», а политика для Запада превыше правил и традиций. Дадут — вот увидите! Улицкая — дама политически активная, откровенно антипутинская. К тому же, ее предки тоже в Россию откуда-то иммигрировали, скорее всего — из Польши. Став нобелиаткой, то есть, неприкасаемой, она объединит вокруг себя разрозненные либеральные силы… Если даже домохозяйка Тихановская «строит» Лукашенко, вообразите, что сможет себе позволить Улицкая! Посмотрим.

— Банально-традиционный вопрос: творческие планы?

— Планов — громадье. Пишу книгу прозы о советском детстве. Мне хочется подробно воссоздать то время. Жутко надоели злобные фэнтези о светских временах, вроде ивановского «Пищеблока». Стыдобища! Я заметил такую закономерность: тот, кто не любит советскую власть, он и Россию не любит. Советская власть — важная часть общей российской истории. И без этой части теперь Россия непредставима. Даже мудрые эмигранты первой волны это понимали.

Что еще? Начал новую пьесу. А также набросал первые главы романа, где главные события происходят на телевидении: у меня же большой опыт работы на ТВ. Вот уж простор моему «гротескному реализму»… Но не факт, что все получится. Как говаривали серапионовы братья: «Писать, брат, трудно…»

— Кто-то сказал: «Нет никаких антисоветчиков, есть русофобы».

— Справедливо. Для большинства людей советская эпоха при всех её проблемах и недостатках — это высочайший взлёт нашей государственности во всех смыслах. И Победа в войне, и культурная революция, и образование, и космос. Один из писателей-почвенников заметил: если бы при советской власти не было бы создано атомное оружие, нас уже не было бы. Только благодаря этому российская государственность уцелела в 1990-е и сейчас имеет возможность мирить Азербайджан и Армению.

3. Выбранные места из переписки с недругами

Сеанс разоблачения

Вот, что я прочитал в телеграм-канале главреда ЛГ Максима Замшева:

«Писатель Юрий Поляков снова осрамился. То, что он относится ко всему, что делают русские писатели, ревностно, понятно. Зависть! Вот как он попытался урезонить „Авиатора“ великого Евгения Водолазкина и мой роман „Концертмейстер“, ставший „Прозой года“. „Я захожу в дом книги, надеваю маску и сразу за турникетом буквально натыкаюсь на стенд „Современная классика“, снимаю с полки роман, увенчанный всевозможными премиями, раскрываю наугад и читаю: „Кому-то дают по голове куском колбасы, и вот этот человек катится по наклонной плоскости и не может остановиться, и от этого качения кружится голова…“ М-да… Революционера Баумана убили куском чугунной трубы… Но куском колбасы? Это как? Батоном сырокопченой — я еще могу понять. И то нелепо. Если это ирония, то она понятна только автору, а это такой же верный признак графомании, как глухота к смысловым оттенкам. Плохого писателя выдают неточности, которых он не осознает. Голова кружится, когда человек стоит на ногах, но может и упасть. А от „качения“ (то еще словечко!) кружится все тело, да еще как! Кстати, не нужно думать, что графоманы — это полуграмотные чудики. Сегодня иная беда — графоманы с высшим филологическим образованием.

Беру роман свежего лауреата премии „Проза года“, которую окормляет агентство „Роспечать“ — горе отечественной словесности. Открываю на первой странице: „…Жилось явно веселей, общественная активность поощрялась пуще прежнего, а те, кто хранил равнодушие к переменам, составляли обидно малое меньшинство…“ И это проза? Допустим. Но, вообще-то, „хранить равнодушие“ как-то не по-русски. Что же касается „малого меньшинства“, то даже в школьном сочинении такой оборот считается стилистической ошибкой. Как мы могли скатиться до такого уровня? И разве нет хороших книг, написанных талантливыми авторами, владеющими литературным мастерством? Есть, конечно, но их немного и до массового читателя они почти не доходят. Почему? Давайте разбираться.“

Что сказать? Водолазкин давно уже всем доказал. Что касается меня, грешного, всем, кто понимает в русском языке и литературе, понятно, что претензия ни на чём не основана. Но самое интересное в другом, если вы откроете „Концертмейстера“, то увидите, что этой фразы в книге нет. Почему? Узнайте у господина Полякова — соврамши. А для тех, кто побрезгует с ним контактировать, объясняю. Эта фраза есть в журнальном варианте романа, после выхода которого была сделана мной в содружестве с редакторами „Азбуки“ новая редакция для книги. Как Поляков докатился до такого грубого вранья? Видимо, дочка Алина слишком много выпила, когда готовила материал для папочки. И не поняла, откуда цитату копирует».

Юрий Поляков, председатель Редакционного совета ЛГ

Кто осрамился, скоро поймете. А пока соглашусь: да, к отечественной литературе я отношусь с ревностью и не могу спокойно видеть ее чудовищную графоманизацию, старательно поощряемую Роспечатью, которую нынешняя ЛГ славит, как некогда «Правда» — КПСС. Но, думаю, недолго осталось. Заметьте, щадя самолюбие авторов, я привел в своей статье уморительные цитаты из их сочинений как образец глухоты к слову, не указывая ни фамилий, ни названий. Но, как говорится, на воре шапка горит. Замшев, прочитав мою статью в «Культуре», буквально возопил: «Это же про меня! Это же меня обидели! Ратуйте, граждане!» И Водолазкина тоже зачем-то сдал. Вдвоем-то веселей.

Теперь — по поводу «соврамши». Только такой девственно несведущий в литературном ремесле человек, как нынешний редактор ЛГ, мог всерьез подумать, будто я на самом деле, зайдя в магазин, сразу схватил с полки роман «Концертмейстер». Вот еще… Это же литературный прием, вроде песенного зачина «Пойду ль, выйду ль я…» или классической строки: «Выхожу один я на дорогу…» Роман обидчивого автора я глянул в Интернете и далеко не случайно. Когда Максим Замшев работал под моим началом, имея ласковое редакционное прозвище «Замшелый», именно я посоветовал ему следующую книгу прозы написать о музыкантах Сюжет его предыдущего роман «Весна для журналиста» разворачивался в среде телевизионщиков, о работе и нравах которых автор имел представление не большее, чем о социальной организации пингвинов. К тому же события в первом издании разворачивались на Балканах, а во втором (те же самые события) перенеслись вдруг на Украину. Белград стал Киевом, Здравка — Одаркой, а Зоран — Тарасом… Если я что-то не путаю…

К своему стыду, поддавшись уговорам Замшева, я написал тогда краткую ободряющую аннотацию к «Весне для журналиста» (хотя за одно такое название надо было убить). Но предупредил автора, что иду на это в первый и последний раз, а также порекомендовал ему во избежание нового позора писать только о том, что он знает. Например, о музыкантах. Начинающий прозаик благодарно закивал и сел за работу. Да, в отличие от русского языка, музыкальную среду Замшев знает. Отец — композитор, мать — сотрудница аппарата Союза композиторов. Максим Адольфович закончил Гнесинку по классу английского рожка. Но как говорится, знание предмета не освобождает от умения писать по-русски.

И вот еще вопрос: что бы сделал, обнаружив свои косяки, умный литератор? Он бы сказал примерно так: «да, в первом варианте у меня попадались огрехи, но я упорно работаю над стилем, и в новой редакции, вышедшей отдельной книгой, ляпы решительно мною устранены». Но даже самостоятельно улучшить свой текст бедный сын композитора оказался не способен, а только — в «содружестве с редакторами „Азбуки“». Заметьте, не с одним редактором, а с целой, видимо, бригадой редакторов.

Что же касается вопроса о том, кто и сколько выпил, то я бы не стал на месте «Замшелого» поднимать эту тему. Еще у всех на памяти, как в алкогольном отчаянье он бил окна Московской писательской организации, браня евреев и призывая русский народ перековать орала на мечи…

И совсем уж последнее. Мои тексты я всегда пишу сам, как, впрочем, и Замшев, если судить по кошмарному уровню его сочинений, включая приведенный выше комментарий обиженного автора. В отповеди, которую лауреат писал в ночи и явно без помощи редакторов, тоже с русским языком беда. Где вы слышали выражение «новая редакция для книги»? М-да, «вечная весна» для репортера продолжается…

Юрий Поляков

Сентябрь 2020 г.

Как Минкин правду экономит

От восьмидесятилетнего журналиста Минкина я ожидал если не профессионализма, то хотя бы возрастной рассудительности. Увы, ни того, ни другого в его пространном, как отчетный доклад, тексте мне обнаружить не удалось. В британском парламенте, чтобы в лицо не называть оппонента вралем, используют эвфемизм «Вы слишком экономите правду, коллега!» В этом смысле журналист Минкин — редкий эконом! Не утомляя читателя возражениями на все его витиеватые обличения и разоблачения, коснусь лишь тех мест, где «экономия правды» зашкаливает и выглядит откровенной напраслиной.

Чаще всего автор МК, изнемогая от жажды справедливости, попросту меняет местами причину и следствие. Так, он пишет, что я «обиделся» на театр им. Вахтангова за то, что мой спектакль «Козленок в молоке» в 2015 году был исключен из репертуара, и в ответ стал разнузданно критиковать прославленный коллектив. Однако все случилось с точность «до наоборот». Впервые предположение о том, что худруку Римасу Туминасу, видимо, не интересна современная Россия, я высказал еще в феврале 2011 года в связи с премьерой «Ветер в тополях» в программе «Контекст», которую вел в ту пору на канале «Культура». Скандал был еще тот! Даже из Минкульта звонили, мол, не трогайте мастера! Ведь Туминас принадлежит к числу «неприкасаемых». А материал, где осуждалась русофобская выходка актера в спектакле «Евгений Онегин», вышел в ЛГ задолго до того, как Минкультом было принято странное решение о поглощении театра Рубена Симонова «вахтанговцами». Это легко проверить по подшивке ЛГ. Так что не я сводил счеты, а, напротив, меня наказали за критику, меня и зрителей, очень любивших «Козленка», сыгранного 568 раз, в том числе и на сцене театра имени Вахтангова. Эконом Минкин утверждает, что видел «Онегина» раз десять и не заметил никакого там русофобского жеста. Возможно. Зрительское внимание избирательно. А я вот всегда замечаю не только русофобские, но и юдофобские выходки. Почувствуйте разницу!

Еще я не раз критиковал театр им. Вахтангова за отсутствие современных отечественных пьес, чем эта сцена ранее славилась. Я писал примерно так: если видному литовскому режиссеру не интересна современная Россия, стоит ли вообще ему возглавлять русский академический театр? Приглашенный режиссер — это пожалуйста, но худрук — совсем другое дело. Я и сейчас придерживаюсь такого же мнения. Ну, посудите сами! Нынче человек с двойным гражданством (скажем, РФ и Литвы) не имеет права занимать у нас пост даже мелкого госчиновника или главного редактора газеты. А вот человек с двойным гражданством (Литвы и Евросоюза), выходит, может, руководить в Москве академическим государственным театром. Это как? Я не понимаю… У нас своих талантливых деятелей мало? Ну, так давайте в Третьяковскую галерею назначим кого-нибудь из Латвии! Там есть отличные музейщики. Кстати, неприличный жест все-таки из «Онегина» убрали, а на малых вахтанговских сценах начали ставить современную отечественную драму. Какую — другой вопрос. Выходит, критика моя была небезосновательна и подействовала? Справедливости ради скажу, ЛГ не только ругала Туминаса. К примеру, юбилейный спектакль-коллаж «Пристань» наш рецензент оценил очень высоко.

Далее, эконом Минкин сообщает доверчивым читателям еще одну небылицу: мол, тогдашний министр культуры требовал от Крока сохранить «Козленка» в репертуаре, так как Поляков — (со)автор инсценировки романа В. Мединского «Стена». Правдоподобно? На первый взгляд, вполне. Но о какой инсценировке речь? О той, которую поставили в Малом театре? Но ее написал режиссер-постановщик Бейлис. Это можно прочесть на афише. В Смоленском театре автором пьесы по мотивам романа «Стена» стала местная писательница и завлит М. Парамонова. Это тоже есть в афише. Откуда же звон? Объясню: Татьяна Васильевна Доронина давала мне на рецензию, как автору театра, материал, присланный В. Мединским в МХАТ имени Горького, и я ответил, что из него может получиться хороший историко-героический спектакль для молодежи, но материал к мхатовской сцене должен адаптировать тот, кто будет ставить. Пригласили Валерия Беляковича. Едва начав работу, он умер, и проект не состоялся. А звонил Мединский Кроку, так как накануне министр громко пообещал «симоновцам», что их лучшие спектакли останутся в репертуаре «вахтанговцев». «Козленок» был, по всеобщему мнению, лучшим, но злопамятный Крок, сам не видевший постановку, отверг робкие увещевания министра. Ну, и где здесь всесильный административный ресурс? Все эти обстоятельства я подробно излагал в публикациях, которые обильно цитирует эконом Минкин, но только те места, которые вписываются в его версию. Как это называется с точки зрения профессиональной журналистской этики, думаю, всем ясно.

В одном месте эпического минкинского доклада, мне показалось, что автор, наконец, решил вернуться на почву реальности. Да, в самом деле, в январе 2018 года в МК было опубликовано открытое письмо в мой адрес, подписанное народными артистами-вахтанговцами и примкнувшим к ним директоров Кроком. Инвектива, доложу вам, странная, какая-то неряшливо-оскорбительная. Я написал ответ, выложил его на моем сайте и отправил в МК, но затем отозвал. Почему? Да, мне позвонили из администрации президента и убедительно попросили не публиковать ответ в популярной газете. Я отозвал мою отповедь из номера. Вполне сознательно. До этого места Минкин излагает события близко к реальности, правда, изнывая от ненависти. Но дальше снова начинается «экономия правды». А суть в том, что ответ меня попросили отозвать, так как сложилась достаточно пикантная ситуация. Подписанты: Этуш, Маковецкий, Князев, Крок, а также я, адресат их гнева, оказались доверенными лицами В. В. Путина. Все как один. Избирательная кампания меж тем торжественно стартовала. Согласитесь, нелепо: склока в стане «всей президентской рати»!

На следующий день К. Крок, В. Князев и автор этих строк оказались в довольно высоком кабинете на Старой Площади, где «вахтанговцам», как инициаторам свары, прилично влетело и где после препирательств был заключен пакт о ненападении на время выборной кампании. И вот тут загадка: почему эконом Минкин объявляет это «собеседование» в администрации президента плодом моей болезненной фантазии? Полагаю, логика тут простая: выборы в прошлом, все преференции получены, а лишний раз напоминать о питательной лояльности своих конфидентов к власти не стоит. Некомильфо! Мало ли что? Белоруссия перед глазами. Боюсь, теперь и за переизбрание Путина отвечать придется мне одному. Ну, может, еще Элле Панфиловой. Кстати, все эта история мной подробно и не без юмора описана. Я даже полностью привожу в тексте письмо вахтанговцев и мой ответ. Эссе «Зона непримиримости» можно прочитать на моем сайте и в книге «Зачем вы, мастера культуры», вышедшей недавно в свет, а также на сайте МК.

А теперь самая главная «экономия» Минкина, который совершенно забыл объяснить читателям, что в правоохранительные органы я обратился не как частное обиженное лицо, а от имени Национальной ассоциации драматургов (НАД) по вполне конкретному поводу: директор театра им. Вахтангова Крок отказался выплачивать гонорар драматургу Надежде Птушкиной, сопроводив этот незаконный отказ оскорбительными комментариями в прессе и Сети. Мы попытались объяснить ему, что тратить миллионы на поддержание имиджа театра, в том числе с помощью целого журналистского пула, и при этом обирать драматурга, живущего на авторские отчисления — как-то нехорошо. Мы — это НАД и ООО «Театральный агент». Но Крок буквально рассмеялись нам в лицо. Что ж, на войне как на войне. В НАДе среди драматургов есть опытные юристы, они вникли в конфликт, а заодно проанализировали документы на сайте театра и пришли в ужас. Уж лучше бы Крок разошелся с Птушкиной по-хорошему. Жадность фраера сгубила.

Почему обращение НАДа в следственный комитет так возмутило эконома Минкина? Не понимаю. О существовании правоохранительных органов он знает не понаслышке: сам привлекался по резонансному и неприглядному делу о краже ребенка. Чем его так взволновала моя подпись под заявлением? Да, я знал, на что иду и какой шум поднимет наш «либеральный привоз», но мы для того и создавали НАД, чтобы защищать интересы драматургов от «кроков». Жаль, что в подобной ситуации ты и сам невольно становишься «крокобором». Ничего не поделаешь. Толстой тоже не мог молчать… И не всегда удачно.

Эконом Минкин взывает к морали. А мораль-то у него на поверку готтентотская. И никаких сомнений нравственного порядка у нас не было, ведь все помнят, как сам К. Крок глумился в прессе и Сети над народной артисткой РФ Светланой Враговой, под началом которой начинал свою карьеру в качестве завпоста. Она была облыжно обвинена в финансовых нарушениях и под улюлюканье Крока уволена из театра «Модерн», который создала и которым руководила почти тридцать лет. Понадобились несколько судов, чтобы доказать необоснованность обвинений.

Где же были честные журналисты Минкин, Белан, Максимов? Что же они не возмущаются и не требуют, чтобы департамент культуры Москвы срочно восстановил Врагову в должности? Эконом Минкин утверждает, что «Поляков хочет обрусить и оправославить театр имени Вахтангова». Ну, я не страдаю манией величия и понимаю: для такого подвига нужен, как минимум, Иоанн Кронштадтский. А вот почему весь этот горластый пул помалкивал, когда решили «обрусить и оправославить» МХАТ имени Горького, гнусно выдавив из театра народную артистку Татьяну Доронину да еще с помощью околотеатрального предпринимателя и активного буддиста Э. Боякова? Почему не возмутились? Ведь доронинский реалистический театр теперь разрушен, любимый зрителями репертуар уничтожен, на месте академического традиционного театра возник безликий кластер с провальными премьерами? Ну, подайте голосок! Нет, молчат, правдолюбы… Любопытно, что Ольга Белан и Андрей Максимов, синхронно выступившие в защиту Крока, повторили все те же ухищрения автора Минкина, видимо, припадают к общему источнику… информации.

Ну, и последнее. Чтобы окончательно пригвоздить меня, как «аморальную личность», эконом Минкин приводит «безнравственную», по его мнению, сцену из первого акта моей комедии «Хомо эректус», забывая согласно своей методике объяснить, что пьеса-то как раз о том, каким моральным крахом кончается «обмен женами».

Но лучше один раз увидеть. Приглашаю всех 24 октября в Театр Сатиры на 400-е представление «Хомо эректуса», идущего на этой сцене пятнадцать лет. Минкина тоже приглашаю. Может, в канун 80-летия в нем шевельнется то, без чего иные журналисты спокойно и с выгодой для себя обходятся. Совесть.

Московский комсомолец, октябрь, 2020 г.

Смерть всерьез

Незабвенного хохмача всея Руси Михаила Жванецкого похоронили на закрытом для простых смертных Новодевичьем кладбище под звуки гимна и залпы почетного караула. Погребли, как национального героя «новой России». И это закономерно, ведь он, по сути, один из признанных создателей нейролингвистической бомбы, разнесшей вдребезги Советский Союз. (Увы, и я к этому «бомботворчеству» невольно руку приложил.) Как же за это не упокоить «дежурного по стране» в пантеоне державной славы? Напомню, знаменитого прозаика-фронтовика, классика русской литературы Юрия Бондарева похоронили куда как скоромней, а создателя «деревенской прозы» Василия Белова и вообще «зарыли в Шар Земной» без затей. Сходная участь постигла, увы, и автора десятков всенародно любимых песен поэта Андрея Дементьева. Какой кремлевский аптекарь на каких весах, ни с кем не советуясь, определяет заслуги перед Отечеством того или иного усопшего?

В те же дни пришла весть о том, что осточертевший всем столоначальник из Министерства цифры Григорьев, который за 20 лет пребывания на своем посту буквально вытравил из отечественной литературы патриотов, получил премию (внимание!) «за вклад в укрепление единства российской нации». Тот еще укрепитель! Мд-а-а-а… Если Царь-колокол не звонит, а Царь-пушка не стреляет — это еще полбеды. Но когда шапка Мономаха уже не думает, кого награждает и увековечивает, — это настоящая беда…

Юрий Поляков

7 ноября 2020

А вот как на меня в ответ наехал Виктор Шендерович:

«Незабвенного хохмача всея Руси Михаила Жванецкого похоронили на закрытом для простых смертных Новодевичьем кладбище под звуки гимна и залпы почетного караула», — написал в сердцах писатель Юрий Поляков.

Заголился товарищ, не сдержал досады, разом вывалил комплексы на всеобщее обозрение… И хотя вставил потом свою досаду в политическую рамку и глуповатым образом стал сравнивать, кого и как хоронили по его сторону идеологических баррикад, вся эта неловкая дымовая завеса не смогла скрыть силы простого человеческого чувства.

Да, товарищи, это она, зависть.

Завидовать славе Жванецкого — как завидовать его дару — пустое дело. «Не умеешь любить — сиди, дружи». Не умеешь так писать — смирись с этим, улыбнись, разведи руками. Ну, не на тебя навел линзу Создатель, не в тебе задымилось от этого луча…

Все терпят — и ты терпи.

Впрочем, профессиональная зависть — вещь по-человечески простительная. Хамить покойному, конечно, было не обязательно, но сам позыв понятен. Гораздо смешнее — эта вдруг прорвавшаяся ревность к месту захоронения, к гимну и почетному караулу…

Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу. Никогда еще писатель Юрий Поляков не говорил с такою ясностью о себе самом. Это ж ему туда надо, под звуки гимна — председателю редакционного совета «Литературной газеты», доверенному лицу В. В. Путина, члену Общественного совета при Комитете по культуре Государственной думы РФ…

Жванецкому-то, так счастливо пролетавшему свой век над нашим Череповцом, было совершенно все равно, где и по какому чину его похоронят. Его манила и волновала — жизнь. Много последних лет он возвращался к мысли о неизбежности ее окончания, писал об опаздывающих словах любви, о печали ухода, о надежде остаться в языке…

«Смерть — это перерыв», — написал гений, посмертно определенный в «хохмачи» писателем Поляковым.

Да. Для Жванецкого — несомненно, перерыв. А Полякову дай бог здоровья, потому что потом уже всё.

8 ноября 2020

А это уже мой ответ «керзонам»:

Заходите к нам на огонек…

Согласен, профессиональная зависть — чувство тяжелое, разрушительное, требующее выхода. Именно Виктору А. Шендеровичу это хорошо известно. Почему — объясню в конце. А для начала вновь повторю то, о чем не раз уже говорил и писал: наши гормональные либералы всегда читают не то, что написано оппонентами, а то, что им хочется прочитать в подтверждение непроходимой глупости «водоносов и лесорубов». Вот и опять…

Да, я назвал Жванецкого «незабвенным хохмачом всея Руси», да я именно так определил «жанр», в котором работал усопший, — хохма. А кто он, по-вашему? Поэт, романист, драматург, эссеист? Нет, конечно… Выражение «хохма», по-моему, лучше отражает природу его текстов, нежели «скетч», «миниатюра» и т. д. Я, кстати, с глубоким уважением отношусь к вербальному дару «дежурного по стране», к его уникальному чувству слова и умению высечь искры очистительного смеха, сталкивая разнозаряженные слова и стили. Я, в отличие от иных моих единомышленников, искренне считаю Михаила Жванецкого крупной фигурой позднесоветского и постсоветского словесного творчества, одним из создателей российского интеллигентского фольклора. Отсюда — «незабвенный» и «всея Руси». Вам показалось, я ерничаю? Да, конечно. А как иначе? Мы же у Михаила Михайловича учились иронии без берегов…

Однако то главное, ради чего написана моя реплика, Шендерович, как обычно, не заметил. Разумеется, никто не завидует тому, что Жванецкого, если пользоваться терминологией Безенчука из «12 стульев», похоронили «с глазетом». И слава Богу! Он это заслужил. Речь о другом: если уж у нас сложилась в стране «двухобщинная литература», то власть обязана, празднуя юбилеи или отдавая последние почести лидерам этих общин, быть к ним равно приближенной или равно удаленной, это уж как кому нравится. Потому-то я и привел имена Юрия Бондарева, Василия Белова, Андрея Дементьева, похороненных, на мой взгляд, куда скромнее, хотя, по-моему, их вклад в нашу словесность, как минимум, не менее значителен, чем заслуги Жванецкого.

А кто гений — кто не очень, можно будет сказать наверняка лет через пятьдесят. Я вот считаю Юрия Кузнецова безусловным гением русской поэзии, но о его смерти даже не сообщили ни ТВ, ни «Эхо Москвы», о чем мы и написали в ЛГ еще тогда, в 2003-м. И мы, вынужден напомнить, никогда не позволяем себе такое злословие об усопших кумирах либеральной общины, какую оно себе позволила, скажем, в отношении покойного отца Дмитрия Смирнова. Нет желания извиниться за соратников, Виктор Анатольевич? Или Вы уже безвозвратно почили на матрасе, набитом слежавшимися лаврами?

Теперь о главном — о зависти. Птички рыбкам не завидуют. А драматург драматургу может. Еще как! Однако напрямки про снедающую муку задетого самолюбия не молвишь — неловко. А вот на ровном месте гневно заступиться за своего гения, попутно обозвав соперника бездарем, это — совсем другое дело. Это — в кассу! Если кто не в курсе, напомню, что разрекламированную комедию Шендеровича в театре Сатиры довольно скоро сняли из репертуара: зритель на нее не ходил, хотя в спектакле были заняты лучшие актеры, а на сцене воздвигли целую станцию метро. Зато мой скромный «Хомо эректус» в постановке Андрея Житинкина в том же театре идет на аншлагах почти пятнадцать лет. Скоро — 400-й спектакль. Конечно, обидно, но вам-то, Виктор, легче, у вас-то впереди «перерыв», а с мной все уже кончено. Впрочем, приглашаю как драматург драматурга: приходите на 400-й «Эректус», может, просмеётесь…

Юрий Поляков

9 ноябрь, 2020 г.

4. Актуальные рифмы

Парад Победы

Зачем анафемой грозите вы России?

А. Пушкин, «Клеветникам России».

Я стою на трибуне парада

Как соратник, а не ротозей.

Справа — красной гробницы громада.

Слева — славы имперской музей.

Эта площадь хранит отпечатки

Победительных майских шагов.

И вослед им гремит по брусчатке

Поступь праздничных сводных полков.

Их движение неудержимо.

Содрогаются стекла окрест.

И во славу российского Крыма

Марш «Славянки» играет оркестр.

Мимо с предупредительным гулом

Проплывает родная броня.

И своим мироточащим дулом

Танк новейший глядит на меня.

Промелькнули в нижайшем полете

Истребители.

Головы вжав.

Перешептываются в заботе

Атташе надоевших держав.

Эта мощь рождена не для страха.

Для покоя.

И помня о том.

Как дымились руины рейхстага.

Не грозите нам черным перстом!

2015

Бессмертный полк

В день пресветлый портреты героев

Мы проносим под сенью Кремля.

Победив и Отчизну отстроив.

Вы ушли. Но родная земля

Отпускает вас в этот великий.

В этот горький и радостный час:

Из могил поднимаются лики

И с презрением смотрят на нас…

2019

Курортные стихи

На зло международным пидарасам

Обдумывая новую главу

Я отпускным, неторопливым брассом

Вдоль берега болгарского плыву.

И размышляю: «Зря смеетесь, гады!

Ещё не кончен вековечный спор.

Ещё мы доберёмся до Царьграда

И вычерпаем шапками Босфор!»

2011

Стансы

Ночью снова думал о России!

Как тысячелетнее дитя,

Развели державу, раструсили,

Погремушкой гласности прельстя!

Бал у нас теперь свобода правит.

И закон начальству не указ!

Если надо, разбомбит парламент.

Если можно, усмирит Кавказ.

Депутаты — в розницу и оптом.

Был генсек, теперь дуумвират.

Почему мы разбиваем лоб там,

Где другие на своём стоят.

Отчего — то вправо мы, то влево,

То до основанья, то с нуля.

Вот у англичан есть королева.

Может, нам царя иль короля?

Он от слёз удержится едва ли,

Оглядев развалины Руси.

Боже правый, всё разворовали!

Хоть святых последних выноси!

Вместо субмарин — буржуев яхты.

Вместо танков — «меринов» стада.

Где рекорды, доблестные вахты?

Где герои честного труда?

Где самоотвержцы, что готовы,

Русь храня, остаться неглиже?

Где наш Минин? Вместо Третьякова

Вексельберг с яйцом от Фаберже!

Для того ль на Прохоровском поле

Плавилась броня и дым чадил,

Чтоб теперь на Куршавельской воле

Прохоров с девчонками чудил?

Как же ты, страна, такою стала?

Где стихи? Кругом один центон!

Всюду вышибалы да менялы

Да зубастый офисный планктон.

По фигу и город, и село нам.

Космос до звезды. Но там и тут.

От Рублевки и до Барселоны.

Замки новорусские растут.

Олигархам, что мои просторы?

Жить в России им не по нутру.

Для таких Отечество — офшоры.

Дети в Итон ходят поутру.

Им плевать, что кончатся однажды.

Нефть и газ. Что дальше? Кто смекал?

Будем усыхающим от жажды,

По трубопроводу гнать Байкал?

Вся страна давно пошла на вынос.

А Сибирь сбегает за Урал.

За стеной кремлёвской верят в бизнес.

Я не верю — чёрт его побрал!

Закладные, взятки и откаты.

Из ментовки не уйдёшь живым.

Тройка-Русь, остановись, куда ты?

Там уже не ездят гужевым!

Прёт Китай, как из бадьи опара.

Где на вызов времени ответ?

Акромя позора и пиара,

Ничего за целых двадцать лет!

Нет, не маслом — кровушкой картина:

Лес горит и тонет теплоход,

Рухнул дом и треснула плотина

И опять разбился самолёт.

Сорняки на плодоносных пашнях,

Вдоль шоссе продажные «герлы».

Кто мы? Где мы? На кремлёвских башнях.

Вперемешку звёзды и орлы.

И живём мы без идеологий,

Чтобы не задуривать башку,

Верим только нанотехнологий

Маленькому шустрому божку.

Видим только, сердцем индевея,

Как теснит подсолнушки поп-корн.

Как национальная идея

Хохмачам досталась на прокорм.

Как экран чернухой забесили.

Как лютуют Эрнст и кич его.

До утра я думал о России…

Так и не придумал ничего.

2011

Искусствоведение

В большом искусстве страшная утрата!

Когда музей закрылся на обед.

Украли раму с «Черного квадрата» —

Позарился преступник на багет.

По счастью вор был не искусствовед.

2013

Космополит

Без паспорта жил Паниковский,

Немытый, смешной старикан.

А Познер совсем не таковский:

Живет с паспортами трех стран.

На Западе в тихой канаве

Сидел бы, как старый гундяй,

У нас же на Первом канале

Дает он Кремлю нагоняй.

И лысиной модной блистая

(Как мыслями кто-то иной)

Он щурится, «пиплу» вдувая,

Что нам «не свезло» со страной.

2013

Факт

Снова доллар жирнее.

Снова евро дороже.

Что, банкир стал беднее?

Не заметно по роже…

2014

Украинской поэтессе, написавшей:

«Никогда мы не будем братьями…»

Эх, дурашка ведомая —

Рот обиженной гузкой.

Коль такая «свидомая»,

Что ж рифмуешь по-русски?

Обложив нас проклятьями,

Млеешь перед европами…

Не хотите быть братьями,

Оставайтесь холопами!

2014

В России

Сели с другом. Взяли по сто грамм.

Выпили, немного закусили.

И пошли бы тихо по домам,

Если бы мы жили не в России.

Ну а дома все нехорошо.

Слева в челюсть на второй минуте.

Я бы из семьи давно ушел,

Если бы в Кремле сидел не Путин.

Утро, как заблеванный вокзал.

На меня супруга смотрит криво.

Я бы к люстре петлю привязал,

Если бы не возвращенье Крыма!

2014

Смерть карикатуристов

Кошмар на улице Парижа:

Сирены, выстрелы, разлад…

И опускает нос всё ниже

Нелепый президент Олланд.

Мне жаль тех карикатуристов!

Ирония — высокий дар.

За злую шутку — смертный выстрел…

Несоразмерный гонорар!

Я сам смешлив. И так занятно

Втыкать сарказма остриё

Во всё, что чуждо, непонятно,

Что по природе не твоё.

Да будет нам та кровь уроком.

Уймись, веселый ум, остынь!

Не смейся над чужим пророком

И не оскверняй чужих святынь…

7 января 2015

Молодым писателям

Юность мы даром растратили,

К черновикам наклонясь.

Ах, молодые писатели,

Вы не похожи на нас!

Как плодовито-отзывчивы

И коллективно-новы,

Как на зоила обидчиво

Стаей бросаетесь вы!

И потешаясь над буками,

Вросшими в письменный стол,

Вы за фуршетного «Букера»

Смените веру и пол.

В кайф вам тусить и пиариться

Да в Интернете галдеть.

С вами тягаться — запариться, —

Лучше в тени посидеть.

Слушая, как вы из «ящика»

Кроете власть и жучил.

Вроде, почти настоящие…

Кто б вас писать научил!

2015

Меломан

Вчера ходил в консерваторию

(Бывает иногда со мной)

Там слушал музыку, которую

Не зря считают неземной.

Не знаю, с вами совпаду ли, но

От Вагнера впадаю в транс.

Когда ж отравят Губайдуллиной,

Спасают Моцарт, Бах и Брамс…

2020

Памяти Эдуарда Лимонова

Прощайте, товарищ Лимонов —

Писатель, нацбол и плейбой!

Не став вожаком миллионов,

Вы все же остались собой.

В трясине гнилых компромиссов,

В которой мир Божий увяз,

Остаться собой — это вызов,

Как с негром… в романе… у Вас…

Хоть в прошлом: и слава застенка,

И шумных подполий тщета,

Прощайте, подросток Савенко!

В России Вас будут читать…

2020

Партокруты

Сергею Шнурову

Хватит вопрошать: «Доколе?!».

Рвать себя за волоса.

На электоральном поле

Происходят чудеса!

Всё мы потеряли, вроде:

Земли, сбереженья, честь,

Но пошла молва в народе:

Партия такая есть!

Демос в радости запрыгал,

Верить в лучшее горазд:

«Вы слыхали, Стивен Сигал

В лоб „За правду“ сразу даст!»

Поп-расстрига Охлобыстин

Как вернулся на амвон:

Всю линейку вечных истин

Лохам растолкует он.

И — кругом великолепен,

Наша гордость на века —

Беллетрист Захар Прилепин

Нам устроит День Сурка.

Возвещая перемены,

Оборотистый комбат

Лохотрон обыкновенный

Превращает в банкомат…

2020

Перспектива

Конституцию исправив

И премьера поменяв,

Самоих себя поздравив

И Европе попеняв,

Встав на новую дорогу

И поклявшись: «Не сверну!» —

Будем дальше с веком в ногу

Разворовывать страну.

2020

Старинный рецепт

Спрос на маски страшно вырос.

И пилюли нарасхват.

К нам грядет коронавирус,

Фармацевтов друг и брат.

Смертью веет из Китая!

Телевизор аж охрип…

Не печалься, Русь Святая.

Водкой лечат даже грипп!

2020

Дружба

Вот не дали Батьке газу.

Это что ж — на дружбе крест?

И к Москве стал ближе сразу

Пограничный город Брест.

Нет, конечно, мы не трусы,

Но всегда, во все века

Первым делом белорусы

Поднимались на врага.

Нефть, да газ, да мирный атом…

Словно здравый смысл дразня,

Гоним деньги супостатам.

На хрена Москве друзья?

2020

Вечер с Соловьевым

Мать в эфире перемать…

Надо ж так схлестнуться им!

Спорят, стоит ли вставлять

Русских в конституцию.

Мол, народец, есть такой,

Тихий — пианиссимо.

Если ж помянуть строкой,

Слишком возгордимся мы.

Нас, хлебавших лаптем щи,

Обуяет мания…

Русским лучше воз тащить

Без упоминания.

2020

Гельман с нами!

Голова важнее тулова.

Так, а не наоборот.

Но смотрю я на Трегулову,

И сомнение берет…

Уж не знаю, кем ей велено

Недотыкомок опять

Славить и Марата Гельмана

В Третьяковке выставлять.

Для чего? Для устрашения?

Не хватает крепких слов.

Значит, снова поношения,

Клизмы вместо куполов?

Надоело парню шляться и

Побираться за бугром.

За такие инсталляции

Били на Руси багром.

Знать, сбывается пророчество

Про страну для дураков…

И во гробе заворочался

Бедный Павел Третьяков!

2020

Греф-фрукт

На «Сбербанке» погорев.

Грустный, как покусанный.

Хочет сляпать Герман Греф

Интеллект искусственный

По подобью своему…

Он всерьез иль тешится?

Если повезет ему

Всем нам впору вешаться!

2020

И мои поправки

Какой уж на ночь заварил я травки?

Теперь не вспомню. Но глубок был сон.

И снилось мне, что я строчу поправки

Пером гусиным в Основной закон.

Жар конституционный чуя в теле,

Я был в своих наказах прям и прост:

«Чтоб мы транзитом не осиротели,

„Отец Державы“ будет главный пост!

Орел двуглавый, чтоб смотрели вдаль мы

Уверенно и чтоб цвела страна,

Сжимать обязан в лапах ветку пальмы

И грозную ракету „Сатана“,

Как предостереженье супостату…»

А под конец я написал во сне:

«Земля у нас обильна и богата

Для всех, а не для тех, что при казне!»

2020

Двойник

В прессе снова прошла информация, что Путин не разотказывался от предложений подобрать ему двойника.

Нужен Путину двойник?

Я считаю: нужен.

Вот гарант устал, поник.

Не пошел на ужин.

Водочки налил в стакан

И сидит, тоскуя:

Не страна, а балаган.

Ну, какого хрена

Снова сперли миллиард?

Чем не кража века?

Люди ропщут: «Вот уж март,

А в полях нет снега!»

Пилят присные бюджет,

Кто не вор — хапуга.

Не поднялся суперджет —

Валят друг на друга.

А элита, в душу мать,

Хоть сажай всех сразу —

Не желает выполнять

Майские указы.

Опузырились от вилл,

Три гражданства — на нос

Доведет народ до вил

Нуворишей наглость!

Сколько объясняли им!

Уж понять пора бы…

…Вдруг за Иерусалим

Поднялись арабы.

Тель-Авив пошел вразнос,

Меркель интригует,

Эрдоган воротит нос

Дональд Трамп быкует.

Лукашенке газу дай!

Поддержи Гвинею!

Надо ехать на Валдай —

Слушать ахинею.

Запад, вечный паразит.

Русское несчастье.

Поломать грозит транзит

Богом данной власти.

В Лондон смывшись, давний друг

Обличает смело.

Затаился ближний круг:

«Что там наш Акела?»

Приспособишься едва,

Глядь — коронавирус!

Закобенилась Литва.

Снова доллар вырос.

Как же тут не сбиться с ног?

Трудно без совета.

Но властитель одинок —

Аксиома это.

Что ж, ускорив Русь пинком,

Ухнем, с веком споря…

А с хорошим двойником

Можно выпить с горя!

2020

Твердая рука

В прессе прошла информация о том, что, по данным опросов, до 45 % россиян снова поддерживают идею «твердой руки»…

Безбедная жизнь, ты опять вдалеке!

И вновь, если верить анкетам,

Народ наш мечтает о твердой руке.

Но ведь и не только об этом!

Мы грезим, согласно всеобщей молве.

С надеждой в грядущее глядя.

О мудрой, пускай без усов, голове.

Об этом спросите нас, дяди!

И мы вам ответим в глаза, что иной

России не требуется рулевой!

В пути нам надежнее с этим!

…Вот только куда же мы едем?

2020

Исторический опыт

Говорят, что зреют гроздья гнева.

Кличут — от добра искать добро.

Кто-то самодержца кроет слева,

Кто-то справа тычет под ребро.

Только от сменяемости власти,

Право, не менялись никогда

Ни погода, ни народа счастье,

Ни производительность труда.

Новый царь, конечно, это мило.

Но хоть кол на голове теши,

Ведь в России и берут кормило

В руки, чтоб кормиться от души…

2020

Поправочка

Сергею Шнурову

Со Шнуром вновь в диалоге я.

И спрошу его: «Сергей,

Есть еще саентология.

Как мы обойдемся с ней?»

Я считаю твердо: надобно

Вставить в Основной закон

Лафайета Рона Хаббарда.

По разводкам главный — он!

2020

Бог за нас

Путин и такое смог:

Будто на иконе.

Засияет скоро Бог

В Основном законе!

С атеизмом навсегда

Кончено советским.

Ведь без веры никуда

В государстве светском.

Ну а мы, друзья, опять

На правах рептилий:

В Конституцию вставлять

Русских запретили,

Чтобы тем не досадить.

Тату иль вайнаху,

Нас решили осадить

И послали на фиг:

«Русский — это кто такой?

Деревенский житель?»

Вместо нас литой строкой

Будет Вседержитель!

Утершись не в первый раз,

Хныкать мы не вправе:

В Конституции за нас

Бог! А Он не фраер…

2020

Дружеский совет

Есть закон: Восьмого марта

Не пристало зажигать.

Брось друзей, вино и карты.

Вспомни про жену и мать!

Ну, когда, скажи меж нами,

Ты в последний раз, вандал,

Слал привет родимой маме

И супругой обладал?

2020

Томление

На глазах демократия ржавеет,

Глядь, в труху превратится она.

Как-то хочется самодержавия.

И сильнее всего — с бодуна…

2020

Законопроект

Дума большинством голосов отклонила предложение внести в новую редакцию Конституции запрет госчиновникам и депутатам иметь собственность и счета за рубежом, а также — двойное гражданство.

Из газет.

Так рвачи и толстосумы,

Не дрожали испокон:

Златоусты нашей Думы

Разработали закон.

Будь ты губер вороватый,

Оборотень-силовик,

Член Семьи или Палаты, —

Всем вам наступил кирдык!

Полно, суки, прохлаждаться,

Паспортинами трясти:

К черту лишние гражданства,

Если больше десяти!

Вон зашлись, как в лихоманке,

Жертвы платиновых карт:

Не держите в чуждом банке

Более чем миллиард!

Сколько можно хапать виллы?

Где он — нестяжанья дух?

Если виллы — три на рыло.

Если замки — хватит двух.

Мы в России, а не в Польше,

И понятья таковы:

Тырим из казны не больше,

Чем двойной бюджет Тывы.

Нет пути у нас иного.

У границы — вражья рать!

А без подданства тройного

В Думу впредь не избирать!

2020

Дума

Печально я гляжу на наше…

Михаил Лермонтов

За окном все те же лес и поле,

Та же даль за медленной рекой,

Почему же сердце, как в неволе?

Отчего тоска и непокой?

Телевизор выключу галдящий,

Там умеют славить, не любя

Родину.

Мне кажется все чаще,

Будто я не дома у себя…

Погляжу на Кремль — и та же мука.

И не ясен наш петлистый путь.

А суровый Минин поднял руку

Чтобы, матерясь, на нас махнуть…

Даже ненавидим мы устало,

Забывая непокорный нрав.

Как же ты, Россия, в плен попала,

Битвы ни одной не проиграв?

Будто в летаргии окаянной

Замер умный, бодрый наш народ.

И привычно из-за океана

Нам грозят, а не наоборот!

Исчезают милые обличья.

Угасает несказанный свет.

И уже написаны таблички:

«Русским и собакам входа нет!»

2020

Content

Юрий Михайлович Поляков
Засекреченное будущее
Сборник

«Умное чтение — это национальное достояние!»

1. Заметки на полях сражений

Сапог победителя

Жертва поспешного обновления?

«Бушующая наглость»

Беззаботный пессимизм

2. Писатель у диктофона

Роскошь шуршащих полос

О вере, патриотизме и литературе

О «православно-советском» сознании

Три чувствительности писателя

Не диктат, а диалог

«Настоящее прошлое»

«Продайте три листочка»

Ген патриотизма

Успех у тех, кто чтит традиции

Кому на Руси премии дают?

«Мумификация позора»

Иисус Христос в ЖЗЛ

Секс в СССР был!

Назад в кастовое общество?

«И всё же, всё же, всё же…»

«В современном театре мало хорошей литературы»

«Скукопись — это неуважение читателей!»

Гильгамеш в интернете

«Смотрины» против «Практики»

Кафедра, а не полигон

Это ли не счастье?

«То, что происходит в современной драматургии, — катастрофа»

«К власти надо относиться без подобострастия, но — объективно»

«„Архипелаг ГУЛАГ“ — это не та книга, которую нужно изучать в школе…»

«В СССР была культурная политика. А сейчас ее, как системы, нет»

«„Сто дней до приказа“ напечатали только потому, что на Красную площадь приземлился немецкий парень Руст»

«А ведь цензоры улучшили „Золотого теленка“ Ильфа и Петрова!»

«Я хоть и писатель, а книги читаю»

Как из-за Полякова чуть не закрыли «Комсомолку»

О свободе самовыражения

Вопросы на засыпку

Рекламная пауза

Москвич со стажем

Промежуточный юбилей

Десять вопросов юбиляру

«Можно жертвовать собой ради Отечества, а можно Отечеством ради себя…»

Панельная элита

Турбулентный транзит

Русский театр в ожидании сердца

«Если боишься высоты — не надо идти в горы!»

Подземная любовь

Памятник коронавирусу

«Литераторам карантин только на пользу»

«Вдруг все поняли: жизнь может быть не только либеральной»

«А животные и растения не люди, что ли?»

«Народ, сбегающий от власти — та еще катастрофа»

«Нет уж, пусть руководят, как умеют»

«Есть театры, для которых запрет на посещение — большая удача»

«„Антилибирус“ в помощь!»

«А пусть подарят народу недра, которые „увели“ в 1990-х»

Противоестественный отбор

Солидарность рыльцев в пушку

Мой ностальгический реализм

Силиконовая беременность и карнавал бронетехники

«Когда Хлестаков — турецкий шпион, а городничий — майор НКВД…»

«Чужой беде не смейся, голубок!»

Соратники промысла

Охота на Полякова

О современном телевидении

О цензуре

О том, как скреплять, а не разъединять

О сохранении языка

О девяностых

О жанровом разнообразии

О времени

О литературе

О кино

О Хакасии

Встреча на набережной

Светлого будущего нам не обещают…

Засекреченное будущее

Не прозевать вдохновение!

Желание быть русским наказуемо

3. Выбранные места из переписки с недругами

Сеанс разоблачения

Как Минкин правду экономит

Смерть всерьез

4. Актуальные рифмы

Парад Победы

Бессмертный полк

Курортные стихи

Стансы

Искусствоведение

Космополит

Факт

Украинской поэтессе, написавшей: «Никогда мы не будем братьями…»

В России

Смерть карикатуристов

Молодым писателям

Меломан

Памяти Эдуарда Лимонова

Партокруты

Перспектива

Старинный рецепт

Дружба

Вечер с Соловьевым

Гельман с нами!

Греф-фрукт

И мои поправки

Двойник

Твердая рука

Исторический опыт

Поправочка

Бог за нас

Дружеский совет

Томление

Законопроект

Дума