Луиза Фейн

Дочь Рейха

Моим замечательным родителям, которые всегда со мной

Те, кто забывает уроки истории, обречены на их повторение.

Уинстон Черчилль

Louise Fein

PEOPLE LIKE US

Copyright © Louise Fein, 2020

This edition is published by arrangement with Hardman and

Swainson and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Н. В. Маслова, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Пролог. Лейпциг

Лето 1929 года

Озеро лежит гладкое, будто шелковое, вода тихо плещет вокруг причальных опор. Узловатые доски под моими босыми ногами толстые и теплые от солнца. На берегу Карл втискивается в купальные плавки под прикрытием полотенца, которое держит вокруг него мама.

– Осторожно, Хетти! – кричит Карл. – Здесь глубоко.

– Я только посмотрю. Хочу увидеть большую рыбу.

Мелкими шажками подхожу к самому краю причала и замираю, обхватив его пальцами ног. Потом приседаю, низко-низко, и заглядываю в глубину. Дна не видно. Может, его и нет. Может, вода зеленая, словно бутылочное стекло, доходит до самого центра Земли, а в ней затаились, выжидая своего часа, свирепые чудовища.

К причалу плывет Вальтер. Вот он руками загребает воду, поворачивается, ложится на спину, пальцы его ног светлеют над поверхностью, точно поплавки. Вальтер поднимает голову, улыбается мне, убирает с лица мокрые пряди волос. Жалко, что я не хожу на плавание, как Карл. Тогда бы я тоже рыбкой плескалась на глубине, а не барахталась на мелководье, сбивая себе пальцы об острые камни и поскальзываясь на тине.

Со своего насеста я наблюдаю за Вальтером, который уплывает все дальше от берега. В какой-то момент перестаю его видеть: толстые деревянные опоры причала скрывают его от меня. Хочу подвинуться, чтобы снова найти Вальтера взглядом, но слишком наклоняюсь вперед и теряю равновесие. Машу руками, пытаясь уцепиться за что-нибудь, но вокруг ничего нет, только воздух, и я лечу вниз, вниз, вниз.

Ударяюсь животом о воду: она, оказывается, твердая как камень. От неожиданности и холода вскрикиваю, но вокруг меня уже не воздух, а стоячее озеро.

– Помогите! – кричу я и отчаянно колочу по воде руками и ногами, полуслепая от мелькания света и теней вокруг меня. – ПОМОГИТЕ!

Но вода вскипает вокруг и смыкается над моей макушкой, и чудовища увлекают меня вниз, в свои глубинные зеленые логова.

В панике я барахтаюсь, отбиваюсь от них руками и ногами и вдруг оказываюсь на поверхности. Делаю вдох. Вдалеке слышны голоса. Я все еще бьюсь, но напрасно: мне не удержаться на плаву. Голоса стихают, меня снова тянет ко дну. Легкие еще выталкивают крик, но вода – тошнотворная, липкая, густая – наполняет их, и я тону.

Меня обступает темнота.

Вдруг что-то скребет по моему костюму, царапая спину. Мое тело тянут вверх, и я оказываюсь на поверхности. Кто-то держит меня, солнечный свет ослепляет, как вспышка молнии, я мучительно рыгаю и кашляю так, что кажется, будто у меня вот-вот лопнут бока. С болезненным вдохом воздух наполняет легкие, из носа льется вода. Тот, кто держит меня сзади, изо всех сил работает ногами, чтобы удержать на поверхности нас обоих. Он пыхтит и даже постанывает от напряжения. Его руки поворачивают меня на спину, я чувствую под собой сильное тело. Моя голова больше не уходит под воду.

– Не надо сопротивляться, теперь с тобой ничего не случится. – Голос раздается прямо над моим ухом. Вальтер. – Мы плывем назад. – Согнутой в локте рукой он подхватывает меня под подбородок и тянет к берегу.

Я стараюсь лежать тихо, но вода затекает мне в уши, и я верчусь, а он, тяжело пыхтя, ритмичными рывками продолжает плыть на спине к берегу. Так мы достигаем мелководья. Неподалеку слышны чьи-то крики, плач. Вальтер такой крепкий и надежный. Он пытается высвободиться из-под меня, но я отчаянно льну к нему. Наши ноги запутываются, и мы идем ко дну.

– Все в порядке, здесь уже можно стоять, – говорит Вальтер и снова ставит меня на ноги.

Бугорки грязи вспухают между моими пальцами, когда я пытаюсь удержать равновесие, но не могу. Меня бьет дрожь, ноги не держат. Вальтер подхватывает меня, и я стою, прислонившись к нему. Горло горит от кашля. Из носа по-прежнему течет.

По мелкой воде от берега к нам бежит мама. У нее намокла юбка, но она, кажется, даже не замечает. Мама подхватывает меня, крепко прижимает к себе, и мы вместе бредем к берегу. Там она заворачивает меня в теплое полотенце.

– Хетти! Ты в порядке? – Карл тоже здесь – хлопает меня по спине, заглядывает в лицо. – Я же говорил тебе – осторожнее!

– О, моя бедняжка!

Не разжимая объятий, мама опускается на землю вместе со мной. Баюкает меня, словно младенца, а ведь мне уже целых семь лет. Мое ухо прижато к ее груди, я слышу дыхание – прерывистое, частое.

Рядом останавливается Вальтер, смотрит на нас. С него капает вода. Мама поворачивается к нему:

– Ты спас ее, Вальтер. Какое счастье, что ты такой хороший пловец. Если бы ты не успел… – И мама начинает плакать.

– Это было нетрудно, – говорит Вальтер, быстро отводя глаза.

– Я обязательно расскажу твоей маме, какой ты молодец.

– Не надо. Честно. – Он берет свое полотенце и начинает энергично вытираться.

Мама утирает слезы и помогает мне одеться. В носу и в горле першит так, словно я надышалась цементом.

– Может быть, Хетти тоже нужно учить плавать, – говорит Карл, но ему никто не отвечает.

Мама шмыгает носом и кивает.

Потом она суетливо расстилает покрывало, раскладывает вкусности для пикника. Я больше не дрожу, и мама протягивает мне блинчик с малиной и фляжку с молоком. Я начинаю есть и пить.

Наконец, собравшись с духом, я поднимаю глаза на Вальтера. Его волнистые светлые волосы еще не высохли. Он как раз говорит что-то Карлу, но тут же оборачивается, смотрит на меня и вдруг улыбается мне во все лицо.

Глаза у него голубые, теплые.

Поздно вечером мама укладывает меня в мою узкую кроватку, придвинутую вплотную к стене детской, которую я делю с Карлом.

– Доброй ночи, детка. – Мама целует меня в лоб. – Все хорошо, да?

– Да, мамочка.

– Вот и славно. – Она улыбается и гладит меня по голове.

Выключив свет, мама выходит и тихо затворяет за собой дверь.

Я лежу с открытыми глазами. В полумраке мне виден громоздкий силуэт платяного шкафа в углу и очертания пустой кровати Карла у окна. Будь брат сейчас здесь, грозные тени не посмели бы прикоснуться ко мне. А так стоит мне только закрыть глаза, и я возвращаюсь в озеро: вода тянет меня в мглистую глубину, душит, затекает в легкие. Сердце колотится, и веки вскидываются сами собой, точно на пружинах.

Не спи. Не спи. Не спи.

Дверь спальни, скрипнув, отворяется раньше, чем я ждала.

– Карл, это ты?

– Хетти? Еще не спишь?

– Не могу заснуть.

– Я так и подумал. Слушай, у меня кое-что для тебя есть. Подарок. Я берег его на твой день рождения, но подарю сейчас. А на день рождения будет что-нибудь другое. – Он щелкает выключателем, и я зажмуриваюсь от яркого света.

Карл ныряет под свою кровать и, пошарив там, вскоре появляется с прямоугольным коричневым пакетом в руках.

– Вот, – произносит он и кладет пакет мне на одеяло, когда я, оттолкнувшись локтями, сажусь в кровати. Карл тоже опускается на краешек. Вид у него смущенный, лоб под темной челкой наморщен. – Мне так жалко, что не я спас тебя сегодня, Мышонок, но я был далеко.

Я понимаю, что он говорит серьезно, когда его глаза заглядывают в мои. Зрачки у него большие, расширенные от страха, и я знаю, что в душе он плачет, так же как я. Я киваю ему, чтобы он понял: я все вижу.

– Хорошо, что Вальтер был рядом. И он твой лучший друг.

Я перевожу взгляд на коричневый пакет, такой увесистый в моих руках.

– Открой же, – говорит брат.

Бумажный пакет шуршит, пока я разворачиваю его. Сунув руку внутрь, я нащупываю твердую книжную обложку. Это оказывается дневник, настоящий, взрослый. Обложка покрыта геометрическим орнаментом коричневого, оранжевого и синего цветов. Бумага внутри сливочно-белая.

– Какой красивый, – шепчу я. – Спасибо тебе, Карл.

– Там еще кое-что есть, – улыбается брат.

На дне пакета оказывается ручка, синяя с серебром.

– Я подумал, этот дневник как раз то, что надо для твоих секретов и историй. Ты ведь любишь сочинять. – Глаза Карла ни на миг не отрываются от моего лица.

– Я постараюсь. Придумаю что-нибудь интересное. Но не про то, как я тонула.

Улыбаюсь ему в ответ. Пусть брат знает, что все в порядке.

Когда моя голова снова касается подушки, я понимаю, что все действительно хорошо, хотя кое-что в моей жизни изменилось.

Я чуть не утонула, и меня спас Вальтер.

Это все меняет.

Часть первая

7 августа 1933 года

– Метаморфозис! – восклицает доктор Крейц. – Вот как этот текст называют англичане. – И он широким жестом поводит книгой в воздухе так, что шелестят страницы. – Кто-нибудь из вас знает, что означает это слово?

Он опирается на учительский стол. Рукава его рубашки закатаны до локтей. Никто не издает ни звука. Мы сидим на деревянных скамьях классной комнаты в гимназии и молчим.

Да, пыльные, шумные классы фольксшуле больше не для меня. Тесная, засыпанная черным шлаком игровая площадка, где толкутся шумные, грубые дети, превратилась в смутное воспоминание далекой, еще до летних каникул, поры. Гимназия совсем другая: здесь высокие сводчатые потолки и гулкие коридоры. В центре большой зал с высоким потолком на мощных балках, а над ним – величественная красная мансардная крыша. Учителя здесь образованнее, строже и даже как будто выше ростом, чем в фольксшуле. Но, хотя я лучше справилась со вступительными экзаменами, чем мой брат Карл три года назад, когда ему было одиннадцать, все же я не чувствую себя особенно умной.

– Кажется, это значит «превращение»? – нарушает молчание чей-то голос сзади.

Я выворачиваю шею и вижу девчонку-коротышку с копной черных волос, курчавых, почти как у меня.

– Пожалуйста, назовись, – говорит доктор Крейц, вскидывает голову и выкатывает глаза, прямо как лягушка.

– Фрида Федерман, – уверенно отвечает девочка.

– Вот именно. Да, Фрида. – Доктор Крейц в восторге. – Превращение. Перерождение. Изменение. В переводе с греческого «метаморфозис» – «изменение формы». – Учитель начинает мерить шагами класс. – Греческий и латынь учат нас всему, что нам необходимо знать о состоянии человека.

– Фрида Федерман – еврейка, – шепчет кто-то из девочек позади меня, и так громко, что учитель просто не может не слышать, но виду не показывает. Проходя мимо стола, он берет с него книгу.

У доктора Крейца узкие плечи и выпирающее брюшко. Край сорочки выбился из брюк, галстук повязан криво. Сразу видно, что в эту школу, известную своим классическим образованием, его взяли не за красоту или опрятность, а за знания и ум.

– Франц Кафка, – произносит он, глядя в потолок так внимательно, словно надеется обнаружить там упомянутого автора, восседающего верхом на потолочной балке. – До чего талантливым человеком он был, и веселым. Вот послушайте.

И учитель так энергично перелистывает страницы книги, что у него разлетаются волосы. А потом начинает читать, медленно описывая по комнате круг с книгой в руках. Монотонным голосом он рассказывает нам завораживающую историю Грегора, коммивояжера, который проснулся однажды утром и обнаружил, что за ночь превратился в гигантское насекомое.

Свет льется в класс через длинное прямоугольное окно высоко в стене. С огромного портрета над доской на нас безмятежно взирает Адольф Гитлер. Голос доктора Крейца то опускается, то поднимается, то затихает, то грохочет. Я так долго гляжу на портрет, что лицо Гитлера плывет и покачивается у меня перед глазами. Он по-прежнему смотрит на меня, не мигая, но я могу поклясться, что его губы дрогнули, будто вот-вот улыбнутся, а сам он выйдет из рамы и скажет: «Ха-ха, а я над вами пошутил. Я уже давно здесь».

Но все это, конечно, мне лишь кажется, и я отвожу глаза. Карл говорит, что у меня слишком живое воображение. Мое сердце немного ускоряет ритм, и я думаю: что, если мой брат прав?

Доктор Крейц читает. Стараясь не смотреть больше на Гитлера, я разглядываю профиль девочки, моей соседки по парте. Она высокая, стройная, золотисто-каштановые волосы двумя гладкими косами лежат у нее на плечах. Овал бледного лица безупречен, словно изваян резцом из лучшего мрамора. Она высоко держит голову, наблюдая за тем, как доктор Крейц ходит по классу. Почувствовав мой взгляд, девочка поворачивается и устремляет на меня свои зеленые глаза с чуть опущенными внешними уголками.

– Привет, – шепчет она. – Меня зовут Эрна Беккер. – Она едва заметно улыбается.

– Хетти Хайнрих, – отвечаю я, жутко стесняясь своих курчавых черных волос, больших глаз и слишком круглых щек.

Никого красивее Эрны Беккер я в жизни не видела.

Громкий стук в дверь прерывает доктора Крейца на полуслове.

– Герр Гофман… – обращается он к вошедшему – высокому, худощавому мужчине в жилете и галстуке-бабочке.

– Хайль Гитлер! – приветствует герр Гофман класс.

– Хайль Гитлер! – хором отвечаем мы.

– Господин директор, – доктор Крейц откашливается, – для меня большая честь видеть вас на своем уроке.

Герр Гофман встает перед классом.

– Добро пожаловать в нашу замечательную гимназию, – начинает он, улыбаясь нам. – Каждый из вас попал сюда не просто так, а выдержав труднейший экзамен. Но это лишь начало пути. Только упорным трудом и образцовым поведением вы добьетесь высоких результатов в этой школе. Что одинаково верно не только для мальчиков, но и для девочек. Со временем вы все станете превосходными членами нашего великого нового Рейха. Я уверен, что и ваши родители, и гимназия будут гордиться вами. Желаю вам всем удачи.

Я улыбаюсь директору. Моя мечта – стать врачом, по возможности – мировой знаменитостью. Мне верится, что учеба в этой замечательной школе – первый шаг на пути к осуществлению моего честолюбивого замысла. И я буду очень стараться на каждом уроке. Всегда.

Герр Гофман обращается к доктору Крейцу:

– Что вы проходите сегодня?

Доктор Крейц молча показывает директору обложку «Превращения».

Ужас искажает лицо герра Гофмана.

– Доктор Крейц, вы с ума сошли?

Учитель пожимает плечами:

– Это великолепный текст, герр Гофман. Он как раз вводит все темы, о которых мы будем вести речь в этом году: символизм, метафора, абсурдность бытия…

– Это мы еще обсудим, но позже. А пока вы прекрасно знаете, что это совсем неподходящее произведение для школы. Будьте любезны, к следующему разу подберите порядочного немецкого писателя. До свидания, дети. – И он выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью.

Доктор Крейц съеживается.

Подходит к столу, дрожащими руками кладет в портфель «Превращение». И смотрит на нас, облизывая губы, словно не знает, что теперь с нами делать. Кое-кто в классе уже начинает болтать, но учитель не пытается навести порядок.

И опять он напоминает мне лягушку, только теперь ее как будто переехало колесо.

Я выхожу из школы. На улице меня уже ждет Томас. Худющий, длинноногий, он стоит, небрежно привалившись к стволу высокого дерева на краю Нордплац. Сбежать я не успеваю: он замечает меня, подбегает и чуть не сбивает с ног, все это с кривой ухмылкой.

– Ну, как там было? – спрашивает он и смотрит через плечо на школу.

Чуть приотстав, мы идем за шумными старшеклассниками через зеленую площадь в Голис.

– Школа как школа. Просто… умнее и строже, вот и все.

Томас грустнеет. Он тоже мог бы туда поступить, только его родителям нечем платить за учебу. С экзаменами он справился бы.

– Так странно, что ты больше не живешь в нашем квартале, – говорит он. – Без тебя там как-то… пусто, – подумав, добавляет он.

– Я же совсем рядом.

– Ну да. – Всю дорогу, пока мы идем, останавливаясь только у перехода через Кирхплац, он громко сопит. – А какой у тебя теперь дом?

– Вот погоди, увидишь! – смеюсь я. – После той квартирки ты просто не поверишь! Побежали! – И я срываюсь с места, чувствуя, как у меня внутри растет пузырь радости.

Наш огромный новый дом на Фрицшештрассе с островерхой крышей, из которой в небо торчат две дымовые трубы, похожие на толстые указательные пальцы. В нем четыре этажа – четыре ряда окон. В нашей семье каждый мог бы жить на отдельном этаже.

– Самый большой на улице, – выдыхает Томас, потрясенно глядя на красивое здание из светлого песчаника с черной отделкой.

Его рыжеватые волосы растрепались, глаза за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе кажутся огромными, как у мухи. Обозревая величие нашего дома, он даже морщит нос.

Я гордо выпрямляюсь.

– А сад за ним есть?

– Ну конечно! Вон моя комната. – Пальцем я показываю на балкон второго этажа.

Прямо под ним растет чудесная старая вишня. Нижние ветки ее раскидистой кроны нависают над тротуаром и железными перильцами перед домом, спускаются под балкон. Прямо в оконной нише у меня есть сиденье. Люблю проводить время там: оттуда хорошо виден перекресток с Берггартенштрассе, если посмотреть влево, а если вправо – то вся Фрицшештрассе до самого дома Вальтера. Я вижу, когда он выходит и когда возвращается обратно.

– Внутри, наверное, тоже здорово. – Томас прижимает лицо к прутьям ограды. – Спорю, что там у вас две лестницы. И погреб тоже есть. А может быть, даже темница, а в ней кости пленников!

– Не говори чепухи.

– Можно мне зайти? – спрашивает Томас.

Я смотрю на него искоса. Всего несколько недель назад мы с ним играли на улице позади дома, в котором была наша квартира, а кажется, будто годы прошли. И не я, а совсем другая девочка пинала во дворе мяч и съезжала по глинистому откосу набережной посмотреть, как паровозы, пыхтя, втаскивают на станцию одни тяжелые составы и покидают ее с другими.

– Не сегодня, – слышу я свой голос. – Извини. Может, в другой раз. – И я толкаю тяжелую кованую калитку. Она открывается со скрипом, а захлопывается с громким приятным щелчком, оставляя Томаса на улице.

В просторной передней с деревянным паркетом я оставляю сумку и вспоминаю июньский день, когда мы только переехали в этот дом.

– Без кухарки и горничной здесь не обойтись, – сказала тогда мама, стоя на этом самом месте и с изумлением озираясь. На меня и сейчас точно пахнуло ароматом ее духов «Vol de Nuit». – В одиночку я с таким домом не управлюсь, – добавила она и приложила руку к груди.

Папа, спокойный и невозмутимый, в легких брюках и рубашке с открытым воротом, взъерошил мне волосы и сказал:

– Самый завидный дом во всем Лейпциге. Ну, или один из них.

– Мне он ужасно нравится, – сказала я отцу, с улыбкой глядя в его тяжелое лицо.

– Что, не ожидала, а, Шнуфель? Даже мечтать не могла? – И он, взяв с пола коробку, пинком отворил первую по коридору дверь. – Мой кабинет, – сказал отец и, довольный, скрылся внутри.

– А можно, я тоже выберу себе спальню? – спросил Карл, и у него даже глаза загорелись при мысли о собственной комнате.

– Почему нет? – ответила мама, а я пошла за ней, когда она стала обходить дом, сверяясь со списком предметов мебели и картин, оставленных в особняке прежними жильцами.

Трудно забыть тот миг, когда я впервые увидела красно-золотую столовую, залитую солнцем гостиную – одно пятно света лежало на ковре, другое на рояле, – бледно-голубую утреннюю комнату с граммофоном в углу, оранжерею со стеклянным куполом потолка, наполненную экзотическими растениями, между которыми стояла плетеная мебель. Наша старая квартирка целиком уместилась бы в передней этого дома, и еще место осталось бы.

Наполненная счастьем, словно воздушный шар – воздухом, я бегу через переднюю, по гулкому каменному коридору, мимо большой кухни, мимо ванной, пока не оказываюсь в треугольном саду за домом. Посреди сада газон, по краям – цветы, а в дальнем от дома углу – огромный старый дуб. Железной дороги здесь нет. Вот и хорошо. Я совсем не буду скучать по поездам, которые со скрежетом и лязгом уходили неизвестно куда среди ночи, так что от них тряслась моя кровать в старой квартире.

В дальнем углу сада, задрав голову, я смотрю на пеструю от солнца листву и ветви старого дуба. Хотя мы больше не ходим в церковь – папа говорит, что вера отвлекает нас от главной задачи и, кроме того, церковь не одобряет герр Гиммлер, – я все равно знаю: Господь улыбнулся мне. Я – особая, и потому Он сделал мне подарок – дом на дереве. Настоящий. Большой. С надежной крышей и стенами. С узкой веревочной лестницей, которая свисает из отверстия в деревянном полу.

Вот погоди, то-то еще будет, когда Томас его увидит. Да он с ума от зависти сойдет! Я представляю себе его лицо и хохочу в голос.

17 сентября 1933 года

Из оконной ниши, где я устроила себе гнездо из подушек, я наблюдаю за Фрицшештрассе. Если мне повезет, то появится Вальтер: руки в карманах коротких штанишек, шаркая подошвами по асфальту, он будет прохаживаться по улице и высматривать Карла. Но дорога пуста. Сквозь ветки дерева я вижу пожилую чету: старики выходят из элегантного белого дома напротив. На поводке они ведут черную лохматую собаку. Пес идет, вывалив длинный красный язык, как будто улыбается. В нашей прежней квартире для собаки не было места, но теперь мама так не скажет. Я бегу к ней.

На кухне Берта вытирает испачканные в муке руки о передник.

– У мамы голова болит, – объясняет кухарка. – Она ушла наверх, прилечь.

– Как можно лежать в постели в разгар дня?

– Я бы тоже полежать не отказалась, – фыркает Берта, продолжая месить. – Может, я чем-то тебе помогу?

– Нам надо завести собаку. В таком большом доме, как этот, без собаки просто нельзя.

– Понятно. Ну, с этим можно подождать, пока твоя мама не встанет. А кроме того, она, может, и не захочет собаку.

Перестав месить, Берта берет тесто и с размаху швыряет его о стол. Видно, как под веснушчатой кожей ходят мышцы предплечий.

– Может, пойти разбудить ее? Как ты думаешь, Берта?

– Нет, фройляйн Герта. Я думаю, это плохая мысль.

Я вздыхаю и понуро выхожу из дому. Старики с собакой еще не скрылись из виду – ковыляют в конце улицы. Быстро догоняю их.

– Доброе утро. Можно погладить вашу собаку? Меня зовут Хетти. Я живу в том большом доме, через дорогу от вас.

Старик одет в коричневый костюм с галстуком, шляпа хомбург аккуратно сидит у него на голове. Женщина, маленькая и хрупкая, в легком пальто, несмотря на теплый день, смотрит на мужа и часто моргает.

Он, негромко кашлянув, тихо говорит ей:

– Она всего лишь ребенок, Руфь. – Потом поворачивается ко мне. – Конечно погладь. Его зовут Флоки, а я герр Гольдшмидт.

Флоки, кажется, виляет не только хвостом, но и всем телом, вплоть до кончика носа.

– Какой ты добрый, – говорю я псу, опускаюсь рядом с ним на корточки и хихикаю, когда он ставит передние лапы мне на колени и начинает лизать мои уши.

– Хотите, я схожу с ним в парк? – Я смотрю на Гольдшмидтов. Они ведь и правда очень старые, а Флоки так хочется побегать. – Я умею обращаться с собаками. Я его не потеряю, не думайте. – Я встаю и принимаю ответственный вид.

На этот раз отвечает фрау Гольдшмидт:

– Нет, оставь пса в покое. – Голос у нее недовольный и такой кислый, как будто она только что разжевала лимонное зернышко. – После того, что было, я тебе не позволю.

Я начинаю пятиться. Наверное, она не любит детей?

– Успокойся, Руфь. Не надо так. Идем. – Герр Гольдшмидт тянет жену за руку, но та не трогается с места, ее темные глаза становятся узкими как щелочки.

– Твой отец, – шипит она мне, – выжил их из дому. Надуманные обвинения. Травля в его газетенке. Вот кто настоящий преступник! Все это ложь и неправда…

– Руфь! Прошу тебя! – Герр Гольдшмидт дергает жену за руку, но ее уже не остановить.

Она дрожит, слова вылетают у нее изо рта вперемешку с брызгами слюны.

– Дрюкеры – хорошие люди. Они хорошо зарабатывали. Но успех порождает зависть, ведь так? Завидуют те, кто ничего не добился. А теперь посмотрите на него: украл дом и расселся в нем как хозяин!

– Руфь! – Голос герра Гольдшмидта пронзителен и резок. Он поворачивается ко мне. – Прошу прощения за то, что наговорила моя жена, она сегодня сама не своя…

Но я уже поняла, что эта старуха – ведьма, и опрометью бегу от нее прочь, пока она не обрызгала меня своей ядовитой слюной. Лишь захлопнув за собой железную калитку, я останавливаюсь. Сердце стучит, как копыта скаковой лошади по дорожке ипподрома.

На улице у нашего дома припаркована машина, а в передней я застаю незнакомую молодую женщину: на ней плотно облегающий коричневый костюм, который делает ее похожей на боквурст[1]. У незнакомки круглые щеки, курносый нос и губы такой толщины, каких я не видела ни у кого в жизни. Волосы цвета оберточной бумаги заплетены в косу, так плотно уложенную на макушке, что кожа над ушами натянулась и покраснела. Она смотрит на меня с удивлением.

– Здравствуй, – ласково говорит она мне. – Я фройляйн Мюллер. А ты, наверное, Герта?

Папа, большой как медведь и красивый в обтягивающей форме СС, выходит из кабинета. Протягивает фройляйн Мюллер пару тоненьких папок.

– Привет, Шнуфель! Пару дней не увидимся. Уезжаю в Берлин, по делам СС. – Он обнимает меня, прижимая мою голову к своей груди. Твердая пряжка его нагрудного ремня впивается мне в щеку. – А где твоя мать? Елена, Елена! – От крика внутри у него все вибрирует.

– Франц? – Мама в широкополой соломенной шляпе и летящем платье входит через заднюю дверь из сада. В руках у нее срезанные цветы, ножницы и еще что-то. За ней идет Карл. – Ты дома? Почему так рано? – удивленно спрашивает она.

– А, вот ты где. Елена, это Хильда Мюллер, моя новая секретарша. – (Молодая женщина улыбается и кивает маме.) – Слушай, я еду в Берлин. Дело срочное – у нас опять проблемы с коммунистами. – Он вздыхает. – А у меня еще еженедельная передовица для «Ляйпцигера» не готова, хотя завтра уже крайний срок. Фройляйн Мюллер поедет со мной и поможет в работе. – Папа умолкает, поднимает руки к лицу и трет его ладонями, сильно надавливая на глаза пальцами.

Бедный, он так устает на двух работах!

– Ты остановишься у бабушки Аннамарии? – спрашивает Карл.

– Надеюсь, что нет, – отвечает папа. – В смысле, – тут же поправляется он, – я, конечно, зайду к матери, если время позволит, что вряд ли. – Он поворачивается к маме. – Вечером позвоню. – Он берет ее руки в свои, целует в щеку. – Пока, Шнуфель, – говорит он мне, – слушайся маму.

– Хорошо, папа.

Я заглядываю ему в лицо, обрамленное светлыми, тщательно зачесанными назад волосами. Ловлю взгляд его светлых глаз в надежде прочесть в них любовь и показать ему, что я сама хочу всегда быть только хорошей. Но он смотрит не на меня, а на часы.

– Нам пора. – Папа поворачивается к Карлу. – Остаешься за старшего, молодой человек. Береги сестру и мать.

Втроем мы стоим у двери и смотрим, как они с фройляйн Мюллер садятся в блестящий черный автомобиль. Юбка на женщине такая тугая, что, кажется, вот-вот треснет. У нее большой круглый зад, и она ходит переваливаясь, как гусыня.

– Мама, – говорю я, когда автомобиль отъезжает, – Гольдшмидты, которые живут через дорогу, говорят, что папа украл наш дом. Разве это можно – украсть целый дом?

Мама поворачивается ко мне так резко, что подол ее платья взлетает вокруг нее, и смотрит мне в лицо:

– Они так сказали? Зачем ты с ними разговаривала?

– У них есть собачка, а я хотела ее погладить. Можно нам тоже завести собаку, раз мы живем здесь?

– Нельзя говорить с этими людьми.

– Я только хотела погладить собачку.

– Они же евреи, Хетти.

От этого слова по спине у меня бегут мурашки. Откуда мне было знать?

– Грязные свиньи, жиды, – говорит Карл и морщит нос.

– Они бездельники и заняты только тем, что распространяют лживые сплетни, – твердым голосом произносит мама; я наблюдаю за тем, как она ставит цветы в вазу и наполняет ее водой. – Это их основное занятие. Запомни, тебе нельзя разговаривать с ними. Мы живем в трудные времена. Вот почему папа служит в СС и работает в газете. СС защищают Гитлера и борются с любыми партиями, которые пытаются оказать ему сопротивление. Вот почему тебе, Хетти, следует с осторожностью выбирать себе друзей. Водись только с настоящими немцами, как мы. Ясно?

– Да, мама.

Она снова выходит в сад, и я за ней – не хочется оставаться в одиночестве. Там я рассматриваю кусты и цветы вдоль ограды. Надо же, здесь такой покой, тишина, и не подумаешь, что за пределами кованой решетки нашего сада затаилось зло. От страха меня снова пробирают мурашки. И тогда я представляю себе огромного свирепого пса, который бегает в саду вдоль забора, охраняя нас и наш дом. Мне сразу становится спокойнее.

8 октября 1933 года

В парадную дверь стучат.

– Кто бы это мог быть в такую рань, да еще в воскресенье?

Мама хмурит брови. Высокая, гибкая, наряженная в платье персикового цвета, она слетает по лестнице на первый этаж. Тонкая прядка волос выбивается на бегу из ее темного пучка волос, и мама заправляет ее за ухо.

Я уже тяну к себе массивную входную дверь. На крыльце стоит Вальтер, руки в карманах. Распахиваю дверь еще шире и набираю побольше воздуха в грудь, стараясь казаться выше ростом.

Когда Вальтер был малышом, он, наверное, походил на тех пухлощеких, светловолосых херувимов, которые парят в облаках на картинах с изображениями Марии и Младенца Христа. Сейчас ему четырнадцать, и хотя волосы у него по-прежнему кудрявые и светлые, а глаза голубые, но щеки уже втянулись, руки и ноги удлинились, сделав его похожим на жеребенка-подростка. Еще не мужчина, но уже не мальчик.

– Карл! – зовет мама.

Стоя на нижней ступеньке лестницы, она держится за круглую деревянную шишечку на перилах с таким видом, точно боится упасть.

– Доброе утро, фрау Хайнрих, – вежливо говорит Вальтер и переступает порог. – А Карл ничем не занят?

– Поднимайся, – зовет его Карл, чья ухмыляющаяся мордаха уже появляется на верхней ступеньке лестницы. – У меня поболтаем.

– Привет, Вальтер, – говорю я.

Тот наклоняется развязать ботинки и, кажется, совсем меня не слышит.

– Хочешь подняться в дом на дереве? – делаю я вторую попытку, но он уже бежит наверх, к Карлу.

Из кабинета выходит папа, руки в боки. Он хмуро смотрит в спину Вальтеру.

– Опять этот, – ворчит папа и сердито смотрит на маму. – Значит, ты так ему и не сказала?

– Перестань, Франц. – Мама вздыхает, ее руки безвольно вытягиваются вдоль боков, плечи поникают. – Пожалуйста, давай не будем об этом.

– Только потому, что он однажды спас… – Папа бросает на меня быстрый взгляд, и я понимаю: он говорит о том дне, когда я Едва Не Утонула. – Мне это не нравится. – Он поворачивается и уходит в кабинет, резко и громко хлопнув дверью.

Мы с мамой остаемся в передней одни. Стоим и смотрим друг на друга. Ледяные пальцы невидимками касаются моей спины.

– Что папе не нравится? – шепотом спрашиваю я.

Мама вздыхает:

– Иди вымой лицо и руки. Сегодня мы идем в солдатский дом.

– Но…

– Всего на пару часов. Тебе это полезно.

– Мне обязательно туда идти?

– Да, обязательно, – твердо отвечает она. – Труд на общее благо – святой долг каждого из нас. Он приближает нас к фюреру. Мы все должны проявлять заботу друг о друге.

– Я бы лучше поиграла с Карлом и Вальтером.

– Девочкам, – непреклонным голосом говорит мама, – необходимо учиться покорности.

Крохотный узелок завязывается у меня внутри, пока я хмуро топаю наверх.

Солдатский дом на Халлишештрассе стоит, отступив от красной линии. Зданию уже не одна сотня лет, когда-то в нем была больница. Теперь здесь живут солдаты, которых сильно ранили, когда они храбро сражались за наш народ, и он называется Дом героев. Вокруг разбит приятный сад, сбоку просторная терраса, на ней выстроились инвалидные кресла. Мужчины, которые сидят в них, так неподвижно глядят на газон и клумбы за ним, что я невольно думаю: а вдруг они умерли?

Мама решительно ведет меня по ступеням наверх, к входной двери, и нажимает на кнопку звонка. Выходит медсестра в аккуратной форме, здоровается и впускает нас в переднюю, где пахнет полиролью и хлоркой. Там она представляется – Лизель. Из-под ее белой шапочки выглядывают прядки светлых волос.

– Хайль Гитлер! Как замечательно, что вы опять пришли, фрау Хайнрих.

– Хайль Гитлер! Это моя дочь, Герта.

– Очень приятно видеть вас обеих. Наши обитатели всегда так рады вашим визитам, фрау Хайнрих.

И Лизель ведет нас по темному коридору, мимо палаты, куда я заглядываю на ходу. Восемь железных коек, все аккуратно застелены и пусты. «Жильцы сейчас в комнате отдыха», – объясняет Лизель. Я стараюсь не делать глубоких вдохов: запах хлорки не может перебить всепроникающую вонь человеческой мочи и еще чего-то неприятного.

– Некоторые из наших постоянных обитателей – герои войны, Герта, но у них нет семей, – говорит Лизель. – Они заслужили комфорт, в котором проводят свои последние дни.

– Да, конечно заслужили, – киваю я.

– Разумеется. Но у нас очень мало средств. Сейчас так трудно… – Лизель умолкает, и на лбу у нее появляется морщинка.

– Я устраиваю обед для сбора пожертвований, – с энтузиазмом подхватывает мама. – А мой муж поместит в «Ляйпцигере» статью о трудностях, которые вы испытываете.

– Нам так повезло, что нашей патронессой стала твоя мама. – Лизель улыбается мне. – Вот кто не устает трудиться на благо других.

Я с удивлением смотрю на маму. Для меня она просто мама. Но тут я понимаю, что она и еще кое-кто.

В комнате отдыха мы застаем трех солдат-инвалидов, которые сидят в плетеных креслах на колесах, составленных в полукруг. Я знаю, что глазеть на людей невежливо, но ничего не могу с собой поделать. От вида одного из них меня прошибает пот. У солдата нет половины лица, вторая половина – искореженная масса плоти. На месте рта – маленькая дырочка, большой кусок щеки отсутствует. Глаза над ней тоже нет, зато второй, мутный, белый, таращится из съежившейся плоти. Голова солдата похожа на полуобглоданный кусок цыпленка.

Меня начинает мутить, и я уже боюсь, что меня вырвет, когда мама хватает меня за руку и сильно дергает.

Я делаю глубокий вдох. Нельзя быть такой неженкой, как же я тогда стану врачом?

По сравнению с первым другие два инвалида просто красавцы: один, правда, без ног, другой с половиной ноги и без руки, но ничего, смотреть можно.

Я бросаю взгляд на маму, которая стоит посреди мрачной комнаты перед живым человеческим паноптикумом, и вдруг понимаю, какая она красивая – красивее всех на свете. Ее сияющие глаза и очаровательная улыбка гаснут, но она тут же берет себя в руки и, блестя волосами, глазами, зубами и персиковым шелком платья, наполняет унылое помещение цветом, жизнью, блеском.

Приносят лимонный чай с печеньем. Лизель вставляет соломинку в рот человеку с изжеванным лицом и помогает ему пить. Он с хлюпаньем втягивает в себя чай, но, когда она вынимает соломинку, часть жидкости проливается ему на рубашку, стекая по измочаленной плоти, которая когда-то покрывала его подбородок. Сестра ловко вытирает пролитое, потом подходит и садится рядом со мной.

– Что с ними случилось? – шепотом спрашиваю я.

– Рядом с ними взорвался снаряд. Эти еще ничего, есть и другие, хуже. – После паузы Лизель добавляет: – Ужасная штука – война.

– Я никогда об этом не задумывалась.

– С чего бы тебе? Ты еще маленькая. Может, в другой раз задержишься, почитаешь им что-нибудь? Твоя мама часто рассказывает нам, какая ты умница. Им понравится. Хорошенькое юное существо так скрашивает жизнь.

Я с удивлением смотрю на маму, она ободряюще улыбается мне. Мама похвалила меня – теплая волна удовольствия прокатывается по мне с головы до ног.

– Конечно, – говорю я искренне. – С удовольствием.

Сестра похлопывает меня по коленке, потом встает, чтобы еще раз обтереть лицо изуродованного человека и предложить инвалидам воды.

Когда мы уходим, Лизель машет нам с крыльца. Огромными глотками я пью сладкий уличный воздух и едва сдерживаю желание бежать отсюда, куда глаза глядят.

– Эти люди так ужасно пострадали, мама.

– Им еще повезло, о них заботятся.

Мы идем медленно, наслаждаемся лучами заходящего солнца. Все вокруг кажется мне новым и таким прекрасным. Никогда еще я не видела так ясно всей красоты раскидистых крон деревьев, не слышала всей прелести птичьей песни, не чувствовала совершенства собственных рук и ног. Я вдруг понимаю, что хочу стать не просто врачом, а хирургом. Чтобы помогать им. Даю себе слово еще лучше учиться в школе.

Пожалуйста, пусть больше никогда не будет войны. Сохрани нас всех, папу, маму, Карла и меня.

– Войны ведь больше не будет, правда?

– Будем надеяться, что нет. Нам повезло, что у нас есть Гитлер, ведь он стоит за мир и гармонию во всей Европе. К сожалению, о других странах того же не скажешь. Что они сделали с нами под конец войны – эти ужасные репарации. Столько раненых, безработных, такая нищета царила кругом. Они и сейчас издеваются над нами. Хотят, чтобы мы страдали и дальше, но они дождутся, что мы скажем: «Хватит!» – и начнем бороться за то, что принадлежит нам по праву.

– Но кто? Кто – они?

– Наши враги, Хетти. Нас многие хотят уничтожить. Они хотят убивать, калечить, лишить нас всего, что для нас дорого. Хотят истребить сам наш образ жизни.

Липкие пальцы страха снова ползут по моей спине.

– Но кто они, наши враги?

Мама стискивает мою руку.

– Их много, и они разные. Но за каждым из них стоят евреи. Они хотят захватить весь мир. Но не бойся, детка, – добавляет мама своим чистым голосом. – Гитлер стоит у руля нашей новой Германии, а с ним нам ничего не страшно. Пусть у наших врагов дрожат от страха коленки!

11 октября 1933 года

– Извини, сегодня не могу, – говорю я еврейке Фриде, когда она просит меня встать с ней в пару на уроке гимнастики.

Фрида разочарованно поникает, а я чувствую себя виноватой. И поспешно оглядываюсь в поисках еще кого-нибудь без пары, чтобы меня не поставили с ней насильно. Герда мотает головой и хватает за руку Аву, на всякий случай, чтобы я не сомневалась.

– Эй, хочешь стоять сегодня со мной?

Я оборачиваюсь и вижу Эрну, высокую и тонкую, в белом гимнастическом костюме. Она едва заметно улыбается.

– Давай. – Я делаю вид, будто мне все равно, хотя, когда мы встаем с ней вместе, сердце колотится у меня в ушах.

Эрне не обязательно знать, где я жила раньше. Не обязательно знать и то, что в прежней школе у меня был всего один друг, Томас. Наша семья поднимается в обществе, и это главное.

– Девочки! – Фройляйн Заубер хлопает в ладоши, призывая к вниманию. – Слушайте меня и повторяйте за мной. Возьмите палки и в парах сделайте то, чему мы учились на прошлой неделе. Руки поднимайте как можно выше, следите за правильным положением ног и спины. Указывайте друг другу на ошибки. Займите свои места.

Мы с Эрной становимся у заднего крыльца школы.

– А ну-ка, – в глазах Эрны появляется лукавая искорка, – покажи мне, как ты умеешь крутиться. И не забывай: палка высоко поднята, носки в стороны!

Она передразнивает писклявую фройляйн Заубер так точно, что я начинаю хохотать, и вот уже мы обе кружимся, наклоняемся то в одну сторону, то в другую, размахивая палками и преувеличенно выставляя носки. Почему-то рядом с Эрной я даже не боюсь получить нагоняй от писклявой фройляйн.

Я замечаю Фриду, которая так и осталась без пары и сама с собой повторяет движения в дальнем углу площадки. Вид у нее печальный и одинокий, но я знаю, что не должна ее жалеть, потому что она не наша. И я старательно не гляжу на нее больше.

– Раз, два, три… Хайль! – Эрна прикладывает палку к верхней губе и выбрасывает вперед прямую правую руку.

– Эрна! – шепчу я, потрясенная ее нахальством, и все же мне так хочется расхохотаться, что от напряжения болит лицо.

– Класс! – говорю я басом, подражая доктору Крейцу, и для пущей достоверности выпячиваю живот и раскидываю руки. – Запомните этого автора, о котором вам ничего не положено знать! Он великий, он гениальный, и он запрещенный!

Эрна хихикает над моей шуткой, и на душе у меня становится так тепло, словно я только что выпила горячего шоколада. Все теперь кажется мне возможным и достижимым. Стоит только протянуть руку.

Вдруг оказывается, что урок закончился и нам пора в класс.

На этот раз я смело сажусь на одну скамью с Эрной. Теперь у нас каждый день есть новый урок, который втискивают между другими занятиями. Жизнь фюрера. Фрау Шмидт объясняет нам, что мы должны изучать жизнь и борьбу великого человека, Адольфа Гитлера, чтобы на его примере учиться мужеству и силе духа. Когда фрау Шмидт рассказывает нам о его страданиях и мудрости, на глаза у нее наворачиваются слезы. Она обещает, что когда мы узнаем о нем все, то полюбим его так же, как она. И мы начинаем петь.

Выкрикивая слова «Песни Хорста Весселя», я кошусь в окно на школьный двор. Во дворе старшеклассники, у них большая перемена. Я высматриваю среди них Карла. Вон он, в центре толпы, смеется, запрокинув голову. Я смотрю на него и улыбаюсь. И тут мое внимание привлекает одинокая фигура мальчика, который сидит на скамье в стороне от всех, положив ногу на ногу, и покачивает ступней. Светловолосая голова склонена над книгой. Вальтер. Какой он чудной! Пока Карл и другие мальчики рисуются друг перед другом, стараясь в чем-нибудь да переплюнуть остальных, Вальтер занят совсем другим. Он уходит в книгу. И я чувствую, что от этого он нравится мне еще больше.

Наше пение завершается обычной молитвой благодарности:

Фюрер, мой фюрер, данный мне Богом,

Спаси и сохрани мою жизнь,

Как ты спас Германию.

За хлеб мой насущный благодарю тебя.

Будь со мною всегда, не покидай меня,

Фюрер, мой фюрер, моя вера, мой свет в ночи.

Хайль Гитлер!

Когда под проливным дождем мы с Карлом бегом возвращаемся из школы, мамы дома нет: она занята где-то сбором средств для помощи солдатскому дому.

– Обсушитесь, приходите поесть со мной и Ингрид, – говорит нам Берта, накрывая на четверых большой дубовый стол на кухне, где пол выложен каменными плитами.

Я ухожу наверх, чтобы переодеться. Когда мы жили в квартирке, все было совсем иначе. Дома чаще всего были Карл, мама и я, папа почти всегда на работе. Мы втроем были тогда почти неразлучны – вместе ели, мы с Карлом спали в одной комнате. Мама брала нас с собой за покупками, мы помогали ей на кухне. А еще она пела нам песни и рассказывала истории из своего детства, когда жила во Франции. Да, в квартире мама почти все делала сама, ведь там у нее не было ни горничной, ни кухарки, но, как ни странно, тогда ей хватало времени на нас. Теперь она все время где-то пропадает, занимается благотворительностью, навещает подруг, а мы все чаще остаемся на попечении Берты. Иногда мне кажется, что мама совсем о нас забыла.

Я подхожу к письменному столу и щелкаю рычажком новенького радиоприемника. Его совсем недавно подарил мне папа. Повторяют речь, которую произнес вчера для юношества доктор Гросс, глава ведомства расовой политики Национал-социалистической партии Германии. Мы с Карлом слушали ее как раз перед обедом.

– …Наука утверждает, что наследуемые характеристики важнее приобретенных… – (Я выскальзываю из влажной юбки, стягиваю с себя мокрую блузку.) – Даже когда нас не станет, наше наследие продолжит жить в наших детях и в детях наших детей. Осознав это, мы увидим великую реку крови, которая течет к нам через века, и эта река и есть германский народ. Каждое поколение – это волна, которая поднимается и опускается, за ней приходит другая. Мы же, отдельные индивидуумы, лишь капли в этом потоке. Нам, в отличие от либералов, не кажется, что именно вокруг нас вращается весь мир… – (Я вынимаю из шкафа чистую блузку, юбку, пуловер и надеваю их.) – Понимание этого придает нам скромность. В отличие от либералов, которые считают, что всеми своими достижениями они обязаны исключительно самим себе, мы понимаем, что все нами достигнутое есть результат не наших индивидуальных способностей, но нашего наследия. Мы – гордые носители и хранители германской крови…

Я выключаю радио. Я знаю, что он будет говорить дальше. Что все расы разные. Что негр, даже с образованием, все равно не станет частью высшей нордической расы. Спускаясь по лестнице, я прямо-таки чувствую, как пульсирует в моих венах драгоценная германская кровь – беспримесная, по крайней мере со стороны папы.

Берта разливает по тарелкам ароматный гуляш, приправленный щедрой порцией толстых клецек. Мы уже доедаем, когда дверь приотворяется и в щель просовывается блестящая от влаги голова Вальтера.

– А-а, – улыбается ему Берта. – Ты как раз вовремя, сейчас будет чай с пирогом. На запах, наверное, пришел. Заходи же, нечего мешкать на пороге, – продолжает она, собирая наши тарелки.

Вальтер садится рядом с Карлом. Я приглаживаю волосы и выпрямляю спину.

– Ты написал сочинение по истории? – спрашивает Вальтер у Карла.

– Нет, – стонет тот. – Опять придется убить на него весь вечер. А что там за тема?

– Символика борьбы и героизма в средневековой поэме «Песнь о Нибелунгах» как отражение борьбы современного германского народа. – Вальтер откусывает кусочек сливового пирога. – Мм… Очень вкусно, Берта.

Кухарка сияет от его похвалы. А я, прислонившись к стене, мечтаю о том, как было бы здорово, если бы Эрна тоже была здесь и мы все вчетвером – она, я, Карл и Вальтер – болтали бы о школе, перемывали бы косточки знакомым, и нам всем было бы легко и хорошо друг с другом. Я бы рассказывала им что-нибудь, а они внимательно слушали бы меня, кивали и улыбались моим смешным шуткам.

– Так ты идешь?

– Мм?

– Я спрашиваю, ты идешь с нами на дерево? – Вальтер вопросительно смотрит на меня. – У меня карамельки есть, – добавляет он и покачивает передо мной пакетиком с конфетами.

Я соскакиваю со стула, иду вслед за мальчиками по коридору и через заднюю дверь дома выхожу в сад. Дождь закончился, в воздухе густо пахнет влажной землей. Мальчики уже карабкаются в дом. За ними, крепко хватаясь руками за отсыревшие петли веревочной лестницы, лезу я и скоро просовываю голову в отверстие в нижней части дома, угнездившегося в развилке дубового ствола. Сажусь на пол и перекидываю ноги через край. Юбка задирается чуть не до попы. Я быстро поправляю ее. Но Вальтер все равно не смотрит.

Он стоит у окна и выглядывает наружу.

– Как здесь высоко, – говорит он, оглядываясь на нас с Карлом, и ухмыляется. – А кенгуру может прыгнуть выше дома?

Карл закатывает глаза:

– Опять твои шуточки.

– Нет, не может, – отвечаю я, вспоминая высокую крышу нашего дома.

– Конечно может! – восклицает Вальтер. – Дом ведь не умеет прыгать!

Карл стонет, а я хихикаю, и Вальтер подмигивает мне. И снова смотрит в окно.

– Надо же, отсюда дом Розенталей видно, – говорит он. – Ой! – Отдернув от подоконника руку, Вальтер встряхивает ею и начинает разглядывать свой палец.

Я подскакиваю к нему:

– Дай посмотрю. – (Темная линия занозы наискось прошила подушечку указательного пальца Вальтера и засела так глубоко, что без инструмента не вытащить.) – Сейчас принесу пинцет.

Торопливо спускаясь по лестнице, я слышу смех Карла.

– Смотри, как бы она тебе палец не ампутировала. У нее есть смехотворная мечта – стать хирургом…

Взбежав к себе в комнату, я хватаю сумочку с инструментами. Когда мы еще жили в квартире и я бродила с Томасом по улицам, сумочка всегда была при мне. Она висела у меня на спине, а я зорко смотрела по сторонам: не нужна ли какой зверушке медицинская помощь. Например, блохастой бродячей собаке, которую я обрабатывала бурой, пока ее держал Томас (пару раз она его укусила); или соседской кошке, которой я перевязала раненый хвост, несмотря на ее недвусмысленно выраженное неодобрение. А один раз даже приклеила ножку кузнечику, но он все равно умер.

Я возвращаюсь на дерево, пинцетом вынимаю Вальтеру занозу и крепко давлю на его палец, чтобы выжать кровь. Только так можно убедиться, что в ранке не осталось ничего лишнего. Потом обрабатываю палец йодом и велю ему беречься от грязи, чтобы в ранку не попала инфекция.

Карл уже расстелил на полу одеяло и теперь лежит на боку, подперев голову локтем.

– Она даже книжки по медицине читает, – сообщает он, наблюдая за моими действиями. – Скукотища.

– Вот и нет.

– Да ты вообще знаешь, – вздыхает Карл, – что женщинам запретили теперь быть врачами?

– Неправда!

– Спроси у папы, если мне не веришь. Ты ведь девчонка, Хетти, вот и веди себя, как девчонке положено, даже если тебе это не по нутру.

По голосу брата я слышу, что он не хочет причинить мне боль, и все же лицо у меня горит, когда я убираю в сумку щипцы и бутылочку с йодом. Чувствую, как мальчики смотрят на меня, пока я вожусь с ремешками и застежками. Женщинам запретили быть врачами. Неужели это правда? Мне кажется, будто в животе у меня открылась дыра и в нее дует.

– Спасибо вам, доктор Хайнрих, – в полной тишине говорит Вальтер и добавляет: – Нет ничего плохого в том, чтобы иметь мечту. – Его слова как бальзам на мою душевную рану. И снова подмигивает мне, второй раз за день. – Я должен вам заплатить, – продолжает он и, порывшись в пакетике, достает оттуда большую тянучку.

– Самая большая тянучка специально для малышки Хетти, – улыбается он, протягивая мне лакомство, и я чувствую, как бешено стучит у меня сердце.

– Спасибо. – Я беру конфету и сажусь на пол, спиной к стене.

Положив тянучку в рот, я жую сладкий золотистый кусочек. Он крупный и твердый, торчит у меня из-за щеки и никак не хочет уменьшаться. Струйка слюны вытекает из уголка моего рта, и я торопливо вытираю ее рукавом, чтобы никто не заметил.

– Очень красиво! – хохочет Карл.

Вальтер смотрит на меня и тоже смеется.

– На, возьми еще.

Но я только поджимаю губы и трясу головой, красная от смущения.

– Ура! – кричит Карл. – Найден способ заставить девчонку молчать! Поздравляю тебя, друг!

Комок встает у меня в горле, я вскакиваю и бегу к лестнице. Только на улице позволяю себе заплакать.

Бегу к дому, а мне вслед несется смех Вальтера и Карла, и я чувствую, как мое будущее, такое уютное и милое, разлетается на тысячи разноцветных осколков.

10 февраля 1934 года

Аугустусплац полна людей. Огромное прямоугольное пространство превращено в съемочную площадку. Сидя на высокой трибуне, которую соорудили специально для первых лиц города и их семей, я чувствую себя кинозвездой, ожидающей своего выхода перед камерами.

Я дрожу и плотнее запахиваю меховую накидку. Мощные прожекторы льют ослепительный свет, фасады всех домов по периметру площади занавешены огромными флагами со свастикой. Прямо под нашей платформой толпятся кинооператоры: курят возле своих трехногих камер, притоптывают замерзшими ногами, кутаются в пальто в ожидании главного. Глядя вниз, я вижу лица людей, обращенные в нашу сторону, крошечные флажки в их руках.

Мама стискивает мою ладонь.

– Очередь Карла, – шепчет она.

Карл, очень серьезный, одетый в форму, делает шаг вперед. Левой рукой он берется за знамя, правую поднимает: три пальца, прямые как стрела, вытянуты к небу. Приподняв подбородок, он не мигая смотрит перед собой.

– Адольф Гитлер, – не дрожащим голосом начинает он, – ты наш великий вождь.

Враги трепещут от звука твоего имени.

Настанет твой Третий рейх, воля твоя пребудет

законом на земле.

Дай нам слышать твой голос и не оставь нас

своей командой,

Ибо мы будем покорны тебе до конца и отдадим

за тебя жизнь.

Слава тебе! Хайль Гитлер!

У меня перехватывает горло, жар волной поднимается откуда-то из глубин моей души. Карл, лучший брат в мире, темноволосый, темноглазый и красивый, вступает в ряды гитлерюгенда. Отныне его жизнь при надлежит Гитлеру.

Он принимает вожделенный кинжал и возвращается к своему шару[2]. Следующий мальчик выходит вперед и повторяет клятву. Когда посвящение проходят все, отряд покидает трибуну и возвращается на площадь. Весь ее периметр занят отрядами гитлерюгенда, а за ними радуется и машет флажками толпа.

Операторы проверяют камеры. На сцену выходит человек, подходит к единственному микрофону в цент ре и щелкает по нему. Раздается треск. Главное событие вот-вот настанет.

Но ждать приходится долго. Я уже не чувствую пальцев. Сколько я ни дышу себе в ладони, как ни притоптываю ногами, все равно холодно.

И вот наконец грянули фанфары: оркестр играет Ференца Листа. Толпа мгновенно стихает, все головы как одна обращаются к въезду. По площади медленно ползет черный «мерседес» с открытым верхом. Холод, жесткий стул – все мгновенно забыто. Это он. Величайший из людей, новый отец моего брата.

У трибуны автомобиль останавливается, из него выходит фюрер и поднимается к микрофону. Он проходит так близко от меня, что я могла бы коснуться его рукой. Папа быстро и громко хлопает в ладоши и широко улыбается. Герр Гитлер невысок ростом, быстр в движениях и невероятно хорош собой. Он в коричневом костюме, на рукаве – повязка со свастикой. Его волосы – темные, как мои, – элегантно зачесаны на сторону.

Мгновение он окидывает взглядом толпу. Вскидывает к небу кулак и тут же прижимает его к груди. Толпа сходит с ума, разражаясь криками: «Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!» – но, стоит только Гитлеру выбросить обе руки вперед, как все стихают, хотя он не произнес ни слова.

– Приветствую тебя, молодежь Германии! – наконец выкрикивает он. – Наша воля в том, чтобы этот Рейх стоял тысячи лет. И мы счастливы, зная, что будущее принадлежит нам безраздельно!

Мама вцепляется в мою ладонь и стискивает до боли. Ее глаза полны слез. Фюрер умолкает, обводит трибуну взглядом. Глаза у него синие, как волны, они словно ищут кого-то на трибуне, среди крупных городских чиновников, пока не находят меня.

У меня перехватывает дыхание, кружится голова.

– Ты, юность, – говорит он, глядя на меня, – за будь о слабости. Жестокая, властная, бесстрашная, сильная – вот какая молодежь мне нужна. Молодежь, перед которой содрогнется мир. Которая не отступит перед болью. Нерешительная, нежная – это не про мою молодежь.

Но почему он говорит это мне? Я уже не различаю слов: странный гул наполняет мои уши, дымка застилает глаза. Вижу только, как шевелятся его губы, слежу за взмахами его рук. Прядка волос выбивается из его зачесанной набок челки и падает на лоб.

Он уже не смотрит на меня, теперь его вниманием владеет многотысячная толпа на площади, но я все еще чувствую его взгляд. И этот взгляд как мост между нами, по которому яростное белое пламя перетекло от него ко мне. Он заметил меня.

Он увидел, что я не такая, как все. Значит, меня ждет великое будущее!

– Так я создам Новый порядок, – говорит в это время фюрер, и слюна фонтаном брызжет у него изо рта, а тело вибрирует от силы его слов. – С ним мы одержим победу!

Слова льются из его рта, гигантской волной вздымаясь на площади. Он говорит о прекрасном будущем, в котором не будет нищеты, не будет деления на классы. Только один великий и единый народ на зависть всему остальному миру.

– Миру, которым однажды будешь править ты, германская молодежь. – И он указывает на шеренги гитлерюгенда.

Фюрер как магнит, его силе невозможно противиться, она тянет, влечет меня к себе. Когда он заканчивает свою речь, мои глаза полны слез.

Мы – немцы, и мы едины.

Едины против всего мира.

Я парю. Сначала только над трибуной и толпой. Потом над Аугустусплацем и великим городом Лейпцигом. Над Германией. Взлетаю все выше, пока Земля наконец не оказывается подо мной, и я, словно Господь, вижу ее круглый бок, вижу, как она с другими планетами летит через пространство и время вокруг Солнца, а на ней, в самом ее центре, наша благодатная страна с дремучими лесами, обширными полями, с озерами, кишащими рыбой, с заводами, шахтами, со своей армией. Я вижу ее народ: добрый, честный и трудолюбивый. Весь мир угнетал его долго и жестоко, и вот он восстал. Восстал, чтобы показать миру, кто мы есть, и забрать то, что принадлежит нам по праву. Мы – сила, противиться которой нельзя, как нельзя противиться силе притяжения.

Снова вступает оркестр, теперь он выбивает ритм, похожий на пляску древних воинов перед битвой. Ритм пульсирует в моем теле, в моей крови, пока великий фюрер покидает площадь, стоя в своем автомобиле, как торжествующий римский император на колеснице. За ним маршируют факелоносцы. Освещение на площади приглушено, и во внезапно сгустившейся тьме языки пламени в центре Аугустусплац сливаются в огненную реку.

Темной холодной ночью мы с мамой возвращаемся домой. Папе еще пришлось заглянуть на работу, а Карл остался с друзьями.

– Мам, а когда я смогу поступить в гитлерюгенд? – спрашиваю я.

Дыхание облачками вырывается из моего рта. В свете фонаря они похожи на дым. Церемония оставила неизгладимый след в моей душе. У меня такое чувство, что Он воззвал ко мне и я должна Ему ответить. Он хочет, чтобы именно я сыграла великую и славную роль в будущем Германии.

– Глупышка, – отвечает мама, – гитлерюгенд только для мальчиков.

– Но есть же другая секция, для девочек – юнгмедельбунд.

– Папа считает, что для девочек это плохо.

– Почему?

– Потому что главная забота девочек – это дом.

– Но я не люблю домашние заботы. Я хочу ходить в походы, играть в игры, петь песни и маршировать, как Карл со своими друзьями. И вообще, мне ведь уже двенадцать лет!

– Вот именно поэтому тебе лучше посидеть дома, как сказал бы папа.

– Но так нечестно! Все мои подруги вступают в юнгмедельбунд. Что они обо мне будут думать, если я не вступлю?

– Не преувеличивай. – Мама пожимает узкими плечами. – Многие родители считают, что для девочек это лишнее. И герр Гиммлер с этим согласен. По его словам, девочки в форме и с рюкзаками за спиной выглядят смехотворно, а если они еще и маршируют при этом, то его просто тошнит. Ну же, идем, Хетти!

До самого дома я молча плетусь за мамой.

Все равно вы меня не остановите. Я найду способ.

С такими мыслями я поднимаюсь к себе и готовлюсь ко сну.

Я уже лежу, руки и ноги гудят от усталости, но сон все не идет. Приходит Карл, я слышу, как мама встречает его в прихожей:

– Мой милый! Как мы тобой гордимся… Ты лучший мальчик в мире… И далеко пойдешь в жизни, я знаю.

Хлопает дверь комнаты Карла. Мама тихо поднимается к себе. Свинцовая тишина опускается на дом, она придавливает меня к кровати, которая уже превратилась в место пытки: спутавшиеся одеяла, сбившиеся простыни. Я встаю, накидываю на плечи теплую шаль, сажусь у окна. И смотрю в темноту.

На улице пусто и тихо, неподвижные ветки старой вишни словно вычерчены на фоне ночного неба. Легкие облачка скользят по лунному диску, и я, успокоенная мирным пейзажем, прислоняюсь головой к деревянным ставням и вглядываюсь в портрет Гитлера над камином. Каждый раз, когда мама говорит что-то о врагах Германии, мне делается страшно, но его речь придала мне смелости. Не важно, вступлю я в гитлерюгенд или нет, мне все равно суждено сыграть роль в его великом новом Рейхе. Ему все равно, что я девочка, и никто – ни мама, ни папа, ни Карл – меня не остановит.

Крохотный червячок сомнения просыпается в моей душе. До сих пор я была уверена, что хочу стать врачом. Но что, если Карл прав? Я вспоминаю сегодняшнюю церемонию, тот миг, когда я встретила взгляд фюрера, и он произнес те невероятные слова, сказал их прямо мне. И тут я все понимаю. Я знаю, что мне делать.

Подбежав к книжному шкафу, я снимаю с полки дневник, который Карл подарил мне давным-давно, и, не зажигая электричества, при свете луны пишу:

Мой Гитлер, я посвящаю свою жизнь тебе. Скажи мне, что ты хочешь, и я все сделаю, ведь отныне и навсегда каждый мой шаг принадлежит тебе. Ты будешь гордиться тем, что я одна из твоих дочерей. О великий, великий фюрер…

Я просыпаюсь, словно от толчка, и чувствую, как затекли и одеревенели поджатые ноги. Шаль соскользнула с плеч, и холод пробирает до костей. Внизу, на улице, мягко урчит мотор. Я выглядываю в окно. Папа!

Он выходит из машины, и я уже поднимаю руку, чтобы постучать по стеклу, но передумываю: вдруг папа рассердится, что я еще не сплю.

Папа обходит автомобиль и открывает дверцу с друг ой стороны. Из нее появляется второй пассажир, женщина, ее лицо скрыто под шляпкой. Неторопливо они проходят по тротуару и останавливаются прямо под фонарем. Папа поворачивается к женщине лицом. Медленно кладет руки ей на талию, так же медленно притягивает ее к себе, обнимает. Женщина поднимает голову, и в круге света от фонаря я вижу бледное круглое лицо Хильды Мюллер. Глаза у нее закрыты, рот, наоборот, приоткрыт: толстые ярко-красные губы похожи на резиновое кольцо. И тут папа, мой папа, наклоняется и целует этот отвратительный рот. Долгим поцелуем.

Я, словно прилипнув к окну, не могу оторвать глаз от этой сцены. Но вот все закончилось, фройляйн Мюллер возвращается в машину, дверца хлопает, и автомобиль отъезжает. Папа стоит на тротуаре, руки в карманах, и смотрит ей вслед. Потом поворачивается и идет к дому. Металлическая калитка, скрипнув, закрывается.

Утром я просыпаюсь с сильной головной болью. В окно бьет яркий утренний свет: ночью, ложась в постель, я забыла опустить жалюзи. Сойдя вниз, я вижу, что проспала завтрак, а мамы уже нет дома. Вот еще одна забота. Рассказывать маме о том, что я видела ночью, или не надо? При одной мысли об этом меня охватывает ужас. Берта подогревает мне молоко и делает бутерброды с колбасой.

– Доброе утро, соня, – говорит, входя в кухню, Карл.

– Мне надо с тобой поговорить, – шепчу ему я, когда Берта отворачивается к раковине. – С глазу на глаз.

– Ладно. На дереве? – Он приподнимает брови.

Мы сидим на деревянном полу и, укрывшись одним одеялом, едим колбасу с хлебом. На улице холодно, но здесь, в нашем тайном убежище, нам обоим уютно и тепло.

– Как ты думаешь, стоит говорить маме? – спрашиваю я, рассказав все, что видела ночью.

Карл трясет головой:

– Тебе это приснилось, Хетти. Ты же такая фантазерка.

– Но я не спала, Карл. Я их видела. Это было ужасно.

– Да ну, не смеши. Время было за полночь. Ты заснула у окна, сидя, вот тебе и приснился дурной сон. И вообще, с какой стати папе целовать фройляйн Мюллер? У нее же задница, как у коровы. – Карл хохочет. – Му-у, – говорит он, раздувая щеки и тараща глаза.

Может, он прав. Может, мне действительно все приснилось. И я представляю себе настоящую корову с бурыми пятнами, но с лицом фройляйн Мюллер и тугими косами вместо рогов.

– Му-у, – тоже говорю я и хихикаю.

– Му-у, герр Хайнрих, поцелуемся? – Карл смеется и задирает верхнюю губу, точно как корова, когда нюхает воздух.

Я так хохочу, что слезы текут у меня из глаз. Карл тычет меня локтем в бок.

– Вот видишь? – говорит он. – Видишь, какая это глупость?

Под деревом появляется белокурая голова Ингрид.

– Там Вальтер Келлер пришел, тебя спрашивает, – говорит она Карлу.

Мое сердце пускается в галоп.

Морщина пересекает лоб Карла. Я жду, что он отшвырнет одеяло и бросится по лестнице вниз, оборвав наш приватный разговор. Но брат сидит совершенно неподвижно.

– Скажи ему, что меня нет дома, – отвечает он Ингрид и, видя мое удивленное лицо, поясняет: – Мне все равно скоро уходить. Парни из гитлерюгенда ждут.

Его серьезность тут же сменяется улыбкой, он валит меня на пыльный пол и начинает щекотать.

– Хватит! Я не хочу играть в эту игру! – воплю я, отбиваясь.

– В чем дело?

– Зачем ты отослал Вальтера?

Карл толкает меня в плечо и садится.

– Тебе какое дело? – сердито спрашивает он. – Он был моим другом, а не твоим. Теперь у меня новые друзья. Вальтер мне не нужен. – Он встает и начинает спускаться. – До встречи, Мышонок.

Я еще долго сижу, спустив ноги в дыру в полу. Наконец мне становится совсем холодно.

Значит ли это, что я больше не увижу Вальтера? Как такое возможно?

Нет, Карл, новые друзья – это еще не причина отказываться от старых. По крайней мере, я от своих отказываться не собираюсь. Ведь настоящие друзья редки и потому ценны. Как бриллианты.

11 февраля 1934 года

Серые улицы Лейпцига укрыл пушистый белый снег. Тонкие ветки старой вишни чернеют сквозь хрустальный покров, словно дерево явилось прямо из сахарно-карамельного мира «Щелкунчика».

Сегодня первый день зимних каникул, и Томас, одетый совсем не по погоде, прыгает на крыльце с ноги на ногу. Губы у него синие от холода.

– Пойдем погуляем, – зовет он меня. – А то я тебя совсем не вижу. – И он дергает носом, поправляя очки.

– Мне же теперь много задают. – Я стою, упираясь рукой в косяк.

Глаза у Томаса слишком большие для его худого лица и круглые, как у совы. За моей спиной теплый дом, на кухне Берта печет цимтштерне. Запах топленого сахара с корицей чувствуется даже здесь.

– Можно слепить снеговика в Розентале. – Дыхание паром вырывается из его рта и струйкой встает над головой, и почему-то я вспоминаю Карла, который отказался от дружбы с Вальтером, и свою клятву никогда так не поступать.

– Ладно, иду, – говорю я, и лицо Томаса расплывается в такой широкой улыбке, что глаза превращаются в щелочки.

Я натягиваю сапоги, надеваю пальто, беру пару теплых перчаток. Вспоминаю голые руки Томаса. От него всегда пахнет плесенью, а еще потом, грязью и горем. Но ведь и мы когда-то были бедными, так что не мне его осуждать. И я нахожу вторую пару перчаток, а еще теплую шерстяную шапку.

– На держи. – Я протягиваю вещи ему. – Можешь не возвращать.

Он берет их, щупает шерстяную ткань.

– Спасибо, Хетти, – бормочет он, не поднимая глаз, натягивает сначала шапку – глубоко, на самые уши, потом перчатки. – Тепло, как от печки, – говорит Томас, хлопает в ладоши и робко улыбается мне.

Снежинки медленно падают с неба, серого, точно гранитная плита, и опускаются на сугробы вдоль о грады. Перейдя Пфаффендорферштрассе, мы подходим к большим железным воротам – это вход в парк. На виске Томаса я замечаю большой, расплывчатый желтовато-зеленый синяк. Если яблоко несколько раз уронить на пол, то на нем тоже появятся такие пятна. Я думаю: «Интересно, а внутри он тоже пятнистый и дряблый?»

– Отец потерял работу, – говорит Томас, пока мы идем, пиная свежий, нетронутый снег.

– Да ты что? А другую не нашел?

– Другой нет. – Рукой в моей перчатке Томас ведет по верху металлического ограждения; кучка снега впереди его пальцев растет, пока не обрушивается вниз. – Пришлось переехать на Халлишештрассе, в дядькину квартиру над его башмачной мастерской. За старую платить было нечем, вот нас и выкинули.

– Он может пойти в штурмовики, – говорю я, вспоминая, как папа недавно говорил о большом рекрутском наборе в штурмовые отряды. – Коричневым рубашкам всегда не хватает людей, – добавляю я со знанием дела.

В ответ Томас не то кашляет, не то смеется.

– Да он лучше будет смотреть, как мы загибаемся с голоду, чем в штурмовики пойдет. Сколько раз уже говорил, что ему, видишь ли, не по пути с убийцами. – Последнее слово Томас произносит с презрением. – Хотя у них и форму дают, и оружие, как в настоящей армии. – При мысли об оружии вид у него становится мечтательным.

«У нас с Рёмом проблема, – вспоминаются мне папины слова, которые он сказал недавно маме. – Два миллиона голодных мужчин. Без контроля. С этим придется разбираться…»

– А твоя мама что?

– Да ей-то все равно, лишь бы он еду домой приносил. А он ничего не приносит, только слоняется, как бездельник. – И Томас тяжело вздыхает.

Мы проходим между высокими каменными столбами, отмечающими вход в парк. Перед нами раскидывается Розенталь – такой большой и ослепительно-белый, что я невольно прищуриваюсь.

– И что, он даже на фабрике не может работу найти?

Томас мотает головой:

– Я же говорю. Работы нет. Тебе повезло… Ого, какой снег глубокий. – Он поддевает снежный покров ногой, сходит с дорожки и тут же проваливается в снег по самую щиколотку.

Мы пускаемся бегом, но снег рыхлый, и бежать не получается. Тогда мы нагибаемся и сгребаем белую пушистую массу горстями.

Вдруг что-то со свистом пролетает мимо нас и с силой врезается Томасу в шею, как раз между воротником и шапкой. Он, ойкая, выскребает снег с куском льда из-за ворота тонкого, не по сезону, пальто, и тут второй заряд, пущенный с такой же убийственной точностью, прилетает откуда-то сбоку и врезается ему в голову.

– Ой!

Пока Томас трет ушибленное место, из-за кустов выскакивают четверо мальчишек и с гиканьем и воплями начинают швырять в нас кусками льда, в которые вмерз песок. Я узнаю их – это братья Брандт из нашей старой школы. У них вечно был зуб на Томаса. И надо же было нам наткнуться на них сейчас.

Мальчишки берут Томаса в кольцо, а меня отталкивают. Я вижу их спины, слышу голоса, но слов не разберу – они говорят тихо. Один пацан пинками подбрасывает комья снега, умудряясь попадать Томасу прямо по голым тощим коленкам. Узел гнева затягивается у меня в животе. Их четверо, а он – один. Разве так честно?

– Бедный мальчик Том, – говорит Эрнст Брандт. – Папочка не разрешает ему вступить в юнгфольк. – Он хохочет. – Еще бы, он же там сдохнет! Его будут бить за то, что он ссыт в постель!

Братья дружно хохочут.

– Дурак, ничего я нессу, – возмущается Томас и плечом пробует спихнуть Эрнста с дороги.

Эрнст тут же набрасывается на него, а трое других вопят, подбадривая брата. Он в два раза крупнее Томаса, так что во мне прямо закипает гнев. Даже не гнев, а ярость на этих отпетых хулиганов, которые вечно пристают к замухрышке Томасу. Последние месяцы слетают с меня, точно шелуха, и я снова становлюсь собой прежней, из тех времен, когда мы с Томасом вдвоем противостояли этому подонку, который избивал Томаса в кровь просто так, забавы ради.

Я бросаюсь на Эрнста сзади и впиваюсь ногтями в нежную кожу под подбородком. Все трое мы валимся на землю, я сверху, Эрнст подо мной заводит назад руки, стараясь схватить меня за что-нибудь. Он во пит как резаный, пытаясь стряхнуть меня, а я продолжаю царапать ему лицо.

– А НУ ПРЕКРАТИТЕ НЕМЕДЛЕННО! – раздается громкий и яростный крик.

Чьи-то руки хватают меня сзади за плечи, отрывают от Эрнста и, развернув в воздухе, отпускают.

– Фройляйн Герта! Деретесь с мальчишками, как бездомная собачонка! Как не стыдно. – Передо мной стоит Берта – щеки от гнева пошли красными пятнами, глаза выпучены. – Что скажет ваша мама?

Грудь кухарки поднимается и опускается, дыхание вырывается из нее облаками пара, отчего она становится похожа на большой кухонный чайник, закипающий на плите.

Эрнст и Томас прекращают валтузить друг друга и медленно поднимаются на ноги. Оба в снегу с макушки до пят. Трое братьев Брандт, разинув рты, глядят на Берту.

Та переводит взгляд с меня на Эрнста и ахает. Лицо у него в крови, а под моими ногтями грязь и клочки кожи. Томас нагибается, нашаривает в снегу очки – одно стеклышко треснуло, – насаживает их себе на нос.

– Только посмотрите, что вы сделали с лицом этого мальчика, фройляйн Герта! – вопит наша кухарка. – Вы же ему кровь пустили!

– Берта, он первый начал. Он напал на Томаса, а я его защищала. Эти трое… – я киваю на братьев, – наверняка вмешались бы, если бы я не… В общем, у него не было шансов.

Берта смотрит на Томаса.

– Это правда? – спрашивает она строго.

Томас кивает и смотрит в землю.

Эрнст носовым платком молча вытирает с лица кровь.

– Хм… – тянет Берта. – Тоже мне, придумали драться с девочкой, – говорит она, оглядывая четверых братьев по очереди. – Идите-ка лучше домой, пока я вам всем тумаков не надавала.

Руки в карманах, голова гордо приподнята, Эрнст дефилирует мимо нас, братья за ним.

– Ты жалок, – шипит он Томасу, проходя мимо. – Девчонке приходится драться за тебя. – И он сплевывает на снег.

Берта, сложив на груди руки, смотрит ему вслед, потом поворачивается ко мне. Ее взгляд уже не такой суровый, как прежде.

– Вы храбро себя повели, фройляйн, что вступились за друга, – говорит она. – Но все равно глупо. Вы же барышня, а барышни не дерутся. Вот и все тут. А теперь марш домой!

Томас и я медленно бредем к нашему большому дому на Фрицшештрассе, откуда он один пойдет в крохотную квартирку на Халлишештрассе, где они теперь живут с дядей-сапожником. Мой случайный друг, встреченный давным-давно, когда ни у него, ни у меня еще не было выбора.

– Спасибо, – бормочет он у самой калитки.

– Не за что.

– До завтра?

– Может быть… Пока, Томас.

– Пока, Хетти.

Я взлетаю по лестнице через две ступеньки и закрываю за собой дверь. Ненадолго прислоняюсь к ней спиной и представляю, как Томас стоит у калитки и смотрит туда, где я была только что.

Надеется – вдруг я к нему вернусь.

20 апреля 1934 года

– С днем рождения, – шепчу я портрету Гитлера, босиком шлепая к окну, открываю жалюзи и впускаю в комнату утреннее солнце.

Вишневое дерево все в острых язычках бутонов, розовых, как сахарная вата. Я распахиваю окно, чтобы слышать пение птиц, и снова забираюсь в постель, которая еще хранит мое тепло. Там я сажусь, подложив под спину подушку, и ловлю взгляд Гитлера, который глядит на меня с портрета над каминной полкой, как раз напротив кровати.

В дверь спальни кто-то колотит кулаком, и я вздрагиваю.

– Быстрее, Хетти. В школу опоздаешь! – слышу я голос Карла.

– Я почти одета. Иду! – отвечаю я и нехотя выползаю из кровати.

Внизу все уже сидят за завтраком, по радио передают утренние новости.

– …Сегодня Герман Геринг передает управление государственной тайной полицией в Пруссии – гестапо – рейхсфюреру Генриху Гиммлеру…

Мама смотрит на папу:

– Ты знал?

Папа приподнимает брови и перестает жевать, чтобы лучше слышать.

– …В Австрии правительственные оппозиционеры в составе восьмидесяти одного человека отправлены в тюрьму Вёллерсдорф…

Папа теряет интерес и выключает радио.

– В утреннем брифинге Геббельса об этом ничего не было. Все сделано шито-крыто.

Я наливаю себе теплого молока, беру пумперникель с салями и сажусь рядом с мамой.

– Теперь дела пойдут веселей, – говорит папа. – Интересно, что Геринг будет делать дальше? – Он бросает взгляд на часы. – Опаздываю. Надо успеть послать журналиста в Берлин, пусть раздобудет что-нибудь для газеты. Если окажется расторопным, то мы получим материал к завтрашнему номеру. – Папа откидывается на спинку стула. – Помяните мое слово, это назначение сулит нам всем перемену к лучшему. На улицах сейчас хаос, а заварили его евреи и коммунисты, но ничего, Гиммлер с Гейдрихом скоро окоротят им руки. Так что это и впрямь хорошая новость, Елена. Очень хорошая. Сейчас буквально каждый немецкий гражданин должен работать на благо Рейха, а эти люди позаботятся о том, чтобы так оно и было. – Папа промокает рот салфеткой и встает, отодвигая стул. – Мне пора. – Целует маму и, выходя, взъерошивает мне волосы.

– О чем это он? – спрашивает Карл, когда папа выходит. – Какой хаос на улицах?

Я гляжу в окно. На Фрицшештрассе тишина и покой. Наверное, беспорядки где-нибудь в Берлине, в Галле или в Мюнхене. Надеюсь, до респектабельного Голиса они не доберутся.

– Люди голодают, Карл, – говорит мама, и ее лоб прорезают морщинки. – Хотя с тех пор, как к власти пришел Гитлер, дела идут все лучше и лучше, работы многим не хватает. А голодные люди, которым нечем себя занять, – лучшая почва для беспорядков. Хуже того, именно такие люди особенно охотно прислушиваются ко лжи и пустым обещаниям наших врагов. Но проблемы зрели в Германии не один год, и никому не под силу решить их все за такое короткое время. Надо подождать. Но одни слишком глупы и потому не доверяют Гитлеру. А другие злонамеренно пытаются его подсидеть. Сильный вождь – вот в чем сейчас особенно нуждается Германия. И к счастью, он у нас есть.

Я смотрю на еду у себя на тарелке. Спасибо тебе, Гитлер, за то, что я не голодаю.

– А папе тоже грозит опасность? – спрашиваю я, смутно понимая, что его обязанности как члена СС каким-то образом связаны с защитой Гитлера и его партии. И представляю себе, как где-нибудь на улице Лейпцига отца окружает банда хулиганов: их много, а он один, совсем как Томас недавно.

– Нет, конечно, – быстро отвечает мама. – Но у него очень важная работа: он следит за тем, чтобы через нашу газету «Ляйпцигер» жители города узнавали правду и учились отличать ее от лживых измышлений сомневающихся и клеветников, – уверенно добавляет она.

– Но что он все-таки делает, когда надевает форму отряда охраны?

– Он старший офицер, Хетти, – смеется она. – Он все организовывает, пишет бумаги. Ну ладно, хватит болтать. Вам пора в школу, а мне надо навестить моих подопечных, старых солдат.

Я залпом допиваю молоко, и мы с Карлом идем в прихожую, где надеваем пальто и берем ранцы.

– Пока, мамочка, – говорю я и целую ее в щеку.

– Пошли, смешной Мышонок, – говорит Карл, широко распахивает дверь и придерживает ее, пропуская меня вперед. – Со мной ничего не бойся. Никогда.

После занятий я жду Эрну у больших двустворчатых дверей школы. Ученики покидают классы, собираются в коридорах и стайками бегут на свет солнечного дня. Вдруг в толпе появляется Вальтер: он один, без компании. Я жду, что он посмотрит в мою сторону, но он идет, не поднимая головы. Мне хочется потянуться к нему, тронуть его за плечо, спросить, что за размолвка вышла у них с Карлом, но моя рука висит, словно плеть, и Вальтер проходит мимо.

Выйдя из школы, я вижу Томаса, и у меня падает сердце. Он сразу направляется к нам с Эрной, та подталкивает меня локтем в бок.

– Кто это? – шепчет она. – Твой ухажер?

– Не говори ерунды. Это просто Томас из моей старой школы, – шепчу я в ответ одним уголком рта: Томас близко и может нас услышать.

Какой он неряшливый и грубый, прямо как старая тусклая монетка среди блестящих новеньких пфеннигов. Мне хочется схватить Эрну за руку и убежать, но поздно.

– Привет, Томас из старой школы, – говорит Эрна и фыркает, а я невольно делаю шаг назад.

– Привет. – Томас неуверенно переводит взгляд с меня на Эрну и обратно.

Он дергает носом, поправляя уродливые очки. Тонкая блестящая струйка вытекает из его розовой ноздри и стекает на губу. Он высовывает язык и слизывает ее.

Эрна отворачивается. Забросив на плечо ранец, она машет рукой.

– До завтра, Хетти, – говорит она и оставляет меня один на один с Томасом.

Быстрым шагом я иду в сторону дома, Томас плетется за мной.

– Как твои дела? – начинает он.

– В порядке. Твои как?

Он пожимает плечами.

Я вспоминаю разговор за завтраком, и мое сердце смягчается.

– Ну как, твой отец нашел работу?

– Не-а.

– Он мог бы пойти в полицию. Или начать работать на партию.

– Ну да. Он раньше сдохнет.

– Но это же глупо. Почему?

– Потому что он коммунист, а наци ненавидит.

Я встаю как вкопанная. Весенний ветерок, который ерошит наши волосы, подхватывает слова Томаса, но почему-то не уносит их прочь. Тяжелые и страшные, они повисают между нами.

– Врешь ты все.

– Нет, не вру. – Мы идем дальше, Томас шаркает ногами по тротуару: ему велики ботинки. – К нему на дядькину квартиру приходит один поляк, Бажек, и еще другие, с кем он раньше работал на фабрике. Я слушал под дверью.

– И о чем они говорят? – Я подхожу к нему совсем близко и задаю вопрос шепотом.

– Да так, то про одного типа, то про другого, как тем плохо пришлось. О наци, как они запугивают и избивают людей. И еще о том, что им запрещают встречаться, но их это не остановит. Это все Бажек. Он у них главный.

– Коммунисты – предатели, – шепчу я ему.

– Я знаю… – так же шепотом отвечает он.

В школе мы проходили раннюю жизнь Гитлера. Нам рассказывали о том, как он хотел стать художником. С ранних лет шел против воли родителей, и, сложись его жизнь проще, он бы не оказался сейчас там, где он есть. Мы узнали о несчастьях, которые выпали на его долю в 1920-х, когда его судили за измену и посадили в тюрьму. Но трудности только закалили его волю. Борьба за будущее германского народа казалась тогда безнадежной, но он не опустил руки – и победил. Вот почему мы все должны быть как фюрер и всегда идти до конца, даже если придется рисковать жизнью. Передо мной встает его лицо. Помоги мне. Вид у него серьезный и строгий, но вдруг он подмигивает мне голубым глазом и говорит решительно и звучно: Дитя мое, ты должна сделать правильный выбор. Твой долг – вести за собой других, указывать им путь. Скажи Томасу, что и я поступал вопреки желанию родителей. Не поддавайся слабости, Герта. Будь бесстрашной во всем, за что берешься…

Видение исчезает, а по моей коже бегут мурашки. Так вот чего он хочет от меня. Я должна стать не доктором, а тем, кто помогает другим сделать правильный выбор. Перед моим мысленным взором встают солдаты из дома инвалидов – их изувечили враги. Теперь я знаю, в чем состоит мой долг.

– Идем со мной, Томас. Мои родители не будут возражать. Пообедаешь у нас, побудешь до вечера, если захочешь.

– Правда? – У Томаса загораются глаза.

– Конечно.

Впереди я вижу двух дряхлых стариков, которые медленно ковыляют навстречу со стороны Берггартенштрассе. Он тяжело опирается на трость, она держится за его локоть. Мое сердце радостно подпрыгивает при виде Флоки, который бесшумно семенит возле них, черный, словно клякса.

Я показываю на них пальцем и шепотом говорю Томасу:

– Они евреи.

Он оборачивается и с отвращением морщит нос.

– Давай подойдем ближе, – говорит Томас, и в его глазах появляется выражение, которого я никогда в них раньше не замечала.

Мы подходим совсем близко, и вдруг Томас вопит:

– Фу-у, чем это тут так воняет!

Гольдшмидты останавливаются и молча смотрят на нас.

– Скажи что-нибудь. – Томас толкает меня в бок.

Я открываю рот, но слова не идут у меня с языка. Эти двое такие старые и слабые.

– Ну же, – подначивает меня Томас. – Покажи им, кто тут главный.

Он поворачивается к старикам и смачно сплевывает. Большой белый харчок шлепается на тротуар как раз перед ними. Меня начинает тошнить.

Томас снова толкает меня.

Мне удается выдавить из себя несколько слов.

– Пахнет свиньями, – говорю я почти шепотом.

– Громче! – требует Томас.

Всего несколько шагов разделяют теперь их и нас. Я напоминаю себе, что фрау Гольдшмидт злая; она накричала на меня и не дала мне погулять с Флоки. Пусть получит то, что заслужила. На герра Гольдшмидта я стараюсь не глядеть.

– Еврейские свиньи! – Мой голос набирает уверенность. Фрау Гольдшмидт бьет дрожь, а Томас хохочет. Это придает мне смелости. – Отвратительно! Как можно жить рядом со свиньями? – Я не гляжу на Гольдшмидтов, и слова даются мне легко. Вот они уже льются из меня потоком, кислым и противным, как рвота. – Свинарники. Свиньи должны жить в свинарниках, а не в домах!

Моя голова наполняется звоном. Мы с Томасом сначала хохочем как сумасшедшие, потом бежим прочь, на другую сторону улицы.

Но выражение морщинистого лица герра Гольдшмидта и рука его супруги, которая лежит на его локте и дрожит так, словно подпрыгивает, врезаются мне в память, и чувство тошноты не проходит, когда мы оставляем их позади.

Нельзя стать вождем, если не веришь в то, что делаешь. Это голос Гитлера. Я поднимаю голову, выпрямляю плечи и согласно киваю. Он прав. Нельзя позволять себе слабость; у меня есть дело, и исполнить его могу только я.

Мы стоим в папином кабинете, плечом к плечу. Я крепко держу Томаса за руку, чтобы тот не трусил. Он совсем онемел от страха.

Обводя комнату взглядом, в первый раз вижу ее глазами Томаса: огромный письменный стол с кожаной столешницей, массивное папино кресло, от пола до потолка – полки с папками и трудами вождей, и сам папа – светлые волосы гладко зачесаны назад, черная форма придает внушительности крупному телу.

– Ну? – Папа приподымает светлую бровь, глядя на нас поверх полукружий очков для чтения.

Воздух в комнате спертый, пахнет застарелым сигарным дымом и терпким алкогольным духом – виски.

Томас стоит, как в рот воды набрал, и я начинаю бояться, что он передумает или папа потеряет терпение и выгонит нас из кабинета.

Забудь о слабости. Молодежь, перед которой содрогнется мир.

– Папа… – начинаю я неожиданно громким голосом. – Ты же помнишь Томаса? Он хочет кое о чем доложить, но боится и не знает, с кем ему поговорить. Я подумала, может быть, ты его выслушаешь.

Папа откладывает ручку и откидывается на спинку кресла:

– Что ж, мальчик, я слушаю.

Томас прокашливается и наконец-то начинает говорить:

– Я, это… насчет моего отца. Точнее, насчет того поляка Бажека. По-моему, он коммунист.

Папа выпрямляется в кресле. Томас смотрит на меня. Я киваю ему: все в порядке.

– Почему ты так думаешь, сынок?

– Я его слышал. Он и отца моего впутал. А еще я нашел листовки…

– Какие листовки? – перебивает его папа.

– С пропагандой.

Я улыбаюсь Томасу. Он молодец, справляется.

– Они устраивают дискуссии. Называют Гитлера идиотом. Говорят, что совсем скоро люди увидят, как их обманули. А еще они говорят о разных знакомых и обсуждают, на чьей те стороне.

– А как их зовут, ты помнишь? – спрашивает папа.

– Кажется, да. Некоторых. – Томас переминается с ноги на ногу. – Иногда, когда нас с братьями отправляют играть на улицу, я прокрадываюсь в дом и слушаю. Они говорят о победе рабочего класса, о революции, а еще о преступлениях богатых и всяком таком. Только я забыл…

– Ничего страшного. – Папа подвигает к Томасу листок бумаги, протягивает ручку. – Вот, напиши здесь имена.

Мы оба смотрим на Томаса, пока тот, скрипя пером по бумаге, выводит пару имен. Задумывается, вспоминает, пишет еще два.

Смотрит на папу:

– Все, больше я никого не знаю.

Папа поднимается, обходит стол кругом, встает напротив Томаса и жмет ему руку:

– Ты правильно поступил, мальчик. И заслуживаешь награды. Какое у тебя звание в юнгфольке?

– Родители не разрешают мне вступать, – отвечает Томас и со стыдом опускает голову.

– Что? Тогда ты немедленно должен вступить! – сердито восклицает папа, а я смотрю на него многозначительным взглядом, но он меня не замечает. – Я сам обо всем позабочусь. Хочешь стать знаменосцем, а? Это настоящая честь. Ты истинный сын Гер мании, ты совершил смелый поступок. Только отцу и матери ни слова, договорились? Предоставь все нам. Мы обо всем позаботимся, понятно? Хороший мальчик.

– Что с ним теперь будет? С моим отцом? – тихо спрашивает Томас. – Его арестуют?

– Ну конечно же нет. Не надо слушать сплетни. Мы просто возьмем твоего папу под охранительный надзор для его же собственной безопасности. Ты знаешь, что это такое? – (Томас мотает головой.) – Это значит, что мы увезем его далеко-далеко и будем там держать и присматривать за ним. У Германии много врагов, Томас. Мы должны следить за ними. Так что не забывай держать глаза и уши открытыми. И докладывай нам о каждой мелочи, какой бы незначительной она тебе ни казалась. Это твой долг. Рассказывай все мне или старшему по званию в гитлерюгенде. – Папа возвращается в кресло. – Не беспокойся. О твоем папе я позабочусь. Но помни: никому ни слова. Важно, чтобы все оставалось в секрете. – Он поворачивается ко мне, улыбается, подмигивает. – Отличная работа, Герта, девочка моя! Растешь, Шнуфель. Я тобой горжусь.

От его слов я на седьмом небе от счастья. Может быть, он и насчет юнгмедельбунд тоже передумает.

– Ну, ладно, – говорит он, – мне надо кое-куда позвонить. Томас, побудь пока с Гертой. Пообедаешь у нас.

Я улыбаюсь, глядя на бледное лицо Томаса, на его впалые щеки. Наконец-то он вступит в гитлерюгенд, а его отца защитят от коммунизма. Может быть, гестапо даже найдет ему работу.

Вот как хорошо все вышло, гораздо лучше, чем я ожидала.

19 августа 1934 года

– Смотри! – Эрна указывает куда-то на верх обезьяньего вольера. – Нам повезло.

Мы ставим велосипеды возле скамейки за зоопарком, там, где он вплотную подходит к парку Розенталь. Серые плосколицые звери кучкой сидят на высоких деревянных насестах у самой решетки. Вот кто-то из них перемахивает на платформу внизу. Там разложены куски фруктов. Обезьяна хватает яблоко и, крепко зажав его в кулачке, снова вскарабкивается на насест. Садится и тихо грызет, пока ее сородичи вокруг вскрикивают и стрекочут, точно болтливые старые дамы.

Прямо перед нами на широком зеленом лугу Розенталя играют малыши, носятся собаки, ошалев от теплого августовского солнца. Я вынимаю из сумки два куска Линцского торта в коричневой бумаге и протягиваю один Эрне. Мы молча едим.

Две обезьяны отделяются от общей кучи, усаживаются в сторонке и начинают выискивать друг у друга блох. Спокойные, даже ласковые движения время от времени прерываются, когда тот или иной зверь, найдя в шерсти подруги блоху или вошь, торопливо выхватывает ее и отправляет себе в рот.

– Представляешь, если бы люди так делали. – Эрна хихикает, глядя на парочку, и толкает меня локтем в бок. – Только представь: сидишь ты вот так со своим ухажером и ищешь ему вшей.

Я так фыркаю, что тесто с вареньем едва не вылетают у меня изо рта.

– Эрна! – фыркаю я. – Ш-ш-ш…

Она поворачивается и озорно смотрит на меня:

– А может, ты уже приглядела себе кого-нибудь, а?

– Не смеши меня. Нам ведь всего по двенадцать лет.

– Мне уже почти тринадцать. А кстати, как там Карл? – Она смотрит на меня искоса.

– Что – Карл?

– Он ведь такой красивый.

– Карл? – Я смеюсь. – Он почти не моется и вечно забывает поменять майку и трусы. – Что-то подрагивает у меня в животе. Словно змея подняла граненую головку и пробует воздух язычком. Я аккуратно слизываю с пальцев варенье. – Заново проигрывать знаменитые сражения. Самолеты. Футбол. – Я последовательно загибаю пальцы: раз, два, три. – Вот и все, что любит Карл.

Пока Эрна жует и смотрит на обезьян, я разглядываю ее профиль. Изящная линия носа, высокие скулы, гладкая белая, как молоко, кожа. Она и впрямь невозможно красива…

Но Карл совсем не думает о девочках.

Эрна вздыхает и сминает коричневый бумажный пакетик из-под торта в плотный комок.

– Я говорила о тебе с отцом. – Она катает бумажный шарик в ладонях. – Он сказал, что я не должна с тобой водиться.

– Почему? – Я с удивлением смотрю на нее.

– Дело не в тебе, – быстро отвечает она, – дело в твоем отце.

– Но ведь он его даже не знает!

– Наверное, я не должна была тебе об этом говорить, – продолжает она и сплющивает бумажный шарик между ладонями. – Но он ошибается. Я все равно буду дружить с тобой, и, что бы ни сказал мой отец, это ничего не изменит. Ты ведь всегда будешь моей лучшей подругой, да, Хетти?

И тут все вокруг застывает, словно на картине. Солнце сияет во всю мочь, яркое и золотое. Птицы поют так красиво и сладко, как никогда еще не пели, обезьянки весело резвятся, источая радость.

Я стараюсь выглядеть невозмутимой, как будто мне не привыкать слышать, как меня называют лучшей подругой.

– Конечно, – выдыхаю я и, не выдержав, расплываюсь в улыбке. – Отныне и навсегда.

С минуту мы сидим молча, довольные друг другом.

– А что твоему отцу не нравится в моем?

– Да ладно, не думай об этом.

– Просто нельзя ведь плохо говорить о том, кого даже не знаешь.

Мысль о том, что папу обсуждают где-то в других домах, кажется мне странной.

Эрна делает глубокий вдох.

– Это как-то связано с тем, как твой отец заполучил газету, – выпаливает она. – Но может быть, папа что-то не так понял.

Перед моими глазами встает сморщенное лицо злой старухи фрау Гольдшмидт. Твой отец… украл дом… ложь и неправда…

Зависть. Вот как называет это папа.

– Это все ложь и неправда. Люди завидуют успеху моего отца, вот и все.

Я встречаю взгляд Эрны. Она отводит глаза.

– Да, наверное, все дело в этом. – Носком туфли она ковыряет гравий. – А мой отец просто старый дурак, что слушает сплетни.

– Он должен быть осторожнее.

Обезьянки уже съели почти все фрукты и принялись гоняться друг за другом, перемахивая с насеста на насест. Парочка, искавшая друг у друга блох, снимается с места и уходит в закрытую часть вольера.

– Я вступаю в юнгмедельбунд, – говорит Эрна. – А ты?

– Папа не позволит. Он считает, что гитлерюгенд – это организация только для мальчиков.

– Но все ведь вступают. Может, ты его еще уговоришь?

– Ты моего папу не знаешь. Если уж он что решил, то его не собьешь.

Может быть, Эрна найдет себе новую лучшую подругу, когда вступит в юнгмедельбунд. Я смотрю на широкий плоский простор Розенталя, вдалеке переходящий в лес. Солнце печет неумолимо, от его блеска ломит глаза. Я чувствую, как в висках зарождается боль.

Эрна ласково кладет руку поверх моей ладони. Ее глаза широко распахнуты.

– Пожалуйста, не надо говорить твоему папе о том, что сказал мой папа, ладно? – шепчет она.

– Конечно не скажу.

– Я ведь могу доверять тебе, Хетти, правда?

– Эрна… – Я смотрю прямо в ее кошачьи глаза. – Я твоя лучшая подруга. И я навсегда сохраню любой твой секрет. Обещаю.

10 сентября 1934 года

ы слышала, что доктора Крейца уволили? – шепчет Эрна.

– Когда?

– В пятницу. И еще кое-кого из учителей тоже.

Она кивком указывает на глухую стену строгих костюмов в передней части главного зала, где собралась вся школа. Да, среди них определенно есть новые лица.

– Тихо! – Голос герра Гофмана раскатывается по залу. – Сейчас перед вами выступит наш новый учитель естественных наук. Прошу вас, герр Мецгер.

Стройный молодой человек в коричневом костюме и галстуке-бабочке выходит на авансцену. У него по-юношески круглое лицо, лоснящаяся кожа и россыпь бледных прыщей на раздраженном красном подбородке. Кажется, он не намного старше Карла.

Герр Мецгер тянет за шнур, и на передней стене разворачивается большое белое полотнище. На нем крупными черными буквами написано стихотворение:

Держи свою кровь чистой,

Она не только твоя,

Она течет издалека

И будет течь еще века.

Кровь – поколений предков дар

И будущего яркий жар!

В ней – твоя вечная жизнь.

– Евгеника. Прекрасная наука о расах и генах, – негромким слащавым голоском начинает герр Мецгер. – Человечество стоит на пороге новой эры. Оно замерло в одном шаге от появления новой расы сверхлюдей, расы, свободной от преступных наклонностей, наследственных заболеваний и безумия. В этом задача научного прогресса.

Половицы скрипят под его шагами, пока он неторопливо прохаживается перед нами по краю сцены. Светлые волосы гладко зачесаны назад, голубые глаза сияют.

– Что ждет нас впереди? Улучшение качества народонаселения. Оно будет состоять лишь из самых сильных, смелых, красивых, умных и энергичных. Каждый из этих новых людей будет живым подтверждением теории Дарвина. Они будут во всем совершеннее других, а их влияние распространится по всему миру. Такова мечта, которая движет вперед науку. Да и кто не захочет помечтать о таком прекрасном новом мире?

Он перестает ходить и вглядывается в наши лица. Я тут же сдвигаю колени и выпрямляю спину.

– А он ничего, милый, правда? – шепчет Эрна мне в ухо.

– Ш-ш-ш.

– Ладно-ладно, учительская любимица, – хихикает она.

Я тычу ее локтем в бок.

Герр Мецгер говорит о прогнозируемом росте населения и о том, как дорого обходится обществу содержание растущего числа инвалидов, не говоря уже о сумасшедших, эпилептиках и слабоумных. Он показывает нам представителей разных рас и демонстрирует их место на дарвиновской шкале развития: на самом верху – нордическая раса, в самом низу – иудейская. Слава богу, французы на этой шкале стоя т сразу за немцами. Хорошо, что мама родилась недалеко от Парижа. Население французского юга поражено североафриканской кровью и потому не может считаться расово чистым.

В зале жарко, герр Мецгер снимает пиджак. Эрна не отрываясь смотрит на него. Хихикает над его бесцеремонностью.

– Для арийцев жизненно важно, – продолжает герр Мецгер, – вступать в браки только с другими арийцами. Смешение арийской крови с кровью низших рас неизбежно приведет к упадку западной цивилизации, как это уже случилось в прошлом с цивилизациями античной Греции и Рима. Тех, кто страдает наследственными заболеваниями, следует подвергать обязательной стерилизации. Конечно, в этом нет их вины, но общество не должно допустить, чтобы их… недуги передались будущим поколениям. Такова неизбежность, которую придется принять ради общего блага человечества.

Я вспоминаю голос Гитлера, так ясно звучащий иногда в моей голове. Не в первый уже раз я чувствую болезненный укол страха: что, если я тоже сумасшедшая? Говорят ведь, если кто-то слышит голоса… От страха у меня намокают подмышки, рубашка прилипает к потной спине.

Стерилизация – это больно? Я смотрю на огромный портрет Гитлера – от пола почти до самого потолка, он висит за спинами учителей.

Я сумасшедшая?

Нет, Герта. Ты избранная.

Но я же девочка!

Мне нужны девочки, Герта. Мальчики уйдут на войну, а девочки… девочки станут матерями. А матерей следует почитать. Им надо поклоняться. Потому что без матерей, без девочек у нас нет будущего.

Капли пота выступают на моем лбу. Я смотрю на Эрну, но та, не отрывая глаз, следит за каждым движением герра Мецгера, который, щелкая каблуками, расхаживает туда-сюда как раз напротив нашей скамьи. Тишина в зале стоит такая, что даже страшно становится. Все замерли, ни одна скамья не скрипит.

Герр Мецгер заглядывает в клочок бумаги, который достает из кармана.

– Фрида Федерман, Вальтер Келлер, выйдите сюда, оба.

Вальтер Келлер.

Время едва ползет, пока Фрида, шаркая подошвами туфель, пробирается к проходу со скамьи за моей спиной. Вся вывернувшись назад, я вижу, как, перешагивая через ноги товарищей, несколькими рядами дальше делает то же самое Вальтер. Карл сидит в конце ряда. Он перехватывает мой взгляд. Выражение лица у него непроницаемое.

Я смотрю, как Вальтер медленно выходит на середину зала, такой подтянутый и красивый в темном костюме с галстуком. Солнечный свет льется в огромные окна, и мириады пылинок висят в его лучах. Вальтер идет прямо через них, и позади него пылинки взвихряются, взметаются в бешеном танце к потолку, но, постепенно успокаиваясь, вновь медленно падают сквозь косые лучи.

Герр Мецгер возвышается над Фридой с чем-то непонятным в руках.

– Еврейка, – выдыхает он, и дрожь проходит по нашим рядам; от его слов, таких неожиданных и холодных, ледяные мурашки ползут по моей спине. – Обратите внимание на ее курчавые волосы, – бормочет учитель еле слышно.

Слова соскальзывают у него с языка и расползаются по всему залу, точно змеи. Герр Мецгер наклоняется над Фридой так, словно перед ним не девочка, а неизвестное животное. Все внимание учителя устремлено на нее; кажется, что он совсем забыл о нас.

Тут к герру Мецгеру подходит Вальтер. Шагая неспешно и уверенно, он встает совсем рядом с Фридой. От удивления я не знаю, что и думать.

– Какой ужас, – шепчет Эрна.

– Но что там делает Вальтер?

Эрна качает головой и молчит.

Герр Мецгер, похоже, даже не заметил появления Вальтера. Он поднимает инструмент, который держит в руке, и я вижу, что это кронциркуль. Учитель разводит его ножки перед самым лицом Фриды.

– Глаза у нее посажены слишком близко, – объявляет он. – Явный признак натуры интеллектуально развитой, но ненадежной.

Все молчат. Во рту у меня становится кисло.

– Видите этот огромный, вислый нос? Обратите внимание на его форму – похож на перевернутую девятку. Классический признак еврея.

Герр Мецгер медленно измеряет кронциркулем все лицо Фриды. Губы у нее слишком тонкие. Уши торчат. Завитки волос слишком крутые. По щекам девочки уже текут слезы. Она дрожит. На пол перед ней падает слезинка – сначала одна, потом еще одна.

Вальтер бочком делает еще шаг к Фриде. Рядом с ней, такой явной еврейкой, его совершенная светловолосая и голубоглазая красота особенно бросается в глаза. Я вдруг понимаю, для чего герр Мецгер его вызвал. Чтобы показать контраст между арийцем и еврейкой.

Я вижу, как Вальтер берет руку Фриды, как крепко сжимает ее в своей. Не выпускает. Так они и стоят, двое против всех, рука об руку, пока герр Мецгер не разводит их в стороны своим циркулем.

– А теперь взгляните на ее хилое, недоразвитое тело. Эта еврейка – плохая спортсменка, она не годится для спорта. Природная лентяйка. – Последние слова он выпаливает так, что слюна брызжет у нег о изо рта.

Фрида зажмуривается, когда капли попадают ей в лицо.

Учитель делает шаг назад и показывает на ее ноги:

– Если снять с этой девочки туфли, то вы увидите большие, плоские, безобразные ступни. Что делает ее неуклюжей и непригодной для быстрого бега.

На лице Фриды написано такое горе, что я больше не могу на нее смотреть. Я опускаю взгляд на свои руки, которые лежат у меня на коленях.

– Может быть, хватит? – говорит Эрна, похоже, сама себе. – Ты уже все сказал…

Стремительное движение на сцене заставляет меня снова поднять глаза. Герр Мецгер вдруг резко оборачивается, хватает Вальтера за плечо, так что тот вскидывает голову. С лицом, перекошенным отвращением, учитель тычет в него так, словно перед ним не мальчик, а говяжий бок, болтающийся на крюке в лавке мясника.

– А этот еврей, – буквально рычит он, – несет в своей крови наследие тысяч лет обмана и приспособленчества. Его единственная забота – как бы преуспеть за счет других. И он втопчет в грязь любого, кто встанет у него на пути. Гнилая душа. Он будет лгать…

Комната пускается в пляс у меня перед глазами. Ужас тысячами иголок вонзается мне в затылок. Этого не может быть.

– Нет! – рвется у меня крик, но я давлюсь словом, не даю ему вылететь.

Те, кто сидят вокруг, оборачиваются, смотрят на меня, но почти сразу снова устремляют глаза на сцену.

Мне хочется крикнуть им: «Вы ошибаетесь!» Но я не могу. Хочется вскочить и убежать, далеко-далеко от этого места. Но подо мной по-прежнему жесткая деревянная скамья, на которой я сижу, словно пригвожденная, беспомощно глядя на сцену.

Герр Мецгер так сосредоточился на Вальтере, что даже не сразу понял, что происходит. Вдруг сильно запахло мочой. Она бежит по ногам Фриды, мочит ее чулки, натекает в туфли. Позади меня фыркают и сдавленно хихикают.

– О боже! – вскрикивает Эрна.

Сообразив, что Фрида описала ему нижнюю часть брюк и ботинки, герр Мецгер так быстро выпускает плечо Вальтера, словно в руке у него вдруг оказался горячий уголь.

– Убирайтесь! – произносит он низким, дрожащим голосом. – И не вздумайте возвращаться сюда, вы оба.

Одной рукой Вальтер обнимает дрожащие плечи Фриды. Она косолапо идет за ним к выходу, оставляя на полу цепочку мокрых следов. Дверь со стуком захлопывается за ними…

Наступает полная тишина, но вот герр Гофман вскакивает и спешит к новому учителю.

– Дорогой герр Мецгер… – И тихо шепчет ему что-то, после чего герр Мецгер покидает зал так же поспешно, как до того Фрида с Вальтером. – Вы двое, – обращается директор к двум девочкам на другом конце первого ряда, – принесите ведро, швабру и приберите здесь. Остальным разойтись по классам, живо! Представление окончено.

На негнущихся ногах я выхожу из зала. Сознание отказывается принять то, что я сейчас видела. Как Вальтер мог оказаться евреем? Красавец Вальтер, мальчик, который спас мне жизнь, – грязный, вонючий еврей? Это невозможно. Здесь какая-то ошибка. Он даже не похож на еврея. И тут я вспоминаю слова папы: «Опять этот мальчишка» – и то, как недоволен он бывал всякий раз, когда заставал Вальтера у нас в доме.

Одноклассники проталкиваются мимо меня, возбужденно болтая, сворачивают налево, в наш класс. Направо массивная входная дверь, она приоткрыта. Всего несколько минут назад через нее вышли Фрида и Вальтер. Узкий луч света делит темноту коридора надвое.

– Хетти? – слышу я голос Эрны, как будто издалека. – Хетти! – Я оборачиваюсь, смотрю на нее; она хмурится и говорит: – Не смей. Подумай, какие у тебя могут быть неприятности!

Но ее лицо тает, и я снова чувствую сильную руку Вальтера, она тянет меня наверх, к свету, не дает стать добычей чудовищ, которые живут на дне озера. Я вижу его добрые голубые глаза, его улыбку и вдруг срываюсь с места, подбегаю к двери и выскакиваю в ослепительно-яркий солнечный день.

Изо всех сил несусь по травянистому склону Нордплац. И нагоняю их у дальнего угла церкви.

– Вальтер! – окликаю его я. Он стоит вполоборота к Фриде и, держа ее за руку, что-то говорит, а Фрида судорожно всхлипывает. – ВАЛЬТЕР!

Он оборачивается, видит меня и от удивления открывает рот.

Задыхаясь от быстрого бега, я стою перед ними.

Что я здесь делаю?

– Я хотела сказать…

Глаза у Фриды красные, распухшие. Юбка и чулки в мокрых пятнах. От нее воняет.

Я перевожу взгляд на Вальтера. В глазах у меня слезы. Ну как он мог оказаться евреем? Почему я была так глупа и не поняла этого раньше? Теперь я знаю, почему Карл перестал приглашать его к нам домой.

– Возвращайся в школу, Хетти, – ровным голосом говорит мне Вальтер. – Тебе не надо быть здесь.

– Мне все равно, – отвечаю я. – Мне все равно, что ты еврей. Я всегда буду твоим другом. Сейчас и всегда.

Я поворачиваюсь к нему спиной раньше, чем он успевает сказать хотя бы слово, и сломя голову бегу через Нордплац назад, к школе.

Гитлер пытается заговорить со мной, но я отказываюсь его слушать.

Все. Дело сделано. Слова выпущены наружу, на вольный воздух Нордплац.

Их уже не поймать, не вернуть, даже если бы я этого хотела.

Часть вторая

31 мая 1937 года

медленно разлепляю глаза – сначала один, потом другой. Перекатываюсь на спину и потягиваюсь всем телом. Нога упирается во что-то горячее и плотное, оно лежит на моей кровати.

– Куши… – Я улыбаюсь круглому черному комочку. – Ты что здесь делаешь? Если мама тебя увидит…

Песик поднимает голову, смотрит на меня и взмахивает хвостом. Потом, зевнув, опускает голову и снова засыпает.

– Вот нахал! – смеюсь я и протягиваю руку, чтобы погладить его шелковистую шкурку; наверное, выскользнул незаметно из кухни, когда туда рано утром вошла Ингрид. – Любишь меня, да, ты Куши Муши?

Песик дышит легко и ровно. Ни следа травмы, которую он перенес в прошлом году.

– Флоки, – тихо говорю я. Что он может помнить о своей прежней жизни? Но пес открывает глаза, и я вздыхаю. – Ну хватит. Давай-ка лучше пойдем завтракать.

Я встаю, умываюсь и одеваюсь. Проходя мимо двери Карла, я вижу, что она еще не открывалась.

В столовой, к своему удивлению, я обнаруживаю за завтраком папу. Служба в СС постепенно все сильнее вторгается в его жизнь, забирая не только дни, но зачастую и ночи. Правда, вид у него сейчас все равно отсутствующий, а его рука, лежа поверх маминой на полированной столешнице орехового дерева, задумчиво ласкает ее круговыми движениями большого пальца. Вот он что-то негромко говорит ей, и она, запрокинув голову, смеется, так что разбросанные по ее плечам волосы идут волнами. Я замираю на пороге, но меня выдает скрип половицы.

Папа поднимает голову и тут же виновато отдергивает руку.

– А-а, доброе утро, барышня. – Он наливает себе кофе из высокого узкогорлого кофейника, изысканно-длинного, словно жираф. – Первый день каникул, значит? – Папа подмигивает мне. – Надеюсь, ты уже решила, чем будешь заниматься.

– Да, папа. У меня много обязанностей в бунд дойчер медель[3]. Мы едем в летний лагерь. А еще я буду встречаться с подругами, ну и помогать маме, конечно.

Папа хмыкает и смотрит, как я намазываю сливочно-белый молодой сыр на ломтик ржаного хлеба.

– Может, хочешь провести лето на ферме, как дочка Кеферов, наших соседей? – предлагает он.

– Франц! – восклицает мама. – Что ты такое говоришь? Ты же сам знаешь, половина девочек возвращаются оттуда беременными. Парней из гитлерюгенда ведь тоже отправляют туда на лето. Ужасная идея!

– Не беспокойся, мама. Я ни за что не поеду летом на ферму. Хотя это достойный и почтенный труд, я знаю. Но мне вполне достаточно летнего лагеря. К тому же я лучше останусь с тобой и буду помогать тебе с солдатами-инвалидами.

Папа, посмеиваясь, кивает.

– Они тебя обожают, Хетти, – говорит мне мама и тут же поворачивается к папе. – Но тебе тоже надо подумать об отпуске, Франц. Ты так много работаешь.

Его рука снова ложится поверх маминой и слегка прижимает ее.

– Да, Елена, я знаю, и, поверь, мне ничего не хот елось бы так сильно, как взять тебя, Карла и Хетти и уехать с вами куда-нибудь подальше. Но, увы, именно сейчас это невозможно. Напряжение растет, и я не могу покидать газету.

– В каком смысле – растет? – спрашивает мама, закуривает сигарету, откидывается на спинку стула и смотрит на папу, чуть наклонив голову набок.

– В Лейпциге слишком много иностранцев, – напрямик отвечает папа. – С этим надо что-то делать. Они забирают рабочие места, дома, еду – все, что в противном случае досталось бы немцам. У них дурные манеры, – он взмахивает рукой, – привычки. От них пахнет. Ну и… – тут он бросает взгляд на меня, – кое-что похуже. – Он ерзает на стуле. – А тут еще угроза войны. Посмотри, что делается в Испании! Не далее как сегодня утром нам пришлось нанести удар в ответ на атаку на наши корабли. Не знаю, куда все это нас заведет.

– То есть ты считаешь, что мы идем к войне. Опять? – Мама качает головой, лицо у нее осунувшееся.

– У англичан новый премьер-министр. Не думаю, что он более дружественно настроен к Германии, чем другие лидеры. Хотя о нем говорят, что он слабак и его легко уломать. Время покажет.

Уголком рта мама выпускает струйку дыма. Я отгоняю его рукой.

Война. Такое короткое слово, за которым стоит нечто неизмеримо огромное. Я вспоминаю о планах Карла вступить в новые воздушные силы, и мне вдруг становится холодно.

– Если до этого дойдет, то, я уверен, победа будет решительной и быстрой. Ну а пока мне надо сосредоточиться на нашем городе. – Он хмурится. – Мы должны оставаться верными своим принципам. Только так мы сможем обеспечить себе будущее. Нельзя ослаблять хватку. «Ляйпцигер» должен и дальше служить нашему делу.

– Как? – спрашиваю я.

– О, Шнуфель, газета – это мощное оружие. Конечно, ежедневные пресс-релизы герра Геббельса задают верный тон всему Фатерланду, но и мы не должны прекращать работу по формированию общественного мнения. Наша обязанность и впредь заботиться о том, чтобы в сознании граждан интересы Родины и ее ценности всегда оставались превыше всего.

Я жую хлеб и сыр. В школе мы читаем «Майн кампф». Теперь все знают, что именно евреи нанесли нашей армии удар в спину в конце прошедшей войны, а благодаря новой книге Финка «Еврейский вопрос в образовании» я научилась отличать еврея от нееврея по чертам лица. Завидев еврея на улице, я сразу перехожу на другую сторону, как и все остальные. А еще мы никогда не смотрим в глаза евреям.

– Но, Франц, все это никуда не денется за те несколько дней, что мы могли бы провести всей семьей где-нибудь на побережье. Кроме того, ты ведь в газете главный. Разве у тебя нет подчиненных, способных в твое отсутствие приглядеть за тем, чтобы все продолжало идти как надо?

Папа пожимает плечами:

– Я назначил Йозефа Гайдена редактором всего две недели назад. Вряд ли можно рассчитывать, что он справится со всем в одиночку. Да и в СС обязанностей становится все больше… – Он делает паузу. – Не будь Карл так занят своими планерами, я взял бы его к себе в газету на лето. Вот кто стал бы мне неоценимым помощником. Да и в будущем я мог бы поручать ему то, что никогда не поручу никому другому.

– Если бы ты и в самом деле взял его к себе на лето, пока он не уехал… вдруг бы он тогда передумал насчет авиации. Мне прямо нехорошо делается при мысли о том, что скоро придется его отпустить.

Папа качает головой:

– Обучение организовано Люфтваффе. Прежде чем садиться за штурвал серьезной машины, молодые пилоты должны налетать как можно больше часов. К тому же он сам этого хочет. Возможно, со временем он вернется в «Ляйпцигер». Он же мужчина, Елена. И должен сам найти свой путь. Сейчас он хочет служить Рейху, и это хорошо и правильно. – Папа опрокидывает себе в рот последние капли кофе из чашки.

– Я тоже хочу служить Рейху, – вырывается у меня. – Может быть, ты возьмешь меня к себе в газету на лето, папа? Я быстро учусь.

Он смотрит на меня, прищурившись. В ярком солнечном свете его светлые глаза кажутся совсем выцветшими, а лицо бледным и обвисшим от усталости.

– Мне очень приятно, что ты предлагаешь свою помощь, Герта, – медленно начинает он, – но твое место здесь, рядом с мамой. Ей тоже нужна помощь в ее благотворительных делах. К тому же для тебя гораздо важнее научиться вести дом, чем разбираться в сложностях управления газетой.

– Но, папа…

Ножки его стула со скрежетом проезжают по деревянному полу, и я понимаю: дискуссия окончена.

– Ну, мне пора на работу.

Он наклоняется к маме, целует ее в щеку, потом чмокает в макушку меня. Мама выходит проводить его в прихожую, и тут в столовой появляется Карл – небритый и заспанный. Я опускаю руки под стол и сжимаю кулаки.

– Доброе утро, Мышонок, – говорит Карл, плюхаясь на стул напротив меня. – Я что-то пропустил?

– Да нет, ничего особенного, – вздыхаю я. – Все тот же старый спор. Папа хочет, чтобы ты работал у него в газете, а мама не хочет отпускать тебя в Люфтваффе.

Карл отрезает ломоть хлеба, намазывает его маслом. Мурлыча какой-то мотивчик, кладет поверх два ломтика лебервурста.

– А ты чего такой довольный?

Я наливаю нам чай, кладу в каждую чашку по дольке лимона, добавляю в свою две ложечки сахара.

– Счастливый! – Широко улыбнувшись, он откусывает от своего бутерброда большой кусок и продолжает, энергично работая челюстями: – Больше никакой школы, и всего через неделю – Люфтваффе.

– Тебе так хочется поскорее уехать?

Я не представляю себе жизни без Карла. Его пустой стул за обеденным столом. Тишина в доме, где ни одна половица не заскрипит больше под его торопливыми шагами. И где не будет больше нас.

– Я буду по тебе скучать.

– Конечно будешь. И я тоже буду скучать по тебе, Мышонок, но…

– Пожалуйста, не называй меня так.

– Как? Мышонком?

– Вот именно.

– Буду называть.

– Задница.

Брат, подражая моему голосу, пищит:

– А я расскажу маме, что ты сказала плохое слово, – и мы оба хохочем.

– Нет, правда, почему ты так хочешь уехать? Папа говорит, что может устроить тебя прямо в СС, да и газета рано или поздно достанется тебе. Из тебя выйдет отличный репортер. Ты так умеешь располагать к себе людей, тебе кто угодно расскажет все, что захочешь.

– Но, Хетти… – Он подается мне навстречу, его глаза блестят, лицо дышит волнением. – Как ты не понимаешь, это же так здорово – летать. Что может быть лучше? Нашим воздушным силам будет завидовать весь мир. К тому же мне так повезло – вступить в Люфтваффе в самом начале. И потом, что бы я стал делать с этими занудами-чернорубашечниками? Нет, я, конечно, ничего плохого не хочу сказать о папе, просто это не для меня. Я не могу жить без неба. Нет ничего прекраснее полета. Я ведь уже не первое лето летаю на планерах, и у меня развился вкус – нет, скорее зверский аппетит – к острым ощущениям, которые дает полет.

– По-моему, это очень опасно.

– Ну вот, ты прямо как мама. Летать – это здорово. А наши самолеты – самые совершенные в мире. Другие страны просто сдадутся без боя, как только ощутят всю мощь нашей авиации. Когда-нибудь я и тебя прокачу на самолете, Мышонок. Тебе понравится, вот увидишь.

Я наблюдаю за его лицом, пока он жует, смотрю, как брат поднимает руку, чтобы отбросить упавшие на лоб волосы. Под рукавом рубашки перекатывается бицепс. Я даже не заметила, когда он превратился из мальчика в мужчину, который рвется из родительского дома в самостоятельную жизнь, где не будет ни подавляющего присутствия отца, ни неотвязной материнской заботы. Ни меня… Эта мысль причиняет мне почти физическую боль, и я вдруг понимаю, каково сейчас маме.

– Ну же, Хетти, не куксись! – Серьезное, обращенное ко мне лицо Карла дышит добротой. – Давай лучше повеселимся как следует в наше последнее общее лето, а? Ты его не забудешь, обещаю.

25 июля 1937 года

В лазурном небе ни облачка. С высоты льет свою песню жаворонок – вон он, крошечная черная точка в море солнечного света. Голос птахи, высокий и чистый, то стихает, то начинает звенеть вновь, наполняя меня радостью.

Длинная трава цепляет меня за юбку. Я приподнимаю подол и бреду через луг, старательно обходя кусты чертополоха и островки крапивы. Впереди бежит Куши, но я вижу не его, а лишь расступающуюся траву, которую он раздвигает носом, точно дельфин – морскую волну, да редкие взмахи его хвоста.

– Пойдем на берег, Куши Муши. Там легче ходить.

На высоком берегу я останавливаюсь перевести дух. Еще нет семи, но солнце уже горячее: значит, день опять будет знойным. Мы с Куши идем вдоль Вайсе-Эльстер. В этом месте на берегу реки нарезаны садовые участки. Я медленно прохожу мимо плодовых деревьев, грядок с молодыми кабачками, мимо ползучей фасоли и кустиков томатов, подвязанных к палочкам.

– Хетти? Господи, неужели это ты?

От неожиданности я вздрагиваю.

Из-за сливы выходит какой-то юноша, идет ко мне. Он среднего роста, спортивного сложения, на нем аккуратные черные брюки и рубашка цвета сливок. В руке у него корзина: с такими женщины ходят на рынок. В ней овощи и фрукты. Юноша смотрит на меня из-под широких полей шляпы, которые затеняют его лицо.

– Да… это и правда ты! – восклицает он.

Куши, который до этого увлеченно вынюхивал что-то интересное неподалеку, вдруг срывается с места и с громким лаем летит на молодого человека. Тот снимает шляпу – светлые кудри рассыпаются из-под нее – и торопливо озирается.

– Ш-ш-ш, – шепчет он Куши, заслоняясь шляпой, точно щитом. – Ш-ш-ш, а то кто-нибудь услышит!

Его выдают волосы. Лицо изменилось, но, приглядевшись, в нем можно отыскать прежние черты. Словно на портрет ребенка наложили второпях набросанный эскиз и обвели – старательно, кропотливо.

– Вальтер?

Мне снова одиннадцать, и я с восхищением смотрю на друга моего брата, больше всего на свете желая, чтобы и он обратил на меня внимание.

Он делает ко мне еще шаг: неуверенный взгляд, робкая улыбка. Три года прошло с тех пор, как мы в последний раз видели друг друга. В тот день.

– Скорее, – шепчет он вдруг, – идем отсюда. Собаку могли услышать.

Прикрыв свободной рукой корзинку, он бросается к выходу с садовых участков.

– Ну и что? – недоумеваю я. – Разве сюда нельзя приходить с собаками?

Вальтер замедляет шаг и отвечает через плечо:

– Не знаю, но лучше не ждать, пока это выяснится. – И тут же опять ускоряет шаг.

Я бегу за ним, а Куши – за мной. Песик подпрыгивает, хватает меня за лодыжки – думает, что это такая новая игра. Он путается у нас в ногах, а мы выскакиваем за ворота и бежим, пока не оказываемся под деревьями у подножия крутого прибрежного холма. Тропа выводит нас прямо к старому горбатому мостику через реку. На том берегу она раздваивается: заброшенная тропинка, по которой почти ник то не ходит, сворачивает в одну сторону, а рядом поворот на Трахенбергштрассе, которая переходит в Халлишештрассе, и так дальше, до самого дома. Мы выбираем заброшенную тропинку вдоль реки, – садовые участки на том берегу остались за холмом, – и переходим на медленный шаг. Куши бросается в воду.

Смешинки танцуют в глазах Вальтера, когда он, повесив корзинку на локоть, устремляет на меня взгляд:

– Вот это да! Малышка Хетти, такая взрослая!

От его взгляда что-то подпрыгивает и обрывается у меня внутри, и я чувствую, как мое лицо заливает краска.

– Ну и что… – Я не могу поднять на него глаза. – Ты тоже взрослый.

И ты еврей.

Мысли вихрятся у меня в голове, отказываясь отливаться в слова. Вальтер чувствует мое смятение и тоже умолкает.

Куши подплывает к берегу, энергично встряхивается на мелководье, подбегает ко мне и трется мокрым боком о мою ногу. Я взвизгиваю и приподнимаю намокший подол.

– Славный пес, – замечает Вальтер.

Он присаживается на корточки и гладит мокрый бок Куши. Песик так яростно вертит хвостом, что попадает Вальтеру в лицо. Тот морщится, отпрянув. Но Куши, ничуть не смущенный, с таким аппетитом принимается нализывать ему ухо, словно это не ухо, а кусок мяса. Вальтер хохочет.

– Ну что, ты всех любишь, да?

Нельзя, чтобы меня увидели с евреем.

Но это же Вальтер.

Во рту у меня пересыхает. Я облизываю губы.

– Это пес Гольдшмидтов, – мямлю я. – Они жили через дорогу от нас. Евреи… В один прекрасный день они уехали, а его бросили. Я нашла его в сугробе, он отощал и трясся.

Мне вспоминается тот день. Папа был против еврейского пса в нашем доме. Но потом смягчился, хотя и настоял, чтобы я придумала собаке другую кличку.

– Откуда такая жестокость?

Вальтер гладит собаку и молчит.

Внутри меня вдруг словно открывается колодец, как будто нажали на пружинку и крышка откинулась. Давно забытые чувства поднимаются наверх, потоком текут слова, робкие, взволнованные.

– Что произошло, Вальтер? В тот день куда ты пропал?

Он бросает на меня быстрый взгляд и взмахом руки показывает на траву.

– Может, присядем? Мне столько нужно тебе рассказать.

Нельзя сидеть рядом с евреем. Чей это голос – Гитлера, герра Мецгера, папин? Не могу понять. Все сливается воедино. Я оглядываюсь: безлюдная тропинка, травянистый склон, река, садовые участки на том берегу. Кругом ни души, но что, если кто-нибудь все же пройдет?

Вальтер смотрит на меня, ждет. Его лицо изменилось: нижняя челюсть стала по-мужски твердой, на щеках и подбородке – намек на щетину. Они с Карлом ровесники: обоим по восемнадцать, почти девятнадцать. Но голубые глаза все те же, и взгляд по-прежнему теплый. Легкий ветерок отбрасывает волосы с его лба, и я крепче сжимаю поводок Куши. Неведомая сила подхватывает меня, и вот я уже сижу на траве рядом с Вальтером… Не слишком близко. Ноги поджаты к груди, руки обхватывают колени.

– Слова, которые ты сказала тогда, и то, что ты сделала… – Его низкий голос обволакивает меня. – Это было так смело. И благородно.

– Мне здорово попало за то, что я сбежала из школы в тот день, но для меня это было важно тогда, – говорю я, а сама гляжу на свои колени.

Тогда – да, но теперь я выросла. Поумнела. За три года, прошедшие с тех пор, я научилась понимать, какую опасность представляет для нас еврейская раса, видеть угрозу, которая исходит от нее. Теперь мне ясна самая суть еврейского характера. Но я молчу.

– Мне очень жаль. А ведь я так и не поблагодарил тебя.

– И не надо.

Шум на тропинке – кто-то едет на велосипеде. Мои руки судорожно вцепляются в поводок. Велосипедист проносится мимо.

– Нет, Хетти, не у всякого хватило бы смелости вот так сбежать из школы. Сказать эти слова мне и Фриде. Особенно после того, как Карл перестал со мной общаться. Это так… – Он делает глубокий вдох. – Много значило для меня.

Я пожимаю плечами. Тогда я была еще совсем ребенком. И понятия не имела о том, что творю. Просто не хотела, чтобы Вальтер был евреем. Но он еврей.

– Я хочу сказать, твои слова особенно много значили для меня потому, что их сказал человек из вашей семьи. Наверное, это очень трудно. Думать иначе. – Вальтер смотрит на меня, а я на него. И опять что-то словно обрывается у меня внутри. По жилам бежит электричество, а не кровь. – Ты и сейчас, – тихо продолжает он, – думаешь иначе?

Его глаза притягивают меня, и я киваю.

Герта Хайнрих, не забывай, кто ты. Тот, кто служит Адольфу Гитлеру, служит Германии. А тот, кто служит Германии, служит Богу.

Я отвожу взгляд. Руки дрожат.

– Так что с тобой случилось? – спрашиваю я из чистого любопытства. – Ты куда-то пропал. Фрида тоже.

Вальтер со вздохом срывает несколько травинок, смотрит, как они падают у него между пальцами на землю.

– Нам пришлось переехать. Кто-то написал на нашей входной двери «Жиды, убирайтесь прочь», и хозяин квартиры сказал, что мы должны съехать, иначе ему побьют все окна. Кроме того, он так задрал квартплату, что нам все равно нечем было платить. Дела у моего отца идут неважно.

– Он, кажется, адвокат? – вспоминаю я.

У Вальтера нет братьев и сестер, только отец и мать. Его отца я видела лишь однажды. Невысокий. Хрупкий, особенно по сравнению с моим папой. Говорит тихо. Начитанный. Он как раз читал, когда я увидела его. «Бесполезное занятие», – сказал тогда папа, и я решила, что он говорит о чтении, но теперь сомневаюсь. Может быть, он имел в виду адвокатуру? Помню, что мне тогда стало жалко Вальтера – ни сестры, ни брата, родители такие тихие. Немудрено, что он сдружился с Карлом и со мной.

– Был. До тридцать третьего года. Потом, после запрета, он стал работать у дяди Йозефа. У него свой магазин на Брюле, торгует мехами. Я тоже там работаю, на складе. Это, конечно, не то, чего бы мне хотелось, но выбора у меня нет. Приходится выживать. Никто не хочет покупать у евреев, никто не хочет ничего нам продавать, банки отказываются давать кредиты. Пока удается отправлять кое-что на экспорт, да и то с трудом.

– Где ты учился после гимназии? В университет поступать будешь?

Вопросы вырываются у меня сами собой.

– Я? – Он смеется и качает головой. – Таким, как я, дорога в университет закрыта. Я ходил в еврейскую школу – школу Эфраима Карлебаха. Но я уже окончил, а Фрида до сих пор там учится. Мне, как еврею, запрещено сдавать выпускные экзамены, так что аттестата у меня нет. Живем мы у бабушки на Гинденбургштрассе, вместе с дядей Йозефом, его женой и тремя детьми. Нам еще повезло. У бабушки большой дом, собственный, так что мы экономим на жилье. Иначе пришлось бы платить за три отдельные квартиры.

Я поворачиваю голову к Вальтеру, смотрю на него. Вспоминаю картинки в книге Финка. Ни малейшего сходства между теми, кто там изображен, и Вальтером. Светлые вьющиеся волосы спадают на распахнутый ворот рубашки, треугольник белой кожи под горлом, длинные ноги, скрещенные в лодыжках. Встреть я его где-нибудь на улице, мне бы и в голову не пришло переходить на другую сторону. И все же если раньше он был для меня почти членом семьи, то теперь стал чужим.

Воплощением Инаковости.

Евреем.

Отталкивающим и в то же время до странности притягательным.

Между нами повисает молчание, колючее, неловкое. Я отвожу глаза, мой взгляд падает на корзину с овощами у ног Вальтера.

– У вас что, садовый участок? – спрашиваю я и кивком показываю на корзину. Все-таки безопасная тема для разговора.

Он мотает головой, и вид у него становится слегка испуганный.

– Жить стало совсем трудно. Если у людей отнимают все возможности прокормить себя, им что же, умирать с голоду?

– Ты что, украл?

– Я взял по одному овощу с каждого участка. Хозяева даже не заметят, а нам легче.

– Но ведь хозяева этих участков много трудятся, чтобы вырастить урожай. Они не богаты. Почему ты думаешь, что вы заслужили, чтобы это есть, а они – нет?

– Прежде всего, мы ничем не заслужили такого обращения, – резко отвечает он, но тут же делает глубокий вдох, точно сдерживает слова, рвущиеся наружу.

Так вот, значит, кем он теперь стал. Чуть прижало – и он превратился в вора. Да, природу не обманешь. Внешность внешностью, а кровь и воспитание берут свое.

Зря я сижу здесь рядом с ним.

Я вдруг ощущаю тяжесть его взгляда. Горло перехватывает, и образ крючконосого, курчавого мерзавца, насилующего хорошенькую невинную девочку, встает перед моими глазами.

– Ладно, приятно было повидаться, но мне надо идти, не то опоздаю к завтраку. – Я вскакиваю. – Куши, идем, нам пора домой.

– Подожди, Хетти, не уходи. Пожалуйста.

Волосы опять падают ему на лоб, глаза цвета тропического моря устремлены на меня. Он красив, отчаян и трагичен.

Если бы что-то дурное должно было случиться со мной, оно бы уже случилось. И снова я думаю о том, до чего же он не похож на изображения гадких евреев в «Штюрмер». Так не похож, что мне даже смешно становится.

Я снова сажусь, а Куши прижимает мои ноги теплым влажным боком.

– Мне очень жаль, что ты так плохо обо мне думаешь. Наша жизнь стала теперь совсем непереносимой. Жаль, что я не уехал из Германии раньше, как другие, – говорит Вальтер, глядя на деревья на том берегу реки. – Но отец отказывается ехать. «Только через мой труп, – говорит он, – Гитлер заберет у нас все, что с таким трудом досталось нашей семье».

Я внимательно смотрю на него. Разве все не наоборот? Разве это не евреи украли все у трудолюбивых немцев?

– Я писал письма во все страны Европы, пытался устроиться куда-нибудь на учебу или на работу. Не повезло. Похоже, евреи везде лишние, – продолжает Вальтер.

Я чувствую, что у меня начинает болеть голова. Вокруг только и разговоров, что о хитрых, пронырливых евреях и о том, как от них избавиться. Но никто не говорит, куда им деваться, раз они не нужны здесь. Только уехать в Палестину. Я снова смотрю на корзину и не знаю, что сказать.

– Мне жаль тебя, правда, Вальтер. Но зачем же красть?

– Хетти… – Он берет меня за руку. От прикосновения его пальцев я вздрагиваю, как от удара током. Вальтер смотрит мне прямо в глаза. – Нам больше не продают хлеб в булочных. Зеленщики не впускают нас в свои лавки. Разве ты не замечала, на витринах многих магазинов теперь появилась надпись: «Евреям вход воспрещен»? Собак впускают, а нас нет. Я говорю тебе это не для того, чтобы ты меня пожалела, жалость мне не нужна. Я лишь хочу, чтобы ты поняла – мы поставлены на грань выживания.

– Но есть же еврейские лавки. И магазины. Почему вы не идете туда?

– Да, только у еврейских владельцев их забрали или закрыли. Если войти туда, всегда есть риск быть избитым молодчиками из штурмовых отрядов. – У него ходят желваки, глаза наливаются гневом, смех становится резким, щеки краснеют. – А ты обвиняешь меня в краже горстки овощей?

Его гнев я ощущаю как удар в живот и резко отстраняюсь.

– Прости меня. – Он протягивает ко мне руки. – Я не хотел… Пожалуйста, не думай обо мне плохо. – Внезапно я вновь вижу перед собой Вальтера, открытого и честного, того, кто спас мне жизнь. И сейчас он сердит не на меня, а на жизнь вообще. Гримаса кривит его лицо. – Остается только надеяться, что эти времена скоро пройдут и все станет нормально… как прежде.

«Неужели это такое уж преступление – взять без спросу немного овощей, раз уж тебе запрещено покупать их?» – шепчет мне внутренний голос. Я заставляю его умолкнуть.

– Мне и правда пора идти.

Мои слова падают в неприятную тишину. Жара нарастает. Куши рядом со мной тяжело дышит, вывалив язык.

– Конечно. – Вальтер оглядывается по сторонам, смотрит на свою корзину. – Мне тоже. Нас могут увидеть.

Мы возвращаемся к мостику, откуда каждый из нас пойдет своим путем. Я перейду на ту сторону и отправлюсь в Голис. Вальтер повернет направо и вернется на Гинденбургштрассе, в дом своей бабушки. Почему-то я все время думаю о своем теле: ноги у меня короткие, волосы грязные, руки слишком худые, толстый язык еле ворочается во рту, кожу покалывает, словно иголками.

– Как там Карл? – неожиданно меняет тему Вальтер. – Наверное, сдал экзамены, готовится в университет?

– Да, сдал. Но в университет он не пойдет, будет служить в Люфтваффе. – Я не могу скрыть гордость за брата.

– Пилотом будет? У него получится, я уверен.

– В авиационном отряде гитлерюгенда у него высокий ранг. Он хорошо себя показал, поэтому его взяли в Люфтваффе.

– А помнишь, как мы играли в детстве? В ковбоев и индейцев? Мы с Карлом вечно спорили из-за того, кому брать пистолет, а кому – лук и стрелы. – Он качает головой, задумчиво улыбается.

– А я была вашей доктором скво. Скребла вам пятки и перевязывала ваши боевые раны. А потом пекла для вас пирожки из грязи!

– Очень вкусные, кстати! – смеется Вальтер.

Мы уже у моста. Вальтер хочет что-то сказать, открывает рот, но передумывает. Мы смотрим друг на друга, я переминаюсь с ноги на ногу. Молчание все тянется. Не сводя с меня глаз, Вальтер берет меня за руку и пожимает ее, серьезно и медленно. Его прикосновение вызывает во мне прилив запретного удовольствия, и я затягиваю пожатие.

– Что ж, было приятно увидеться с тобой снова. – Вальтер отнимает руку. – Жаль, что все сейчас… так, но тебе я желаю всего самого лучшего. До свидания, Хетти. – Он улыбается, взмахивает рукой, поворачивается ко мне спиной и, нахлобучив шляпу, уходит.

Вернее, проходит три шага.

– Подожди! Когда мы встретимся? – не выдерживаю я и тут же прикусываю губу.

Вальтер останавливается, оборачивается:

– Ты хочешь опять меня увидеть?

– Только если ты хочешь. Хотя это, наверное, не лучшая идея.

– Это точно!

– В смысле, нам не надо встречаться.

– Конечно не надо. – Он прислоняется к шероховатым каменным перилам моста, опускает в карман свободную руку, выдвигает вперед ногу. – Это опасно. Особенно для меня. Гнусный еврей, застигнутый в обществе красивой немецкой девушки? Одного моего знакомого на днях выволокли из дома и избили за то, что он любезничал с дочкой налогового инспектора.

Красивой немецкой девушки…

Неужели он и правда считает меня красивой?

– Но ради тебя можно и рискнуть, – добавляет он и широко улыбается. – Давай здесь, на мосту, в семь утра, в следующее воскресенье.

– В следующее не могу. Я уезжаю в лагерь с отрядом БДМ. Мои родители не хотели, чтобы я вступала, но в декабре это стало обязательным для всех арийских детей, так что пришлось им смириться.

– Тогда через две недели?

– Хорошо, через две.

– Только никому ни слова. – Вальтер делает строгое лицо и грозит мне пальцем.

Я киваю, торопливо перехожу на другой берег и сворачиваю в сторону города, который уже начинает просыпаться.

– Идем, Куши, – окликаю я пса и оборачиваюсь.

Вальтер уходит: спина прямая, в руке корзина.

Вдруг он тоже оборачивается и улыбается, увидев, что я смотрю ему вслед. Сердце подпрыгивает у меня в груди, и всю дорогу до дома я лечу как на крыльях.

3 августа 1937 года

Ботинки Эрны хрустят по горной тропе за моей спиной.

– Посмотри, какая красота! – восклицает она.

Ее лицо блестит от пота, но косы по-прежнему гладкие, и форма в полном порядке.

Усыпанная булыжниками тропа уходит круто вверх. Мы так давно карабкаемся по ней на адской жаре, что никакой красоты я уже не вижу. Вся взмокшая, я останавливаюсь, вынимаю носовой платок и вытираю им шею, для чего мне приходится сначала отлепить от нее растрепанные, лохматые хвосты, в которые давно превратились мои косы.

– Я все ноги стерла, – жалуюсь я. – Ботинки новые. Надо было разносить их еще до похода, – добавляю я, морщась на каждом шагу.

– Страдание хорошо для души. Укрепляет характер.

– Спасибо большое, но с характером у меня и без мозолей все в порядке!

Слезы начинают щипать мне глаза.

Эрна оглядывается назад, но весь наш отряд еще далеко позади, а вожатые почти так же далеко впереди. Значит, никто не увидит меня в минуту слабости.

– Давай, Хетти, до вершины совсем немного осталось. Последний рывок – и будем обустраивать лагерь. Ты же помнишь, герр Гитлер хочет видеть нас, девочек, сильными, пышущими энергией и здоровьем.

– Когда мы окажемся наверху, я лягу прямо на землю и больше не встану.

– Ну и шуточки у тебя, Хетти, – смеется Эрна.

– И вовсе я не шучу! – При каждом шаге задники новых ботинок сдирают мне кожу с пяток.

– Идем, старая ворчунья, гляди веселей! Фройляйн Акерман уже наверху, и, если ты постараешься хорошенько да еще улыбнешься ей пошире, она, может быть, даст тебе значок!

Эрна уходит вперед и вверх по крутой тропе, ее сильная спина маячит передо мной. Распухший язык прилип к нёбу, и мне начинает казаться, что дыхание у меня такое же кислое, как и настроение. Но Эрна, словно читая мои мысли, – не в первый уже раз – звонким чистым голосом затягивает «Песню юных странников».

Когда шагаем мы бок о бок и песни старые поем,

Вторит нам лесное эхо, и знаем мы,

Что с нами в ногу время новое идет.

Веселая песня поднимает мне настроение, и ноги невольно начинают двигаться в такт знакомой мелодии, столько раз слышанной, что она и теперь звучит у меня в голове.

Шелестят березок листья.

Древняя земля простерла

Свои щедрые объятья.

Обливаясь потом, пыхтя как два паровоза, мы одолеваем последний крутой подъем.

– Молодцы! – сияет фройляйн Акерман, когда мы проходим мимо нее. – Наверху вас ждет сюрприз. Подсказка: он прохладный и мокрый!

– Водопад, – говорит Эрна с улыбкой, и мы идем дальше, а вожатая остается встречать других девочек.

Местом для лагеря выбрана широкая плоская вершина. Кое-где между камнями растет трава, и вся площадка имеет наклон в сторону большого водоема. Эрна угадала верно: его питает живописный водопад.

Потихоньку-полегоньку подтягивается остальной отряд. Выбрав место поровнее, мы очищаем его от камней, ставим палатки, копаем туалетную яму, приносим воду для кухни.

– Веселые. Сильные. Независимые. Девушки, достойные стать матерями расы господ. Вот какими хочет видеть вас фюрер, – наставляет нас фройляйн Акерман, когда мы, закончив работу, собираемся вокруг нее, грязные и усталые. – Всегда помните принципы нашего союза: чистота духа и тела, добродетель, послушание и покладистость. А теперь идите окунитесь. Вы заслужили!

Да, а еще настоящая немецкая девушка никогда не задает вопросов и не жалуется. Трудится на благо других. Она высока ростом и сильна, красива без всяких искусственных ухищрений. Девушка чистоплотна, неукоснительно соблюдает все правила гигиены. Скромна и сдержанна. Но главное, девушка всегда ставит мужские интересы превыше своих и поддерживает мужчин в их борьбе. Даже если девушка устала, даже если она много трудилась, нужды мужчин все равно должны быть для нее на первом месте.

Наш долг служить фюреру, Германии и нашим будущим мужьям. Мальчики учатся быть лидерами и управлять, а мы должны учиться сдержанности. Требования постоянны и неумолимы, они не оставляют мне ни времени, ни возможности идти своим путем.

Невольно у меня возникает такое чувство, словно они вымывают самую мою суть.

Мы хватаем полотенца и сбегаем по каменистому склону вниз, навстречу шуму водопада.

Поступать правильно – значит жертвовать собой. Забыть о том, что нужно лично тебе, ради общего блага.

Я мотаю головой, пытаясь очистить свои мысли. Ведь внутри моего черепа живет он, фюрер, который видит все: мои самые потаенные страхи, мои надежды и мечты. И еще кое-какие мысли, которые начали посещать меня с прошлого воскресенья и о которых я не хочу, чтобы он знал.

– Оглянись, Хетти. Мы на вершине мира, – говорит Эрна.

Вокруг до самого горизонта – горы в голубоватой дымке, прорезанные глубокими зелеными складками долин. Далеко внизу изогнулось узкое горное озеро, черное и гладкое, словно осколок зеркала. Совсем рядом возносятся к небу отвесные вершины соседних скал, а над ними лениво плывут в ясной синеве легкие перистые облачка.

Земля, достойная богов. Пейзаж, очищающий душу.

– Как возвышенно, – соглашаюсь я.

– Ну, пошли купаться, – говорит Эрна и идет к воде.

Я смотрю ей вслед: узкая, стройная спина, скульптурные плечи; рыжие волосы искрятся на солнце. Она и сама как светило, прекрасный золотой диск, к которому тянется все живое. И рядом с ней я – маленькая планета, которую она силой своего притяжения держит на своей орбите. Меня это раздражает, но в то же время я не могу не восхищаться Эрной, ее чистотой и честностью, ее положительностью.

Она во всем лучше меня.

Мне так хочется поговорить с ней о Вальтере. Посоветоваться. До встречи на мосту осталось всего четыре дня.

…Гнусный еврей, застигнутый в обществе красивой немецкой девушки… Я снова вижу его рот, который произносит эти слова. Вижу его губы, глаза, которые вбирают меня всю, целиком.

Нет, я не могу рассказать о нем Эрне. И никому друг ому тоже не могу. Ведь я обещала молчать. Но это так трудно. Мальчики всегда обращают внимание только на Эрну, и никогда – на меня. А Вальтер не просто мальчик. Он красивый. Он смелый и мужественный. Просто идеальный ариец. Глядя на него, так легко забыть о том, кто он.

Я притворяюсь, будто Вальтер не еврей, и представляю нас вместе. Две фигуры движутся в луче света, словно в кино. Он пристально смотрит на меня, его губы приближаются к моим. Он шепчет мне: «Хетти, пожалуйста, будь моей. Ни к одной девушке я еще никогда не испытывал таких чувств, как к тебе». Его ладони ложатся на мою талию, потом соскальзывают ниже, еще ниже, но я говорю ему: «Вальтер, остановись. Я же не такая девушка». И он, разумеется, останавливается, ведь он меня любит, но…

– Хетти! Ну что ты там копаешься? Водичка такая прохладная!

Эрна босиком шлепает по мелкой воде у самого водопада, ее косы потемнели и отяжелели от брызг.

– Иду! – Я снимаю ботинки, стягиваю юбку.

Другие девочки тоже сбрасывают одежду и в одном белье с визгом и хохотом кидаются в освежающую воду. А я стою и смотрю в темную бездну. «Ты же отлично плаваешь», – мысленно говорю я себе и, развязав галстук, расстегиваю пуговки пропотевшей блузки, снимаю толстые шерстяные носки, аккуратно складываю вещи в стопку и подыскиваю им сухое место на камнях. «Тебе совершенно нечего бояться».

Стоя в одном белье у края воды, я чувствую себя незначительной и жалкой. Теплая гранитная глыба ласково греет мои босые ступни, совсем как тот деревянный причал много лет назад. От ужаса все у меня внутри трепещет, колени подгибаются. Но я не могу показать свой страх другим. И тогда я закрываю глаза, отталкиваюсь от скалы обеими ногами и одним рывком оказываюсь едва ли не в центре горного озерца.

Вода такая холодная, что в первое мгновение у меня перехватывает дыхание, и я камнем иду ко дну, как тогда. Но тут же, преодолевая панику, я заставляю себя работать руками и ногами, вырываюсь на поверхность.

И вот я уже на свету, жадно глотаю воздух ртом, бью по воде ногами. Мне кажется, что я снова чувствую прикосновение сильной руки, которая держит меня, спасает от страшного конца в водяной могиле.

– Эй, там, внизу! Отойди! – кричит мне кто-то сверху.

Я поднимаю голову, принимая вертикальное положение в воде. Эрна, а с ней еще три девочки стоят на выступе скалы, готовясь к прыжку. Я отплываю в сторону и смотрю, как четыре девичьи фигуры прорезают пространство и шумно плюхаются в озеро прямо передо мной. Вода расступается и тут же смыкается над ними, вскипая множеством пузырьков. Секунда – и девочки снова на поверхности, смеются, хватают воздух ртом, протирают глаза и ничего не боятся, и я вдруг начинаю ненавидеть свой страх.

Я ложусь на спину и плыву, глядя в высокое голубое небо и стараясь не думать о том, сколько метров отделяют меня сейчас от твердой, надежной земли. Вода плещется вокруг моей головы, тонкими струйками просачиваясь в уши. Холод притупляет боль и усталость в натруженных конечностях. Вот бы окунуться сейчас в минеральную ванну, полежать в ней часок, а потом голой шагнуть прямо в объятия Вальтера…

Черт! Опять эти гадкие мысли! Дай мне силы, о фюрер, прогнать из моей головы зло. Мое сердце начинает усиленно биться.

В моей голове гремят слова Гитлера.

Персонифицированный дьявол как символ всякого зла предстает перед нами в образе еврея. Защищаясь от еврея, я защищаю творение Господа.

Но это так трудно. Грязные мысли непрошеными врываются в мою голову. Они отвратительные, неправильные.

Я пробую сосредоточиться на белом облаке, плывущем высоко надо мной. И замечаю какое-то движение на горизонте. Три черные точки, выстроившись треугольником, быстро несутся к нам. Истребители. Возможно, летят воевать в Испанию. Глядя на них отсюда, из глубины мирного сельского ландшафта, трудно поверить, что где-то идет война. А ведь папа то и дело намекает, что будет еще другая война, большая, и прямо здесь, в Германии, и во всем мире. Война ради исправления зла, причиненного Версалем, ради возвращения Германии ее законного главенства среди других держав. А также ради того, чтобы сокрушить зловещие замыслы евреев. Я чувствую, как у меня сводит желудок.

– Эрна, – свистящим шепотом зову я подругу, – мне надо с тобой поговорить. Это важно. С глазу на глаз.

– Конечно. Пошли на берег, посушимся. Не знаю, как ты, а я уже замерзла.

Выбравшись на камни, мы сначала вытираемся насухо, потом быстро одеваемся. Судя по солнцу, уже далеко за полдень.

– Так что тебя тревожит, Хетти? Я же вижу, ты прямо сама не своя.

Я оглядываюсь – хочу убедиться, что нас никто не подслушивает. Но девочки в основном еще в озере. А те, что успели искупаться раньше нас, уже оделись и ушли назад, в лагерь. Так что сейчас самое время.

– Дело в том…

Тут я вспоминаю данное Вальтеру обещание никому не рассказывать о нашей встрече, а ведь Эрна – вожатая БДМ. Ей придется донести на нас с Вальтером, даже если она сама этого не захочет. А я, зная, как серьезно Эрна относится к своим обязанностям, понимаю, что в ее глазах Вальтер – обычный еврей, такой же, как все.

То есть враг.

– Хетти?

– А? Да. Ты знаешь, я подумала… В общем, это больше не важно. В смысле… ну, я просто передумала.

Эрна раскладывает на камне, горячем от солнца, мокрое полотенце, трусы, майку.

– Ну ладно. Как хочешь. – В ее голосе звучит обида. – Если опять передумаешь, ты знаешь, где мен я найти. Пойду, надо приглядеть за готовкой.

И она уходит к лагерю, без меня.

Дай мне силы, великий фюрер, бороться с искушением. Прости мне мои дурные помыслы. Укажи мне путь, и я пойду по нему. Куда бы он меня ни привел.

Я не пойду к Вальтеру в воскресенье. Встречаться с евреем – это нарушение всех законов и правил моей страны. К тому же если нас застукают, то Вальтеру грозит ужасный концентрационный лагерь, а то и расстрел. А я хочу быть хорошей, честной и незамаранной. Мои мысли о Вальтере отвратительны. Меня от них тошнит. Я больше не хочу думать о нем.

Вечером мы сидим у костра и поем. Я пою с наслаждением, отдаваясь музыке всей душой, и чувствую, как с каждой песней крепнет мой голос. Мыслей больше нет, они растворились в словах и ритме. И когда мы подходим к заключительной песне, я чувствую себя очищенной. Освеженной. Полной сил и энергии жить, стать лучше и навсегда забыть свою мимолетную слабость.

Мы сплотились под сияющим флагом.

С ним мы единый народ.

Никто больше не одинок.

Мы служим Богу, фюреру и нашей крови.

Каждый из нас тверд в вере и счастлив своим трудом.

Единства мы жаждем и впредь: Германия,

ты будешь светлой.

Твой свет – наша честь.

7 августа 1937 года

Эрна с родителями живет на верхнем этаже многоквартирного дома возле Кирхплац. Квартира у них небольшая, но светлая, и дышится в ней легко.

– Как я рада, что ты пришла! – Эрна хватает меня за руку и тащит наверх, в свою спальню.

Наклонный потолок с четырьмя окнами-люками, два из них выходят на фасад, еще два – на боковую стену дома. Сейчас все четыре распахнуты настежь, рамы курносыми козырьками торчат из-под карниза. Передо мной открывается такой вид на Лейпциг, от которого захватывает дух: крыши и дымовые трубы вперемежку с кронами деревьев.

Эрна плюхается на кровать, где полулежит, опираясь на локоть, так что ее каштановые волосы струятся за спиной, словно занавес. Она смотрит на меня, сияя.

– Я влюблена, Хетти! – объявляет Эрна, и ее щек и заливаются краской. – Безумно! Никто пока не знает, но тебе я не сказать не могла.

– И кто же этот счастливец? – У меня учащается пульс, голубые глаза Вальтера всплывают в памяти помимо моей воли.

– Его зовут Курт. Он живет на другом конце Лейпцига. Он такой милый. Манеры – исключительные, и к тому же богат!

– Бог мой, да он само совершенство! А друзья у него есть?

Эрна хохочет:

– Может быть. Только, Хетти, не говори никому, ладно? Пожалуйста. Никто не должен знать.

– Почему? В чем проблема?

– Моих родителей удар хватит, если они узнают. Они ведь ужасно старомодные, а мне всего пятнадцать. Им не понравится, что я вожу шашни с парнем. К тому же он старше, чем я, ему уже восемнадцать. – Она вздыхает. – И все равно я так счастлива, Хетти. Со мной еще никогда такого не было.

Можно подумать. Уж с кем с кем, а с Эрной такое случается то и дело.

Когда тема несравненного Курта наконец исчерпана, мы идем вниз, сказать отцу Эрны, что нам надо в город, на встречу с друзьями. Застаем его в гостиной – маленький, круглый, как обточенный волной камешек, он сидит в кресле и читает газету. Не «Ляйпцигер», замечаю я, а «Фёлькишер беобахтер» – общенациональное издание, выходящее по утрам. Рядом с ним на столике чашка кофе. Эрна не говорит отцу, что друзья – это мальчики из гитлерюгенда. Хотя говорить, по сути, и не о чем: мальчики и вправду просто друзья. Передовица газеты в его руках посвящена празднованию семисотлетия Берлина. Половину полосы занимают снимки марширующей германской армии. В ответ на слова дочери герр Бекк ер даже не поднимает головы.

– Послушай, что они пишут, – говорит он и хихикает, проводя пухлой ладонью по гладкой, блестящей лысине на макушке, и читает сообщение об англичанах из Вустершира, которые приехали в Берлин, чтобы сыграть с немцами в игру под названием крикет. – «Английская команда утверждает, что немцы вели себя неспортивно. Однако отсутствие у немцев командного духа, – продолжает читать отец Эрны, морща лоб, – не помешало англичанам сполна насладиться всеми прелестями ночной жизни Берлина».

– Папа, – шепчет Эрна, – нельзя так говорить.

Но он, не обращая никакого внимания на слова дочери, продолжает вглядываться в мелкий печатный шрифт, держа газету чуть на отлете над выпуклым брюшком. Меня он, кажется, даже не видит.

– И чего мы ждем? Что англичане, сыграв с нами в крикет, пропустив пару кружек пива и сняв проститутку в Берлине, простят нам все наши грехи? Ха! Безумие наших вождей переходит все мыслимые пределы.

Шокированная его словами, я застываю на пороге.

– Папа! – снова одергивает его дочь.

Но герр Беккер, видимо, оседлал любимого конька.

– С другой стороны, если уж мы допустили управлять страной кучку безмозглых, пьяных кретинов, которые ничего не смогли добиться в жизни, так чего еще ждать? Разруха и всеобщая катастрофа – вот к чему они нас приведут.

Эрна испуганно вытаращивает глаза.

– Папа, нельзя так говорить! Перестань, пожалуйста.

– Проклятые наци! Чертов Гитлер! – Герр Беккер выплевывает эти слова, глядя в газету и яростно потрясая ее страницами.

– Папа! – Вопль Эрны прорезает воздух в комнате, точно удар хлыста.

Ее отец, разинув от удивления рот, наконец отрывается от газеты, поворачивает голову и видит меня. Я стою перед ним в полной форме БДМ.

– Нельзя так говорить, – повторяет Эрна тише и кивает на меня. – Ты ведь помнишь мою подругу Хетти?

– Э-э… гхм, – откашливается он и начинает сворачивать газету. – Я… – С нервным смешком он снова смотрит на меня, сощурившись так, словно видит меня не в фокусе. – Это твоя школьная подруга, да?

– Да, герр Бекер, – спокойно отвечаю я, но мое сердце бьется так часто, что меня даже бросает в пот.

Кто этот человек, позволяющий себе такие наглые речи? Неужели он и есть враг? Не красный большевик, отстаивающий дело революции. И не богатый заговорщик-еврей с хищным крючковатым носом и маленькими свиными глазками. Нет, самый обычный буржуа, маленький, невзрачный, незаметный. Отец моей лучшей подруги. В скольких еще домах за закрытыми дверями люди шепотом делятся друг с другом подобными мыслями? И разве мы можем надеяться одолеть когда-нибудь пятую колонну таких вот невежественных глупцов?

– Хм, прошу прощения, Хельга, я сам иногда не знаю, что несу.

– Хетти, – поправляет отца Эрна. – Хетти Хайнрих.

– Хетти Хайнрих, – медленно тянет он и морщит лоб, и вдруг его пальцы крепче стискивают газету. – Не обращай на меня внимания, Хетти. Я просто… Я ведь не имел в виду ничего плохого, правда, Эрна?

– Конечно нет, папа, – пристыженно шепчет она.

Повисает неловкая пауза. Герр Беккер продолжает сворачивать и разглаживать газету.

– Папа, мы ушли. К обеду я вернусь, а потом пойду на собрание БДМ. – С этими словами Эрна выпроваживает меня из комнаты.

Мы идем по улице, Эрна выглядит осунувшейся и бледной.

– Мой отец не имел в виду ничего плохого. Он старый и глупый. Мне иногда кажется, он сам не понимает, что говорит.

Погода стоит безветренная, жаркая. Мы шагаем мед ленно. В ногу. Пятка, носок. Пятка, носок. Резиновые подошвы наших туфель не издают никаких звуков.

– Ладно, Эрна, не надо ничего объяснять.

…Безумие наших вождей. Проклятые наци! Чертов Гитлер! Слова мечутся у меня в мозгу, рикошетом отскакивая от стенок черепа. Неужели вот это Эрна и слышит всю жизнь? Почему же она молчала?

– Он просто глупый старик, – заявляет Эрна.

От неожиданности я останавливаюсь как вкопанная и внимательно смотрю на нее. У нее тяжелое, раскрасневшееся лицо. Она сердится. Или стыдится. Возможно, и то и другое. Никогда раньше я не слышала, чтобы она кого-нибудь назвала дураком, тем более родного отца. Бедняжка Эрна.

– Слушай, Хетти, – продолжает она умоляющим голосом, – я знаю, ты… Нет, мы все обязаны доносить, если услышим что-то подобное, но…

Как могла она, Эрна Безупречная, Эрна Великолепная, молчать! Мне вспоминается Томас и то, как он храбро выступил против своего отца. Но Эрне, видимо, не хватает смелости. Может быть, я должна сделать это за нее? Это совсем не трудно, и папа будет мной доволен. Я уже представляю, как он скажет Карл у и маме, что я истинная дочь Рейха. Но мысль о том, что я потеряю лучшую подругу, быстро гасит разгорающуюся во мне радость. Без Эрны жизнь станет скучной и бесцветной.

Я кладу ладонь на ее руку:

– Я никому ничего не скажу.

– Он это не всерьез…

– Никто ничего не узнает от меня о тайных взглядах твоего отца, обещаю, – добавляю я и крепко стискиваю ее руку.

Ее лицо сразу становится другим. Она улыбается.

Больше мы об этом не говорим. В молчании подходим к остановке, где ждут трамвая мужчина и женщина. Я чувствую, что в наших с Эрной отношениях что-то неуловимо изменилось. Оказалось, что она вовсе не такая безукоризненная. И кое-что от меня скрывала. Ее отец явно не сторонник Гитлера, а она молчала об этом столько лет. Значит, Эрна не так чиста сердцем, как я думала. Значит ли это, что мы с ней теперь на равных? И сколько еще постыдных секретов, маленьких греховных тайн мы держим внутри, где они постепенно нарывают, превращаясь в раны, отравляя гноем наши сердца, не давая нам достичь идеала чистоты и честности, к которому должна стремиться каждая германская девушка?

Возможно, поэтому мы и дружим. Потому что на поверку она оказалась ничем не лучше меня.

Прости меня, фюрер. Я знаю, что велит мне долг, но ведь это же Эрна, моя лучшая подруга. Я не могу причинить ей боль.

Я вспоминаю пронзительные голубые глаза Гитлера, представляю, как он всматривается в меня, заглядывая мне в самую душу, как читает все мои тайные мысли и находит, что я действую из благих побуждений. И отвечает:

Не тревожься, этот человек – мелочь. У меня есть враги посильнее. Но вместе мы одолеем их, ты и я.

С Томасом и тремя его дружками мы встречаемся за столиком уличного кафе под названием «Кофейное дерево» на Кляйнерштрассе. Погода шепчет, а мы сидим и смотрим, как жители Лейпцига не спеша проходят мимо нас по узкой мощеной улочке. Официантка приносит поднос с холодной водой, горячим кофе в серебристых турках, подогретым молоком и сахаром.

Возле меня сидит Эрна. Она непривычно молчалива и, кажется, подавлена. Боится, что я ее выдам. Не зря, видно, сказано: «Wissen ist macht: знание – сила». Знание поменяло нас местами, добавив мне остроты ощущений. Из нас двоих остроумная сегодня я, и это мои шутки и болтовня заполняют паузы в застольной беседе. Мальчишки в восторге от моей компании.

– Я теперь в учениках на инструменталке, – с ленивой оттяжкой сообщает нам Томас. – Две недели всего, а охренело уже все. Пардон за мой французский, – добавляет он, обращаясь ко мне. – Инструментов еще в глаза не видал, все две недели только и делаю, что полы мету. И так еще три года, пока не отпустят служить в вермахте. Скорее бы уж. А то так всю войну и проболтаюсь на этой сраной фабрике. С моей-то везухой точно.

Все мальчишки сейчас грезят о том, как они будут сражаться за Германию.

– Ну, вряд ли уж все так плохо. Я хочу сказать, не все же три года ты полы мести будешь, верно? Иначе какое это ученичество? – отвечаю я, снисходительно пропуская ругательства мимо ушей. Видимо, фабричные рабочие без них не могут, так что придется терпеть.

– Они там считают, что начинать обучаться делу надо с самого низа. Сначала сортиры помыть, ну а там чем дальше – тем выше. Но я-то не собираюсь торчать на фабрике всю жизнь. Я парень с честолюбием. В вермахте карьеру буду делать.

– Ты про доктора Крейца слышала? – вдруг спрашивает у меня Эрна.

Я мотаю головой, вспоминая нашего старого учителя литературы.

– Нет, даже имени его не слышала уже давно. Это учитель, работал когда-то в нашей школе, – говорю я мальчишкам. – Его выгнали сто лет назад. У него на уроках всегда было интересно. Больше таких учителей нет.

– Он совершил самоубийство! – взволнованно восклицает Эрна. – Повесился! – И она, схватив себя обеими руками за горло, высовывает язык, чтобы показать гримасу мертвого доктора Крейца.

– Ой какой ужас! Но почему?

Доктор Крейц, вечно растрепанный, с энтузиазмом рассказывающий нам о писателях и литературе, встает перед моими глазами как живой. Просто невозможно поверить, что его больше нет.

– Не мог найти работу. Они с женой голодали. К тому же на него насели СС из-за каких-то его подозрительных политических взглядов. – В ее глазах я читаю тоску.

– Это очень печально, – осторожно выбирая слов а, отвечаю я. – Мне всегда нравился доктор Крейц.

Герман, мальчик с нездорово-бледной кожей, отмеченной рябинами от оспы, пожимает плечами:

– Я слышал, щас многие намыливают веревку. Жиды особенно. Боятся, что дальше будет хуже. Хотя по мне, так быть покойником – хуже некуда.

Он делает глоток воды и смотрит на меня в упор. За столом повисает неловкая пауза.

– У СС есть работа, и они делают ее на совесть, – грозно вступает вдруг Томас. – Я знаю об этом не понаслышке, ясно? А ты, коли не знаешь, помолчи лучше.

Мы все с изумлением смотрим на Томаса.

– А я чё? А я ничё. – Герман шмыгает носом.

– И вообще, – продолжает Томас ворчливо, – кому хуже оттого, что пара-тройка жидов или еще каких поганцев коньки отбросит? Чем меньше этих паразитов вокруг, тем лучше. – Он бросает взгляд на циферблат уличных часов на высоком здании напротив. – Пошли уже. А то на собрание гитлерюгенда опоздаем.

Мальчишки тут же поднимаются из-за стола, шаркая подошвами и скребя по мостовой ножками стульев.

Томас задерживает на мне взгляд немного дольше, чем нужно, но наконец поворачивается спиной, а я с облегчением смотрю ему вслед, когда он с друзьями шагает к остановке на Марктплац. Бедняга Томас! Он, конечно, подрос, но так и остался худым и угловатым. Да уж, не арийский идеал. Но, судя по тому, как он вступился за меня только что, похоже, он считает, что теперь его очередь защищать меня, как когда-то я защищала его.

– Он в тебя втюрился, – замечает Эрна, тоже глядя ему вслед. – Вот это поклонник! – И она хихикает в первый раз за все время, что мы вышли из ее дома. – Твой тайный возлюбленный, а? – Она игриво тычет меня локтем в бок, а я сердито отмахиваюсь от нее, чувствуя, как к щекам приливает краска.

– Мне тоже пора. – Я отворачиваюсь. – Я обещала пообедать дома, прежде чем идти на собрание. Извини, Эрна, пешком я не пойду. На трамвае быстрее.

Подходя к остановке, я чувствую себя воздушным шариком, из которого выпустили воздух. Мне становится тяжело и тошно. Может, из-за того, что Карл скоро уезжает. Или из-за отца Эрны. Или из-за новости о докторе Крейце. Или из-за того, что Эрна подумала, будто я влюблена в Томаса. А может быть, потому, что я приняла решение не встречаться с Вальтером завтра утром. Или просто из-за жары.

Подъезжает вагон, битком набитый потными рабочими в спецовках. Они едут со смены – сначала на трамвае до вокзала, через весь город, а оттуда по домам. Работают они на фабриках и складах в Линденау и Плагвице. Я с трудом втискиваюсь на площадку, где мне приходится стоять затаив дыхание, – прямо перед моим носом покачивается потная, волосатая подмышка здоровенного дядьки, который держится за ременную петлю на потолке.

– Эй, фройляйн! – окликает меня кто-то из вагона. – Тут, рядом со мной, свободное местечко, сесть не хочешь?

– Нет, спасибо, я всего на пару остановок, – вежливо отвечаю я.

Парень, который меня окликнул, совсем молодой. Но какой-то потасканный, взгляд голодный.

– Ну как хочешь. Тогда стой.

Он явно разозлился, в голосе чувствуется рубленый берлинский акцент. Грубая прусская речь в последнее время вообще слышна в Лейпциге все чаще. В сравнении с легким, мягким выговором саксонцев говор пруссаков режет слух. Как написал недавно в «Ляйпцигере» папа, бурное развитие промышленности и высокий уровень благосостояния Лейпцига привлекают сюда множество людей. В поисках стабильной работы и заработка они приезжают из самых разных мест. И привозят с собой дурные нравы, преступные наклонности и болезни.

Надо было все-таки пойти пешком.

– Девушки теперь уже не те, – громко жалуется тот, на сиденье, другому, который стоит рядом с ним в проходе. – Напялили форму и заважничали так, что не подступишься. Хотя что такое девушка в форме? Пха! И смех и грех!

На меня начинают оглядываться. Я смотрю в пол, чувствуя, как вся наливаюсь свекольным цветом. Моя синяя форменная юбка развевается, когда трамвай кренится на повороте. В толпе смеются, и кто-то еще говорит:

– Думаете, БДМ – это бунд дойчер медель? Нет, это значит «Буби дрюк михь!».

Потискай меня, парень! Да как они смеют?

– Эй, хочешь, я тебя потискаю? – смеется тот, с берлинским акцентом.

Другой добавляет:

– А я слышал, это значит «Бунд дойчер мильхкюэ»!

Союз немецких коров. В вагоне гогочут. Я вся в поту, сгораю от возмущения, но мне некуда деться – я заперта в железной коробке с этими ужасными, грубыми людьми. Бросив взгляд в окно, я прикидываю, когда будет следующая остановка, и радуюсь, что стою возле двери и смогу быстро выйти. Так, значит, вот с какими людьми Томас работает изо дня в день? Только бы он не стал таким же.

– Да, девчонки сейчас те еще. Вот хоть вчера вечером. Кучка девчонок в баре, одни, без мужчин. Ну, я предложил одной угостить ее выпивкой, вежливо предложил. Так она хохотала мне в лицо! А все, видишь ли, потому, что на ней форма. Они все надо мной ржали. Пф! И кем они себя после этого воображают? Юными фройляйн? Да как бы не так, свиньи они, и все тут. – Это опять берлинец. – Эй, – кричит он вдруг мне, – искала бы лучше мужа, девочка, чем шастать в дурацкой нацистской форме!

Меня так и подмывает крикнуть ему что-нибудь в ответ. Гадость какую-нибудь вроде: «Тебя я бы все равно в мужья не выбрала, будь ты хоть единственным мужчиной в мире». Пусть знает свое место. Но я не решаюсь. Стою, смотрю в пол, жду, когда же наконец будет остановка и я смогу выйти.

– Эй! – Здоровенный толстяк, в чью подмышку я почти упираюсь носом, окликает тех остряков. – Языки придержите, – говорит он им. – Совсем девчонку застыдили. Она же еще молоденькая. – Он поворачивается ко мне и опускает свою большую косматую голову так, что его лицо оказывается на одном уровне с моим. От него пахнет пивом и сигаретами. – Ты как, девочка, в порядке?

Я торопливо киваю. Смешно, но я испытываю благодарность к этому похожему на гориллу здоровяку за то, что он вступился за меня. Трамвай замедляет ход, приближаясь к остановке.

– Я уже выхожу, – шепчу я ему, чтобы другие не услышали. – Спасибо.

Трамвай еще только замедляет ход, скрежеща тормозами, а я уже выскакиваю из вагона, радуясь, что никто из пассажиров не выходит за мной следом. Первым делом я набираю полную грудь воздуха: после кислой духоты вагона он кажется особенно сладким. Вдруг у меня подкашиваются ноги, и, чтобы не упасть, я хватаюсь за железные прутья какой-то калитки.

Подняв голову, я вижу, что передо мной вход на маленькое еврейское кладбище. Камни у самой ограды осквернены гадкими надписями. «Еврейская свинья», – читаю я на одном. Соседнее надгробие разбито. На третьем написано: «Хороший еврей – мертвый еврей!», а за ним и вовсе: «Убивать евреев – вот верный ответ на еврейский вопрос». Я чувствую, как встают дыбом волосы у меня на затылке.

Я вспоминаю, о чем шепчутся люди: о еврейском заговоре, о том, что никто точно не знает, когда и где они нанесут свой удар. Потому что такая у них привычка – действовать тайно, исподтишка; часто под прикрытием чужих правительств. Подстрекать к революциям и беспорядкам. Сеять между людьми рознь, внушая им разные мысли. И, пока люди бьются со своими же братьями на баррикадах, пролезать во власть, занимать главные посты во всех сферах жизни. Капля пота течет у меня по спине. Хорошо, что у нас есть Гитлер. Он обязательно приведет нас к победе.

Я поворачиваюсь к обезображенному кладбищу спиной и быстро иду прочь.

Передо мной всплывает лицо Вальтера. Его белокурые шелковистые кудри. Добрые голубые глаза. Светлая улыбка. Вспоминаю, какой он воспитанный и приличный – особенно по сравнению с теми скотами в трамвае! И как им только хватает наглости называть себя немцами!

Вальтер не обычный еврей. Евреи не такие, как он.

Я уверена, что он не имеет никакого отношения к всемирному заговору еврейства.

И нос у него не крючком, и глаза не бегают.

Вальтер добрый, красивый, и с ним весело.

Может быть, он и не еврей вовсе. Наверное, он мишлинг: еврей, но с частью арийской крови. Да, вот почему у него такая внешность. Хотя он может и сам не знать, что он отчасти ариец.

Я уже поворачиваю на Фрицшештрассе, когда во мне вдруг просыпается бунтарский дух. Вот пойду завтра утром и встречусь с ним. В последний раз, только чтобы сказать ему «прощай» и объяснить, что нам больше не следует видеться. Всего один разок, самый последний. Никто и не узнает.

Потому что просто не прийти – это невежливо.

А меня с детства учили быть вежливой с людьми.

8 августа 1937 года

Я стою на высоком узком каменном уступе. Позади меня луг, густая зеленая трава вперемежку с дикими цветами. Прямо у моих ног начинается крутой спуск в долину, покрытую сочной изумрудной зеленью. Густые ели плотными рядами опоясывают склоны гор. По дну долины вьется река, серебристой змейкой сверкает на солнце.

На ее берегу я вижу крошечную фигурку. Человек машет мне обеими руками. Зовет меня вниз, к себе.

Вальтер.

Ветер треплет мне волосы, солнечные лучи пригревают лицо. Воздух пряно пахнет свободой, и я дышу полной грудью. Потом закрываю глаза, подаюсь всем телом вперед, и вот меня уже не вернуть. Я падаю, сначала медленно, потом все быстрее, быстрее; ветер гудит и свистит у меня в ушах. Я взлетаю, но что-то идет не так. Открыв глаза, я вижу Карла: он за рулем своего глайдера, направляет его наперерез мне, преграждает путь…

Вздрогнув, я просыпаюсь. Приподнимаюсь на кровати, вглядываясь в стрелки часов на каминной полке. Пять тридцать пять. Я снова роняю на подушку голову, полную недавним сном. Время еще есть. Я могу остаться дома, и тогда все будет по-прежнему. Но могу пойти, и тогда все станет по-другому.

Будь хорошей девочкой, чистой душой и телом. Не ступай на стезю соблазна. Выбери скромность и послушание. Делай лишь то, что принесет пользу другим. Вот что сказал бы мне Он. Я замираю и прислушиваюсь к Его голосу. Тишина. Я сажусь, подсунув себе под спину подушки, и вглядываюсь в портрет Гитлера над камином. Его черты кажутся расплывчатыми и неясными в бледном утреннем свете, который сочится в щелки опущенных жалюзи. По-прежнему тихо.

В моей голове пустота. И тишина. Удивительная, блаженная. Что это, я получила разрешение? Наверное, да. И потом, какой от этого вред? Просто прогулка с другом детства. Ничего особенного.

Конечно, я прихожу рано. До смешного рано. Что подумает Вальтер? Что я на все готова? Надеюсь, моя длинная юбка, застегнутая на все пуговицы блузка и бесформенный пуловер убедят его в обратном. Не дай бог он узнает, какие мысли на его счет на самом деле мелькают в моей голове.

Я бросаю палку. Куши приносит ее, кладет у моих ног и, умоляюще поскуливая, ждет, когда я брошу снова. На этот раз я закидываю палку в реку, но он тут же прыгает за ней и плывет изо всех сил, чтобы схватить добычу, пока ее не унесло течением. Куши не боится воды.

На дороге какой-то звук – камешек, задетый чьей-то подошвой, скребет по асфальту.

Это он. Подходит – руки в карманах, шляпа надвинута на самые глаза. Вот он поднимает голову, улыбается.

Крылья множества бабочек трепещут у меня в животе.

– Ты пришла, – говорит он.

– Ты тоже пришел.

Он смеется, я вторю ему, и тут же мир вокруг нас словно оттаивает. Теплеет у меня внутри; теплеет свеж ий утренний воздух. Деревья, живые изгороди, дорога, мост – все теряет резкость очертаний, смягчается, перетекает одно в другое, словно только что нарисованное на холсте свежей краской.

– Давай пройдемся, – говорит он, и мы отправляемся на неспешную прогулку вдоль реки. Тропа приводит нас в лес, где за путаницей древесных ветвей мелькают кое-где пятна крыш – край города. Дальше река течет по открытой, слегка всхолмленной местности, где тут и там встречаются распаханные участки – поля. С каждым шагом Лейпциг остается все дальше, а меня охватывает ни с чем не сравнимое чувство свободы.

– Как лагерь? – спрашивает он.

– Нормально. – Я умолкаю, не зная, стоит ли мне откровенничать о делах БДМ с посторонним, который к тому же может оказаться врагом Рейха, и тут замечаю, что мы с Вальтером шагаем в ногу.

– Кажется, ты не в восторге, – смеется он. – Но это меня не удивляет.

– Почему? – Я решаю подыграть ему в его заблуждении.

– Потому что ты всегда была не такой, как все. В хорошем смысле. Как ты выскочила из школы в тот кошмарный день и бежала за мной и Фридой… – Голос у него обрывается, он напряженно сглатывает.

– Это было давно, Вальтер, – тихо произношу я. – С тех пор я изменилась.

Но он продолжает говорить, точно не слышал моих слов:

– Я всегда восхищался этим в тебе. Тем, как независимо ты мыслишь. Твоим характером, твоей страстностью. Как ты мечтала стать врачом вопреки всему. Я всегда знал, что ты умная, что ты ничего не принимаешь на веру. Ты не из тех, кто слепо следует правилам просто потому, что они существуют. – Он умолкает, а потом добавляет: – Я всегда знал, что ты одна из тех редких людей, которые способны разглядеть истину за напыщенными фразами.

Я бросаю на него быстрый взгляд. От его слов мне делается жарко. За всю мою жизнь никто еще не говорил со мной так откровенно. А главное, все мои нед остатки, такие как привычка вечно во всем сомневаться и задавать вопросы, мое предосудительное стремление к независимости, в его глазах оказываются достоинствами.

– Когда ты успел все это во мне увидеть, если ты никогда на меня даже внимания не обращал? – спрашиваю я.

– Кто это сказал?

– Да ты вообще едва замечал, что я существую.

Он качает головой и улыбается.

– Ошибаетесь, фройляйн Герта, – говорит он и подмигивает. – Вас я замечал куда чаще, чем вы можете себе представить.

Я чувствую, как у меня краснеют щеки.

– Так что ты думаешь делать после школы? – меняет тему Вальтер.

– Хотелось бы поступить в университет, – вздыхаю я. – Но папа против. Да и вообще, для девушки сейчас очень сложно стать студенткой. Опять же понадобится письменное согласие отца. Так что детскую мечту пришлось, конечно, забыть. Как мне жаль, что я не родилась мальчиком.

– А я очень рад, что ты не мальчик. – (Я кожей чувствую его взгляд и вспыхиваю еще ярче.) – К тому же я считаю, что ты стала бы отличным врачом, – добавляет он.

– Откуда тебе знать? Ты ведь меня с двенадцати лет не видел.

Я вдруг вспоминаю предостережения доктора Мецгера. Может быть, комплименты Вальтера должны меня насторожить? Может, он говорит так только для того, чтобы втереться ко мне в доверие?

– Люди не меняются, – продолжает между тем Вальтер, – по крайней мере, в главном. Я уверен, что в тебе и сейчас живет та девочка, какой ты была в двенадцать лет. А кстати, хочешь узнать, что мне всегда нравилось в тебе больше всего? – улыбается он.

– Что?

– Ты всегда смеялась над любыми моими шутками, даже самыми глупыми. Вот за что ты получила особое место в моем сердце.

Я улыбаюсь:

– А ты и сейчас рассказываешь глупые шутки?

– Конечно! – Он наклоняет голову к плечу и смотр ит на меня. – Знаешь, что случилось с псом, который любил гоняться за людьми на велосипедах? – (Я мотаю головой.) – В конце концов, – говорит он, глядя на меня совершенно серьезно, – пришлось отобрать у него велосипед.

– Ой, – смеюсь я, – точно, шутки у тебя все те же. А сам ты тоже все тот же мальчик, каким был прежде?

– Ничуть не изменился.

– Значит… когда ты идешь купаться на озеро, то все так же раздеваешься до трусов прямо перед девочками? И так же злишься и топаешь ногой, когда тебе выпадает быть не ковбоем с ружьем, а индейцем с луком и стрелами?

– Ну конечно. А что в этом такого особенного, позвольте вас спросить, фройляйн Герта? – Он шутливо шлепает меня по руке. – Кто же не знает, что быть хорошо вооруженным ковбоем куда приятнее. Что касается девочек, то той, которая застанет меня теперь в одних трусах, несказанно повезет!

Я вспыхиваю так, что краснеет не только лицо, но и уши, шея, и бросаюсь наутек.

– Догони меня, если сможешь! – кричу я ему через плечо и мчусь к большому дереву.

Куши с веселым лаем бежит впереди меня. Я бегу, не глядя по сторонам, подняв голову, изо всех сил работая руками и ногами. Но Вальтер уже догоняет меня – я слышу звук его шагов у себя за спиной. Вот он вырывается вперед, наддает и через считаные секунды оказывается у цели. Наверное, иди я пешком, и то не пришла бы позднее.

Он ждет меня под деревом, уперев руки в колени, и тяжело дышит – его грудь ходит ходуном.

– Насколько я помню, не было случая, чтобы тебе удавалось обогнать меня.

– Ты и правда не изменился. Так и не научился понимать, когда надо позволить девочке выиграть. Хотя бы из вежливости!

– Ну представь, что я поддался и ты прибежала первой. Что тогда? Тебе не понравилось бы, что я бежал не во всю силу.

Мы спорим так, как будто нам снова по одиннадцать лет.

Подняв голову, я прохожу мимо, а он бежит за мной.

– Видишь? Теперь ты понимаешь, что я прав. Со временем люди меняются вовсе не так сильно, как им кажется.

Что ж, по крайней мере, в одном Вальтер не ошибается: поддайся он мне во время нашего забега, и я тут же почувствовала бы себя обманутой. В шутку я даю ему легкого тычка, и мы оба начинаем хохотать, сами не знаем почему. Я радуюсь, что Вальтер выиграл. В конце концов, он же мальчик.

Река, а вместе с ней и тропа, по которой мы идем, петляют теперь вдоль поля пшеницы. Золотистое море колышется по одну сторону от нас. Высокие колосья, нам по пояс, клонятся к тропе. Куши вдруг пропадает между ними – заметил, наверное, какого-нибудь зверька, – но скоро опять выскакивает прямо нам под ноги и бежит впереди, радостно вывалив язык.

Вокруг нас ни души, город остался далеко позади. От близости Вальтера у меня кружится голова. С ним так легко и в то же время тревожно. Он словно тигр, мощный, красивый, опасный. Сейчас он кажется совсем ручным, и его красота завораживает. Но я ни на секунду не забываю о том, что Вальтер может меня уничтожить.

– А это правда, – тихо начинаю я, – то, что о вас говорят? Что существует международный еврейский заговор с целью захватить власть во всем мире?

– Если он и существует, то я точно в нем не участвую. И никто из моих знакомых тоже.

От моей глупости мне становится смешно. Так он мне все сейчас и расскажет, как же!

– Скажи честно, Хетти, ты на самом деле веришь в эти враки? – Он смотрит на меня с тревогой.

Я долго думаю, прежде чем ответить. Конечно, он, может, и не такой, как другие евреи, но, вообще-то, людей его породы следует остерегаться.

– Мы сильно пострадали. Я говорю о нас, немцах. Из-за Версаля. Какую нищету мы пережили, столько бед, и все из-за того проклятого мира.

– Вот ты говоришь: «мы, немцы». – Вальтер срывает колосок и, обрывая с него усики, бросает их на ходу себе под ноги. – А я, по-твоему, кто? Разве не немец? В какой-то степени я даже больше немец, чем ты!

– Что ты этим хочешь сказать?

– У тебя мать француженка. А мои предки поколениями жили на немецкой земле. Я всегда гордился тем, что я – немец. Мой отец получил Железный крест, когда воевал за Германию. И чем же ему отплатили? Лишили гражданства, отняли все, что мы имели! Нас сделали чужими в собственной стране. – С этими словами он широко раскрывает глаза и взмахивает руками, потом хмурится и стучит себя пальцем по лбу. – Напомни мне, я что-то забыл – у твоего отца есть награда за храбрость?

– Нет. Он был храбрым, но наградой его обошли. Ведь это была сплошная оперетка.

– Вот как? Но зато сейчас у него все хорошо, верно? А у нас отняли все средства к жизни, да и саму жизнь перевернули с ног на голову. Ты только представь, каково это, а? Хотя бы попробуй! Представь, что страна, в которой ты родился и прожил всю жизнь, вдруг захотела от тебя избавиться. Но ты – честный немецкий гражданин, тебе больше некуда деться.

Сатана умен, у него складные речи. Не верь всему, что хочет внушить тебе дьявол.

– Как это – лишили гражданства и средств к жизни? Не понимаю. – Я представляю себе папу на моем месте и стараюсь говорить то, что сказал бы он.

Вальтер делает глубокий вдох:

– У нас отняли паспорта, Хетти. Если мы захотим уехать, нам придется заплатить, это называется налогом на выезд.

– А что это?

– Деньги, огромная сумма, которую мы должны выложить государству за то, чтобы нас отсюда выпустили. Фактически отдать последнее, что у нас есть. – Вальтер говорит размеренно, неторопливо, точно с маленьким ребенком. – Наш дом, все, что у нас еще осталось ценного. Еврейские предприятия теперь облагаются налогом на уровне тысяча девятьсот тридцатого года, когда их доходность была в десять, двадцать раз выше нынешней. Предпринимателю-еврею не дадут кредит в банке, а если дадут, то процент будет в пять раз выше, чем для немца. А ведь у нас почти не осталось покупателей, считаные единицы, да и те иностранцы. Мы почти банкроты. Отец и дядя продолжают вести дело из чистого упрямства – не хотят признать себя побежденными.

– Мне кажется, ты принимаешь все так, будто государство действует против вас лично, – говорю я. – Но ведь нацисты спасли страну и народ. Ты забыл, что с нами было после той войны. Чем виновата партия, если именно евреи стояли за теми ужасными условиями, на которых нас вынудили подписать мир, именно евреи были виновны в страданиях нашего народа, к которому привел тот мир…

– Неужели ты веришь, что кучка евреев-заговорщиков стояла за каждым из европейских правительств, с которыми Германия подписывала мир в Версале? – Вальтер покраснел. Он злится. Я раздразнила тигра. – Если верить нашему фюреру, то евреи везде крайние: коммунизм – их рук дело, капитализм тоже. Две совершенно разные идеологии. Разве такое возможно, Хетти? Как может один народ отвечать за все, что есть на земле плохого? Конечно, легко и просто свалить всю вину на нас, евреев. И обмануть народ тоже ничего не стоит: люди верят тому, чему хотят верить, им не важны доказательства.

Его слова жалят меня, как осы, я съеживаюсь от их беспощадных укусов. И все же он не совсем прав. Мы лично не несем никакой ответственности за то, что его семье сейчас плохо.

– Ты так говоришь, как будто это мой папа виноват во всем. Да люди ему просто завидуют.

Вальтер встает как вкопанный. Его глаза шарят по моему лицу.

– Так ты ничего не знаешь?

– Чего не знаю?

– Как вы поселились в этом доме.

– О чем ты? При чем тут наш дом?

Украл у людей дом и расселся в нем как хозяин.

Не так я представляла себе это утро.

– Ты и правда ничего не знаешь, совсем ничего? – переспрашивает он.

– И что с того? – огрызаюсь я. – Если ты что-нибудь знаешь, так расскажи! Легко тебе обвинять меня в том, что я ничего не знаю, а откуда мне знать, если мне никто ничего не рассказывает?

– Прости. Просто я думал…

– Пожалуйста, расскажи, – повторяю я, уже спокойнее.

Wissen ist macht. Знание – сила.

Мы продолжаем идти бок о бок по пыльной тропе.

Вальтер делает глубокий вдох:

– Дом, в котором сейчас живете вы, раньше принадлежал одной еврейской семье. Знакомым моих родителей. Только они были куда богаче нас и влиятельнее. Герр Дрюкер был непосредственным начальником твоего отца. Он был владельцем и главным редактором «Ляйпцигера». Но национал-социалистам не нравится, когда евреи контролируют пресс у. Вот почему группа влиятельных людей – твой отец и мэр города среди них – собралась и состряпала заговор против Дрюкера. Его обвинили в коррупции, неуплате налогов и всяком таком. Ничего из этого не было правдой. Дело передали в суд, где оно попало к судье Фуксу, ярому стороннику наци. Он с радостью вынес герру Дрюкеру обвинительный приговор.

– Нельзя просто так обвинять людей в таких ужасных делах! – выкрикиваю я. – Почему я вообще должна тебе верить?

– Ты не должна. Но правда всегда неудобна. – Его глаза глядят на меня честно. И неумолимо.

Неужели то, что он говорит, – правда? Или кто-то его убедил, что это правда?

Я перевожу взгляд вдаль, на золотое море пшеницы, и вспоминаю день нашего переезда. Дом уже был меблирован, полон картин, хрусталя и даже столового серебра. И вдруг головоломка складывается: люди не бросают дорогие и явно любимые вещи, когда просто переезжают из одного места в другое.

– А что с ними стало, с Дрюкерами? – спрашиваю я. – Где они теперь?

– Понятия не имею. Наверное, уехали куда-нибудь из Германии.

– Откуда ты все это знаешь?

– В тот день, когда мой отец рассказал мне о том, что случилось, я впервые почувствовал страх. И стыд.

– Стыд?

– Я хотел быть как все. Как Карл, я хотел вступить в гитлерюгенд и служить Германии. И не понимал, почему я должен быть исключением.

Я смотрю на него, а он на меня. Мне так хочется ему доверять.

Отвожу взгляд.

Страшно поверить в его рассказ. Совсем не хочется.

Что-то сжимается у меня в груди, и я чувствую, что больше не могу слушать об этом.

– То, что ты мне сейчас рассказал, – это искаженная версия правды. Папа упорным трудом заработал все, что у него есть. Он не какой-нибудь… лентяй или тунеядец. Так что ты наверняка ошибаешься, Вальтер. Тебя кто-то обманул.

– Хетти, разве я стал бы тебе лгать о таких серьезных вещах? К тому же я ничего не выигрываю, рассказав тебе правду, а потерять могу очень многое. Сама подумай.

Я смотрю на реку, которая катит свои воды между зелеными берегами.

– Ты лучше многих знаешь, что власть делает с теми, кто отваживается выступить против нее. Их отправляют в концлагеря. Без суда и следствия. На тяжкий труд в невыносимых условиях. На неопределенное время. Ходят слухи, что там людей даже казнят. По крайней мере, при попытке бегства расстреливают точно. Совсем недавно СС открыли новый лагерь недалеко отсюда, под Веймаром. Так зачем мне рисковать своей головой и рассказывать тебе неправду о твоем папе? Я же знаю, тебе достаточно сказать ему одно слово – и…

– Нет, Вальтер, ничего подобного! – выпаливаю я. – К тому же я почти ничего не знаю об этих лагерях. Папа ничего о них не рассказывает. По крайней мере, мне.

Из пшеницы на краю поля выскакивает Куши, подбегает, тычется мокрым носом мне в ладонь. Некоторое время он бежит рядом, я наклоняюсь, чтобы почесать его за ушами, и он снова скачками уносится в поле, а занавес из колосьев, покачиваясь, смыкается за ним.

– Но если ты все знал уже тогда, то почему ничего не говорил? – спрашиваю я. – Почему продолжал дружить с Карлом, приходить к нам в дом?

Вальтер вздыхает:

– Потому что я был идиотом. Скрывал от родителей, что вечно толкусь у вас в доме. Они бы с ума сошли от злости, если бы узнали. Но я так стыдился тогда, что я еврей, и никому не говорил об этом, а Карл долго ни о чем не догадывался. Потом, правда, догадался. Я ведь не похож на еврея, вот он ничего и не подозревал, а я вел себя как все немецкие мальчишки, потому что мне хотелось быть одним из них. Но потом Карл вступил в гитлерюгенд, а я – нет. Вот тут он все и понял. И просто перестал общаться со мной, как отрезал. Без всяких объяснений. – Плотно сжав губы, Вальтер, как в детстве, топает ногой. – Да и нечего было объяснять, я тоже все понял.

Мы идем и молчим. Я думаю о нашем большом красивом доме, которым всегда так гордилась. И о папе. О папе, который зовет меня Шнуфель, который любит меня. А еще он любит рассказывать нам о том, как преуспел в жизни. И все благодаря тому, что, не жалея сил, честно трудится на благо Германии, которая станет великой, когда злые, себялюбивые евреи сгинут без следа и даже духу их чуждой, низкопробной морали не останется на нашей земле.

А на самом деле он «расселся в чужом доме, точно хозяин»? Неужели так оно и есть?

Вальтер бросает взгляд на часы:

– Надо возвращаться. Мне, конечно, не хочется, но…

Мы уже на краю поля. Дальше тропа ныряет в лес, где между деревьями еще прячется ночь.

– Да. Мне тоже пора.

И мы поворачиваем назад, чтобы вернуться тем же путем, каким пришли. Мимо вприпрыжку проносится Куши: пока он бегал по полю, длинные пшеничные стебли набились ему под ошейник. Теперь они раскачиваются на бегу, точно большой золотистый воротник, и вид у песика комичный. Мы начинаем хохотать, и напряжение между нами сразу спадает. Воздух очищается, утро опять становится мирным, звенит пением птиц и благоухает ароматами конца лета.

У моста мы встаем лицом друг к другу. Я кладу руку на каменную ограду моста, глажу пальцами ее шершавую поверхность.

– Что ж, вот, наверное, и все, – говорит Вальтер тихо. – Приятно было опять тебя увидеть.

– Мне тоже. Жаль… – Я едва нахожу в себе силы взглянуть ему в лицо.

Какие у него красивые голубые глаза.

Мир вокруг меня вдруг плавно трогается с места и начинает кружиться, точно карусель.

– Давай пожмем друг другу руки и понадеемся, что когда-нибудь, в будущем, мы еще станем друзьями.

Ладонь у него крепкая и теплая. Я с трудом подавляю желание подойти к нему вплотную и вдохнуть его запах. Но рукопожатие – это так формально.

– Вальтер, – говорю я, глядя вниз, на носки своих туфель и его ботинок, повернутые друг к другу на одной и той же пыльной тропе, – не знаю, что ты сейчас обо мне подумаешь… конечно, это глупо, и неправильно, и вообще неприлично, но не могли бы мы встретиться здесь снова? Погуляем опять, как сегодня. В этом ведь нет ничего ужасного, верно?

– Хетти…

Его глаза такие теплые, под их взглядом мне становится уютно, как дома.

– Это будет наш секрет. Я никому не скажу, честно. Я же знаю, как это опасно для тебя. Я и о сегодняшней встрече никому не говорила. Пожалуйста, Вальтер, давай встретимся, а?

Он отводит глаза и отрицательно мотает головой.

Наступает долгая пауза.

Наконец Вальтер говорит:

– Хетти, мне тоже очень хочется увидеть тебя снова. И вообще хочется видеть тебя каждый день. С той нашей встречи, две недели назад, я только о тебе и думал. Но разве это возможно? Ведь твой отец – офицер СС, важная шишка. Я не могу подвергать тебя такому риску. А что до меня, то мне будет просто крышка, если нас застукают вместе. Так что давай положим конец нашим встречам, пока они не завели нас туда… откуда слишком тяжело будет выбраться.

Его слова как нож мне в сердце.

Вальтер снова берет мою руку, но на этот раз касается тыльной стороны моей ладони губами, легко, еле ощутимо.

Какой он воспитанный.

И старомодный.

Почему-то старомодность Вальтеру к лицу.

– Как хочешь, – говорю я и отнимаю руку. – Но знай, что я буду гулять здесь с Куши каждое воскресное утро. Даже зимой. Так что приходи, если передумаешь.

Он смотрит мне прямо в глаза и печально улыбается:

– До свидания, Хетти.

Я поворачиваюсь к нему спиной и, не оглядываясь, торопливо перехожу на другую сторону. Верный Куши семенит рядом. Долгая дорога домой была бы невыносимо скучна, если бы я не продолжала ощущать прикосновение теплых губ Вальтера к своей руке.

8 сентября 1937 года

Мне мучительно хочется рассказать кому-нибудь о том, что случилось. Но нельзя. Это слишком опасно и должно оставаться тайной. Надо чем-то заняться. Я пробегаю глазами по полке с книгами напротив оконной ниши. «Майн кампф» – ну разумеется; «Музыка для песен и танцев у костра и на праздниках» – песенник БДМ; «Народ без места» Ганса Гримма, которую я еще не открывала. Ее все равно придется прочитать, я знаю, но в ней целая тысяча страниц. И смысл всей этой тысячи сводится к одному: немцы, самый чистоплотный, трудолюбивый и честный народ в мире, не имеют пространства для того, чтобы вести на нем честную упорядоченную жизнь. Страну нужно расширить. Превратить в империю, ни больше ни меньше. По-моему, чтобы высказать эту мысль, пятисот страниц хватило бы с лихв ой. А то и двухсот пятидесяти. Есть еще сборник стихотворений Агнес Мигель, несколько номеров журн ала «Ди фрау», которыми с недавних пор снабжает меня мама, и кое-какие школьные учебники.

А еще между книгами спрятался мой дневник, который подарил мне Карл в тот день, когда я Почти Утонула. Я снимаю его с полки. В нем всего одна запись, в ней я посвятила свою жизнь делу Гитлера. Смотрю на слова, написанные моей рукой. Первая мысль – вырвать эту страницу и выбросить. Но, передумав, я просто переворачиваю ее и на чистом листе пишу:

Мы не смогли быть врозь. Ты сказал, что нам не надо видеться, а в следующее воскресенье ты уже стоял у моста. Сначала я подумала, что это сон, меня обманывает мое воображение. Я подошла, коснулась твоей руки – это был ты, живой, настоящий и такой красивый. На прошлой неделе, пока все в доме еще спали, я потихоньку собрала на кухне завтрак и пошла с ним в поле. Какое счастье, что у Берты и Ингрид в воскресенье выходной! Было тепло, мы забрались в стог и лежали там, укрытые от чужих глаз. И даже ненадолго поверили, будто у нас нет ни забот, ни тревог. Мы говорили и не могли наговориться. Не о политике, нет, – эту тему мы просто обходим стороной – о всякой всячине. Удивительно, как много между нами общего – мы оба любим спаржу, кислую капусту и брагенвурст[4]. Я не могла поверить, что ты любишь свинину, но ты сказал, что у тебя не религиозная семья. У меня тоже. Раньше я думала, что раз ты еврей, то должен во многом отличаться от меня. Но ты действительно оказался больше немцем, чем я. Говорят, еврей не может быть немцем. Сомневаюсь. До сих пор мне рассказывали лишь одну часть этой истории. Теперь я узнаю о тех трудностях и ограничениях, к которым приходится приспосабливаться тебе, и это так непривычно. К тому же ты знаешь столько всего, о чем я не имею ни малейшего понятия. Ты читаешь мне стихи наизусть и рассказываешь о философах (не только немецких), пересказываешь книги, о которых я никогда даже не слышала, тебе знакомы такие места и вещи, о которых я даже не знала, что они существуют. Ты говоришь со мной о художниках, таких как Клее и Кокошка, и о писателях, таких как Кафка и Манн. Все, что связано с тобой, для меня так ново, так любопытно, так необычно и притягательно.

Потом, когда мы поели, ты свернул пиджак, подложил его себе под голову, лег, закрыл глаза и скрестил на груди руки. Я наблюдала, как ты погружался в сон. Как ровно и тихо поднималась и опускалась твоя грудь. Глаза у тебя были закрыты, солнце ласкало тебе лицо. Я могла бы сидеть и смотреть на тебя весь день, но ты вдруг проснулся; твое тело напряглось, глаза широко раскрылись, взгляд стал внимательным, и мы оба с сожалением поняли, что нам пора.

– Фройляйн Герта? – Стук в дверь. Ингрид.

Захлопнув дневник, я сую его под подушку, которая лежит возле меня на сиденье.

– Войдите, – говорю я, всем своим видом показывая: я ничего не делаю, просто сижу, смотрю в окно.

Горничная останавливается в дверях и бросает на меня свой особенный взгляд. Наглый. Она не смеет смотреть так ни на папу, ни на маму, ни даже на Карла. Только на меня. Будто чует, что я что-то скрываю. Ингрид похожа на змею: лицо узкое, глаза-бусинки, беспокойный язык то и дело облизывает губы – признак постоянной тревоги.

– Да, Ингрид, в чем дело?

– Вы разве не слышали, обедать пора. Ваша матушка послала меня проверить, все ли у вас в порядке.

– Я не слышала гонга, – говорю я, но с места не двигаюсь. – Пожалуйста, скажи маме, что я сейчас спущусь. Только умоюсь, – добавляю я, показывая ей, что она может идти.

– Как скажете, – ощетинивается она и выходит.

Я подбегаю к кровати и засовываю дневник под матрас, далеко, на всю длину руки. В этом дневнике – моя самая большая тайна, нельзя, чтобы его нашли.

После обеда Карл уходит в город, на танцы, которые устраивает его отделение гитлерюгенда. Мы с родителями переходим в гостиную, где мама пьет крепкий черный кофе, а папа весь вечер греет в ладонях бокал с коньяком.

Я сажусь на край дивана, подальше от папиной сигары. В свете лампы я вижу, как дым, который папа выпускает изо рта, поднимается вверх и тонким слоем растекается в воздухе сначала у него над головой, а потом и по всей комнате. Тошнотворно-сладкий запах щекочет мне ноздри, раздражает гортань, вызывает кашель.

– Я запускаю в «Ляйпцигере» новую рубрику, – объявляет папа, вытягивая ноги и откидываясь на спинку кресла так, что его живот вываливается вперед. – И назову ее «Крестовый поход морали»! – продолжает он, широко поводя рукой. – Пока Гитлер думает о том, как расширить наши национальные пределы вовне, мы обязаны проследить за тем, чтобы враг не окопался внутри страны и не отравлял наши ценности здесь.

– Правильно, давно уже пора с этим быдлом что-то делать, – поддакивает ему мама.

– Но я не вижу в Лейпциге никакого быдла, – возражаю я.

И тут же вспоминаю о тех скотах в трамвае, но вовремя прикусываю язык. Не хватало еще, чтобы папа запретил мне ходить одной в город.

– Запрещенная музыка и живопись, проституция и аморальная литература. Все это есть не только в Берлине, – объясняет мама.

– Что, и у нас, в Лейпциге, тоже? – спрашиваю я.

– Да, вопиющее пренебрежение законом существует везде, – говорит папа. – Местная полиция знает, что происходит, но ничего не предпринимает. Только шлет доклады партийному или муниципальному начальству. Письма ходят из одного ведомства в другое, а люди никак не могут договориться, и все остается на своих местах.

– А что думает мэр Шульц? – спрашивает мама.

– Он разделяет мою точку зрения. Мы оба считаем, что настало время борьбы. Решительной борьбы.

– Борьбы с чем, папа? – спрашиваю я.

Он затягивается сигарой.

– С моральным разложением. Сегодня Лейпциг – четвертый по величине и важности город Германии. Он на глазах превращается в мегаполис, столько людей приезжают сюда в поисках работы. И не только немцев – у нас полно русских, поляков, вообще славян и, конечно, евреев, – больше чем достаточно. И все они открыто попирают наши законы, совращают наших девушек, предаются пьянству. Только на этой неделе в городском бассейне поймали еврея. Он, не скрываясь, плавал там вместе со всеми.

– Это что, так плохо? – вырывается у меня.

Папа и мама поворачивают ко мне головы и смотрят на меня в упор. Под их взглядами я съеживаюсь, вжимаюсь в диванные подушки и даже почти перестаю дышать. Вальтер, его улыбка. Глаза. Грязный еврей. Неужели это и про него тоже? Значит, теперь люди подумают, будто его грязь и запах передались мне? Хотя что плохого, если евреи будут гулять в тех же парках, что и мы, плавать в одном бассейне с нами?

– Мы хотим, чтобы Лейпциг и впредь оставался безопасным городом, где нам не страшно будет отпускать тебя на улицу одну. – Папа делает в мою сторону неопределенный жест рукой с зажатым в ней бокалом. – Мы даем тебе много свободы. Может быть, даже чересчур много. Вот ты, например, ходишь в парк с этой своей собакой, в Розенталь, совсем одна…

– Но там ничуть не опасно, папа.

– Герта, – папа строго смотрит на меня, – а ты знаешь, какое количество евреев живет в одном только нашем районе? – (Я отрицательно качаю головой.) – Две тысячи! И это только в Голисе! Их громкие голоса постоянно раздаются на наших улицах, их нечистоплотность отравляет наш воздух. Что мы только не делали, чтобы избавиться от них, но они все еще здесь. Живучи как паразиты.

«Мне они никогда ничего плохого не делали», – хочу крикнуть я. Куда бы я ни направлялась, никто из них ни разу не задел меня, не встал у меня на пути. Судя по тому, что мне приходилось видеть, они просто ходят по своим делам, как все.

– Как мы можем быть уверены, что с тобой и впредь ничего не случится? – продолжает папа. – В Берлине, например, смогли очистить от них хотя бы парки, так почему не можем и мы? В конце концов, – он выпускает струю дыма и тычет указательным пальцем себе в грудь, – мне ведь удалось покончить с еврейским засильем в прессе в этом городе, а это была куда более сложная задача. Так что изгнать их из наших парков, а заодно заставить полицию как следует выполнять свои обязанности мне, думается, вполне по плечу.

Как и украсть чужой дом.

Этот дом.

– Так что именно ты хочешь предпринять? – спрашивает мама, склонив голову на бок.

– Я открою в «Ляйпцигере» еженедельную рубрику, посвященную расовым вопросам. Я расскажу нашим читателям о том, какие законы принимаются у нас в стране. Возможно, каждую неделю я буду освещать новый закон. Я брошу людям клич: пусть сообщают прямо в газету о каждом случае нарушения каждого из этих законов, и о случаях бездействия властей тоже пусть пишут. Вот, например, таких, – он тычет пальцем в газету, и я успеваю заметить заголовок: «Евреи нарушают покой мирного района Лейпцига, устраивая молитвенное собрание в пустующей прачечной!» – Я научу законопослушных немцев смотреть во все глаза и слушать во все уши, а главное, я дам им возможность докладывать о любых случаях аморального или антигерманского поведения. Журналистское расследование будет проведено по каждому из них. – Он улыбается. – На Отто Шульца моя инициатива уже произвела большое впечатление. В следующую среду, Елена, он приглашает нас к себе на бокал вина. Будут все крупные партийные чиновники со всей Саксонии.

– Отличная новость, Франц.

– Заявятся всем гуртом, – говорит папа, делая картинный жест рукой. – Вместе с женами. Ха! Эти уж мне жены с их мелкими женскими обидами и ревностью. Видела бы ты письма, которые они мне строчат. Надо признать, что во многих из них есть зерно истины, но не во всех. Но ничего, зато проверка их заявлений дает работу множеству людей.

У меня внутри от страха все съеживается: а что, если кто-нибудь донесет на нас с Вальтером в папину газету?

– Вообще-то, Франц, – говорит мама, наливая себе еще кофе, – у меня созрел свой план, и я давно жду случая обсудить его с тобой. И очень надеюсь, что ты не откажешься мне помочь. А заодно убедишь Отто Шульца оказать посильную помощь, раз уж он такой поклонник твоих идей… – Папа кивает, и мама продолжает: – Я разговаривала с женщинами из Союза матерей Лейпцига. Похоже, у нас в городе… становится слишком много нежеланных детей. Хороших арийских младенцев. Скорее всего, рожденных теми девочками, которые отдыхали прошлым летом в лагерях вместе с парнями из гитлерюгенда. – Она осуждающе качает головой. – Но кровь у них чистая, арийская, значит, и воспитать их нужно как следует, в германском духе, а не бросать на произвол судьбы, отдавая в сомнительные руки. – Она умолкает, чтобы перевести дух. – Государственные детские дома уже открылись в двух городах Германии, например в Мюнхене. Думаю, настало время и нам в Лейпциге открыть Дом детей фюрера. К нему можно добавить школу, где детей будут учить всему, что им положено знать, под строгим контролем СС. Что скажешь, Франц? – Мамины глаза возбужденно блестят. – Солдатский дом уже давно функционирует как отлаженный механизм, так что мне нужен новый проект. А что может быть лучше, чем дети? В конце концов, они – будущее Рейха.

Папа кивает одобрительно:

– Очень хорошая идея. Конечно, придется сначала проверить детей на чистоту крови. В среду обсудим это с Шульцем.

Я не хочу больше их слушать. Пойду сейчас к себе наверх, лягу, не зажигая света, в постель и забуду обо всем этом. Останусь одна, в тишине, и буду думать о Вальтере. Только о нем.

19 сентября 1937 года

Серое утро, я стою на мосту и жду. Падает мелкий непрекращающийся дождь, мы с Куши промокли до нитки. Я поднимаю воротник пальто, похожего на френч, туже затягиваю пояс. Куши смотрит на меня: в его глазах упрек, голова низко опущена, хвост поджат. Он не большой любитель дождя и с удовольствием остался бы дома, свернувшись клубком в своей корзинке.

– Извини, – говорю я песику, поглаживая его голову, – но ты мое прикрытие. – Он вяло лижет мне руку.

Когда наконец появляется Вальтер, нас с Куши обоих бьет дрожь. Вальтер нежно касается губами моей щеки, убирает намокшую прядку, которая лезет мне в глаза.

– Какие вы оба несчастные.

– Уже нет, ведь ты с нами.

Он улыбается, и все сомнения, которые роятся в моей голове с прошлого вечера, исчезают разом.

– Давай найдем сухое местечко. Тебя надо согреть… – Он задумчиво сводит брови. – Помнишь, за нашим полем есть старый сеновал? Можно укрыться там. В такое дождливое утро нас точно никто там не потревожит.

От мысли о том, как именно Вальтер будет меня согревать, я начинаю хихикать. Мне уже не страшно, что я вымокла до нитки и замерзла. Что в нем такое есть, отчего мне с ним легко? Почему в его присутствии я становлюсь легкомысленной и даже безрассудной? Никогда не знала, что способна на такое.

Мы сворачиваем на тропу вдоль реки. Деревья, поля, все вокруг словно проступает сквозь лоснящуюся мокрую пелену по мере того, как за тучами всходит солнце. Все вдруг становится красивым, не таким, как прежде. Мне так хочется петь, что я с трудом сдерживаюсь.

Подходим к амбару, и Вальтер толчком открывает дверь. Я мешкаю на пороге: меня обдает запахом плесени, к тому же внутри оказывается очень мрачно. Но вот глаза привыкают к полумраку, и я различаю валки прошлогоднего сена в углу и груду ржавеющих железяк у входа – брошенная на произвол судьбы сельскохозяйственная техника.

– Не бойся, Хетти. Я не собираюсь… воспользоваться обстоятельствами, так что не волнуйся, – говорит Вальтер тихо. – И вообще, нам не обязательно входить. Просто я думал, что лучше побыть где-нибудь под крышей, спрятаться от дождя.

– Да нет. – Я смотрю вниз, на свои туфли, униженная тем, что он мог подумать, будто я подумала… – Я доверяю тебе, Вальтер.

– Вот и хорошо.

Мы входим внутрь. «Воспользоваться обстоятельствами». Вот, значит, как это называется. А что, если я не прочь? И вообще, когда я представляю себе то, чем мы могли бы заниматься вместе, это нормально? Я ведь не должна всего этого хотеть. Ну, по крайней мере, не так же, как мужчина.

Вальтер забирается на верхний валок, снимает пальто, расстилает его на сене. Потом наклоняется и, широко улыбаясь, протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее и скоро оказываюсь рядом с ним. Куши, поскуливая, смотрит на нас снизу.

– Ну, иди и ты сюда, пес. – Вальтер похлопывает ладонью по сену, и Куши в три прыжка взлетает к нему и сворачивается в клубок рядом. С другой стороны от Вальтера устраиваюсь я, а он, обхватив меня одной рукой за талию, притягивает к себе ближе.

– Расслабься. – По его голосу я слышу, что он улыбается. – Ну как, теплее стало?

– Да. – Я кладу голову ему на плечо.

После минутной паузы он продолжает:

– Никогда не думал, что, сидя на старом, прелом сене в гнилом сарае, мокрый до нитки, я буду чувствовать себя в раю. Но именно так я сейчас себя и чувствую. С тобой везде как в раю.

– Опять твои шуточки, – смеюсь я.

– Да нет, я серьезно. С тобой я забываю о том, кто я.

– В каком смысле?

В сарае тихо. Слышен лишь звук нашего дыхания. Вдох-выдох, вдох-выдох, в абсолютной гармонии друг с другом.

– Даже не знаю, с чего начать, – говорит он.

Я беру его за руку:

– Начни с самого начала.

– Я скучаю по нашей квартире. Скучаю по дому.

Мне вдруг вспоминается тот день, когда я впервые была в гостях у Вальтера. Вскоре после того, как я Почти Утонула. В сравнении с нашей захудалой клетушкой, где вонь от уборной во дворе была так сильна, что чувствовалась даже на улице, дом Вальтера показался мне дворцом. Белый нарядный фасад скрывал чудеса изысканности, неподвластные моему воображению. Неудивительно, что Вальтеру, единственному и любимому сыну, чуть ли не с рождения было предопределено учиться в гимназии. Они с Карлом ходили в одну фольксшуле и сдружились только потому, что были лучшими учениками класса. Но на этом их дружба, пожалуй, и закончилась бы, если бы наш папа не сделал карьеру в газете, благодаря чему у него появились деньги, чтобы оплачивать учебу Карла в гимназии.

Родители Вальтера встретили нас тепло и радушно. До сих пор помню фрау Келлер, миниатюрную, хорошенькую, голубоглазую. Ее светлые волосы были пострижены чуть выше плеч и уложены крупными волнами, по моде того времени. Нас провели в гостиную с высоким потолком, где я робко опустилась на краешек большого кресла, стараясь ничего не трогать руками – вдруг сломаю. Оказалось, что у фрау Келлер есть горничная: она принесла нам печенье и лимонад на расписном подносе. Помню, как фрау Келлер, смеясь, присела за пианино и ее пальцы проворно забегали по клавишам, извлекая из них веселую мелодию. Она спросила у меня, не хочу ли я тоже поиграть, но я так смутилась, что отвернулась и уткнулась в маму лицом, пряча глаза. Помню, как потом я вместе с мальчиками пошла в комнату Вальтера. Там мне особенно запомнились полки, полные книг, аккуратно застеленная кровать, а еще большие напольные часы, которые негромко тикали и время от времени мелодично звонили в углу просторной, изящно обставленной передней.

– Конечно, я люблю бабушку и других родственников тоже, – продолжает Вальтер, – но у нас совсем нет свободного места. Чтобы свести концы с концами, приходится пускать жильцов – теперь это наш единственный заработок, ведь торговля прибыли не приносит. Поэтому я живу в одной маленькой комнатушке с тремя двоюродными братьями. А они ведь дети, так что временами шумят, раздражают. Конечно, они ни в чем не виноваты, и все же с ними трудно. И бабушка все время волнуется, переживает, как бы угодить жильцам. Мы ведь никогда не знаем, каких они придерживаются взглядов на самом деле. Большинство людей нормальные, но ведь достаточно, чтобы кто-то один пожаловался, и тогда… Поэтому дома мы практически не разговариваем. Иногда напряжение накапливается такое, что становится почти невыносимо.

– Да, это действительно… тяжело.

– От моего отца осталась только тень, так он состарился и сморщился. Сдал. Иногда я ненавижу его за это. Ненавижу за то, что он не захотел уехать, пока еще было можно.

– А почему вы не уезжаете сейчас? Нашли бы себе место получше.

На миг его лицо искажает такая гримаса, что я боюсь, как бы он не разрыдался. Но Вальтер сдерживается.

– Сейчас это невозможно. Мы опоздали, чертовски опоздали! Ни одна страна больше не принимает евреев. Все говорят, что своих некуда девать. А главное, нам нечем оплатить налог на выезд – помнишь, я тебе рассказывал? Чтобы получить хоть какую-нибудь визу, нужен паспорт, а его можно получить, только расставшись со всеми деньгами, которых у нас и так нет.

– А твоя мама? Как она?

– Мама у нас теперь за сильного. Она держится, а вот отец совсем потерял волю. И еще моя бабушка. Она и мама – если бы не они двое, не знаю даже, что бы сейчас с нами было. Все вокруг надеются и ждут, что вот-вот станет легче. Прячут голову в песок как страусы. Но от реальности не уйдешь. Дальше будет хуже.

– Хуже? Но, Вальтер, ведь и так уже все ужасно, – говорю я и стискиваю его пальцы. – Куда же еще хуже?

– Мест, куда нам запрещено ходить, становится все больше. Поговаривают даже, что скоро всем городским евреям выделят несколько больших домов в одном районе и заставят жить там, как в Средние века, в гетто. – Он фыркает. – Все вокруг ломают голову, как мы до такого докатились. Ведь несколько лет назад ничего похожего даже близко не было. А все потому, что мы сами позволили сделать над собой такое. Мы все принимали и молчали. Ни у кого не хватило духу высказаться, начать борьбу за свои права.

Я вспоминаю, что папа говорил о тех евреях, которые еще живут в Голисе. От них не избавиться, они как паразиты. Во мне просыпается гнев. Никакие они не паразиты, такие же люди, как мы. Дождь между тем разошелся не на шутку и вовсю барабанит по крыше.

– Мне пишут друзья из Лондона и Нью-Йорка, – продолжает Вальтер. – Там у них столько возможностей. А я? Какое будущее ждет меня? – Он напрягается и поворачивается ко мне всем телом. – О Хетти, если бы мы могли сесть завтра на пароход и уплыть в Нью-Йорк. Если бы это было возможно!

– И что бы мы там делали? – шепчу я.

Широкими взмахами руки Вальтер набрасывает в воздухе картинку.

– Мы жили бы в небоскребе – высоком, метров двести, а то и триста. С окнами на Центральный парк. Или на Бродвей. Я бы работал в красивом офис е, а не торчал изо дня в день на грязном старом складе. – Он делает паузу. – А еще мы с тобой ходили бы в рестораны и в кино, в театры, в библиотеки. Вместе. Там ничего не запрещено. Можно читать любые книги, слушать любую музыку, смотреть любые фильмы. И работать можно кем хочешь, не важно, еврей ты или нет, белый или негр.

– Правда?

– Правда.

– Значит, я могла бы стать врачом? Там ведь есть женщины-врачи?

– Может быть. Даже наверняка.

– И ты бы смог поступить в университет?

– Конечно. Лучше того, там мы с тобой были бы вместе, всегда, на виду у всех, не прячась по старым замшелым сараям.

Мы улыбаемся при одной мысли об этом.

Страна, где я могла бы стать врачом.

Но с этой мечтой я уже простилась.

Дверь сарая со скрипом отворяется, и мы подпрыгиваем. Скрип раздается снова, но никто не входит. Мы по-прежнему одни, компанию нам составляют лишь дождь и ветер. Все, что говорит Вальтер, звучит так соблазнительно. Хотя, если признаться, страшновато. Если дать людям столько свободы, то как их тогда контролировать? Как тогда не позволить преступникам нарушать закон?

Наверное, Вальтер просто слишком много времени проводит среди мрачных, угрюмых людей. Судя по его словам, ему все время приходится скрываться, прятаться, жить на задворках общества. Надо показать ему, что Германия вовсе не так плоха, что здесь тоже есть движение и жизнь, а Адольф Гитлер, хотя и не любит евреев, да и других иностранцев тоже, неустанно трудится на благо Германии. И делает немало хорошего.

– Мы не можем поехать в Нью-Йорк, – медленно начинаю я, – но зато можем сесть в поезд, и он отвезет туда, где нас никто не знает. Там мы пройдемся по магазинам, погуляем в парке. Никто и не догадается…

Он смотрит на меня очень внимательно, и я уже начинаю бояться, что сказала лишнее. Может, я слишком смело себя веду или для него это будет чересчур рискованно? Он молчит, потом вдруг говорит:

– А знаешь, Хетти, ты права. Гулять с тобой здесь, конечно, очень приятно, но куда приятнее будет заняться чем-то еще. К тому же я устал прятаться. Почему бы нам не сходить в город?

– Но это опасно, Вальтер, – вздыхаю я. – Нас могут увидеть.

– А вот это вряд ли. Особенно сейчас. Лейпцигская ярмарка в разгаре. В городе почти двести тысяч приезжих. Все, кого я знаю, весь день заняты делом.

– А все, кого знаю я, избегают появляться в людном центре в такое время…

– Вот именно!

– Но… но мы все равно рискуем, даже если риск совсем маленький.

Я смотрю прямо в его молящие глаза. Наша затея кажется мне безрассудной.

– Мне хочется сделать тебе подарок, – говорит он с расстановкой. – Мы спрячемся у всех на виду. Никому и в голову не придет, что еврей может открыто разгуливать с немкой. На нас просто не обратят внимания.

– Нельзя, – мотаю я головой.

– Послушай, мы не пойдем в те места, куда обычно ходят твои знакомые. Я обещаю. А после прогулок в полях это будет такое приятное разнообразие. – Он широко улыбается. – Я бы не стал рисковать, если бы считал, что нас могут увидеть, – настаивает он. – И потом, разве я не могу хоть раз сводить свою девушку развлечься, если мне этого хочется?

Свою девушку.

– Можно пойти в следующую субботу, – вырывается у меня.

– Разве тебе не надо в школу?

– Я редко бываю там по субботам. Старшеклассницы должны быть в БДМ. На следующую субботу как раз запланирован поход. Меня никто не хватится: идут шестьсот человек, а я не вожатая и не командую отрядом. Попрошу Эрну, пусть скажет всем, что я подвернула ногу.

– Точно. Так и сделаем. – Он кивает. – Это не большой плевок в лицо судьбе, я знаю, но все равно чувствую себя лучше. Гораздо лучше. Кстати, – вспоминает он вдруг, – хочешь новую шутку?

– Конечно, – вздыхаю я.

– Она о политике, так что отцу не рассказывай, ладно?

– Я и не собиралась!

– В общем, так, встречаются два человека. «Как я рад тебя видеть, – говорит один. – Ну, как там, в концлагере?» – «Отлично, – отвечает второй. – Завтрак в постель, кофе или какао на выбор, на обед суп, мясное, десерт. Днем игры, потом кофе с пирожными. Потом немного соснем, а после ужина смотрим фильм». Собеседник не верит своим ушам. «Фантастика! Только вот что странно: я недавно говорил с Мейером, он тоже там был. Так он говорил совсем другое». Первый согласно кивает. «Ну, так за это его во второй раз и посадили!» – Вальтер смотрит на меня с улыбкой.

– По-твоему, это смешно? – Я округляю глаза.

– Ничего, – говорит он, пожимая плечами. – Просто ты еще не привыкла к черному еврейскому юмору.

Вальтер крепко прижимает меня к себе и щекочет, и мы начинаем хохотать. Наше веселье передается Куши, он вскакивает с места, тявкает, прыгает на нас – надеется, что скоро мы снова отправимся в путь.

20 сентября 1937 года

Два чемодана стоят в прихожей. Как быстро прошло время. Не прошло, промчалось.

На верхней площадке лестницы появляется Карл. Он в длинной серой шинели, на тонкой талии ремень, строгий галстук, надо лбом орел, что-то красное. Брат улыбается своей заразительной улыбкой, карие глаза тепло смотрят на меня из-под козырька нарядной фуражки Люфтваффе.

До чего же невыносимо знать, что он уезжает.

В гостиной гремит «Венгерская рапсодия» Листа. Мама бодрится, вот и поставила звук на полную мощность.

Карл сбегает по лестнице, приложив к губам палец.

– Не испорти сюрприз, Мышонок, – говорит он мне и подмигивает. – Хочу ей похвастаться. – Ко мне бочком подходит Ингрид, восхищенно смотрит на Карла.

– Привет, мама, – повышаю я голос так, чтобы перекричать музыку. – Я вернулась из школы.

В дверях появляется мама, стройная и красивая. На ней платье изумрудно-зеленого цвета, губы накрашены красным: в такой помаде она никогда не рискнула бы показаться за пределами нашего дома. В ушах покачиваются, переливаясь, длинные серьги, у горла сверкает бриллиантовый кулон.

– Ты прекрасно выглядишь, мама, – говорю я, но меня она не видит и не слышит.

Ее глаза устремлены только на Карла, и когда в них показываются слезы, она торопливо прикрывает ладонью рот. Но потом все же раскрывает ему объятия, и, когда сын делает к ней шаг, у нее вырывается всхлип.

Позже, когда папа приходит домой, мы всей семьей садимся за обеденный стол, но едим в полном молчании. Только слышно, как стукают по тонкому фарфору ножи да позванивают бокалы, когда их ставят на скатерть. Берта приготовила любимое блюдо Карла – жареную курицу с луком и печеным картофелем.

Просто не верится, что это наш последний ужин вместе. Теперь мы всегда будем встречаться за столом без Карла. И уходить в школу я тоже буду без него. И возвращаться в огромный пустынный краденый дом – тоже.

Стены вдруг словно сдвигаются вокруг меня, словно хотят задушить, уничтожить. Интересно, а Карл знает, каким путем наш отец заполучил этот дом? Или ему все равно? В конце концов, ведь это именно он повернулся спиной к другу. Хотя не исключено, что у него просто не было выбора. И детской дружбе пришлось положить конец.

Я гоняю по тарелке жирный кусок курицы с картошкой. От ее запаха меня мутит. Сдвинув гарнир на край, я вилкой отделяю от курицы кусочек и тихонько скармливаю его Куши, который устроился под столом у моих ног. Песик благодарно молотит хвостом по паркету. Я глажу его пушистую голову.

– Герта, – прорезает молчание папин голос, – ты опять кормишь под столом эту псину?

– Нет, у меня нога зачесалась.

Я бросаю Карлу умоляющий взгляд, и он тут же поворачивается к папе. Мой брат – настоящий мастер отвлекающего маневра, жизнь с отцом его этому научила.

– Как думаешь, мне скоро дадут летать? – спрашивает его Карл.

– Понятия не имею, как там у них все устроено, в Люфтваффе, но твердо знаю одно: начинать придется с самых низов. Для начала тебя надо будет закалить. Дома ты не знал лишений и трудностей, сынок. Там из тебя сделают мужчину.

– Ну да, конечно! Я еще в гитлерюгенде доказал, что кое-чего стою. Или ты думаешь, что обершарфюрером становится любой бездельник?

Папа кивает своей большой головой, откидывается на спинку стула и куском хлеба подбирает с тарелки остатки жира. После чего звонит в колокольчик, который стоит тут же, на столе.

– Ты прав, сынок, но поверь мне, ты еще не знаешь, что такое настоящая жизнь. Гитлерюгенд – это всего лишь детские игрушки. Армия – вот где все будет всерьез. Рано или поздно начнется большая война. Чтобы победить в ней, нам придется стать жесткими, даже жестокими. Полная безжалостность к врагам – вот главный залог победы. Стоит лишь немного уступить – и мы проиграем. Но поражение для нас невозможно. – Из вазочки в центре стола папа берет зубочистку и начинает выковыривать ею остатки пищи, застрявшие у него между зубами.

В комнату входит Ингрид, и мы умолкаем. Собрав тарелки, горничная выходит.

– Может, – с натужной веселостью в голосе прерывает молчание мама, – не стоит огорчать мальчика раньше времени, а?

– А я не огорчаюсь, – отвечает Карл, твердо глядя на папу. – Я уже давно стал мужчиной, хотя ты и не считаешь меня таковым, папа. Но, вот увидишь, ты еще будешь мной гордиться.

Папа одобрительно крякает, а Карл расслабляет сведенные напряжением плечи.

– Я тоже хочу внести свою лепту, – пищу я. – Карл, ты помнишь, как в детстве я мечтала стать доктором? – (Карл кивает и улыбается.) – Так вот, я подумала, если война правда будет, то нам ведь понадобятся врачи, чтобы лечить раненых? – Теперь на меня смотрит не только Карл, но и мама с папой. – Может быть… – Голос у меня срывается, но я собираюсь с силами и продолжаю: – Может, вы разрешите мне поехать изучать медицину за границей?

У папы твердеет рот, мама поднимает брови. Все молчат.

– Ведь можно же, – упорно гну свое я, – получить образование за границей, и оценки у меня хорошие…

– Не говори глупостей, Герта! – обрывает меня мама. – Это абсолютно исключено.

– Хетти просто хотела сказать… – начинает Карл.

– Но почему? – перебиваю я брата. Обида и гнев затопляют меня изнутри, я не могу противиться их напору. – Я тоже хочу делать что-то важное.

– Самое важное для тебя сейчас, – с ехидством в голосе перебивает нас всех папа, – научиться помалкивать и знать свое место. Моя дочь никогда не будет работать, а тем более шастать по заграницам. Мы найдем тебе достойного мужа, но прежде научись держать язык за зубами. Кому ты нужна, такая болтливая.

– Но…

– Хетти!

Во взгляде мамы я читаю предостережение.

Воздух в комнате сгущается, дышать становится трудно. Наверное, я все же убегу с Вальтером. Прочь из этого дома, где больше не будет Карла, подальше от папы с его Крестовым Походом Морали и его большими, толстыми руками, которыми он по капле выдавливает из меня жизнь.

– Давайте выпьем! – провозглашает он, поднимая бокал вина, кроваво-красного в свете люстры. – За Карла и за его карьеру в Люфтваффе.

– За Карла и за Люфтваффе! – вторит ему мама, и они оба, не сводя глаз со своего сына, подносят бокалы к губам и делают глоток.

После ужина Карл идет в город попрощаться с другом. Мама подозревает, что у него есть тайная возлюбленная, но я-то я знаю, что никого у него нет. Иначе он рассказал бы мне. Мы всегда рассказываем все друг другу.

Ну почти все.

Я иду к себе, вытаскиваю из-под матраса дневник и сажусь с ним в оконной нише ждать, когда вернется Карл. На чистом листе я рисую незамысловатую картинку: сердце, красное, разбитое на части одиночеством. Боль от разговора с родителями еще не прошла, и я не могу найти в себе силы писать. Какая же бездна отделяет тот яркий мир, который такими бодрыми штрихами рисовал Вальтер, от той жизни, которую знаю я.

О, мой фюрер, дай мне силы отличить правду от лжи. Добро от зла. Пожалуйста, помоги мне.

Индивидуализм глуп и пагубен. В голове у меня грохочет его голос. Этот путь не ведет никуда, кроме гибели. Каждый должен повиноваться приказам. Шесть лет я был простым солдатом и ни разу не огрызнулся в ответ на приказы начальства. У каждого из нас своя борьба, и каждый должен вести ее до победы. Тот, кто думает о благе Германии, тот, кто чист сердцем, всегда знает, как поступить.

Я смотрю на его портрет. Обычно это дает мне успокоение, но не сегодня. У меня такое чувство, словно частичка моей души отделилась от меня и летает где-то на свободе, с Вальтером. Она уже никогда не вернется назад. И никогда не будет повиноваться приказам: я поняла это сегодня.

Через пару часов возвращается Карл, и я прокрадываюсь в его комнату. Спать мне совсем не хочется, ведь я знаю, что с первым светом брат уйдет из дома навсегда. От него пахнет пивом. Я удивляюсь: когда же он начал его пить? Ложусь на его кровать и наблюдаю, как Карл собирается: кладет в чемодан кисточку для бритья, бритву, будильник, какие-то книги, письменные принадлежности.

– Ну, – говорит он, садясь со мной рядом, – вот и все. Я буду скучать по тебе, Мышонок.

– И я тоже буду скучать. Смотри, будь осторожен.

– Ну, за меня не беспокойся, золотко. – Я улыбаюсь, когда брат называет меня так. – А вот я за тебя тревожусь. – И он игриво тычет меня пальцами в ребра.

– Тебе правда придется в армии так тяжко, как говорит папа? Когда из тебя будут делать мужчину?

Я не хочу, чтобы Карл стал другим. Лучше бы он остался таким, каким я его знаю. Добрым. Щедрым. Слегка насмешливым. Таким, каким и полагается быть старшему брату. И я заранее боюсь того человека, которым он может стать в будущем.

– Да нет, конечно. Ты же знаешь папу. Послушать его, так вокруг одни мягкотелые слюнтяи. То ли дело было в его время. На войне.

– Наверное, ты прав. Будем надеяться, что твои начальники в Люфтваффе не будут такими, как он.

– Боже упаси! – Карл закатывает глаза и смеется. Пивной запах ударяет мне в нос, и я морщусь. Брат похлопывает меня по руке. – Не пора ли тебе идти спать?

– Я не устала. Карл, можно, я спрошу тебя кое о чем? – Я нервно сглатываю.

– Ну давай спрашивай.

– Ты когда-нибудь вспоминаешь Вальтера Келлера? Скучаешь по нему?

Карл каменеет всем телом.

– Нет, – говорит он. – С чего бы?

– Вы же были такие друзья. Не разлей вода. Ты наверняка…

– Это было давно. Я был мальчишкой. Ничего не знал. Понятия не имел, что он… – Вдруг Карл умолкает и трет ладонь о ладонь так, словно моет руки с мылом.

– Еврей, – заканчиваю за него я. – Разве это так важно? В смысле, кто он?

– Ты издеваешься? – Карл смотрит на меня жестким взглядом. – В чем дело? Почему ты спрашиваешь меня об этом сейчас? – Он встает, подходит к чемодану, берет его, снова ставит на место, затем идет к окну, где останавливается ко мне спиной. – Ты видела его, Хетти?

– Нет!

– Тогда откуда такие вопросы?

– Просто подумала, вот и все. – Я меняю тему. – А этот дом? Ты знаешь… В смысле, я тут однажды слышала, как папа его получил. Интересно, а ты знаешь эту историю?

Он поворачивается и, опершись о подоконник и сложив на груди руки, смотрит на меня:

– Что ты слышала? С кем ты говорила?

– Ни с кем.

– Тогда как ты могла что-то слышать, если ни с кем не говорила?

– В школе болтали. Ты же знаешь, там всегда сплетничают.

– Этого еще не хватало! И что они там плели? – Он возвращается к кровати и снова опускается со мной рядом.

– Да так, разное. Про еврея, который жил здесь раньше. Про то, как папа потащил его в суд, где предъявил ему обвинения, высосанные из пальца. И оттягал у него сначала газету, а потом и дом. Это правда, Карл?

Его лицо смягчается.

– А-а, старые сплетни! – Он смеется. – Еврей правда был, и суд над ним тоже. Но вот насчет того, что обвинения были высосаны из пальца… Это уже вранье. Классическая еврейская сплетня. Ты пойми, их ведь отстранили от власти. Не удивительно, что они злы на весь мир. И как по-твоему, что им остается делать после того, как им натянули такой здоровенный нос? Ясное дело – гадить по мелочам, распускать слухи и сплетни. Так что забудь даже думать о них, Мышонок. Брось. Они все мизинца твоего не стоят.

В пересказе Карла все кажется таким простым и ясным. Но я уже знаю, что у всякой истории две стороны. Какая из них истинна, вот вопрос?

– Не забивай свою хорошенькую головку такими глупостями. Оно того не стоит, правда. Хотя, надо сказать, в вашей школе учатся изрядные нахалки, раз они позволяют себе так говорить о папе. Может, в следующий раз напомнишь им о долге, а? – продолжает Карл, поглаживая мне руку.

– Да, так я и сделаю. И знаешь еще что? Пойду-ка я все же спать. – Я улыбаюсь брату.

Между нами висит тонкая пелена тайны – прозрачная, но все же преграда.

– Увидимся утром, золотко, – говорит он, и я оставляю его в комнате, где он ночует в последний раз.

Вернувшись к себе, я гашу свет и забираюсь в постель. Предчувствие беды холодным сквозняком вползает за мной следом. Я плотнее заворачиваюсь в одеяло. Подтыкаю его под подбородок.

У Карла нет никаких причин меня подозревать.

25 сентября 1937 года

Трамвай везет нас в городской центр. Мы сидим на деревянной лавке у самой двери, прижавшись друг к другу, моя нога касается его ноги. Рейхсмарки, которые я копила со дня своего рождения, оттягивают карман юбки. Его рука скользит вокруг моего плеча. Я каменею. Не слишком ли мы далеко зашли? Я воровато оглядываюсь, но никто в вагоне, похоже, не обращает на нас внимания: почти все смотрят в окна, думая каждый о своем.

Когда в старом сарае под шум проливного дождя мы с Вальтером планировали эту поездку, наша идея казалась нам просто замечательной. Но теперь, когда мы уже сидим в трамвае, у меня появляются сомнения.

– Ты такая… красивая, – говорит он, и горячая волна прокатывается по мне от макушки до пят. Его дыхание щекочет мне ухо.

Пожилая дама, которая сидит сразу за нами и видит, какое внимание оказывает мне Вальтер, возмущенно цокает. Я отшатываюсь от него так резко, что у меня учащается пульс и начинает кружиться голова.

– Расслабься, – шепчет он одними губами, притягивая меня к себе.

Дама угрожающе пыхтит, на этот раз громче.

Вальтер наклоняется ко мне и шепчет, почти касаясь губами моего уха:

– Подыграй мне. Сделай вид, что тебе все нравится, не то она что-нибудь заподозрит. Прошу тебя. – Он говорит так тихо, что я с трудом разбираю слова.

Нервно сглотнув, я поворачиваюсь к нему и заставляю себя улыбнуться. Наши лица оказываются так близко, что со стороны вполне может показаться, будто мы целуемся. Дама за нами не выдерживает и обрушивает свою трость на металлический поручень нашей скамейки. От грохота мы подпрыгиваем, но Вальтер тут же начинает хохотать и снова притягивает меня к себе.

– Ох уж мне эта нынешняя молодежь! Никакого понятия о приличиях, – говорит между тем старуха соседке.

По моему телу бегут мурашки. Что мы делаем? Почему Вальтер так спокоен? Смотрит в окно, напевает какой-то мотивчик, в такт похлопывая себя по бедру ладонью. Но его другая рука держит мою руку, и я чувствую, что она липкая от пота. «Веди себя как ни в чем не бывало, как вы и задумывали», – строго велю я себе. На мне форма БДМ, парень рядом со мной – молодой, красивый, белокурый: глядя на нас, никто ни о чем не догадается. Но притворство все равно дается мне с большим трудом.

На Гинденбургштрассе мы выскакиваем из вагона почти напротив Дворца Наций. Наконец-то можно вздохнуть свободно. Перед нами огромный ярмарочный павильон, украшенный флагами всех стран-участниц, по бокам ряды высоких флагштоков, на них развеваются на ветру знамена со свастикой. День красивый, солнечный, площадь полна народу. Из всех ближайших заведений вынесли столы и стулья, кельнеры в длинных белых передниках ловко снуют меж ними, разнося гостям заказы: на подносах громоздятся кружки пива, горы бретцелей и сосисок.

Трамвай с грохотом отъезжает, а Вальтер берет меня за локоть:

– Хетти, ты должна вести себя так, будто мы с тобой гуляем тут каждый день. Тогда на нас никто не обратит внимания. И помни, мы имеем право быть здесь, ты и я. Так же как все остальные. Разве нет? – Желваки выступают у него на скулах, взгляд становится почти свирепым.

– Да, конечно, мы тоже имеем право. Я… я просто не думала, что буду так нервничать. Почему ты так спокоен?

– Потому… – Вальтер судорожно сглатывает, и мне кажется, что он вот-вот заплачет. – Потому что это мой город, я здесь с моей девушкой и имею такое же право гулять с ней у всех на виду, как и любой человек здесь, на площади. Я много думал об этом и решил: хватит отсиживаться по темным углам. То, что я делаю сейчас, представляется мне единственным правильным решением. Это как плевок в стену отчаяния, которая окружает меня со всех сторон. А ты, Хетти, придаешь мне силы. Без тебя я бы не решился на это.

Всюду шумит веселая, праздничная толпа, но возле нас с Вальтером ни души. Его пальцы сжимают мою руку чуть выше локтя. Зачарованный оазис покоя в море оживленного, разноязыкого в эти дни города.

Мое сердце бьется уже не так сильно. Я киваю:

– Все будет хорошо.

– Ну конечно, – отвечает он и выпускает мою руку. – Знаешь, я проголодался. Пойдем поедим?

– Здесь мы ничего не найдем. – Я оглядываю площадь: ни одного свободного столика.

– Похоже, что все двести тысяч гостей ярмарки решили пообедать, – замечает Вальтер. – Давай поищем местечко потише.

Лавируя в толпе прохожих, мы шагаем на юг, мимо новых внушительных зданий суда и мэрии. Сворачиваем на незнакомую мне боковую улочку; здесь тише и намного беднее, чем в центре. Похоже на тот квартал, где я жила в детстве. Прямо посреди улицы играют дети, некоторые босиком. На крыльце сидит на табурете старуха и лущит горох. От дома к дому толкает нагруженную кухонной утварью тачку какой-то человек. Он стучится в каждую дверь, всем предлагает свой товар и везде получает отказ. В канавах копаются тощие, косматые собаки.

– Кажется, самое время для анекдота, – сообщает вдруг Вальтер. Оглядывается, не подслушивает ли кто, но все равно говорит так тихо, что даже если бы кто-нибудь шел прямо по пятам за нами, то все равно не услышал бы ни слова. – Приезжает Гитлер в сумасшедший дом. Психов собирают, строят. Гитлер идет мимо них, все вскидывают руки, а один – нет. «Ты почему не приветствуешь меня?» – рявкает Гитлер. «Мой фюрер, – отвечает тот, – я не псих, я санитар!»

Я подавляю смешок.

– Вальтер, ты зря рассказываешь такие анекдоты, это опасно, – предостерегаю я его. – Если кто-нибудь услышит, можно попасть в концлагерь.

– Иногда, – возражает он, – если не смеяться, то жизнь кажется совсем невыносимой.

Мы сворачиваем на другую улицу – широкую, людную. На другой стороне – большой универсальный магазин.

– «Саламандер», – читаю я и предлагаю: – Там может быть кафе. Заглянем?

Вращающаяся дверь пропускает нас внутрь. У входа указатель; на нем написано, где что расположено. И точно, кафе оказывается тут же, на первом этаже. Продавец ближайшего отдела любезно объясняет нам, как туда пройти. Мы идем, оставляя позади сначала ковры, затем шторы. Покупателей почти нет.

И все же я не могу избавиться от ощущения, будто за нами следят.

– Хетти? – Вальтер внимательно смотрит мне в лицо. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Вполне, – отвечаю я и оглядываюсь.

– Уверена?

– Конечно. – И я вымученно улыбаюсь.

– Ну хорошо, – говорит Вальтер, берет мою ладонь в свою, чуть сжимает и тут же отпускает, но ощущение его кожи, такой нежной и теплой, остается.

Кафе выглядит жизнерадостно: столики накрыты красными скатертями, на стенах – яркие картинки. Одна стена полностью занята стеклянным прилавком-витриной, в нем – соблазнительные пирожные и булочки. Столиков много, но свободных всего два, и мы выбираем тот, что у окна.

Я заказываю картофельный суп, а Вальтер – гуляш.

– Итак, фройляйн, – начинает он, как только кельнер отходит, – какие у вас планы на нашу дальнейшую прогулку?

Вальтер наклоняется ко мне через стол и с улыбкой заглядывает прямо в глаза. Забыв о своих страхах, я гадаю, что он имеет в виду. Мысли роятся у меня в голове, как пузырьки в стакане с шипучкой. Я представляю: вот Вальтер расстилает под деревом свое пальто, и мы лежим на нем и целуемся. Потом брод им по улицам, рука в руке, разглядываем витрины, шутим, смеемся. Заходим в музей, а то и на ярмарку. Целый день, полный восхитительных соблазнов, ждет нас впереди.

– А куда ты хочешь меня повести?

– Я договорился сделать тебе подарок. Тебе понравится. – И он радостно потирает руки, предвкушая задуманное.

Кельнер приносит напитки: два запотевших стакана с холодным яблочным соком. Вокруг разговаривают люди, болтовня журчит непрестанно, как ручей. Никто не смотрит на нас, никто не обращает внимания. Только Вальтер не сводит с меня глаз.

– Что за подарок? Скажи!

– Подожди, увидишь. Это сюрприз, – отвечает он и подмигивает.

Кельнер приходит снова с порцией горячего ароматного картофельного супа для меня и такой же миской гуляша и картофельными блинчиками для Вальтера. Суп приятно соленый, с кусочками острого бекона и сосисок. Мы едим молча.

Положив ложку в пустую тарелку, я обвожу глазами зал и жду, пока закончит Вальтер. Рядом с нами шумная семейка; чуть дальше – парочка, смотрят друг другу в глаза; две дамы сплетничают; следующий столик у окна – две женщины, мать и дочь наверное… И вдруг у меня перехватывает дыхание. Мои глаза снова устремляются на дам. Кажется, я видела где-то одну из них. Неужели знакомая? Но тогда скорее не моя, а мамина. Кто-то из ее дам-благотворительниц. А вдруг и она меня заметила?

– Пойдем? Давай попросим счет, – тороплю я Вальтера и выкладываю на стол пригоршню мелочи.

– Спасибо. – Двигая мелочь через стол, он смотрит на меня не то уязвленно, не то пристыженно.

– Идем, – тороплю я.

– Все хорошо? – Он тоже встревожен, но все же подзывает кельнера.

– Лучше и быть не может. Просто хочу, чтобы наш день продолжился. – И я заставляю себя улыбнуться.

Дамы, похоже, о чем-то спорят: они трясут головами и бурно жестикулируют. Вот и хорошо, значит, не будут разглядывать соседей.

Вальтер скрупулезно отсчитывает кельнеру монеты, и мы выходим из зала: он впереди, я за ним. Лишь когда мы снова оказываемся на узкой вымощенной булыжником улочке Старого города, я вздыхаю свободно. Как же беспечно, как опрометчиво мы поступили! Почему не встретились опять в лесу, в поле, подальше от чужих глаз? Теперь мы держим путь к внешнему кольцу – улице, которую проложили на месте старых крепостных стен. Прохладно, но солнце заливает город роскошным янтарно-золотым светом, на который бывает так щедра осень.

– Я уже говорил тебе, какая ты красивая? – улыбается Вальтер, пока мы идем с ним рука об руку.

– Да, и не раз, – отвечаю я, а сама думаю: «Говорил бы ты потише».

Мы переходим трамвайные пути, оставляем позади шумную центральную улицу и сворачиваем на Готшедштрассе, тихую, застроенную высокими домами, с редкими магазинами в первых этажах. Их навесы выступают далеко на тротуар. На углу внушительного, словно церковь, здания мы останавливаемся. Огромная железная дверь заперта, но окна всех трех этажей ярко освещены.

– Что это… – начинаю я и вдруг замечаю большую звезду Давида; она желтеет на стене прямо рядом с дверью.

– Общинная синагога, – объясняет мне Вальтер. Я вся съеживаюсь.

– Зачем ты привел меня сюда? – Я смотрю на него, не веря своим глазам.

– Не волнуйся. – Он улыбается. – Тебе входить не надо. Просто там, внутри, лежит то, что я приготовил тебе в подарок.

– Вальтер, это плохая мысль.

– Почему? Ты ведь даже не знаешь пока, что там!

Почему? Действительно! Да я могла бы назвать ему тысячу причин, почему ему не стоило приводить меня сюда, но я молчу: у меня нет слов. Вместо этого я только верчу головой – не идет ли кто? А вдруг кто-нибудь увидит меня здесь, возле синагоги?

– Вальтер…

– Подожди, просто подожди меня здесь, ладно? Обещаю, я только туда и сразу обратно.

Его лицо оживлено возбуждением, он взлетает на высокое крыльцо, перемахивая через четыре ступеньки за раз, барабанит в дверь, оглядывается, усмехается. Я стою, вжавшись в стену дома напротив. Через пару секунд дверь приотворяется, и Вальтер исчезает за ней.

Я разглядываю здание синагоги. Что же там происходит? Просто незнакомые люди произносят странные молитвы на чужом, непонятном мне языке? Или они и впрямь служат дьяволу, плетя нити враждебного заговора? Кровь гулко стучит у меня в ушах, секунды тянутся одна за другой, перетекая в минуты. Ожидание становится невыносимым. Я уже раз сто осмотрела улицу из конца в конец, проверяя, не идет ли кто. Наверное, я даже убежала бы, вот только ноги не слушаются.

Вдруг из-за угла появляется человек в пальто и шляпе, и меня охватывает паника. Что делать? Девушка стоит здесь, напротив этого здания, – такое наверняка покажется прохожему подозрительным. Оттолкнувшись от стены, я не спеша иду незнакомцу навстречу, но, не дойдя до него совсем немного, сворачиваю и перехожу на другую сторону. Все это я проделываю, не поднимая головы. Еще несколько шагов, и я нахожу в себе смелость оглянуться. Прохожего след простыл. Переведя дух, я медленно возвращаюсь к синагоге.

Наконец железная дверь отворяется, выпуская наружу Вальтера.

– Извини! Ребе приспичило поболтать… Вот. – Он сбегает по ступенькам и с улыбкой кладет в мои протянутые руки книгу. – Я помню, ты очень любила рассказ «Превращение». Надеюсь, эта книга порадует тебя и теперь.

Ничего не понимая, я смотрю на коричневую обложку. Она вся в пятнах, углы загнуты от чтения. На ней надпись: «Франц Кафка. Превращение».

– Это большая редкость теперь, первое издание, – с гордостью говорит Вальтер.

– Но… что мне с ней делать? А если кто-нибудь найдет ее у меня в комнате или застанет меня с ней в руках? Вальтер, я не могу принести домой такую вещь! И вообще, вдруг я ее потеряю?

Я отдаю книгу ему. Даже просто держа ее в руках, я чувствую, что, если бы на ее месте была шашка динамита, в любой момент готовая взорваться, опасность для меня и то не была бы так велика.

– Пожалуйста, забери ее, – шепчу я.

– Да ладно, Хетти! Я ведь рисковал… Солгал раввину, сказал, что это для больного родственника. Думал, ты обрадуешься… Наверняка в твоей комнате есть куда ее спрятать. Я же помню, как ты любила читать, а такие книги, как эта, теперь большая редкость, их днем с огнем не сыщешь.

– Это запрещенная книга, Вальтер, потому ее и не сыщешь.

– Да, верно. А еще потому, что их почти все уничтожили.

– Я знаю, и это, конечно, очень мило с твоей стороны… – Я смотрю ему в глаза и вижу в них надежду и разочарование. Внутри у меня все тает.

Я беру книжку, прижимаю ее к груди, потом опускаю в карман.

– Прости. Не считай меня неблагодарной. – Я беру его за руку, и мы идем прочь от синагоги. – Я буду ее беречь, обещаю. Ты так добр ко мне.

– Если бы я мог, то подарил бы тебе весь мир, – говорит он с нежностью.

Нерешительно Вальтер тянет меня за собой к стене соседнего дома. Там его руки обвиваются вокруг моей талии; он с силой прижимает к меня к себе и целует – впервые целует по-настоящему. Медленно, нежно и так сладко, что земля уходит у меня из-под ног, и я забываю обо всем, кроме него, Вальтера.

Сидя в оконной нише, я держу в руках книгу с рассказами Кафки и смотрю на нее. «Превращение». Смогу ли я заставить себя прочесть ее сейчас? Может быть, прогляжу с пятого на десятое да и выброшу. Вальтер ничего не понимает. Да и откуда ему? Если бы он знал, то не стал бы взваливать на меня такую обузу.

В дверь стучат. Я едва успеваю засунуть книгу за спину, как в полуоткрытую дверь просовывается узкое лицо Ингрид. Ее глаза странно бегают. Бледные обычно щеки разрумянились.

– Пришла огонь разжечь, – сообщает она. – Чтобы, когда настанет время переодеваться к обеду, в комнате уже было тепло… – Она опускается на колени перед камином и начинает выметать из него в ведерко вчерашнюю золу. – Ваша матушка говорит, что мне уже недолго заниматься этим у вас, – радостно добавляет она.

– Почему?

– Герр Хайнрих заказал специальный котел, который будет отапливать весь дом, – объясняет она. – Новинка такая. Для тех, у кого деньги есть, само собой. – Ингрид отставляет ведерко с золой, берет газетные листы и скручивает из них большие комки, которые раскладывает один подле другого внутри камина. – Только подумайте! Автоматический обогрев каждой комнаты в доме. Ну, кроме нашей, наверное, – добавляет она.

– В этом доме так холодно. В нашей старой квартире никогда так не было, – говорю я, а сама смотрю в темное окно, на ветки старой вишни.

Горничная уже выкладывает поверх растопки дрова.

– Ничего, зато на сердце у вас тепло, даже если руки-ноги зябнут.

– Что, прости?

Я смотрю на ее склоненную спину с узлами позвонков, которые выделяются сквозь черную ткань натянутого платья. Она продолжает аккуратно раскладывать дрова.

– Уж как любовь греет сердце, так ничто другое согреть не может.

Ледяная рука страха сжимает мне внутренности.

– Не понимаю, о чем ты.

– Я о том смазливом пареньке, – начинает она и, разогнув спину, оборачивается ко мне; углы ее рта загибаются в некоем подобии улыбки наоборот. – С которым я вас видела сегодня в «Саламандере».

Мое сердце пропускает удар. Второй.

– Ты ошиблась, – говорю я, и наши взгляды скрещиваются. – Я не была сегодня в «Саламандере». Что я там, по-твоему, забыла?

– Очень странно. – Ингрид сводит брови. – Я готова была поклясться, что это вы.

– Нет, не я. Может, девушка, похожая на меня. Со мной одна такая училась, Фрида. У нее были почти такие же волосы. Может быть, ты ее видела.

Заведя одну руку за спину, я крепко вцепляюсь в книгу. Ингрид снова поворачивается к огню, чиркает спичкой и, прикрывая огонек ковшиком сложенной ладони, поджигает бумагу.

Еле дышу: грудь свело так, что всерьез боюсь задохнуться.

– Я была с БДМ, мы ходили в поход за городом, – вру я, не моргнув глазом, хотя знаю, что моя ложь шита белыми нитками.

Горничная садится на пятки, наблюдая за тем, как занимается в камине огонь. Он быстро пожирает газету и с аппетитом принимается за дрова.

Ингрид встает, берет ведро, газеты и поворачивается ко мне:

– Что ж, значит, я ошиблась, фройляйн. Сглупила. Если огонь погаснет, позвоните мне. Погода сегодня ветреная, я уж с камином внизу так намучилась.

– Хорошо. Спасибо.

И мы делано улыбаемся друг другу.

Ингрид выходит из комнаты, а я остаюсь один на один со своими мыслями. Ломаю голову, когда именно она нас видела. Узнала ли Вальтера? Он ведь много лет не приходил в наш дом и сильно изменился за эти годы. Ну хорошо, допустим, она его узнала. Знает ли она, что он еврей? Вот что главное. Я пытаюсь вспомнить, был ли когда-нибудь случай, когда мы с Карлом или с родителями говорили о национальности Вальтера, но не могу. Мысли разбегаются. А вдруг она следила за нами и после магазина и видела, как мы ходили к синагоге? И даже как мы целовались потом? Иначе с чего бы ей говорить про какую-то там «любовь»? Или все так очевидно? Я начинаю вышагивать по комнате. Что, если Ингрид начнет наводить справки, а потом расскажет все маме? Может, надо было придумать что-нибудь другое? Но поздно, что сказано, то сказано. Главное – и дальше говорить то же самое. В конце концов, она сама сказала, что ошиблась, и еще вопрос, кому поверят на слово – мне или ей. Я запихиваю книгу под матрас, туда же, где лежит мой дневник.

Мне вдруг вспоминается последний урок с герром Мецгером, когда он рассказывал нам о том, как он рад, что закон от 1935 года «О защите германской крови и германской чести» наконец-то начали исполнять. Этот закон спасет немецкий народ от заражения бациллой еврейства. До того как в 1933 году к власти пришел Гитлер, тело нашего народа терзала жестокая болезнь. Теперь нам, по крайней мере, удалось избавиться от инфекции. И мы вернем себе расовую чистоту. Вот почему наказание за сношения с евреями будет жестоким. Осквернение крови – тяж кое преступление.

Ох, Вальтер, что же мы с тобой натворили?

10 октября 1937 года

Страшно болит голова. Толстая черная змея проникла в череп, давит и месит мозг так, что хочется кричать. Мучения начались еще утром и с тех пор только усиливались, так что к обеду я не выдержала и, извинившись, ушла к себе.

Сегодня утром мы должны были встретиться у моста с Вальтером, но вчерашний разговор с Ингрид всю ночь ворочался у меня в мозгу, так что мне не хватило смелости пойти.

И все же при мысли о том, что он вернулся к себе на Гинденбургштрассе, не зная, почему я не пришла, у меня перехватывает горло. Вальтер наверняка беспокоится. Может быть, даже думает, что после нашей отчаянной вылазки в город я больше не хочу его видеть, и не придет к мосту в следующее воскресенье. Всю ночь я ворочаюсь с боку на бок; то задремываю, то просыпаюсь.

Черт бы побрал эту головную боль, и черт бы побрал Ингрид! Когда через пару часов мне становится немного легче – ощущение того, что череп вот-вот лопнет, прошло, только немного поламывает в висках, – я спускаюсь вниз и застаю маму в гостиной. После отъезда Карла она стала такой рассеянной и задумчивой, словно он забрал с собой часть ее души, что я даже волновалась, все ли с ней в порядке.

Однако в последнее время, чтобы не думать о его отсутствии, она с удвоенной энергией погрузилась в работу по устройству детского дома. Вот и теперь я застаю ее за бюро, голова опущена, перо в руке яростно скребет бумагу: мама пишет письма партийным чиновникам, мэру, в газеты. По радио, которое папа недавно поставил рядом с граммофоном, тихий голос быстро говорит что-то на чужом языке. Я знаю, что по утрам, когда папа уходит на службу, мама иногда находит какую-нибудь французскую волну и, наклонив голову, как сейчас, слушает, задумчиво улыбаясь своим мыслям. Я вхожу в комнату и выключаю радио.

– Зачем ты это сделала? – Мама, вздрогнув от неожиданности, бросает на меня такой обиженный взгляд, как будто она видела приятный сон, из которого я ее вырвала.

– Папа рассердится и вообще запретит нам слушать радио, если застанет тебя за этим.

– Папа в Берлине, вернется поздно вечером. – Она вздыхает. – Как много ему приходится трудиться, даже в воскресенье вечером. – Мама выгибает спину, с наслаждением вытягивая руки назад; видимо, не первый час уже сидит за писаниной.

– А где Ингрид? Дома? – Я оглядываюсь на дверь, проверить, не маячит ли она где-нибудь поблизости.

– Нет, я дала ей сегодня выходной на весь день. Почему ты спрашиваешь?

Я облегченно перевожу дух. Значит, книге под моим матрасом ничего не угрожает. По крайне мере, пока.

– Мама, а давай тоже куда-нибудь сходим? Вдвоем. Нам обеим полезно подышать свежим воздухом. – Она нерешительно смотрит на гору писем у себя на столе.

– Мне надо закончить с этим… Может быть, потом. – Мама улыбается. – Когда начинаешь новое предприятие, всегда столько хлопот. Столько писанины. Да еще детей надо искать. Причем все нужно сделать правильно.

– В каком смысле искать? Если они сироты, то разве их не отдадут в ваш детский дом?

– Я хотела сказать, надо искать правильных детей. Желательных детей приходится отсеивать от… остальных. Уже разрабатываются специальные тесты физических показателей для проверки чистоты крови. Очень подробные тесты – по шестьдесят два пункта в каждом. Это значит, что каждого малыша подвергнут шестидесяти двум разным проверкам. Все очень тщательно. Вот почему нам приходится искать малышей буквально повсюду.

– А что будет с теми, кто не пройдет проверку?

Мама рассеянно смотрит куда-то мимо меня.

– Ну, их… отправляют в другие места. Ой, – говорит вдруг она и поворачивается ко мне всем телом. – Я чуть не забыла, к тебе же сегодня мальчик приходил, рано утром. Я сказала ему, что обычно ты по утрам гуляешь с собакой в парке, но сегодня тебе нездоровится.

– Какой мальчик? – мертвым голосом спрашиваю я.

Вальтер приходил сюда! Наверное, волновался, почему я не появилась. Как же он рисковал… Нет, ну не может он быть таким безрассудным!

– Тот, твой друг из старой школы, вечно забываю его имя. Несчастный такой, – добавляет мама и взмахивает рукой.

– Ах, ты про Томаса.

Сердце у меня падает. Какая же я глупая! Ну конечно, Вальтер не пошел бы искать меня здесь.

– Точно. Томас. Что с ним стало после той… той жуткой истории?

– Ты о его отце? Дядя выгнал их с матерью из дома. Они жили у него, родители Томаса и все дети, семь человек. Они перебрались в Плагвиц. Томасу пришлось бросить школу и пойти работать. Теперь он ученик на фабрике.

Мама цокает.

– Ну что ж, он выкарабкался. Да и вид у него стал лучше: видимо, теперь он регулярно моется и хорошо питается. А то, сколько я его помню, он всегда был такой заморыш.

Значит, приходил не Вальтер.

Это был Томас. Всего-навсего.

Какое ужасное разочарование! Перо в маминой руке снова шуршит по бумаге. Я подхожу к дивану и сажусь, поджав под себя ноги.

– Тебе очень не хватает Карла?

Мама вздыхает.

– Если бы мне отрубили правую руку, я бы и то меньше мучилась, – с тоской отвечает она. – В доме без него так пусто и тихо. – И вдруг улыбается мне. – Хорошо, что у меня есть ты.

Неожиданное проявление материнской нежности согревает мою душу не хуже, чем миска горячего супа в промозглый день. Я вспоминаю о том, как все было раньше, когда мы еще не переехали в этот дом. Когда мама еще не была так занята своей благотворительностью, еще не стала луной на папиной орбите, далекой и недосягаемой для меня.

– Но ничего не поделаешь, – говорит она, – такова жизнь. Мы растим сыновей для того, чтобы отдать их миру. В этом главный смысл.

– А дочерей?

– А дочери и так всегда с нами, – смеется мама. – Конечно, дочь может вырасти и начать жить отдельно, но она все равно рядом, воспитывает вместе с родителями внуков, а когда родители стареют, начинает заботиться о них.

– Но что, если я захочу переехать в другой город? Или выйду замуж за человека, который будет жить далеко от вас? Ты же тоже так сделала?

– Но этого не будет. Да и зачем это тебе? – спрашивает она, слегка наморщив лоб.

– Мне хочется посмотреть мир. Найти себе дело, интересное и полезное, а не просто быть чьей-то женой и рожать детей.

Мама бросает на меня испепеляющий взгляд:

– Что может быть важнее для женщины, чем быть женой и матерью? К тому же ты знаешь, папа не хочет даже слышать о том, чтобы ты работала. Работать – это не для такой девушки, как ты, а уж слоняться по миру – тем более.

– А ты тоже хочешь для меня такой судьбы, мама? Чтобы я вышла замуж молодой и подарила тебе кучу внуков?

– Больше всего я хочу, чтобы ты была счастлива, Хетти, – отвечает мама, глядя в окно на усыпанный желтыми листьями газон. – Но не важно, что думаю об этом я, и не важно, что думаешь и чего хочешь ты. Важно то, что мы, женщины, должны исполнять свой долг. Все. Сначала перед фюрером. Затем перед отцом. А когда-нибудь и перед мужем. Тебе уже почти шестнадцать, Хетти, так что вряд ли мне нужно объяснять тебе такие очевидные вещи.

Мамин взгляд по-прежнему устремлен в окно, но я не столько слушаю ее, сколько рассматриваю ее профиль. Всегда такая уравновешенная, воспитанная, элегантная, мама редко высказывает свое мнение о чем бы то ни было. Глядя на нее, кажется, что она продолжение папы, а не самостоятельный человек, и не верится, что у нее может быть свой, независимый от него, взгляд на вещи.

Но что скрывает этот фасад? Смогу ли я найти обходной путь, чтобы проникнуть сквозь него к моей настоящей маме?

– Ты славная девушка, Хетти. – Наконец она отрывается от окна и поворачивается ко мне. – Ты умная, вдумчивая, но тебе еще многому надо научиться. Например, помалкивать, когда разговаривают мужчины, держать себя в руках, контролировать свои порывы. В наше время в женщинах ценятся именно такие качества. Но вот кто бы тебя полюбил, так это моя покойная маман. – И она улыбается, вспомнив бедную бабушку Фабьенну, которая умерла давным-давно. – Но тут же встряхивает головой. – Все, Хетти, потом. Я и вправду ужасно занята. – И она возвращается к письмам, а наш разговор прекращается.

Папа звонит сказать, что садится на четырехчасовой поезд и после пяти тридцати будет в Лейпциге. Тут же звонит еще и Томас – спросить, как я себя чувствую и не хочу ли сходить в кино.

Нет, мне не лучше. Нет, как-нибудь в другой раз.

На самом деле я решаю пойти встречать папу.

Чем ближе к вокзалу, тем больше на улицах людей, быстро идти не получается. Так что, когда я оказываюсь в главном вестибюле, табло показывает, что папин поезд уже пять минут как прибыл. Я вглядываюсь в сплошной человеческий поток, втекающий в здание вокзала со стороны платформ, но разглядеть в нем знакомое лицо невозможно. Папу я так и не нахожу.

Смирившись, я отдаюсь на волю толпы. Та выносит меня из здания вокзала наружу, а затем медленно несет к центру. Прямо у универмага «Бройнингер» я вдруг обнаруживаю, что у меня развязался шнурок, и наклоняюсь, чтобы его поправить. В витрине, перед которой я стою, выставлены зимние пальто – новинки грядущего сезона. Цвета совсем не яркие, даже наоборот, тусклые: в основном серый и синий, зато силуэты приятные; линии отчетливые, по фигуре: широкие пояса подчеркивают узкие талии.

Выпрямившись, я поворачиваюсь к витрине спиной и вдруг всего в паре метров от меня вижу папу. Его взгляд устремлен в мою сторону, он улыбается, даже смеется. Вид совершенно счастливый: лицо беззаботное, даже морщинки, кажется, разгладились – совсем другой человек. И тут я понимаю, что смотрит он не на меня. Он смотрит на женщину, которая стоит передо мной. Я уже открываю рот, чтобы окликнуть его, как вдруг он обнимает ее обеими руками. Пару мгновений они стоят неподвижно, в тесном объятии: лбы соприкасаются, взгляды слиты.

В горле у меня пересыхает, и я невольно пячусь к витрине. Перед глазами все плывет. Мир вдруг делается глухонемым, как старое кино. Я вижу только их: папу и эту женщину, они обнимаются. Но вот она делает шаг в сторону, и я вижу то, чего не заметила раньше: девочку, совсем маленькую, двух или трех лет от роду. Сидя верхом на бедре у матери, малышка смотрит прямо на меня через ее плечо. У нее громадные голубые глаза, светлые волосики, тонкие и мягкие, словно шелк, локонами обрамляют ангельское личико.

Папа что-то говорит женщине, но что – я не слышу. Потом он обращается к девочке. Та перестает смотреть на меня и тянется к нему. Он нежно берет ее на руки.

Странно, что папа захотел подержать чужого ребенка. Он ведь равнодушен к детям. Меня, например, он вообще никогда не обнимал – ну, может быть, пару раз за всю жизнь.

Тем временем пухлые ручонки девочки обхватывают папу за шею, она шепчет ему что-то в ухо и хихикает. Не всякий ребенок будет вести себя так со взрослым. Похоже, они двое хорошо друг друга знают.

И вдруг я как-то мгновенно понимаю, кто эта женщина и какое отношение к папе имеет этот ребенок. И зажимаю себе ладонью рот, чтобы не выдать себя криком.

На женщине черная обтягивающая юбка, и, хотя ее лица по-прежнему не видно, я узнаю ее. По толстому заду.

Мне никогда в голову не приходило поинтересоваться, что случилось с фройляйн Мюллер, которая пропала так же неожиданно, как и появилась. Ее место при папе уже давно заняла немолодая секретарша в очках, с седым кукишем на затылке.

А с фройляйн Мюллер ничего не случилось, просто родила от папы ребенка.

Меня мутит. Ком подкатывает к горлу.

Нет, нет, нет!

Я больше не могу на них смотреть. Стиснув зубы, я отворачиваюсь, пока кто-нибудь из них меня не заметил, и сливаюсь с толпой, которая уносит меня в противоположном направлении.

Люди, дурно пахнущие незнакомцы, обступают меня со всех сторон. Нечем дышать. Толпа становится все плотнее, чувствую, что вот-вот задохнусь. Тогда начинаю работать локтями, прокладывая себе путь к проезжей части: скорее бы вырваться отсюда и бежать прочь, как можно дальше. Задуманное удается мне довольно скоро, но, вырвавшись из толпы, я чуть не попадаю под автомобиль. Водитель с силой жмет на клаксон и выворачивает руль. Машины гудят, я шарахаюсь, еле увертываюсь от какой-то лошади, и тут же меня едва не сбивает велосипедист. Правда, он тоже в последний миг сворачивает, предварительно обложив меня отборной бранью. Я как слепая: видение голубоглазой девочки, чья ангельская щечка уютно жмется к бритому лицу папы, застилает мне весь свет. Домой идти нельзя. Да, мама будет с ума сходить от волнения, а папа разозлится из-за того, что я не пришла к обеду. Ну и пусть. Не могу я спокойно сидеть и смотреть ему в глаза после того, что видела.

Мама!

Бедная моя мамочка!

Неужели она знает?

А если нет, то как мне быть – сказать?

Ноги несут меня вперед и вперед, в голове нет ни одной мысли о том, куда я направляюсь. Просто иду – по улицам и переулкам, мимо церквей, магазинов, школ и жилых домов. День померк, город зажигает огни. Но для меня время как будто замерло. Папа, такой счастливый, с чужой малышкой на руках, мерещится мне на каждом повороте.

Но ничего не поделаешь. Измотанная душой и телом, я осушаю слезы и медленно плетусь домой.

– Где тебя носит? – Мама плачет, глаза у нее опухшие, красные от слез.

– Неожиданно встретилась с подругой, – бормочу я. – Мы пошли к ней, заболтались. Прости меня. Я не заметила, что уже так поздно.

– О чем ты только думаешь, Хетти! – Она кричит, заламывает руки. – Разве так можно – исчезать, не сказав никому ни слова, да еще в такое время?

Что я могу ей сказать? Какими словами описать то, что видела?

Лицо отца пошло красными пятнами, маленькие свиные глазки затерялись в складках дрожащей плоти.

– До сих пор мы сквозь пальцы смотрели на то, как ты бродишь с друзьями по всему городу. Но, если они будут плохо на тебя влиять или доведут тебя до беды, мы положим твоей свободе конец. Немедленно. И никаких больше блужданий по улицам. Запомните это, фройляйн.

Ненавижу тебя. Надеюсь, это ясно читается в моих глазах.

Образ пухленькой, голубоглазой, светловолосой девочки-ангелочка словно отпечатан на сетчатке моих глаз и никуда не желает уходить. Сестра! Какое чужое, неудобное слово.

– Прости меня, папа.

– Ты заслужила порку за то, что причинила столько волнений матери, – не унимается он. – Уходи в свою комнату и оставайся там до утра. Чтобы мои глаза тебя не видели.

С радостью. Я тоже совсем не хочу тебя видеть. Меня от тебя тошнит. Если уж я заслужила порку за то, что заставила волноваться маму, то чего же своей неверностью заслужил ты?

Я поворачиваюсь к нему спиной и молча поднимаюсь к себе. Там я достаю из-под матраса дневник, сажусь и пишу:

Я не могу рассказать маме о том, что видела. Это уничтожит ее. Разрушит всю нашу жизнь. Значит, она не должна ничего узнать, ни сейчас, ни позже. Точка. Господи, как же мне не хватает Карла! Так и вижу его сейчас, как он сидит рядом со мной, смотрит на меня добрыми глазами. «Не волнуйся, Мышонок, – сказал бы он. – Папу я возьму на себя». Но Карл далеко, а я здесь совсем одна.

Вальтер обнимает меня и шепчет мне прямо в ухо, что все исправит. «Бросай родителей, – уговаривает он. – Поедем со мной в Америку». И вот я выхожу из дома в последний раз. Почему-то на мне форма Люфтваффе. Мама отказывается даже попрощаться со мной, а папа только рад, что я уезжаю. Оборачиваюсь с порога и вижу его: он сидит на диване, качая на колене пухлую, похожую на херувима золотоволосую девочку. Только она одна и замечает мой уход, и ее льдисто-голубые глаза вспыхивают торжеством.

Я просыпаюсь, гоня от себя видение. Вся закоченела, тело затекло. Оказывается, я заснула, сидя на кровати, и уронила дневник. Раскрытый, он лежит на полу у моих ног. Голова кружится от голода и усталости, в висках снова начинается перестук далеких молотков. Подняв дневник, я закрываю его, прячу под матрас и сразу ложусь в постель, даже не раздеваясь.

Но сон больше не идет, и ночь тянется мучительно медленно. Темнота вокруг то сжимается, то становится необъятной. Желудок словно придавило камнем. Точнее, двумя: маленьким – это моя жалость к маме – и большим, массивным, как плита, – это моя ненависть к отцу. Я лежу, а стены комнаты словно пульсируют в такт ударам моего сердца.

12 октября 1937 года

Я сижу в дальнем конце класса, где нам опять читают «Майн кампф». Так решила фрау Шмидт, когда половину школьных учителей уволили за обращение к негерманской литературе. Вообще-то, мы читали ее в прошлом году. Теперь перечитываем. Книга длиннющая и еще в первый раз показалась мне местами очень затянутой. Теперь от нее просто хочется спать. Но приходится слушать снова, одну тягомотную главу за другой.

Хорошо хоть фрау Шмидт не пытается больше обсуждать с нами прочитанное. И декламирует не все подряд, а выборочно – самые примечательные фрагменты.

– «Задумаемся, как долго он грешил против народа, веками выжимал из него соки и пил его кровь; более того, задумаемся над тем, как народ постепенно выучился сначала просто ненавидеть его за это, а затем и считать самое его существование не чем иным, как наказанием, посланным Господом людям, и тогда мы поймем, насколько тяжела такая перемена должна быть для еврея». – Фрау Шмидт упорно продолжает читать, не замечая, слушают ее ученики или нет. – «Черноволосый еврейский юноша терпеливо подстерегает свою добычу, с сатанинским упорством следя за ничего не подозревающей девушкой, которую он планирует соблазнить, осквернить ее кровь, оторвать ее от собственного народа. Еврей пользуется всеми средствами для того, чтобы подорвать расовые основания жизни покоренного народа…»

Каждый раз, когда я слышу слово «еврей», перед моими глазами встает лицо Вальтера.

Неужели и за его чеканными чертами, нежной персиковой кожей и впрямь свил себе гнездо сатана?

– А что, если волосы не черные? – спрашиваю я у фрау Шмидт, когда она кивает, увидев мою поднятую руку.

По классу прокатывается шелест: все девочки, как одна, дружно поворачиваются ко мне.

– Я не совсем поняла твой вопрос, Герта. – Фрау Шмидт умолкает и снимает очки.

– Я хотела сказать: а что, если он блондин и совсем не похож на еврея. Но все же еврей. Что тогда?

Учительница ошеломленно моргает, не зная, что сказать в ответ.

– Что, если он выглядит как ариец, – упорно гну свое я, – и ведет себя тоже как ариец? У него прекрасные манеры, он обходителен и смел. Что, если он верит в Германию так же, как сами немцы? Представляет ли он опасность тогда?

Класс затаил дыхание.

Тридцать пар глаз неотрывно смотрят на меня.

– Почему ты задаешь такой вопрос, Герта? – Голос фрау Шмидт вот-вот сорвется, на щеках выступают красные пятна. – Ты ведь и сама прекрасно знаешь ответ, разве нет? Нет никакой разницы, как именно еврей выглядит. Его истинная суть не меняется от того, под каким обличьем она скрыта. Его кровь дурна, его мозг ущербен, а его намерения корыстны независимо от цвета его волос. – Пальцы фрау Шмидт так крепко вцепились в крышку учительского стола, что костяшки стали совсем белыми. – Надеюсь, ты получила исчерпывающий ответ на свой вопрос, – добавляет она и снова водружает очки на нос.

Она боится, что я проверяю ее. Знает, кто мой отец, и думает, что я на нее донесу. Сегодня учителя больше боятся учеников, чем наоборот.

– Да. Мне все совершенно ясно. Спасибо.

Эрна толкает меня в бок.

– Зачем ты спрашивала? – шепчет она, а я только пожимаю плечами: я сама не знаю ответа.

Придя домой после школы, я поднимаюсь к себе и достаю из-под матраса дневник. В пределах его покрытой геометрическим орнаментом обложки я могу быть абсолютно честна с собой. Дневник – мой единственный настоящий друг, проверенный товарищ, и в нем я пишу:

Как я скучаю по тебе, Карл! Без тебя дом стал совсем другим. Воздух в нем застоялся и застыл, и только твое тепло и энергия могут его согреть. Иногда скрипнет половица или зашелестит штора на сквозняке, и мне вдруг покажется, что это ты. Оглянусь – никого. И тогда я думаю, что это, наверное, души прежних хозяев, их горе, запертое в этих стенах, впитавшееся в кирпичную кладку, сочится из них наружу и отравляет нашу жизнь. Пожалуйста, возвращайся скорее…

Внизу, в холле, звонит телефон.

– Хочешь пойти в кино на «Операцию Михаэль?» – узнаю я сквозь треск голос Томаса.

– Настроения что-то нет.

– Пожалуйста, пойдем, Хетти. Я уже пригласил Эрну, и она согласилась. Это военная картина, – добавляет он, как будто против такого аргумента я точно не смогу устоять.

Впрочем, что угодно лучше, чем думать без конца о той девочке и о ее мерзкой мамаше, похитительнице чужих мужей, а еще о Вальтере и его злосчастном Кафке, который так и лежит, нечитаный, под моим матрасом.

Эрна и Томас ждут меня у кинотеатра.

– Быстрее, улитка! – кричит Эрна и машет мне рукой, когда я выскакиваю из трамвая и бегу к ним. – Начало через пять минут.

Наши места в середине зала. Лампы постепенно меркнут, стихают голоса вокруг. Яркий луч света из кинопроектора разрезает тьму над нашими головами, упираясь в большой белый экран. Клубы сигаретного дыма поднимаются к потолку, изгибаясь в луче.

Проектор стрекочет, я откидываюсь на спинку кресла – сижу между Томасом и Эрной – и смотрю киножурнал. Томас придвигается ближе, кладет руку на бархатный подлокотник между нами. Я поворачиваю к нему голову, но он смотрит на экран, где начинается фильм «Праздничный Нюрнберг». Голова Томаса совсем рядом, но повернута так, что в линзах его очков я вижу перекошенные отражения марширующих по экрану солдат.

Но вот Томас поворачивается, и теперь уже я чувствую на себе его взгляд. Он долго смотрит на меня, потом, наклонившись так низко, что его губы едва не щекочут мне ухо, говорит:

– Столько солдат, даже странно, что в Германии еще остались гражданские! – Его горячее дыхание влагой оседает на моей коже.

Я отодвигаюсь от него подальше и сосредоточиваюсь на картинах промышленного бума в Нюрнберге. Угольные шахты и рудники, громадные заводы, с конвейеров которых сходит бесконечный поток машин, фабрики, выпускающие одежду, бытовые при боры и оборудование. Промышленная мощь Германии. Неумолимый прогресс немецкого народа. «Германии, – сообщает голос за кадром, – завидует весь мир». Тем временем на экране уже приветственно ревут толпы, а улыбающийся Гитлер провозглашает, что хочет лишь одного – мира во всей Европе. И тут же новый кадр с тысячами марширующих сапог. Мира? Я вспоминаю калек из солдатского дома инвалидов. Вижу на экране танки, пулеметы, эскадрильи самолетов Люфтваффе. Мое сердце ноет, когда я думаю о Карле. Но на экране уже опять все по-другому: веселые люди катаются на роликовых коньках, танцуют, смотрят фейерверк. Киножурнал заканчивается, и весь зал взрывается неистовыми воплями, аплодисментами и криками:

– Хайль Гитлер!

Томас улыбается в полутьме; он так возбужден увиденным, что снова подвигается ко мне, еще ближе.

– Ох, боюсь, эта война кончится, не успев начаться, а я не успею повоевать!

– Почему все твердят о какой-то войне, когда Гитлер говорит, что хочет мира? – шепчу я в ответ.

– Потому что сначала надо показать этим мерзавцам, из какого теста мы сделаны! – Томас машет рукой в сторону опустевшего экрана. – Пусть эти свиньи знают: Гитлер взялся за дело крепко. А как еще это докажешь, если не войной? Так что сначала повоюем, а уж потом и мир, верно? – Он искоса смотрит на меня.

– Фюрер, наверное, знает, что делает, – говорю я, а сама думаю о Карле, таком беззащитном и уязвимом в этой крылатой железной коробке высоко в небе.

– Ну конечно знает. Он же наш вождь. Бог среди людей. У него есть План, в котором все просчитано.

– Надеюсь, воюет он лучше, чем пишет, – говорю я совсем тихо, чтобы никто не услышал.

К счастью, Томасу моя шутка нравится, и он смеется. Экран снова освещается, и начинается фильм.

Но после журнала о Нюрнберге основная картина выглядит как-то бледно и неинтересно, и я снова погружаюсь в свои мысли. Интересно, где сейчас папа – со своей другой дочкой? Может быть, он прямо сейчас щекочет ей круглый животик, а она заливисто хохочет? Я представляю, как папа с нежностью смотрит на ее мать, проводит ладонью по ее щеке, благодарит за то, что она родила ему такую чудесную девочку. Злость закипает во мне так, что перехватывает горло. Даже в кино мне не укрыться от своих мыслей. Куда бы я ни пошла, мне везде мерещится папа. От него нет спасения. Передышки и той нет. Я нетерпеливо ерзаю в кресле и вдруг замечаю, что Томас, оказывается, взял меня за руку. Я потихоньку высвобождаюсь.

Вот бы сейчас со мной был Вальтер, вот бы это он держал меня за руку.

Но нет, его сюда на пушечный выстрел не подпустят.

Когда мы выходим из кино, снаружи уже сумерки. Мы садимся на скамью напротив Томаскирхе. Высокие, чистые голоса доносятся из древнего храма, заливая пространство мощеной площади вокруг: в церкви поет хор мальчиков.

– У меня отец умер, – заявляет вдруг Томас, и его голос, монотонный и резкий, нарушает наше дружеское молчание.

Через меня словно пропускают электрический ток.

– Что случилось? – спрашивает Эрна.

– Из окна выпал, – отвечает Томас спокойно, даже равнодушно. – Мыл окно на четвертом этаже тюрьмы. Наверное, наклонился по неосторожности чересчур да и вывалился.

– Страх какой. Просто ужас, – говорит Эрна. – Как жалко.

– А мне нет! – тут же выпаливает Томас. – Из-за него вечно одни проблемы были. На войне он не был. Зато коммунистом был. Наци терпеть не мог. Короче, он был предателем и получил по заслугам. – Щеки у Томаса пылают; очки, как всегда, соскользнули на самую середину носа.

Эрна смотрит на него, вытаращив глаза от ужаса:

– Что ты! Нельзя радоваться смерти родного отца!

– А я и не радуюсь. Кто сказал, что я радуюсь? Только он сам во всем виноват. Он всегда делал что хотел, а мы из-за него страдали. В жизни зарплаты приличной домой не принес, вот и теперь по его милости мы торчим в этой сраной дыре, в Плагвице, а моя мать вкалывает до седьмого пота. Пашет на чертовой фабрике с утра до ночи, а мы едим всякую дрянь да глотаем фабричные дымы. Ты ведь его не знала, Эрна, так что где тебе судить. Вот Хетти понимает, о чем я. Да, Хетти? Нам без него лучше, и дело с концом.

Я ерзаю на лавке. Не приведи я тогда Томаса к папе, это сделал бы кто-нибудь другой, раньше или позже. И тогда пострадать могла вся семья. Так что я еще оказала им услугу, можно сказать.

– Мы правильно поступили, Томас, – говорю я тихо. – Я знаю, что тебе пришлось несладко, но ты держишься молодцом, настоящий герой.

Эрна смотрит на нас и ничего не понимает.

– Наверное, так оно и есть, – наконец произносит она. – Но я слышала, что такие случайные смерти в тюрьме… на самом деле вовсе не случайны. О лагерях вообще ходит много слухов, жутких слухов.

Я старательно не думаю о том, что говорил мне о них Вальтер.

– И что это за слухи? – спрашиваю я резко, с раздражением в голосе.

Отца своего наслушалась, не иначе. Повторяет за ним все подряд. Безупречная Эрна, кажется, становится не такой уж безупречной? Неужели я все же ошиблась и надо было сообщить о взглядах герра Беккера папе?

Лицо Эрны на миг затуманивается. Между бровями залегает морщинка.

– Я не говорю, что те, кто поступал неправильно, не заслуживают тюрьмы… Все дело в том, что из тех, кому «ограничили свободу в целях защиты», слишком многие попали в лагеря, а условия там ужасные. А еще я слышала, что, когда у них заканчиваются сроки, дату освобождения всеми правдами и неправдами отодвигают, а потом человек внезапно умирает или его убивают при попытке к бегству.

– Кто это тебе сказал?

Эрна тут же умолкает и едва заметно покачивает головой.

– Эрна, нельзя слушать такие вещи. Ты же знаешь. – Я гляжу ей прямо в глаза.

– Правду бывает так трудно отличить от сплетен… – Она осторожно выбирает слова. – И все равно семья Томаса имеет право знать, как случилось, что их отец погиб. Внезапная смерть наводит на подозрения…

– Да откуда тебе знать? – напускаюсь я на нее. – Не говори о том, о чем не имеешь никакого понятия. Томасу и без тебя тяжело.

– Да нет, все в порядке, Хетти. – Томас тоже хмурится. – Слухов и правда много. Просто не надо верить всему, что слышишь, Эрна. Слухи распускают ублюдки, враги Рейха. Этих хлебом не корми, дай нагадить.

Эрна ненадолго умолкает.

– Что ж, извини, Томас.

Мы сидим молча, перевариваем новость о смерти отца Томаса. Кажется, сто лет прошло с тех пор, как мы с Томасом, двенадцатилетние, стояли плечом к плеч у в папином кабинете. Как же все изменилось с тех пор. Даже хлюпик Томас и тот, похоже, становится мужчиной.

Подняв голову, я смотрю сквозь голые ветки большого платана на узкие цветные окна церкви, освещенные изнутри, а голоса мальчиков, такие нежные и приятные, вдруг поднимаются на невероятную высоту и резко замолкают. На площади становится тихо.

Простившись с Томасом, мы с Эрной рука об руку идем домой по улицам, на которых уже зажглись фонари. Мы снова лучшие подруги, недавние разногласия из-за лагерей забыты. Начинается дождь, сначала мелкий, но постепенно усиливается. Пахнет мокрой, жирной землей. Машины едут, шелестя ши нами по лужам, огни фар отражаются в черных блестящих мостовых.

– Все меняется, а мне так хочется, чтобы все оставалось по-прежнему, – внезапно вырывается у меня.

Я думаю о том, как просто было жить раньше, когда не надо было выбирать слова, прежде чем сказать что-то друг другу; когда Вальтеру и его родным не приходилось прятаться от людей; когда я еще не знала о папе и другой девочке.

Эрна задумчиво смотрит на меня:

– То есть, по-твоему, ничего хорошего в будущем нас не ждет?

– Не знаю, просто сейчас мне так не кажется.

Сказать или не сказать? Я уже жалею, что вступилась за Томаса. Вдруг Эрна больше не захочет говорить со мной по душам?

– Почему же нет? – возражает она преувеличенно радостно. – Впереди еще столько удовольствий. Концерт в Гевандхаусе. Танцы в БДМ. Вдруг удастся поцеловаться с каким-нибудь симпатичным офицером из вермахта? – Она пихает меня в бок. – Чего еще хотеть девчонкам, а?

Ей удается меня растормошить, и я улыбаюсь, несмотря на меланхолию, которая, кажется, угнездилась во мне навсегда.

– Правда, Хетти, что с тобой такое?

– Так. Ничего. По Карлу, наверное, соскучилась, вот и все.

– Ну конечно. Как он там?

– Кажется, хорошо. Хотя он не особо часто мне пишет.

– Ты, наверное, ждешь не дождешься, когда он приедет.

– Кто знает, когда еще это будет.

– На Рождество, разве нет? Он ведь говорил… – Эрна осекается на полуслове.

– Что?

– Я хотела сказать, на Рождество он, наверное, приедет, разве нет? – частит она: слова так и сыплются у нее изо рта, налезая одно на другое, но шаг замедляется, и, глядя на нее, я даже сквозь дождь и сумерки вижу, как ее лицо заливает краска.

– Ты только что сказала «на Рождество» и еще «он ведь говорил»…

Вокруг меня все как в тумане, и я замираю, не зная, куда идти. Звуки долетают откуда-то издалека. И вдруг туман рассеивается, и я вижу все необычайно ясно. Все, что я упускала до сих пор. Как же я могла этого не понять? А может быть, понимала, только не хотела верить?

– Хетти…

– Почему ты знаешь, когда Карл приедет домой? – напускаюсь я на нее. – И почему я этого не знаю?

Меня вдруг начинает тошнить. Мой жакет совсем промок от дождя, и я чувствую, что плечи у меня тоже мокрые. С волос капает вода.

– Потому что он написал об этом в письме.

– В письме? И часто он тебе пишет?

– Не знаю. Я не считала.

– Три. Вот сколько писем он написал мне с тех пор, как уехал. Три. А тебе – больше или меньше трех, Эрна?

– Больше, – шепчет она. – Прости меня, Хетти. Я знала, что нужно было все тебе рассказать, но Карл боялся, что ты расстроишься, и я промолчала. Я поступила неправильно, теперь я это вижу.

– Не смей обвинять Карла!

Мы стоим под дождем, в темноте, и смотрим друг на друга.

– Я не обвиняю, я…

– Почему ты все от меня скрыла? Почему Карл решил скрыть все от меня? Мы же с ним всегда все друг другу рассказываем! И с тобой мы тоже делимся всем.

– Ну конечно. Я и собиралась поделиться с тобой, честно. Просто времени подходящего все не было.

– Ты трусиха, Эрна. Жалкая трусиха.

Значит, это была ее идея. Карл ни за что не стал бы от меня скрывать. Но она уговаривала его молчать. И уговорила. Я представляю, как она долго шепчет ему что-то на ухо. А потом они начинают смеяться надо мной, за моей спиной. Она настраивает его против меня. Моего родного брата! Моя так называемая лучшая подруга!

– Так, значит, это ты его девушка? – Я стараюсь держать себя в руках, не срываться на крик.

– Да.

Острая боль пронзает мне грудь. Карл мой. Я его Мышонок. А он все от меня скрыл. И она тоже все скрыла. Они оба исключили меня. Оба не хотят, чтобы я знала.

– И давно?

– Недавно. Всего несколько месяцев.

– Несколько месяцев! И ты ничего мне не сказала! А как же Курт? Ты его выдумала, сознайся! А еще просила меня не говорить твоим родителям! Боже мой! А как же наша дружба? Неужели она так мало для тебя значит? Или ты просто использовала меня, чтобы подобраться поближе к Карлу? – Я говорю с такой яростью, что капли дождя и слюны брызжут у меня изо рта вперемешку, делая меня уродливой и злой.

Папа. Карл. Эрна.

Трое самых важных для меня людей предали меня.

– Прости меня, – умоляет Эрна; мокрые волосы облепили ей голову, тонкая водяная пленка блестит на лице. – Я не думала, что ты так огорчишься. Мы собирались тебе сказать, честно, только сначала и говорить-то было не о чем, а потом Карл все равно собирался уезжать, и мы оба думали, что это не серьезно. Потом, после лета, после лагеря, мы оба решили, что это не так, но времени для разговора все как-то не находилось.

– И тогда ты выдумала себе парня и рассказала мне о нем. Почему, Эрна? Зачем тебе надо было скрывать от меня правду?

– Я не знаю. Это было глупо. Мне совсем не нравилось тебя обманывать. Честное слово, Хетти. Просто я боялась, что правда разрушит нашу с тобой дружбу.

– А теперь ее разрушила ложь, разве ты не видишь?

Эрна вся поникает от моих злых слов, я вижу, как у нее опускаются плечи. Я сделала ей больно, и мне это нравится. Мне приятно вымещать свою злость на той, кто не может дать мне отпор. Попробуй-ка я сказать что-нибудь такое папе или Карлу. А тут Эрна. Образцовая, безукоризненная Эрна. Уж ей-то я все выскажу, и с удовольствием.

Но ведь ты тоже не все ей рассказала.

О Вальтере я молчу ради его безопасности.

Так что это совсем другое дело.

– Уходи, Эрна, – наконец говорю я. – Оставь меня в покое. Я вас обоих ненавижу. Но тебя особенно. Ты грязная лгунья!

Я поворачиваюсь к ней спиной и бегу прочь под проливным дождем. В груди у меня все болит, я вымокла до нитки, но голоса в моей голове не умолкают, точно с цепи сорвались.

Что ты натворила?

Ты сама негодяйка, связалась с евреем!

Твой отец – мерзавец, завел себе тайную семью.

Ты только что потеряла лучшую подругу.

Хетти Хайнрих, ты самая большая дура в мире.

14 октября 1937 года

Повсюду, куда бы ни шла, я вижу Эрну. В школе. В БДМ. Она смотрит на меня печальными собачьими глазами. Но я не сдаюсь. И не прощаю ее. Чем больше я думаю о нашей ссоре, тем крепче становится моя уверенность в своей правоте. Наверное, папа опять гордился бы мной, если бы узнал, но мне уже все равно, что он обо мне думает. И вообще, Эрна не заслуживает прощения. Плюс это моя страховка на случай, если Ингрид все же решит заговорить. Если я поступлю так, то, когда дело дойдет до ее слова против моего, ей никто не поверит. Ведь все будут знать, на чьей я стороне.

Завтра в Лейпциге большой праздник, съедется вся партийная верхушка. Я должна подготовиться. Очиститься. Снова стать достойной похвалы фюрера.

Папа дома, работает. Я прижимаю ухо к закрытой двери его кабинета. Тихо.

– Войдите, – раздается из-за двери в ответ на мой стук.

– Папа, можно тебя на два слова? Я не отниму много времени.

Папа занятой человек. Еще бы, две работы, две семьи. Неудивительно, что он всегда выглядит усталым.

– Ну конечно, фройляйн Герта.

Он улыбается, когда я вхожу в комнату, и показывает мне на стул возле стола. И тут же давит очередную сигарету в пепельнице, полной недавних окурков. Несмотря на открытое окно, в комнате висит такая пелена дыма, что при первом же вдохе у меня сводит горло.

– Тебя что-то беспокоит?

Я молчу. Смотрю в его круглое лицо с обвисшими мешками кожи под глазами и подбородком. В бледно-голубые, такие знакомые глаза. Мне хочется закричать: «Ты и твоя мерзавка фройляйн Мюллер, вот что меня беспокоит! И еще ваше отродье, та девчонка! Ее ты тоже зовешь теперь Шнуфель?»

– Да, папа, немного, – говорю я вслух. – Одна мысль привязалась и не уходит.

В моей душе гниль. Я чувствую, как она прорастает мне в кости, просачивается в кровь. Но этот поступок очистит меня. Вернет на стезю добродетели. Я снова пойду по пути долга, повиновения и правды. Пути преданности Гитлеру.

Я откашливаюсь.

– Это насчет моей подруги Эрны и ее отца. Я кое-что слышала о них, и это меня беспокоит. – Слова легко срываются с моих губ.

– Продолжай.

– Я…

Вдруг перед моими глазами проносится тень. Это отец Томаса, он сорвался с четвертого этажа и падает в тюремный двор. Несчастный случай? Никто уже не узнает.

– Я занятой человек, Герта, но не настолько, чтоб ы не найти времени выслушать все о твоих тревогах и беспокойствах. Мне очень важно, чтобы ты понимала: ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку, – говорит папа. – В конце концов, без таких хороших девочек, как ты, где были бы сейчас и герр Гиммлер, и даже наш любимый фюрер, а? – И он улыбается мне, тепло и поощрительно.

Призрак Вальтера молит меня не поступать так, как нужно.

Чертов Гитлер! Эхо слов герра Беккера звенит в моей памяти.

– Я слышала…

– Ну, ну, что ты такое слышала, Шнуфель?

– Я слышала, как они говорили…

Зеленые глаза Эрны со скошенными внешними уголками проплывают перед моим взором. Ты ведь всегда будешь моей лучшей подругой… Отныне и навсегда. Я тяжело сглатываю. Папа смотрит на меня, ждет, когда я продолжу.

Целый калейдоскоп образов мелькает перед моим внутренним взором: мы с Эрной на площадке у школы; болтаем обо всем на свете, валяясь на ее кровати; маршируем с отрядом БДМ; лежим в палатке летнего лагеря БДМ, делимся самыми сокровенными надеждами и мечтами. И еще Вальтер. Божественный Вальтер, еврей.

Папа начинает терять терпение. Он бросает ручку на лежащий перед ним лист и громко фыркает:

– Что ты слышала?

Я расправляю плечи. Что ж, Эрна, обещание есть обещание. Хотя ты меня и предала, я не стану отвечать тебе тем же.

– Извини, папа… Они так хотели достать билеты в первый ряд на ежегодный праздник гитлерюгенда, но у них ничего не вышло. – Я чувствую, как у меня на лбу выступает испарина. – А ведь герр Беккер такой поклонник фюрера. Вот я и подумала, если бы ты смог потянуть за нужные ниточки, чтобы они получили билеты в первый ряд, им было бы так приятно.

Я наблюдаю за тем, как меняется выражение папиного лица. Вдруг он начинает громко хохотать:

– И это все?

Ничего лучше я не придумала.

– Так ты сможешь?

– Нет, Герта. Первые ряды зарезервированы для важных людей и их семей.

– Какая ж алость!

– Так он, говоришь, восхищается Гитлером? И его дочка Эрна тоже? О ней хорошо отзываются. Я сам расспрашивал о ней твоего брата, ведь она твоя близкая подруга. Так вот, Карл сказал, что ее уважают в гитлерюгенде. Именно с такими людьми тебе и следует дружить. Впрочем, я еще подумаю. Может быть, удастся подкинуть им приглашение на праздничный прием. Посмотрю, что можно сделать.

– Спасибо, папа. Они будут так тебе благодарны.

– Я ничего не обещаю. Ты что-то еще хотела сказать?

– Нет, это все.

– Ну тогда дай мне работать. У меня много срочных дел.

Взмахом руки папа отпускает меня, а сам немедленно погружается в лежащие перед ним документы. Я вижу его макушку, когда он склоняется над недописанным письмом. Ручка в его руке яростно царапает бумагу.

Ты неудачница, Герта Хайнрих. Слепой червь. Поставила свои интересы выше интересов Фатерланда. Когда-то ты поклялась быть верной мне. А теперь что же? Изменила?

Тошнота возникает где-то в желудке. Гниль все еще во мне, и я знаю лишь один способ избавиться от нее раз и навсегда. Знаю, но боюсь.

Мама уехала с визитом в Бургхаузен. Там есть приют и школа, где сирот воспитывают под наблюдением СС, и она хочет поучиться, чтобы скопировать его устройство для детского дома, который затевает сама. Папа закрылся у себя. Значит, я все равно что одна в доме. Отсутствие Карла я чувствую еще острее, чем раньше.

Не зная, чем себя занять, я иду в комнату с видом на сад. Там уже не так красиво, как прежде: яркие краски лета поблекли, большое дерево у изгороди сбросило всю листву, и дом в его ветвях кажется огромным и неуместным, словно гнездо какой-нибудь сказочной нечисти. Вдруг меня охватывает тоска по Эрне. Вот пойду к ней, попрошу прощения за все, что наговорила, и расскажу ей про Вальтера. Но нет, на это меня не хватит. На журнальном столике лежит свежий номер «Ляйпцигера». Я беру его и от нечего делать начинаю просматривать заголовки.

ВСЕГЕРМАНСКИЙ ТУР

ГЕРЦОГА И ГЕРЦОГИНИ ВИНДЗОРСКИХ!

НОВАЯ АВТОМОБИЛЬНАЯ КОМПАНИЯ

«ФОЛЬКСВАГЕН»

ПЛАНИРУЕТ НАЧАТЬ ВЫПУСК

ДЕШЕВЫХ АВТОМОБИЛЕЙ,

ДОСТУПНЫХ КАЖДОМУ!

БРИТАНСКАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ ПОСЕТИТ ЛЕЙПЦИГ,

ЧТОБЫ УБЕДИТЬСЯ В ПРОТЯЖЕННОСТИ

И КАЧЕСТВЕ НЕМЕЦКИХ АВТОДОРОГ

И вдруг:

ИЗВЕСТНАЯ НЕМЕЦКАЯ АКТРИСА

БРОШЕНА В ТЮРЬМУ ПО ОБВИНЕНИЮ

В ОСКВЕРНЕНИИ РАСЫ

Известная и прежде высоко почитаемая актриса Дора Хек предстала перед судом по обвинению в чудовищном преступлении – осквернении расы. Необычность данного дела в том, что обвиняемая в антигерманском поведении – женщина, хотя женщины чаще являются жертвами насильников или растлителей-неарийцев. Однако в данном случае актриса, близкая, по сведениям некоторых источников, к лицам из высших эшелонов Партии, отправилась в Лондон под видом проведения рекламной кампании своего последнего фильма. Агенты гестапо, получив предупреждение ответственного гражданина Рейха, проследили за ней и выяснили, что она тайно встречается и имеет половую связь с немецким евреем, живущим теперь в Лондоне. По возвращении в Германию актриса была арестована и предстала перед судом, который признал ее виновной. Перед тем как отправить фройляйн Хек по месту отбывания срока наказания, определенного судом, ее обрили наголо и провели по центру города в назидание тем, кто захочет повторить подобное преступление.

Боже мой! Я, как ужаленная, в панике отшвыриваю газету. Нет, половой связи у нас не было, но мы же целовались. Это тоже считается? Наверняка да. Господи, а вдруг папа узнает?! Вдруг Ингрид предупредит гестапо, чтобы они следили за мной?

Вот теперь у меня точно нет выбора, и времени тоже больше нет.

В прихожей мама с папой, нарядные, в вечерних туалетах, ждут, когда за ними придет машина. Мама недавно вернулась из приюта и все еще бурлит энтузиазмом. В руке у нее книга «Воспитание идеального немецкого ребенка. Пособие для современных матерей».

– Кладезь советов о том, как закалять подрастающее поколение. Моим сиротам будет полезно, – говорит она. – Не засиживайся, Хетти. Мы придем поздно. Сначала ужин у судьи Фукса, потом опера.

Подъезжает автомобиль. Мама торопливо натягивает перчатки, надевает шляпу, набрасывает на плечи меховой палантин, обувается, и они с папой выходят, оставив в прихожей сложный шлейф запахов: мужского одеколона, табачного дыма и тонкого цветочного аромата женских духов.

У себя в комнате я сую руку под матрас, вынимаю оттуда Кафку и долго смотрю на книгу. Было время, когда я с восторгом, не отрываясь, прочла бы ее от корки до корки. Мои пальцы и теперь тянутся к ней, и я открываю первую страницу. Читаю, но не могу сосредоточиться. Строчки плывут, слова будто играют в чехарду на странице. Наверное, это результат моего негерманского образа мыслей. Нет, надо от нее избавляться. И чем скорее, тем лучше. Захлопнув книгу, я сую ее в карман.

Спускаюсь на кухню. Куши давно уже стал моим постоянным предлогом для выхода на улицу. Из-за двери слышен голос Ингрид.

– Да я своими глазами видела, Берта, Богом клянусь! – раздраженно говорит она. Кухарка что-то бубнит себе под нос. – Нет, с этим надо что-то делать. Я хочу сказать…

Я открываю дверь и вхожу, оборвав Ингрид на полуслове. При виде меня она вздрагивает.

– С чем надо что-то делать? – спрашиваю я.

Горничная сидит на одном стуле, положив ноги на другой. В руке у нее чашка чая. Берта чистит картофель, стоя у раковины.

– Извините. – Ингрид нарочито медленно снимает ноги со стула. – Никого не хотела обидеть.

– Ты что-то рассказывала, – настаиваю я. – Продолжай, не стесняйся.

Щеки горничной вспыхивают, она поворачивается к Берте, точно ища поддержки. Но та лишь пожимает плечами и продолжает работать.

– Ничего особенного, фройляйн. Так, сплетню одну в рыбной лавке утром слышала. Люди сейчас болтают, вы же знаете. Все друг за дружкой шпионят, с доносами бегают. Каждый на соседа зуб точит. А если на тебя кто донесет, то как доказать, что ты ничего плохого не сделал?

Заливаясь краской, я прохожу через кухню, беру со стены поводок и склоняюсь над Куши, чтобы скрыть свое пылающее лицо. Дрожащими пальцами пристегиваю поводок к ошейнику.

– Если человек соблюдает закон, то бояться ему нечего. Только те, кому есть что скрывать, должны бояться, – говорю я и наконец нахожу в себе силы взглянуть ей прямо в глаза. – Пойду погуляю с собакой. Когда вернусь – не знаю.

– Что, гулять в темноте?! – тут же возмущается Ингрид.

– Ох, фройляйн Герта, вашему отцу это не понравится, – предупреждает Берта.

– Я гуляю здесь, в Голисе, – твердо отвечаю я. – По освещенным улицам. Что может случиться со мной в таком респектабельном районе?

И вообще, чтобы выйти из дому, мне незачем просить разрешения ни у кухарки, ни у горничной.

По улице я иду быстро. Меня тянет к нему. Никакого плана у меня нет – просто пойти туда, где он живет, ходить там по тротуарам, по которым он ходит каждый день, дышать тем же воздухом, которым дышит он, и все это время изнемогать от боли при мысли о том, что я должна сделать. Рядом со мной цокает когтями Куши.

Мы идем по каменному мостику, под которым тихо течет река. Задержавшись на миг у перил, я заглядываю вниз. Вдыхаю густой влажный запах, слушаю, как вода с журчанием гладит старинные опоры. Голова вдруг начинает кружиться, и тут же приходит мысль: а что, если наклониться пониже, и… Но темный провал пугает, и я, отпрянув, тороплюсь оставить позади переулок без фонарей. Скорее назад, к свету, к людям.

Северная часть Гинденбургштрассе – широкая оживленная зеленая улица; внушительные здания тянутся вдоль тротуаров, полускрытые кронами деревьев. Я медленно иду мимо витрин: галантерейный магазин, бакалея, кафе, лавка мясника. Все закрыто, работает лишь небольшое кафе на углу и цветочный магазинчик рядом. Но и он уже закрывается: старик и мальчик, оба в длинных передниках, снимают с уличной витрины цветы и вносят их внутрь.

– К сожалению, это все, что я могу предложить вам сегодня, – говорит владелец магазина кому-то внутри. – Может быть, завтра у меня будут другие остатки, так что приходите к закрытию, если сможете.

Хозяин с помощником отходят от двери, пропуская наружу человека в шляпе, надвинутой на самые глаза. Под мышкой у него завернутый в коричневую бумагу букет сирени. Широко шагая, он уходит.

Движение на улице вдруг замирает.

Тротуар уходит у меня из-под ног.

Не может быть.

– Вальтер?

Он оборачивается. Смотрит удивленно, приоткрыв рот. «Ингрид, гестапо», – мелькает у меня в голове. Оказывается, я не готова его увидеть. Что же делать – бежать? Но я стою, и время тоже как будто остановилось, а он уже подходит ко мне.

– Хетти! К-как ты меня нашла? – спрашивает он с запинкой, но сдержанно.

– Я не ожидала тебя увидеть…

– А?

– Я хочу сказать, какой у меня был шанс… – шепчу я.

Нам обоим неловко. Вальтер делает шаг назад и прислоняется плечом к стене.

– Почему ты не пришла в воскресенье? – нарушает он недолгое молчание.

– Я собиралась. Но за неделю столько всего произошло. – Я умолкаю; мы стоим у всех на виду, на самом перекрестке. – Послушай, здесь есть где поговорить? По-настоящему? Мне надо тебе кое-что сказать. – Я вспоминаю, зачем пришла. Но почему-то в присутствии Вальтера вся моя недавняя решимость тает, как снег под лучами солнца.

Он кивает и отделяется от стены.

– Да, есть одно местечко неподалеку. Кафе, его держит семья моей знакомой, Лены. Ей можно доверять, – добавляет он, поворачивается ко мне спиной и быстро идет вперед.

Я – за ним, как тень. Центральная улица уже позади, еще пара-тройка поворотов – и мы в убогом переулке, где среди ветхих домов примостилось на углу обшарпанное старое кафе. Вальтер толкает дверь, звякает колокольчик. Привязав Куши к столбу, я вхож у следом.

Единственный посетитель, мужчина, сидит и курит, уткнувшись в газету. За прилавком – молодая смуглая женщина сомнительной расовой принадлежности. Вальтер выбирает столик и делает мне знак садиться.

– Добрый вечер, Лена, – улыбается он женщине за прилавком. – Нам два чая, пожалуйста.

– Уже несу, – отвечает она и принимается звенеть чашками.

Вальтер, искоса поглядывая на человека с сигаретой, наклоняется ко мне. Его лицо смягчается.

– Так почему ты не пришла в воскресенье?

– Когда мы были в «Саламандере», мне показалось, что за нами следят. Теперь я точно знаю – так и было.

– Кто же нас видел? – Голос Вальтера звучит спокойно, но я вижу, как каменеют его плечи.

– Наша горничная Ингрид.

– Паршиво.

– Да. – Мы смотрим друг на друга через стол. – Правда, тебя она вряд ли помнит. А если и помнит, то не знает, что ты… – Я умолкаю.

И снова думаю о том, ради чего пришла. Надо выпить чая и сказать ему. Сейчас. Немедленно.

– Вообще-то, Вальтер, – говорю я и делаю глубокий вдох, – я… я решила, что надо положить этому конец.

Он меняется в лице. Я отвожу глаза, стискиваю под столом руки. Ну же, будь сильной.

И я пересказываю ему статью из «Ляйпцигера» о той актрисе.

Вальтер слушает молча, ногтем одного большого пальца поддевая кутикулу другого.

– Это слишком опасно. Для нас обоих. – Я вытаскиваю из кармана томик Кафки. – Прости, но я не могу это читать.

– Хетти…

Он забирает у меня книгу и опускает ее в карман. Смотрит мне в лицо. В его глазах я вижу боль. Мои пальцы невольно касаются его руки, которая лежит на столе. В горле встает ком, когда я представляю свое будущее без него: без наших прогулок по воскресеньям, без его теплой руки в моей, без прикосновений его губ, без его запаха. Это и еще то, что я узнала на минувшей неделе, – сначала о папе, потом о Карле с Эрной – обрушивается вдруг на меня непомерным грузом.

К столу подходит Лена с подносом, и я убираю руку. Постреливая на меня любопытными темными глазами, она ставит перед нами две чашки, чайник и возвращается за прилавок. Берет тряпку и начина ет его полировать, особенно тот угол, что ближе к нам. Вальтер замечает мой настороженный взгляд.

– Не бойся, – говорит он, – Лене ты можешь доверить и мою жизнь, и свою собственную. Она не выдаст. Ей ведь тоже есть что терять, не меньше, чем нам.

Я успокаиваюсь. И начинаю снова:

– Вальтер, ты должен знать, это не потому, что мне так хочется…

Смерив меня долгим взглядом, он берется за чайник.

Я слежу за плавными движениями его сильных рук. Надо же, казалось бы, ничего особенного, но я никогда не видела, чтобы папа наливал маме чай.

Поднося чашку к губам, я поднимаю глаза на Вальтера.

Но он отводит взгляд, и я вижу, как перекатываются у него желваки.

– Знаешь, – говорит он надтреснутым голосом, – у нас столько всего забрали. Столько отняли. Ты стала моей единственной отрадой. Когда я встретил тебя, то подумал: к черту наци! Буду любить кого хочу. Как они, со своими гадкими законами, смеют считать меня не ровней себе. Как смеют заявлять, что я недостоин тебя, когда ты сама считаешь иначе. – Он откидывается на спинку стула. – И все же они, похоже, выиграли.

– Прости меня, – шепчу я.

Вальтер поникает. Плечи его опускаются, взгляд потухает. Я не знаю, что сказать, и лихорадочно подыскиваю слова.

– Я узнала, что у папы есть любовница, – вдруг выпаливаю я. – И ребенок от нее. Девочка.

Вальтер ставит чашку на стол:

– О боже! Какой ужас!

– Я видела их вместе.

Его рука тянется к моей, скользит по ней кончиками пальцев, ложится рядом.

– Мерзавцы-нацисты! У них у каждого по любовнице.

Слова Вальтера для меня как удар под дых, и я чувствую, как что-то с хрустом ломается у меня внутри.

– При чем тут то, что папа нацист? Не забывай, Вальтер Келлер, я тоже одна из них!

Кто-то чужой завладел моим мозгом и выталкивает из меня эти слова.

Вальтер откидывается на спинку стула. Его глаза буравят меня так, что я съеживаюсь.

– Не понимаю, на чьей ты все-таки стороне?

– При чем тут это? Я не о сторонах сейчас говорю. Я на нашей стороне. На твоей. Хотя… нет, не знаю.

Я оглядываюсь. Другой посетитель ушел, забыв на столе газету. Мы остались одни.

– Сегодня я подошла к папе. Думала, что если Ингрид узнает, кто ты, и начнет болтать, то будет ее слово против моего, верно? Отец поверит мне, а не ей, если у него не будет причин сомневаться в моей преданности Партии, и я решила рассказать ему об отце Эрны. Однажды я слышала, как он ругал Гитлера последними словами…

– Хетти! Как ты можешь? Не смей прикрывать мной свою низость!

– Тсс!

Он оглядывается. Лена по-прежнему за прилавком, больше в кафе никого нет.

– Я и не прикрываю, – шепчу я, наклоняясь к нему. – Просто хотела, чтобы ты знал правду.

Меня прошибает пот. Я пришла сюда, чтобы проститься с Вальтером, а не исповедоваться ему и уж тем более не ругаться с ним. На чьей я действительно стороне? Нацистов или евреев? Разве можно сочувствовать тем и другим сразу? И потом, кому именно я сочувствую – только Вальтеру или всем им? Боль пульсирует у меня в висках.

– Я не понимаю. – Гримаса искажает его лицо. – Ты называешь себя нацисткой, а сама радуешься встречам со мной, слушаешь, что я говорю о на цистах. Мы целуемся. А потом ты опять защищаешь их. Неужели я так сильно ошибся в тебе, Хетти? – В его глазах вспыхивает огонь. – Может быть, ты и мои слова пересказываешь папе?

– Конечно нет!

– Откуда мне знать? Почему для меня ты делаешь исключение?

Мне становится жарко.

– Ты не ошибся во мне. Правда в том, – а я хочу говорить тебе только правду… – Я снова кладу ладонь ему на руку, но он отдергивает ее. – Я согласна не со всем, что говорит Гитлер. Хотя, если подумать, он во многом прав. Что, например, плохого в том, чтобы ставить общее благо выше личного? В конце концов, наш народ и его будущее важнее всего остального. И разве его «брак с Германией» тому не подтверждение? Никаких классовых перегородок; процветание для всех; закон и порядок для всех – разве это плохо? Навести порядок в мире; искоренить болезни. Научиться контролировать психические отклонения. Поставить науку на службу человеку с тем, чтобы сделать его лучше, совершеннее. Что в этом так уж неверно? Кроме того, Гитлер первым в истории признал вклад женщины в жизнь общества, поставил труд жены и матери на равных с работой по профессии.

– Но это лишь слова, Хетти, лживые, двусмысленные, которыми он манипулирует сознанием людей. Не слушай, что он говорит, Хетти. Смотри, что он делает и к чему приводят его дела. Его речи – отрава. Подумай об этом. Все же так просто!

«Я не знаю! – хочется завизжать мне. – Я ни в чем больше не уверена!»

– Вспомни, что происходит на самом деле, – повторяет Вальтер. – Люди боятся, доносят друг на друга, никто никому не верит. Свободы не осталось совсем. Нельзя больше говорить, думать, чувствовать, что хочешь. Он решает за нас, кого нам любить, кого ненавидеть, какие иметь мысли. А ведь это прямое оскорбление «народных масс»: выходит, он считает, что немцы – народ бестолковый? Вот он и правит ими, как умеет, а способ у него один: подавляй и принуждай; разделяй и властвуй. А женщины? О, их он превозносит до небес. Рассуждает об их ключевой роли в Тысячелетнем рейхе. Только почему-то эта роль до жути однообразна: раз женщина, значит жена и мать. Вот и весь репертуар. Так что ум женщине вовсе ни к чему. Наоборот: чем глупее, тем лучше. А ты, Хетти, с твоей любознательностью, с твоим гибким умом и независимостью суждений? Да тебе просто не будет места в этом мире.

– Перестань! – В голове у меня сумбур. Я вся горю. В висках уже не стучит, а грохочет. – Хватит! – Я закрываю лицо руками.

Вальтер смотрит на меня. Ждет. Его лицо перекошено гневом. Он сердится на меня.

– Не хочу тебя больше слушать, – говорю я. – Мне пора.

Он хватает меня за руки:

– Ты только представь, что это значит: жить в свободной стране. В стране, где никто не следит за твоими мыслями – правильные они, прогерманские или какие-то другие. В стране, где можно говорить все, что вздумается.

– Это бардак, а не страна! – выпаливаю я в ответ. – В такой стране людей убивают и грабят на улицах, озверевшие толпы слоняются по городам, как у нас до Гитлера…

Звякает дверной колокольчик, входит пожилая пара. Мы с Вальтером умолкаем, но даже по нашим напряженным позам, наверное, видно, что мы только что ссорились.

– Лена, дорогая, добрый вечер, – произносит пожилая дама в очках, снимая шляпу. – Мы оба истомились без твоего штруделя. Надеюсь, у тебя найдется для нас кусочек?

– Конечно. Выбирайте столик, свободных мест сегодня полно, – отвечает Лена, бросая на нас взгляд.

Вальтер снова берется за чайник. Я подношу чашку к губам, но чай оказывается едва теплым.

– Вовсе не обязательно. – Вальтер тихо продолжает наш спор. – Зато в такой стране можно быть кем угодно. Ходить в синагогу или не ходить. Стать ученым. Адвокатом. Врачом. Дружить с теми, кто тебе симпатичен. Жениться на той, кого любишь.

Он говорит соблазнительно, прямо как Гитлер. Только слова у них разные. И обещания тоже. Я мечусь между ними, как бабочка, подхваченная ураганом.

– Я никогда не была нигде, кроме Германии. И не знаю, как живут люди в других странах. А ты?

– Я тоже. – Он качает головой и снова понуро опускает плечи.

Кто же из них прав? А кто ошибается?

Подходит Лена:

– Могу я предложить вам еще что-нибудь? – В ее темных глазах тревога.

– Нет, спасибо, Лена. Мы уже уходим, – отвечает Вальтер, не сводя с меня глаз.

Я смотрю в них, погружаюсь в их прекрасную крапчатую синеву. Сколько соблазна в их взгляде, и как он притягивает меня. Но я не должна поддаваться, я должна быть сильной. Нет, надо прекращать это все, пока еще не поздно.

– Мне пора. – Отодвинув чашку, я встаю.

Глядя на Вальтера, я стараюсь видеть его тем, кто он есть на самом деле. Не обычным молодым человеком, а евреем, который только что пытался меня соблазнить.

– Да, – отвечает он и проводит рукой по непокорным волосам.

– Наверное, я не приду в воскресенье. Думаю, так будет лучше.

– Да, – повторяет он и опускает глаза. – Как скажешь. Наверное, так действительно лучше.

– И, просто чтобы ты знал, – шепчу я, проходя мимо него к выходу, – я ничего не сказала папе про отца Эрны. Духу не хватило.

3 ноября 1937 года

Перед сном я записываю в дневнике вот что:

Я знаю, что это не должно меня волновать. Ведь я вряд ли увижу тебя снова. Но почему-то я не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо. Хотя какая мне, в сущности, разница? Ты – еврей. У тебя нет никаких прав на мое сердце. Ты и мизинца моего не стоишь. Ты ограниченный, видишь все так, как выгодно тебе. А еще ты коварный и вкрадчивый, это видно по тому, как ты пролез в мое сердце, завладел моей душой. Моим разумом. Я не могу думать ни о чем, кроме тебя, мне отчаянно хочется быть с тобой, и в то же время я знаю, что это невозможно. Все, что я прежде знала, ты перевернул с ног на голову и теперь заставляешь меня думать о том, о чем мне думать не положено. Раньше, до тебя, я была счастлива. Я умела различать правду и ложь. Теперь во мне все сломалось и перепуталось. И я хочу ненавидеть за это тебя, Вальтер Келлер. Но не могу. Неужели я влюбилась? Неужели так это и бывает?

Когда после обеда я прихожу в БДМ, то сразу вижу Эрну, она скатывает бинты. При виде меня она торопливо отводит глаза. Значит, делать первый шаг придется мне. Как же начать? Я так скучаю по тебе, моя лучшая подруга, какая же я была дура! Кстати, я тоже скрыла от тебя кое-что такое, по сравнению с чем твоя тайна яйца выеденного не стоит. Ты меня простишь?

– Привет, Эрна. Как дела?

Наши глаза встречаются. Ее, зеленые, уже не блестят, как прежде; лицо осунулось, побледнело.

– О, Хетти… – Она торопливо озирается и почти шепотом продолжает: – Я так по тебе скучаю. Ты простила меня?

– Я? Тебя?

– Я так жалею, что не рассказала тебе про нас с Карлом.

– Ох, Эрна! Это я должна просить у тебя прощения. Разоралась тогда из-за ерунды, как дура…

Но Эрна трясет головой, в глазах у нее слезы.

– Нет, я не должна была тебе лгать. Хорошие подруги так не поступают.

Я вспоминаю, как чудом удержалась, чтобы не донести на ее отца, и чувствую, что внутри у меня все переворачивается.

Эрна аккуратно укладывает скатанные бинты в коробку, закрывает ее крышкой. Потом вытирает глаза тыльной стороной ладони, и я замечаю, что руки у нее дрожат.

Молча я смотрю, как крупные слезы катятся из глаз Эрны по ее фарфоровым щекам.

– Эрна, ты и я… мы обе не идеал.

Она отвечает мне глухим смехом и сморкается.

– Только не ты, Хетти. – Эрна сворачивает носовой платок, кладет в карман. – Ты почти совершенство.

– Да ты что? – Я едва не поперхнулась. – Вот уж нет!

– Да, да, ты хорошая. – Зеленые глаза Эрны прикованы к моему лицу. – Ты всегда поступаешь правильно. Ты умная, красивая, смелая. Ты защищаешь своих друзей, даже когда они совершают ошибки. Тебя все любят. Я не достойна такой подруги, как ты.

– Ох, Эрна, если бы ты знала. Я совсем не такая, как ты думаешь…

– Что ты имеешь в виду?

– Я все тебе расскажу, только дай слово…

– Конечно! Я не проболтаюсь!

Но мы уже не одни. Слишком много ушей вокруг, слишком близко. Мое сердце громко стучит. Мне мучительно хочется поговорить с Эрной о Вальтере, но здесь это слишком опасно. И потом, я ведь не собираюсь видеться с ним снова, так что с разговором можно и подождать. До лучших времен, когда мне будет не так больно. Быть может, настанет день, когда вся история с Вальтером превратится для меня в забавное приключение. Вот тогда мы и посмеемся над ним с Эрной. Не раньше.

– Не здесь, – говорю я. – И не сейчас. Особенно не сейчас.

– Хетти…

В комнату входит фройляйн Акерман, и болтовня сразу стихает.

– Хайль Гитлер! – приветствуем ее мы.

– Хайль Гитлер! – отвечает она с улыбкой и раскрывает медицинскую сумку.

В воскресенье я просыпаюсь еще до рассвета. Тихий дом полон мерным дыханием спящих обитателей. На встречу с Вальтером я не иду, так чего же тогда я лежу здесь с открытыми глазами? Я долго ворочаюсь с боку на бок, но сон не возвращается ко мне, и я решаю встать. В конце концов, выгуляю собаку, раз уж проснулась.

В мертвой тишине дома я крадусь на кухню, беру Куши и возвращаюсь с ним в прихожую, где надеваю пальто, шляпу и перчатки и выхожу из дома, тихонько затворив за собой железную калитку. Выбор маршрута для прогулки я предоставляю Куши. Пес решительно сворачивает к реке. Я тяну его за поводок в другую сторону, но напрасно. Впрочем, Вальтер ведь все равно не придет, так почему бы не пойти туда, куда хочет Куши?

Небо на востоке уже светлеет, когда я приближаюсь к мосту. На середине его горбатого пролета я подхожу к каменным перилам и, как делала уже много раз раньше, смотрю вниз, на текущую подо мной воду. Вдруг кто-то появляется на пустынной дороге, и я поднимаю голову, а Куши, который пристроился было у моих ног, вскакивает и радостно молотит меня хвостом по икрам.

Несколько секунд – и он рядом. Звук его шагов тонет в журчании реки, от утреннего холода он ежится, несмотря на пальто. Мы всматриваемся друг в друга сквозь серую мглу зимнего рассвета.

– Не думала, что ты придешь.

– Тогда почему же ты здесь, фройляйн Герта? – насмешливо спрашивает он.

До отвращения самоуверен, как всегда.

– Выгуливаю собаку.

– Ну да, конечно. Во всем Лейпциге ведь нет другого места…

– Мне нравится гулять здесь. А ты? Какие у тебя причины быть здесь сейчас?

– Я пришел, чтобы увидеть тебя.

Он стоит рядом со мной, прислонившись к перилам, и мне вдруг хочется, чтобы он обхватил меня рукой за плечи и притянул к себе.

– Почему ты был уверен, что найдешь меня здесь?

– Просто предчувствие. – Он смотрит на меня.

Расстояние между нами так мало, что я чувствую его теплое дыхание. На его губах играет самоуверенная улыбка.

– Считаешь себя неотразимым, Вальтер Келлер? С чего это ты решил, будто я сплю и вижу, как бы увидеть тебя еще разок?

Он качает головой и отводит глаза. Смотрит на реку.

– Ничего я не считаю. Просто наудачу пришел. Но я очень рад, что застал тебя здесь, правда рад. Не буду отрицать, что меня влечет к тебе и мне хорошо рядом с тобой, несмотря на все наши разногласия, несмотря на опасность. Нет, не просто хорошо: быть рядом с тобой для меня блаженство. Но если ты сейчас, глядя мне в глаза, скажешь, что больше не хочешь меня видеть, то я повернусь и уйду и никогда не потревожу тебя снова.

И он поворачивается ко мне всем телом. Уже почти совсем рассвело, и я хорошо вижу его лицо, каждую черточку. Я набираюсь мужества, чтобы сказать ему: уходи и никогда не возвращайся. Ты мне не нужен. Ты опасен для меня, уйди из моей жизни. О, мой фюрер, помоги мне, дай мне силы.

Но язык словно прилип у меня к гортани.

Мы стоим, смотрим в глаза друг другу и молчим. Вокруг тишина, только вода журчит под мостом.

– Что, не можешь? – спрашивает он совсем тихо, и я опять слышу в его голосе насмешку.

Мое нутро вспыхивает, мне хочется его ударить. Молотить его по груди сжатыми в кулаки руками. Но не только это. Я вдруг понимаю, что еще сильнее мне хочется влезть ему прямо под кожу, слиться с ним воедино.

И я молчу.

Он наклоняется ко мне – расстояние между нами и так почти незаметно, – и его губы, теплые и легкие, как воздух, касаются моих. Я каменею, становится нечем дышать. И тогда он целует меня, по-настоящему. Языком раздвигает мне губы, обхватывает меня обеими руками, прижимает к себе. Я растворяюсь в нем и в этом мгновении.

Вдруг я вспоминаю обещание, которое дала себе, и делаю шаг назад.

– Прости меня, – шепчет Вальтер. – Я не должен был…

– Да. Не должен.

– Я больше не буду…

– Я… вообще-то, мне понравилось. Мне нравится, когда ты меня целуешь. Но я не могу…

– Давай… давай насладимся хотя бы тем, что есть у нас сейчас. Кто знает, что нас ждет дальше? Может, – тут он берет меня за руки, – нам все же убежать? Меня так тянет к тебе, я просто не могу с собой бороться. И не хочу. Давай убежим и будем жить во грехе.

Я смеюсь, потому что не знаю, шутит он или говорит серьезно.

– Уже совсем светло. – Он оглядывается. – Скоро появятся прохожие. Давай пойдем.

Оставив мост позади, мы сворачиваем на знакомую тропинку. Она такая узкая, что идти по ней можно лишь поодиночке. Но уже через несколько шагов тропа становится шире, и Вальтер берет меня за руку. Так мы идем, а ритм наших шагов совпадает так естественно и непринужденно, как будто мы ходим вместе тысячу лет.

– Прости меня за тот день, – говорю я. – Вообще-то, я не хочу спорить с тобой, и для меня мучительно знать, что ты думаешь обо мне плохо. Просто непонятно, что вообще думать… обо всем.

– И ты меня прости. Я тогда разозлился. Жить тяжело, вот я и сорвался. И зря. Ты ведь ни в чем не виновата. К тому же я не могу думать о тебе плохо. – (Несколько шагов мы проходим в полном молчании.) – Помнишь тот день, когда я выудил тебя из озера? Ты тогда еще не умела плавать? – вдруг спрашивает он.

– Ты имеешь в виду день, когда ты спас мне жизнь. Разве такое можно забыть?

– Ты была еще совсем маленькой, – усмехается он.

– Когда ты знаешь, что вот-вот умрешь, и вдруг появляется кто-то и снова дарит тебе жизнь, то это нельзя забыть, Вальтер. Как и того, кто тебя спас.

– У меня тоже тот день перед глазами стоит. И не удивительно, ведь я пережил его столько раз!

– Что ты хочешь сказать?

Он смущенно отводит взгляд:

– Я видел тот миг во сне. Точнее, в кошмарных снах. Мне снилось, что я тебя не спас. Я ныряю, ищу тебя под водой и не нахожу. Или по-другому: я нахожу тебя, хватаю за руку, но у тебя скользкие пальцы, я не могу их удержать и только смотрю, как ты погружаешься все глубже. Глаза открыты, растопыренные пальцы тянутся ко мне, а я не могу сдвинуться с места.

– Ох, Вальтер, какой ужас! Но почему ты никогда не рассказывал?

– Зачем? – улыбается он. – Ведь я же тебя вытащил. Просто эти сны… Наверное, я видел их потому, что уже тогда ты очень много значила для меня.

Я обхватываю его руками за талию и прижимаюсь к нему изо всех сил.

– А я-то думала, что ты меня не замечаешь.

Покой и глубокая тишина окружают нас.

– Ты был прав в тот день, – вздыхаю я. – Насчет герра Беккера. Он, конечно, говорил то, чего говорить не следует, но и мне надо было промолчать.

Теперь и он прижимает меня к себе.

– Я был потрясен, когда решил, что ты донесла на него. Но я зря в тебе сомневался, – говорит он с улыбкой. – Теперь я знаю, что ты никогда так не поступишь.

Куши уносится вперед: почуял в кустах кролика. Скоро его черный хвост уже мелькает далеко, между деревьями. Тень слетает с высоты и ударяется о землю – отец Томаса.

Ты просто не знаешь, что я уже сделала однажды.

Деревья начинают редеть, мы на краю поля. Вдруг солнечный луч падает прямо на лицо Вальтера, и я вижу, как оно сияет. Его глаза полны надеждой.

Ах, если бы в мире были только он и я! Адам и Ева. И все началось бы с начала.

– Думаешь, у нас получилось бы? – вырывается у меня вдруг.

– Что получилось?

– Убежать?

Он смеется:

– А к уда?

– В Париж или в Нью-Йорк. В Швейцарию. Это ведь не важно куда, главное, чтобы там мы были вместе. По-настоящему.

– Снимали бы номера в модных отелях.

– Или комнаты в небольших уютных пансионах.

– И ли роскошную квартиру на Елисейских Полях.

– Я приносил бы тебе завтрак в постель, а потом шел писать любовные стихи, чтобы продавать их за большие деньги.

И мы оба хохочем.

– Но Куши придется взять с собой, – добавляю я, отсмеявшись. – Я без него не могу.

– Конечно, почему нет. Как думаешь, он говорит по-французски?

Я тычу его локтем в бок, а он снова меня обнимает.

– Если мы убежим с тобой, Хетти Хайнрих, то знай, я никогда не выпущу тебя из объятий. Так и буду липнуть к тебе все время.

У моста мы расходимся, и я только тогда взглядываю на часы. Оказывается, уже почти десять. Вот черт! Всю дорогу назад мы с Куши бежим. Только у поворота на Фрицшештрассе я, выбившись из сил, перехожу на шаг. Огибаю дом, где раньше жил Вальтер, и сразу вижу: под нашей вишней стоит, прислонившись к ограде, какой-то человек – худой, долговязый, нескладный. Томас. Он-то что тут делает?

При виде меня он расцветает:

– Привет! Вот и ты. А я думал, что ты еще не выходила, ждал тебя здесь. Хочу пригласить тебя погулять, если ты, конечно, не против.

Кадык на его горле ходит вверх и вниз, такой острый, что, кажется, вот-вот прорвет тонкую кожу.

– Давай отложим до другого раза. Сегодня я уже погуляла.

– Ты такая красная. – Он внимательно смотрит на меня.

– Бежала, – тут же отвечаю я. – Я опаздываю, и мне жутко влетит, если я не войду в дом сейчас же.

– Ну, может, просто поговорим? Не обязательно идти гулять, можно посидеть в кафе или…

– В другой раз, Томас. Просто сегодня неудобно. Может, через неделю?

Не давая ему ответить, я прохожу с Куши в калитку, захлопываю ее прямо у Томаса перед носом, взлетаю по ступенькам и исчезаю за дверью. Он стоит на улице и смотрит мне вслед.

У всякой нашей мысли есть, по крайней мере, две стороны. У всякого поступка тоже. Но люди обычно предпочитают видеть лишь одну. И только ты, Вальтер, помогаешь мне видеть две стороны сразу. Или три. Или четыре. С тобой мир становится другим, не таким, каким я знала его раньше. Не таким, каким мне его показывали. Я знаю, что ты шутил, когда говорил со мной о побеге, и все же не могу не думать об этом. Однажды ты сказал: «Представь, что мы живем в свободной стране, где можно быть кем угодно». Вот я и представляю себе нас в чужом городе. Представляю его улицы, дома, людей, которые ходят по этим улицам, как они себя ведут. Но особенно ясно я вижу нас с тобой, милый Вальтер. В той стране никто не знает, что ты еврей, а если бы и знал, то это ничего не изменило бы, ведь там никто не обращает внимания на такие вещи. Никто не оглядывается на нас, когда мы идем по улице, держась за руки, садимся за столик в кафе, заходим в кино или танцуем, никто не пугается нашей свободы. И я спрашиваю себя: а что, если бы так было здесь, разве это было бы так уж плохо? А еще я не могу удержаться и представляю, как мы живем с тобой во грехе и делаем все то, что делают любовники. И эта мысль приводит меня сразу и в восторг, и в ужас. Но я знаю, этого не будет никогда, и поэтому я пишу об этом здесь, в моем дневнике, который никто, кроме меня, не прочитает.

19 декабря 1937 года

Пряча руки в карманы подбитого мехом пальто, я спешу к месту нашей встречи. Стоит время самых долгих ночей, на улице еще совсем темно. Резкий ветер теребит волосы, от него немеет лицо.

Вальтер уже здесь, ждет меня, сидя на парапете моста и нахохлившись, точно воробей. Я подбегаю к нему, и он сразу принимает меня в свои объятия.

Укрытая полами его пальто, я прижимаюсь к нему и чувствую себя в тепле и безопасности. Вальтер нежно целует мои губы.

– Я смотрел, как встает солнце. – Он взмахивает рукой в направлении светлой полосы неба за его спиной; наши лица почти соприкасаются, и я чувствую его свежее, мятное дыхание. – Так красиво, – говорит он, не сводя с меня глаз.

Рядом скулит Куши. Замолкает и тут же начинает снова. Оторвавшись от Вальтера, я наклоняюсь, чтобы погладить пса.

– Отпусти его, – советует мне Вальтер, держа пальто нараспашку. – Пусть бежит по своим собачьим делам. А ты нужна мне здесь.

Я снимаю поводок с Куши, и он, радостно виляя хвостом, тут же уносится на тропу, которая ведет вдоль реки. Как мало собакам надо для счастья!

Вот бы и людям так.

Мы идем, прижавшись друг к другу, переплетя руки. Поле, где росла пшеница, лежит по-зимнему нагое: борозды темной земли закостенели в ожидании весеннего тепла, которое отогреет их, разбудит дремлющую в них жизнь. За ним тянутся вверх буки, без листвы тощие, как руки скелетов. Деревья стоят в несколько рядов, и кажется, будто это целый густой лес, уходящий до самого горизонта. По полю носится Куши, то пропадая на фоне темной земли, то появляясь.

Но вот Вальтер опять целует меня, и мир вокруг исчезает.

Остаемся только он и я – два тела, прижатые друг к другу. Да еще твердая земля под ногами и гладкая подкладка его пальто, скользящая по тыльным сторонам моих ладоней.

Ощущение растворенности в Вальтере прерывает чей-то отрывистый кашель.

– Что это было? – шепчу я.

– Где?

– Какой-то звук. – Я застываю от страха.

Вальтер оглядывается через плечо. Вокруг все неподвижно.

– Я ничего не слышал. – Его взгляд возвращается ко мне.

Я внимательно оглядываю все вокруг. Высокий берег, покрытый жухлой травой. Под ним тропа, по которой мы пришли. Деревья. Мы стоим затаив дыхание.

Кр-рак. Этот звук не спутаешь ни с чем: хрустнула под чьей-то ногой мерзлая ветка. Там, на высоком берегу, кто-то есть.

Куши вприпрыжку бежит к нам через поле и с отчаянным лаем бросается наверх.

Испуганные глаза Вальтера широко открыты.

– Кто там? – кричит он.

Тишина. Не слышно даже лая. Только кое-где шуршит на ветру не опавшая мертвая листва, да течет река.

– Стой здесь, – шепчу я и, едва дыша от страха, лезу по холму вверх. Там тропинка. По ней торопливо уходит прочь человек – долговязый, тощий, с узловатыми коленками, в черной куртке с воротником, поднятым от мороза. От страха у меня подгибаются ноги. Я замечаю, что Куши вьется вокруг него, приглашая поиграть. Значит, это не чужак.

Меня тошнит.

– Пошел прочь, тупая скотина, ублюдок!

Человек наклоняется и грубо отталкивает от себя Куши. Песик отлетает и едва сохраняет равновесие, но тут же возвращается, – наверное, ему кажется, что это такая игра. Парень выпрямляется и оглядывается. Наши взгляды встречаются.

– Томас, – сиплым голосом говорю я, но он не слышит.

Он снова кричит на Куши и даже прицеливается дать ему пинка. Но поворачивается и убегает, хлопая полами расстегнутой куртки.

Спотыкаясь и оскальзываясь, я сползаю по крутому склону вниз, на тропу, где ждет меня Вальтер.

– Это был Томас. Он нас видел!

Лицо Вальтера заострилось и побледнело.

– Нам конец. Нам обоим.

– Нет, все будет в порядке. Томас не станет… – Я убеждаю не только Вальтера, но и себя.

– Не знаю, что будет с тобой, Хетти, но меня точно отправят в лагерь.

– Ты преувеличиваешь. – Я стараюсь говорить уверенно, но горло все равно перехватывает.

– Думаешь? – Желваки ходят у него на скулах. – Вряд ли. – Он поворачивается ко мне спиной и идет назад, к горбатому мостику, сердито бросает мне через плечо: – Уж кто-кто, а ты должна знать, что бывает с евреями, которые соблазняют немок. Не делай вид, будто ты впервые об этом слышишь.

– Подожди! – Я бегу, чтобы не отстать.

У моста он оборачивается, и я вижу его осунувшееся лицо, глаза, полные страха.

– Прости меня, Хетти. Я был так глуп. Нельзя был о забывать об осторожности. А теперь мне надо домой. Подумать.

– Пожалуйста, не волнуйся. Я сделаю так, что все будет в порядке. Томас – друг. Я договорюсь с ним.

Хочу позвать Куши, который так и стоит на высоком берегу, поджав хвост, но мне изменяет голос.

Господи, ну почему из всех людей на свете это должен был оказаться Томас?

Отведя Куши домой, я иду на остановку. Сажусь в желто-красный трамвай, который через центр идет в южные районы. В центре трамвай долго петляет, скрипя тормозами и останавливаясь у величественных правительственных зданий. Возле суда делаю пересадку. Теперь другой трамвай везет меня на восток, в промышленный, черный от фабричной копоти Плагвиц. Ряды угрюмых многоэтажек лишь изредка сменяются здесь чахлыми деревцами да плешивыми газонами.

Выйдя из вагона, я достаю карту – на ней, в верхнем углу, нацарапан адрес Томаса – и еще раз сверяю маршрут. Это совсем не далеко. Многоэтажка, где живет друг моего детства, не отличимая от многих других, стоит чуть в стороне от Карл-Гейне-штрассе, как раз напротив фабрики. Из ее железных ворот, которые охраняют штурмовики, как раз выползает грузовик. Он проезжает, и шлагбаум опускается снова.

Встав к фабрике спиной, я гляжу на дом. Из окна каждой квартиры торчит флажок со свастикой. Впервые в жизни ряд красно-бело-черных квадратиков, трепещущих на ветру, вызывает у меня не чувство гордости, а приступ страха. Справившись с дрожью, я подхожу к подъезду, толкаю дверь и оказываюсь в убогом холле.

Консьерж, морщинистый старикашка с глазами, затуманенными катарактой, отправляет меня на третий этаж, в квартиру номер одиннадцать. Лестница пропахла мочой и сигаретным дымом. Я медленно иду по ней наверх.

У двери с номером одиннадцать я мешкаю. Старая красная краска на ней потрескалась и облупилась. Сжав руку в кулак, я решительно стучу.

Я жду, тишина вокруг становится глубже.

Наконец дверь приотворяется, и в щели показывается мальчишка.

– Томас дома?

Глаз исчезает, дверь распахивается во всю ширь. На фоне полутемной комнаты я вижу силуэт Томаса. Из-за его спины на меня смотрят несколько пар любопытных глаз: это его младшие братья и сестры. Томас выходит в коридор и быстро захлопывает за собой дверь.

Гнев струится от него, как тепло от батареи.

– Томас… я все объясню. Мы можем поговорить?

Он дергает плечами и смотрит на меня воспаленным, больным взглядом.

– Пожалуйста.

– Нечего тут объяснять. Все, что надо, я и так видел. – Он складывает на груди руки. – Я долго за вами наблюдал.

От вони подъезда меня мутит.

– Давай пойдем куда-нибудь, я все тебе расскажу, – прошу я. – Здесь я не могу говорить.

Мне мерещатся уши, прижатые к дверям соседских квартир.

Томас поворачивается и молча идет вниз по лестнице. Все вдруг складывается в моей голове воедино: мы сидим в кино, и рука Томаса лежит на моей руке; его глаза, круглые, как у совы, вечно следят за каждым моим движением из-за грязных стекол очков; его редкие визиты в наш дом; его нежная, неизменная дружба. Томасу известен каждый мой шаг. Он знает, что воскресными утрами я вожу Куши гулять на реку. До чего же глупо, что мы не догадались хотя бы иногда менять маршрут наших прогулок.

На улице Томас сворачивает к остановке. По проезжей части с грохотом едет грузовик, из фабричных ворот гурьбой выходят женщины и, весело болтая, по двое, по трое расходятся в разные стороны – наверное, идут со смены домой.

Не молчи же. Скажи хотя бы слово.

Вдруг Томас резко поворачивается ко мне. Линзы очков еще усиливают ярость, которой полны его ореховые глаза.

– Какого черта ты затеяла, Хетти? Я думал… Черт! Какая теперь разница, что я думал. – Он опускает плечи и шагает дальше.

Мы идем мимо грязной многоэтажки. В квартире на первом этаже разбито окно, и ветхий, давно не стиранный тюль трепещет на ветру. Мне приходится бежать, чтобы не отстать от долговязого Томаса.

– Есть разница, Томас, – начинаю я, поравнявшись наконец с ним. – Понимаешь, Вальтер – старый друг моего брата. Тут нет ничего такого. Ничего не было и не будет…

– Я прекрасно знаю, кто он. А еще я знаю, что ты спятила.

– Я не нарочно, честно…

– Но ведь он тебе нравится, признайся, Хетти? Тебе понравилось целоваться с ним. Я видел, – он яростно сплюнул, – как восхитительная Хетти целуется с грязным евреем. Меня от тебя тошнит. Какая же ты грязная дешевка, и насколько еще ты можешь пасть?

На миг мне кажется, что он вот-вот меня ударит, и я отшатываюсь. Но его сжатые в кулаки руки безвольно повисают вдоль боков. Я пячусь от него и подношу руку ко лбу. Когда отнимаю ее, она мокрая от пота.

Ну же, смелее!

– Ты… кому-нибудь рассказал?

Но он только смотрит на меня, багровый от злости, враждебный.

– Что ты будешь делать? – настаиваю я.

– И это все, что тебя волнует? – обрывает Томас. – Ты так ничего и не поняла, да?

Он с яростью пинает мусорный бак, тот вылетает на середину дороги и с грохотом ударяется о землю. С бака соскакивает крышка и, дребезжа, катится по мостовой.

– Уходи с моих глаз, Хетти Хайнрих! Уходи и молись, чтобы я никогда тебя больше не видел. Ты не представляешь, что ты натворила. Просто не представляешь!

И он бросается бежать. Яростно работая руками и ногами, мчится по проезжей части, увертывается сначала от автомобиля, затем от велосипеда и наконец скрывается за углом.

Привалившись спиной к кирпичной стене, я сползаю по ней прямо на грязный, заплеванный тротуар. Во что я превратилась? Томас прав. Я сошла с пути истинного, и вот результат. Но поздно. Назад дороги нет, мы обречены. Я наконец разрешаю себе заплакать. Слезы приносят облегчение. Теперь и побег начинает казаться мне не столь уж безумной идеей.

20 декабря 1937 года

Хмельная от недосыпа, я шарю в ящике комода, ищу чулки. Надо как-то сообщить Вальтеру о том, что моя вчерашняя встреча с Томасом закончилась катастрофой. Придется, наверное, пойти в то кафе, к Лене, и спросить у нее, где он живет.

Стук в дверь.

– Да? Это ты, мама?

В дверь просовывается голова Ингрид.

– Вам тут письмо. – Она протягивает мне крохотный запечатанный конверт.

– Спасибо, Ингрид. – Я беру послание из ее рук так спокойно, словно получать письма, принесенные посыльным в семь утра, для меня самое привычное дело. Небрежно кидаю его на столик возле кровати.

Ингрид мнется, пожирая письмо глазами.

– Посыльный внизу, ждет. Говорит, может, будет ответ. – Склонив голову набок, она устремляет на меня пронзительный, жесткий взгляд.

Я чувствую, что краснею, и отворачиваюсь.

– А-а. Понятно. Ну, значит, сейчас прочту, – беззаботно говорю я и вскрываю конверт дрожащими пальцами. Телом, как щитом, я заслоняю весточку от любопытных глаз горничной и читаю.

Родная моя!

Я в таком отчаянии, что мне просто необходимо с тобой связаться. Надеюсь, это не осложнит твое положение еще больше. Мне так жаль, что я сердился на тебя вчера. Я очень испугался и потому был резок. Надеюсь, ты сможешь меня простить. Теперь я беспокоюсь за нас обоих. Удалось ли тебе договориться с нашим другом? Давай встретимся рано утром в безопасном месте и обсудим, что нам делать дальше. Может быть, на вокзале? Ты сможешь прийти туда в 6 утра? Так у нас будет больше времени. Можно даже сесть в поезд и поехать куда-нибудь, где меньше любопытных глаз. Дай мне знать, получится ли у тебя.

С любовью,

В. ХХ

P. S. Посыльному можно доверять – это сын Лены.

Скомкав записку, я сую ее в карман халата.

– Да, ответить действительно придется. Подожди, Ингрид.

И я торопливо пишу:

Мой дорогой!

Я пыталась говорить с нашим другом, но он, похоже, решительно настроен доставить нам неприятности. Я боюсь за нас обоих. Конечно, я тебя прощаю. Ты имел полное право расстраиваться и сердиться. Да, завтра в 6 утра я буду на вокзале. Принесу еды и денег.

До завтра, ХХХ

Я запечатываю конверт и, поколебавшись, подписываю: «Лене».

Ингрид едва не лопается от любопытства, когда я отдаю ей письмо. Ее пальцы бегают по нему так, словно она надеется распознать его содержание наощупь.

– Записка моей школьной подруге, – говорю я. Мне не нравится блеск в глазах горничной.

– Конечно, фройляйн Герта, – отвечает та, недовольно поджав губы. – Сейчас передам посыльному. – И она выходит из комнаты, не потрудившись стереть с лица презрительную гримасу.

Секунду я смотрю ей вслед. Но тут же в панике бросаюсь к окну, заламывая руки. А вдруг она меня обманула и никакого посыльного нет? Через пару секунд темноволосый мальчуган лет одиннадцати-двенадцати проходит под вишней, отпирает калитку изнутри и выходит на улицу. В руке он держит что-то белое. Но и этого оказывается недостаточно, чтобы развязать узел страха у меня внутри.

– Алло! Кто-нибудь дома? Я вернулся! – раздается в прихожей голос Карла.

Мой дневник лежит на полу, рядом ручка, на ковре расплылось чернильное пятно. Похоже, что я заснула.

Вскакиваю с сиденья под окном и засовываю дневник под матрас. Бегу вниз, в прихожую. Мама уже там.

– Я задремала! – говорит она, поправляя платье. – Как же хорошо, что ты наконец приехал! Теперь можно отпраздновать Рождество по-настоящему… Не знаю, правда, где твой отец… у него какие-то таинственные дела. Ну и пусть, главное, что ты дома! – Мама вся светится, не сводя глаз с Карла.

Он целует ее и поворачивается ко мне:

– А вот и ты, Мышонок! Рад видеть тебя, растрепка. Что это у тебя с волосами? – Он взъерошивает их и хохочет.

– Отстань! Я тоже спала. Вот волосы и растрепались.

– И мама спала, но у нее с волосами все в порядке!

– Карл…

– Да ладно тебе, глупышка, я же шучу. Ты красотка, как и всегда. Что у нас есть выпить? – Он снимает шинель и бросает ее на вешалку. – Ингрид, принеси, пожалуйста, пива.

Мы все идем в гостиную, где в камине жарко пылает огонь. Брат с кружкой пива в руке опускается на диван, я сажусь рядом с ним, поджав под себя ноги.

– Гауптман Винклер – зверь, – рассказывает он нам. – Бывает, устраивает проверки в пять утра. Кровати должны быть аккуратно заправлены, сапоги начищены до блеска, форма в полном порядке. Мы должны быть одеты и готовы к вылету в считаные секунды. Ты еще не проснулся толком, в голове туман, а он уже орет какие-то команды и засыпает тебя вопросами о технических характеристиках «юнкерсов», «мессершмиттов», всяких подробностях полета и ведения воздушного боя, которые и не спросонья не сразу вспомнишь!

– Ужас какой!

– Но мы с Кунцем, Вульфи и Грегом – это мои друзья – уже привыкли прикрывать друг другу спину. Там без этого нельзя. Гауптман Винклер расслабиться не дает. – Карл допивает пиво. – Хорошо дома. – Улыбаясь маме, он протягивает кружку Ингрид, чтобы та налила ему еще.

Сонная и разморенная теплом от камина, я чувствую, как его голос волнами накатывает на меня. Но тут же вспоминаю про Томаса, и узел страха у меня в животе затягивается еще туже. А вдруг Томас сейчас, вот в эту самую минуту, говорит с папой. Герр Хайнрих, у меня есть основания считать, что ваша дочь вступила в противозаконные отношения с евреем…

– Хетти?

– Мм?

Карл смотрит на меня:

– Я говорю, что хочу встретиться со Штефаном, Франком и Клаусом. Пойдешь со мной? Эрна тоже будет. Посидим где-нибудь, выпьем пива, прогуляемся по городу. На рождественскую ярмарку можем заглянуть. Что скажешь?

– Извини, я… было бы здорово. Конечно, Карл.

– Что ж. – Он встает и потягивается. – Пойду разберу вещи и приму душ.

Карл выходит из комнаты, а мы с мамой с улыбкой смотрим друг на друга. До чего же хорошо, что брат вернулся! Но даже его присутствие в доме не может разомкнуть железные пальцы страха, которые держат меня за горло, грозя вот-вот удушить.

Позже я захожу к Карлу и застаю его на кровати с бутылкой пива в руке.

Я сажусь на краешек, а он поджимает ноги, чтобы освободить мне место.

– Расскажи, как твои дела в Люфтваффе. Только без редактуры, по-настоящему. Я же не мама. Это правда то, о чем ты мечтал?

– Ох, Хетти, даже не знаю… И да и нет. Летать – это так здорово, словами не описать. Там, – он показывает рукой в темное небо за окном, – есть только я и машина. Ее чистая, ни с чем не сравнимая мощь. Я веду; она подчиняется. И как подчиняется! Скорость, маневр! По сравнению с ней планеры – детские игрушки, хотя я только теперь понял, сколько они мне дали. Я так много узнал о ветре, о воздушных течениях, о погоде, вообще о физике. И все это очень полезно.

– Это понятно, а что еще?

Он судорожно сглатывает.

– Честно говоря, там довольно тяжело. Из-за того что я учился в гимназии, начальники считают меня высокомерным засранцем и вечно норовят влепить какое-нибудь наказание. Например… – Он умолкает, я вижу, как дрожит его губа, но он тут же закрывает рот и снова сглатывает.

– Карл?

– Ничего. Я справлюсь. У меня уже есть пара хороших друзей, они прикрывают мне спину, как я и говорил. А на той неделе гауптман Винклер отвел меня в сторонку и с неохотой, но все же сказал, что я прирожденный пилот. Просто мне надо… надо доказать, что я такой же, как остальные. Вот и все. И я над этим работаю. Так что все будет нормально.

Я смотрю на брата и вижу, как меняется его лицо, когда он заново переживает неприятные моменты.

– Ты уверен? – Я трогаю его за колено.

– Конечно, а как же иначе? – твердо отвечает Карл. – Ну а как тут у вас? Что нового? Рассказывай, – с улыбкой меняет он тему.

Как бы мне хотелось поговорить с ним о Томасе и Вальтере. Спросить, как мне быть с ними дальше. Раньше я бы так и сделала. Но сейчас ему и без моих бед несладко.

– Ну давай выкладывай, – подталкивает меня брат. – Поссорились с Эрной, да? Ты мне такое написала… Видно, была сильно расстроена.

– Прости. Я глупая гусыня, – говорю я, подтягивая колени к груди, и внимательно слежу за его лицом – не сердится ли он. Но Карл улыбается и легко шлепает меня по коленке:

– Эрна тоже была безутешна. Боялась, что ты перестанешь с ней дружить.

– Я чувствую себя такой дурой.

– Ты всегда так: сначала говоришь, потом думаешь. Честное слово, мы совсем не хотели тебя обидеть. Просто все… сложно. Сначала мы вообще никому ничего не собирались рассказывать. Все было… не всерьез. Я собирался уезжать, мы думали: все равно все скоро забудется. Но не забылось. Я хотел поделиться с мамой и папой, но не мог. Боялся, что они скажут родителям Эрны, а они строгие, ни за что не разрешат ей дружить с парнем. Вот почему мы молчали, а не потому, что хотели насолить тебе.

– Я уже поняла.

– Так вы помирились?

– Да. Помирились.

– Отлично! Я очень рад. А то я уже переживать начал.

– Не надо, не переживай, – говорю я, глядя в пол.

Как бы мне хотелось, чтобы мы могли вот так же поговорить сейчас обо мне и Вальтере.

– Хетти?

– Да.

– Это еще не все, я вижу. Я слишком хорошо тебя знаю. Мой Мышонок ничего от меня не может скрыть.

А Мышонок скрыл. Кое-что очень, очень важное.

Вздохнув, я рассказываю ему о том, что тревожит меня во вторую очередь – о папе, фройляйн Мюллер и их ребенке. Карл внимательно слушает, его лицо серьезно.

Когда я заканчиваю, он долго и как-то рассеянно смотрит в окно. Потом, покачав головой, медленно начинает:

– Значит, ты видела, как папа здоровается с фройляйн и берет на руки ее дочку. И только. А тебе не приходило в голову, что это могла быть их первая встреча за несколько лет? Что они просто столкнулись на улице, случайно, и она поспешила похвастаться своим ребенком?

– Нет, все выглядело совершенно иначе.

– То есть тебе показалось, что все так выглядело. А может, ты сама вложила в эту сцену смысл, которого в ней не было?

– Почему ты мне не веришь? Много лет назад, когда я рассказала тебе, что видела из окна ночью, ты тоже заявил, что мне все приснилось. А ведь недавняя сцена на улице доказывает, что и тогда я не спала.

– Она доказывает только одно: у тебя по-прежнему слишком живое воображение, и иногда оно играет с тобой злые шутки.

– Карл… – В горле у меня становится горячо, и хочется взять и стукнуть брата как следует, чтобы он наконец меня услышал. Заставить его слушать.

– Ну хорошо. Предположим, ты не ошиблась и у папы действительно есть любовница. Ну и что? Сейчас у всех любовницы. Особенно у больших начальников. У герра Гиммлера, например. Такова жизнь. Многие даже удивляются, если у крупного чиновника вдруг не оказывается любовницы. Главное, что папа никогда не бросит маму, в этом я уверен. Ну а раз все шито-крыто, то в чем проблема?

Слова брата буквально ошарашивают меня. Я смотрю на него, открыв рот. То есть он считает, что папина любовница и тайная семья – это нормально?

– Как ты можешь так говорить! – возмущаюсь я. – А если бы папа был с маленьким мальчиком, а не с девочкой? Тогда тебе тоже было бы все равно? Или тебя все же задела бы за живое мысль о том, что у твоего отца есть другой сын? – Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. – А может быть, он и есть. Кто сказал, что у них только один ребенок?

– Не смеши меня, Хетти. Нет у них никакого сына.

– Почему ты так уверен?

– Господи! Да что с тобой такое? – Он подносит бутылку к губам и делает большой глоток.

– Что со мной? Нет, это с тобой что, Карл?

– Все, не хочу больше слушать твои глупости.

– То есть ты не готов смотреть правде в глаза, так?

– Пора собираться, меня уже ждут в городе, – говорит он, не обращая внимания на мои последние слова. – Ты тоже можешь пойти, если хочешь. – И брат выходит из комнаты.

Я еще долго смотрю на дверь. В глазах у меня слезы. За что он так со мной? Это какой-то новый Карл, не тот, которого я знала. Когда он уезжал, я боялась, что армия его изменит. Так оно и случилось. Огромная, зияющая пустота вдруг открывается у меня внутри. У папы есть любовница и маленькая дочка. У Карла – Эрна. И только я не могу быть с Вальтером открыто, а мама так занята новым проектом, что ее почти никогда нет дома, и даже когда она есть, то все равно сидит по уши в своих бумагах.

И я, впервые в жизни, до боли в сердце вдруг ощущаю свое полное одиночество.

21 декабря 1937 года

Еще не рассвело, а я уже на ногах. Укладываю в рюкзак два комплекта одежды и плащ. Держа туфли в руке, в одних чулках спускаюсь по лестнице.

Зажигаю свет в кухне. Куши, свернувшись, спит в своей корзинке. Едва я вхожу, он приоткрывает один глаз и пару раз взмахивает хвостом.

– Спи, милый Куши, – говорю ему я и ласкаю складчатую шкурку у него на загривке.

Беру из банки деньги, – вообще-то, они предназначены Берте на кухонные расходы – и засовываю их поглубже в рюкзак. Надеюсь, кухарка не особенно пристально следит за приходом-расходом. Достаю из корзинки хлеб и отрезаю от него ломти на сэндвичи.

За моей спиной скрипит дверь. Ну конечно, Ингрид, разве она могла улежать в постели именно сегодня! Я оборачиваюсь, чтобы приветствовать ее, но готовое объяснение застывает у меня на губах: это не Ингрид. На пороге стоит Карл – лохматый, во вчерашней одежде. Запах табачного дыма и спиртного от него я чувствую, даже стоя у стола.

Привалившись к косяку, он пытается изобразить улыбку.

– И куда это ты собралась в такую рань? – Язык у него заплетается, но голос звучит грозно.

Я поворачиваюсь к нему спиной, мои мысли мечутся. Машинально начинаю намазывать маслом хлеб.

– Делаю сэндвичи для БДМ. А вот где ты был?

– Не твое дело.

– Разве ты был вчера не с Эрной?

– Ее я отвел домой в приличное время, чтобы родители не волновались. А потом пошел с парнями пропустить еще по паре пива.

– По паре, говоришь? Скорее уж по дюжине. Интересно, что бы сказала Эрна, если бы сейчас тебя увидела? – Я режу сыр и кладу его на хлеб.

Брат, пошатываясь, подходит ко мне и встает, ухватившись обеими руками за стол.

– Она меня любит, нравится это тебе или нет.

Теперь, когда он совсем близко, я вижу, что глаза у него красные, в сетке кровеносных сосудов.

– Шел бы ты спать, – говорю я ему. – Вздремни хотя бы пару часов, чтобы не показываться маме в таком виде. Представляю, как бы тебе влетело сейчас от твоего гауптмана Винклера. Наверное, вышибли бы тебя из Люфтваффе, и дело с концом.

– Да что ты вообще понимаешь?! – фыркает Карл. – Живешь тут как принцесса. Я всегда тебя защищал. Заботился о сестренке… а ты что же? А? Плевать на все хотела, и будь с нами всеми что будет?

– О чем ты говоришь? Ложись спать, Карл, ты пьян.

– Ну нет! Я никуда не пойду, пока не услышу от тебя, что ты тут затеяла.

– Ничего я не затеяла.

– Ходит слух, что у тебя появился тайный ухажер.

Нож выскальзывает у меня из рук и громко клацает о доску для резки хлеба. Но я тут же хватаю его снова.

Режу масло, заставляя пальцы двигаться, размазывать масло по хлебу, но руки дрожат, и хлеб крошится.

– Кто это тебе наплел?

– Не важно кто. Не в этом дело. Дело в том… – Он качает пальцем у меня перед носом. – Дело в том, почему это такая тайна? А? В детстве я столько раз вытаскивал тебя из всяких переделок, так что теперь ты просто обязана рассказать мне правду.

– У меня нет никаких секретов. И никакого ухажера тоже нет.

Карл берет стакан, наполняет его водой. Жадно выпивает до дна, наливает снова.

– Это никуда не годится, Мышонок, – продолжает он, – придется тебе рассказать мне все. – Карл пододвигает к себе стул и садится, вальяжно развалившись. – Видишь ли, сегодня утром я абсолютно свободен. И никуда не спешу.

Кажется, брат не столько пьян, сколько притворяется. Что же он узнал? Я заворачиваю сэндвичи в бумагу. Как бы ни обстояло дело, плохо уже то, что между нами возникло недоверие, которого раньше не было.

– Не знаю, Карл, что именно ты слышал, но можешь быть уверен – это неправда. Никакого ухажера у меня нет. Спроси у кого хочешь – у Эрны спроси, у мамы или у папы. Ты и сам знаешь, мне бы никогда ничего такого не позволили.

Я кладу сэндвичи в рюкзак, на самый верх.

– Ты ведь не думаешь, что я возьму и позволю тебе так просто уйти? – тянет он. – И ты еще не объяснила мне, зачем ты режешь сэндвичи в пять часов утра.

– Все я объяснила. Это для БДМ. Для… для рождественского мероприятия. В пользу бедных. Мне все равно не спалось, вот я и решила – встану, хоть сэндвичей нарежу.

– Какая ты у нас добродетельная, Хетти. Только одно непонятно: кому какая польза от двух сэндвичей? Да еще и завернутых в газету. Как-то не празднично, а? В общем, хватит делать из меня дурака! – Он сладко потягивается и заводит руки за голову. – Слушай, я не расскажу о твоих воскресных встречах с неким ухажером папе, а ты кое-что пообещаешь мне взамен.

Что-то взрывается у меня в груди. Он все знает. Чертов Томас!

Я наклоняюсь над рюкзаком и начинаю теребить шнурки, то затягивая их, то снова распуская. Не хочу, чтобы Карл видел мои слезы.

– Что же?

– Брось его и никогда с ним больше не встречайся. А если не бросишь, то мне придется сделать то, что я обязан сделать уже сейчас. Больше я не могу тебя покрывать. – Карл говорит жестко, даже жестоко. Я молчу, а он продолжает: – Если ты нарушишь это обещание, я все узнаю. У меня есть здесь свои глаза и уши.

Я вытираю глаза, делаю глубокий вдох и встаю:

– Карл, я никуда не иду сегодня утром, и я не понимаю, о чем ты говоришь. Никакого ухажера у меня нет, я и не думала его заводить. И замуж я тоже не собираюсь, никогда. Зато когда-нибудь я стану врачом, вот увидишь, и уеду далеко-далеко отсюда. А сейчас я возвращаюсь к себе, что и тебе советую. Приведи себя в порядок, чтобы нормально выглядеть к утру, да и пахнуть тоже.

Я иду мимо него к выходу, но он вдруг хватает меня за руку и разворачивает к себе лицом.

– Зачем так рисковать? – говорит он совершенно трезвым и даже слегка умоляющим тоном. – Не играй с огнем, Мышонок. Танцы с дьяволом… они доведут тебя до беды.

Я вырываюсь и выхожу из кухни.

Заперев на замок свою дверь, я бросаюсь на кровать, где лежу, молотя кулаками по подушкам. Жгучие слезы текут на одеяло. Я представляю себе Вальтера, как он ждет меня на вокзале, а наш план проваливается в тартарары. Вальтер и так в опасности, и если с ним что-то случится, то виновата в этом буду я. Вдруг меня осеняет идея. Вскакиваю, бросаюсь к комоду и начинаю рыться в ящиках в поисках карандаша и бумаги. Когда Ингрид и Берта встанут, я найду способ передать это письмо.

Лена!

Мы с Вами почти не знакомы, и все же я надеюсь, что Вы отнесетесь ко мне как к другу. Мне нужна помощь, но совсем не к кому обратиться. Нашему общему знакомому грозит большая опасность. Я не могу прийти и увидеть его сегодня, так как все может стать еще хуже. Но я буду очень благодарна Вам, если Вы сообщите ему, что дела очень плохи. Именно поэтому я не пришла на встречу сегодня утром. Пожалуйста, передайте ему, что видеть его для меня слишком рискованно, по крайней мере сейчас. Скажите ему, что это ради его же блага и что он очень много для меня значит.

Глубоко благодарная Вам,

Герта

29 января 1938 года

Томас, в изношенном пальто, дует на руки, синие от холода. Снег все еще лежит. Зима никак не кончается.

– У тебя что, нет перчаток?

Пальцы Томаса уже приобрели пугающий красновато-синий оттенок.

Он опускает глаза:

– В трамвае забыл, дурак. Ехал сейчас к тебе и забыл.

– Знаешь что… пойдем-ка купим тебе перчатки. Для начала. – Я вздыхаю. – Я заплачу. Думаю, что я должна это сделать. В конце концов, ты ведь мог и не приходить, но я рада, что ты пришел. – И мы идем с ним через дорогу, в «Бройнингер». Мне во что бы то ни стало надо найти доступ к его мыслям, узнать, что происходит внутри его черепушки. Томас – дитя Гитлера, а значит, если он что-то видел, то уже не может притвориться, будто этого не было.

С тех пор как я получила от Лены записку с известием о том, что мое письмо было доставлено адресату, мы больше не виделись с Вальтером. Слишком велик риск. Несколько дней я репетировала, что скажу папе, если он вдруг начнет меня допрашивать, но ничего такого не случилось. Значит, Карл сдержал слово. Я не хожу на воскресные свидания, а он молчит обо всем, что было раньше. После Рождества он вернулся в Люфтваффе и написал мне письмо. Веселое, дружеское, почти как раньше, но между строк сквозит странный холодок, которого прежде не было.

– Мужская зимняя одежда, третий этаж, – читаю я на вывеске в холле первого этажа.

В лифте мы молчим. После Томас долго стоит у прилавка с перчатками, перебирая принесенные продавцом пары.

– Думаю, вот эти, – наконец говорит он, указывая на пару кожаных перчаток с подкладкой из овчины.

Самые дорогие, но я, не моргнув глазом, велю продавцу записать покупку на папин счет. Если он спросит, скажу, что купила их себе на день рождения, и почти не совру, ведь на той неделе мне исполнилось шестнадцать лет.

– Ну вот, – произносит Томас, хлопая руками в перчатках, когда мы выходим из магазина, – а теперь я должен угостить тебя кофе.

– Почему бы нет? Мне будет очень приятно.

В кафе на Николайштрассе мы сидим друг против друга в уютном уголке; долговязый Томас сутулится над небольшим круглым столиком. Его пальцы выбивают на деревянной столешнице какой-то ритм. Официантка все не идет.

Наконец она появляется и приносит нам кофе. Он горячий и горький. Я кладу в чашку два куска сахара и улыбаюсь Томасу, а сама ломаю голову над тем, с чего начать. Подбираю слова.

– Я тебя прощаю, – вдруг говорит он и наконец смотрит мне прямо в глаза.

– Я не поняла – что?

– Ну, в смысле, если это правда и ты больше не видишься с этим засранцем, то я тебя прощаю.

Томас откидывается на спинку стула так, словно у него с плеч только что упал огромный груз, но я вижу, как он напряжен, как дергаются его пальцы.

– Больше я с ним не встречалась, честно. – Я даже подаюсь вперед, так хочется, чтобы он мне поверил. – И не буду. Честное слово! Мне так жаль. Из всех людей на свете меньше всего я бы хотела причинить боль тебе, Томас. – И я на миг накрываю своей рукой его руку; моя ладонь шлепается на нее, как дохлая рыба.

Томас кривится:

– Это так мучило меня, Хетти. Я жил как в аду. Думал, сойду с ума. Но потом до меня дошло. Я все неправильно понял. Ты ни в чем не виновата. Это он обвел тебя вокруг пальца. Теперь-то я понимаю. – Лицо Томаса блестит от пота. – Он тебя обманул – сделал так, что ты в него влюбилась. Они всегда так поступают, сволочи.

– Томас…

Я подавляю гнев, вызванный во мне его словами. Гадкими словами, которые он говорит о Вальтере. Так хочется сказать ему, что все, чему он был свидетелем, я делала по собственной воле. Вальтер меня ни к чему не принуждал и не обманывал. Незачем было. И вообще, вся эта болтовня насчет хитрых, злокозненных евреев – полная чушь! Но что-то останавливает меня. Надо быть осторожной, взвешивать каждое слово. Нельзя, чтобы он узнал о моих истинных чувствах, слишком большой риск.

– Нет. Подожди. – (Теперь дробь выбивает н осок его ботинка.) – Я должен быть уверен, что ты свободна… в смысле… что он уже никак не влияет на тебя. Только тогда я смогу забыть то, что видел. И не стану доставлять тебе неприятностей.

– То есть того, что ты рассказал обо всем Карлу, тебе мало? – выпаливаю я, не успев подумать. Так, спокойно. Остановись. Выдохни. – То есть ты, конечно, имел полное право, но неприятности у меня уже были. С Карлом.

– Что значит – рассказал Карлу? – (Ботинок замирает в сантиметре от пола.) – Я ничего ему не говорил.

– Нет?

– Нет, Хетти, я ни одной живой душе не сказал. Клянусь!

– О…

Мой мозг работает на полную катушку. Вспоминает подробности того ужасного разговора с Карлом. Брат не называл тогда имя Вальтера. И я тоже. Может, он все же ничего наверняка не знает? Если Томас не проболтался и никакой точной информации у Карла нет, то моим таинственным ухажером может оказаться кто угодно.

– Конечно, – продолжает Томас, – я должен был донести. Я и хочу донести. Так хочется, чтобы этому негодяю башку оторвали, но, – его лицо кривится, – я не знаю, как сделать это так, чтобы не навредить тебе.

– Томас, давай просто забудем об этом, а? Подумаешь, всего один глупый поцелуй. Просто я на миг потеряла рассудок. Не знаю даже, о чем я думала… Но я тебе обещаю, это никогда больше не повторится.

– Вот и хорошо, Хетти, да, очень хорошо. – (Его ботинок опять стук-стук-стукает по полу, голова опускается и поднимается ему в такт.) – Я так от всего этого измучился. Не мог вынести мысли, что… Сначала я думал донести на него анонимно. Хотел написать в газету и рассказать обо всем, что видел. Но тогда он просто стал бы все отрицать. – Томас подается ко мне. – Он бы лгал. Делал все, что угодно, лишь бы отвертеться. Даже выдал бы тебя. Так рисковать я не мог.

Несколько мгновений мы смотрим через стол друг на друга. Зрачки Томаса в окружении светло-коричневой радужки расширены, а стекла очков делают их еще больше, как всегда. В горле встает ком, я с трудом сглатываю. Что мне на это отвечать?

– Спасибо, – наконец выдавливаю я.

Я подношу к губам чашку, надеясь, что Томас не заметит, как дрожат у меня руки. Новая беда свалилась на меня невесть откуда.

– Ладно, давай сменим тему. – Выражение лица Томаса меняется. – Хетти, я тут хотел тебе сказать, – оживляется он, – я записался в армию. Как только мой ученический срок на фабрике закончится, пойду служить, ведь в войсках нужны подготовленные механики. Много механиков. Так что я буду обеспечен работой на всю жизнь. Что ты на это скажешь, а, Хетти?

– Думаю, это очень хорошо. Просто отлично. – И я улыбаюсь ему поверх кофейной чашки.

Но если это не ты рассказал Карлу о моих тайных прогулках по воскресеньям, то кто же?

10 февраля 1938 года

Снег сошел, а ночью на Лейпциг опустился туман. Утром, отправляясь в школу, я выхожу из дому и погружаюсь в глубокую влажную пелену. Утренние звуки приглушены. Машины едут с зажженными фарами, но их свет виден не дальше нескольких шагов. Лошади цокают копытами по мостовой: звук надолго опережает призрачные темные силуэты, постепенно проступающие сквозь белесую мглу.

У меня тут же разыгрывается воображение. Вздрогнув, я оборачиваюсь на шум сзади, но никого не вижу: вампиры и убийцы, если они и правда бродят вокруг, надежно укрыты туманом. Подняв воротник пальто, сунув руки в карманы, я торопливо пересекаю Кирхплац и выхожу на Голизерштрассе. Трамвай, дребезжа, проезжает мимо и громко скрипит на повороте, заглушая все прочие звуки, так что когда кто-то вдруг делает ко мне шаг из подворотни, я визжу от страха.

– Ради бога, тише! – шепчет незнакомец в длинном пальто; широкий шарф прикрывает нижнюю часть его лица, шляпа надвинута на брови. – Это я!

Вальтер хватает меня под руку и решительно ведет за собой. Трамвай отъезжает от остановки. Вышедшие из него люди расходятся, кутаясь в воротники пальто и глядя себе под ноги. Перед самой Нордплац Вальтер тянет меня на ту сторону улицы, и мы сворачиваем на Прендельштрассе.

– Куда мы идем? Через десять минут мне надо быть в школе!

Но Вальтер упорно тянет меня в другом направлении.

– В школу сегодня не пойдешь, – уверенно говорит он. – Этот день ты проведешь в зоопарке со мной.

– Но это же смешно! А что, если из школы позвонят моим родителям? Ты же знаешь, нам нельзя видеться! Что-нибудь случилось?

Я смотрю на него, но вижу лишь полоску бледно-розовой щеки между черным шарфом и серой фетровой шляпой.

– Ш-ш-ш. Все в свое время. – Он поворачивается ко мне, и я наконец вижу искристую синеву его глаз и тут же ощущаю странную пустоту в животе.

– Если я не приду сегодня в школу, там могут что-нибудь заподозрить. Я ведь не из тех старшеклассниц, которые почти перестали ходить на уроки. Если не явится другая, никто и внимания не обратит, если я – это будет странно. И опасно, Вальтер.

Он берет меня за руку и ведет назад, туда, где мы только что переходили дорогу. Там телефонная будка.

– Заходи. Позвони в школу. Притворись, что это не ты, а твоя мама, и скажи: Герта плохо себя чувствует. В школу не придет.

– Я не смогу!

– Сможешь.

Он смотрит на меня, и я вдруг протягиваю руку к двери будки, открываю ее, вхожу. Вальтер дает мне мелочь.

С пересохшим от волнения ртом я снимаю трубку, вставляю монеты в щель и прошу телефонистку соединить меня с гимназией.

За стеклянной дверью Вальтер, сунув руки в карманы, улыбается и ободряюще кивает мне головой.

В трубке раздаются сигналы, потом щелчок, строгий женский голос произносит:

– Доброе утро, – и умолкает, ожидая моего ответа.

Я стою, уставившись в грязный пол.

– Доброе утро, – наконец говорю я неестественно низким голосом, старательно копируя ударения, которые мама ставит в конце некоторых слов. Надеюсь, на линии есть помехи. – Я звоню сказать, что моя дочь, Герта Хайнрих, плохо чувствует себя сегодня. У нее температура, и на занятия она не придет.

– Спасибо, что сообщили, фрау Хайнрих, – слышу я в трубке. – Надеемся, что она скоро поправится.

– Да, спасибо. До свидания.

Раздается щелчок: женщина на том конце положила трубку. Я тоже кладу, обомлев от собственной наглости.

– Получилось!

Хохоча, я повисаю у Вальтера на шее. Мы целое утро проведем вместе, и никто ничего не узнает. У решетки зоопарка, спрятавшись за какими-то кус та ми, мы долго, самозабвенно целуемся.

– Ты придаешь мне смелости, с тобой я делаю то, на что никогда не отважилась бы в одиночку. Я так по тебе соскучилась.

– Я тоже. Хетти, с тобой я становлюсь безрассудным. Никогда таким не был. Любовь толкает нас на безумства, верно?

Я смеюсь, мое дыхание остывает, превращаясь в облачка.

Любовь.

Он смотрит на меня, наши взгляды встречаются, в них одна и та же мысль. Попроси он меня сейчас пойти за ним на край света – и я пойду не раздумывая.

Ворота зоопарка отворяются. Вальтер покупает билеты, мы входим и, рука в руке, идем по центральной аллее.

– Я так беспокоилась, от тебя не было новостей. – Украдкой я бросаю на него взгляд.

– Но ты же сама написала, чтобы я не пытался с тобой связаться. Я был уверен, что за мной вот-вот придут. Сначала буквально носу из дома не высовывал. Мама так разозлилась, когда узнала, что я встречался с немкой. Но я не сказал ей, что это ты. Пару дней она прятала меня на чердаке. Я сидел там и трясся от страха, за себя и за тебя тоже. Ломал голову, что они с тобой сделают. Но время шло, за мной никто не приходил, и я осмелел: стал спускаться с чердака в дом, а после и выходить на улицу. Не знаю почему, но Томас, видимо, передумал доносить на нас, – продолжает Вальтер, пока мы с ним жмемся друг к другу, чтобы согреться. – В общем, через две недели я уже слонялся по здешним улицам, надеясь увидеть тебя хотя бы издали. И пару раз мне это удалось – один раз я видел, как ты шла в школу, другой – как возвращалась домой. Невыносимо было смотреть на тебя издали, не сметь подойти, заговорить, пожать тебе руку. Два месяца без тебя прошли как тоскливая вечность. Я не вытерпел и решил, что пора рискнуть.

– Я так рада, что ты это решил, Вальтер, – шепчу я. – Томас не сказал никому ни слова о нас, потому что он в меня влюбился.

– Ты гений, – говорит он и подмигивает.

– Но все равно. Нам надо быть очень осторожными.

– Это верно. – Вальтер смотрит серьезно. – Раньше мы вели себя как глупцы, теперь будем умнее. Станем встречаться в разных местах и в разное время. Лена нам поможет. Ей можно доверять. Она даже моим родителям ничего про нас не сказала. Потому что понимает: они запретят, если узнают.

– Но разве она сама не рискует? Зачем ей это?

– Не у тебя одной есть поклонники. – И он снова подмигивает мне.

Но промозглый день кажется мне еще промозглее, когда я вспоминаю слова Карла и озираюсь, проверяя, не прячется ли кто за клубами тумана вокруг.

Вдоль центральной аллеи – вольеры с птицами. В одной нахохлилась потрепанная сова, по соседству порхают из угла в угол какие-то мелкие пташки, а в третьей, самой крупной, длинноногие птицы вроде цапель стоят возле крохотного водоема, устроенного в цементном полу. Я снова нервно оглядываюсь.

– Успокойся, Хетти. Здесь никого нет. Томас про молчал, и мы можем делать что хотим, – говорит Вальтер, беря меня под руку.

Я киваю, но не могу избавиться от ощущения, что кто-то смотрит на нас из-за завесы тумана.

Молча, мы идем дальше, вглубь зоосада. Оставляем позади клетки с выдрами и североамериканскими бобрами. Людей нет, не считая редких служителей, которые разносят зверям завтрак.

За одной изгородью два огромных косматых бизона едят сено. Мы идем мимо; тропа, петляя, выводит нас к медведям-гризли: громадные животные слоняются по клетке туда-сюда, даже не замечая друг друга. Их лапы, громадные, словно обеденные тарелки, ступают бесшумно; острые влажные носы непрестанно нюхают воздух. Звери поражают меня своими размерами и статью, и мне вдруг становится жаль их: им бы сейчас в лес, на волю, а они сидят тут, взаперти.

Туман между тем начинает редеть; солнечный луч пронизывает его, насыщая клубящуюся вокруг влагу теплым янтарным светом. Может быть, Вальтер прав. Мы здесь одни, и надо наслаждаться данным нам мгновением свободы.

Я улыбаюсь, глядя ему в глаза, и чувствую, как вместе с туманом рассеивается мое беспокойство.

– Знаешь, – говорит он, не глядя на медведей, которые продолжают бродить по клетке, – когда ты улыбаешься, то в мире нет никого красивее тебя.

Я тычу его в бок:

– Ты надо мной смеешься.

– Вовсе нет. Это чистая правда. Я давно так думаю, просто не мог набраться смелости сказать тебе об этом. Вот и решил, что, если не скажу тебе сейчас…

– Ш-ш-ш… – Я подношу палец к его губам. – Только не говори, что другого случая не будет.

– Ладно. Не буду. Но ты не можешь запретить мне еще и еще говорить тебе о том, какая ты красивая и как ты много для меня значишь. – (Я чувствую, что краснею под его напряженным взглядом.) – Да и ты сама не стесняйся, говори мне иногда, какой я бедовый парень, – продолжает он, – и как тебе хорошо в моей несравненной компании, и как тебе нравятся мои шутки. – (Я хихикаю, и мы идем дальше.) – Кстати, самое время пошутить. – Помолчав, он добавляет: – У Геринга столько наград, что они не помещаются на груди, и он пришил к мундиру стрелку с надписью: «Продолжение осмотра сзади…»

– У тебя и правда невыносимые шутки!

– Не у меня одного, – улыбается он. – Мы все так шутим. Это нас и спасает, наверное.

Вдруг Вальтер, оглянувшись, тянет меня за ствол большого дерева, которое растет на краю аллеи. Там он обеими руками обхватывает меня за талию, и мы снова целуемся, прильнув друг к другу. Чувствую, как что-то твердое набухает между нами. Просто удивительно, какую я имею над ним власть.

А если я отдамся ему, что тогда: кончится наваждение, иссякнет страсть, пройдет желание? Но мы так давно не были вместе, что я не хочу даже думать о таком. Наоборот, мне нужно, чтобы он хотел только меня, одну меня, больше всего на свете. Поцелуй кончается, но мы, не в силах разделиться, еще долго стоим, соприкасаясь лбами, так что смешивается наше дыхание.

– Скажи, ты когда-нибудь думаешь об «этом»? – шепчу я.

– Шутишь? Спроси лучше, когда я об этом не думаю. – Он притягивает меня ближе. – А ты бы хотела?

Воздух вокруг тих и недвижен. Капли воды стекают с листьев деревьев.

– Не знаю…

Но это неправда. Я знаю: я хочу этого, хочу отчаянно, больше всего на свете.

Мысль вдруг придавливает меня; она повисает над нами, огромная, как небо, всепроникающая, как туман, и легкая, как воздух. Желание невозможного: касания обнаженных тел, его руки, скользящие по моей коже, полное слияние.

Смешение крови.

– Хетти, все в порядке. Мы не должны этого делать. Нам нельзя. Мы и не будем. Я никогда не сделаю с тобой ничего против твоей воли.

И мы прекращаем этот разговор. Просто гуляем, держась за руки, и я дышу его запахом.

13 мая 1938 года

Я знаю, нашим встречам надо положить конец. В тот день, когда мы ходили в зоопарк, я проявила слабость. Надо было сделать это еще тогда, теперь все куда труднее. Но каждый раз, когда мне удается улизнуть из дому для встречи с тобой, я трясусь от страха, как бы нас не увидели. Во второй раз Томас меня не пощадит. А он теперь заходит за мной регулярно, раз в месяц, а то и чаще, пригласить меня в кино или на прогулку. Иногда под каким-нибудь предлогом я отказываюсь, но чаще соглашаюсь. Ради тебя. Хорошо еще, что смены у него длинные, а выходных мало. Вальтер, до чего же я боюсь, что нас опять кто-нибудь увидит. Хотя сегодня на улице была такая благодать: тепло, солнечно, деревья в цвету. Мама и папа поехали на день рождения к мэру Шульцу, а мы, воспользовавшись этим, отправились на трамвае в Ауэнвальд, лес под Лейпцигом, где могли не опасаться встретить никого из тех, кого мы знаем. Ты сказал мне, что любишь меня и хотел бы всю жизнь провести со мной вместе. Потом мы целовались. Я могу целоваться с тобой весь день, мне это никогда не надоедает. Но как же от этой сладкой горечи ноет сердце!

Я открываю платяной шкаф, приподнимаю отошедшую фанерку на днище и прячу туда дневник: здесь надежнее, чем под матрасом. Вернув фанерку на место, я прикрываю ее стопкой постельного белья и одеял. Вечер еще только начался, и мама с папой еще не вернулись: видимо, обед с шампанским по случаю дня рождения мэра затянулся.

В дневной гостиной я нахожу «Ляйпцигер» и бегло просматриваю колонку новостей. Там то же, что и во всех газетах страны: реляции о нулевой безработице в Германии и об индустриальных успехах страны.

Я просматриваю редакторскую статью и папину еженедельную колонку «Крестовый поход за моральную чистоту». Пишут об аресте «асоциальных типов», виновных в самом гнусном моральном разложении. Я вспоминаю, как папа говорил о том, что их ждет Бухенвальд, концлагерь. Это слово редко звучит в нашем доме. Люди вообще предпочитают помалкивать о лагерях, а если говорят, то шепотом, точно боятся, что, если заговорят о них вслух, то сами там и окажутся. Лагеря строят в далеких малолюдных уголках. И это прибавляет им таинственности, а заодно усиливает страх.

Папа заявляет, что жуткие слухи – это заведомая ложь, которую распространяют иностранные газ еты. Истории, якобы рассказанные бывшими узниками, которым удалось бежать, на самом деле выдумывают сами журналисты. «Враждебная пропаганда, – говорит отец, – и главная ее цель – раздуть ненависть к германскому народу». И все-таки я сомневаюсь… Вспоминаю отца Томаса, и мне становится страшно. Не может быть, чтобы в этих ужасных слухах была хотя бы доля правды. Но после наших разговоров с Вальтером я ни в чем уже не уверена.

Я швыряю газету на стол. Вдруг мне вспоминается, как пару лет назад папа водил нас с Карлом в издательство «Ляйпцигера». Он хотел, чтобы Карл ощутил магию этого места, чтобы в нем проснулось желание в один прекрасный день встать во главе всего этого. Мы наблюдали сутолоку в комнате репортеров, где постоянно звонил телефон, журналисты то и дело вбегали и выбегали, ссорились, кричали друг на друга. Папа объяснял нам, что время подготовки номера всегда ограниченно, и потому статьи и иллюстрации к ним готовятся в страшной спешке. В типографии мы видели, как работают огромные печатные прессы, как наборщики вставляют металлические буквы в рамки, и слово за словом, строчка за строчкой, страница за страницей из-под их рук выходит номер газеты. Наблюдая, как мечутся люди, как они спешат, работают в тесноте, в грязи, в духоте, в помещении, пропахшем напряжением и потом, мы спросили тогда у папы: зачем это все, если в газете просматривают только заголовки?

От наших слов папа пришел в ужас.

– Это, – с жаром сказал он нам, – самое могущественное оружие. Вот этими словами, напечатанными на простой бумаге, мы формируем нацию. Нет такой вещи, как новости сами по себе. Новости – это власть, упакованная в сообщение, преподнесенное, рассказанное и пересказанное определенным образом. Вот эта газета, – его глаза зажглись гордостью, – дает мне власть вкладывать в головы людей то, что я хочу, и так, как мне этого хочется. Разве вы не понимаете, какое превосходство над ними это дает мне, какую силу?

Однако Карл продолжал думать о самолетах, а я ничего тогда не поняла из слов папы. Тогда, но не сейчас. Теперь я думаю о Вальтере, о других «врагах» Рейха и понимаю, каково им. Каково мне любить Вальтера и знать, что каждую минуту, проведенную со мной, ему грозит арест и лагерь. И сколько еще таких, как мы? И почему – только потому, что мы родились каждый у своих родителей? Это несправедливо, и я чувствую, как во мне пробуждается гнев. Лично я не вижу в Вальтере ничего низкого или недостойного. Как и вообще в евреях. В конце концов, все мы – люди, и они, и мы. Наконец я вижу газету отца в истинном свете. Не как средство распространения новостей, а как способ манипулирования людьми и их сознанием.

– Если они не придут сейчас же, свинина пересохнет, и я буду виновата, – ворчит Берта.

В столовой уже накрыто для обеда. Ингрид только что наполнила графин вином, в кухне восхитительно пахнет жаркое, у меня живот подводит от голода.

– Зато мясо будет с корочкой, как я люблю, – говорю я. – Есть так хочется. Может, начнем уже?

– Да как же можно! Что скажет ваша мама? – Берта упирает руки в широкие бока и возмущенно раздувает щеки.

– Что, никак нагуляли аппетит, фройляйн Герта? – ехидно спрашивает Ингрид.

– О чем ты? – Мое лицо заливается краской. – Я ходила на пикник с подругой Эрной…

– А-а, ну да! Что ж, можно и так это называть…

– Ингрид! – вмешивается Берта. – Сегодня утром я насчитала в доме три вазы, в которых завяли цветы, – в прихожей, в столовой и в утренней комнате. Выброси их и закажи свежие. А еще лучше, сходи за ними сама, цветочный магазин на углу наверняка открыт.

Она поворачивается к нам спиной и принимается сердито тереть кухонный шкаф щеткой, которую то и дело смачивает водой из раковины.

Мне хочется расцеловать Берту за то, что та поставила Ингрид на место.

– Все нынче пошло в мире кувырком, – говорит Берта, когда горничная выходит. – Никакого порядка. То ли дело прежде – все было ясно. Родители и дети. Господа и слуги. Хозяева и рабочие. Высшие классы и низшие. Теперь все перепуталось. – Она подходит к плите и начинает скрести ее. Вода шипит, испаряясь с горячего металла. Берта чистит яростно, налегая на щетку всем телом, раскачиваясь взад и вперед. – Все на всех доносят. Каждый норовит поживиться за чужой счет. Дети вертят родителями, слуги – хозяевами. Нехорошо. – И она громко шмыгает носом – неужели плачет?

– Берта, я не сделала ничего плохого, просто…

Она медленно поворачивается ко мне:

– Я не хочу знать, где вы были, фройляйн Герта, и с кем. – В широко раскрытых глазах Берты, в напряженном грузном теле я вижу страх. – Чем бы вы ни занимались в свое свободное время, это ваше дело, и ничье больше. Ингрид тоже не мешало бы помнить об этом, но она считает, что все знает лучше других. Думает, что если Карл ее слушает…

– В каком смысле?

Ингрид.

Берта, поняв, что проговорилась, смотрит на меня несчастными глазами:

– Сплетница она, вот и все. Особого внимания ей нужно. Хочет, чтобы ее заметили. Вот и сплетничает. А как по мне, – Берта снова шлепает мокрую щетку на плиту, – все это плохо кончится. Скорее всего, для нее самой. Но что я могу, только сказать ей иногда, чтобы держала язык на привязи. – Она качает головой, поджимает губы. – Вы бы…

Но не успевает закончить: хлопает входная дверь, голоса мамы и папы наполняют прихожую. Берта бросает недомытую плиту и начинает суетиться, готовясь подавать на стол.

Наблюдая за ней, я спрашиваю себя: а на чьей она стороне? Гитлера и великого Рейха? Или нашей семьи: людей, на кого она давно и много работает? А может, она заботится только о своих, кем бы и где бы они ни были. А вдруг – при этой мысли колючие мурашки страха бегут у меня по шее – вдруг Берта втайне сочувствует тем, кого исключили из арийской революции?

7 октября 1938 года

Мы медленно идем мимо классической громады университета – старой, солидной и такой надежной постройки. Между нами не менее сотни метров. Я поднимаю к солнцу лицо; ветерок обвевает мягко, точно крылом. Я оглядываюсь. Он идет по той стороне улицы. Еле заметный кивок показывает мне, что мой взгляд не остался без внимания. Мы уже не впервые делаем это, и все равно каждый раз я испытываю прил ив адреналина. Страх и восторг в равных пропорциях.

Вхожу в маленький парк позади университета. Евреям вход в него воспрещен. Хорошо, что Вальтер голубоглазый и светловолосый. Мимо проезжает юноша на велосипеде, увесистая сумка с книгами хлопает его по бедру. Вдалеке, шаркая ногами, идет старик с палкой. Больше никого нет. Безопаснее, чем здесь, не найти места во всем городе. Я сажусь, прижимаюсь спиной к шершавому толстому древесному стволу, а через пару минут рядом со мной опускается на траву Вальтер.

– Привет. – Я наклоняюсь к нему, мы торопливо целуемся. – У меня всего час.

– Почему? – У него поникают плечи.

– Прости, на следующей неделе будет больше.

– Дело не в этом… – Голос вдруг изменяет ему. Он выглядит таким несчастным.

– Вальтер? Что случилось? – Я трогаю его за плечо, а он смотрит на меня и тяжело сглатывает. – Эй! – тормошу его я. – А как же шутка? Неужели я сегодня не услышу ничего нового?

Вальтер качает головой. Его лицо вдруг заливает бледность.

– Я должен кое-что тебе сказать.

– Что же?

Он прокашливается.

– Несколько недель назад мой отец наконец признал, что дальше здесь жить невозможно и что Гитлер все равно заберет у нас все, чем мы еще владеем, и наше присутствие его не остановит. Он решил, что нам надо уехать, любой ценой. Теперь он каждый день ходит из посольства в посольство, где с утра до ночи стоит в очередях: надеется получить визу для всей семьи. Но, как я и предполагал, уже слишком поздно. Начинать надо было раньше, годы назад. А теперь евреев везде как вшей, и ни одна страна не хочет принимать новых. – (Я морщусь, услышав от него такие слова.) – Здесь мы и застрянем. Навсегда, – продолжает он, – если только…

– Если – что?

– Есть один выход. – Вальтер вздыхает. – Правд а, я… не уверен, что смогу.

– Почему? Вальтер, ты должен!

Дурное предчувствие сжимает мне сердце. Но безопасность Вальтера – это главное. Так что новость хорошая. Однако Вальтер отводит глаза.

– Дело в том, что мне предстоит уехать одному, – говорит он бесцветным голосом. – Бросить здесь родителей, бабушку, всех наших. – Вальтер так сжимает кулак, что слышно, как хрустят пальцы. – Но самое страшное в том, что мне придется оставить тебя, а без тебя я не мыслю своей жизни.

– Я не понимаю. Почему уехать можешь только ты?

Он тяжело, долго вздыхает.

– У моих родителей есть друзья в Англии. Отец врач, из Германии выехал в тысяча девятьсот тридцать третьем. У них дочь, на год старше меня. Анна.

– И они могут помочь?

– Они считают, что мне дадут визу… – он опять сглатывает, – как члену семьи, чтобы они смогли гарантировать мне материальную поддержку.

– Но это не так. Ты ведь не член их семьи. Как же…

– Хетти… О черт! – Он смотрит сначала вверх, на небо, потом на меня, в упор; в его глазах слезы, и мне становится не по себе. – Я должен обручиться с Анной. Другого пути нет!

– Что? Но тебе ведь не придется на ней жениться? Тебе ведь всего девятнадцать, и…

– Вот именно. Мне придется жениться. Англичане проверят. Хорошо еще, что семья порядочная. Их там уважают. Отец Анны – превосходный врач, а сама Анна… она хорошая, добрая, но ведь она не ты. А я не хочу жениться ни на ком, кроме тебя, Хетти.

– Жениться? – Слабость охватывает меня, расползаясь по всему телу.

– Конечно, ей тоже придется чем-то пожертвовать. Правда, я понятия не имею, есть ли… есть ли у нее кто-нибудь. Она так любезна, что согласилась меня выручить.

Согласилась выручить? Да чего бы я только не отдала, чтобы оказаться на ее месте!

Мой мозг словно онемел. Пропали слова, мысли.

Говорит один Вальтер, говорит без остановки, точно боится, что наступит молчание.

– Она как раз такая девушка, на которой с удовольствием женили бы меня родители, даже если бы все…

Гнев стремительной, упругой волной вдруг отталкивает меня от него.

– Только не думай, что для меня это так просто! – яростно кричит Вальтер, хватая меня за руки. – Мало того что мне придется бросить тебя и жениться на ком-то, кого я даже не знаю, я должен буду оставить здесь родителей! А какое будущее их ждет? Я разрываюсь на части, Хетти. Я говорил им, что не поеду, что лучше останусь здесь и разделю с ними их судьбу, какой бы она ни оказалась, но они и слышать об этом не хотят. Если бы не надежда на то, что я смогу начать новую жизнь, они бы совсем опустили руки.

Теперь слезы бегут по его щекам неудержимо. Я впервые вижу, как плачет мужчина.

Я киваю, в горле у меня стоит ком, я стискиваю в руке его руку. Мы обречены, и он, и я.

– Я люблю тебя, Хетти. И всегда буду любить. Но кажется, нам уже не быть вместе. По крайней мере, по-настоящему. Здесь.

– А я-то мечтала, что когда-нибудь где-нибудь мы все же будем вдвоем. Может, в другой стране, далеко отсюда, там, где всем все равно, кто мы, и никто о нас ничего не знает. А теперь…

– Знаю.

У меня начинает течь из носа, и Вальтер протягивает мне свой носовой платок. Я вытираю глаза, сморкаюсь и прячу платок в карман. Пусть у меня будет хоть что-нибудь его.

– Когда?

– Пока неизвестно. Британия еще не дала визу, разрешения на выезд тоже нет. Сначала нужно заплатить чертов налог, а денег у нас тоже нет, так что, сказать по правде, я даже не знаю, что из этого всего выйдет. Но если все сложится, то, может, совсем скоро, через несколько недель. Давай постараемся пока видеться чаще.

Я смотрю на него сквозь пелену слез и не понимаю, о чем он.

– Но все же изменилось! – Мне вдруг открывается вся безмерность случившегося. – Ты женишься на другой!

– Она никогда о нас не узнает.

Что-то ломается, рушится внутри. Хочется кричать, но голоса нет.

Вальтер обнимает меня:

– Я так виноват перед тобой. Если бы все могло быть иначе, поверь, я бы все исправил.

– Но разве мы можем продолжать? – Я упираюсь ладонью ему в грудь и отталкиваю его от себя. Мне хочется наорать на него. Ударить. Причинить ему такую же боль, какую он только что причинил мне. – Будет лучше, если мы прекратим все сейчас.

Я торопливо встаю и отхожу от него на несколько шагов.

– Ты и правда так думаешь?

Он подходит ко мне, хочет обнять, но я отталкиваю его снова.

– Нет, Вальтер, конечно нет. Я так не думаю. Но разве у нас есть выход? – Я сдерживаюсь из последних сил. – Мне пора! Будь счастлив в Англии! И с Анной тоже будь счастлив!

– Хетти… это нечестно!

Я ухожу.

– Так вот, значит, как? Вот ты как? – Он гонится за мной. – Хетти…

– Так будет лучше. Лучше для меня, я не могу… Пожалуйста, Вальтер. Прошу тебя, отпусти.

Чувствую спиной его взгляд. Немой. Потрясенный.

Не оборачиваясь, я выхожу из парка. Не оборачиваясь, я иду мимо университетских громад, от которых по тротуару передо мной тянутся длинные тени. Меня ждут дома, но сама мысль об этом становится вдруг невыносимой. Я иду, иду и, только оставив Вальтера далеко позади, откуда он уже не может меня увидеть, прислоняюсь к какой-то стене и рыдаю. Горький, безудержный плач исторгается из моей груди, словно мне только что объявили о моей скорой смерти. Впрочем, так оно и есть.

Ничего уже не боясь, я брожу по улицам до тех пор, пока не становится поздно. Одно дело – знать, что, возможно, когда-то Вальтеру придется жить где-то далеко от меня. Но это? Как стерпеть вот это? Вальтер вот-вот уедет в Англию, где женится на девушке по имени Анна.

Разве я смогу с этим смириться?

Что-то случилось.

Ощущение беды разлито в воздухе, когда я вхожу в дом, так что волоски у меня на руках встают дыбом. Появляется Ингрид. Ее лицо еще больше заострилось, в глазах тревога.

– О, фройляйн Герта. Наконец-то! Идите прямо в гостиную. Ваши родители ждут вас там.

Пока я снимаю туфли, она мешкает рядом. Странно, но голос у нее другой, в тоне не слышно привычного ехидства.

Я вхожу в гостиную. Папа стоит у окна, так что виден только его силуэт. Мама на диване, поворачивается ко мне. Ее лицо в слезах. Глаза красные, опухшие.

– О Хетти! – вскрикивает она и тут же накрывает ладонью рот, подавляя горький, раздирающий душу полустон-полурыдание.

– Прости, что я опять опоздала. Я не хотела тебя пугать…

– Это уже не важно. – Папа, качая головой, подходит ко мне. Его лицо бледное, словно пепел.

Мама рыдает. Неужели кто-то рассказал ей про Хильду Мюллер и ее дочку? Может, бабушка умерла? Или они узнали про Вальтера?

– Карл… – Голос у папы срывается, и он только глядит на меня больными, жалкими глазами.

– Карл?

– Несчастный случай. – В папиной руке, безвольно висящей вдоль бока, зажата телеграмма. – Он… Его больше нет.

Сквозь тонкий коричневый листок просвечивает силуэт могучего орла – символ Люфтваффе – и неровный ряд букв. Новость. Простая, безыскусная.

Строчки телеграммы плывут перед моими глазами, слова звенят в ушах, точно рой пчел.

– Не может быть, – выдыхаю я. – Мама?

Человек не может умереть девятнадцатилетним. Полным энергии и жажды жизни. Он не может умереть, когда он силен, красив, его зовут Карл и он мой брат.

Эти слова лгут. Наверняка.

Но мама рыдает, зажав руками рот, конвульсивно содрогаясь всем телом. Папа садится рядом с ней и крепко обнимает за плечи одной рукой. Мне невыносимо видеть его обвисшее лицо, потухший взгляд.

– Пожалуйста… – снова начинаю я.

– Это правда, – выдавливает сквозь слезы мама. – Карла больше нет.

– Твой брат… – начинает папа, но умолкает и только качает головой.

Я цепенею.

Не сводя с отца глаз, я опускаюсь на диван. Мне так нужно, чтобы он сказал что-нибудь. Нашел такие слова, от которых нам всем станет легче.

Когда я была маленькой, папа был самым большим и сильным человеком на свете. Он был главным, его все слушались, а мне было хорошо и спокойно рядом с ним. В моем мире папа был равен богу. И вот я вижу, как обмякло и съежилось его большое тело. Перед лицом смерти он оказался так же беспомощен, как все.

– Как это было? – спрашиваю я трясущимися, непослушными губами.

Папа снимает руку с маминых плеч и подается вперед, упираясь локтями в колени. Кажется, что у него нет больше сил держаться прямо.

– Только не Карл, – причитает мама, прижимая к глазам мокрый насквозь платок. – Только не мой мальчик. Кто угодно, только не Карл…

– Что с ним, черт возьми, случилось?! – вдруг вспыхиваю я. – Почему никто мне ничего не расскажет?

Чья-то рука протягивает мне чашку на блюдце.

– Возьмите, выпейте, от шока поможет, – слышу я голос Берты, добрый и мягкий. – Пейте, пейте.

Я послушно беру чашку, но руки трясутся так, что не могу поднести ее к губам.

– Несколько минут назад мне звонил гауптман Винклер, – дрожащим старческим голосом говорит папа.

Отпивает глоток чего-то золотистого – не то бренди, не то виски – из стакана, который подносит ему Берта. Кивком велит маме выпить. Она залпом опрокидывает свой стакан и закашливается.

– Был обычный тренировочный полет, отработка фигур высшего пилотажа, – продолжает папа. К его лицу как будто прикрепили маленькие гирьки, и они своим весом оттягивают каждую черточку вниз. – Карл учился управлять самолетом на большой скорости. Утро было ясное, порывами дул ветер. Но Карлу доводилось летать и в худших условиях. Все шло хорошо, когда на десятой минуте полета Карл, по словам Винклера, недостаточно сбросил скорость, входя в пике, и не сумел из него выйти. Самолет врезался в землю. – Папа глубоко вздыхает. – Множественные тяжелые ранения, особенно головы. В госпиталь его привезли в коме. Доктора ничего не смогли сделать.

– Врезался в землю… – повторяю я за отцом, не в силах осмыслить сказанное; в ушах все еще звенит; в груди нарастает тяжесть.

– Почему он был в самолете один? – срывающимся голосом спрашивает мама. – Он же был неопытным! О чем они думали!

– Ш-ш-ш, дорогая, не надо. – Большая папина ладонь накрывает ее худенькое колено. – Он отлетал целый год. Самолет был одноместный. «Хенкель НЕ 51». Винклер говорит, что Карл летал один не однажды и всегда производил хорошее впечатление на начальство. По словам Винклера, он стал бы прекрасным пилотом, если бы не эта трагедия. Одно утешение: если бы он выжил, то наверняка остался бы инвалидом. Так что, может быть, и к лучшему, что все так закончилось.

– К лучшему? – взвивается мама. Повернувшись к отцу, она вопит, вытаращив глаза: – Да кто он, черт побери, такой, чтобы судить, что для нашего сына лучше, а что хуже?! Это его вина, что наш Карл умер, а он еще рассуждает о том, что лучше, а что хуже! Да он наверняка сам сказал докторам, чтобы те его не спасали. Даже, наверное, приказал им убить его…

– Елена! – обрывает ее папа. – Ты не в себе. Гауптман Винклер был потрясен. Я слышал это по его голосу. Думаешь, его радует, что он потерял одного из самых многообещающих пилотов в дурацкой, бессмысленной аварии? Нет, конечно.

– Ох, Франц… как же я теперь? – Ее глаза снова наполняются слезами. – Только не Карл…

Папа медленно встает. Кажется, силы покинули его совершенно.

– Пойду вызову врача, пусть приедет, даст тебе успокоительного, – говорит он, шаркая к двери. – Присмотри за ней, Герта.

Я сажусь ближе к маме и беру ее за руку. Она такая тонкая, хрупкая, как птичья лапка. Сжимаю ее, но мама не замечает. Сидит, смотрит куда-то перед собой, крупные слезы текут по щекам.

– Я здесь, мама, я о тебе позабочусь, – говорю я, гоня от себя мысль о том, что Карл лежит сейчас один, на холодном столе в ледяном морге.

Ком у меня в груди растет, он вот-вот выдавит из моих легких воздух и сожмет сердце так, что ему негде будет биться.

Мы с Карлом в доме на дереве. Холодный и резкий запах его одеколона мешается с теплым, каким-то овсяным запахом его кожи. Брат улыбается, раздвигая рот, обнажая белизну зубов. В уголках темно-карих глаз ложатся едва заметные морщинки, позолоченная солнцем кожа сияет. Он поворачивает голову, и я вижу нежный детский пушок на тыльной стороне его шеи.

– Давай играть в римлян, – говорит он, протягивая мне деревянный меч. – Кто победит, тот император и до конца дня командует всеми.

– Так нечестно. – Я надуваю губы.

– Почему? – улыбается Карл. Он прекрасно знает почему, просто хочет, чтобы я сказала это вслух.

– Потому что ты всегда выигрываешь. Ты же больше, чем я.

– Значит, надо драться лучше – и умнее. Побеждает умнейший, – говорит он, вскакивает и плашмя ударяет меня мечом.

Я пытаюсь нанести ему ответный удар, но не могу: мешает приборная доска его бомбардировщика. Я сижу у Карла за спиной, но он, похоже, не знает, что я рядом. Хочу окликнуть его, предупредить, но не могу, мне изменяет голос. Самолет начинает бить крупная дрожь, и я вижу, как Карла прошибает пот, когда он пытается вернуть себе управление машиной. Она накреняется, с ускорением идя вниз. Ревет мотор. Я визжу без звука. В кабине воняет разогретым машинным маслом, дизелем и горячим металлом. И еще – по́том и близкой смертью. Земля несется нам навстречу, и вот раздается страшный грохот и скрежет мнущегося металла.

Я рывком сажусь на постели, вытаращив глаза. В комнате темно. Пот течет у меня по спине, губы ловят воздух.

Щелкнув выключателем ночника, я смотрю на часы. Три часа утра.

Карл умер. Я вспоминаю наш последний разговор – тяжелый, полный взаимного недоверия и упреков. С самого детства брат был центром моей вселенной. Когда между нами что-то пошло не так? И как мне теперь жить, помня, что последние слова, которые мы сказали друг другу, были такими?

Слезы выкатываются у меня из глаз, падают на подушку. В комнате так тихо, словно само время остановилось и планета перестала вращаться.

Но часы на каминной полке все тикают.

Я поворачиваюсь к портрету Гитлера. Он, довольный, смотрит на меня сверху вниз, его усы топорщатся.

Это ты во всем виноват. Как ты мог позволить, чтобы такое случилось с моим братом, таким красивым, таким любимым?

Он отвечает мне заносчивым взглядом черных глаз, непроницаемых и блестящих, как мокрая галька.

Это твое наказание, любительница евреев. Ты сама виновата, связалась с врагом. Пошла по кривой дорожке. Ты выбрала зло, вот и неси теперь наказание за это.

Но Карл во всем следовал твоим заветам. Он отдал тебе все, что у него было. Свою беззаветную любовь, а теперь и жизнь. Он не такой, как я. Почему же ты убил его, а не меня?

Ты сама знаешь, что случается с теми, кто заключает договор с дьяволом…

На губах Гитлера играет ехидная улыбка.

Меня вдруг обдает жаром, я чувствую, что не могу больше видеть его ухмылку. Я сделала выбор. И не важно, что Вальтер скоро уедет и женится на Анне. Не важно, что я никогда его больше не увижу. Он научил меня тому, чего я не знала раньше, а теперь знаю. Все вы лжете, герр Гитлер. Это из-за вас умер Карл. Вы – ублюдок.

Я подбегаю к портрету и так дергаю за раму, что она соскакивает со стены вместе с гвоздем и куском штукатурки. Швырнув портрет на пол, я топчу его ногами. Рама трескается, а я все топчу это лицо, втираю пятками в пол ненавистные глаза.

Ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу!

Теперь я знаю точно: его послал не Бог, а дьявол. Испорченную картину засовываю за гардероб.

8 октября 1938 года

Наутро папа запирается в кабинете, чтобы сделать важные звонки. Мама еще спит. Вчера она приняла успокоительное, прописанное доктором. Я у себя, сижу под окном, рядом со мной Куши, жмется к моему бедру мохнатым боком. С ним тепло и не так хочется плакать.

Внизу, на улице, необъяснимым образом идет своим чередом жизнь. Шелестя шинами, проезжает автомобиль. Парнишка на велосипеде. По тротуару рука об руку идут двое: у женщины волосы до плеч, их кончики подвиты, цвет чуть светлее, чем у Эрны.

Эрна.

Эрна. У меня холодеет под ложечкой. Надо ведь рассказать ей, что случилось.

Тихий стук в дверь. Ингрид. Осунувшаяся, бледная.

– Вам что-нибудь принести, фройляйн? – спрашивает она. – Вы совсем не завтракали…

– Я не голодная.

– Понимаю. Это такой… ужас.

Она подходит совсем близко, как будто хочет протянуть руку и коснуться меня, но вместо этого сцепляет пальцы так крепко, что белеют костяшки.

– Да, хуже этого не может быть ничего, – говорю я.

– Да… да, я понимаю. И мне так жаль. В смысле, нам с Бертой, мы обе с ней очень расстроены.

Я внимательно гляжу на нее. Прямо в ее светлые серые глаза, как будто надеюсь сквозь них заглянуть прямо ей в душу. Но они непроницаемы, словно стальные ложки. И во мне вспыхивает гнев. Да кем она себя возомнила?! Лезет ко мне теперь со своими фальшивыми словами и вкрадчивыми манерами, а раньше только и знала, что ехидничала да заигрывала с Карлом. Все-таки она или не она рассказала ему о Вальтере? И как она теперь смеет делать вид, будто понимает, что я чувствую, потеряв брата.

– А какое тебе дело?

Она отшатывается:

– Извините. Я не имела в виду ничего такого… – Она краснеет.

– Ты не ответила на мой вопрос, – холодно настаиваю я. – Почему ты так переживаешь?

– Карл был всегда добр ко мне, – мямлит она. – В смысле… он такой… был такой красивый и добрый. А главное, он слушал. У него всегда находилось время, чтобы поговорить со мной, узнать меня поближе, как будто я ему нравилась…

– Да? И насколько же близко он успел тебя узнать?

– Я не понимаю, о чем вы, – лепечет она, качая головой. Вид у нее несчастный. – На что вы намекаете? – Ингрид густо краснеет.

Я встаю, поворачиваюсь к ней лицом и расправляю плечи:

– Ни на что. Я ни на что не намекаю.

Мы смотрим одна на другую.

– Я не хочу есть, – говорю я и отворачиваюсь. – Дай мне побыть одной.

– Я хотела помочь, – сухо произносит Ингрид. – Только и всего.

Когда за ней, щелкнув, закрывается дверь, я поворачиваюсь приласкать Куши. Надо пожаловаться на нее папе, пусть он уволит ее за то, что шпионила за мной. А вдруг она и правда что-то про меня разнюхала и скажет ему? Что тогда?

Знание – власть. Ничего я с ней не сделаю.

Я прислоняюсь головой к жалюзи. Измученная, я закрываю глаза.

Вот и нет больше моего брата. Жизнь никогда уже не будет прежней.

Промозглый день клонится к вечеру, когда я иду к дому Эрны. Надо же, осень пришла, а я и не заметила. А может быть, холод идет у меня изнутри. От голода подводит живот. Я ведь со вчерашнего дня ничего не ела.

Эрна, радостно улыбаясь, встречает меня на улице.

– Ох, Эрна! – Я хватаю ее за руки, чтобы унять дрожь в своих. – У меня такая плохая новость.

– Какая? Что-то случилось?

Обеими руками Эрна обнимает меня за плечи, и под участливым взглядом ее зеленых глаз ко мне наконец приходят слезы. Тяжесть в моей груди растет, растекается по всему телу, и скоро понимание того, что Карл никогда больше не придет домой, разрывает меня на куски.

– Пойдем в дом, – говорит Эрна, подталкивая меня к лестнице, которая ведет в ее квартиру.

Но она не успевает открыть дверь, как я поворачиваюсь к ней. Мне приходит в голову, что ее родители, наверное, так ничего и не знают о ее недавнем романе.

– Карл… – выдавливаю я. – Несчастный случай.

Эрна застывает на месте, и даже в темноте коридора я вижу, как расширяются ее глаза.

– Он погиб, вчера утром.

– О, боже мой, нет! – шепчет она. – Не может быть… – В ее глазах неверие, такое же, какое испытала вчера я.

Мы входим в уютную квартиру Эрны и поднимаемся по узкой лесенке к ней в спальню.

– Расскажи мне, – просит она, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами, – как это было.

Но я сама почти ничего не знаю. Последние двадцать четыре часа прошли, словно в бреду, и я пересказываю ей слова гауптмана Винклера.

Пока я говорю, Эрна садится на кровать и с мокрыми глазами наматывает на пальцы платок.

– О, Хетти… – Она протягивает ко мне руки, и мы обнимаемся, словно сестры.

– Я тоже тебе сочувствую, Эрна. Ведь я знаю, сколько вы значили друг для друга.

Мы с Эрной лежим на кровати: моя голова на ее плече, огненные волосы рассыпались по нам обеим, точно покрывало.

– Бессмыслица какая-то, – говорит она после долгой паузы. – Просто не могу поверить.

– Мама винит во всем гауптмана Винклера. Папа – евреев. Клянется отомстить.

Эрна приподнимается на локте:

– При чем тут евреи?

– Из-за них нам приходится наращивать военную мощь. Мысль, конечно, вздорная, – вздыхаю я, – просто папе необходимо сейчас выплеснуть на кого-то свой гнев.

Я не добавляю, что от его разглагольствований меня тошнит. Молчу о том, что, когда я вижу маму, вялую и безвольную, точно тряпка, мне хочется наорать на нее и хорошенько встряхнуть. И главное, я молчу о том, что не понимаю, как мы теперь будем жить.

12 октября 1938 года

Чем больше в доме людей, тем сильнее мое одиночество. Чем больше родни, тем заметнее отсутствие Карла. Он был душой любой компании. Когда брат входил в комнату, там сразу словно вспыхивал свет. Теперь все шепчутся и крадутся, будто улыбка или громкий голос могут оскорбить того, кого нет с нами. И это сводит меня с ума. Я вспоминаю, как все было раньше, когда мы были детьми. Когда мы трое – Вальтер, Карл и я – играли и беззаботно веселились вместе. Еще до того, как узнали, что на свете есть смерть, и боль, и запретная любовь. Если бы мы могли туда вернуться.

Я захлопываю дневник и возвращаю его на обычное место. Время за полдень, и мама с папой прилегли отдохнуть. Дни проходят в тяжелой суете: непрошеные визитеры, подготовка к похоронам. Неудивительно, что все устали. Родственники съехались ото всюду, живут у нас. Дом полон людей, как на Рождество, только веселья нет. В школе сейчас осенние каникулы, но родители уже предупредили директора о том, что я не буду приходить на занятия еще неделю.

Выхожу из комнаты и шлепаю по притихшим коридорам в кухню, где Берта фарширует цыпленка на ужин.

– Милая фройляйн Хетти, – говорит она, – эти два дня я вас почти не вижу. Как вы, справляетесь?

– С т рудом.

– Садитесь-ка, поешьте. Я напекла печенья, и яблочный пирог тоже есть. Вам надо кушать. А то не будет сил. – И она прищелкивает языком. – Жуткое дело.

Помыв руки, Берта ставит на стол большой пирог и отрезает нам обеим по кусочку. Потом тяжело опускается на стул и вздыхает:

– Я, конечно, не жалуюсь, но в доме сейчас столько народу… Мы с Ингрид прямо с ног сбились.

– После похорон все уедут, – отвечаю я и отламываю маленький кусочек. Пирог сладкий и почти пряный. – И в доме снова настанет мертвая тишина.

– До чего жалко, такой молодой – и ни за что погиб, – качает головой Берта. – И ведь он не последний, сколько еще таких смертей будет. Уж казалось бы, та война дала нам такой урок. А мы опять за старое – посылаем своих парней в Испанию и бог знает куда еще. – И она снова цокает.

– А ты, Берта, кого-нибудь потеряла в ту войну?

– А то нет! – фыркает она. – Двух братьев и нареченного.

– Ох, прости. Я не знала.

– Да ничего. Откуда вам знать? Я ведь говорю об этом только потому, что догадываюсь, каково вам сейчас.

– Ты сказала, что потеряла нареченного.

– Да. Я была чуть постарше вас, когда мы обручились с ним, в тысяча девятьсот пятнадцатом. Ему был двадцать один год, он был сын фермера. Добряк такой, а глаза… озорные. Ты вряд ли поверишь, но я в те годы тоже ничего была, хорошенькая. – Берта улыбается своим воспоминаниям. – Он не вернулся. Пропал без вести, погиб, так нам сказали. Но я все надеялась, ждала – вдруг в один прекрасный день он войдет в мою дверь. Пусть даже глухой или слепой, безрукий или безногий. Да хоть все сразу. Лишь бы вернулся.

Я кладу руку поверх ладони Берты, стискиваю ей пальцы. Она отвечает мне печальной улыбкой:

– Ох, давно это все было. Одним словом, не вернулся он, сгинул на войне, и мои братья тоже.

– А ты никого больше не встретила?

– Нет. – Берта качает головой и вздыхает. – После войны мужчин в нашей деревне осталось совсем мало, на всех девушек не хватало. Столько молодых погибли. Да я не особо-то и хотела, все по жениху убивалась. Так что, когда родители предложили мне пойти в услужение, я не отказалась. Сначала работала в Галле, потом хозяева перебрались в Лейпциг, и я с ними.

– А где они поселились? – спрашиваю я из вежливости и проглатываю еще кусочек пирога, но он камнем ложится в желудок.

– Здесь, – спокойно отвечает Берта. – Я служила у той семьи, которая жила в этом доме до вас.

– У Дрюкеров? – удивленно переспрашиваю я. – Ты работала у евреев, которые раньше жили здесь? – (Берта кивает седой головой и опускает глаза.) – Я этого не знала.

– Нет, не знали, – соглашается она, все так же спокойно. – Я ведь не рассказывала.

– Но… то есть как… я хочу сказать… – Озираюсь, я хочу убедиться, что нас никто не слышит, и только тогда продолжаю: – Какие они были?

– На них я работала долго, много лет. – Берта мешкает.

Мы смотрим друг на друга, прикидываем, что можно рассказать, а о чем лучше промолчать.

– Знаешь, – наконец решаюсь я, – я кое-что слышала. О том, как мой отец заполучил этот дом. Но о тех, кто тут жил до нас, не знаю ничего. Как мне судить, кто прав, а кто виноват?

– Страшное было дело, – шепотом отвечает мне Берта. – Так-то они были добрые люди, а что до политики, кто их разберет. Я-то в политику не лезу. Чем от нее дальше, тем надежнее. То же и Ингрид говорю, да все без толку. Она у нас девица мудреная, станет она слушать старуху вроде меня. У нее одна новая Германия в голове, она считает, что молодые сейчас командуют парадом. А раз она сама молодая, значит у нее все права, что бы она под ними ни понимала. Любит посплетничать и совать нос в книжки… которые ей не принадлежат. – Она смотрит на меня. – Вы вот не такая, фройляйн Герта. Вы горой стоите за тех, кто вам дорог. Всегда такой были, с самого детства, всегда защищали тех, кому больше всех доставалось. Даже если они… Ну, в общем, даже если они вам не компания. Наверное, потому вы и смелая такая, не то что все мы. Но смелость в наше время – опасная штука.

– Что ты такое говоришь, Берта? Неужели Ингрид что-то обо мне напела? – Мое сердце бьется вдвое чаще обычного.

Берта шмыгает носом, промокает его платком, вытирает губы и кладет платок в карман. На ее тарелке не осталось ни крошки.

– Она говорит, что знает: у вас есть ухажер и дело между вами серьезное. Но кто он и с чего она это взяла, молчит. Твердит только, что видела однажды доказательство, что-то невероятное. Да уж я догадалась, кто он может быть. Кроме меня да Карла, она никому пока ничего не рассказала, но, если ей заблагорассудится, она доставит вам кучу неприятностей. Уж я говорю ей, говорю, чтобы она и думать об этом забыла, но меня она не слышит. Я для нее не авторитет. Так что будьте осторожны, фройляйн, я вас предупредила.

Ингрид видела нас вместе тогда, в «Саламандере», но тут ее слово против моего, и еще неизвестно, кому из нас скорее поверят. Она это понимает. Значит, должно быть что-то еще. Что-то серьезное. Но что же? Мои мысли мечутся, я судорожно соображаю, что бы это могло быть. Записки, которыми мы обменивались с Леной? Томас? Место, где она могла нас видеть? А может, испорченный портрет фюрера? Она не могла не заметить, что он исчез со стены. Может быть, даже нашла обломки за гардеробом. Надо сказать папе, что портрет упал и разбился, пусть купит мне новый. Вдруг у меня замирает сердце. Дневник. Что, если она нашла дневник? Представляя, как ее пальцы касаются его страниц, глаза бегут по строчкам, вчитываясь в мои сокровенные тайны, я едва не визжу от злости.

Откладываю вилку. Нет смысла притворяться, что я ем.

– Но… как ты узнала, кто он?

Берта вытирает руки чайным полотенцем.

– Видела вас двоих пару недель назад на трамвайной остановке. И сразу его узнала. Не забывайте, фройляйн, было время, когда он бывал здесь почти так же часто, как у себя дома, а я всегда его привечала. А еще я сразу поняла, что между вами что-то есть, по тому, как вы смотрели друг на друга: как будто вы одни на всем свете. И вспомнила, как оно было у меня с моим нареченным много лет назад.

Сколько раз я смотрела на нее за эти годы и вот теперь впервые увидела по-настоящему. Берту, которая всегда здесь, как мебель. Я так привыкла к ней, что никогда даже не задумывалась о том, какая она. И вот она сидит передо мной, румяная и круглая, как булка, добрая и простая. Столько знает, обо всем молчит. В глазах – тревога и усталость, как будто груз этих тайн стал для нее слишком тяжел. Внезапно я испытываю к ней глубокую нежность.

– Спасибо, Берта. Однажды, много лет назад, он спас мне жизнь. Ты знала? – (Берта качает головой.) – А вообще, беспокоиться больше не о чем, он уезжает из Германии. Может быть, уже уехал…

Берта медленно кивает и кладет свою руку поверх моей:

– Будьте осторожны, фройляйн Герта. С таким отцом, как у вас, и водить такую компанию… – Она мешкает. – Все это может очень плохо кончиться, особенно для него.

– Я же говорю, беспокоиться больше не о чем. Мы расстались, – произношу я и тут же чувствую настоящую, физическую боль. – Пойду выведу Куши, – добавляю я и встаю.

Мы с Куши уже выходим из кухни, когда я оборачиваюсь и машу рукой Берте, которая все еще сидит за столом. В ответ она приподнимает руку.

Хорошо идти по улице, всем телом встречая тычки и порывы ветра, от которого немеют лицо и руки. Я надеюсь, что холод и физические усилия помогут мне разобраться в хаосе мыслей, притупят боль, которая незваной гостьей расселась в моей душе.

23 октября 1938 года

После похорон мама спешно уезжает к сестре Адель в Веймар.

– Ей нужна забота, – твердо говорит мне папа. – Она не в том состоянии, чтобы оказывать внимание другим. Отдых вдали от любопытных глаз и досужих языков пойдет ей на пользу.

– Но, папа, я ведь тоже могу о ней позаботиться. Могу поехать с ней в Веймар.

– Нет, твое место в Лейпциге. Сегодня из Берлина приедет бабушка Аннамария, приглядеть за тобой и за домом. Завтра ты пойдешь в школу. Пора начинать жить нормальной жизнью.

– Нормальная жизнь не такая.

При одной мысли о том, что вместо нежной, благоухающей цветочным ароматом мамы в доме теперь будет находиться строгая мать моего отца, настоящая пруссачка – губы вечно поджаты, щеки втянуты, спина прямая, точно она аршин проглотила, и вся в черном, – мне становится невыносимо грустно.

– Теперь такая. Надо быть сильной, Герта. Ради матери и ради Отчизны. – Произнося эти слова, папа смотрит в пространство перед собой, точно там ему открываются видения того, что он должен достичь. – Мне надо работать. Работа – лучший способ забыться. – Папа поворачивается в сторону кабинета. – Возможно, я не так часто буду появляться дома, так что смотри, слушайся бабушку.

Как удобно! Маму – в Веймар, а сам к любовнице под крылышко.

Пока я размышляю, чем заняться, в парадную дверь стучат. Еще кто-то пришел.

На крыльце стоит Томас, в руках – охапка желтых роз. Я приглашаю его в дом, ставлю цветы в вазу, и в комнате сразу становится веселее. Как будто скоро придет весна, принесет новые надежды.

В утренней комнате я и Томас садимся напротив друг друга. Ему явно неловко в кресле и в непривычной одежде. На нем костюм, наверняка его лучший, набриолиненные волосы гладко зачесаны, очки протерты.

– Спасибо, что пришел меня навестить. Ты такой добрый.

– Я хотел сразу прийти, как только услышал. Не смог. Смены на фабрике такие длинные. Да и не знал, захочешь ты меня видеть или нет.

Томас, как и все, говорит почти шепотом. От этого мне становится невыносимо душно. Как будто весь воздух стал водой и его ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Это же надо, чтобы с твоим братом стряслась такая хрень. Жалко парня до чертиков, – стиснув зубы, продолжает вдруг Томас.

От грубых слов и неожиданной перемены тона мне становится почти смешно.

– Кофе будешь?

– Конечно.

Я звоню в колокольчик и прошу Ингрид сварить нам свежего кофе. Стоя на пороге, она с удивлением смотрит то на меня, то на Томаса. Странно, с чего бы это? Пожалуй, надо приглашать к нам Томаса почаще.

– Ты такая замученная. И худая, – говорит он, приглядевшись ко мне внимательно.

– Просто сплю мало. И есть почти не могу.

– Понятно. Как мама?

– Безутешна. На время уехала к сестре в Веймар. А ко мне сегодня приезжает бабушка, папина мама. Будет за мной присматривать. Она ужасно строгая.

– Хетти, мне так жаль. Правда. Знаешь, если тебе что-нибудь нужно, ты только скажи, ладно? Я все сделаю.

И он туда же. Все так говорят, хотя что тут можно поделать?

– Я очень рада, что ты пришел, Томас. – И я нисколько не притворяюсь.

Бабушка, приехав, легла вздремнуть после обеда. Я переодеваюсь в форму БДМ. От волнения у меня вспотели руки, неуклюжие пальцы с трудом проталкивают пуговицы в петли. Я знаю, что идти мне нельзя, но не идти не могу: притяжение слишком сильно. Голос Карла отчетливо звучит у меня в мозгу. Держись от него подальше, Мышонок. Держись от него подальше.

– Все хорошо, Карл, – произношу я вслух, хотя в комнате никого нет. – Он уже все равно что уехал. Это в последний раз. Обещаю.

Я иду к складу при магазине, который принадлежит дяде Вальтера. Брюль полна людей: конец обеденного перерыва, и люди спешат на работу и на служб у. Величавые каменные дома тянутся вдоль широких тротуаров еврейского делового квартала. Точнее, бывшего еврейского. Многие универсальные магазины, магазины мехов и адвокатские конторы уже сменили владельцев. Улица понемногу становится арийской. Но вывеска на доме 24 по-прежнему гласит: «Келлер и Ко, меховщики, 1874», – и это одно из последних еврейских предприятий квартала.

Стоя на другой стороне улицы, я смотрю на людей, которые проходят мимо двойных дверей здания напротив. Знакомых никого. Перехожу через дорогу, подхожу к дверям и берусь за металлическую ручку. Она не поворачивается – заперто. Заглянув в стеклянную дверь, я вижу вымощенный плиткой проход, который ведет в глубину здания. Там виднеется железная клетка лифта. Темно. Людей не видно.

Дойдя до угла дома, я обнаруживаю крытый переулок. Сворачиваю и, пройдя всего несколько шагов, вижу в боковой стене здания мехового магазина дверь. Что за ней может быть, если не склад? Сделав глубокий вдох, я берусь за ручку и нажимаю. Дверь без помех скользит в сторону, открывая большое, слабо освещенное помещение.

– Здравствуйте, – неуверенно говорю я, не спеша заходить внутрь. – Здравствуйте?

Дверь широко распахивается, и я вижу его – прямо передо мной.

– Хетти! – Он бледен, лицо осунулось.

– Я пришла попросить у тебя прощения. Я так ужасно вела себя с тобой…

– Тебе не за что извиняться. Это моя вина. – Поверх моего плеча он бросает взгляд в полумрак переулка.

– Можно мне войти?

– Быстро. – Он поднимает руку, и я проскальзываю под нее внутрь. Со смущенным видом Вальтер закрывает за мной дверь. – Я здесь один, провожу инвентаризацию, – добавляет он. – Но ты зря сюда пришла, здесь опасно.

Мои глаза с трудом привыкают к потемкам огромного склада. С одной стороны прохода лежат какие-то тюки: их много, они навалены до самого верха. С другой – висят какие-то фигурки, плоские и недвижные. В помещении пахнет так удушливо, что кажется, будто застоявшийся воздух загустел от этой вони.

– Мне необходимо было тебя увидеть.

– О, Хетти, если бы ты знала, как мне без тебя тяжело! Все, что со мной происходит, каждую малость, мне сразу хочется рассказать тебе. Делиться с тобой всем: чувствами, мыслями, сомнениями…

– Мне тоже…

– Я тебя искал.

– Правда?

– Позавчера, ждал тебя возле школы, но так и не увидел. Тогда я прошел мимо твоего дома. Мне показалось, у вас там много народа.

– Меня там не было. В смысле, в школе. Вальтер, случилось страшное. Мне так хотелось тебя увидеть, я так надеялась, что ты еще здесь.

– Идем туда. Там все расскажешь… – Он кладет руку мне на спину и легонько подталкивает к ярко освещенному кабинету в задней части склада. – Кроличьи шкурки, – объясняет он, когда мы проходим мимо тюков, – на шапки. – Потом показывает на висячие фигурки; в полумраке я могу разобрать, что у них есть хвосты и головы и даже лапки. – А это невыделанные шкурки. Чернобурая лиса, норка. Когда их обработают, то продадут на шубы и жакеты.

Запах на складе ужасный. От него у меня кружится голова и першит в горле.

– Что это так воняет? – спрашиваю я, прикрывая рот и нос обеими руками.

Он усмехается, к нему как будто возвращается уверенность.

– Нафталин, от моли. Иначе она здесь все пожрет.

– Как ты его терпишь?

– К запаху привыкаешь. Я его уже не замечаю. – И Вальтер поворачивается лицом к шкуркам. – Разве они не красавицы? – Его ладонь скользит по серебристому меху лисы. – Как бы я хотел одеть тебя в такую шубу, длинную, до пят.

Я смотрю на мертвую тварь, которая болтается прямо перед моим носом, и пытаюсь представить ее на мне. Ее четыре лапки жалко повисли, внутри шкуры красные пятна от мяса, которое наполняло ее еще недавно; глаза тусклые, молочно-белые.

Меня передергивает.

Вальтер хватает меня за руку, притягивает к себе:

– Скажи, что случилось? – Он смотрит серьезно. – Хетти, ты выглядишь измученной. Что стряслось?

– Карл… – Слезы текут у меня из глаз, лицо Вальтера расплывается, тает.

Держась за руки, мы стоим в стеклянном кубике кабинета, окруженном складом смерти. От химической вони и невозможности рассказать о том, что случилось с Карлом, у меня начинает болеть голова. Вальтер, хотя я и чувствую его руку в своей, кажется мне страшно далеким. Между нами стол, а я так хочу прижаться сейчас к нему.

– Мне очень жаль, – наконец произносит он. – Какой это страшный удар для всех вас.

Вальтер кажется мне чужим. Его губы так плотно сжаты, взгляд как будто окаменел. Не такой реакции я ждала. Наверное, он уже свыкся с мыслью о женитьбе на Анне. Наверное, уже ждет не дождется. А может быть, радуется, что Карла больше нет. Я выдергиваю свою руку из его руки.

– Он мой брат. Я не знаю, как мне без него жить. – Как объяснить ему, чтобы он понял? – В то утро, пока мы с тобой были вместе, обсуждали твой предстоящий отъезд в Англию, твою будущую жену, – я выплевываю это слово в него, – Карла везли в госпиталь и он умирал. Тебе-то ведь все равно, жив он или умер, скажи! – Жила отчаянно пульсирует у меня на шее. Кровь кипящей волной приливает к голове, грозит вырваться изо рта. – Ты тупой, бесчувственный ублюдок! Какая я идиотка, зачем я пришла сюда, на что я надеялась?

– Нет, мне не все равно, Хетти. Мне жаль, что ты так расстроена.

Он пытается снова взять меня за руку, но я скрещиваю их на груди.

– Тебе наплевать, жив он или мертв, сознайся! – кричу я.

– Ш-ш-ш! Нас услышат. – И он, упершись в стол руками, подается ко мне. – Карл оттолкнул меня, выбросил из своей жизни, как ненужный клочок бумаги. – Вальтер ощеривается, тонкие злые губы разъезжаются, обнажив зубы, кожа на лице натягивается, как на барабане. – А ведь он мог, как ты, ценить во мне человека. Так что если уж быть честным, то да. Мне все равно. Боль, которую он причинил мне, не прошла до сих пор. Ты и представить себе не можешь, до чего мне было обидно. Но я никогда не желал ему смерти. И сочувствую тебе в твоей потере. Правда. Что еще ты рассчитывала от меня услышать?

– Ты не понимаешь, каково сейчас нам, да? – Мне хочется встряхнуть его. Заставить его понять, почувствовать то же, что и я. – У Карла не было выбора. Ему пришлось отказаться от дружбы с тобой. То, что люди думают на самом деле, не имеет сейчас никакого значения, разве ты не видишь? Мы вынуждены быть такими. Почему ты думаешь, что для нас это все легче, чем для вас?

Вальтер, выпрямившись, отворачивается:

– Значит, ты ослепла, Хетти Хайнрих. Люди видят то, что хотят видеть. А выбор – он есть у всех. У всех и всегда. Мы сами выбираем, как относиться к другим людям. Ты ведь сделала свой выбор, правда? А Карл сделал свой. – С жесткого лица Вальтера на меня смотрят злые глаза; слова жгут, точно капли кислоты.

– Я тебя ненавижу, Вальтер Келлер, – всхлипываю я, – ненавижу!

Я должна уйти, немедленно. Повернуться, захлопнуть за собой дверь и никогда не возвращаться. Но не могу сдвинуться с места. Сижу, хлюпаю носом, плечи трясутся от рыданий, а мое бедное сердце болит, как не болело еще никогда в жизни.

– Ты это не всерьез, – наконец говорит Вальтер. – Я знаю.

Наступает пауза. Мы словно балансируем на грани, и вдруг, не знаю, как и когда это вышло, но я уже стою, он прижимает меня к себе, гладит меня по спине, шепчет мне в ухо «ш-ш-ш», а я, захлебываясь от рыданий, повторяю:

– Прости меня, прости, – с каждым разом вкладывая в эти слова все больше смысла.

– И ты меня прости. Ты же знаешь, я никогда не сделаю ничего тебе во вред. Я люблю тебя, Хетти Хайнрих.

Мы падаем в кресло и понемногу успокаиваемся. Мы молчим; слова не нужны. Он целует мои волосы, щеки, шею. Потом он целует меня в губы, и я чувствую, как просыпается голод.

Вдруг где-то наверху начинают хлопать двери. Мы замираем, глядя друг другу в глаза. Через несколько секунд грохает еще одна дверь, раздаются при глушенные расстоянием шаги.

– Кажется, это облава, – шепчет Вальтер едва слышно.

– Почему?

– Из-за налогов. Хотя, вообще-то, налоги – только предлог. Быстрее! Кажется, они идут сюда.

Схватив за руку, он тащит меня за собой к задней стене склада.

– Может, убежим?

– На улице сейчас полно гестаповцев. Сюда, скорее!

Вальтер тянет меня в темный угол. Тюки кроличьих шкурок громоздятся до самого потолка, но между этой горой и стеной склада есть проход, совсем узкий. Мы едва протискиваемся в него боком.

С грохотом открывается уличная дверь. Крики. Торопливые шаги. Мы в ужасе застываем. Но Вальтер тут же толкает меня в бок, чтобы я шла дальше, и медленно, постепенно мы проталкиваемся между тюками и стеной в самый угол, туда, где стоит кромешная темнота. Если нам повезет, то луч фонаря нас не достанет.

– А что, если нас найдут? – шепчу я Вальтеру.

– Ш-ш-ш. Не надо ни о чем думать, просто молчи.

Проход, в котором мы стоим, совсем узкий. Спиной я чувствую твердую стену, спереди и сверху на меня давят тюки, сбоку стоит Вальтер. По складу грохочут сапоги. Раздаются резкие окрики, команды. Вокруг нас темно. Как я ни таращу глаза, стараясь раз глядеть хотя бы искорку света, все напрасно. Кто-то кричит, на этот раз близко. Мне нечем дышать. Ужас наваливается на меня со всех сторон, и в этот же миг Вальтер нащупывает мою руку.

– Все в порядке. Стой тихо.

По бетону скребет что-то железное. Громкие шаги. Ближе. Еще ближе. Я прислушиваюсь. Пытаюсь унять дрожь, дышать ровнее, чтобы не билось так сильно сердце.

Кто-то вошел в стеклянный кабинет, где совсем недавно сидели мы с Вальтером. Судя по звукам, один или двое. Слышно, как они потрошат шкафы, выворачивают из стола ящики. Вдруг хлопает еще одна дверь, судя по звуку, не уличная, а внутренняя. Быстрые шаги, голоса. Я чувствую, как цепенеет рука Вальтера.

– Папа и дядя Йозеф, – шепчет он.

Изо всех сил я вжимаюсь спиной в стену, стараясь увеличить зазор между моим лицом и вонючими тюками; даже сквозь одежду кирпичи колют мне кожу. Как жаль, что стена не может расступиться и поглотить нас, принять в свою кирпичную кладку.

– Не впутывайте моего сына. – Это голос отца Вальтера. – Он здесь ни при чем. Если вам нужно кого-то арестовать, арестуйте меня. Он ни за что не отвечает. Он еще мальчик.

– Сколько лет? – рявкает другой голос.

– Девятнадцать. – Это снова отец Вальтера.

– Достаточно, чтобы знать, где добро, а где зло. Мы арестуем вас всех троих.

– За что? – Третий голос, жалобный. – Полно. Какая нужда в том… – Это, наверное, Йозеф.

Слышна какая-то возня, что-то падает, и крик:

– На колени, еврейская сволочь!

– Я не понимаю, ведь мы заплатили все ваши чудовищные налоги! – Это снова Йозеф.

– Заткнись! – едва не рычит гестаповец. – Где твой сын? Мы конфискуем склад. Целиком…

– Нет! – кричит отец Вальтера. – Это последнее, у нас ничего больше не осталось! Есть бумаги – смотрите. Они там, посмотрите, пожалуйста!

Я представляю, как он показывает на маленький стеклянный кубик в глубине склада.

– Да как ты смеешь! – Голос гестаповца вибрирует от гнева.

Я слушаю так внимательно, что различаю каждый нюанс, каждый оттенок их эмоций.

– Ты что, хочешь сказать, я лгу? – продолжает гестаповец, и в его голос я слышу неприкрытую угрозу.

– Я не…

Хрясь! Звук, резкий, как выстрел, но не такой гулкий. Что-то тяжелое, может быть, металлическое, со всего размаху врезалось в тело. Раздается крик, и тут же вопль Йозефа:

– Ублюдки! Что вы на…

– Заткнись, свинья! – Снова глухой удар – и еще вопль.

Рука Вальтера рвется из моей.

– Их убивают! – шепчет он. – Я должен что-то сделать.

– Нет! Остановись, Вальтер. Что ты можешь? – шепчу я, изо всех сил вцепившись ему в локоть. – Они и нас тоже убьют!

Я слышу стон.

– Он жив! Вальтер…

Вальтер не знает, что предпринять, но его готовность бежать туда не слабеет. Я вцепляюсь в него обеими руками. Нельзя отпустить Вальтера.

– Где парень? – Голос другой.

– Дома, наверное. Где ему и положено быть, – говорит Йозеф, твердо, но с намерением успокоить.

Новый стон, откуда-то снизу. Видимо, отец Вальтера лежит на полу.

– Возьмите нас. Зачем вам еще он?

– Для допроса по другому делу. Его обвиняют в серьезном преступлении.

Мы с Вальтером хватаем друг друга за руки. Неужели Ингрид все же донесла? Иначе зачем им Вальтер?

– Обыскать здесь все! – рявкает первый голос. – А вы идите к нему домой, там его ищите.

Я чувствую, как Вальтера начинает бить дрожь.

Милый Боженька, я знаю, я грешила и плохо вела себя много, много дней. Но пожалуйста, пожалуйста, услышь меня, и я стану другой. Я буду ходить в церковь, я больше не буду Тебя забывать. Только пусть они нас не найдут. Пожалуйста, Боженька. Пусть они нас не найдут!

В последний раз я молилась Богу еще в детстве. И вот теперь посылаю Ему горячую, отчаянную мольбу. А что мне еще остается? Ноги у меня так дрожат, что, если бы не тюки и стена, которые держат меня с двух сторон, я бы упала.

На складе начинается обыск. Топот сапог и резкие окрики наполняют большое помещение. Валятся на пол какие-то предметы – одни с глухим стуком, другие с грохотом. Лучи фонарей шарят повсюду. Сапоги все ближе, но каким-то чудом – Господи, слава Тебе, если Ты есть! – зазор между тюками и стеной остается незамеченным.

И вдруг все уходят, так же внезапно, как и появились. Слышно, как щелкает выключатель, как поворачивается в замке ключ, – и все. Наступает полная тишина. Мы, дрожа, выбираемся из-за тюков.

Вальтер плачет. Я обнимаю его за плечи:

– Пойдем отсюда.

– Куда я пойду? – спрашивает он еле слышно. – Меня ищут.

Домой ему нельзя, это ясно. Вальтер должен исчезнуть на время.

И тут меня осеняет: я знаю, где его спрячу.

Темнота, густая, словно патока, кругом, когда я стою, напрягая слух, на лестничной площадке. Вечер тянулся мучительно медленно: сначала обед, потом кофе, длинные тягучие паузы между словами, которыми изредка обменивались бабушка, папа и я. Дом вокруг меня неспокоен: он вздыхает и потрескивает, дышит и смотрит. Я стою долго, жду, не покажется ли полоска света под какой-нибудь дверью. Тишина.

Крадучись, едва дыша, я прохожу по дому сначала в кладовую за одеялами, затем за едой в кухню. Наконец я закрываю за собой входную дверь и несу все к дому на дереве.

– Вальтер? – шепчу я с земли.

– Здесь.

От облегчения у меня замирает сердце.

Сколько лет прошло, а дом на дереве все как новый. Внутри сухо, хотя пыльно и бесприютно. И все же это надежное убежище от нечисти, шляющейся по улицам. Вальтер сидит на полу, обхватив руками колени, а я расстилаю на полу одеяла, чтобы ему было где спать. Он молчит и время от времени начинает дрожать. От еды Вальтер отказался, но ничего, поест завтра.

– Иди сюда, ложись, – наконец говорю я ему. – Тебе надо поспать.

– Разве я смогу заснуть? Мне надо узнать, как там отец, и дядя Йозеф, и мама. Она наверняка с ума сходит от страха. И вообще, а вдруг меня найдут, Хетти?

– Никому и в голову не придет искать тебя здесь. Это самое надежное убежище на ближайшие несколько дней, поверь мне.

– Я верю. Но… – Он тянется ко мне в темноте, берет за руку, – я не могу оставаться здесь долго. – Вальтер стискивает мои пальцы. – Тебе еще не пора возвращаться?

– Нет пока. Не хочу упускать время, которое нам еще осталось. Вернусь перед рассветом. И тебя не хочу оставлять здесь одного. Пока.

Он не отвечает, и мы молча укладываемся на пуховую перину и накрываемся одеялами. Постепенно бьющая его дрожь становится слабее, потом и вовсе проходит. Мы прижимаемся друг к другу в поисках тепла и защиты, ветер раскачивает могучее дерево под нами, и слышно, как ветки скребут и царапают стены дома снаружи, словно хотят проникнуть в него и оторвать нас друг от друга.

И все же мне спокойно в гнезде из перины и одеял, на вершине древнего дуба, вдали от безумия, овладевшего и этим городом, и всей нашей несчастной страной. Закрыв глаза, я зарываюсь лицом в шею Вальтера. Его запах сводит меня с ума. Никто не заберет его у меня. Я не позволю. Если бы только я смогла спасти его от всего, чем грозит ему будущее.

Мы лежим лицом к лицу. Вальтер меняет позу, и наши губы встречаются. Его поцелуй полон грусти, тревоги. Но постепенно я чувствую в нем перемену: место тоски занимает желание. Кажется, мы оба ощущаем одно и то же. Так вот, значит, что такое любовь? Это когда знаешь, что чувствует другой, не задавая вопросов? Его пальцы оживают, исследуют мое тело под одеждой.

– Может быть, хватит? – тихо спрашивает он несколько раз, дыша мне прямо в ухо. – Нам нельзя…

Да. Хватит. Пока еще не поздно.

– Нет, нельзя. – Я точно оказалась на краю пропасти, которая манит меня к себе. Я знаю, что надо отойти от края, но что-то тянет меня вперед, и сопротивляться этому невозможно. – Не останавливайся, – шепчу я каждый раз, – я не хочу, чтобы ты останавливался.

Когда я представляла себе этот момент, а я представляла его себе много раз, одна, в тишине спальни, мне и в голову не могло прийти, что это случится здесь, в темном, продуваемом ветром домике, зажатом между стволом и толстой веткой старого дерева в моем саду. Я всегда воображала роскошную постель с балдахином, где буду лежать на спине, вся в шелках, как кинозвезда, откинувшись на подушки и распустив волосы. Он овладеет мной, он будет говорить, что мне делать, а я буду подчиняться. Правда, я всегда боялась, что сделаю что-нибудь не так или что не понравлюсь ему без одежды. А после мы будем лежать и обнимать друг друга, я положу ему голову на грудь, а он будет улыбаться мне, счастливый и влюбленный.

И вот он пришел, тот миг, когда моя фантазия стала явью. И что же? Оказалось, что я во всем ошибалась. Я словно раздваиваюсь: одна я поднимается с пола и стоит рядом, наблюдая за второй мной, той, которая не замирает от стыда, ощутив себя совсем голой, той, чье тело лучше ее самой знает, что надо делать, той, которая не боится исследовать мужское тело не только руками, но и каждым кусочком своей плоти; и сама не боится открывать ему свои самые интимные части. И неудивительно, ведь, в отличие от того акта, который рисовался мне в моем воображении, этот, настоящий, состоит не только и не столько из сплетения тел. Он больше, чем толкотня вездесущих конечностей, чем влага, пот, запахи, кровь, боль и наслаждение. Он – соединение наших душ, которые наконец исполнили пьесу нашей любви, нашей отчаянной жажды друг друга, подогретой месяцами ожидания до состояния неистового кипения.

После мы лежим молча, но ближе, чем когда-либо раньше. Его сердце сильно и быстро бьется прямо у меня под ухом, пальцы проводят по моей обнаженной спине сверху вниз; касание легкое и щекотное, как перышко. Шевелиться не хочется, чтобы не нарушать магию момента. Я то засыпаю, то просыпаюсь вновь, и так проходит не один час.

– Мне пора, – наконец шепчу я в ухо Вальтеру.

– Я не хочу, чтобы ты уходила. – Он обнимает меня крепче.

– Пора…

До рассвета еще далеко. Против своей воли я разрываю объятия и возвращаюсь в дом. Между ног у меня мокро. Я пахну им. Сексом. Они все поймут…

Одна в своей комнате, я ложусь в постель и пробую заснуть, но бесполезно. То, что случилось со мной только что, снова и снова проигрывается у меня в голове. Энергия пузырится внутри меня, как шампанское в закупоренной бутылке, и я боюсь, что не засну уже никогда. Что же я натворила?

Достаю дневник и начинаю писать, просто чтобы провести время, которое неумолимо подползает к рас свету. Конечно, поверять дневнику свои мысли и чувства рискованно, но иначе мне не справиться с ураганом, который бушует у меня в мозгу. Ничего, найду для дневника другое место, куда не догадается сунуть свой нос Ингрид.

Что ты теперь обо мне думаешь? После того, что между нами было? С точки зрения закона мы совершили злодеяние. Самое большое из всех возможных. Я думаю о наших телах: наш пот, наша кровь слились воедино, смешались, и это уже не отменить. Я падшая и проклятая, и это навсегда. Но как вещь столь естественная и совершенная может быть злом? Да это и не зло. Я в это не верю. Вальтер самый лучший, он самый добрый и самый нежный. Нигде я не чувствую себя такой защищенной, как в его объятиях. Это они все ошибаются, а мы правы.

3 ноября 1938 года

– Сегодня в БДМ благотворительный вечер. Пойдем, Хетти? – уговаривает меня Эрна после занятий. – Тебе надо развеяться, – добавляет она, заботливо глядя мне прямо в глаза, – отдохнуть. И потом, я ведь тоже по нему скучаю. А мы с тобой не виделись по-настоящему с тех пор, как…

– Знаю. Просто мама приехала. Сегодня я должна побыть с ней. Но мы скоро увидимся, обещаю.

Эрна грустно улыбается в ответ, а я спешу домой.

Мама вернулась вчера. Страшно исхудавшая, угловатая, ломкая. В темных блестящих волосах, как всегда, уложенных в прическу, прибавилось седины. Глаза траурные, как и платье. Она улыбается, обнимает меня. Говорит, что рада быть дома, но я чувствую, что она как будто здесь и в то же время не здесь. Та мама, какую мы знали, осталась на кладбище рядом с Карлом.

Пообедав, мы рука об руку идем в цветочный магазин на углу Халлишештрассе. Рядом негромко цокает когтями по мостовой Куши.

Мама долго стоит перед большой яркой витриной, но никак не может решиться.

– Может, вот эти? – Я показываю на синие васильки.

Мамин любимый цвет. И любимый цветок.

– Слишком радостные, – качает головой она.

Я снова обвожу глазами витрину. Интересно, есть ли в мире такая вещь, как безрадостный цветок?

– Разрешить помочь вам с выбором, дорогие дамы? – Хозяин магазина бочком подвигается к маме, сверкая ослепительной улыбкой из-под жестких, точно накрахмаленных, усов.

Мама отвечает ему испепеляющим взглядом.

– Я ищу что-нибудь подходящее для могилы моего сына, – говорит она.

От ее слов меня передергивает.

Продавец выключает улыбку, изображая нечто более подходящее случаю: голова склонена, глаза потуплены.

– Прошу прощения, – говорит он. – Позвольте, я подберу вам букет.

Его руки порхают от ведра к ведру, выдергивая из них цветы. Бледные шарики гипсофилы, кремовые розы, серебристые прутики ивы, бледные лилии с нежно-розовыми сердцевинами. Обернув букет коричневой бумагой, он протягивает его маме.

– Да, – соглашается она, – это именно то, что нужно.

Все так же рука об руку мы приходим на кладбище, где мама кладет букет на могилу Карла.

– Вот так, – говорит она, глядя на бледные цветы на черной земле.

Какая жалость, что им придется умереть здесь!

Сидя на скамье под большой елью, мы смотрим на могилы и церковь за ними. Время от времени оттуда доносятся мощные органные аккорды, но чаще слышны лишь вздохи ветра в кронах деревьев.

– Я тоже скучаю по Карлу.

Мама берет мою руку, крепко сжимает и всхлипывает. Я чувствую, что она дрожит всем телом.

– Мама, – начинаю я, когда она, наплакавшись, утихает, – в БДМ сегодня благотворительный вечер.

Она смотрит на меня, как сквозь туман:

– Да-да, ты иди, конечно. А я еще посижу.

– Тебе не нужна помощь?

– Нет. Все будет хорошо. Иди. Увидимся за ужином. – Мама улыбается мне вымученной улыбкой, отворачивается и застывает. Ее взгляд устремлен на могилу Карла.

Я тихо ухожу.

За воротами кладбища я ускоряю шаг и сворачиваю в сторону реки и леса. От волнения у меня перехватывает дыхание. Как он? Придет ли, как обещал? Ноги дрожат, словно желейные, но я заставляю их двигаться как можно быстрее. А вдруг там ловушка и я в нее попадусь? Мне тут же представляется лес, где за каждым кустом сидит по гестаповцу, и все они поджидают меня, чтобы арестовать за мою грязную, оскверненную кровь. Тротуар вдруг уходит у меня из-под ног и возвращается так внезапно, что мне приходится ухватиться за ограду, чтобы не упасть.

Какая-то женщина, проходя мимо, бросает на меня подозрительный взгляд. Я отпускаю ограду и продолжаю путь, но медленнее – меня покачивает. Почему она так посмотрела? Неужели догадалась, что я была с евреем? И не один раз, а целых три ночи подряд. Я оглядываюсь, но незнакомка, уже не глядя на меня, торопливо идет прочь, наклонив голову против ветра.

В моем кармане записка, которую он оставил мне в кафе у Лены, когда неделю назад ушел из дома на дереве. Я стискиваю ее так крепко, словно от нее зависит моя жизнь.

Любимая!

Как я соскучился! Каждую секунду вспоминаю тебя и те три ночи, которые мы провели вместе. Мне даже немного стыдно за то, что посреди всеобщего ужаса и мучений нам выпало такое блаженство. Мне так много нужно тебе рассказать. Встречаться на улице опасно. Лучше всего в лесу. Буду ждать тебя в половине четвертого, завтра, на нашем любимом месте для пикника. Надеюсь, ты помнишь.

В. ХХХ

Он уже там, ждет. Я вижу среди деревьев его широкополую, низко надвинутую шляпу, когда выхожу из-за поворота реки там, где мы еще недавно сидели на берегу, радуясь летнему солнышку. Как будто в другой жизни!

– Слава богу, ты пришла! – Он делает шаг мне навстречу.

– И ты. Я так боялась, что тебя арестуют, как только ты вернешься домой.

– Пока не арестовали. И я делаю все, чтобы так было и дальше.

Он берет меня за руку и ведет в лес. Идти тяжело – мешает густой подлесок. Вальтер то и дело притаптывает к земле колючки и придерживает ветки, чтобы они не хлестнули меня по лицу.

Моросит, но это даже хорошо: меньше любопытных вокруг.

На небольшой прогалине мы останавливаемся. Наконец я могу взглянуть прямо в бледное, усталое лицо Вальтера.

– Пожалуйста, скажи, что с твоим отцом и дядей?

– Гестаповцы продержали их два дня и отпустили.

– Но это же замечательно!

Вальтер качает головой:

– Конечно хорошо, что они оба дома. Но какой ценой! Хетти, их избивали и допрашивали двое суток подряд, морили голодом, не давали спать. Их просто сломали. Под конец они так ослабели, что подписали бумаги о передаче магазина и склада в пользу Национал-социалистической партии в обмен на освобождение. А еще им насчитали громадный штраф со сроком выплаты до конца года.

– О боже, нет! Какой ужас! – Отвратительно. Мне вдруг становится очень стыдно. Подумать только, ведь я – часть всего этого. – Но за что?

– Якобы они уклонялись от уплаты налогов. Наглая ложь! Сначала они насчитали нам такую прибыль, какую захотели, хотя на самом деле наше предприятие почти банкрот, и обложили нас соответствующим налогом. Теперь нас обвиняют в неуплате налогов на сумму, превышающую стоимость всех наших активов, вместе взятых. Неслыханно! Отец и дядя больше не борются. Мерзавцы-нацисты получили все, чего добивались. Может быть, хотя бы теперь они оставят нас в покое. Отец продолжает слать письма по всей Европе, но бесполезно. После Эвианской конференции беженцев не принимает больше ни одна страна. Даже Палестина. Отец боится, что нацисты скоро наложат лапу на бабушкин дом, и тогда мы окажемся на улице.

У Вальтера стало другое лицо. Теперь я вижу в нем поражение. Готовность смириться с худшим.

Слезы опять наворачиваются на глаза.

– А как ты? За тобой приходили? – Мой голос опускается до шепота.

Что-то в его мимике и в том, как он отводит глаза, пугает меня. Вальтер подвигается ко мне еще ближе и тянется за моей рукой.

– Мне повезло, что ты меня спрятала. – Я слышу: он старается, чтобы его голос звучал легко и беззаботно. – К нам и правда приходили. Но теперь отстали, по крайней мере пока.

– Но зачем? Что им было нужно? – Я стискиваю его руку, жмусь к нему всем телом.

– Дело плохо, Хетти. – Он мешкает. – Меня подозревают в осквернении расы…

– Нет!

– Так что за нами, похоже, действительно следят.

– Ингрид. Наверняка она, больше некому. Берта меня предупреждала…

– О чем?

– Она рассказывала: Ингрид подозревает, что у меня кто-то есть, а в последнее время говорит о каких-то сенсационных доказательствах.

– Я помню, ты говорила, что она, кажется, видела нас вместе в тот раз, но…

– Я ничего не знаю наверняка, просто предполагаю. Пусть даже она видела нас в магазине, само по себе это еще не преступление. Здесь явно что-то другое… О, Вальтер, я так боюсь, что она нашла мой дневник.

– Хетти, ты что, обо всем написала? – Он смотрит на меня с ужасом. – И называла меня по имени?

– Да, – шепчу я; Вальтер прячет лицо в ладони и стонет. – Прости.

– Из всех мыслимых и немыслимых глупостей…

– Я его уничтожу, обещаю!

– Так он не у нее?

– Нет! Раньше я прятала его под матрасом. Но потом нашла другой тайник, надежный. Вряд ли она его там обнаружила.

– Видимо, нет, иначе бы меня уже арестовали. – Вальтер задумчиво покусывает ноготь. – Видимо, прямых доказательств у них нет, а тот, кто написал донос, не назвал твое имя. Чтобы отдать меня под суд по обвинению в осквернении расы, другую сторону – тебя – надо выгородить, ведь если ты окажешься соучастницей, то тебе придется свидетельствовать против себя самой, а это невозможно. Думаю, именно поэтому доносчик отказался от своего обвинения. Пока. Он ищет доказательства. Или надеется застать нас с поличным. А может, просто опасается втягивать в скандал твою семью. Но как только он отыщет твой дневник, в котором есть все, что ему нужно… – Вальтер смотрит на меня расширенными от ужаса глазами. – Хетти, ты должна его сжечь. Ведь обвинение могут предъявить и тебе, понимаешь? Пожалуйста, обещай мне, что избавишься от него!

– Обещаю…

Чтобы не дать панике захлестнуть меня, я поднимаю голову и, глубоко дыша, смотрю на кроны деревьев: на черных от сырости ветвях кое-где еще висят трупики не опавших листьев. От земли поднимается сладковатый запах гнили, словно предвестник опасности, которая крадется между стволами, все ближе подбираясь к Вальтеру.

Я приникаю к нему:

– Вальтер, уезжай! Немедленно! Уезжай в Англию, прошу тебя.

Он кивает, прижимая меня к себе:

– Отец Анны уже оформил мне визу. Ему пришлось дать финансовые гарантии, подтверждение того, что я буду работать и зарабатывать на содержание себя и жены. – (От этого слова я болезненно морщусь.) – Он так добр ко мне. Даже назначил день свадьбы в подтверждение серьезности моих намерений – на март будущего года.

– Март будущего года, – эхом повторяю я, впервые за долгое время заглядывая вперед дальше чем на день-другой.

Что ждет меня в Германии без Вальтера и без Карла? Жизнь кажется мне бесконечной и темной, как дремучий лес. Да, я понимаю: чему быть, того не миновать, но горькая пилюля реальности не становится от этого слаще.

– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты был в без опасности, Вальтер. И все же мысль о том, что ты и она…

– Знаю. Мне тоже не по себе, когда об этом думаю. Мне так жаль. Черт! – восклицает он, выпуская меня из объятий и закрывая руками лицо. – Никакими словами не расскажешь, что я сейчас чувствую… – Вдруг он поднимает голову, хватает меня за плечи и снова притягивает к себе. В глазах у него слезы, на лице – решимость. – Я чувствую себя предателем, бросая родителей и тебя. Я бы все отдал, лишь бы забрать тебя с собой. А с родителями… В Лондоне я раздобуду им британскую визу. Буду работать как проклятый, сутками напролет, если понадобится, но сделаю это. Знаешь, я просто обязан думать о своем отъезде как о спасательной экспедиции, иначе сойду с ума.

Я опускаю голову ему на грудь.

– И кое-что я уже сделал. Я связался с партнерами дяди Йозефа в Лондоне, и мы учредили новую компанию «Келлер и Ко». Британцев хлебом не корми, дай открыть новое дело. Для них это признак прогресса, залог будущих прибылей и процветания. Как только я окажусь на месте, сразу примусь за дела. Если бизнес пойдет хорошо и мне удастся убедить партнеров в том, что для его развития мне нужны папа и дядя Йозеф, то все получится – им позволят приехать. – По его голосу я слышу, что он и сам не очень-то в это верит.

Я снова вспоминаю Ингрид и гестапо.

– Как скоро ты сможешь уехать?

– Пока не знаю. Мы еще не заплатили налог на выезд, в этом загвоздка. Бабушка пытается организовать передачу городу своей коллекции картин и мебели, чтобы сохранить за собой дом. Комнаты верхнего этажа мы сдаем жильцам, и это все, что у нас осталось. Без них мы нищие.

Некоторое время мы молчим, думая каждый о своем.

– Как я хочу поехать с тобой, – шепчу я ему. – А, Вальтер? Может быть, рискнем? Вдруг у нас получится? Как мне жить без тебя здесь? Как быть частью этого… – я подыскиваю подходящее слово, – нацистского безумия, если я в него больше не верю? Если я вижу, что жизнь ужасна, что все идет не так…

Вальтер поворачивает ко мне голову, в его глазах тоска.

– Даже если бы мы сумели сделать тебе визу – что невозможно, ты знаешь, – мы все равно не могли бы быть вместе. Я имею право жить в Англии только как муж Анны. Сначала я должен буду зарегистрироваться как иностранец и получить вид на жительство сроком на год. Чтобы продлить его, мне придется чем-то оправдать свое пребывание в стране. Если отец Анны лишит меня финансовой поддержки, меня тут же снова вышлют в Германию. И тогда прощай надежда спасти моих родителей. А ведь он вряд ли согласится поставить на карту так много, если за мной в Англию приедешь ты. Кроме того, тебе будет там небезопасно. Гестаповцы найдут тебя там и убьют. На твоем примере они покажут свою силу всем, кто в Германии настроен против нацизма. Ты должна это понимать.

Угрюмые деревья обступают нас со всех сторон. Облака тяжелыми брюхами чиркают по их вершинам. Наш уединенный уголок весь пропитан тоской. Вальтер хочет меня поцеловать, но я отворачиваюсь.

– Хетти… посмотри на меня, пожалуйста.

Ком в горле растет, твердеет.

– Я буду так скучать по тебе, что не смогу жить, – наконец шепчу я.

– Я надеюсь, что придет день, когда это безумие закончится. Если нам повезет, то Англия, Америка и весь западный мир будут воевать за свободу. В том, что Гитлер развяжет большую войну, сомнений нет. Чем она закончится – один Бог знает. Но надо надеяться. А пока тебе придется научиться молчать и жить, как прежде, ничем не выдавая своего несогласия с тем, что происходит вокруг. Никто не должен знать, каковы твои мысли на самом деле. – Кончиками пальцев он нежно вытирает слезы с моих щек. – А я буду любить тебя всегда, до самого конца жизни. Знай это и помни, даже если случится самое худшее и ты никогда больше не услышишь обо мне. – Голос у него срывается, да и говорить больше не о чем: все главное сказано.

Вечером, за ужином, мама едва ковыряет еду, зато папа с наслаждением уписывает за обе щеки. Я гоняю вилкой по тарелке кусок жирной свинины: от ее насыщенного мясного запаха меня тошнит.

Ингрид приносит выпечку и маленькие бокалы сладкого десертного вина: каждый на два глотка. Я долг о держу вино во рту, стараясь смыть вкус жареного мяса. И смотрю на Ингрид, пытаясь догадаться: она это или не она?

Горничная старательно избегает моего взгляда.

Зато, кашлянув, ко мне поворачивается папа:

– Мы с твоей матерью говорили о тебе.

Его водянисто-голубые глаза серьезно глядят на меня из-под покрасневших век. От него веет усталостью. Смерть Карла, словно саван, по-прежнему окутывает нас всех.

– Скоро ты окончишь школу, и мы приняли решение о том, что ты будешь делать дальше.

– Я хочу поступить в университет. Ты же знаешь. Я мечтаю стать доктором…

– Герта, хватит об этом! – одергивает меня папа. – Это невозможно.

– Я могу учиться за границей.

– Никаких университетов! – презрительно фыркает он. – Это исключено. Поступишь в школу для домохозяек.

– Что?! – взвизгиваю я. – Не хочу я ни в какую школу для домохозяек! Там учат только шить, обмениваться любезностями на вечеринках с коктейлями да устраивать обеды на двенадцать человек! И вообще, я не хочу замуж, зачем…

– Не смей говорить так с отцом! – прикрикивает на меня мама. – Ты ужасно грубо себя ведешь.

Под их гневными взглядами я умолкаю. Но продолжаю гореть внутренне.

– Мы даем тебе слишком много воли. Свобода развратила твой ум. Позволь тебе напомнить, – папин голос угрожающе понижается, – что эгоистичные желания, если им не противодействовать, подпишут человеческой цивилизации смертный приговор. Долг прежде всего, превыше всех и вся. И потом, – добавляет он, – что значит «не хочу замуж»? Замуж хотят все. Брак полезен молодым девушкам, он отучает от легкомыслия, не дает отбиваться от рук.

– Я не… Что значит «слишком много воли»? Что я такого сделала? – (Родители не отвечают.) – Я знаю свой долг. Я не понимаю…

– Твой долг в том, чтобы выйти замуж и родить столько детей, сколько ты сможешь, ради фюрера и будущего нашей нации. Больше от тебя никто ничего не требует. Твой брат выполнил свой долг. Он был готов пожертвовать жизнью ради Рейха. А чем в это время была занята ты? Скакала, точно коза, искала развлечений и удовольствий да вынашивала дикие планы… о путешествиях, университетах, работе и других смехотворных глупостях. – Его кулак с грохотом опускается на стол, и мы с мамой подпрыгиваем. – Твоя мать больше не может контролировать тебя, – продолжает он. – Я не виню тебя, Елена, особенно после того, что случилось, однако неправильно, чтобы девушка в возрасте Герты имела столько свободы. Вечно ее нет дома, вечно она неизвестно с кем, делает неизвестно что, а брата, который мог бы за ней приглядеть, больше нет.

Я в бешенстве ищу глазами Ингрид, готовая испепелить ее взглядом, но той уже нет в комнате. В висках у меня стучит. Какое они имеют право держать меня дома! Господи, ну почему я не могу рассказать о папиных делишках!

– Франц, извини, но ей не следует…

Ингрид возвращается, чтобы убрать десерт.

– Кофе? – спрашивает она так бодро, словно только что злорадствовала, подслушивая под дверью.

– Да, Ингрид. Пожалуйста, в гостиной.

Горничная снова выходит, беззаботно оставив распахнутой дверь.

Папа промокает салфеткой рот.

– Твоя кузина Эва только что окончила очень хорошую школу в Галле. Но ты можешь поехать в Дрезден или в Берлин.

Школа для домохозяек!

– Папа, позволь мне, пожалуйста, сдать экзамены на аттестат зрелости. – Я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал. – Я хорошо учусь, наверняка у меня будут только отличные оценки.

– Аттестат зрелости – чепуха, особенно для девушки. Пустая трата времени. И потом, если уж тебе так хочется работать, в школе домохозяек можно получить диплом учительницы. Против этого мы с твоей матерью возражать не станем.

И он накрывает ладонью ее руку: болезненно-бледная, она безжизненно лежит на столе. Папа улыбается – сначала маме, потом мне. Гнева как не бывало. На лице написано: я терпелив, я добр, но женскими истериками и слезами меня не пронять.

Я перевожу взгляд с отца на маму. Но она вся в себе, а я одна. Ах, был бы здесь Карл, он бы нашел, что сказать. Он бы наверняка придумал, как их уломать.

И я откидываюсь на спинку стула. Что толку возражать. Мама и папа все равно не станут слушать. Они уже говорят о чем-то другом. Воздух в комнате тяжелый, точно свинец. Давит, не дает дышать. Больше, чем когда-либо, этот дом с его толстыми, непроницаемыми стенами кажется мне похожим на тюрьму.

Не пойду я в школу для домохозяек, папа. Не пойду, и все.

Вернувшись к себе, я открываю гардероб, сдвигаю стопку белья и поднимаю кусок отставшей фанерки на его дне. Опускаю руку в проем – пусто. Но вот мои пальцы нащупывают обложку. Слава Богу! Господи, спасибо тебе! Вытащив дневник, я смотрю на красочные пятна на его обложке. И вижу Карла: он, еще мальчик, сидит на моей постели и ждет, понравится мне его подарок или нет. Вспоминаю, как блеснули его глаза, когда Карл понял, что угадал с выбором.

Я представляю, как будет гореть дневник, как почернеют и скукожатся его страницы и обложка… Рассыплется она или нет? Или утром Ингрид найдет в остывшей золе камина ее остатки?

Ласково, точно любимого пса, я глажу узорчатую обложку. Когда-нибудь я стану старой, и все, что у меня останется, – это мои воспоминания. А что, если не станет и их? Что, если память изменит мне?

Тщательно завернув дневник в наволочку, я кладу сверток на место и закрываю фанеркой. Если Ингрид не нашла его до сих пор, то вряд ли успеет до отъезда Вальтера. Об этом я позабочусь.

7 ноября 1938 года

Консьержка звонит в квартиру Эрны. Я жду подругу у дома. На улице промозгло. Пахнет дымом из труб и прелой листвой.

– Как я рада тебя видеть! – Эрна с улыбкой выпархивает из дверей, ее рыжая голова даже в пасмурный день похожа на яркий огонек.

– Мне нужна твоя помощь, – говорю я, едва она успевает подойти ко мне. Тороплюсь, боюсь растерять решимость.

Эрна берет меня под руку, и мы идем в школу.

– Ну, давай выкладывай, – весело говорит она.

– Предупреждаю, ты будешь шокирована. И возможно, сразу меня возненавидишь.

– О, уже интересно. Жду не дождусь, когда услышу все до конца…

– Я серьезно, Эрна. Правда. Об этом нельзя никому рассказывать. Понимаешь?

– Ладно-ладно! К чему такая серьезность? Я никому не расскажу, обещаю.

– Обещаешь?

– Да, конечно обещаю! Выкладывай уже, Хетти, что там у тебя?

Я делаю глубокий вдох:

– Я… кое в кого… влюбилась. Серьезно, по-настоящему.

Выдох. Тонкой струйкой пара мое дыхание примешивается к холодному воздуху и растворяется в нем.

– Ого! Здорово! – Эрна улыбается, потом хмурится. – Правда, немного неожиданно, после Карла, и все такое. – Ей, видимо, становится неловко, потому что она поспешно добавляет: – Я не хочу сказать, что это плохо. Наоборот, любовь поможет тебе развеяться, забыть…

– Это случилось не сейчас. Прошло уже больше года.

– Что? Целый год! – Она останавливается посреди тротуара. – И ты мне ничего не сказала?

Я продолжаю идти, Эрна вприпрыжку бежит за мной.

– Я знаю, что ты сейчас подумала, после того как я разозлилась на тебя из-за Карла. Я вела себя с тобой совсем не по-дружески и, поверь, до сих пор раскаиваюсь в этом. Но у меня была причина молчать, и очень веская. – Я не могу взглянуть Эрне в глаза. Опустив голову, я шагаю по мокрой мостовой, выбирая просветы между кучками мокрых листьев.

– Да. Ты вела себя совсем не как подруга. Это точно. – Эрна тычет меня локтем в бок и смеется. – Но давай о деле. Итак, кто он? Расскажи мне все по порядку – и будешь прощена.

Несколько шагов мы делаем в молчании. Ну же, давай!

Снова глубокий вдох.

– Он еврей, Эрна. Я полюбила еврея.

– Ты? Ха-ха-ха, Хетти! Вот это шутка так шутка.

– Нет, это правда. Его зовут Вальтер Келлер. Может, ты помнишь тот день в школе, когда он и Фрида… – Улыбка сбегает с лица Эрны; она кивает. – Давным-давно они с Карлом дружили. Он приходил к нам в дом. Так я с ним познакомилась. А позапрошлым летом мы нечаянно встретились, когда я гуляла с Куши. Я пыталась держаться от него подальше, но не смогла. Просто второго такого, как он, нет на всем свете, понимаешь? Он самый лучший. И я не могла не влюбиться в него, а он – в меня. Мы с ним как будто созданы друг для друга, но оказывается, что любить друг друга нам нельзя.

Мы уже сворачиваем на Нордплац, просторную зеленую площадь с прекрасной старой церковью. Но я, начав говорить, не могу остановиться, слова несутся потоком.

– Я столько раз давала себе зарок прекратить наши встречи. Он тоже. Ничего не вышло. Если нас поймают, а это пару раз едва не случилось, нам обоим конец. Я такая же преступница, как и он. Но я так сильно люблю его, Эрна!

Профилем я чувствую ее обжигающий взгляд.

– Так почему ты решила рассказать мне об этом сейчас?

– Кто-то донес на нас. Может быть, наша горничная. Мне кажется, она видела нас вместе. По крайней мере, за мной она точно следит, и мне приходится быть очень осторожной. А его ищет гестапо по обвинению в осквернении крови. У него есть виза, и он может уехать в Англию, но только если женится там на одной девушке.

– Господи!

– Но, – тороплюсь закончить я, – он пока не может выехать из Германии, потому что у него нет ни паспорта, ни денег на выездной налог. Я должна ему помочь. А для этого мне нужен союзник.

Эрна качает головой:

– Тут надо хорошо подумать.

Поравнявшись с церковью, мы останавливаемся – в двух шагах от того места, где я когда-то поклялась в верности Вальтеру.

Набравшись мужества, я поворачиваюсь к Эрне и смотрю ей в лицо. Бледная от удивления, она смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Ну и что ты теперь обо мне думаешь? – спрашиваю я, заглядывая в два глубоких зеленых озера, где ее душа, чистая и незамутненная, встречается в этот миг с моей – оскверненной, запятнанной.

Она молчит. Потом медленно произносит:

– Просто не верится.

– Помни, ты обещала никому не рассказывать…

– Нет! Хетти, что ты! – Она хватает меня за руки. – Я же люблю тебя, глупенькая! Теперь даже больше! Как никогда еще не любила!

Неимоверная усталость наваливается вдруг на мен я. Руки и ноги как будто наливаются свинцом, и я только теперь понимаю, какой тяжелый груз несла все это время.

– Видишь ли, Хетти, – Эрна опускает глаза, – я тоже должна тебе кое в чем сознаться.

– В чем же?

– Вообще-то, мне следовало сделать это еще раньше. Мой отец вовсе не старый дурак. То есть он, конечно, старый и, может быть, глупый, но это не главное. Главное в том, что он убежденный тайный борец с нацизмом. Ему ненавистен Гитлер и все, что он воплощает. Как и всем нам. – Покрутив головой – площадь почти пуста, возле нас никого, – Эрна шепотом продолжает: – Здесь, в Лейпциге, действует небольшая группа. Слишком маленькая для чего-то серьезного. Все слишком боятся.

Я мотаю головой, пытаясь мыслить ясно, чтобы понять, о чем говорит моя подруга.

– Именно поэтому мой папа хотел, чтобы я вступила в БДМ. Уговаривал меня быть умницей, вести себя хорошо, чтобы никто ничего не заподозрил. Он уверен, что гестапо следит за нами.

– А как же Карл? Почему ты с ним гуляла?

– Это вторая часть моего признания. Конечно, Карл мне нравился. Да и кому бы он не понравился, такой красавец и симпатяга? Но я не любила его, по крайней мере не так, как он меня. Он был таким хорошим, и мне до сих пор стыдно – это все из-за папы. Он бывает таким… несдержанным. Вот я и подумала, что если я буду дружить с Карлом, то это ему как-то поможет. Защитит от подозрений…

Земля буквально уходит у меня из-под ног; мир шатается и идет кругом.

Да есть ли на свете человек, который действительно таков, каким кажется?

– До сих пор близость к Карлу и к твоей семье шла нам на пользу, – продолжает Эрна.

Однако ее слова не укладываются у меня в голове, а кружатся возле, жужжа, как назойливые мухи. Так, значит, Эрна использовала нас – и меня, и Карла. С самого начала я для нее была лишь средством достижения цели, не более. То-то я никак не могла понять, что она во мне нашла – она, такая очаровательная, утонченная, совершенная, и вдруг захотела дружить со мной.

Что ж, теперь все ясно.

– Только не думай, будто я стала твоей подругой только потому, что это было нужно папе. – Эрна точно прочла мои мысли. – Потому что это неправда. Мы с тобой подружились задолго до того, как все началось. Вот это – правда.

В самом деле? Подняв голову, я смотрю на высокую башенку церкви, наверху истончающуюся в острый шпиль, черный на фоне низкого свинцово-серого неба. Раньше я верила в Бога. Ощущала Его благословение, видела свое место в созданном Им мире. Позже я перестала ходить в церковь из-за мамы с папой – они считали религию дурманом. Тогда во мне стала расти вера в Гитлера и полную, непогрешимую праведность нашего славного нового Рейха. Потом по явился Вальтер, который своими словами поколебал мою веру. И вот только что Эрна добила ее окончательно. Карла больше нет, и моей идеальной Германии тоже нет. Во что мне верить теперь? Я чувствую себя голой и беззащитной. Я как перекати-поле.

– Мы опоздаем в школу, – наконец говорю я.

Чувства обуревают меня, и я не знаю, что еще сказать.

– Хетти, – Эрна хватает меня за руки и стискивает их, – я рассказала тебе об этом только для того, чтобы ты не сомневалась: я никому не выдам твою тайну. И сделаю все, чтобы тебе помочь. Я тебя не сужу и надеюсь, что ты меня тоже. У нас с Карлом никогда не было Этого. Он говорил, что подождет, что я не та девушка, с которой можно, и что в один прекрасный день мы поженимся. А еще он говорил, что таких девушек, с которыми можно все, кругом полно, а со мной ему просто хорошо рядом. Так что я не сделала ему больно. И он так и не узнал, что я любила его совсем не так, как он – меня. Он не страдал. Ни капли.

Что ж, может быть, она права.

Не исключено, что Карл получал свое у Ингрид.

При этой мысли я даже прикусываю губу, и мы с Эрной спешим в школу.

О, Эрна, надеюсь, я не совершила непоправимой ошибки, доверившись тебе. Неужели ты и правда всегда ненавидела нацистов? А как же собрания БДМ, как же школа и мы с Карлом? Ты всегда громче всех пела наши песни, выше других вскидывала руку в салюте. Ты, как истинная дочь Германии, наставляла младших. Как же тебе удавалось быть такой искренней, если ты не верила во все это ни капли? Неужели ты такая замечательная актриса? Если нет и ты обманываешь меня сейчас, то почему я должна верить, что ты не донесешь на нас с Вальтером? А если все-таки да и все эти годы ты играла роль, значит ты мне не подруга? Как ни крути, получается, что ты лжешь. Только время покажет, где в твоих словах правда.

8 ноября 1938 года

За окнами бушует ветер. Хлещет дождь, струи текут по оконному стеклу. Голая вишня на улице гнется под таким немыслимым углом, что ветки хлещут по ограде тротуара. От сквозняков дрожат и хлопают двери. Скрипит и стонет весь дом.

Мама в гостиной пьет кофе и слушает радио, которое перекрикивает шум бури за стенами дома.

– Я ухожу в школу, – кричу я с порога, застегивая пальто.

– Что за ужасный день, – отзывается она, глядя на терзаемые ветром деревья. – Такая погода, а тут еще эта беда в Париже.

– Какая беда? В чем дело?

– Ты разве не слушала новости сегодня утром? Франц сказал, что выходить сегодня из дому может быть небезопасно. По крайней мере пока.

– Почему? – спрашиваю я, входя в комнату и опуская на пол портфель. – Мне что, не идти в школу?

– Его вызвали на срочное совещание в СС, – продолжает мама, не отвечая на мой вопрос. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Из чего не выйдет ничего хорошего? Ты говоришь загадками, мама!

Она кивком показывает на газету, лежащую на кофейном столике.

– Прочти сама, – говорит мама, поворачиваясь спиной к окну и буре за ним.

Я опускаюсь на диван, раскладываю газету на столе перед собой и начинаю читать передовицу.

8 ноября 1938 года

От нашего корреспондента в Париже

ГЕРОИЧЕСКИЙ ГЕРМАНСКИЙ ДИПЛОМАТ БОРЕТСЯ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ В ПАРИЖЕ!

Эрнст фом Рат отчаянно борется за жизнь после покушения, которое совершил на него вчера польский еврей. Дипломат находится в госпитале, куда к нему уже спешат врачи фюрера, чтобы оказать молодому человеку помощь. Гершель Гриншпан, обманом проникнув в посольство Германии в Париже, выпустил в молодого человека пять пуль с близкого расстояния. Арестованный на месте преступления, Гриншпан немедленно признал свою вину. По всей видимости, в намерения мерзавца входило убийство посла, графа Йоханнеса фон Вельчека.

Фом Рат – талантливый молодой юрист. Представитель посольства характеризует его как трудолюбивого и честного человека, блестящего адвоката, у которого впереди большое будущее. Семья и Родина по праву гордились молодым человеком. Говорят, что Гриншпан вынашивал дурные замыслы и действовал из чувства ненависти и мести. Страшное преступление еще раз напомнило нам о том, что ни один человек германской нации, будь то мужчина или женщина, не в безопасности нигде в мире. Вездесущие евреи готовы вредить нам при любой возможности.

Все это кажется мне совершенно неправдоподобным. Я вспоминаю слова папы о том, как делаются новости и как они подаются в газете.

– Думаешь, это правда?

– Разумеется. Как же иначе?

– Один мой друг говорит, что не стоит верить всему, что печатают в газетах.

– Скажи этому другу, чтобы он думал, что говорит. И как только люди смеют делать подобные намеки! – У мамы вид человека, только что выслушавшего личное оскорбление. – Почему ты, наслушавшись какого-то неизвестного друга, подвергаешь сомнению способность твоего отца отбирать материал для газеты?

Мама, как всегда, защищает папу. Жаль, что он не заслуживает такой преданности. Во мне снова закипает гнев.

Я меняю тему:

– Так как, иду я сегодня в школу или нет?

– Почему бы и нет, – тихо отвечает мама. – Папа не говорил, чтобы ты не ходила. – И вдруг, нагнувшись ко мне и прищурившись, почти шепотом сообщает: – Началось. Это заговор. Евреи. – Глаза у нее какие-то страшные, зрачки – два черных провала. Как у сумасшедшей. Дрожащей рукой она вытягивает из пачки сигарету и вставляет в рот. – Они это давно задумали, много лет строили планы. – Сделав паузу, она чиркает спичкой, поджигает, затягивается, взмахом руки гасит спичку и бросает ее в пепельницу.

– Что задумали?

– Революцию! Это их первый шаг к мировому господству.

– Мама, ты же не считаешь… Опомнись! Это все неправда.

– Я вполне серьезно. – От волнения у нее дрожит голос. Она затягивается: сигарета ее, похоже, успокаивает. Выпуская дым, мама задумчиво глядит мимо моего левого уха куда-то вдаль.

– Мама?

Она вздрагивает, смотрит на меня. Снова затягивается, выпускает струю дыма из уголка напряженного рта. Скулы совсем заострились, кожа натянулась, придавая ей истощенный, измученный вид.

– Если я все же иду сегодня в школу, то лучше сейчас. Я и так уже опаздываю, – говорю я, поднимая с пола портфель.

Мне просто необходимо уйти от нее подальше, чтобы не слышать этих исполненных ненависти слов.

Мама кивает и берется за кофейник. Наклоняет его над чашкой, но рука вздрагивает, и темная жидкость проливается на блюдце.

– Иди, конечно. Но после занятий сразу домой. Папа уже вернется с собрания, у него будут новости. И помяни мое слово: эти евреи скоро получат по заслугам. Они еще пожалеют, что на свет родились.

Фрау Шмидт говорит о литературе. Вообще-то, это мой любимый предмет, но сегодня я не могу сосредоточиться. Все время думаю о маме и о нашем странном утреннем разговоре. Жуткие картины мелькают передо мной, одна страшнее другой. Вот молодой немец стоит один на крыльце высокого здания в Париже. Вдруг выстрел, алое пятно расплывается на груди белоснежной сорочки, беззащитный человек падает. Лейпциг заполняют сонмы евреев, они повсюду, точно крысы, грязные и злые; с ними Вальтер. Он смотрит на меня, ухмыляясь, – знает, что я подпала под его чары. И я – одураченная, навсегда погибшая. Или наоборот: в газете все ложь, и это Вальтера, парня, которого я люблю, ни за что ни про что хватают гестаповцы и бросают в тюрьму, где он будет гнить до скончания века.

Ладони у меня потеют. Сердце бьется часто. Я смотрю на учительницу; ее губы движутся, но я не слышу ни звука. Она встает, что-то пишет на доске, но я не вижу слов.

В конце занятия фрау Шмидт проходит по рядам, чтобы собрать тетради с домашним заданием. Работы сдают меньше половины класса.

– Простите, фрау Шмидт, но я была так занята в БДМ, что не успела выполнить домашнюю работу, – говорю я ей, когда она останавливается напротив меня.

Она удивленно вскидывает брови.

– Совсем на тебя не похоже, Герта, – отвечает она недовольным тоном.

– Ничего не поделаешь. – Я смотрю ей прямо в глаза. – БДМ важнее школьных заданий.

С этим она спорить не будет. Несколько секунд мы смотрим друг на друга в упор. Потом фрау Шмидт быстро кивает и поджимает губы. И переходит к девочке позади меня.

Через гомонящую толпу я проталкиваюсь к двери, выскакиваю в коридор, где озираюсь в поисках красно-рыжей гривы. Поток девочек несет меня в гимнастический зал: на улице дождь, и поболтать на переменке приходят сюда.

Она уже здесь, ждет меня. Не обращая внимания на непогоду, мы выбегаем из школы. На площадке для игр пусто. Только когда мы уже стоим спиной к стене, которая прикрывает нас от моросящего дождя, я отваживаюсь взглянуть в глаза Эрне.

– Вчера, помнишь… то, что я сказала о Карле… – Она умолкает. – Прости, если я тебя шокировала.

– Да уж.

– И то, что ты рассказала мне о Вальтере. Для меня это тоже шок. Я почти не спала ночью.

– Я тоже.

– Хетти…

– Понимаешь, Эрна… – Я заставляю себя взглянуть в глубину ее крапчатых зеленых глаз. – Когда узнаешь о ком-то, что он совсем не тот, кем кажется, трудно становится доверять. Трудно продолжать жить так, словно ничего не случилось.

– Вот именно! – Лицо Эрны принимает оживленное выражение. – Хетти, я тебе доверяю полностью. Ты ведь могла донести на моего отца. Ты слышала его слова, но промолчала. Теперь я знаю о твоих чувствах к Вальтеру и о твоем отношении к расовой чистоте. Это сближает нас еще больше. Быть может, ты даже сможешь помочь нам в борьбе с…

– О, Эрна, мне бы так этого хотелось. Но… но я не знаю, что я могу. Папа поднимается в партийной иерархии все выше, а мама во всем его поддерживает. По крайней мере, поддерживала раньше. Теперь, после Карла, она совсем сломалась и, кажется, уже не оправится. Да и Вальтер говорит, что я не должна высовываться. Он считает, что главное пережить все это, ведь когда-нибудь кошмар закончится, и тогда, если нам повезет, мы сможем быть вместе. В общем, не знаю. Да и что можем сделать мы, две девчонки, без связей и без денег?

– Разве ты не понимаешь, как много ты уже сделала? Невероятно много. Ты осмелилась думать иначе.

– Ничего невероятного в этом нет, Эрна. Я просто влюбилась, вот и все. Если бы не Вальтер, я бы… – Я бы что? Осталась страстной почитательницей Гитлера? Может быть, и нет, но думать иначе уж точно не посмела бы. Верила бы, что мое предназначение – достигнуть славы как дитя Гитлера. Или нет? Кровь стучит у меня в висках. – Не знаю, кем бы я была.

– Не важно, кем бы ты могла быть. Важно, кто ты есть. Ты можешь помочь нам. Сопротивлению. Чем хуже будут обстоять дела, тем больше нас будет. Вот увидишь. – Рука Эрны ложится на мою руку. – Твой отец владеет информацией. Ты ведь наверняка что-то слышишь, может, даже видишь?

– Ты предлагаешь мне шпионить за собственным отцом?

Она отвечает мне жестким взглядом:

– А ты хочешь помочь Вальтеру, его семье и тысячам таких, как он? Евреев и политических оппонентов нацисты все чаще отправляют в лагеря без суда и следствия. Они уже столько их настроили, но им все мало: теперь они хотят выселить евреев из их домов и загнать в гетто. И это еще не все. Нацисты обещают нам процветание и мир – это ложь. Они толкают нас прямо к войне. Гитлеру нужна империя, и если мы ничего не сделаем, то к чему мы придем? Речь идет о нашем будущем, Хетти. Мы молодые. Нам и бороться за него.

Тупо киваю. В этот момент я думаю о Берте, о Лене, о бесчисленном множестве других людей, которые не разделяют представлений Гитлера о будущем, но слишком боятся, чтобы сказать хоть слово против. А я так долго верила ему, так долго зарывала голову в песок, как страус… но почему? Потому что хотела верить.

Эрна смотрит на меня, ждет ответа.

– Я… сделаю, что смогу. Попробую. – И снова вспоминаю маму и странный разговор сегодня утром. – А что ты думаешь об этой истории с фом Ратом?

– Отец говорит, Гриншпан сделал это от отчаяния, когда польских евреев стали отправлять обратно в Польшу. Из одного только Лейпцига их выехало около двух тысяч. Причем не по своей воле: людей вытаскивали из постелей, засовывали в вагоны и ранним утром отправляли на польскую границу. А Польша не спешит их впускать, вот они и сидят на полосе ничейной земли, между двумя странами. Родители Гриншпана тоже там, так что он сделал это с отчаяния. Я, конечно, не считаю, что так и надо было поступать, но понять причину его озлобления можно.

– Откуда твой отец знает такие вещи?

– У него свои источники информации, – говорит Эрна, подмигивая. – Не исключено, конечно, что никаких последствий не будет: пошумят и перестанут, – продолжает она. – Дня через два газетчики высосут из пальца новый скандал, а об этом и думать забудут.

Я вспоминаю слова папы о том, что небезопасно выходить из дома.

– Не знаю, не знаю. По-моему, затевается что-то грандиозное. Попробую выяснить.

– Спасибо тебе, Хетти. Ты настоящий друг, ты это знаешь?

Робко улыбнувшись друг другу, мы возвращаемся в школу.

Впервые за все годы моей учебы в гимназии мама встречает меня после занятий у выхода. Я сразу вспоминаю детство и то время, когда она каждый день приходила к дверям фольксшуле, где мы учились с Карлом.

Продев руку мне под локоть, она ведет меня в сторону Старого города.

– Не усидела дома, – оправдывается мама. – Подумала – что, если нам пойти в отель «Фюрстенхоф» и там пообедать. Для разнообразия. Да, кстати, тебе Томас звонил. Спрашивал, не хочешь ли ты прогуляться с ним в это воскресенье. Герта, у этого юноши на тебя какие-то планы?

– Нет, мама. Томас просто друг, – отвечаю я.

Пока мы идем, я внимательно смотрю по сторонам, но не замечаю на улицах ничего необычного. В «Фюрстенхофе» неулыбчивые вышколенные официанты в черных костюмах и белоснежных фартуках, туго перетянутых в талии, приносят нам сначала холодную говядину и салат, а после изящные пирожные и крепкий, ароматный кофе в деликатных фарфоровых чашечках. Пианист наигрывает спокойные мелодии Баха, а посетители наслаждаются приватностью за круглыми столиками, расставленными на безопасном расстоянии друг от друга вокруг островка из папоротников под стеклянным куполом кафе.

Мама ест неплохо и даже берет небольшой кусочек штруделя на десерт. Успокоилась, не то что утром.

– Что тебе рассказывал папа? – спрашиваю я.

Она налегает грудью на стол, глаза опять становятся круглыми.

– Сегодня он говорил по телефону с самим герром Гиммлером. Так что твой папа теперь действительно вращается в самых высоких кругах.

– Как это?

– Я, конечно, не политик, но, раз к нему прислушиваются и его слову доверяют такие люди, – оглянувшись по сторонам, она переходит на шепот, – наверное, его ждет повышение. Мы можем оказаться в Берлине или в Мюнхене. – Мама снова откидывается на спинку стула. – Знаешь, Герта, кажется, это именно то, что мне сейчас нужно. Перемена места. Другой город. В Лейпциге и в нашем доме… все просто пропитано памятью о Карле. Трудно… – мамин голос дрожит, – трудно продолжать жить.

– А я? Что будет со мной?

– А ты, – весело продолжает мама, – скоро окончишь гимназию и поступишь в школу для домохозяек. Выйдешь замуж, возможно, успеешь немного поработать. И потом, ты ведь сама говорила, что хочешь посмотреть мир. Здесь нас все равно ничего больше не держит, так ведь?

– Наверное, нет, – мямлю я, а сама думаю: «Интересно, а фройляйн Мюллер с девочкой тоже поедут с нами?»

И тут же вспоминаю Эрну и Сопротивление, о котором она говорила. Мне хочется им помочь. Сделать для них что-то важное. Если папу действительно повысят, то я смогу добывать информацию, которая может оказаться полезной для герра Беккера. Только делать это придется осторожно. И все время быть начеку. А как же я буду им помогать, если мы уедем? Хотя мы ведь еще никуда не собираемся, это все в будущем. Сколько лет я провела в мечтах о том, каким оно будет, мое будущее. И вот настал день, когда я могу что-то изменить, но для этого надо действовать. Немедленно. Сейчас. Вертя в руках чашку, я разглядываю узоры, которые рисует на ее тонких стенках кофейная гуща.

После «Фюрстенхофа» мы направляемся домой. На улицах оживленнее, чем было днем: люди входят и выходят из магазинов, зеваки разглядывают витрин ы, служащие спешат домой, где их ждет ужин. И всюду, куда ни погляди, история из утренней газеты: афишные тумбы наскоро заклеены огромными плакатами, которые буквально вопят:

ФОМ РАТ ПРОДОЛЖАЕТ БОРЬБУ!

ГЕРМАНСКИЙ ГЕРОЙ НЕ СДАЕТСЯ!

ХЛАДНОКРОВНЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ УБИЙЦА, ЧЬИ РУКИ ПО ЛОКОТЬ В КРОВИ НАШЕГО СООТЕЧЕСТВЕННИКА, НАГЛО ПРИЗНАЕТСЯ В СОДЕЯННОМ!

– А что насчет этой истории? – спрашиваю я маму. – Папа что-нибудь говорил?

– По телефону ничего, но мы ведь не вправе ожидать, чтобы он раскрывал нам все государственные секреты.

При чем тут государственные секреты? Речь идет о единичном инциденте, который произошел в другой стране. Газеты, правда, раздули его до безобразия, но ведь им надо на что-то жить. И все же тревожный холодок крадется у меня вдоль спины.

– Пойду прилягу, – говорит мама, когда мы приходим домой. – Я все еще очень неважно сплю и сейчас устала. – Она улыбается жалкой улыбкой.

Сидя на скамейке в прихожей, я слушаю, как затихают наверху ее шаги. Щелкает замок в двери маминой спальни – и тишина, словно плащ, окутывает дом.

И вдруг в этой тишине раздается шорох. Я бесшумно встаю и, не дыша, подкрадываюсь к приоткрытой двери папиного кабинета. Заглянув в щель, вижу папу: он сидит за столом, склонившись, как всегда, над пачкой бумаг, которые держит в руке.

Вот папа кладет бумаги на стол, поднимает голову и сидит, неподвижно глядя в пространство. Потом, откашлявшись, берется за трубку телефона.

– Оператор. Да, соедините меня с обергруппенфюрером Гейдрихом, пожалуйста. Его домашний номер. – Пауза. – Да, он ждет моего звонка. Скажите ему, оберштурмбаннфюрер Хайнрих на линии. По важному делу.

Наступает еще одна пауза, которая длится дольше.

– Агхм… – Папа даже сидя умудряется вытянуться по стойке смирно и начинает говорить громче. – Обергруппенфюрер! Благодарю вас, что согласились принять мой звонок. Хайль Гитлер! – Голос звучит почти подобострастно, никогда раньше я не слышала у папы такого тона. – Да. Я готов сделать сообщение, как только получу распоряжение от вас. Все местные подразделения готовы. Полиция, мэр и пожарные службы города предупреждены. Ждем вашего приказа.

Папа слушает. Его глаза бегают туда-сюда. Вдруг он увидит меня за дверью? Я медленно отступаю назад и прижимаюсь спиной к стене. От напряжения дыхание у меня участилось. Прижимаюсь ухом к двери.

– Разумеется, – слышу я голос отца. – Нет, это не сработало… Никакой реакции, необходимо менять стратегию… да, это прекрасный катализатор… немецкий народ готов, как вы и сказали. Не просто созрел – у многих буквально чешутся руки, поверьте. Надо, чтобы евреи поняли, до чего их ненавидят… Разумеется, мы готовы начать по первому вашему слову.

Похоже, что одним шумом здесь дело не обойдется.

Ледяные пальцы страха бегут по моей спине.

Вальтер. Надо пойти к нему. Предупредить: начинается что-то страшное.

9 ноября 1938 года

В школе на перемене я пересказываю Эрне телефонный разговор, который мне удалось подслушать вчера.

– Я должна найти способ предупредить Вальтера.

– Но что он имел в виду? – спрашивает Эрна. – Немецкий народ готов? К чему готов? – Она испуганно смотрит на меня. – Надо рассказать об этом отцу.

– Не знаю. Попытаюсь выяснить больше. Мне надо сходить в кафе и передать записку Вальтеру, но мама хочет, чтобы вечером я была дома.

– Скажи ей, что задержишься у меня на ужин. А сама в это время пойдешь и предупредишь Вальтера.

– А так можно?

– Я тебя прикрою, если твоя мама вдруг решит проверить. Для чего же нужны друзья? – улыбается Эрна.

Днем, когда мама ложится подремать, я отсылаю Ингрид с поручением купить мне кое-какой материи и крепких ниток: якобы все это нужно для домашнего задания по шитью. Берта тоже уходит отдохнуть к себе в комнату. В доме наступает тишина – редкостная возможность.

Я вхожу в папин кабинет и замираю, прислушиваясь. Стоит звенящая тишина. Я закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной. От страха во рту у меня сухо. На цыпочках я пересекаю комнату и подхожу к столу. Когда мы только въехали в этот дом, папа сразу превратил кабинет в святая святых, куда был запрещен вход всем, кроме него. По шее бегут мурашки.

День клонится к вечеру, и в комнате уже почти темно. Я щелкаю выключателем настольной лампы, и яркий кружок света ложится на поверхность письменного стола. Он аккуратно прибран. Ближний край занят большим кожаным бюваром с квадратом промокательной бумаги, на дальнем краю стоит чернильница. Справа от промокашки – мраморная пепельница и авторучка, сразу за ними – деревянная этажерка с какими-то бумагами.

Осторожно выдвигаю верхний ящик старого дубового стола. Он скрипит. Я застываю на месте. В коридоре по-прежнему тихо. Никто не бежит, не распахивает дверь.

Спокойно. Вдох – выдох. Продолжаем.

В ящике оказываются личные письма. Верхнее от бабушки: я узнаю ее изящный почерком с наклоном и берлинскую марку. Под ним целая стопка записочек, сложенных конвертиками и подписанных дамским почерком: наверняка от Хильды Мюллер. У меня буквально чешутся руки развернуть какой-нибудь из них и узнать, какие грязные секреты в нем скрыты. Но отвращение побеждает, и я решаю, что сейчас не время. Тихо задвигаю ящик. Это не то, ради чего я пришла сюда. Чтобы помочь Вальтеру, мне нужно другое.

Следующий ящик. Запас промокательной бумаги, писчей бумаги и конвертов. Нижний ящик пуст. Со вздохом я поднимаю глаза. На стене напротив висят в рамочках папины похвальные грамоты. Его членский билет нацистской партии – № 3245. И надо всем этим – большой портрет Гитлера. Мы смотрим друг на друга – глаза в глаза.

Когда-то я любила тебя.

Его черные глаза пронизывают меня насквозь. Голос гремит у меня в мозгу, гудит как колокол. Ты совершила чудовищное злодеяние. И ты за него заплатишь. Твое наказание будет страшным…

Хватит, ХВАТИТ! Ладонями я закрываю уши и крепко зажмуриваюсь.

Сажусь в папино большое кресло, снова открываю глаза и сосредоточиваюсь на бумагах, лежащих на этажерке. Два верхних листа – внутренние распоряжения для служащих газеты о рабочих часах и кодексе поведения журналиста. Под ними счет за ремонт автомобиля. Деловые письма и еще счета, вперемешку.

Я перехожу ко второй полочке этажерки. И тут же обнаруживаю письмо, адресованное «Всем региональным и городским подразделениям СС: СРОЧНО. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Письмо датировано сегодняшним числом, 9 ноября 1938 года, подписано герром Фишером, главой подразделения гестапо города Лейпцига. Я читаю.

Операции против евреев, в особенности против их синагог, начнутся очень скоро. Все должно пройти беспрепятственно. Необходимо произвести подготовку к аресту от 20 000 до 30 000 евреев по всей Германии. Брать следует прежде всего богатых евреев. К тем, у кого в ходе операции будет обнаружено оружие, незамедлительно принять самые суровые меры. Дальнейшие распоряжения поступят этой ночью. К исполнению указанных операций могут привлекаться силы СС. В ходе событий необходимо арестовать столько богатых евреев из всех городских районов, сколько возможно поместить в тюрьмы. Первые аресты следует ограничить здоровыми мужчинами. Сразу по завершении операции следует связаться с администрацией ближайших концентрационных лагерей.

Комната вертится вокруг меня, словно карусель. Что означает этот приказ? Дрожащими руками я возвращаю бумагу на место.

От двадцати до тридцати тысяч! Да ведь это целая армия! Может быть, армия евреев готовит нападение на Лейпциг? Нет, вряд ли, слова какие-то странные. Я снова беру приказ в руки и повторно пробегаю его глазами. Операции… против их синагог… Брать следует прежде всего богатых евреев… у кого в ходе операции будет обнаружено оружие, незамедлительно принять самые суровые меры…

Бред какой-то! Мозг отказывается осознавать прочитанное. Операции против синагог? Нет, так не готовятся отражать натиск врага. Я опять задумываюсь о том, что же такое концентрационные лагеря. Представление о них у меня довольно смутное: мне рисуются то мрачные каменные мешки вроде средневековых тюрем, то какие-то узкие клетушки вроде римских галер, где прикованных к веслам рабов порют кнутами, если те гребут недостаточно усердно. Однако любые слухи об ужасных условиях содержания в этих лагерях отметаются на официальном уровне как враждебная пропаганда. Совсем недавно по радио говорили, что Германия лишь позаимствовала модель содержания пленных у британцев, которые запирали в концлагеря мирное население захваченных территорий, прежде всего детей и женщин. А в наших лагерях содержатся только мужчины. Что из всего этого правда?

Надо бежать к Эрне, а от нее – к Вальтеру. Я уже кладу листок с приказом на этажерку, когда дверь кабинета распахивается.

– Франц? – слышу я заспанный мамин голос. – О! Герта?

– Мама! – Я быстро кладу письмо и вскакиваю.

– Что ты здесь делаешь? Я увидела свет под дверью…

Мысли мечутся.

– Я искала… бабушкин адрес. Хочу ей написать. Я так редко делаю это в последнее время.

– Думаешь обмануть меня этим? – отвечает мама, вполне проснувшись. – Ты могла бы попросить ее адрес у меня. Что ты вынюхиваешь в отцовском кабинете?

– Ладно-ладно. Прости. Я хотела узнать, что скоро будет. Ты говорила, затевается что-то большое. Вот я и хотела выяснить. Конечно, я не должна была сюда приходить. Пожалуйста, не говори папе.

Мама делает шаг в комнату:

– Ты права. Тебе не надо было сюда приходить. Папа очень рассердится. Он хранит здесь важные конфиденциальные бумаги. Мне бы и в голову не пришло в них рыться. Как ты могла так поступить, Хетти?

– Прости. Я больше не буду, обещаю. – Щелкнув выключателем, выхожу из-за стола и иду к маме. – Пожалуйста, не сердись на меня за мое глупое любопытство.

– Я не могу сделать вид, будто ничего не случилось. – Мама стоит прямая, неуступчивая.

– Мне просто хотелось знать, что будет. Мама, пожалуйста…

– Иди к себе. И оставайся там до возвращения папы.

Она выпроваживает меня из кабинета.

– Мама, прошу тебя. Мне ведь уже шестнадцать лет. Я не ребенок! К тому же сегодня меня пригласила на ужин Эрна.

– Не отговаривайся! Никуда ты сегодня не пойдешь. Твой отец разберется с тобой, когда вернется. И даже не думай спорить со мной по этому поводу. – От гнева ее трясет, щеки запали, губы вытянулись в ниточку.

Красная от возмущения, я топаю по лестнице наверх и с грохотом захлопываю за собой дверь спальни. Как она смеет обращаться со мной, словно с ребенком! Как смеет превращать в пленницу в собственном доме.

Тяжело дыша, я смотрю сквозь полупрозрачную крону на угол Фрицшештрассе. К дому подходит при зрак Вальтера: руки в карманах штанишек, сумка через плечо. Сейчас выбежит Карл, и они вместе пойдут в школу. Подготовка к аресту… евреев из всех городских районов… Как же мы дожили до такого? Нет, нельзя просто сидеть и ждать, когда все случится. Надо его предупредить.

Распахнув окно, я встаю на подоконник. Дотянуться до вишни можно, но ее верхние ветки совсем тонкие и гнутся от малейшего нажатия. Значит, о том, чтобы они выдержали мой вес, не может быть и речи. Вскрикнув от злости, я захлопываю окно и мечусь по комнате, кулаками вытирая бесполезные слезы.

– Фройляйн Герта? – слышу я голос Берты и тихий стук в дверь. – Что-то случилось? – Она приоткрывает дверь. – Можно войти?

– О, Берта! – Я бросаюсь к двери и втягиваю кухарку внутрь. – Случилась ужасная вещь! – шепчу я и обнимаю ее так, словно это она – моя мать.

Берта испуганно застывает, прижав руки к бокам, но потом медленно и очень нежно кладет мне на спину сначала одну большую ладонь, потом другую и гладит меня по спине как маленькую девочку.

– Тише, тише, – шепчет она.

Ее теплое тело такое большое и надежное, а ласка такая утешительная.

Но вот она берет меня обеими руками за плечи, отстраняет от себя и заглядывает мне в лицо.

– Так что случилось? – спрашивает она.

Не спуская глаз с двери, я хриплым шепотом рассказываю ей, что мама застукала меня в папином кабинете. Коротко пересказываю страшный приказ герра Гиммлера и говорю, что мне обязательно надо выбраться из дома и предупредить Вальтера и его родных о готовящемся ужасе.

Но Берта качает головой и прикусывает губу.

– Ничего вы тут не поделаете, фройляйн Герта, – помолчав, говорит она. – Уж очень опасное это дело, чтобы в него впутываться. Родителей надо слушаться. Есть вещи слишком большие и страшные, чтобы их можно было одолеть в одиночку.

Она права. Один тут никто не справится. Но если я могу сделать хоть какую-то малость, помочь хотя бы Вальтеру и его родным, значит я обязана это сделать. Ведь он сделал бы для меня то же самое.

Мои слезы мгновенно высыхают, я успокаиваюсь.

– У меня есть план, Берта. – Я гляжу прямо в ее испуганные глаза. – Но мне придется попросить тебя о маленьком одолжении. Точнее, о двух одолжениях. Ты ведь мне поможешь?

И я сажусь писать.

Дорогая Эрна!

Дело, о котором мы говорили с тобой вчера, оказалось серьезнее, чем мы думали. Надо предупредить людей о том, что ночью произойдет что-то страшное. Пусть никто не сопротивляется. Надеюсь, твой отец сможет что-нибудь сделать. Больше ничего сказать не могу. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Твоя Герта

Берта обещает доставить записку по адресу и неохотно соглашается на мою вторую просьбу.

Когда папа возвращается домой, мне позволяют спуститься вниз, чтобы узнать, какое меня ждет наказание. Он сидит за столом в кабинете. Наливает себе виски, выпивает в три глотка. Наливает еще.

– Не понимаю, Герта, что с тобой случилось. Ты огорчаешь мать. Противоречишь мне. Я даю тебе шанс. Объясни мне, что происходит?

– Ничего, папа. – Я смотрю прямо в его светло-голубые глаза, но он не выдерживает и отворачивается. Папа вообще какой-то не такой: напряженный, дерганый. – Извини, что я заглянула в твои бумаги. Я поступила плохо, но мама намекнула, что произойдет нечто важное. Мне ведь никто ничего толком не рассказывает, вот я и решила все узнать сама.

Он разворачивается ко мне всем корпусом – красный, злой.

– Т ы совершила непростительный поступок. В этой комнате хранятся государственные секреты.

Мне вспоминается стопка записок, бережно перевязанных ленточкой. Личные секреты здесь тоже есть.

– До меня дошел некий слушок, – продолжает он, – сплетня, конечно, но она меня беспокоит. Сначала я отказывался ей верить. Но если это правда…

На столе начинает звонить телефон.

– Что за сплетня? Что тебе наговорили? – Я готовлюсь услышать обвинение.

Но внимание отца уже полностью занято телефоном. Он хватает трубку, внимательно слушает несколько секунд и коротко отвечает:

– Уже еду. Буду через пятнадцать минут.

– Сейчас у меня нет на тебя времени, – говорит он, опуская трубку на аппарат. – События развиваются слишком быстро. Утром поговорим. А пока я запрещаю тебе входить сюда под каким бы то ни было предлогом и запрещаю выходить из дому до нашего разговора. – Взгляд его серьезен, лицо мрачно. – Фом Рат проиграл в борьбе за жизнь. Нападение совершено на весь наш народ, и мы должны действовать немедленно, чтобы предотвратить худшее.

Я думаю о Вальтере, внутри у меня все холодеет.

Следом за папой я выхожу в прихожую, где возле него уже хлопочет мама.

– Береги себя, Франц. Пожалуйста, будь осторожен сегодня ночью, – говорит она дрожащим голосом.

– Меня, единственного из многих, выбрали трудиться ради дела фюрера, – отвечает он, натягивая шинель. – Если герр Гиммлер в меня верит, то и ты должна. Не засиживайся допоздна, ложись спать, – добавляет он, выходя за порог и оставляя за собой тонкий алкогольный шлейф.

Мы с мамой переглядываемся.

– Ужин готов, фрау Хайнрих, – раздается от дверей столовой голос Берты. – Подавать суп?

После обеда – Куши все время лежит у моих ног, словно защищает, – мы с мамой молча переходим в гостиную. Она яростно вяжет, брови сурово сведены, губы сжаты. Я держу в руках книгу, но не могу сосредоточиться на тексте. Берта меня не подведет, я знаю. Но с каждой минутой то, что происходит на улицах Лейпцига, увеличивает опасность для Вальтера.

Не в силах усидеть на месте, я подхожу к окну и выглядываю на темную, безлюдную улицу, словно надеюсь увидеть под нашей вишней его: небрежно привалившегося к стволу, в надвинутой на глаза шляпе. Но его, разумеется, нет, и я возвращаюсь к дивану. Пустота в доме растет. Множество комнат, наполненных бесценными предметами и тенями давно ушедших хозяев. Мамины спицы щелкают, щелкают, щелкают все громче, так что мне хочется крикнуть: «Уйми их!»

Входит Берта с подносом в руках и бросает на меня многозначительный взгляд. Поперек ее лба залегла морщина. Встречаясь с ней взглядом, я понимаю: она меня не подведет, даже несмотря на то, что каждая клеточка ее тела противится моей затее.

Берта осторожно опускает поднос на стол.

– Я отправила Ингрид домой, к родителям, – говорит она маме. – Мне она все равно не помогает, только путается у меня под ногами да панику наводит. Вы же ее знаете.

– Очень хорошо, Берта, – вздыхает мама, не поднимая головы.

– И вот еще что я подумала, – продолжает Берта, метнув на меня быстрый взгляд, – скоро ведь День святого Николая с Рупрехтом, так, может, Хетти поможет мне с пряничным домиком?

Мама наконец отрывается от вязания.

– Да, – подумав, отвечает она. – Домашние дела для нее – лучшее лекарство. Герта, будь добра, заведи граммофон, прежде чем пойдешь на кухню. Поставь, наверное, Вагнера. Его музыка сегодня как раз кстати.

– Да, мама, – говорю я, ставлю пластинку на граммофон и трясущимися пальцами вставляю иглу звукоснимателя в черную бороздку.

Откидываясь на спинку кресла, мама отпускает меня утомленным жестом.

Мы с Бертой идем на кухню. Она с грохотом закрывает за мной дверь.

– Господи, помоги мне! Сама не знаю, зачем я в это ввязалась… – шепчет Берта, и я вижу, что на лбу у нее выступили бисеринки пота. – Беги к своему мальчишке. Через час я схожу в гостиную за чашками, а ей скажу, что ты по уши в муке. Это даст тебе еще немного времени. Но потом она захочет лечь спать и придет сюда, так что смотри, возвращайся, как договорились. Не забудь, что ты рискуешь не только своей, но и моей шеей, – добавляет она угрюмо.

– Ты уверена, Берта?

– А ну, бегом, пока я не передумала. И смотри, через час, самое большее через два, чтобы была дома, не то я с тебя сама шкуру спущу! – Она вытирает передником ладони и, громко сопя, отворачивается к буфету.

Дважды просить меня не надо. Не успевает Берта извлечь из недр буфета большую миску для теста, масло и муку для пряников, как я уже выбегаю из дома через кухонную дверь, обдумывая на ходу, где мне искать Вальтера.

Начать решаю с кафе. Лену я застаю у одного из столиков, где она принимает у клиентов заказ. Когда я влетаю внутрь, она поднимает голову, и у нее расширяются глаза.

– Иди за мной, – говорит Лена проходя мимо меня с подносом.

Притворяться больше незачем. Обойдя прилавок, она ныряет в кухоньку, где хозяйничает какая-то пожилая женщина – видимо, ее мать. Из примостившегося в углу радиоприемника льется голос Зары Леандер, которая поет «Eine Frau Wird erst schön durch die Liebe»[5]. Но Лена не задерживается на кухне, и я следом за ней иду в крохотную гостиную. Там, за столом, заваленным книжками, сидит темноволосый мальчик лет одиннадцати-двенадцати – видимо, делает уроки. Должно быть, это и есть сын Лены, тот самый, который носит письма от меня Вальтеру и обратно.

– Его здесь нет… – начинает Лена.

– Ты не знаешь, дома он или нет? Мне нужно его найти, чем скорее, тем лучше. Он… Ему может грозить опасность. – Голос у меня дрожит, и Лена тут же кивает.

– Мой мальчик найдет твоего Вальтера, – говорит она, наклоняется к ребенку, ласково гладит его плечо и что-то шепчет ему на ухо.

Он тут же кивает, бросает ручку и выскакивает на улицу через заднюю дверь.

– Так лучше. Никто не обратит внимания на ребенка. А тебе может быть опасно. – Лена качает головой, шмыгает носом. – Извини, мне надо назад, в кафе. А ты подожди здесь.

– Спасибо. – Я опускаюсь на край узкого зеленого дивана, придвинутого вплотную к стене комнаты.

Истертый ковер покрывает клочок пола перед закопченным камином, из приоткрытой задней двери дует. На кухне гремят тарелки, кастрюли, трели певицы пробиваются через треск радиоэфира. Наверное, у Лены тоже есть муж. Где же он? Хотя на вид она слишком молода, чтобы иметь мужа, а тем более сына. До сих пор Лена была для меня просто девушкой, через которую я передавала записки. Но сегодня она, как многие, наверняка боится за сына и мать, которая трудится на кухне. Может быть, рассказать ей то, что я узнала, предупредить и ее? Хотя бы так отблагодарить ее за то, что ради меня она послала сейчас на улицу своего сына. А вдруг ему тоже грозит опасность? Но я тут же одергиваю себя: все это глупости. Зачем кому-то обижать беззащитного ребенка?

Песня заканчивается, наступает время новостей. Но звон посуды и шипение масла на сковороде мешают мне разобрать слова. Я долго развлекаю себя тем, что изучаю сломанный ноготь большого пальца; кладу ногу на ногу, потом меняю их местами.

Вдруг сквозняк усиливается, и в комнату вбегает мальчик. Он так часто дышит, как будто бежал всю дорогу. Я встаю, ожидая, что за ним войдет Вальтер, но мальчик отрицательно качает головой.

Из кухни появляется пожилая женщина. В руках у нее большая деревянная шумовка, пряди седых волос выбились из узла на затылке. Мальчик что-то шепчет ей на ухо. Она кивает, кладет руку ему на плечи.

– Он говорит, что Вальтера нет дома. Еще днем они с отцом и дядей ушли в город. Там что-то стряслось – какие-то юнцы напали на еврейские магазины, – и они пошли помочь друзьям защитить свое имущество. – Она качает головой и поджимает губы.

Я встаю:

– Боюсь, что дальше будет хуже. Будьте осторожны. Может, вам лучше закрыться сегодня пораньше и пойти домой. – Сказать больше я не осмеливаюсь.

У меня холодеет под ложечкой, когда я сажусь в трамвай, идущий в центр. Время идет. Минут двадцать я уже потратила. Темные улицы за окнами ярко освещенного трамвая странно пусты.

Пожалуйста, Господи, если Ты есть, сделай так, чтобы я нашла его, живого и невредимого.

Трамвай петляет по окраинам старого центра. Здесь не так пусто, на улицах есть люди. Издалека доносятся крики, вопли. Неужели началось? В трамвай заскакивают четверо рабочих, встают рядом с моим сиденьем. Негромко переговариваются грубыми голосами.

– Так что там стряслось, Вильгельм? Что ты слышал?

– Мятеж. – Шмыгнув носом, Вильгельм передергивает плечами.

Другой добавляет что-то неразборчивое, все четверо смеются. Одно слово я все же уловила – «евреи», – и по коже у меня идут мурашки. Но тут трамвай поворачивает, скрежеща тормозами, и больше я ничего не слышу. В верхней части Брюля он замирает. Может быть, сойти? Ведь Вальтер может быть где угодно. Но я решаю подождать еще. Зато сходят рабочие, и в сторону Дитрихринга я еду одна.

Выхожу на следующей остановке. На улице полно людей, и я, перейдя проезжую часть, направляюсь в сторону Томаскирхе. Мимо проходит ватага парней, они идут в другую сторону, вниз по Готтшедштрассе. Сама не знаю почему, я поворачиваю и направляюсь за ними. Воздух становится тяжелым. В горле першит, трудно дышать.

Дым!

На углу Готтшедштрассе и Центральштрассе я останавливаюсь. Прямо передо мной то самое здание, к которому Вальтер приводил меня в наш первый день в городе. Синагога. Помню, как мне было стыдно стоять рядом с ней тогда и как я злилась на Вальтера за то, что он привел меня в такое место. Я снова вижу его лицо – горделивое, восторженное, влюбленное – и его движение, когда он вытащил из-под пиджака книжку Кафки и протянул ее мне. Я невольно всхлипываю. На меня оборачиваются.

Жар стоит такой, что обжигает кожу там, где она не прикрыта одеждой. Синагога объята пламенем, его языки взметаются к небу, здание трещит и гудит, словно огромный костер. Внутри тоже огонь, он рвется из окон, лижет потолки. Улица полна зевак, которые смотрят бесплатный спектакль с безопасного расстояния. На улице прямо перед синагогой стоит пожарная машина. Пожарные, лениво привалившись к ее борту, безучастно наблюдают огненный ад.

– Почему они ничего не делают? – спрашиваю я у кого-то рядом.

– Синагогу спасать никто не будет, – получаю я ответ, – пожарных вызвали на тот случай, если огонь перекинется на немецкую собственность.

– Но… а вдруг там люди? – спрашиваю я, чувствуя, как у меня тяжелеет в груди. Где же раввин? – Разве ничего нельзя предпринять?

Человек рядом со мной выразительно пожимает плечами.

– Попробуй, коли хочешь, – фыркает он.

А как же Кафка? Мне становится нехорошо при мысли о том, что книга, которую с такой любовью подарил мне Вальтер, а я позже отвергла, будет проглочена огнем.

Я обхожу толпу зевак. Сбоку от горящего здания лежит груда книг и бумаг. Их тоже подожгли. Этот костер стерегут двое. Поодаль стоят какие-то люди и смотрят на горящие книги. Все они молчат, и только маленький мальчик громко спрашивает:

– Почему они сжигают наши вещи? Это же наши вещи!

Ему никто не отвечает.

Я поворачиваюсь к пожару спиной и бегу в центр старого Лейпцига. Здесь все как всегда. Словно ничего не происходит. Люди прогуливаются, заходят в кафе, в рестораны. Как они могут, бесчувственные свиньи?! Я еще прибавляю скорости и бегу до ломоты в груди.

Только в самом конце Брюля я перехожу на шаг и иду, жадно глотая воздух. Навстречу мне попадаются кучки мужчин, откуда-то доносятся странные звуки, крики.

Сворачивая на улицу, я прижимаюсь к стене, но скоро понимаю – зря. Самое безопасное место сейчас – середина проезжей части. Кислый запах висит в воздухе, орды мальчишек и мужчин громят витрины, вышибают двери, врываются в магазины и с криками выносят награбленное. Они даже не смотрят, что хватают, – все сойдет, лишь бы побольше. Грабители гикают, улюлюкают. Тротуары искрятся от осколков стекла. У разбитых витрин тут и там я вижу полицейских, но они даже не пытаются навести порядок.

Прямо передо мной из крытого проулка за ателье выскакивают двое мужчин. Витрина ателье уже разбита, какие-то мальчишки, лет четырнадцати, не больше, тащат на улицу охапки тканей. Мужчины с отчаянным криком бросаются им наперерез с намерением защитить свою собственность. Сбегается толпа, меня оттирают в сторону, где я в страхе прижимаюсь к стене. Хозяев ателье окружают, и больше я их не вижу.

Мужчины на улице уже не отцы, братья и сыновья. Это дикие звери, отведавшие крови, почуявшие свою силу и вкус к разрушению. Тонкая пленка цивилизованности слетает легко, и обнажается истинная суть человека – звериная, неуправляемая, скотская.

Я продолжаю смотреть, мои ноги точно приклеились к асфальту. Я ожидала увидеть армию евреев, которая выйдет на улицы, чтобы скрестить оружие с национал-социалистами. Ничего подобного. На улиц ах нет никого, кроме грабителей и бандитов, которые крушат все на своем пути, вымещая свой гнев на витринах магазинов.

Надо уходить. Здесь опасно и нет Вальтера.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться туда, откуда пришла, и вдруг вижу впереди, справа, знакомую вывеску: «Келлер и Ко». Глупо, конечно, полагать, что он сейчас там, но, с другой стороны, где мне еще его искать? Медленно я пробираюсь по узкой, заполненной мечущимися людьми улице. Где-то со звоном бьется витрина. Раздается торжествующий вопль. Кругом дымно, жарко и душно.

Какого черта я здесь делаю?

И правда, люди вокруг меня мечутся, точно черти в аду. Упиваются насилием и разрушением. Мне становится страшно. Пора домой. Там меня ждет бедняжка Берта, ради меня она поставила на карту все, что у нее есть. К тому же, найди я сейчас Вальтера, чем я смогу ему помочь?

Вдруг мое внимание привлекает какой-то человек. Молодой парень. Мне знакомы его движения, знаком наклон торса, когда он подается вперед. Я вглядываюсь в него.

Томас.

Да, это действительно Томас, яростно машет киркой. Почему-то он не в форме, хотя вокруг него парни из его отряда, в основном такого же возраста, как он, некоторые помладше. Это гитлерюгендовцы, но почему они все в гражданском? Томас что-то выкрикивает, и толпа бросается громить витрину универсального магазина. И тогда он оборачивается, точно почуяв мой взгляд. Что-то кричит мне, но я не слышу слов. Я стою на середине дороги как приклеенная, и тогда он бросает кирку и бежит ко мне:

– Хетти! Ты что тут делаешь! А ну марш домой! Здесь опасно. – (Я тупо киваю.) – Твой отец знает, что ты здесь?

– Нет! То есть да. Я… я была с друзьями, но услышала шум, пришла посмотреть…

– Идем, я тебя провожу. – Томас обхватывает меня за плечи и уводит по улице вверх.

Я не сопротивляюсь, покорно иду за ним. Все мое тело обмякло, я едва держусь на ногах.

– Почему ты здесь, Томас? Что происходит? Где твоя форма?

– Нам приказали. – И он постукивает себя пальцем по носу, как будто намекает, что это большой секрет. – Уничтожай, или тебя уничтожат, вот какой у нас теперь выбор, Хетти. Мне надо вернуться, но сначала я провожу тебя до дома или хотя бы до трамвая.

Битое стекло хрустит под ногами. Горло саднит от дыма, глаза слезятся. Вдруг слева крики. Двое в обносках выволакивают из магазина третьего – старика в приличном костюме – и бросают его на проезжей части, прямо перед нами.

Старик отбивается, яростно бранясь. Ему удается высвободить руки, и тут же его кулак с быстротой молнии взлетает вверх, и один из нападающих получает удар в нос.

– Тупой ублюдок! – вопит тот и с товарищем набрасывается на старика.

Начинается избиение. Старик кричит громко, тонко, отчаянно. Этот животный крик боли пронизывает меня до костей. Старик уже лежит, извиваясь, на тротуаре, а те двое продолжают пинать его, стараясь ударить посильнее.

– Не смотри. – Голос Томаса раздается у самого моего уха, но я не могу отвести глаз.

Старик уже не визжит, а скулит.

Бандиты вышибают из него остатки жизни.

– Прекратите! – кричу я. – ХВАТИТ! Сделай же что-нибудь! – Я поворачиваюсь к Томасу, но он стоит, опустив руки, и не двигается с места. – Господи, они же его сейчас убьют! – воплю я.

Вокруг меня все меркнет, зато старика и его убийц я вижу четко, как в объектив. Бросаюсь к ним.

Сильные руки держат меня, не пускают. Я вырываюсь, кричу. Со стариком, похоже, все кончено, он больше не скулит.

– Перестань, Хетти, идем домой, – говорит Томас прямо мне в ухо, а сам до боли стискивает мне руки.

Те двое перестают пинать. Тяжело и часто дыша, смотрят на меня.

– Уводи ее отсюда, – говорит один из них Томасу. – За нее засудят. Девчонкам здесь сегодня не место.

И они уходят, а недвижное тело, изуродованное и окровавленное, остается лежать на грязной дороге среди осколков стекла.

Томас снова берет меня за плечи и, огибая убитого старика, решительно уводит прочь из этого ада.

Мы на остановке, ждем трамвая. Вокруг все как всегда. Деревянная крыша над нашими головами. Одинокий фонарь в конусе жидкого света. После тех ужасов, что творятся сейчас на Брюле, тишина здесь кажется сверхъестественной. Мне отчаянно хочется забыть то, что я видела, но я понимаю: эта сцена останется со мной навсегда. Жестокость, насилие. Те люди, они ведь сознательно убивали того старика, хотели его прикончить. Вопли, крики о помощи, тело, извивающееся в грязи. Жуткая картина снова и снова встает передо мной, заслоняя собой остальное.

Я бездействовала. Просто стояла и смотрела, как из человека вытекает жизнь. Даже не попыталась облегчить его смертные муки. Кто же я после этого? Соучастница?

Вальтер! Что, если и его тело, избитое, изломанное, лежит сейчас где-нибудь в канаве? У меня вырывается крик. Я не нашла Вальтера!

Томас внимательно смотрит на меня сверху вниз:

– С тобой все будет в порядке?

– Все хорошо, – лгу я и стискиваю зубы, чтобы они не стучали.

Счет времени давно потерян, и я смотрю на часы. Странно, прошел всего час. Я еще успею домой вовремя, и Берта будет довольна.

Из-за угла выныривает трамвай и, вспарывая лучом фонаря темноту, с лязгом приближается к нам.

– Спасибо, что присмотрел за мной, Томас. Со мной все будет хорошо. Я обещаю.

– Мне надо назад. – Он оглядывается в сторону Брюля. – Но я должен убедиться, что ты доберешься до дому целая и невредимая.

– Да нет, правда, – я пытаюсь изобразить смех, – отсюда до нашего дома всего пять минут езды. Что может со мной случиться?

Трамвай подъезжает и останавливается, скрежеща тормозами.

– Томас, – собрав все силы, я смотрю ему прямо в глаза, – спасибо, что позаботился обо мне. Со мной все будет в полном порядке. Возвращайся к своим обязанностям. – Изобразив улыбку, я вскакиваю на подножку трамвая и уезжаю. – Иди! – весело кричу я Томасу. – Скоро увидимся, обещаю.

Трамвай уже отъезжает, а он все стоит на остановке, расставив длинные ноги и явно не зная, что предпочесть: свой долг или мою безопасность. Наконец он поднимает руку и поворачивается, чтобы уйти.

Меня начинает тошнить, кружится голова. Я сажусь на деревянную скамью и кладу голову на колени.

Вальтер. Пожалуйста, будь живым.

Дрожь все не проходит. Изуродованное тело стоит у меня перед глазами. Голова пробита, лицо уткнулось в грязь, кругом кровь. Наверное, у него была жена. Дети. Внуки. Те, кто любил его, звал уменьшительными именами, смеялся над его шутками. И вот все кончено.

Лицо теряет четкость очертаний, расплывается и вдруг становится лицом Вальтера. На меня накатывает тошнота, такая сильная, что где-то посреди Гинденбургштрассе я выскакиваю из трамвая, и меня рвет прямо на обочину. Желудок выворачивает раз, другой, третий. Наконец рвота прекращается, но лучше мне не становится. Вся дрожа, я иду по самой середине дороги в ту сторону, где, как говорил мне Вальтер, стоит дом его бабушки. Может быть, он сейчас там, живой и невредимый.

Здесь тише, чем в центре, но в воздухе тоже сильно пахнет гарью. Такое ощущение, как будто прямо в центре нашего высоко цивилизованного города вдруг вспыхнула война. Или что я бреду через какой-то бесконечный кошмар, от которого никак не могу проснуться.

Впереди горит дом. Может быть, это как раз и есть дом Вальтера. На улице перед ним пожарная машина. Рядом пожарные – смотрят, наблюдают.

Я разглядываю элегантный фасад, который прямо у меня на глазах пожирает пламя. Его источник где-то внутри здания. У меня холодеет под ложечкой. Вспоминая, как описывал мне свой дом Вальтер, я почти уверена: это он.

Я прорываюсь в первые ряды зевак.

– А что случилось с жильцами? – спрашиваю я у женщины, которая, не отрываясь, смотрит на пламя, держа двух маленьких сыновей за руки.

– Сбежали – брызнули отсюда, точно крысы из горящего амбара, – с кислой миной отвечает она. – Этот идиот Шлосс, – она показывает на лавку зеленщика через дорогу, – спрятал у себя баб. Мужчин забрали в гестапо.

– Мужчин? – переспрашиваю я. – Каких мужчин? Куда их повели?

Неужели я опоздала? Горький привкус желчи разливается во рту.

– Да кто ж их знает? Давно уже пора, – добавляет она и шмыгает носом. – Я уж устала жаловаться. Тут мы, а тут евреи. Один Бог знает, что они могли сделать с нашими ребятишками. Надоело уже в страхе-то жить, ужас, да и только! Вот и Шлоссу я говорю: не мути воду, не то наживешь себе неприятности. Да разве он послушает!

Я локтями прокладываю себе дорогу через толпу и бегу к лавке зеленщика.

– Злая, паршивая корова, – произношу я вслух.

Господи, только бы эта тетка ошиблась! Только бы не забрали Вальтера!

Герр Шлосс стоит, заслоняя спиной узкую боковую дверь в лавку, и разговаривает с бандой обозленных юнцов.

– Ты ничем не лучше их, если прячешь у себя этих ублюдков, – говорит один из них.

– Вышли их сюда, – требует другой.

– Это всего лишь женщины и дети, перепуганные до смерти. Нечего вам с ними делать, – твердо отвечает лавочник.

– Тогда мы выбьем тебе витрину и сами доберемся до них, – объявляет первый юнец; в руке у него тяжелая деревянная бита.

– Ну, ну, ну! – Герр Шлосс поднимает вверх обе руки. – Успокойтесь. На что они вам, эти несчастные? Будьте уверены, я сам не рад, что пришлось приютить их у себя. А куда деваться: дом у них горит, ночью идти некуда. – И он кивает на пожар через дорогу. – Утром, как рассветет, я сразу отправлю их прочь. Меня и уговаривать не надо.

Парни переглядываются.

– Утром их здесь не будет, даю слово, – твердо повторяет герр Шлосс.

– Смотри, Шлосс, – ворчит один из юнцов. – Утром мы вернемся, и, если ты нас обманешь, жди беды. – Он поворачивается к лавочнику спиной и уход ит, остальные за ним.

Герр Шлосс уже закрывает дверь, когда я бросаюсь вперед.

– Пожалуйста! – Я сую ногу между дверью и косяком. – Пожалуйста! Я хочу помочь.

Он хватает меня за руку, втаскивает в лавку и захлопывает дверь. Там рассматривает меня, удивленно подняв брови.

– Я друг Вальтера Келлера, – объясняю я. – Он здесь? Вальтер здесь?

На верхней ступеньке лестницы появляется женщина. Мать Вальтера. Я сразу узнаю ее, хотя она похудела, постарела и высохла с тех пор, как я видела ее в последний раз. Медленно она спускается по лестнице, ее платье в пятнах копоти и грязи. Слезы текут из ее глаз, оставляя на закопченных щеках светлые дорожки. За ней идет другая женщина, пополнее, за той – трое детей. Кузены Вальтера и его тетя?

– Все в порядке, герр Шлосс, – тихо говорит мать Вальтера. – Кто вы? – Она внимательно смотрит на меня.

– Я Герта Хайнрих. – (Она вздрагивает.) – Когда-то Вальтер и мой брат Карл дружили, – торопливо добавляю я. – А несколько месяцев назад я случайно встретилась с Вальтером.

– Знаю, – заявляет она враждебным тоном. – Он говорил. А еще я помню, как он был расстроен…

– Фрау Келлер, я пришла сюда не для того, чтобы оправдывать свою семью. Речь идет о безопасности Вальтера. Где он?

Она трясет головой.

– Всех забрали. – Мать оскаливается, словно загнанная в угол собака, которая не сдается, огрызается. – Мужа, сына, шурина – всех. Эсэсовцы повезли их в тюрьму, а наутро обещали отправить оттуда в лагерь. В Бухенвальд.

В глазах у меня темнеет. Я его подвела. Пол уходит из-под ног, и я обеими руками вцепляюсь в перила, чтобы не упасть.

– Я ходила в гестапо, но меня оттуда выгнали. А ведь они ничего плохого не сделали. – Она плачет, поднимая руки к искаженному болью лицу. – А Вальтер! Он ведь должен был ехать в Англию, начать там новую жизнь, жениться, быть счастливым. А что теперь? Как я их оттуда вытащу?

В бессилии я опускаюсь на нижнюю ступеньку лестницы:

– Не знаю.

Что же я наделала? Почему не пришла раньше? Надо было найти возможность выскользнуть из дома сразу, как только я прочла тот страшный приказ. Прячу лицо в ладони. Вижу Вальтера, его улыбку, глаза. Кажется, даже чувствую его запах, теплый и нежный.

– Дети напуганы, – продолжает фрау Келлер, и я поднимаю голову. – Нам некуда идти, только в еврейский дом, утром. У нас не осталось ничего, кроме одежды, которая на нас. Теперь, даже если Вальтера освободят, нам все равно нечем будет заплатить налог и он не сможет уехать. Все, что у нас было, пропало. – Ее голос дрожит, дети начинают плакать.

Окружив меня, они смотрят испуганными, отчаянными глазами.

– Простите, – бормочу я.

Никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной.

Смотрю на часы. Долго не могу понять, что они показывают. Наконец соображаю: меня нет дома уже больше двух часов. А пока я туда доберусь, пройдут все три.

– Я должна идти.

Все молчат, когда я подхожу к герру Шлоссу. Он, также молча, отпирает передо мной дверь.

– Я не такая, как мой отец, – говорю я им, уже перешагнув порог. – Совсем не такая.

Стараясь не шуметь, я открываю заднюю дверь нашего дома и прошмыгиваю внутрь. В коридоре тем но, и на миг во мне просыпается надежда, что, может быть, мне повезло и они уже легли спать. Но тут в конце коридора возникает силуэт, и мамин голос, пронзительный и громкий, разрывает тишину.

– Где ты была, черт тебя побери?! – Она подбегает, вцепляется в мои плечи худыми, длинными пальцами, неожиданно сильно встряхивает и кричит мне прямо в лицо. – Ты глупая, бестолковая девчонка! Тебе же запретили выходить. Я обзвонила всех, кого могла, но никто о тебе ничего не слышал, – выпаливает она на одном дыхании. – Я позвонила отцу, я уже собиралась звонить в полицию!

Мы выходим в прихожую, и тут я вижу Берту: ее испуганное лицо в слезах, руки трясутся. Меня охватывает стыд.

– Прости меня… – говорю я каркающим голосом.

Мой язык сух как наждачная бумага. Я падаю на скамью. Вальтера не предупредила, Берту подвела. Мне становится страшно за нас обеих: что с нами будет, когда узнает папа?

– Посмотри, в каком ты виде! Вся в саже, в грязи. А это что, кровь? Хетти, от тебя пахнет… дымом!

Она дает мне пощечину. Резкую, злую. Я подношу руку к щеке.

– Хетти? – В голосе мамы звучит не только гнев, но и тревога.

– Мне надо воды.

– Берта, пожалуйста. – Положив руки мне на колени, мама опускается на корточки, заглядывает мне в глаза, но я отворачиваюсь. – Не понимаю, за что ты так со мной? Я потеряла сына, я не могу потерять еще и тебя. – И стискивает меня в объятиях.

Берта приносит стакан воды. Я выпиваю ее залпом. Вода, прохладная, освежающая, бальзамом льется в мое обожженное горло. Потом кухарка протягивает мне смоченное в горячей воде полотенце, чтобы я могла обтереть грязь и копоть с лица.

– Ты можешь идти, – холодно говорит ей мама. – Утром поговорим. Сейчас у меня нет сил.

– Да, фрау Хайнрих. – Берта шмыгает носом и идет к лестнице.

– Что она тебе сказала? – спрашиваю я, когда Берта нас уже не слышит.

– Что отправила тебя к фрау Вебер через улицу, попросить немного имбиря, потому что у нас закончился. Ты пошла и не вернулась. Берта с ума сходила от тревоги, но она не должна была использовать тебя как прислугу, даже в отсутствие Ингрид.

– Это неправда, – быстро говорю я. – Она меня покрывает. Я солгала ей. Сказала, что у нас закончился имбирь, чтобы она послала меня к соседям. Это был предлог выйти из дому. Берта ни в чем не виновата, мама. Это моя вина.

– Но зачем? – Потрясенная, мама сидит передо мной на коленях и раскачивается взад и вперед. – Папа прав, ты действительно стала какой-то дикой. Если бы не Карл… Я плохо смотрела за тобой.

– Нет, мама. Ты тут ни при чем. – Я скручиваю полотенце, которое до сих пор держу в руках. – Просто я ненавижу сидеть тут, в четырех стенах. Как в тюрьме. Я тоже хочу сражаться за Германию. Нечестно, что все веселье достается мальчишкам.

Мама смотрит на меня с отвращением:

– Вот как? И ты из-за этого сбежала? Подвела Берту, а все потому, что тебе хочется драться, как глупому мальчишке? Папа запретил тебе выходить. Ты нарушила его прямой приказ, Герта. Что за бес в тебя вселился? – В ее глазах я снова вижу гнев. – Отправляйся к себе, вымойся, переоденься и ложись спать. Папа вернется и решит, что делать с тобой и с Бертой.

Я запираюсь в ванной, где так долго скребу себя мочалкой, что кожу начинает саднить. Стоило мне остаться одной, и все ужасы минувшего вечера нахлынули на меня с новой силой. Убийство того старика, грабежи и пожары на улицах Лейпцига… Я ничем не смогла помочь Вальтеру. Скорее даже наоборот, подвела. Отчаяние его матери и двоюродных братьев. Что, если папа узнает, где я была? А Берта, что с ней теперь будет? В любом случае это моя вина. Это я разрушаю и порчу все, к чему ни прикоснусь. И я начинаю хохотать. Раньше думала, что рождена для великих дел. Что не такая, как все. Вот дура-то! Люди, хорошие люди, такие как Вальтер и Берта, рискнули ради меня всем, а я? Я, со своей непроходимой глупостью, подвела их, когда они больше всего во мне нуждались.

Много позже я поднимаюсь на верхний этаж. Под дверью в комнату Берты видна узкая полоска света. Я тихонько скребусь. Тишина, потом дверь приоткрывается, и в щели появляется лицо Берты.

– Мне очень жаль, что все так вышло, – шепчу я.

– Да, – сухо отвечает она.

– Его увезли в концлагерь.

– Мне тоже жаль.

Мы смотрим друг на друга.

– Идите спать, фройляйн Герта.

Вряд ли я когда-нибудь смогу спать. То, что я видела сегодня, преследует меня. Как могут люди творить такое? Природа жестока, но на такое зверство способен лишь человек. Не важно, в какого бога мы верим, к какой расе принадлежим и откуда мы родом; не важно, какой у нас цвет волос и глаз, какая форма носа и размер ноги – все мы всё равно люди. Мы страдаем и радуемся, тоскуем и любим одинаково. У каждого из нас есть свои надежды и мечты, семьи, друзья и любимые. Так почему же одни люди столь чудовищно слепы и топчут других, как вещи, брошенные на дороге? А ты, Вальтер? Стоит мне закрыть глаза, и я вижу, как ты, избитый до полусмерти, умираешь на грязной, холодной земле. Пожалуйста, Вальтер, не умирай.

10 ноября 1938 года

Всю ночь я провожу в тревожном полусне, вздрагивая от каждого шороха: папа пришел. Но под утро меня осеняет: он не придет. Строчки того ужасного письма снова встают перед моими глазами: операции против евреев… подготовка к арестам… концентрационные лагеря. Конечно, он же всю ночь провел на улицах, следил за исполнением приказов: еврейских мужчин в кутузку, а тем, кто сопротивляется, пулю в лоб. Или хуже: забить ногами до смерти и бросить на мостовой как кучу ненужного тряпья.

Вздрогнув, я утыкаюсь лицом в подушку, а уши зажимаю ладонями, чтобы не слышать и не видеть ничего вокруг. Но мозг продолжает работать.

Если отец не пришел домой, то где он может быть?

И вдруг я вскакиваю: сон как рукой сняло, голова работает четко и ясно.

Мы с мамой завтракаем, когда в столовую врывается раскрасневшаяся Ингрид, на ходу завязывая фартук.

– Извиняюсь за опоздание, фрау Хайнрих, – хриплым голосом говорит она. – Сначала автобус задержали, потом, пока мы ехали через город, нас останавливали на каждом шагу. Я даже позавтракать не успела, – продолжает она с улыбкой; щеки у нее горят румянцем, прическа, обычно гладкая, растрепалась. – Слава богу, я не каждый день так езжу. Все-таки лучше, когда живешь там же, где и работаешь.

Мама приглашает ее позавтракать с нами: в отсутствие папы она часто так делает.

– Ой, вот спасибочки! – Ингрид накладывает себе на тарелку еды из блюд, которые выставила на буфете Берта, и садится за стол.

Самой Берты с утра нигде не видно. Зато Ингрид, по-прежнему румяная, веселится за двоих. Ее глаза то и дело перебегают с меня на маму и обратно, голос срывается от возбуждения.

– Слышали, что тут было прошлой ночью? – спрашивает она и, не дожидаясь ответа, продолжает: – В автобусе только об этом и разговоров. По Голису собрали всех жидов – мужиков, баб ихних, ребятишек, всех – и привели сюда, к зоопарку, а там согнали со ступенек прямо в реку! Подумать только, в ноябре, ночью! – Переведя дух, она откусывает кусок хлеба с маслом и жует, энергично работая челюстями и плотно сжав губы. – Так вот, загнали их, значит, как стадо, прямо в воду и несколько часов не выпускали!

– Господи! – восклицает мама и наливает себе еще кофе, давит в пепельнице окурок сигареты и тут же закуривает следующую.

– Люди говорят, мол, так им и надо, по заслугам за их грязные делишки. – Ингрид откусывает еще кусок бутерброда и переводит взгляд на меня.

– А что потом? – спрашивает мама.

– Понятное дело, тряслись, как овечьи хвосты, от холода. Баб с детьми отпустили. Мужиков, говорят, забрали в лагерь. Вы только подумайте! Собрать такую толпу людей и – в воду! Кому только в голову такое пришло, а?

– В самом деле, – бормочет мама, встает, подходит к приемнику, поворачивает рычажок.

Столовая наполняется треском радиоэфира.

– А еще я слышала, – с заговорщицким видом обращается ко мне Ингрид, – что всех, кто им помогает или сочувствует, ловят и тоже отправляют в лагеря! Представляете, фройляйн Герта?

– Я…

На мое счастье, громкий голос из радиоприемника заглушает все прочие звуки в столовой.

– …Терпение германского народа истощилось. События прошлой ночи не были ни организованы, ни подготовлены. Выступления во всех городах Германии происходили спонтанно. Инициаторами волны насилия были сами евреи. Но они просчитались. Германский народ долго терпел, но в конце концов ответил им со всей силой накопившейся ярости. И этот просчет дорого обойдется самим евреям. Они заплатят за все причиненные ими убытки. Всего им придется раскошелиться на миллиард марок. Еще шесть миллиардов страховки за разграбленные магазины, сожженные синагоги и дома выплатят страховые компании, но ни гроша из этих денег не осядет в карманах преступников. Двадцать тысяч из них арестованы и останутся в заключении до тех пор, пока не обдумают свое поведение как следует.

С меня хватит.

– Я иду в школу.

– После занятий сразу домой, поняла, Хетти?

– Да, мама. Обещаю.

Я хватаю портфель и выбегаю из дому, на ходу всовывая руки в рукава пальто.

В семь пятьдесят пять я со своего наблюдательного пункта вижу секретаря: молодая девица в шубке отпирает двойные двери редакции «Ляйпцигер тагесцайтунг». В помещениях нижнего этажа вспыхивает свет. Один за другим к зданию подходят сотрудники, здороваются, входят в только что отпертые двери.

Еще через пять минут в здание вхожу я. Молодая блондинка поднимает на меня большие голубые глаза. Она еще не уселась за свой стол.

– Доброе утро, – жизнерадостно начинаю я.

– Чем могу помочь?

– Я ищу моего отца.

Она снисходительно улыбается в ответ.

– А кто же ваш отец, позвольте спросить?

– Герр Хайнрих.

– О! – Выражение ее лица тут же меняется. – Прошу прощения, фройляйн Хайнрих, но, по-моему, он еще не проходил. – Она поднимает трубку и торопливо набирает папин номер.

– Да, верно, – говорит она через пару минут, – так и есть. Он еще не в редакции.

– Вы уверены?

– Я только что говорила с его личным секретарем. – Девушка кладет трубку на аппарат и нервно улыбается. – Он оставил сообщение о том, что его не будет на рабочем месте до полудня. – Помешкав, она добавляет: – Прошу прощения, но вы разве не из дома?

– Да, но… – Оглянувшись через плечо, я наклоняюсь к ней и шепчу: – Он всю ночь отсутствовал по делам СС. Пожалуйста, пригласите сюда его секретаршу. Мне очень нужно поговорить с ней. Это срочно, – добавляю я.

– Конечно. – Девушка снова хватает трубку.

Если я права, то папины тылы кто-то прикрывает здесь, в редакции. Почему бы и не секретарша, ведь она принимает в его отсутствие звонки.

А вот и она – женщина средних лет, в очках. Отводит меня в сторону, где мы не помешаем входящим.

– Мне необходимо найти отца, – говорю я. – Дома большие неприятности.

– Я не знаю, где он. Но если вы желаете, фройляйн Хайнрих, я прикажу шоферу отвезти вас домой. – Она говорит со мной мягко, даже ласково.

– Послушайте, – негромко, но с напором продолжаю я. – Я знаю, что у папы есть любовница, и мне на это плевать. Просто сейчас мне нужно найти его, и дело не терпит отлагательств. Прошу вас, дайте мне адрес его фройляйн. Пожалуйста. – (Женщина смотрит на меня ледяным взглядом.) – Я не стану говорить ему, где взяла адрес. У вас не будет из-за меня неприятностей, – настаиваю я. – Просто мне очень нужно увидеть папу. Это очень срочно и очень важно.

Она смотрит на меня в упор, и меня охватывает тревога. Что, если я ошиблась и секретарша ничего не знает о шашнях моего отца? Ее губы вытягиваются в тонкую прямую линию.

– Шмидештрассе, семнадцать, квартира три. Сразу за Кёниг-Альберт-парком, со стороны Плагвица.

Я с облегчением выдыхаю.

Итак, первый барьер взят. Но впереди уже маячит второй, пострашнее. Надо собраться с силами.

Ничего, Герта, ты справишься. Ради Вальтера.

Я стою у подъезда многоквартирного дома, совсем нового, безликого в ряду таких же новостроек. Консьержки нет, зато на двери подъезда красуется новомодное переговорное устройство. Медленно переведя дух, я нажимаю на кнопку с цифрой 3. Раздается звонок, затем пауза, и голос:

– Да? Алло?

Ее голос.

– Доброе утро, фройляйн Мюллер. Я Герта Хайнрих. Я пришла поговорить с отцом. – (Молчание.) – По срочному делу, – добавляю я в потрескивающую тишину.

– Его здесь нет. – Она говорит отрывисто. – Не знаю, почему вы решили…

– Но вы ведь его ждете, верно? Позвольте, я подожду его вместе с вами.

Снова пауза. Я стою, упершись растопыренными ладонями в дверь. Вдруг раздается жужжание, и замок щелкает.

Спасибо.

– Второй этаж, – раздается из переговорного устройства.

Хильда Мюллер встречает меня на площадке у свое й двери. Она точно такая, какой я ее помню. Те же светло-русые волосы, тугими косами уложенные вокруг головы, те же розовые ушки, толстогубый рот. Женщина молода. Почти девчонка по сравнению с папой. Лет двадцать пять, не больше. По возрасту она ближе ко мне, чем к нему. Пару мгновений мы молча смотрим друг на друга, потом Хильда жестом приглашает меня войти.

– Ваш отец… Его не было здесь ночью. Но теперь едет, – говорит она.

Квартира оказывается просторнее, чем я думала. Светлая, чистая, меблированная в аскетичном современном стиле. Никаких тебе тяжелых завитушек или антиквариата, как у нас. Пока фройляйн Мюллер ведет меня в гостиную, я разглядываю ее широкую спину и квадратную задницу. И что папа в ней нашел? Ну молодая, но по сравнению с изящной, утончен ной мамой она сущая корова.

Я опускаюсь на краешек дивана, покрытого узорчатой обивкой. Хозяйка тяжело мнется рядом, не зная, куда себя деть. Неловкость стоит между нами при блудным псом.

– Могу я попросить у вас стакан воды, фройляйн Мюллер? – наконец спрашиваю я.

– Конечно, конечно, как же я сама не догадалась. И пожалуйста, зовите меня Хильдой. – Она убегает на кухню.

Ее нервозность действует на меня неожиданно. Я вдруг успокаиваюсь и ощущаю себя хозяйкой ситуации. В конце концов, это Хильда виновата передо мной, а не я перед ней. Значит, из нас двоих я – взрослая, а она – нашкодивший ребенок.

Хильда возвращается со стаканом воды, и я выпиваю его залпом.

– Как вас жажда-то мучит, – замечает она с полуулыбкой. – Может быть, еще?

Но я не успеваю ответить. В комнату входит девчушка в розовой ночной рубашке. Светлые локоны пушистым облачком обрамляют ее личико. Она трет глазки так, словно только что проснулась. Надо же, как подросла с того дня на вокзале. Сколько же ей сейчас? Годика три или четыре? Удивительно, у такой неуклюжей матери и такая очаровательная девчушка.

Ребенок застывает на пороге и смотрит на меня, вытаращив удивленные, круглые, точно блюдца, глаза.

– Мамочка, это кто? – спрашивает она, глядя на меня.

Хильда садится и усаживает дочку на колени.

– Это Герта, – говорит она, ласково убирая волосики с лица девочки. – Она пришла в гости. Я разрешила ей… – она бросает на меня быстрый взгляд, – подождать герра Хайнриха у нас.

Девчушка ахает:

– Папочка едет сюда? Сейчас, утром?

По моим жилам точно пропускают электрический ток.

Она назвала его папочкой.

Девочка ерзает у матери на коленях, пытаясь заглянуть ей в лицо, но та, кивнув, опускает глаза: ей явно неловко под моим взглядом.

– Ур-ра! – выкрикивает девочка и тут же, обернувшись ко мне, докладывает: – Здравствуй, меня зовут Софи. Ты умеешь играть в колыбельку для кошки? Я люблю в это играть, хотя у меня не очень получается. Я недавно научилась. Поиграешь со мной? Это весело. – Она сползает с материнских коленей и убегает, но тут же возвращается с веревочкой в руках и с широкой улыбкой на лице.

Я отрицательно качаю головой:

– Извини, но я не умею в это играть.

– Я тебя научу, – радостно выкрикивает она.

Стоя прямо передо мной, она размахивает веревочкой в воздухе.

– Мне не хочется играть, – решительно повторяю я.

– Не надо беспокоить Герту, Софи, – говорит Хильда. – Не все хотят играть в игры в такую рань. Пойду сварю кофе, – добавляет она и скрывается в направлении кухни.

Софи перескакивает передо мной с ножки на ножку, размахивая веревочкой, точно флагом.

– Ну давай тогда поиграем во что-нибудь другое, раз ты не хочешь в колыбельку для кошки? – просит она.

– Софи, я вообще не хочу играть. Извини.

Она хмурит лоб, но тут же вприпрыжку убегает в дальний конец комнаты, где кладет веревку на полку.

Я наблюдаю за ней. Эта девочка так долго была призраком, злым духом, чертенком, который жил у мен я в голове, отравляя мое воображение. И вот она здесь, во плоти, в одной комнате со мной, болтает, улыбается, разговаривает, приглашает меня поиграть. У нее есть имя. Софи. В других обстоятельствах я бы нашла ее очень милой. Даже очаровательной, пожалуй.

Но она – моя сестра.

А сестра мне ни к чему.

Надо хорошенько обдумать, что именно я скажу папе, когда он появится. Но от всего, что я здесь увидела, голова у меня идет кругом, и я не могу сосредоточиться. Софи чирикает сама с собой. В одной руке у нее кукла, в другой – игрушечная собачка, девочка разыгрывает между ними диалог. Я разглядываю ее, пытаюсь увидеть в ней что-то общее со мной или с Карлом. Ничего похожего, разве что глаза, и то немного. Тогда я начинаю искать в ней признаки испорченности или зла. Тоже ничего не нахожу. Эта девочка из плоти и крови совсем не похожа на того злобного духа, который изводил меня по ночам. И которого я придумала сама.

Скорее всего, она так же неповинна в грехах своих родителей, как я – в грехах своих.

– Нет, нет, непослушный щенок, – выговаривает тем временем Софи игрушечной собачке, – если ты будешь убегать, я накажу тебя – не пущу играть с друзьями в парке.

Она поднимает голову и видит мой взгляд.

– А ты любишь собачек, Герта? – улыбается девочка.

– Я…

Переговорное устройство на двери оживает. Звонок такой громкий, что мы с Софи невольно подпрыгиваем. Появляется Хильда, бросает на меня тревожный взгляд.

– Папочка! – Отшвырнув щенка и куклу, Софи с радостным воплем бросается к двери.

Хильда и я стоим рядом, замерев, и смотрим на открывающуюся дверь. Крупная папина фигура заслоняет проем. Он смотрит на нас молча, широко раскрыв глаза, а Софи тянет к нему руки.

– Папа! – Она дергает его за руку. – Это Герта. Она хорошая. Я хочу научить ее играть в колыбельку для кошки.

Я смотрю ему прямо в глаза, ожидая прочесть в них страх, гнев или стыд.

Ничего. Глаза пустые, лицо бледное, невыразительное, как чистый лист бумаги.

А еще усталое. И старое.

Хильда надевает шляпу, берет корзинку.

– Пойдем, Софи. Прогуляемся до булочной. Если не будем мешкать, то успеем уточек покормить на обратном пути, – говорит она Софи, которая уже одета для выхода на улицу.

Выходя, Хильда обменивается с папой взглядами. Они не просто смотрят друг на друга, в их глазах полное взаимопонимание. Холод пробегает по моей спине. Как они хорошо спелись, эти двое. В жизни не видела, чтобы папа глядел так на маму.

Наконец мы остаемся одни.

– Как ты нашла меня, Герта? – спрашивает папа, едва за ними закрывается дверь. – Как узнала? – Он тяжело опускается на диван, нажимает пальцами на переносицу. – Ты поэтому рылась в моем столе?

Я продолжаю стоять, хотя меня так и подмывает броситься на него с кулаками. Выплеснуть гнев, который переполняет меня при мысли о том, как больно было бы маме, увидь она сейчас Хильду, Софи и всю эту домашнюю идиллию.

– Я уже давно знаю, – отвечаю я. – Видела тебя раз на улице с фройляйн Мюллер и этой вашей девочкой, Софи. Видела, как… ну, одним словом, я знала.

– Бедняжка Герта. – Он поднимает на меня глаза. – Не лучший способ узнать правду. Я собирался рассказать вам обо всем – тебе и Карлу – со временем. Когда момент будет подходящим. Я хочу, чтобы ты общалась с сестрой. К тому же Хильда снова в положении. Конечно, Карла никто не заменит, но для тебя лучше, если у тебя будут сестры и братья.

Карл умер, а Хильда снова в положении. И ты считаешь, что это для меня лучше?

Я складываю на груди руки и остаюсь стоять на прежнем месте. Контролирую внутреннее пламя.

– Подойди, – устало говорит отец. – Сядь рядом. – Он хлопает рукой по дивану.

Я стою.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал, папа. Для меня. – У меня перехватывает горло. – Прошлой ночью многих арестовали. Евреев.

– И что с того?

– Среди них были мои друзья, – говорю я, а сердце колотится как бешеное. – Мне нужно, чтобы ты им помог. Вальтер Келлер. Они с Карлом дружили… раньше, а теперь его с отцом и дядей везут в Бухенвальд. Вытащи их оттуда.

Папа смотрит на меня, вытаращив глаза:

– Откуда ты знаешь?.. – Его голос срывается на сип. Глаза выпучены так, что я почти вижу, как мечутся за ними его мысли. – И почему ты меня об этом просишь? – спрашивает он подозрительно.

– Потому что он был другом Карла. Но главным образом потому, что когда-то он спас мне жизнь. Вот я и хочу отплатить ему тем же. – И я наконец улыбаюсь.

Папа расправляет плечи. Поворачивается ко мне всем корпусом. Открывает рот, закрывает. Мотает головой. Кажется, ему трудно облечь свои мысли в слова.

– Я терпел, когда этот мальчишка слонялся по нашему дому… Елена была слишком мягкосердечна… – Он смотрит на меня в упор. В его лице что-то меняется, проскальзывает тень. – Кто он тебе, этот мальчишка? – В голосе слышны раскаты грозы. – Карл пытался мне намекнуть. Теперь я понял. – Его мысль опять уходит куда-то в сторону. Взгляд скользит к окну. Потом резко возвращается ко мне. – Ингрид. Она говорила мне, что написала донос в гестапо. Но на следующий день забрала. Сказала, что испугалась… Это насчет тебя и того мальчишки?

Ах ты, змеища, Ингрид!

– Между нами ничего не было, – твердо отвечаю я. – Карл и Ингрид, они все не так поняли. Но я встречалась с ним несколько раз, случайно, это правда. А еще я ходила к нему рассказать про Карла…

– За каким чертом это тебе понадобилось?

– За таким, что когда-то они были лучшими друзьями. Вот я и подумала, что ему не все равно.

– Глупая, бестолковая, невежественная девчонка, что ты натворила! Дура! – рычит на меня отец и в ярости вскакивает с дивана.

– Мне очень жаль…

– Тебе еще не так будет жаль, вот увидишь! Когда все твои делишки вылезут наружу!!! – Он начинает расхаживать по комнате. – Моя дочь водит шашни с жидом! Да это же конец моей репутации! – На слове «моей» он тычет себя пальцем в грудь. – Ты что, совсем идиотка? – Он уже не ходит, а почти бегает от окна к двери и обратно. – Чертовы свиньи, жиды! Этот пацан вскружил тебе голову. Я всегда знал, что мы даем тебе слишком много воли. Этого я и боялся! Выпустить этих гадов? – Он останавливается напротив меня, лицо серое, лоб в поту, губы трясутся. – Ни за что! Пусть сгниют в аду.

Я заставляю себя дышать медленно. Главное, не дать вырваться словам, которые так и вертятся у меня на языке: «Это ты гад, а не они! Как ты можешь так говорить о людях?» Но я помню, о чем меня предостерегал Вальтер. Никто не должен узнать, что я думаю на самом деле.

– У него есть британская виза. Если ты вызволишь его из тюрьмы и поможешь разобраться с налогом на выезд, то он уедет из страны, и все. У них ничего больше не осталось. Дом сожгли…

Папа опять срывается с места, его трясет.

– Через мой труп!

Все идет не так, как я задумала, ситуация выходит из-под контроля.

У окна он замирает. Смотрит на дом через дорогу.

– Ты знаешь, что Ингрид от нас уходит? – говорит он вдруг, совершенно спокойно.

– Что?

– Ингрид уходит. После Рождества. С моего благословения. Она хочет исполнить свой долг перед Рейхом.

– Почему мы сейчас говорим об Ингрид?

– Она отправляется в Лебенсборн. Ты знаешь, что это такое?

Я мотаю головой. У меня нет никакого желания говорить сейчас об этой скотине Ингрид, хотя я, конечно, буду только рада, когда она уберется из нашего дома.

– Это государственная программа под названием «Источник жизни», цель которой – обеспечить Германию нужным количеством детей арийской расы. Их будут воспитывать с одной-единственной целью: сражаться за Гитлера против его врагов, евреев. Ингрид уже прошла все медицинские и генеалогические исследования, в ее крови нет чужеродных примесей, она не передаст своим детям никаких болезней. Чистоту характера она доказала. Ей подберут достойную пару среди офицеров СС, и они родят ребенка, которого сразу передадут на воспитание в государственный детский дом, как и многих других, рожденных для фюрера. Ингрид сделала прекрасный выбор – бескорыстный, на благо страны. Когда все закончится, она либо вернется к нам, либо выйдет замуж, по своему выбору.

У меня холодеет под ложечкой.

– Зачем ты рассказываешь мне об этом?

Папа делает ко мне несколько шагов:

– Потому, Герта, что нам надо записать на эту программу тебя. Жалко, цвет волос у тебя не тот, да и порода не совсем подходящая, но я надеюсь, что для моей дочери сделают исключение.

Во рту у меня становится горько, и я сглатываю.

– Я слишком молода! Ты не можешь меня заставить!

Папа улыбается, глядя на меня. Улыбка змеится по его губам, не затрагивая глаз.

– Или ты хочешь запугать меня, папа?

Он не отвечает, и я отворачиваюсь. Его слова продолжают звучать у меня в голове, приводя в бешенство.

Его, видите ли, репутация.

– Зачем тебе Хильда и Софи? Мама недостаточно хороша для тебя? Или я?

– Не говори глупостей, Герта. Ты здесь ни при чем, и мама тоже. Я глубоко люблю твою мать, и она не должна узнать о Хильде. Ей этого не выдержать, особенно после того, что случилось с Карлом… Просто мужчинам иногда нужно больше. Ты девушка, ты еще молода. Вряд ли ты поймешь. Но у нас, мужчин, есть свои… потребности. Такие, каких не бывает у женщин.

Да откуда тебе знать, какие у меня потребности, скотина! И вообще у женщин. Ты ведь никогда женщиной не был.

– А Германии нужны дети, – продолжает он. – Много детей. Вот почему долг каждого мужчины сейчас – производить потомство, зачинать как можно больше детей хорошей крови. Твоей маме уже поздно, но Хильда молода. Надеюсь, у нее будут еще дети. Сыновья. Понимаю, сейчас для тебя это шок, но настанет день, когда ты поймешь.

Я выдерживаю его взгляд:

– Ты прав, папа. Мама просто не переживет, если узнает. Но ты не беспокойся, я ей не скажу.

Слабая улыбка скользит по его лицу.

– Клянусь тебе, ни одна живая душа не услышит от меня ни о твоей любовнице, ни о второй семье! Только устрой так, чтобы Вальтера, его отца и его дядю отпустили.

– Я уже сказал: это невозможно.

– Ну а если об этом узнают другие, то как это будет выглядеть на фоне твоей колонки «Крестовый поход морали» в «Ляйпцигере»? Плохо это будет выглядеть, вот как, и еще хуже, если станет известно, что твоя родная дочь запятнала себя связью с евреем. Пока это только слухи, но ведь из них можно раздуть такое…

Бледные от бешенства глаза отца буравят меня ледяным взглядом. Но я не согнусь перед ним.

– Да ты меня шантажируешь, – наконец произносит он и медленно заливается краской. – Моя родная дочь. Нет, этот жиденыш для тебя что-то значит!

Как же мне хочется выкрикнуть ему в глаза правду, чтобы полюбоваться на ужас, который зальет его лицо.

– Нет. – Я отрекаюсь осторожно, контролируя каждый звук своего голоса. Отец не должен заподозрить, какая буря бушует сейчас у меня внутри. – В Англии его ждет невеста. Хотя, с другой стороны, какая тебе разница? Раз уж ты все равно задумал сослать меня в это… в этот Лебенсборн, то какой у меня выбор? Мне придется защищаться. Притвориться, что я загрязнила свою кровь. А если будет надо, то я не только солгу, но и расскажу о тебе всю правду маме и всему свету.

– Да ты хоть представляешь, что с тобой за это сделают, Герта? Если кто-то хотя бы заподозрит, что у тебя с этим еврейским мальчишкой что-то было? Тебя обреют наголо и проведут по всему городу с позором, всем на потеху. А потом запрут в тюрьме и ключ и выбросят. Ты этого хочешь?

– Разумеется нет. – Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки. – Но ведь и тебе тоже не поздоровится, правда, папа? Особенно сейчас, когда мама так надеется, что ты получишь повышение. А я прошу тебя о мелочи. Отпусти этих людей, помоги им уехать из Германии, и все будет забыто.

Папа снова принимается мерить шагами комнату. Что-то прячется в глубине его светло-серых глаз, за черными точками зрачков. Что это? Неуверенность? Страх? Я не знаю, но чувствую его слабость, понимаю, что он готов поддаться. И делаю к нему шаг.

– Я ничего не смогу сделать для отца и дяди, – наконец говорит он. – Без визы их никто не выпустит. Но если я вытащу мальчишку… – Его лицо кривится от отвращения. – Так вот, если я вытащу его, то ты будешь держать язык за зубами и никогда, никому ни слова, ни вздоха о Софи и Хильде. Ясно? – злобно шипит он.

Я разжимаю кулаки:

– Даю тебе слово, папа.

– И еще, если я его вытащу, этого жиденка, ты не подойдешь к нему на пушечный выстрел. И смотри, только посмей ослушаться меня на этот раз, Герта, больше на меня не надейся. Не жди от меня тогда ни защиты, ни покровительства. И вообще, – продолжает он с неприкрытой злобой, – я и сейчас соглашаюсь на это только потому, что знаю: никуда они от нас не денутся. Все равно мы их всех переловим и передавим, рано или поздно.

Ноги дрожат, когда я выхожу в подъезд и медленно спускаюсь вниз, на улицу. Возле дома встречаю Хильду и Софи. Девочка, держась за руку матери, подскакивает на одной ножке.

Я прохожу мимо, и вдруг на меня накатывает злость на Хильду.

– И как ты это терпишь? – Вопрос срывается у меня с губ прежде, чем я успеваю опомниться. – Как миришься с тем, что приходится делить с другой мужчину, который тебе не принадлежит?

Она смотрит на меня грустно.

– Знаю, ты вряд ли поймешь и вряд ли простишь, – говорит она тихо. – Но мы… очень любим друг друга.

С этими словами Хильда еще крепче сжимает дочкину лапку и с гордо поднятой головой решительно заходит в подъезд.

17 ноября 1938 года

Я знаю, что должна уничтожить этот дневник. Но сделать это выше моих сил. Может, когда-нибудь он и станет причиной моей смерти, но пока он странным образом приближает меня и к Карлу, и к те бе, мой дорогой Вальтер. В последние дни я почти не вижу папу. А когда мы все же встречаемся, он так открыто демонстрирует мне свой гнев, что даже выходит из комнаты, где нахожусь я, как будто ему противен мой вид. Ужасно тяжело жить и не знать, поможет он или нет. Но я сдерживаюсь изо всех сил и не задаю вопросов. Все равно это ничего не изменит, только разозлит его еще больше. Мама однажды спросила, не поссорились ли мы. Я сказала, что это из-за школы домохозяек, и она умолкла. Она с головой ушла в свое горе и даже не замечает напряжения между нами. В воскресенье мы с Томасом и Эрной ходили смотреть киножурнал. Хорошо, что папа не запретил мне хотя бы это. Пока. Томас заботлив и внимателен ко мне, очень переживает из-за моего самочувствия после той ночи. А мне противно до тошноты. Не понимаю, как может народ, который считает себя цивилизованным, вести себя так жестоко и беспощадно. И как может наше великое германское государство, правители которого твердят о чести, правде, справедливости и мире, так нагло лгать собственному народу. Но, похоже, что так думаю только я одна.

Через несколько дней папа зовет меня к себе в кабинет. Он сидит за столом, а я стою перед ним, как гимназистка перед директором, который решает ее судьбу. Но папа избегает смотреть на меня, и ужин начинает проситься назад из моего желудка.

– Я договорился, – без всяких предисловий говорит он.

– Это… то есть Вальтера отпускают? – переспрашиваю я, обеими руками хватаясь за стол, чтобы не упасть.

Папа вынимает изо рта сигару. Выпускает длинную струю сладковато-липучего дыма.

– Пришлось надавить на кое-какие рычаги. – Голос звучит горько. – Но лагеря переполнены ж идами. Поэтому те из них, у кого есть визы, пусть убираются, и чем скорее, тем лучше. Так что твой грязный еврей сможет уехать, но его отец и дядя останутся.

Мы смотрим друг на друга через стол. Любви больше нет. Он держит себя в руках, но я чувствую, как гнев волнами ходит под его кожей.

– Он должен уехать до конца месяца. С этим мне помог мой друг, судья Фукс. Сделал ему все бумаги, паспорт и даже свидетельство об уплате налога. – Стряхнув пепел с сигары в пепельницу, отец делает глоток виски из стоящего рядом стакана. – К счастью для тебя, Фукс мне кое-что задолжал. Не так давно я тоже оказал ему услугу – не допустил скандала, придержав публикацию в газете истории с неким мальчиком, в которой оказался замешан судья. Выплыви то дело наружу, его карьере конец. Но кто из нас без греха, а?

Он опять затягивается сигаретой, а сам глядит на меня в упор.

– Папа, спасибо, я больше…

– Сядь.

Дрожащими руками я нащупываю подлокотник кресла и сажусь.

– А ты знаешь, Герта, что после той ночи наказали только тех немцев, которые насиловали евреек во время погромов?

Я мотаю головой. Он подается вперед, лицо наливается краской гнева.

– Они совершили преступление, – продолжает он, – которое страшнее убийства. А знаешь чем?

Я не могу отвести от него глаз. И снова мотаю головой.

– Нет? Ну так я тебе расскажу. Тем, что они нарушили закон, строжайше запрещающий половые сношения между арийцами и евреями. Они подвергли опасности то единственное, что для нас по-настоящему свято. Нашу расовую чистоту. Для нас нет ничего важнее и ничего дороже беспримесности нашей крови. Именно за нее мы боремся день и ночь не покладая рук. Кровь – наше самое драгоценное достояние, а они покусились на ее святость! Этих людей исключили из рядов Национал-социалистической партии, всех до единого. Но это лишь начало наказания этих предателей, этих безмозглых идиотов! – И он со злостью давит сигару в пепельнице.

– А что будет убийцам?

– Их уже отпустили. Они выполняли приказ.

Я жду, что еще он скажет, но папа молчит. Делает глоток виски, гоняет его во рту.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– О, ты прекрасно знаешь зачем. Мы ведь понимаем друг друга, да? – И он улыбается мне. Как победитель. Решил, что теперь он все обо мне знает. И делает мне предупреждение, уверенный в том, что я не посмею им пренебречь.

Тень Карла на миг заслоняет от меня папу. Будь осторожна, Мышонок. Я больше не смогу тебя защитить.

Мои щеки вспыхивают.

– Да, папа, – говорю я. – Мы понимаем друг друга.

– Дело сделано, – сообщаю я Эрне, когда меня снова отпускают на собрания БДМ.

Никто ведь не боится теперь, что я улизну с каким-нибудь евреем. Репутация Эрны неколебима, по крайней мере в глазах мамы и папы. Ее влияние на меня по-прежнему считается благотворным. Если бы они только знали!

– Ну слава богу! – Эрна стискивает мне руку. – И как ты только справилась.

Мы в гостиной фройляйн Акерман, ждем, когда соберутся все. Сегодняшнее собрание посвящено подготовке к рождественскому концерту, на котором будут играть два оркестра: нашего отряда и отряда гитлерюгенда из нашего округа. Каждый раз, когда планируется мероприятие, совместное с мальчиками из гитлерюгенда, в отряде начинается возбуждение. Вот и сейчас низкое гудение голосов по всей комнате то и дело прерывается хихиканьем. Мы с Эр ной стоим у окна, подальше от остальных.

– Отныне я хожу по краю пропасти, – продолжаю я. – Папа никогда не будет мне доверять.

Она кивает:

– Когда Вальтера выпустят?

– Через два дня, но мне запрещено с ним видеться.

– Разумеется.

– Но я все равно его увижу.

– Конечно. – Эрна улыбается. – Буду рада обеспечить прикрытие.

У меня перехватывает горло.

– Спасибо.

В комнату входит фройляйн Акерман с большим подносом. На нем блюдо с бутербродами и кувшины с соком.

– Думаю, можно уже начинать, бо́льшая часть отряда здесь. – Она окидывает комнату взглядом. – Вы двое, идите сюда, садитесь, – говорит нам фройляйн. – На ковре места всем хватит.

Мы послушно усаживаемся рядом с другими девочками.

– Начнем с песни, – говорит фройляйн Акерман, когда все рассаживаются. Пролистывает страницы песенника под названием «Мы, девочки, поем!». – Пожалуй, с этой: «К оружию, народ». Шелестят страницы, девочки прокашливаются, готовясь петь.

Видишь, сияет заря на востоке?

Это знак свободы, близость солнца.

Мы – вместе, в жизни и в смерти, что б ни случилось.

Почему ты не с нами?

Отбрось сомнения; в наших жилах германская кровь.

К оружию, народ!

К оружию, народ!

Я не могу заставить себя произносить эту гадость и перестаю петь. Эрна, скосив глаза, видит мои плотно сомкнутые губы и изо всей силы тычет меня локтем в бок. Сдвигает брови, едва заметно качает головой. Нехотя я начинаю петь второй стих.

Стар и млад, каждый тянется к свастике-стягу.

Горожанин, селянин, рабочий и пахарь —

Каждый машет мечом или молотом бьет по наковальне

За свободу, за Гитлера, за хлеб и работу.

Германия, проснись, забудь страдания!

К оружию, народ!

Позже, когда мы идем домой, я рассказываю Эрне, в чем поклялась, пока делала вид, будто произношу слова песен.

– Как только Вальтер уедет, я начну помогать твоему отцу в Сопротивлении. Пожалуйста, расскажи мне, что я могу сделать.

Эрна берет меня под руку:

– В нынешних обстоятельствах для тебя это слишком опасно.

– За себя я не боюсь, мне уже все равно. Честно.

– Да мне и сказать, в общем-то, нечего. Никакой организации, вообще-то, нет. Так, несколько разрозненных контактов, и все. Большее сейчас невозможно. У гестапо везде свои уши. Стоит только шепнуть что-нибудь против правительства, как тут же начинаются аресты. Люди боятся.

– Чем же тогда занимается твой отец?

– Поддерживает контакты. У них подпольная сеть. Люди, которые в ней состоят, знают лишь одного-двух других, с которыми держат связь. Так что если кого-то арестуют, то всех он не выдаст. Насколько я понимаю, они передают информацию. Пытаются помочь людям выехать из Германии. Укрывают тех, кого не удается отправить, находят им убежища. Особенно детям.

– Я хочу помогать, Эрна, всем, чем только смогу. Домой мы идем молча, думая каждая о своем.

22 ноября 1938 года

Мне стала дорога эта крошечная гостиная позади кафе, с ее потертым ковром, продавленным старым диваном. Тут я в безопасности. Это мое убежище, и здесь я сегодня встречаюсь с Вальтером, прежде чем он уедет из Германии навсегда. Странно, что мне так легко и спокойно среди абсолютно чужих людей и так тяжело и страшно в собственном доме.

В приоткрытую дверь я вижу дворик: угольный ящик, уборная, мусорные баки. Слышу позвякивание посуды на кухне, приглушенное гудение голосов в кафе. Сердце бьется сильно и часто.

Я сижу, уставившись в холодный камин, когда Феликс, сын Лены, тихонько проскальзывает мимо меня в кухню. На пороге стоит незнакомец. Кто это? Мне становится страшно. Передо мной чужак: высокий, худой, с головой лысой, как колено. На лице как будто одни скулы – выпуклые, гордые, какие-то слишком гордые; глаза запали, лысая голова вся в кровоподтеках и корках засохших болячек. Одна рука перевязана, плечи ссутулены. Наверное, какой-то бродяга зашел, увидев открытую дверь. Его вид вызывает у меня отвращение, я непроизвольно отшатываюсь.

И вижу его глаза.

Что они с тобой сделали?

– Не думал, что снова увижу тебя, – говорит этот чужой человек.

Я делаю к нему шаг, поднимаю руки, глажу его лицо. Под пальцами становится мокро, я поднимаю руки выше, ощупываю короткий пушок у него на голове. Его прекрасные светлые кудри, где они? Их нет.

– Нет, – шепчу я. – Нет, нет, нет!

Мы садимся на диван. Лена, ее мать, Феликс – все тут. Увидев Вальтера, Лена, чтобы не закричать, прижимает руку ко рту. Ее мать протягивает нам по небольшому стакану чего-то крепкого. Я опрокидываю напиток себе в рот и чувствую, как его содержимое огненной струей стекает по моему пищеводу.

– Принеси ему поесть, – наставляет мать Лену. – Видишь, он изголодался.

– Нет, – сипло возражает Вальтер, – не надо еды. – Дрожащей рукой он поднимает стакан и тоже выпивает. – Вот этого еще. Пожалуйста.

– Лена, принеси из кухни бренди для стряпни. Идем, Феликс, нельзя оставлять кафе без присмотра. – Отправив таким маневром из комнаты дочь и внука, она выходит за ними следом, и мы остаемся вдвоем.

– Вальтер, что с тобой было? – шепчу я.

Мне хочется дотронуться до него, но я боюсь: он так худ, что, кажется, может переломиться от одного моего касания.

Вальтер качает головой. В глазах у него слезы, но он их, похоже, не замечает.

– Нечестно, – наконец говорит он. – Нечестно, что я здесь, а они все еще там, в этом… аду.

– Расскажи мне. – Не удержавшись, я осторожно трогаю его за руку кончиками пальцев.

Он смотрит на меня, проводит рукой по губам. Рука сильно дрожит.

– Н-не могу. Я н-не знаю таких слов.

– Прости, что раньше я не верила тебе, думала, что это все неправда. Вальтер, я так виновата перед тобой. – Я беру его здоровую руку и слегка ее пожимаю.

Как могла я быть такой слепой? Вижу Вальтера, но мои глаза отказываются верить, что это он. От него прежнего, такого, каким я знала его всего десять дней назад, осталась лишь тень. Эмоции захлестывают меня, я не могу говорить. Как за десять дней можно сотворить такое с человеком?

– Я пыталась, – выдавливаю я, – пыталась их тоже вытащить, твоего отца и дядю.

Бесполезные слова. Никчемные, неуместные.

– Знаю. Я знаю, что это ты меня спасла. Высокие покровители. Так они говорили, прежде чем меня выпустить. Спасибо. Но даже высокие покровители не помешали им выпороть меня на прощание. – Он поднимает рубашку, и я вижу рубцы и синяки на его теле. – Двадцать пять плетей на дорожку.

– Боже мой! – Я впиваюсь зубами в кулак.

Входит Лена с бутылкой бренди. На три четверти наполняет наши стаканы и тут же уходит – щеки запали, глаза полны ужаса.

– Что с твоей рукой?

Он не отвечает. Большими глотками пьет бренди. На лбу выступают капельки пота. Но вот спиртное начинает действовать, и Вальтер постепенно успокаивается. Дыхание выравнивается, руки перестают дрожать.

Слезы застилают мне глаза, сквозь их пелену я вижу Вальтера расплывчато. Наконец они проливаются, текут по щекам ручейками сострадания и стыда.

– Лагерь… – Он мотает головой.

– Расскажи мне. Пожалуйста.

Он смотрит на свою левую руку в толстой гипсовой повязке. Делает еще глоток бренди и тихим, неузнаваемо тусклым голосом начинает:

– В тот день, одиннадцатого ноября, нас подвезли к лагерю на грузовиках. Эсэсовцы живым коридором выстроились перед воротами, а нас заставляли прыгать в этот коридор и бежать к воротам. У каждого эсэсовца была либо дубинка, либо железный лом, которыми они норовили достать всякого, кто пробегал мимо. У самых ворот случился затор: люди старались поскорее оказаться внутри, чтобы спастись от побоев. Меня толкнули, кто-то лез вперед, и я ухватился рукой за ограду, чтобы не упасть. И тут же получил удар железной палкой. Гад бил изо всей силы. Он сломал мне три пальца. Размозжил. Кончик мизинца превратился буквально в кашу. Боль была… У меня потемнело в глазах. Я отключился, упал, но меня пинали, пока я не встал. – Голос Вальтера звучит по-стариковски.

– Но зачем? Наверное, они просто ослушались приказа. Их начальники, когда узнают… – И тут же вспоминаю документ, найденный в столе у папы, вижу, как на моих глазах человека забивают посреди улицы до смерти, и умолкаю.

– Начальники, да. Они-то и отдали им приказ убивать. Нас избивали постоянно. – Он делает паузу, тяжело сглатывает. Опускает глаза и, глядя на ветхий ковер, тихо, почти шепотом, продолжает: – В тот день… когда мы прибыли. Одного человека били так, что оторвали ему ухо. Другому выбили железным прутом глаз… А когда нас завели внутрь, то оказалось, что в лагере не хватает места. Я потом узнал: десять тысяч человек свезли туда… в этот ад всего за два дня. Нас некуда было деть, и потому весь первый день, всю ночь и весь следующий день нас продержали стоя. Еды не давали, воды дали к вечеру второго дня. Многим становилось плохо. Мой отец, дядя… Я не знаю, что с ними. Нас разделили при отправке, посадили в разные грузовики. Покидать свою группу не разрешалось. За попытку сбежать или хотя бы завести разговор с соседом нас били, а то и хуже.

Он снова умолкает, делает глоток бренди. Я нежно, старясь не задевать синяки и раненую руку, глажу его руки, колени.

– На третий день кое-кого из нас загнали в барак, если, конечно, это можно так назвать. – Язык у него слегка заплетается от выпитого. – На самом деле это был коровник без окон, без освещения, без тепла. Пола и то не было – одна ледяная вонючая грязь. Мы перемазались в ней по уши. Еще в бараке стояли койки, вернее, нары, дощатые, по четыре в высоту. Мы лежали на них, как вещи на полках. Туалета не было, даже самого простого вроде дырки в земле. А еще там было холодно, Хетти, такого холода я не испытывал никогда в жизни. Нас выгоняли из сарая и выстраивали снаружи на поверку. По нескольку раз в сутки, и днем и ночью. С нами обходились хуже, чем со скотом. Часами напролет заставляли стоять во дворе, под громкоговорителями, которые круглые сутки орали, что мы еврейские свиньи, что мы всегда обманывали арийцев и теперь расплачиваемся за это.

Он умолкает, делает еще глоток. Его слегка покачивает. Чудо, что он остался жив. Передо мной встают картины прошлого. Статьи из «Ляйпцигера»; герр Мецгер, расписывающий прегрешения евреев; отрывки из «Майн кампф»; мамины предостережения о злодейской расе: «Держись от них подальше, Хетти, дружи только с хорошими людьми, такими как мы»; насилие на улицах в ночь погромов. Гитлер, плюющий в толпу словами ненависти.

И все это привело вот к чему.

Чувство вины душит меня, тошнотой подкатывая к горлу.

– Ш-ш-ш, – говорю я, сама не зная зачем. Может быть, потому, что у меня просто нет слов. Нет таких слов, которыми я могла бы его утешить. – Ш-ш-ш.

– А еще они унижали нас, постоянно, – продолжает он. – Шарфюреру СС, который отвечал за нашу секцию, пришло в голову, что будет забавно, если заставить нас лакать капустный суп из общего бачка, без ложек. Нас часами держали то стоя, то сидя, прямо на грязной, раскисшей от сырости земле, не давая встать даже для того, чтобы облегчиться. Мы сидели, ходили, спали и ели, покрытые коркой из грязи, мочи и дерьма! Мой отец этого не перенесет. Он не сильный. Я пробыл там всего десять дней, Хетти, но я знаю, что тот, кем я был раньше, умер в том лагере. От него осталась лишь внешняя оболочка. – Он стучит себя в грудь. – А кто живет в ней теперь, я и сам не знаю.

И тут во мне вспыхивает гнев. Добела раскаленная ярость.

Обеими руками я беру его лицо и заглядываю ему в глаза.

– Зато я знаю! – решительно говорю я. – Я знаю, что ты хороший и добрый человек, самый лучший в мире. Ты поедешь в Англию и там продолжишь быть таким человеком. Ты будешь делать добро людям, я в этом не сомневаюсь. Вот почему ты не должен позволить им победить тебя. Не позволяй им, я тебе запрещаю!

Не знаю, верит он мне или нет. Но мой Вальтер не умер, он жив, хотя и затаился в этой чужой оболочке – избитый, запуганный, травмированный, но живой. Теперь я понимаю, на чьей стороне была правда в нашем с ним споре. Что-то в моей стране пошло не так, безумие овладело всеми нами. Той ночью, девятого ноября, я видела, как оно вырвалось на улицы. Теперь я вижу, что оно сделало с Вальтером. Обычные люди, мужчины и женщины, поддались чему-то огромному и страшному, пропитались ненавистью и страхом, и те заставляют их совершать невообразимые вещи, для которых нет слов в человеческом языке.

– Я так боюсь, – снова начинает Вальтер, – за моих родных. Моя бедная мама, мои кузены, бабушка. А отец и дядя… Я даже не знаю, что с ними, живы ли они. Ведь там многие умирали. – Он смотрит на меня безумными глазами. – В лагере. В моем бараке умерли двое, так их даже не унесли, они так и лежали и гнили рядом с живыми.

– О, Вальтер…

– Ты должна им помочь, – продолжает он, оживляясь. – Ты должна сделать все, что возможно, чтобы вытащить их из лагеря и помочь им уехать. Ты обязана, Хетти.

– Да, Вальтер, да, я все сделаю. – Слова сами срываются с моих губ. Я не могу видеть, как он страдает, не могу думать о страданиях других и продолжать сидеть сложа руки. – Я придумаю, как их оттуда вытащить. Тише, тише, не расстраивайся так. Все будет в порядке. Я тебе обещаю. Все пройдет, люди образумятся, и все снова станет как прежде. – Я утешаю его, хотя знаю: я абсолютно, тошнотворно, омерзительно беспомощна и бессильна перед лицом чего-то огромного и страшного.

– Нет, Хетти, – возражает он, яростно мотая головой. – Ничего не пройдет. Никогда не будет как прежде. Ты этого не видела. Ты не видела того, что видел я.

– Да, ты прав. Но я видела кое-что другое. И я сделаю все, чтобы помочь твоим родным. Верь мне. Я обещаю тебе, Вальтер, обещаю.

Мои слова, кажется, подействовали. Он успокаивается, допивает бренди. Молчит, сжимая стакан трясущейся рукой. Я смотрю на него и никак не могу свыкнуться с мыслью, что вот это загнанное, затравленное существо и есть мой Вальтер.

– Спасибо тебе. – Он снова поднимает на меня глаза. – Я тебе верю. Завтра я уезжаю в Англию. У меня уже есть билет на поезд. Мне так больно оттого, что придется оставить здесь семью, но выхода нет. Я – их единственный шанс.

А оставить меня тебе не больно? Как бы я хотела уехать с тобой. Подальше от Германии. Подальше от папы с его любовницей и его замыслами. Подальше от всей моей разваливающейся здешней жизни. Быть только с тобой. Заботиться о тебе, мой Вальтер, возвращать тебя к жизни.

– Я буду помогать им всем, чем смогу, – говорю я, захлебываясь слезами.

– Знаю.

– Только ведь я трусливая. Я ужасно боюсь будущего. – Ком в горле мешает мне говорить. – Я даже не знаю, увижу ли я тебя еще когда-нибудь. И это пугает меня больше всего остального. Вальтер, я не перенесу, если…

И тут он наконец обнимает меня, очень нежно. Я льну к нему так, как если бы сама моя жизнь зависела от этого.

– Никто не знает, что нас ждет в будущем, – шепчет Вальтер прямо мне в ухо. – Но помни одно: пока ты жива и я жив, где бы я ни был, это хорошо. Когда-нибудь ты будешь счастлива, я уверен. И мне этого будет достаточно. Ты всегда будешь жить в моем сердце. Вечно. Ты спасла мне жизнь, Хетти Хайнрих, и я никогда этого не забуду.

И ты, Вальтер Келлер, тоже спас меня, спас дважды – тогда, в детстве, и сейчас.

Сейчас ты открыл мне глаза и заставил видеть.

23 ноября 1938 года

Носом зарываюсь в его шею, в последний раз чувствую щекой прикосновение его нежной кожи. Он так исхудал, что даже сквозь одежду я могу пересчитать его ребра. Но его запах остался прежним. Я вдыхаю его, пытаясь запомнить на всю жизнь. Вальтер прижимает меня к себе обеими руками, и мы долго стоим так, закрыв глаза, погрузившись друг в друга.

– Мне пора. – Вальтер отрывается от меня. – Мама с бабушкой ждут меня на перроне. Нельзя же вечно ходить в туалет, – добавляет он с улыбкой.

Я киваю – разомкнуть объятия немыслимо. Мы стоим за зданием вокзала, на заранее условленном месте. Здесь почти никто не ходит, и нет риска попасться кому-нибудь на глаза. Не могла же я отпустить его, не попрощавшись.

– Береги себя, – шепчет он, всматриваясь в мое лицо.

Я судорожно сглатываю.

– Ты тоже, – отвечаю я, крепко сжимая его здоровую руку. – Иди, тебе пора.

– Да, – говорит он и наклоняется за чемоданом. – Я напишу, обещаю. Как только приеду, чтобы ты знала, что со мной все в порядке.

– Обязательно. На адрес Эрны.

– Конечно. И не беспокойся за меня. Со мной все будет хорошо.

– Смотри, обязательно вылечи руку.

– Там, куда я еду, мне точно с этим помогут.

Глубоко вздохнув, он уходит, только раз обернувшись, чтобы послать мне воздушный поцелуй.

– Я люблю тебя, Вальтер Келлер! – бесшабашно кричу я ему вслед, когда он сворачивает за угол, а потом, на порядочном расстоянии, выхожу за ним на платформу, где уже стоит под парами его поезд.

Издалека я вижу, как Вальтер обнимает мать. Вот он поднимается в вагон, за ним захлопывается дверь, вот в окне появляется его голова: лысина закрыта широкополой шляпой. Он машет двум одиноким женщинам, которые жмутся друг к другу на платформе, паровоз свистит, пронзительно и громко. Выпуская клубы пара, поезд трогается с места и медленно скользит по рельсам вперед. Я вижу, как Вальтер ищет глазами кого-то в толпе. Внутри меня все кричит: «Я здесь, посмотри на меня!» – но я не осмеливаюсь помахать ему при всех. Но вот его вагон проезжает мимо меня, наши глаза встречаются – и в его взгляде я читаю все…

По крайней мере, он спасен, мой замечательный Вальтер, мой красавец с ласковым взглядом и добрым сердцем. Раны на его теле заживут, волосы вырастут, и даже пальцы, даст бог, восстановятся. Но его больше никогда не будет рядом, и боль от этой потери становится тем острее, чем дальше, пыхтя, увозит его поезд. Ощущение такое, будто в купе рядом с Вальтером сидит сейчас моя надежда. Она поедет с ним в Мюнхен, оттуда через границу в Цюрих, потом в Англию, где останется рядом с ним, пока он будет устраивать свою новую жизнь.

С Анной.

До сих пор я не позволяла себе думать об этом. Спасти Вальтера – вот что было главным. Но теперь, стоя на опустевшей платформе, я рисую себе картины его будущего. Вот он бежит ей навстречу. Вот они смотрят друг другу в глаза, улыбаются. Держатся за руки. Смеются общим шуткам. Ложатся в одну постель. Я вижу его руки на ее теле, когда он делает с ней то же, что делал со мной. Вижу, как они вместе смеются под дождем (в Лондоне ведь всегда идет дождь); как, сдвинув головы, шепчутся перед витриной магазина, делая покупки на свадьбу.

Внезапно меня охватывает ненависть к этой Анне. Женщине, которая украла мое будущее.

Повернувшись к опустевшей платформе спиной, я иду домой пешком. Утро сырое, промозглое. Я думаю о заключенных Бухенвальда, о тех, кто мерзнет сейчас на продуваемом всеми ветрами склоне горы Эттерсберг и, возможно, в эту самую минуту стоит с затекшими ногами на лагерном дворе или сидит на земле, в грязи и экскрементах. Моим рукам в карманах подбитого мехом пальто тепло, как в печке, и мне вдруг становится стыдно. Вальтер провел там всего несколько дней, а что с ним стало? Каково же тем, кто остался? И что я могу сделать для них? Власти, правительство, полиция, закон… все на стороне мучителей. Мой мозг судорожно ищет выход – разослать иностранным правительствам анонимные письма с просьбой о помощи; броситься в ноги отцу или его дружкам, молить их о пощаде; организовать марш протеста и повести его к штаб-квартире партии. Все бесполезно. Что бы я ни делала, все это приведет лишь к тому, что я сама окажусь в лагере. В общем, пользы от меня никакой.

Придя домой, я говорю маме, что мне стало плохо по дороге в школу и я повернула обратно. Учеба давно потеряла для меня всякую ценность. Мама гладит меня по голове и предлагает прилечь. Я ухожу к себе, достаю из тайника дневник и, устроившись в оконной нише, куда ко мне сразу прибегает Куши, начинаю писать.

До отъезда я дала тебе обещание. Я не забыла его и не забуду, но уже понимаю, что сдержать его не смогу. Я обещала сделать все возможное, чтобы вытащить из лагеря твоих родных. Тебя нет всего несколько часов, а я уже сознаюсь, что предала тебя. Я ничем не могу им помочь. Отец меня ненавидит. Он никогда не простит меня за то, что я вынудила его помогать тебе. Так что больше он ради меня пальцем о палец не ударит, а если я снова попробую его запугать, сошлет меня в Лебенсборн, рожать детей для фюрера. Что может сделать одна слабая девушка, у которой нет никакой власти? Я слышала, сейчас из лагерей потихоньку выпускают. Может, твоим тоже повезет и они вернутся? Твоей бабушке, маме и кузенам мне тоже помочь особо нечем, разве только обратиться к герру Беккеру. Может быть, он что-нибудь придумает? Я вспоминаю ранние дни Рейха, сколько тогда было надежд и радостного ожидания, что вот-вот наступит что-то очень хорошее, и до чего же мы дошли всего через несколько лет. Никто тогда и не подозревал, какое чудовище мы выпускаем на волю. А оно росло, набиралось сил и превратилось в то, с чем мы сами уже не можем справиться. Дело в том, что и я не та, за кого ты меня принимаешь. И даже не та, кем я сама себя считала до сих пор. Оказалось, что я просто обычная девушка. И ничего великого мне не суждено. Я – это просто я, и значу я куда меньше, чем мне всегда казалось.

Часть третья

20 декабря 1938 года

За окном морозный день, Эрна приходит меня навестить.

– Как дела? – спрашивает она, пристально глядя на меня.

– Да так… – Я пожимаю плечами.

Эрна улыбается:

– У меня кое-что для тебя есть.

Мое сердце начинает биться быстрее, когда она вытаскивает из кармана конверт.

– Это…

– Да.

Конверт переходит в мои руки.

– Спасибо тебе, – шепчу я и быстро сую его в карман юбки.

– Заходи ко мне как-нибудь на днях, – говорит она, застегивая пальто. – Тебе надо чаще выходить из дому.

Я спускаюсь на кухню, беру Куши, надеваю теплое пальто и отправляюсь к садовым участкам у реки, всю дорогу ощупывая письмо в кармане. Почему-то мне кажется, что читать его нужно именно там, у реки, где все началось. Присаживаюсь на берегу – жухлая трава покрыта инеем, – вынимаю конверт, расправляю его, разглаживаю обеими руками. На нем адрес Эрны, выведенный аккуратным почерком Вальтера. Сердце подпрыгивает у меня в груди и начинается колотиться так сильно, как будто в руках у меня не письмо, а сам Вальтер. Я долго смотрю на конверт, прежде чем решаюсь наконец его вскрыть.

Моя дорогая Хетти!

Ну, вот я и на месте. Прибыл, так сказать. В безопасности – и это, наверное, хорошо. Но радости нет. Я онемел и застыл, точно выпотрошенная и замороженная рыба. Конечно, мне страшно не хватает родителей, а еще в моем сердце зияет огромная дыра в форме Хетти, и я сомневаюсь, что она когда-нибудь затянется.

Жизнь здесь совсем другая, и это еще мягко говоря. Как тебе известно, по-английски я знаю всего несколько слов. Так что учиться приходится «с колес» – настоящее крещение огнем. Анна и ее родные говорят только по-английски, даже дома. Они так хотят поскорее стать англичанами, что совершенно вытравили из своей жизни все немецкое. Однако они очень добры и приветливы со мной. Первое, что сделал ее отец, когда я приехал, – осмотрел мою руку. Понадобилась операция, которую он провел. Мизинец пришлось ампутировать, зато другие два пальца, хотя и искривленные, удалось сохранить. Так что хожу я по-прежнему с повязкой. Позже придется учиться справляться четырьмя пальцами вместо пяти. Но это ничего, могло быть и хуже.

Я уже слышу твой вопрос: как ты живешь? Рассказываю: мы живем в маленьком городке к югу от Лондона. Люди здесь одеваются очень непривычно – свободно, даже, я бы сказал, фривольно, чего я никак не ожидал от англичан. Да и манеры у них совсем другие. Мне, например, приходится контролировать себя, чтобы не щелкать каблуками, здороваясь или прощаясь с кем-то, и не держать спину чересчур прямо. Англичане более склонны к прикосновениям, чем мы: то и дело похлопывают друг друга по плечу, жмут руки, а уж улыбаются и кивают и по поводу, и без. Надеюсь, что я скоро ко всему этому привыкну и сам стану делать так же. В целом они очень любезны; немного подозрительны, пожалуй, но тут я не могу судить с уверенностью из-за плохого знания языка. Так что я намерен учиться быстро и много. Вообще, конечно, все здесь так ново, что совершенно сбивает с толку. Я стараюсь изо всех сил, но в иные дни меня охватывает отчаяние: я сам кажусь себе маленьким ребенком, который заблудился в болоте из патоки. Но я стараюсь сохранять бодрость. Мне помогают мысли о тебе.

Я познакомился с очень дельным и полезным мне человеком, его зовут герр Гюнтер – большая шишка в местной меховой торговле. Он помогает мне составлять запросы британским властям касательно бизнеса, который я хочу открыть, и моих планов перевезти сюда семью. Герр Гюнтер оказался настолько благороден, что даже предложил мне свою финансовую помощь и поручился за репутацию моей семьи. Но таких обращений очень много. Тысячи и тысячи каждую неделю, а британское правительство отвечает, что не может принять больше беженцев.

Однако ходят слухи, что Британия планирует дать убежище еврейским детям, на время, пока те не смогут воссоединиться со своими родителями в Палестине или в Германии. Моя бабушка, мама и тетя с тремя детьми живут сейчас в еврейском доме на Гумбольдтштрассе. Вшестером в одной комнате. Я подумал: а нельзя ли, чтобы хоть дети приехали сюда? Им пятнадцать, двенадцать и восемь лет. Кажется, по программе Киндертранспорт до Англии берут детей до четырнадцати лет включительно, так что, быть может, хотя бы младшие смогут приехать? До чего ужасно делить вот так свою семью, но, может быть, моя дорогая Хетти, ты бы смогла что-нибудь выяснить?

Думаю, ты хочешь знать, как у меня дела с Анной. Буду с тобой честным: тяжело, неловко до болезненности. Когда мы остаемся с ней одни, я даже не знаю, что ей сказать. Она говорит, что это не страшно, что все дело в том, сколько мне пришлось испытать. Хотя дело, конечно, совсем не в этом. Но разве я могу сказать ей, что мое сердце принадлежит тебе? Не могу, конечно, поэтому и молчу. Она очень добрый и светлый человек, и я совсем не хочу ее обижать. Вообще-то, я даже чувствую себя перед ней виноватым, ведь я не уверен в том, что смогу стать для нее тем мужем, какого она заслуживает. Поэтому я постоянно чувствую себя актером в плохой пьесе, которая все никак не кончится. Стараюсь чем-то занимать себя все время, потому что хуже всего бывает, когда нечем заняться, и по ночам, когда не спится, – всякие мысли лезут в голову, жизнь представляется невыносимой, и мне даже кажется, что я не могу ее продолжать.

Долго не мог решить, стоит писать тебе об этом или нет, любимая. Но в конце концов решился и вот, с тяжелым сердцем, сообщаю тебе, что моя свадьба назначена на пятнадцатое марта. Понимаю, какую боль это тебе причинит, но молю тебя: постарайся быть счастливой, любимая. Я так хочу, чтобы ты была счастлива. Ты так много сделала для меня, совершенно бескорыстно. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой с другим. И по этой причине, а также ради твоей безопасности я еще раз спрашиваю тебя: не стоит ли нам полностью прервать контакт, как мы и предполагали?

Напиши мне, что ты думаешь, любимая. Я жажду знать все твои новости. Но только, пожалуйста, пиши до востребования на адрес почты, который я прилагаю к письму. Анна пока не знает о тебе, но я непременно ей расскажу, позже. Пока еще слишком больно. На тот же адрес пиши, если тебе понадобится сообщить мне что-то срочное. Надеюсь, что ничего такого не случится, но если вдруг ты что-то узнаешь о моей семье, тоже, пожалуйста, пиши.

Надеюсь, что скоро и тебе, и мне станет легче.

С любовью и благодарностью,

Вальтер

Это письмо для меня как удар ножом в сердце. Я для него – прошлое. Его будущее – Анна.

Он никогда не вернется. И даже не напишет.

Снова и снова я перечитываю письмо. Глажу бумагу, которую он держал в руках. Даже нюхаю: вдруг страницы еще хранят его запах. Но ничего, кроме запаха новой жизни, не чувствую. А когда из Лейпцига уедет его семья, в городе, где он родился, от него не останется и следа.

– Вы пропустили кофе с пирогом! – восклицает Берта, когда я наконец открываю заднюю дверь и вхожу в дом: Куши рядом, письмо по-прежнему в кармане.

– Я все равно не голодная, – отвечаю я и снимаю с Куши поводок.

Берта берет полотенце и начинает вытирать только что вымытую посуду.

– Все у вас в порядке, фройляйн Герта? – спрашивает она, склонив голову набок и с тревогой глядя на меня из-под тяжелых набрякших век.

Я тяжело сглатываю.

– Садитесь-ка. Я сварю вам горячего шоколада. Опускаюсь на скамью у большого дубового стола.

– Спасибо, Берта, – еле слышно произношу я.

Наблюдаю, как она наливает в кастрюльку молоко, достает пачку какао и большой ложкой отмеряет из нее нужное количество коричневого порошка в стоящий наготове кофейник. Добавляет сахар и возвращается к плите, где принимается помешивать молоко. Судя по всему, мои родители на нее больше не сердятся.

– Скучаете, наверное, по нему, – говорит она вдруг.

– А что, заметно? Он прислал мне письмо. Пишет, что осваивается понемногу с лондонской жизнью.

– Вот и хорошо, верно? Здесь-то у него, бедняжки, никакой жизни, считай, не было.

– Знаю. Он заслужил хорошую жизнь после всего…

Берта выстреливает в меня взглядом:

– И вы тоже заслужили, фройляйн Герта. Не меньше, чем он.

– И это говоришь ты, после того, как я доставила тебе столько хлопот и неприятностей?

– Все прощено, фройляйн. Прощено и забыто.

Она снимает с плиты кастрюльку, переливает кипящее молоко в кофейник, тщательно размешивает.

– Скоро у него свадьба. Он должен жениться, иначе ему не продлят визу.

Берта ставит на поднос кофейник, сахарницу и чашку с блюдцем.

– Пожалуй, я многого в этой жизни не понимаю, – задумчиво говорит она. – Но если я что-то о чем-то знаю, так это о любви. И вот что я вам скажу: нельзя вечно цепляться за Вальтера. Его больше нет. Он в безопасности, но не с вами. Значит, пора сделать следующий шаг и присмотреть себе кого-то еще.

– Но ты же так не сделала.

Берта, поставив передо мной поднос, смотрит мне прямо в глаза:

– Вот потому я и знаю, что сейчас надо делать вам. Старое кончилось. Хорошо, что вы оба остались целы и невредимы, и вы, и он, за это спасибо Господу. Но вы молоды. У вас еще много времени впереди. – С этими словами она опускает ладонь мне на плечо, коротко пожимает его и возвращается к раковине, где снова берется за прерванную работу.

Я наливаю из кофейника горячий шоколад, обеими ладонями обхватываю чашку. От нее моим рукам передается приятное тепло. С благодарностью наблюдаю за Бертой.

Забудь его. Сделай следующий шаг. Живи нормальной жизнью.

Я попытаюсь, милая Берта. Я попробую.

Поздно вечером, когда все в доме уже легли, я включаю ночник, беру ручку, бумагу и, сидя в кровати, пишу ответ Вальтеру. Правда, отправить его я попрошу Эрну: не хочу, чтобы эта змея Ингрид застукала меня на почте и доложила папе, что я переписываюсь с кем-то в Англии.

Мой дорогой!

Мне так полегчало на душе, когда я узнала, что ты уже в Англии и что тебя хорошо приняли, хотя твоя новая жизнь там и кажется тебе на первых порах странной. Я очень надеюсь, что ты и дальше будешь жить так, как ты того заслуживаешь. И что Англия останется свободной от нацизма.

Не могу тебе описать, до чего мне здесь одиноко после твоего отъезда. Чувство такое, будто у меня из груди вырвали сердце. Но я все же улыбнулась, прочитав про дыру в форме Хетти. Знай, что в моей жизни осталась дыра в форме Вальтера, и она куда больше твоей, учитывая наши сравнительные размеры. Слышу, как ты смеешься, читая эти строки.

Если честно, то, с тех пор как ты уехал, главным моим утешителем стал Куши, хотя и Эрна тоже очень много делает для того, чтобы поддержать меня в период моей потери. К тому же родители почти вернули мне былую свободу: я снова хожу в школу и на собрания БДМ. И хотя последние мне теперь особенно противны, ходить туда все же приходится, выбора у меня нет. Но я планирую целиком отдаться учебе, чтобы сдать экзамены на «отлично» и, может быть, со временем, поехать учиться куда-нибудь за границу. Я еще не оставила мечту стать доктором.

Я попрошу Эрну узнать у отца о том, можно ли как-то помочь переправить твоих кузенов в Англию. Но мне придется действовать очень осторожно, чтобы ничем не вызвать подозрений папы: он меня не прощает.

Как мне жаль, что мы с тобой не смогли покинуть Германию вместе. Но это невозможно, и поэтому, хотя сейчас мне очень больно даже выводить эти слова, я отвечаю тебе: да, будет лучше, если мы прекратим переписку. Я не хочу ничем тревожить ни тебя, ни твою будущую жену. Понимаешь, я все думаю о папе с его тайной любовницей и о том, как это больно ранило бы маму, если бы она узнала. А еще я знаю, что ты добрый и благородный человек, поэтому не хочу подталкивать тебя к обману. Ты и Анна должны вместе начать новую, настоящую жизнь. В которой я никогда не буду «другой женщиной».

Не знаю, получится ли у меня когда-нибудь жить так, словно ничего не было, но я постараюсь.

Пожалуйста, знай: я всегда буду помнить о тебе.

С любовью, сейчас и навсегда,

Хетти

31 декабря 1938 года

Звенят бокалы с шампанским. Негромко гудят голоса. Кто-то тихо смеется. Из граммофона доносится музыка – кажется, Брукнер. Ничего особенного, все вполне прилично: семья, едва начавшая оправляться от страшного удара, потери сына, собралась отпраздновать Новый год. Приглашены только друзья и близкие родственники – те, чье присутствие утешает.

Я наблюдаю за ними, стоя у камина, где мою спину пригревает тепло от огня, горящего за решеткой. Бабушка, вся в черном, восседает в центре комнаты в папином кресле, потягивает шерри, ноги с распухшими лодыжками лежат на оттоманке. Мама, распустив по плечам черные, как ночь, волосы, которые кажутся еще темнее на фоне винно-красного платья, с тонкой улыбкой на бледном лице, ходит между гостями, то и дело останавливаясь, чтобы обменяться парой слов с каждым. Среди них улыбчивая болтушка тетя Адель, ее дочь Эва с вечно унылой физиономией и жених Эвы, светловолосый офицер СС. Мэр Отто Шульц с женой и тремя взрослыми детьми стоя беседуют о чем-то с судьей Фуксом и еще с двумя неизвестными мне людьми. Из остальных гостей я знаю только Йозефа, редактора папиной газеты, секретаршу папы и кое-кого из маминых ближайших подруг с мужьями. Родители позволили и мне пригласить двух друзей. Я выбрала Томаса и Эрну. Они сейчас болтают с тетей Адель, кузиной Эвой и ее нареченным.

А вот мне не хочется говорить в этой комнате ни с кем. В руке у меня бокал с шампанским, нетронутый в ожидании наступления Нового года.

Папа, нарядный, в великолепном бархатном пиджаке, врывается в комнату.

– Друзья, гости, время! Пора слушать праздничное поздравление герра Геббельса. – Он щелкает рычажком радио, кто-то выключает граммофон, музыка прекращается. Речь уже началась.

– …Тысяча девятьсот тридцать восьмой – год чудес. Аншлюс с Австрией привел к тому, что еще десять миллионов немцев влились в нашу дружную германскую семью, увеличив ее до восьмидесяти миллионов. Конечно, можно не обращать внимания на то, что нам удалось совершить за столь короткий промежуток. Можно забыть о том, сколь невозможными казались эти свершения до того, как они были осуществлены, ведь теперь, глядя из настоящего, все кажется легко и просто. Сомневающиеся, а среди нас есть и такие, хотя и совсем немного, – сомневающиеся презрительно фыркают и тычут пальцами в небольшие проблемы, которые еще встают время от времени на нашем пути. Но они, те, кто привык полагаться на свою образованность и деньги, внимать голосу своего холодного рассудка, а не зову горячего народного сердца, они, повторяю, в меньшинстве. Они живут прошлым, а не настоящим и уж тем более не будущим, им не хватает воображения, чтобы прозреть величие судьбы германского народа. Для них, для этих слабых духом сомневающихся, любая мало-мальская проблема является поводом для отказа от борьбы, а не причиной, чтобы бороться и побеждать. Но и мы не будем стараться заслужить одобрение этих малодушных жалобщиков. Наш народ не хочет иметь с ними ничего общего. В конце этого памятного года, когда народ празднует и наслаждается достигнутым, мы с уверенностью глядим в будущее и смело встречаем новый, тысяча девятьсот тридцать девятый год…

Рядом со мной, как из-под земли, вырастает Томас. Он улыбается мне с высоты своего роста, потом наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Я тоже возлагаю особые надежды на тридцать девятый.

– А-а, – говорю я и отворачиваюсь.

Он подносит к губам бокал с шампанским и, причмокивая, прихлебывает вино так, что я сразу понимаю: это его первое знакомство с коварным напитком. Я улыбаюсь ему, он – мне, покачиваясь с носка на пятку, его лицо выражает беспримесный оптимизм.

Речь по радио заканчивается, и папа хлопает в ладоши, привлекая внимание к себе. Видимо, тоже хочет что-то сказать.

– Как вы знаете, тридцать восьмой год стал очень тяжелым для нас, в особенности для моей жены Елены. Но благодаря вашей дружеской и родственной поддержке мы пережили и это, оставив, как я надеюсь, худшее позади. Давайте надеяться, что тысяча девятьсот тридцать девятый принесет каждому из нас мир и душевный покой и мы смело и решительно пойдем в будущее, где продолжим наше великое дело, а наши сердца и дальше будут биться в унисон с сердцами восьмидесяти миллионов наших сограждан, приветствуя нашу общую судьбу. За Фатерланд, за Гитлера!

Аплодисменты вспыхивают по всей комнате, и все снова чокаются и пьют за будущее.

Я перехватываю взгляд Эрны и понимаю: она знает, что все мои мысли сейчас только о Вальтере. Разве я могу пить за страну, которая разлучила его и меня, положив между нами океан отчаяния? Эрна отдает Томасу свой пустой бокал и отправляет его к Ингрид за шампанским.

– Хетти, – начинает Эрна, как только он уходит, – ты бледная как покойница. В чем дело?

Я не хочу делиться с ней тревогой, которая снедает меня все последние дни. Тревогой о том, что не произошло. Вместо этого, взяв Эрну за руку, я отхожу с ней в уголок, где нас никто не услышит.

– Пару дней назад, – завожу я разговор о другом, – я ходила в кафе к Лене, виделась там с матерью Вальтера. Я обещала ему…

– Что? – Эрна придвигается ко мне еще ближе, чтобы нас точно никто не подслушал.

– Я обещала ему вытащить его отца и дядю из лагеря.

– Но Хетти, это же невозможно!

– Сцена была душераздирающая, Эрна. Мне так было жаль его мать. Она просила меня, потом заплакала, потом, со слезами на глазах, снова просила, умоляла так, будто я – ее последняя надежда. А ведь если они до сих пор не вернулись, то это, скорее всего, значит, что их вообще нет в живых.

– Ты ничего не можешь сделать, Хетти! Совсем ничего! Чего она ожидала…

– А вот и я! – Томас, покачиваясь, надвигается на Эрну с бокалом, наполненным до краев шампанским, и неуклюже вручает ей. Часть его содержимого выплескивается через край. – Прозит![6] Пьем до дна! – Он улыбается, подносит свой бокал к губам и выпивает залпом.

– Томас, шампанское пьют маленькими глоточками, – шепотом поучает его Эрна. – Это же не пиво. Пожалуйста, отойди еще на пару минут, ладно? Нам с Хетти надо договорить.

Он смотрит на нее, потом на меня, подмигивает:

– Ладно. Но я еще вернусь.

Меня передергивает.

Покачиваясь, Томас отходит к Эве с ее офицером. Я морщусь, глядя на его долговязое худое тело, слыша его громкий смех.

– Не надо было его сюда звать.

– Ничего, все нормально, – улыбается Эрна и взмахивает рукой, словно хочет сказать, что это все не важно. – Так что ты говорила?

– Знаешь, я хорошо помню, какой она была, мать Вальтера. Много лет назад, еще до того, как мы переехали в этот дом, маму, меня и Карла пригласили к ним на чай. Мне было тогда всего лет шесть или семь, но я хорошо ее помню. Она показалась мне тогда такой изящной. Не как моя мама, по-другому. Она была беззаботной и уверенной в себе, а моя мама всегда была какой-то… робкой, наверное. Во всем полагалась на папу. А мать Вальтера, при своем крошечном росте и миниатюрной фигурке, просто источала энергию, светилась жизнью. Так вот, в кафе я увидела совершенно другую женщину: жалкую, слабую. Эрна, от нее прежней осталась лишь тень. Плохо одетая, немытая, подавленная. И я поняла: если с человеком обращаться как с шелудивой собакой, то рано или поздно он себя ею почувствует.

– Это ужасно, Хетти, правда. Но ты все равно ничего не можешь поделать. Это слишком серьезная задача, в одиночку тебе ее не решить.

– Да. Ты права, конечно. Но, может быть, нам удастся помочь хотя бы детям. Вальтер пишет о киндертранспортах. Это такие специальные поезда, которые увозят еврейских детей в Англию, где они будут жить в приемных семьях до тех пор, пока их родители не смогут приехать из Германии и забрать их. Как ты думаешь, твой отец знает, как это организовать?

– Не знаю. Но я спрошу. А ты пока не вздумай предпринимать что-нибудь сама, даже не заикайся ни о чем таком. Ты слишком многим рискуешь. Если твой отец хотя бы заподозрит, что ты затеяла…

– Но я обещала Вальтеру. Разве я могу хотя бы не попробовать? Посмотри, все главные люди города сейчас здесь, в этой комнате. Говорят о своих достижениях и победах, у которых, как все знают, есть и другая сторона. Я должна использовать эту возможность. Поговорить с ними. В конце концов, если не я, то кто? И как я вернусь в то кафе, если промолчу? Я не смогу посмотреть в глаза матери Вальтера и признать, что я ничего не сделала.

Тут большие глаза делает Эрна:

– Хетти, да ты с ума сошла! Пикни ты сейчас хоть слово против Гитлера или правительства – и все, тебе конец, а с тобой и всему нашему Сопротивлению, и всей моей семье. Ты просто подпишешь нам смертный приговор.

Тут к нам опять подходит Томас, и разговор приходится прекращать.

Я оглядываю комнату, полную гостей, смотрю на маму с папой и удивляюсь: как же так вышло, что среди этих людей я чувствую себя совсем чужой?

Половина четвертого утра. В прихожей папа провожает последних засидевшихся гостей – Отто Шульца с женой и детьми. Но вот за ними хлопает дверь, и мы остаемся с папой вдвоем. В доме тихо. Мама давно легла спать. Ингрид и Вера – девушка, которая скоро ее заменит, – заканчивают уборку гостиной.

– Так, – говорит папа сухо. – Пора спать.

И идет мимо меня, а я ловлю его за руку:

– Папа…

Он вздрагивает так, будто ему на руку села какая-то гадина.

– Что?

Голоса Эрны и Берты наперебой звенят у меня в ушах. Молчи. Забудь Вальтера. Живи дальше. Но избитый, сломленный Вальтер стоит у меня перед глазами. Мысли о том, что делают с людьми в лагере, и о том, что может произойти с его несчастной матерью, не дают мне покоя.

– Что? – снова рявкает отец, его суровое лицо выражает нетерпение.

– Я… я так виновата перед тобой. Я надеюсь, ты сможешь меня простить.

Вообще-то, эти слова подразумевались как преамбула, но, стоит им сорваться с моих губ, и я понимаю, что я безнадежная трусиха.

– Может быть. Это зависит от тебя и от того, как ты поведешь себя дальше.

– Я буду стараться, папа.

Он расправляет плечи и смотрит мне прямо в г лаза:

– Прошлое прошло, хотя и не забыто. Больше никаких скитаний по городу. Твоя мать всегда должна быть в курсе того, где ты и с кем. Никаких… контактов с… нежелательными личностями. Отныне ты будешь такой дочерью, какой я заслуживаю. То есть покорной.

– Да, папа, – шепчу я.

– А теперь иди спать, Герта.

Проглотив слова, которые клялась себе сказать сегодня вечером, я смотрю вслед отцу, пока тот тяжело поднимается по лестнице. Но у меня уже зреет другой план. Нет, я не согнусь перед отцом и его угрозами. Я смогу быть лучше, чем он обо мне думает.

8 января 1939 года

Это происходит снова: мой желудок будто сворачивается в тугой шар. Силой воли я пытаюсь заставить его расправиться, но не могу – мешает слюна. Ее так много, что не могу сглотнуть. Я вскакиваю и бегу в конец коридора. Там, в уборной, склоняюсь над унитазом и срыгиваю в прозрачную воду желтую струю желчи. Дрожащими руками нажимаю на слив, потом открываю кран и брызгаю ледяной водой себе в лицо.

В сером свете раннего утра из зеркала на меня смотрит призрак: бледный, с тусклыми, запавшими глазами. На лбу капельки пота, хотя меня знобит. Судя по последним нескольким дням, рвота дает лишь временное облегчение. Скоро тошнота вернется и будет преследовать меня до вечера.

У себя в комнате я распахиваю ставни и смотрю через серый туман на пустую улицу. Перед окном голые ветки замерзшей вишни. Они кажутся мертвыми. Но я знаю, что в глубине ее старого кряжистого ствола дремлет жизнь, дожидаясь тепла, которое погонит древесные соки от корней вверх, до самых кончиков веток. И тогда старая вишня зацветет.

1939-й. Новый год. Новая надежда. Новая жизнь.

Мне отказано в облегчении увидеть пятнышко крови на своем нижнем белье.

Господи, прошу Тебя, сделай так, чтобы я не оказалась беременна.

– А где Берта?

Мама сама стоит у кухонной плиты и следит за чем-то в кастрюльке.

– Ушла.

– Как у шла?

– Так, ушла. После того, что она сделала…

– Что? Пожалуйста, только не говори мне, что вы ее уволили!

Она избегает моего взгляда. На меня снова накатывает приступ тошноты.

– Мы с твоим папой все обсудили. Прислуге необходимо доверять. Но если доверие подорвано, пусть даже всего один раз, возврата к прежнему уже не будет.

– Но почему? Берта ни в чем не виновата, это все я! Я же тебе говорила. И почему ты мне не сказала, что она уйдет? Я бы хоть попрощалась с ней.

– Мы бы уволили ее раньше, но накануне Рождества найти опытную кухарку адски трудно. Вот почему мы договорились с ней, что она поработает у нас до тех пор, пока мы не подыщем ей замену, – продолжает мама, ложкой вылавливая из кастрюльки вареные яйца и выкладывая их на блюдо. – Теперь замена найдена. В понедельник новая кухарка приступит к работе. А до тех пор нам придется справляться самостоятельно. Раньше я сама готовила всю еду, – добавляет мама почти с удивлением. – Думаю, что я еще не все забыла. – Она берет блюдо с яйцами и выходит с ним из кухни. – Завтрак готов, – бросает мама на ходу.

Как папа посмел вот так выбросить Берту из дому? Это моя вина, а мне не дали даже сказать… что? Почему Берта молчала, если уже все знала? Раньше мне даже в голову не приходило, что может наступить время, когда Берты больше не будет с нами. Она с самого начала была частью этого дома, частью моей жизни в нем. А я до сих пор даже не представляла, как она важна для меня. Будет ли та, кто придет ей на смену, болтать с Куши и бросать ему мясные обрезки во время готовки? Будет ли новая кухарка такой же большой, пышной и уютной, как Берта, станет ли печь пирожки, варить кофе и внимательно выслушивать все мои жалобы? Только теперь я поняла, что потеряла в ее лице, какую бездну тихой любви, ненавязчивой доброты и понимания унесла она с собой. Чувство вины раздирает меня.

– Куда она ушла? – спрашиваю я маму, идя за ней в столовую. – Скажи мне хотя бы это. Я хочу попросить у нее прощения. И попрощаться.

– Кажется, она нашла место на кухне какого-то пансиона. Мы дали ей хорошие рекомендации и заплатили за месяц вперед. Учитывая обстоятельства, большего от нас никто не мог ожидать. Кстати, чуть не забыла… – Мама вытаскивает из кармана конверт. Сердце едва не выпрыгивает у меня из груди, но тут же успокаивается – почерк на конверте незнакомый.

– Что это?

– Записка, от Томаса, – бросает мама через плечо, уходя на кухню.

Фройляйн Герта!

Я пытался найти в себе смелость сказать тебе об этом раньше, но так и не нашел. Решил, что о таких вещах лучше говорить письменно, особенно с такой девушкой, как ты. Окажи мне любезность выйти со мной на часовую прогулку в ближайшее воскресенье (завтра), в три часа дня. Я знаю, ты очень любишь гулять со своей собакой. Может быть, прогуляешь и меня тоже?

Также я буду невероятно горд, если ты примешь мое приглашение пойти со мной на танцы, которые мой отряд гитлерюгенда устраивает ровно через три недели, в субботу. Там будут твои знакомые из БДМ. Эрна тоже приглашена. Но мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла в качестве моей персональной гостьи.

С искренними пожеланиями всего наилучшего,

Томас Кёлер

Ох, Томас, ну что мне тебе сказать? Ты дорог мне как друг, но не более. Но разве такое скажешь парню, не обидев его до смерти?

Я вспоминаю отчаянные слова Вальтера о том, чтобы я нашла новую любовь, добрый совет Берты. Но сейчас это кажется мне невозможным, но все же попробовать стоит. Конечно, не с Томасом, но, кто знает, вдруг на танцах я встречу родственную душу? Может быть, мне повезет, если я пойду туда с открытым сердцем.

Ладно, Томас, я погуляю с тобой завтра, и на ваши танцы тоже приду.

Но только как друг, заруби это себе на носу. Только как твоя старая знакомая.

– В среду меня вызывают в Мюнхен, на собрание, – вечером того же дня сообщает нам за ужином папа. – Я ждал этого, Елена. – В таком приподнятом настроении я не видела его с тех пор, когда еще был жив Карл. Он прямо-таки брызжет энергией. – Я получу звание оберфюрера.

– Как ты узнал? – выдыхает мама.

– Слышал от своих, по неофициальным ка налам.

– О, Франц, какая прекрасная новость!

– Отряды охраны расширяются, приобретают новые полномочия, так что те, кто служит с самого начала, теперь получают начальственные посты, чтобы, пользуясь наработанным опытом, поддерживать дисциплину и распоряжаться всем на местах. – С этими словами он откидывается на спинку стула, отпивает глоток кофе, гоняет его во рту, прежде чем проглотить. – Я показал себя надежным и решительным командиром. Особенно во время ноябрьского мятежа. Мои люди вели себя образцово.

Опустив руки под стол, я до боли вгоняю ногти себе в кожу повыше запястий.

– Мы переезжаем? – с надеждой спрашивает мама.

– Пока нет. Вообще-то, мне потихоньку сообщили, что если в ближайшие шесть месяцев я хорошо покажу себя на новом посту в Лейпциге, то сразу получу звание группенфюрера СС. Офицерам такого ранга планируют передать руководство местной полицией. Я доподлинно знаю, что в этой роли видят именно меня. И тогда я смогу контролировать все происходящее в регионе: СС, полицию, разведку и администрацию. Блестящая идея Гиммлера – передать СС функции контроля над всеми органами. Это позволит избежать нездоровой конкуренции на местах и всякого рода подковерной возни, которая так отвлекает нас от достижения главных, важнейших целей.

– Чудесно, Франц! Хотя я, конечно, ждала, что мы сможем начать новую жизнь где-нибудь в новом месте.

– Газету, конечно, придется оставить, – нахмурившись, продолжает папа. – Мои обязанности в СС будут слишком обширны для того, чтобы совмещать их с редакторской работой. Но ничего, на моем посту останется Йозеф Гайден. Он тоже заслужил повышение. Я полностью ему доверяю, к тому же большой объем повседневной работы и так давно на нем. И знаешь что, дорогая? – Он наклоняется к маме и накрывает ее руку своей ладонью. – Я подумал, а почему бы нам не купить домик в деревне? Мы могли бы ездить туда в выходные. Приглашать друзей. Что скажешь? В качестве маленькой компенсации за то, что придется остаться в Лейпциге?

Мое воображение рисует картину деревенского дома: из труб идет дым, перед домом большой сад, на дворе куры, в конюшне лошадь, а может быть, и две. Интересно, а Хильду с детьми он тоже будет привозить туда? По очереди – в один выходной первая семья, в другой – вторая.

Желудок сводит, рвота подступает к горлу, но я усилием воли отправляю ее обратно.

– Вера? Это ты? – кричит мама, услышав шаги в передней.

– Да, фрау Хайнрих? – На пороге появляется Вера в пальто. – Я забыла забрать белье из прачечной.

– Как удачно, я как раз написала несколько писем, отправишь их по дороге, – говорит мама и выходит из столовой.

– Ну, что ты теперь скажешь, а, Герта? Высоко твой отец забрался по лестнице карьеры?

– Может быть, – срывается у меня с языка прежде, чем я успеваю как следует подумать, – заняв такой высокий пост, ты пересмотришь свое отношение к евреям?

Его стул угрожающе скрипит, когда он подается ко мне, взгляд моментально стекленеет, а глаза точно покрываются корочкой льда.

– Не смей так говорить, никогда, – говорит он, и в его голосе звенит металл. – Я никогда не забуду того, что ты сделала, девочка, как ты меня шантажировала. Чем больше я об этом думаю… – Он поджимает губы и стискивает руку в кулак. – Если бы все узнали, моя карьера оказалась бы под угрозой. Теперь ставки еще выше. – Он хочет что-то добавить, но тут в комнату возвращается мама. Папа умолкает и откидывается на спинку стула. Не глядя на меня.

А я сижу, слушая, как неистово бьется мое сердце.

В воскресенье, ровно в три часа раздается стук в дверь – это пришел за мной Томас. Ингрид ухмыляется нам вслед, когда мы с Куши выходим из дома. Слова тут не нужны: все, что она думает обо мне, написано на ее лице большими буквами. Еще несколько дней – и она наконец уберется в свой Лебенсборн, где ее осеменит безупречный во всех отношениях офицер СС. Следовательно, ее превосходство надо мной несомненно. Жду не дождусь, когда она уйдет и унесет с собой все, что знает обо мне. Молюсь, чтобы Ингрид решила не возвращаться.

Томас и я шагаем по пустому парку Розенталь. Куши весело трусит впереди, обнюхивая все, что попадается ему по дороге. Сыплет небольшой снежок, но тут же тает на раскисшей от сырости земле.

– Дьявольский холод, – замечает Томас и, морщась, опускает подбородок поглубже в воротник куртки. От дыхания у него тут же запотевают очки. – Извини.

– Январь, Томас. Чего ты ожидал?

– Да ничего, – пожимает он плечами, – просто неприятно, и все.

– По-моему, нормально.

Томас смотрит на меня, и его лицо светлеет.

– Как тебе письмо? Я подумал, что если я тебе напишу, то ты наверняка заметишь. Ты ведь любишь такие вещи.

– Да, Томас, только зря ты писал.

– И ты пойдешь со мной на танцы?

– Да, но…

– Понимаешь, Хетти, я волновался. Писать намного легче, чем говорить.

– И волноваться тоже не нужно, Томас, мы же с тобой знаем друг друга сто лет.

– Но не так. Да и вообще, помнишь, каким я тогда был, ну, в детстве? Я стал другим, но, боюсь, ты видишь меня по-старому: беспомощным пацаненком. – Томас прибавляет шагу в такт словам, которые вылетают у него изо рта все быстрее и быстрее.

– Но я никогда не считала тебя беспомощным, даже в детстве!

– А я им был. Я был жалок. Меня все били. Но теперь я сам бью, кого хочу. Я стал сильным и, как только закончится дурацкое ученичество, поступлю в армию, и тогда, Хетти, ты увидишь, какой я на самом деле. На что я способен. У меня есть амбиции, и я жду не дождусь, чтобы ввязаться в драку.

– Томас, пожалуйста, перестань. Тебе не надо ничего мне доказывать, особенно после этого… после этой ужасной истории с Вальтером. Ну ты понимаешь.

Он давно обогнал меня, и я не уверена, что слышал. Однако я не оговорилась: я тщательно выверяла, что ему скажу, чтобы он ни одной минуты не питал ложных надежд, но Томас на меня даже не смотрит и уж тем более не слушает.

– Я знаю, что я еще не тот, кто тебе нужен, пока. Но я обещаю тебе, что я им стану. Я и мечтать не мог… но ведь чудеса случаются, да? Я хочу сказать, такие примеры ведь есть, их много, правда? И я точно знаю, что я лучше тех тупоголовых идиотов, с которыми мне приходится иметь дело на фабрике. Я лучше их всех, вместе взятых! Нет, правда, Хетти, слышала бы ты их разговоры. А шуточки – одна другой тупее и пошлее, причем они смеются даже над фюрером. Ну, при мне, конечно, нет, с тех пор как я сдал начальству этого трепача Бруно, чтобы не распускал язык. Но я знаю, что за моей спиной они зубоскалят по-прежнему.

Он останавливается, чтобы перевести дух, его грудь тяжело поднимается и опускается.

– Томас, все в порядке, я знаю, что ты не такой, как они. Тебе не надо ничего мне доказывать.

Томас трясет головой:

– Нет, ты так говоришь просто потому, что ты добрая. Ты всегда была добрая. Но ты увидишь.

– Тебе не надо ничего доказывать мне, потому что мы друзья, Томас, – быстро говорю я. – Ты ведь ничего не доказываешь Эрне или другим нашим знакомым, вот и мне не надо.

Наконец до него как будто начинает доходить: он внимательно смотрит на меня через заляпанные очки и молчит. Его дыхание выравнивается. Томас кивает, прижав локти к бокам и напрягшись всем телом.

– Да, Хетти. Да, я понял. Ниспослана свыше… – бормочет он. – Не то чтобы я верил во все это, но все же… Как твоя мать?

– Э-э, хорошо.

Понял ли он, что я хотела ему сказать?

– Хорошо. Хорошо, это хорошо. – Он смотрит на часы. – Я знаю. Твои не хотят, чтобы ты уходила из дома надолго. Может, пойдем назад?

Мы стоим на краю широкого луга. Перед нами лес, где между деревьями уже сгущаются сумерки. Я непроизвольно вздрагиваю.

– Да, может, зайдешь к нам, выпьем чая?

Он кивает. Вид у него довольный.

– Куши, мы уходим, – зову я.

Пса нигде не видно. Мы стоим, вглядываясь в просветы между тонкими голыми стволами.

– Куши! – снова кричу я, на этот раз громче.

Наконец-то он бежит откуда-то издалека, летит, распластываясь в воздухе, уши развеваются, хвост прямой, как палка, – драпает так, словно за ним гонится сам дьявол.

Нет, любимый, легче мне не становится и, наверное, никогда уже не станет – без тебя. Тот день – 15 марта, когда ты станешь женатым человеком, – все ближе. Лучше бы ты не говорил мне, когда это будет. Я так часто перечитываю твое письмо, что выучила его наизусть! Иногда моя решимость слабеет, и я беру ручку, бумагу – хочу писать тебе. Но вовремя останавливаюсь. Потому что знаю: если я начну, то никогда уже не перестану. А я должна быть сильной, вот почему дневник – моя единственная отдушина. Я знаю, что ты писал Эрне. Она рассказала мне, что ты волнуешься за меня и думаешь обо мне все время. А еще – что ты просто хочешь знать, как у меня дела. Я просила ее написать тебе, что у меня все хорошо, я продолжаю жить так, словно ничего не случилось. Но почему-то мне кажется, что ты не очень-то ей поверил. Отец Эрны встречался с английскими волонтерами Киндертранспорта, но их буквально завалили просьбами отчаявшиеся родители, и он не успел записать твоих кузенов на ближайший поезд. Ох, как же я устала и какой бесполезной я себя чувствую! Если бы можно было повернуть время вспять и снова оказаться в твоих объятиях. В моих мечтах мы идем с тобой по берегу реки, а рядом бежит вприпрыжку счастливый Куши. Слышу твои слова, обращенные ко мне. Ты бы сказал вот что: Хетти, вместе мы сможем все. Но мы ведь уже не вместе, верно? Тебя больше нет рядом со мной, есть только тень, смутное воспоминание.

4 февраля 1939 года

Вечеринка в разгаре, когда появляемся мы с Томасом. Двое взрослых парней в форме гитлерюгенда встречают нас у двери, вычеркивают наши имена из списка, и мы входим в бар.

Проталкиваемся к стойке бара через прокуренное помещение. Вонь невозможная, меня сразу начинает тошнить. Я замечаю Эрну. Она стоит, окруженная стайкой девочек в форме БДМ. Машет мне и Томасу, а мы ей. Томас покупает нам шерри. Я делаю большой глоток, надеясь, что этот сладкий, целебный вкус поможет преодолеть тошноту. На нас обращают внимание, все хотят посмотреть на меня. Я чувствую чужие взгляды, но они лишь скользят по мне, а останавливаются, как всегда, на Эрне – прелестной, как статуэтка.

Ничего удивительного, что Карл так на нее запал. Бедный милый Карл.

А Эрна как будто не замечает, как на нее все смотрят. Мы стоим, наблюдая за скованными движениями танцующих. Еще бы, под надзором кружащих по бару офицеров гестапо не повыкрутасничаешь, это тебе не Америка. Я быстро проглатываю шерри, и в груди разливается приятное тепло, голова немного кружится. Тошнота отступает. Томас улыбается мне со своего места: он отошел поговорить с парнем в военной форме и ухарски заломленной набок армейской фуражке.

– Еще хочешь? – одними губами спрашивает он у меня.

– Да, пожалуйста, – так же отвечаю ему я.

Томас и тот парень подходят к нам с напитками, и мы начинаем болтать, все четверо. Оркестр играет новую мелодию. Танцевальная площадка снова заполняется.

– Потанцуй со мной, – просит Томас, протягивая мне руку.

Обняв за талию одной рукой, он ведет меня на танцпол, где мы то и дело сталкиваемся с другими парами. Наши шаги не совпадают по длине, и я все время натыкаюсь на него. А вот тело Вальтера словно скроено по моей мерке, так что наши шаги совпадали идеально. Через плечо Томаса я смотрю на Эрну, которая что-то шепчет парню в форме. Фуражку тот уже снял, белокурые волосы растрепаны. Я чувствую на себе взгляд Томаса, знаю, что он хочет, чтобы я смотрела ему в лицо, но не могу. Не хочу.

Снова кружится голова. Зря я, наверное, пила, а тут еще дым, все вокруг разгоряченные, потные. Оркестр грохочет, слышны взрывы смеха. Слишком громко.

– Мне нужно на воздух, – шепчу я Томасу и прислоняюсь к нему из страха упасть в обморок.

– Конечно. Пойдем на улицу. – Одной рукой он крепче стискивает мою талию, другой подхватывает под локоть и ведет к выходу. Свежий воздух ударяет мне в лицо, и я сразу чувствую себя лучше. Мы обходим милующиеся прямо у дверей парочки и встаем, прислонившись спиной к стене. Несколько глубоких вдохов – и в голове у меня начинает проясняться.

– Спасибо, – говорю я и улыбаюсь Томасу.

– Давай найдем где-нибудь уголок потише. Ты ведь тоже хочешь, правда? – Он жадно смотрит на меня.

Я киваю, радуясь свежему воздуху и тому, что тошнота ушла. Томас берет меня за руку и ведет в небольшой парк через дорогу. Там мы находим скамью, с двух сторон прикрытую деревьями. Фонарей в парке нет, и без назойливого света и шума здесь хорошо и спокойно.

И вдруг я уже лежу, упираясь спиной в подлокотник скамьи, а Томас нависает надо мной. Потом он наваливается на меня, грубо и жадно проталкивая в мой рот свой язык. У него вкус пива и сигарет. Томас опускается на меня всей тяжестью своего тела, так что подлокотник больно впивается в спину. От неожиданности я не могу пошевелиться. Вальтер был мягкий и легкий. А Томас весь какой-то жесткий, неподатливый. Я чувствую, как в его штанах наливается твердая выпуклость, и он начинает с силой тереться пахом о мое бедро.

Надо стряхнуть его с себя, иначе я задохнусь. Но Томас держит цепко, не вырвешься. Его рука ныряет в вырез моего платья, нашаривая там мою грудь, колено раздвигает мои ноги. В панике я верчу головой, пытаюсь вытолкнуть его язык изо рта. Но он прижал мне руки. Тискает мою грудь так, что становится больно, и, как я ни стараюсь противиться колену, его вес давит на меня. Томас оказывается сильнее. Вот он задирает мне платье, его пальцы больно вцепляются в бедро. Нет, нет, нет! Пожалуйста, не надо. С удвоенной силой я начинаю отбиваться от навалившейся на меня тяжести. Он уже добрался до моих трусиков и теперь тянет их вниз, путаясь, царапая ногтями, до того ему не терпится.

Перепуганная, я отбиваюсь уже по-настоящему, воплю ему в рот. Еще несколько секунд он не поддается, продолжает напирать, но вдруг ослабляет хватку. Слезает с меня и садится рядом. Дышит так глубоко и часто, что грудь ходит ходуном.

Мы смотрим друг на друга. Я поджимаю ноги, обхватываю себя руками, превращаясь в плотный шар.

– Какого черта! Вот ведь дерьмо! – Не вставая, Томас отодвигается от меня подальше.

– Почему ты не остановился? Мне было больно, – всхлипываю я.

Мысленно я перебираю все, что мы говорили и делали до этого. Что я такого сказала, чем спровоцировала его? Почему он решил…

Томас упирается локтями в колени, опускает голову на руки. Его трясет.

– Прости, Хетти. Меня занесло. Я не хотел сделать тебе больно.

Дрожащей рукой я вытираю рот.

Неужели это случилось со мной?

– Черт! Черт! Черт! Я слишком много выпил. Прости, пожалуйста. Ты сможешь меня простить?

– Все… все в порядке, Томас.

– Проклятье! Просто ты мне так нравишься. Серьезно. Если бы ты знала, как ты мне нравишься. Как сильно я тебя люблю. И как давно. Зря я на тебя так навалился.

Меня начинает бить крупная неудержимая дрожь. Я еще плотнее прижимаю колени к груди, стараюсь стать меньше, незаметнее. Значит, это была не моя вина.

– Никогда больше так не делай, слышишь?

– Дело в том, Хетти, что я давно этого хотел. А потом понял, что делаю все неправильно. Вот и решил: сейчас или никогда. Понимаешь?

– Сейчас или никогда – что?

Я оправляю платье. Спину ломит там, где в нее врезался подлокотник от скамьи, грудь тоже болит. Хоть бы меня перестало трясти, хоть бы вернуться скорее в бар, а еще лучше – домой.

Я думала, что знаю тебя, Томас. Но похоже, я ошибалась.

– Я всегда был трусом. Мне не хватало смелости.

– О чем ты? Я считала, что мы с тобой друзья. Только друзья, и все.

– Я долго думал об этом и решил, что надо быть смелее. Надо показать тебе, как сильно я тебя хочу, то есть дать тебе это, то, чего ты хочешь. Знаешь, Хетти, когда я увидел тебя с ним – с тем ублюдком! – Томас сжимает кулаки, стискивает зубы. – До сих пор не могу забыть.

Гнев комком желчи подкатывает мне к горлу.

– И чего же я, по-твоему, хочу, а, Томас? За кого ты вообще меня принимаешь? Как ты смел подумать…

Надо уходить от него. Он спятил, несет сам не знает что. Я встаю и, хромая, иду к выходу из парка.

Он срывается со скамьи, бежит за мной, хватает меня за руку:

– Подожди! Слушай. Я извиняюсь, ладно? Я все не так понял. Совсем не так. Я всегда все неправильно понимаю, когда речь идет о девчонках. Но я не могу не ревновать тебя, ведь я никогда не хотел никого, кроме тебя. Ты лучшая девушка на свете. Но ты всегда была такой недоступной. И дом у тебя такой… большой, шикарный. В общем, до тебя всегда было не дотянуться. Как будто ты ангел. Даже в детстве ты была не такой, как все. Меня все задирали, а тебе как будто не было до этого никакого дела. Ты просто дружила со мной, и все. Но дружила как-то свысока, как будто жалела. И если меня переставали дразнить, то только потому, что рядом была ты. Ты спасала меня, а я никогда не мог ответить тебе тем же. А мне так хотелось произвести на тебя впечатление. Я прямо из кожи вон лез. Хотя и знал, что надеяться мне не на что. Разве такая девушка, как ты, захочет быть с таким растяпой, как я. – Томас переводит дух, носком ботинка ковыряя землю.

Голова у меня идет кругом, я снова чувствую прилив тошноты.

– Это неправда, Томас, – вздыхаю я, внезапно устав. – Ты всегда мне нравился, но только как друг. И я никогда тебя не жалела.

– А потом было… то страшное утро. Когда я увидел тебя с ним. – Лицо Томаса искажает гримаса отвращения. – Время шло, а я все никак не мог забыть то, что видел. И понять тоже не мог. Так и мучился. И вдруг до меня дошло: не такое уж ты совершенство. У тебя тоже есть недостатки, такие же, как у всех нас. А значит, у меня есть шанс. И, когда я сообразил, что тот еврей просто обвел тебя вокруг пальца и ты сама ни в чем не виновата, я смог тебя простить. И никому не рассказал о том, что видел, держал язык за зубами. Был терпелив, чертовски терпелив! Так разве я не заслужил маленького поощрения, а?

Я смотрю на него в упор. Во рту становится кисло.

Не хочу быть ничьим трофеем.

– Мне до сих пор хочется вздуть его как следует. – Томас переступает с ноги на ногу и поправляет очки.

– Не получится. Он уехал в другую страну, так что забудь о нем, – холодно сообщаю ему я.

– Слава богу хоть за это! – Он шумно выдыхает, потом хватает меня за руку и, не сводя с меня глаз, говорит слегка заплетающимся языком: – Мне жалко, что я так на тебя набросился, честно. Я больше не буду. Но, Хетти, пожалуйста, будь моей девушкой. Я с ума сойду, если ты не будешь со мной.

Когда Томас наконец доставляет меня к парадной двери нашего дома и я вхожу в прихожую, выясняется, что у папы гости.

– Герта, это ты? – слышу я его голос из гостиной.

Больше всего на свете мне хочется подняться к себе, юркнуть в постель и провалиться в черное забытье сна.

– Да, папа, я вернулась с танцев.

Что бы ни случилось, оставайся верна себе. Это слова Вальтера. Для меня они стали заветом, спасательным кругом, который не дает мне захлебнуться в омуте отчаяния.

Одного из гостей папы я знаю по газетам. Это Тео Грац, глава лейпцигского отделения гестапо. Мэр Шульц тоже здесь, еще двоих я вижу в первый раз.

– Входи же, Герта, дорогая. Не стой на пороге, подойди к нам, позволь похвастаться перед господами своей прелестной дочуркой!

Папа, раскрасневшийся от сытной еды и хорошего вина, подзывает к себе и широко раскидывает руки, точно готовясь принять меня в свои объятия. Мужчины встают и кивками приветствуют меня, когда я подхожу к ним. На плечо ложится папина рука.

– Моя восхитительная дочь, – объявляет он громко. – Семнадцать лет, а уже налилась, что твое яблочко. – (Мужчины хохочут в ответ.) – Красотка, а? – добавляет он, оглядываясь на них.

Мне хочется убежать, но приходится терпеть. Я стою в окружении мужчин, а они осматривают меня с головы до ног, точно породистую кобылу.

Папа смеется и треплет меня по волосам.

– Правда, она у нас с норовом, ну да ничего: один семестр в школе для домохозяек – и будет как шелковая. Успокоится. Со временем станет кому-то прекрасной женой.

Мужчины кивают и улыбаются.

– Где мама? – шепотом спрашиваю я.

– Ушла спать, – таким же шепотом отвечает папа и уже нормальным голосом добавляет: – А нас, мужчин, оставила заниматься делами.

– Да, мне и самому уже пора, – подхватывает Грац, глядя на часы. – Надо еще отослать отчет обо всем этом в Дрезден, причем до девяти утра. Так что, может быть, продолжим?

– Конечно. – Папа мгновенно становится серьезным. – Иди к себе, дорогая. Сон красоты – важное дело для девушек.

– Доброй ночи, папа. Доброй ночи, – прощаюсь я с гостями.

В прихожей я без сил падаю на скамью: надо еще снять туфли. Но у меня так ноет все тело, что я боюсь не справиться с этим пустяковым делом. Так и сижу, привалившись спиной к стене, гляжу на свои ноги, слушаю голоса из гостиной.

– …По предварительным оценкам, около пятнадцати тысяч в одном только Лейпцигском округе. Очевидно, мы плохо работали, Сопротивление перекинулось на другие города Саксонии. В Дрездене хорошо известно…

Кажется, это голос Тео Граца. Я прислушиваюсь.

– И вы знаете, где сосредоточены их центры? – спрашивает папа.

– Преимущественно в рабочих кварталах – в Плагвице и вокруг. Среди них есть коммунисты. А есть просто смутьяны. Но их много, и не обращать на них внимания нельзя. Хотя бы потому, что это в основном молодежь. Они лупят парней из гитлерюгенда, обзывают их снобами и ханжами, активно ищут драки.

Голоса смолкают. Я слышу, как часто бьется сердце. Неужели это и есть то, чем занимается герр Беккер? Он, конечно, уже не молод и никогда не принадлежал к рабочему классу, но все возможно. Или это другая группа Сопротивления? Что, если их не одна, а много и они разбросаны повсеместно, не зная друг о друге? У меня появляется проблеск надежды, начинает казаться, что еще не все потеряно.

– Напишите в Дрезден, что мы примем быстрые и самые решительные меры, – говорит папа. – Нельзя позволить, чтобы смута развивалась и дальше. Под вывеской борьбы с марксизмом мы начнем массовое преследование и вырвем недовольство с корнем, вытопчем его сапогами, если понадобится. Примерно накажем пойманных… чтобы другим неповадно было…

Голоса согласно рокочут.

Кто-то откашливается.

– Мне пора, Франц. Благодарю за гостеприимство…

Поспешно скинув туфли, я на цыпочках подбегаю к лестнице и бесшумно скрываюсь в темноте верхнего этажа.

5 февраля 1939 года

Утром я сразу вспоминаю подслушанный накануне разговор о молодежных шайках города Лейпцига. Но, увы, ни яркий солнечный свет, ни ранний час не помогают мне найти ответ на вопрос, что с этим делать.

Я брожу по комнатам нижнего этажа, по пятам за мной ходит Куши. Надо как-то сообщить об этом герру Беккеру. Знаком ли он с вожаками шаек? Надо их предупредить. Мне становится все больше не по себе. Атмосфера сгущается, совсем как перед Хрустальной ночью в конце прошлого года.

В комнате с окнами в сад я нахожу на журнальном столике газету, двухдневной давности номер «Ляйпцигера». В нем полный текст выступления Гитлера в Рейхстаге. Целый разворот, даже с лишком. Я опускаюсь в кресло и начинаю читать.

…Когда весь мир вопит о том, что Германия, пользуясь своей военной мощью, будто бы грабит соседние страны, мы заявляем: иностранная пресса искажает факты. Вопреки тому, что пишут о нас, Германия дала право на самоопределение десяти миллионам немцев, не поставив под ружье ни единого солдата. И ни англичанам, ни другим народам Запада лучше не совать свой нос в сугубо немецкие дела. Рейх никому не угрожает, мы лишь защищаемся от попыток интервенции со стороны третьих стран… И мы не потерпим вмешательства западных стран в наши дела…

…В чем причина наших экономических проблем? В банальной перенаселенности наших земель! В Германии средняя плотность населения составляет 135 человек на квадратный километр, при этом на протяжении последних полутора десятков лет нас не перестает грабить весь мир. Немцы не враги англичанам, французам или американцам, все, чего мы хотим, – жить в мире и согласии со всеми. Однако еврейские и нееврейские агитаторы накаляют обстановку, всеми правдами и неправдами настраивая жителей других стран против немецкого народа… Но Германия не свернет с избранного ею курса на борьбу против мирового еврейства. Стыдно смотреть, как весь демократический мир, заливаясь горючими слезами сострадания к несчастному еврейскому народу, сквозь те же слезы кричит: «Нет, мы не можем принять у себя евреев!» А ведь речь идет о странах, где население составляет всего 10 человек на один квадратный километр! И ничего, что Германия одна веками тащила на себе этот груз, этот рассадник заразы и политической смуты. Так что сегодня мы лишь исправляем то, что они портили на протяжении многих и многих лет.

…Европа не будет знать мира до тех пор, пока окончательно не решит еврейский вопрос. Во времена моей борьбы за власть именно евреи чаще всего осмеивали мое пророчество о том, что настанет время, когда я стану во главе Германии и начну решать еврейский вопрос. Они хохотали тогда, хохотали громко, от души. Думаю, сейчас им не до смеха.

Так вот вам еще одно мое пророчество: если международному еврейству все же удастся развязать новую мировую войну, то результатом ее станет отнюдь не большевизация всего земного шара и не победа еврейства, но, напротив, полное уничтожение еврейской расы в Европе.

Я опускаю газету. Что, если будет война? Что, если она доберется до Англии и Вальтер и другие беженцы больше не будут в безопасности? Что, если вот это расползется по всему миру? Я опять вспоминаю лейпцигские шайки и думаю: если мы не победим это зло здесь и сейчас, оно наберется сил и затопит сначала Европу, а потом и весь мир. Значит, пора переставать думать о своих проблемах и о своей безопасности и начать выполнять обещание, данное Вальтеру.

Одевшись, я отправляюсь в школу, но сначала захожу в кафе. Лену я не видела с декабря, когда встречалась у нее с фрау Келлер. Колокольчик на двери звякает, когда я вхожу, Лена поднимает голову и с удивлением смотрит на меня.

– Хетти! – Она подходит ко мне, чтобы поздороваться. В кафе полно рабочих: одни идут со смены домой, другие, наоборот, только собираются на работу. Сильно пахнет табаком, потом и копотью. – Пойдем в гостиную.

На кухне трудится ее мать. По-моему, она постарела. В волосах прибавилось седины, плечи поникли. Платье повисло на ней как на вешалке, да и сама Лена исхудала так, что щеки ввалились. Ее лоб пересекла морщина, в углах губ залегли горькие складки. Не помню, чтобы я видела их раньше.

– Как вы? – спрашиваю я.

Женщины переглядываются. Мать Лены поворачивается к плите и кладет на сковороду картошку и бекон с небольшим кусочком масла.

– Да так, – отвечает Лена и тыльной стороной ладони вытирает лоб. – Справляемся.

Я киваю. Повисает неловкая пауза.

– Я подумала, может, ты сумеешь передать фрау Келлер сообщение. Кстати, – помешкав, добавляю я, – оно может и тебя заинтересовать. Это касается твоего мальчика.

Она быстро кивает:

– Да?

– Британцы берут к себе еврейских детей. Они будут жить в приемных семьях до тех пор, пока родители не смогут их забрать. Один мой знакомый берется организовать места в поезде. Это сложно, желающих очень много, но он не оставит попыток, пока не отправит детей Келлеров. Если хочешь, он и твоего мальчика тоже устроит.

Лена снова кивает:

– Я об этом слышала. Говорят, что один политик пытается пробить такую же программу в Америке. Если у него получится, то детей будут вывозить вдвое больше… – Ее лицо кривится от горя. – До чего мы дожили, что собственных детей приходится отправлять бог знает куда, к чужим людям?

Не знаю почему, но я вдруг беру ее за руки:

– Не оставляй надежды, Лена. Надо бороться всеми возможными способами.

Ее глаза наполняются слезами, и она отворачивается от меня.

– Мне пора, не то опоздаю в школу. Но я обязательно вернусь. Надеюсь, с хорошими новостями.

Когда я выхожу из кафе на улицу, на сердце у меня так легко, как не было уже много недель подряд. В школе улучу момент рассказать Эрне, что слышала про лейпцигские шайки. Герр Беккер решит, что с этим делать. Пусть и от меня будет прок. Небольшой, но все же.

В конце концов, не зря ведь говорят: знание – сила.

И я, улыбаясь своим мыслям, спешу к остановке трамвая.

1 марта 1939 года

Тошнота прошла. Совсем. Беспокоиться больше не о чем. К прекращению кровотечений могло привес ти сильное эмоциональное потрясение и горе. Я слышала, что такое бывает. Ну и что, без этих ежемесячных мучений даже легче жить.

Я собираюсь в школу, когда в коридоре начинает лаять Куши, приветствуя приход почтальона. Мама у себя в спальне. Удивительно, но она полностью одета. Впервые после смерти Карла она собирается выйти куда-то с самого утра. Когда я захожу к ней, она, сидя за туалетным столиком, заканчивает прическу.

– Доброе утро, мама, – здороваюсь я, не в силах скрыть удивление. – У тебя деловая встреча?

Она улыбается мне в зеркало:

– Пора мне уже собраться и вернуться к благотворительной работе. Нужда в детских домах острее с каждым днем… Сказать по правде, Хетти, мне ужасно страшно возвращаться к прежней жизни, но доктор говорит, что я должна пересилить себя, иначе болезнь навсегда останется со мной. А я совсем не хочу жить с ней дальше, – добавляет она с дрожью в голосе.

Я кладу руку ей на плечо и нежно его пожимаю:

– Наверное, доктор прав. Его уже ничем не вернуть. А он бы не хотел, чтобы ты, мама, была несчастна.

Она кивает и похлопывает меня по руке.

В дверь спальни стучат.

– Войдите, – отвечает мама, закрепляя шпилькой последнюю прядь на затылке и тщательно приглаживая ее.

Входит Вера.

– Письмо для фройляйн Герты, – говорит она, протягивая мне конверт.

Я сразу узнаю почерк Томаса.

Дорогая Хетти!

Я не видел тебя и ничего не слышал о тебе с вечера танцев, но все время думаю о тебе. И днем и ночью. Надеялся, может быть, ты напишешь мне, что моя ошибка прощена, чтобы я не мучился понапрасну. Я даже надеялся, что ты воспримешь это как комплимент, ведь он свидетельствует о силе и неизменности моей страсти к тебе, которую не поколебало твое молчание.

Я поторопился, но больше я эту ошибку не повторю. Ожидание – целомудренная, старомодная добродетель, и я подожду, так что не беспокойся. И пожалуйста, давай погуляем в воскресенье. Рядом со мной тебе совершенно ничего не угрожает. Может быть, сходим еще в кино попозже?

Твой преданный Томас

Я медленно складываю письмо и убираю его в конверт. Пытаюсь представить себя рядом с Томасом, как мы держимся за руки, целуемся, и не могу, становится тошно.

– Кто это тебе пишет? – спрашивает мама, закалывая шляпу большой булавкой с жемчужиной.

– Томас.

– И чего он хочет?

– Приглашает погулять в воскресенье. Потом хочет сводить меня в кино и так далее, вплоть до предложения руки и сердца, чего мне совсем не хочется.

– Так напиши ему и откажись. Он ведь должен понимать, что ты слишком хороша для него.

Глядя на маму, которая смотрит на себя в зеркало – волосы под шляпой тщательно уложены, на платье ни складочки, стройную шею обвивает золотая цепочка с кулоном из янтаря, – я вдруг понимаю, до чего же мы, женщины, беспомощны. Вот мама – весь ее мир вращается вокруг папы, словно Земля – вокруг Солнца, а он в это время любит другую, она рожает ему детей. Или я – вынуждена гулять с парнем лишь потому, что он кое-что обо мне знает. Да, знание – сила. Никуда не денешься.

– Но папа ведь тоже не был тебе парой, мамочка, а ты все же вышла за него.

– Не глупи! Посмотри, чего он достиг в жизни.

– Он был сыном простого крестьянина, без всяких перспектив.

– Когда мы познакомились, то нет. Тогда он уже проходил ученичество в газете, так что в конце концов мой выбор оказался правильным, разве нет?

– Может быть, и Томасу можно дать шанс? Он тоже проходит ученичество, и у него большие амбиции. В сентябре он идет в армию. Может быть, это сделает его более приемлемым.

– Герта…

– Я скажу ему, что мы просто друзья. Не волнуйся, мама. Я все ему объясню. Можно мне пойти?

– Если ты все недвусмысленно ему объяснишь, то да, конечно. От прогулки вреда не будет. К тому же вы так давно знакомы. – Она встает и берет свою сумочку.

– Спасибо, – вздыхаю я.

Избавиться от Томаса будет сложнее, чем я думала. Но ничего, справлюсь. Просто понадобится чуть больше времени.

Чмокнув маму в подставленную щеку, я ухожу.

Свежий ветер холодит лицо, пока я иду к дому Эрны. Письмо Томаса меня расстроило. Значит, он все же не хочет оставить меня в покое. Хотя я и защищала его перед мамой, сама мысль о том, чтобы вновь оказаться рядом с ним после той грубой и отвратительной возни, которую он затеял со мной в тот вечер, вызывает отвращение. И хотя Томас все же остановился, не доведя дело до этого, ощущение, что он пытался меня изнасиловать, осталось, и теперь каждая клеточка моего тела требует, чтобы я держалась от него подальше. Но, если я оттолкну его от себя, он может разболтать о нас с Вальтером. А я не могу рисковать. Слишком свежа еще память об Ингрид с ее доносом в гестапо, так что второе обвинение в осквернении расы мне ни к чему. Наверное, этот страх будет вечно висеть надо мной. Избавлюсь я от него когда-нибудь или нет?

– Я беспокоюсь за тебя, Хетти, – говорит Эрна, искоса поглядывая на меня, пока мы, преодолевая сопротивление ветра, идем к школе. – Ты прямо на себя не похожа, – добавляет она. – Такая бледная.

– Папа меня так и не простил. Я, честно, думаю, что если он не увидит меня больше никогда в жизни, то даже не пожалеет об этом.

– Ну нет, ты преувеличиваешь. Просто он очень занят, осваивается в новой роли. Время пройдет, и он все забудет.

– А через две недели Вальтер женится. Невыносимо думать… – Я сглатываю комок.

– А, так вот оно что.

Повернув за угол, мы оказываемся на открытом, поросшем травой пространстве Нордплаца, где ветер ударяет прямо нам в лицо. Эрна продевает руку мне под локоть, и мы обе низко наклоняем головы.

– Тебе надо взбодриться. – Эрна повышает голос, чтобы перекричать ветер. – Давай-ка сходим с тобой куда-нибудь и поищем тебе новую симпатию. Вот на той неделе, на марше в честь Дня молодежи, который БДМ устраивал совместно с гитлерюгендом, я встретила такого лапочку. Жалко, тебя не было. Он бы влюбился в тебя по уши. Для меня он ростом не вышел, да и умен чересчур, но ты другое дело…

Я тычу ее локтем в бок и смеюсь, впервые за несколько дней.

– Не нужно мне никого, Эрна, честно.

– Еще как нужно! Новая любовь – лучшее лекарство от старой. У меня в таких вещах большой опыт. – Она улыбается и подмигивает. – А еще это отличная маскировка. Ну подумай сама, как иначе убедить твоего отца, что ты снова вернулась на путь истинный? Пойдем в эту субботу на танцы к военным. Пожалуйста, Хетти.

– Мне не хочется.

– Почему? – Эрна останавливается, чтобы нас не услышали другие ученики, которые уже толкутся перед школой. – Я не понимаю.

– Я уже договорилась… погулять с Томасом.

– Что? Ты шутишь!

– Нет.

– Томас! Я, конечно, знаю, что он давно в тебя влюблен, но я даже не думала… нет, он славный и все такое, но, Хетти, ты же могла выбрать кого угодно.

– Он очень… убедителен. Он мне пишет. Иногда, по воскресеньям, мы с ним выгуливаем Куши. А еще он приглашает меня в кино.

– Только не говори мне, что у вас с ним что-нибудь было.

– Нет, ничего не было. Он, правда, пытался один раз, но я твердо дала ему понять, что надеяться ему не на что. Он пообещал впредь вести себя как джентльмен.

– Но, Хетти, если он тебе не нравится, скажи ему об этом.

– Да, я знаю. Когда придумаю как, то обязательно скажу.

– Не откладывай. Чем дольше будешь тянуть, тем тяжелее будет признаваться.

Надо бы рассказать ей о том, что мешает мне порвать с Томасом сразу, какую силу имеет он надо мной, но я молчу. Эрна скажет, что я неправильно веду себя с Томасом, что его надо уговорить, ведь он еще может внять голосу разума. Но я-то знаю: наши с Томасом отношения не имеют с разумом ничего общего. Если я объясню ему все как есть, он оскорбится, что я отказываю ему в том, в чем не отказала еврею. И не просто оскорбится, но взбесится и будет искать способ отомстить. И тогда его уже ничем не остановишь.

Я решаю переменить тему:

– Как там Киндертранспорт? Новости есть?

Лицо Эрны светлеет.

– Да, есть кое-что хорошее. Англичане подняли возраст детей с четырнадцати до шестнадцати лет, так что через несколько недель все кузены Вальтера смогут уехать вместе. – Ее улыбка гаснет. – Правда, есть и минус: огромная очередь. И американцы проголосовали против аналогичной программы. Кто-то из родственников президента Рузвельта и жена главы иммиграционной службы высказались так, что двадцать тысяч очаровательных ребятишек очень скоро превратятся в двадцать тысяч уродливых взрослых.

– Надо же было такое ляпнуть.

– Вот именно. Знаешь, Хетти, что я хотела тебе сказать. Мы очень мало что можем сделать, на большее у нас просто не хватает сил, поэтому не надо… очень уж втягиваться во все это.

– Почему? Ты же втянулась.

– Да, но только совсем чуть-чуть. Знаешь, шайки ведь разогнали, даже разгромили, вожаков посадили в тюрьму. Так что с каждым днем все становится страшнее и хуже.

Что-то во мне надламывается, когда я вспоминаю папины слова о шайках Лейпцига. Значит, мы бессильны.

– Да, знаю. Ты права.

Эрна похлопывает меня по руке, и мы вместе заходим в школу.

15 марта 1939 года

Сегодня тот самый день. Который час – я не знаю. Да и вряд ли это важно. Если бы только можно было выбросить эту мысль из головы, подумать о чем-нибудь другом. Маме я сказала, что мне нездоровится и в школу я не пойду. Ей все равно, в школе я или дома. Для меня школа ничего уже не значит, а мама в последнее время так погружена в себя, что ее ничто по-настоящему не трогает. Полуденное солнце светит прямо в окно, его лучи яркими квадратами лежат на коврике у моей кровати, зажигая на нем яркие цветовые пятна. Я перекатываюсь на спину и гляжу в потолок. Все мои мысли об одном и том же.

Сегодня у человека, которого я люблю больше жизни, свадьба, но не со мной.

Моя рука подкрадывается к животу и ложится на его мягкий изгиб. Я не убираю ее – пусть лежит. Под пальцами я ощущаю легкий трепет, точно бабочка бьет крылышками изнутри. Я быстро поворачиваюсь на бок – биение крылышек прекращается. Медленно перекатываюсь обратно, кладу руку на живот. У меня замирает сердце. Вот оно, опять. Частый пульс бьется под кожей. Как будто гадкое насекомое заползло туда и теперь стук, стук, стук – выстукивает себе путь на свободу.

Его оставил там Вальтер.

Я застываю в неподвижности: рука на животе, звон в ушах. В сотнях, а может, и в тысячах километров отсюда Вальтер женится, а я здесь ношу в животе его ребенка.

Нет больше смысла оправдывать чем-то еще мои налившиеся груди и округляющийся живот. Я на пятом месяце беременности.

Дрожащими руками я достаю письмо Вальтера. Оно хранится между страницами моего дневника. Бумага истончилась до того, что даже перестала шуршать, так часто я его перечитывала. Но сейчас я смотрю только на адрес почтового отделения в конце текста. Он сказал писать туда, если возникнет необходимость.

Хотя вряд ли он имел в виду необходимость такого рода.

Пытаюсь представить, как он выглядит сегодня. Двадцать лет, все еще впереди. Волнуется он? Нервничает? Печалится из-за того, что рядом нет никого из близких? Задумался ли обо мне хоть на миг? Но ведь с ним Анна. Та безликая девушка, о которой я не знаю ровным счетом ничего и которой выпало счастье шагнуть в будущее с лучшим из людей. Наверняка на ней нарядное платье, волосы завиты в локоны и уложены в прическу, глаза и все лицо светятся от счастья, плоский живот пуст. Надолго ли? А когда она с волнением и радостью ощутит в себе трепет новой жизни, то с ней будет радоваться и он.

Ненависть бьется во мне, как пульс. А вместе с ней страх.

Я заставляю себя встать с постели и начать одеваться. Медленно, без всякого энтузиазма. Усталость пронизывает мое тело до костей. Особенно тщательно я выбираю юбку – более широкую, чем предпочла бы раньше, со складками, которые прикрывают мой растущий живот.

Что же мне теперь делать?

– Почему ты не была сегодня в школе?

На пороге стоит Эрна. Лицо строгое, губы поджаты, обычной улыбки как не бывало.

– Просто нехорошо себя чувствую, вот и все.

– Ты никому не сообщила, но это ладно, я тебя прикрыла.

– Никому нет дела, там я или нет.

– Не исключено, что и никому. Но, раз уж я пришла, может, ты все же впустишь меня в дом или будем говорить на крыльце?

Я широко распахиваю дверь, и мы поднимаемся ко мне.

Едва за нами захлопывается дверь, как я принимаюсь рыдать. Слезы льются потоками – целый ливень жалости к себе.

– Что такое? Хетти, в чем дело?

Эрна обеими руками обнимает меня и прижимает к себе крепко, как ребенка. Но рыдания вырываются из меня с такой силой, что я просто не могу отвечать и только трясу головой.

– Пожалуйста, расскажи, что стряслось? – упрашивает меня Эрна.

– Я…

Но что я могу ей сказать? Как признаться в ужасном позоре? У меня в животе еврейский зародыш, прямое доказательство того, что я совершила грех более тяжкий, чем убийство, – осквернила чистоту своей крови.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Тише, тише, что бы ни случилось, это не может быть так ужасно. – Изображая веселье, она подводит меня к окну, усаживает на сиденье и гладит по волосам.

Постепенно мои рыдания стихают и слезы перестают течь. Но я так измучена, что едва могу говорить.

– Он сегодня женился, – с трудом произношу я.

– О Хетти…

– А еще мне надо как-то избавиться от Томаса. Он придет в воскресенье, а я просто не могу его видеть. Но я боюсь, Эрна, очень боюсь, что, если я отвергну его, он разболтает всем, что однажды видел, как я целовалась с Вальтером. Я никогда тебе об этом не говорила, но именно этим он меня и держит.

– Так ты поэтому с ним гуляешь? Потому что боишься, что он тебя выдаст? О Хетти, он не будет болтать. Не посмеет. Кроме того, Вальтер давно уехал, так что доказательств у него нет. Его слово против твоего. – Эрна усмехается. – Ну же, все действительно не так плохо. Подумай сама, кому из вас двоих больше поверят? Я, конечно, понимаю, ты переживаешь из-за Вальтера, но дело сделано, и надо жить дальше. И Карл умер, а тут еще Томас дышит тебе в затылок. Это уж явно слишком. – Эрна расправляет плечи. – Ну вот что, – твердо говорит она. – От Томаса мы избавимся, по крайней мере на время. А потом он уйдет в армию и окончательно от тебя отстанет.

– И как же мы от него избавимся? – Я вытираю глаза, сморкаюсь. Голова раскалывается.

– Предоставь это мне. Я скажу ему, что ты еще не пришла в себя после Карла и не можешь пока ни о чем думать, так что пусть он оставит тебя в покое на пару недель, а лучше месяцев. Так мы его и не обидим, и от тебя отвадим. Как тебе такой план?

Я медленно киваю. Так у меня будет время и возможность подумать, что делать с той бедой, в которую я попала. А может, само пройдет. Бывают же у людей выкидыши, правда? Сколько раз я о таком слышала. Может, у меня тоже так случится, и тогда все снова будет в порядке. И очень хорошо, если Томас пока меня не увидит. Он так и ест меня глазами, наверняка скоро заметит.

А заметив, тут же сложит два и два и сообразит, кто отец.

– Спасибо тебе, Эрна. Ты настоящая подруга.

– Ерунда. – Она стискивает мою руку. – Просто я хочу снова видеть твою улыбку, милая Хетти.

Когда Эрна уходит, я достаю дневник и сажусь с ним у окна. Мягкие подушки привычно согревают спину и ноги. Куши тоже запрыгивает и калачиком сворачивается у меня под боком, радостно молотя хвостом. Несколько раз проведя рукой по его шелковистой шубке, я начинаю писать.

Я знаю, теперь ты женатый человек, но я все равно никогда не перестану думать о тебе, милый Вальтер. Да это и невозможно – перестать думать о тебе теперь, когда ты стал частью моей жизни. И вряд ли это когда-нибудь изменится, сколько бы времени ни прошло. Сегодняшний день был для меня пыткой. Почему – незачем объяснять. Но теперь, когда все закончилось, я ощущаю странное спокойствие неизбежности. Как будто с началом твоей новой жизни моя жизнь кончилась. Но я все равно надеюсь, что ты счастлив, правда, и, главное, что ты в безопасности. Вот почему я приняла сегодня решение. Ты ничего не узнаешь. То, что произошло со мной, я сохраню в тайне от тебя, потому что так ТЕБЕ будет лучше. А это для меня самое главное. Моя любовь к тебе не имеет ничего общего с эгоизмом. Буду молиться, чтобы моя проблема разрешилась сама собой. Потому что, если этого не произойдет, я обречена. Может быть, зря я в тот вечер не поддалась Томасу, когда он так забылся. Может быть, лучше было пройти через это до самого конца, чтобы его запутать. Но теперь уже поздно. Слишком поздно. Никто мне не поможет. Так что, пожалуйста, Господи, если Ты есть, прошу Тебя, облегчи мою ношу. Сделай так, чтобы моя проблема ушла сама собой.

16 марта 1939 года

– Я готовлю проект по заданию герра Мецгера, – на перемене сообщаю я библиотекарше.

Та кивает и ведет меня в раздел естественных наук в самом конце библиотеки.

– На какую тему? – спрашивает она.

– Наследственные заболевания и аборт, – отвечаю я как можно более равнодушно.

Библиотекарь ловко снимает с полок несколько книг и несет их к большому столу в центре комнаты.

– Этого должно хватить. Если не хватит, то есть еще несколько.

– Спасибо, – улыбаюсь я ей, а сама стараюсь втянуть посильнее живот.

Сажусь и начинаю листать принесенные брошюры. В них мало полезного. Аборт можно сделать, если мать является носителем заболевания, передающегося генетическим путем, или если она относится к нежелательной расе. Во всех остальных случаях это невозможно. Я рассматриваю жуткие изображения самой процедуры. Металлическая проволока, катетеры, а еще отравления и истечение кровью как самые распространенные осложнения. Пока я с ужасом разглядываю иллюстрации, моя рука непроизвольно опускается на живот.

Подняв голову, я встречаю взгляд библиотекаря.

– Ну как, нашла то, что искала?

– Да. Спасибо вам большое. Вы мне очень помогли. – Я захлопываю книгу.

Позже, на уроке, голос фрау Шмидт жужжит, как бьющаяся в стекло муха, но я не разбираю слов. Меня по-прежнему тошнит от тех иллюстраций, а еще оттого, что я вдруг поняла: мне не только не хочется обрывать эту маленькую жизнь внутри меня, напротив, я чувствую, что готова ее защищать.

– Давай, Хетти, быстрее! – вопит Эрна, вытянув руку за эстафетной палочкой и подскакивая на месте.

Усилием воли я заставляю себя ускориться. Обычно я легко обгоняю Аву и Герду, но сегодня ноги у меня точно свинцом налились, и я не могу бежать даже наравне с ними. Мы огибаем поворот, и я прихожу последней. Хватаю воздух ртом, как рыба, и все равно задыхаюсь. Спотыкаясь и едва не падая от изнеможения, я протягиваю палочку Эрне. Та хватает ее и изо всех сил несется к финишу, ее длинные ноги легко сокращают разницу между ней и лидером гонки.

Голова у меня идет кругом. В ушах звенит, перед глазами все расплывается, вертится – и вдруг наступает темнота…

– Герта? Герта? Приведите медицинскую сестру, кто-нибудь!

Чьи-то руки приподнимают мою голову, перекатывают меня на бок.

Я инстинктивно сжимаюсь в комочек. Голова болит так ужасно, что у меня вырывается стон.

Еще чья-то рука опускается мне на плечо и тянет.

– Не надо, – бормочу я. – Оставьте меня. – Стряхнув с себя чужую руку, я сворачиваюсь еще плотнее, пряча от чужих взглядов живот.

– Хетти, ты в порядке? Хетти, ты меня слышишь? – Откуда-то издалека доносится до меня голос Эрны.

– Она потеряла сознание!

– С ней все хорошо?

– Никогда раньше такого не было!

– Отойдите, дайте ей дышать! – Голос громкий, командный. – Герта Хайнрих? Ты меня слышишь?

Я разлепляю веки. Надо мной нависает школьная медсестра. Веки опускаются снова. Пожалуйста, только не это. Она-то сразу все поймет.

– Да, – слышу я свой голос. – Со мной все хорошо.

Собрав все силы, я сажусь. Сердце колотится, меня бьет дрожь.

– Пожалуйста, успокойтесь, – говорю я всем вокруг. – Я не знаю, что случилось, просто вдруг немного…

– Голову между коленей! – командует медсестра.

Делаю, как она велит, с радостью обхватив колени руками и опустив голову – только бы никто не увидел мой живот. Чувствую, как медсестра сверлит меня взглядом.

– Те самые дни, да? – спрашивает она вдруг, отрывисто и деловито.

– Да, да, наверное, в них все дело, – киваю я, хотя сердце продолжает стучать, как молот, зато голова кружится уже не так сильно, и я рискую приподнять ее и оглядеться.

Кто-то протягивает мне стакан воды и сладкое печенье. Надо же, как у меня, оказывается, было сухо во рту.

– Мне уже гораздо лучше, – говорю я, выпив воду, и почти не вру.

– С молодыми девушками такое случается, – со знанием дела заявляет медсестра и добавляет: – Иди домой и ложись в постель. В школе не появляйся, пока не отдохнешь как следует.

– Я провожу ее до дома. – Эрна помогает мне встать. – Хетти, прости, что я накричала на тебя за то, что ты медленно бежала. Я же не знала…

Ее глаза устремлены на мой живот. Я вдруг замечаю, что прикрываю его ладонью, и моя рука виновато повисает вдоль тела.

– У тебя что, судороги? – спрашивает она шепотом.

Я киваю. Сжимаю губы, подавляя желание заплакать.

– Говорят, это верный признак того, что женщина не бесплодна. Судороги при этом деле, – замечает медсестра.

– Вставай, пойдем домой. – Эрна протягивает мне руку, помогает подняться.

Девочки одна за другой теряют ко мне интерес и отходят.

Опираясь на Эрну, я медленно иду с ней к зданию школы.

Пронесло. Но наверняка ненадолго, скоро кто-нибудь догадается. Близящаяся неизбежность катастрофы давит на меня своим грузом. Я, как погребенная заживо, куда ни повернусь, всюду натыкаюсь на стену.

11 апреля 1939 года

Милая Хетти!

Я знаю, ты не хочешь, чтобы я к тебе приходил. Эрна сказала, тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Я дал его тебе, сколько мог, – целый месяц. А потом мне подумалось, вряд ли тебе станет легче, если ты будешь все время сидеть дома одна и грустить. Чтобы пережить смерть брата, тебе надо развлекаться, бывать в хорошей компании. Так что в ближайшее воскресенье я за тобой зайду. Отказа не приму. Я могу сделать тебя счастливой, Хетти, я знаю. И сделаю.

Преданный тебе,

Томас

Скомкав письмо, сую его в карман юбки и ухожу к себе. Захлопнув дверь, я шарю по поясу юбки у себя на спине. Но крючки такие мелкие, что мои пальцы то и дело соскальзывают, и расстегнуть юбку никак не удается. «Так, отдышись. Не спеши», – командую я себе. Наконец, один за другим, крючки расстегиваются. Я пришивала их сама, две недели назад, когда пуговицы окончательно перестали входить в петли.

Какое же это блаженство – расстегнуться. Юбка соскальзывает на пол, я расстегиваю блузку и выпускаю на свободу живот. За целый день в школе, втянутый и сжатый тугим поясом, он начинает болеть. Я смотрю на выпуклость пониже талии. На ней глубокие красные отметины от пояса юбки, они еще долго не пройдут. Пять месяцев. Теперь я чувствую его постоянно. Не пульсацию, похожую на биение крыльев бабочки, а полновесные толчки двух крохотных ножек. Скоро я больше не смогу его прятать.

Слезы текут из моих глаз. Сколько их я уже пролила, и все без толку. Сжав кулаки, я решительно вытираю ими глаза, так нажимая костяшками пальцев, что становится больно. Ну и пусть. Так мне и надо.

Босая, я подхожу к окну и опускаюсь на сиденье, подложив под спину подушку, а ноги с облегчением вытягиваю вперед. Вишня за окном снова в цвету. В этом году нежных бело-розовых цветочков на ней так много, что тонкие молодые веточки прогнулись под их тяжестью. Как жаль, что я не дерево. Оно не знает человеческой боли. Живет себе и не думает о сапогах немецких солдат, вовсю марширующих по землям Восточной Европы. Папа говорит, что война неизбежна. Война для уничтожения евреев.

Внутри у меня все холодеет. Что же будет с крохотной жизнью, которая скребется и ворочается у меня внутри? С ребенком-мишлингом, чья еврейская кровь считается настолько отвратительной, что уже с момента рождения ставит под угрозу само его существование в этом мире. А может быть, и мое тоже. Я думаю о Хильде Мюллер, о том, как я презирала ее за распутное поведение похитительницы мужей. И вот я сама стала такой. Даже хуже. Потому что у мен я нет мужчины, который дал бы мне квартиру, деньги и любовь. Ну и пусть Хильда делит моего папу с мамой, главное, что хотя бы часть его принадлежит ей.

Как же мне не хватает Вальтера! Зажмурившись, я каждой клеточкой своего тела пытаюсь вновь вызвать его образ. Вижу его лицо, волосы, улыбку… Чувствую прикосновение его ладони, запах кожи. Вот я плыву в его объятиях. Вокруг бурлит вода, но мне не страшно. После долгого одиночества я наконец в безопасности…

Дверь распахивается почти неслышно. Открываю глаза, поворачиваю голову и вижу маму. Она идет ко мне и что-то говорит. Все происходит, как в замедленной съемке.

– Я тебя трижды звала. Почему ты не отвечаешь?

Она умолкает. Смотрит мне в лицо, потом переводит взгляд на мой круглый выпирающий живот.

В голове у меня что-то щелкает, и все вдруг начинает происходить очень быстро. Подтянув колени к груди, я обхватываю их руками, надеясь спрятаться. Поздно. Мама окаменела с открытым ртом – хочет что-то сказать, но слова, видимо, не идут. Ее широко раскрытые, немигающие глаза устремлены на меня.

Воздух в комнате вдруг напитывается электричеством. Время останавливается.

– Герта? – хриплым шепотом спрашивает мама. – Это что… ты что… в беде?

Часы опять начинают тикать, и время возобновляет свой ход. Подобно воде, которая неудержимо уносится в трубу, как только вынут пробку из слива, мои страдания устремляются из меня наружу с обильными, ничем не сдерживаемыми слезами.

– Да, да, да… я в беде. В ужасной беде.

Наконец-то. Кто-то еще знает, кроме меня, и мое облегчение безгранично.

Я в дневной гостиной, сижу, подобрав под себя ноги, затерянная между пухлыми подушками большого кресла. На мне халат, в руках большая чашка горячего какао с жирной молочной пенкой.

Вере и Марго, нашей новой кухарке, сказали, что я заболела. Обе изобразили на лицах тревогу, приличествующую случаю, хотя на самом деле им плевать. Они же не Берта. Господи, как мне ее не хватает!

Мама расхаживает взад-вперед по комнате. Ее взгляд нервно перебегает с предмета на предмет. Две прядки волос выбились из обычно аккуратного пучка и повисли над ушами. Талия, подхваченная облегающим платьем, невообразимо тонка; безупречно скроенная юбка при каждом шаге обрисовывает длинные, стройные бедра. Даже представить не могу маму беременной. Да еще дважды.

Проходя мимо кофейного столика, она порывисто наклоняется и хватает с него пачку сигарет и спички. Закуривает на ходу и продолжает метаться по комнате, держа на отлете руку с сигаретой, зажатой между указательным и средним пальцем. Вторая рука упирается в талию. В последний раз я видела ее такой возбужденной в тот роковой октябрьский день, который навсегда изменил нашу жизнь.

Вдруг мама останавливается прямо передо мной и опускается на краешек дивана:

– Ради всего святого, Герта! За что? Мы ведь столько уже пережили. За что ты устроила нам еще и это?

– Мне очень жаль…

– Глупая девчонка! Глупая, глупая девчонка! – Несколько раз она ударяет кулаком по подлокотнику дивана. – Я не научила тебя вести себя как подобает…

– Мама, прости меня, – сквозь слезы выдавливаю я. – Мне и правда очень жаль.

– Еще бы, – говорит она севшим голосом. – Ему ведь придется жениться на тебе. Надеюсь. Он знает?

– Кто? – шепчу я.

– Чертов папаша! – почти выплевывает она. – Кто же еще? Господи, какой стыд! А ведь ты могла бы сделать прекрасную партию. Томас – я так полагаю, это он, – совсем не то, что мы с папой имели для тебя в виду. Как же он будет разочарован! Но ничего уже не поделаешь. Кстати, ты тоже можешь забыть все свои мечты насчет экзаменов, университета, работы. Надеюсь, ты это понимаешь? – Дрожащей рукой она подносит ко рту сигарету, глубоко затягивается, щуря глаза.

– Я не знаю, кто его отец.

– Что?! – взвивается мама, уставившись на меня как на помешанную. – Господи! Что значит – не знаю? Сколько же парней у тебя было, ты, грязная шлюшка? – Мама почти визжит, она на грани истерики.

– Я не это имела в виду. Конечно, я знаю, от кого этот ребенок. Но не скажу.

– Господи боже мой, это еще что за новости?!

– Мамочка. Мне так жаль…

– Ну тогда напиши ему сама, этому как-его-там. И побыстрее. Ему еще предстоит оправиться от шока. С другой стороны, – она глухо смеется, – мог бы подумать о последствиях, прежде чем сделал это с тобой. Разве нет? Глупые они, эти мужчины. Никогда ни о чем не думают, а? Хотя нет, они, конечно, думают, да только все мысли у них об одном и том же. – Она трясет головой, одно колено у нее начинает подпрыгивать.

Я прячу лицо в ладони.

– Герта, ты должна рассказать мне, кто его отец.

– Не могу.

– Не смеши меня, Хетти! Речь идет о серьезных вещах. Ты должна назвать мне имя этого человека и выйти за него замуж.

– Ты не понимаешь. Я не могу, физически.

Мамино колено замирает.

– Кто, черт возьми, отец?! – визжит она, приближая ко мне красное от гнева лицо. – Ты хотя бы представляешь, что скажет отец, когда узнает?

Она замахивается, чтобы ударить меня. Я отворачиваюсь. Никогда еще не видела ее в таком гневе. Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза, но вот она вскакивает и, завывая, точно волчица, снова пускается в забег по комнате.

Я сижу, уставившись в пол. Геометрический орнамент ковра под кофейным столиком плывет у меня перед глазами, цвета мешаются. Кирпично-красный. Оливковый. Жженая охра. Желтоватый верблюжий.

– Прошу тебя, Хетти. Я ничем не смогу тебе помочь, если ты не назовешь имя. Ну же, давай… – Настроение изменилось; теперь мать уговаривает меня, упрашивает.

– Не могу.

– Тогда хотя бы объясни прочему?

Я поднимаю голову, смотрю на нее. Вижу устремленные на меня большие встревоженные глаза, напряженный взгляд. Отрицательно мотаю головой, и слезы снова подкатывают к горлу. Тень ужаса накрывает ее лицо.

– Ох, Герта, – шепчет она, – он что, женат?

– Нет, мама.

Хотя он ведь и правда женат.

Кровь стынет у меня в жилах. Папа до конца недели в Дрездене, что, в общем-то, не мешает ему быть сейчас с любовницей и новорожденным сыном, а не трудиться в качестве офицера СС на благо Германии, как считает мама.

Одна ложь громоздится на другую, та – на третью. Неправда и фальшь наслаиваются, постепенно образуя гору: так из слоев мокрого песка растет замок, но время пройдет, песок высохнет, и замок сначала накренится, а потом рассыплется.

16 апреля 1939 года

Когда в воскресенье утром, прогуляв Куши, я возвращаюсь домой, то сразу слышу голоса родителей: они в гостиной, разговор идет на повышенных тонах. Дверь приоткрыта, и я, притаившись за ней, слушаю.

– Честное слово, Франц, я понятия не имею, кто виновник. Вообще, я потрясена ее поведением. А главное, я не могу понять, почему она отказывается называть его имя. Зачем покрывает его. Наверное, он женат… – Наступает пауза. – Это я во всем виновата. Надо было уделять ей больше внимания. Но потеря Карла так меня подкосила… – Мамин голос прерывается.

– Нет, Елена. Это не твоя вина. И я слишком хорошо знаю, почему она не хочет называть его имя. – Голос папы жжет, точно кислота, и внутри у меня все сжимается.

– Ты знаешь его?

– О да! И дело обстоит куда хуже, чем ты можешь представить.

– Франц, скажи мне! Что может быть хуже, чем роман с женатым мужчиной?

Папа фыркает. Я закрываю глаза. Чувство такое, будто я лечу в пропасть. Прислонившись к стене, чтобы не упасть, я едва дышу от ужаса. Под моими сомкнутыми веками появляется Вальтер. Его присутствие успокаивает. Придает силы.

– Бога ради, скажи мне!

– Это тот жид. – Папин голос звучит угрожающе низко. – Гаденыш, который то и дело ошивался у нас в доме. Мы терпели его, обходились с ним по-доброму, и вот чем он отплатил нам за все! – (Мама вскрикивает, видение Вальтера исчезает, и я резко открываю глаза.) – Карл предупреждал меня, но Герта клялась, что это неправда. И я лично помог этой свинье покинуть страну. Будь он сейчас здесь, я задушил бы его собственными руками. Как представлю себе, как он ее насилует. Это… это…

Набрав полную грудь воздуха, я решительно распахиваю дверь.

Они смотрят на меня. Оба. Тряпичная кукла-мама с выпученными глазами. И папа.

Ах, папа, папа, ты все лжешь, изворачиваешься. Тебе, наверное, кажется, что ты не такой, как я, но на деле мы очень похожи.

Не опуская головы, я встречаю его взгляд, полный ненависти.

Его ярость обрушивается на меня, неудержимая, словно ураган.

– Ты мерзкая, грязная… как ты могла? Гнусная тварь! Меня тошнит от тебя… опозорены… гибель! – выплевывает он бессвязные слова мне в лицо.

Вдруг он подается вперед, я отступаю, но поздно. Оплеуха обрушивается на меня, такая мощная, что я, потеряв равновесие, падаю. В полете цепляюсь головой за край стола. Приземлившись на четвереньки, я тут же сворачиваюсь в клубок, чтобы защитить живот.

Он возвышается надо мной: лицо в красных пятнах гнева, глаза – как два пулевых отверстия в складках обрюзгшей плоти, злые, черно-синие. Мама хватает его за руки и кричит:

– Перестань, Франц, пожалуйста, перестань!

– Это не Вальтер! – во весь голос кричу я. – Он никогда не прикасался ко мне, клянусь!

– Врешь, лживая маленькая сучка! – Он стряхивает с себя маму. – Ты и сама стала как они: лжешь, строишь козни, манипулируешь. Отца родного шантажировала! А сама-то кто – грязная шлюха, и ничего больше!

Он заносит ногу для пинка, но я оказываюсь проворнее и успеваю откатиться в сторону.

Если дать ему волю, он пнет меня прямо в живот, ногами выбьет из меня младенца.

– О чем ты, Франц, как она могла тебя шантажировать? Ты что, спятил? – Мама снова хватает его за руки. – Вставай, Хетти, вставай, и вон из комнаты, немедленно.

Папа пытается ее стряхнуть, но она вцепилась в него так, словно от этого зависит ее жизнь. Я хватаюсь за стол и, опираясь на него, встаю. Голова трещит, когда я, пошатываясь, иду к двери, которая оказывается открытой. Кто-то стоит в коридоре и смотрит. Кто это? Вера? Еще одна любопытная тварь. Растреплет теперь все своим подружкам-горничным, таким же глупым гусыням, как она сама, и к завтрашнему утру в округе не останется дома, где не будут знать нашей постыдной тайны.

Но это не Вера. Этот человек гораздо выше ростом. К тому же это мужчина. Дверь широко распахивается, и входит Томас – худой, угловатый.

Только его мне и не хватало. Господи, лучше бы мне умереть!

Теперь он знает всю правду, к тому же ему есть чем подтвердить подозрения папы. Смерив меня долгим взглядом, Томас поворачивается к моим родителям.

– Герр Хайнрих, фрау Хайнрих. Хайль Гитлер! – приветствует их он; на нем лучший воскресный костюм. – Простите, что я случайно стал свидетелем этой сцены. Входная дверь была открыта, а когда я позвонил, никто не вышел. Мне хотелось сделать Хетти сюрприз, прийти пораньше и повести ее обедать.

Томас снова смотрит на меня долгим взглядом. Я, наверное, похожа сейчас на пугало: одежда наперекосяк, волосы растрепаны, струйка крови возле уха.

– Хетти, тебе помочь? Все в порядке?

Папа, как шар, из которого выпустили воздух, рушится на диван и закрывает лицо руками.

– Все, мне конец, – шепчет он.

Томасу отвечает мама:

– Мне очень жаль, но сейчас неподходящее время. Герта попала в беду, и… – Она умолкает.

Скользнув взглядом по моему животу, Томас снова смотрит мне в глаза. Что он в этот момент думает, понять невозможно – его лицо непроницаемо. Да и какая разница?

– Она отказывается назвать имя отца, п-по-этому…

Мама заикается, трет руки и поворачивается к отцу, словно спрашивает у него разрешения говорить о таких вещах с посторонним. Но он сидит, спрятав лицо в ладони, и молчит.

Воспользовавшись затишьем, я осторожно ощупываю липкий комок, который образовался у меня на виске. Томас делает шаг и берет меня за руку.

– Глупышка моя, – произносит он спокойно, – почему же ты им не сказала? Этот ребенок от меня, ясно? – твердым голосом добавляет он и улыбается всем нам.

Даже папа вскидывает голову. Все трое мы смотрим на Томаса.

Солнце поднялось выше, и комнату заливает яркий свет. Воздух как будто остановился. Мама с папой молчат. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Смотрю на Томаса в упор, хочу увидеть его лицо. Но он смотрит только на папу. Щеки раскраснелись, вечно заляпанные очки съехали на середину носа. Томас поправляет их – тем же движением, что и в детстве. Потом сглатывает – острый кадык подпрыгивает и опускается. На его лице я различаю мелкие белые прыщики. Не герой, конечно, но сейчас это лицо для меня дороже и роднее всех лиц на свете.

– Простите, что все так вышло, герр Хайнрих, – говорит Томас. – Я думал сказать вам все сам. Мы с Хетти, конечно, поженимся, и чем скорее, тем лучше, верно, милая? Мое арийское происхождение безупречно. Все бумаги у меня есть. Ни капли еврейской крови в моих жилах, так что в разрешении на прохождение теста нам не должны отказать. – Он поворачивается ко мне. – Я хотел отвести тебя куда-нибудь пообедать, милая.

Папа и мама смотрят на нас, будто немые. Переглядываются.

Мама нервно смеется:

– Но, Герта, я ничего не понимаю. Почему ты сразу не сказала, что это Томас? К чему все эти секреты?

Все случилось так быстро. Я не успеваю придумать ответ.

За меня отвечает Томас:

– Это все я виноват. Я велел ей молчать. Я не ожидал. Не планировал становиться отцом в семнадцать лет! Сначала мне было стыдно, но потом я подумал хорошенько, и теперь я счастлив, что все так вышло. Я всем сердцем люблю вашу дочь, герр Хайнрих.

Хоть это, по крайней мере, правда.

Папа, который все это время задумчиво наблюдал за Томасом, вдруг точно проснулся. Взглянув на маму, он встает, подходит к Томасу, жмет ему руку. Даже начинает улыбаться. И мама тоже.

– Ну, ну! – восклицает папа. – Новость действительно чудесная. Правда, Герта доставила нам несколько неприятных минут, но это все в прошлом. Конечно, тебе придется показаться доктору, Герта, но если Томас ручается за свое отцовство, то ничего страшного. Это надо отпраздновать. Моя дочь выходит замуж и скоро родит нам внука, первого из многих! Надо выпить! Полагаю, выпить по такому случаю в одиннадцать сорок пять утра не будет считаться слишком дурным тоном? Томас, что ты будешь?

Мне надо сесть. Я вся дрожу. Мама опускается на диван рядом со мной, массирует спину, суетится над шишкой у меня на голове. Звонит в колокольчик, вызывая Веру, и, когда та приходит, велит ей принести льда, чистое полотенце и йод для обработки ссадины.

Папа и Томас уже раскурили по сигаре и чокаются бокалами с шампанским.

Перед моими глазами мелькают картинки новой, неожиданно обрушившейся на меня жизни, которая кажется мне сном. Отдельная квартирка, где мы живем с Томасом. Я – его жена. У нас ребенок. Его отец – Вальтер. Значит, его частичка будет со мной всегда. Положив руку на живот, я впервые с начала моей беременности представляю себе будущее, в котором этому крошечному существу, поселившемуся у меня внутри, ничего не угрожает. Хетти и Томас. Томас и Хетти. Звучит ужасно…

Неужели он и вправду так сильно меня хочет?

Я даже вздрагиваю, когда до меня доходит истинное значение этой мысли.

И все же он дает шанс мне и ребенку Вальтера. За него я и хватаюсь, как утопающий за соломинку.

Мама настаивает, чтобы мы остались пообедать у нас, а не уходили из дому. Папа, разгоряченный шампанским и вином, приходит в хорошее настроение.

– Послушай меня, молодой человек, я тоже начинал с малого, – говорит он Томасу. – Ты доказал, что ты добрый и честный немец, несмотря на… на трудности, которые создавал твой отец. Ты продемонстрировал решимость. Твердый моральный дух. Я не сомневаюсь, что в вермахте дела у тебя пойдут на лад. Нам нужны такие юноши, как ты. Мне повезло, что у меня есть все это. – Он обводит рукой великолепие столовой. – Но я помогу тебе: буду оплачивать квартиру до тех пор, пока ты сам не встанешь на ноги. – Он переводит взгляд на меня. – И мама будет рядом, поможет с ребенком. Это пойдет ей на пользу, отвлечет сам знаешь от чего… Что-то светлое…

После обеда мы с Томасом идем погулять в Розенталь. Мне страшно наедине с Томасом. И странно. Прохожие, которых мы встречаем, видят в нас милую молодую пару: гуляем, держась за руки, влюбленные друг в друга по уши, вот и ребеночек скоро подоспеет. Идеальная немецкая семья.

Если бы они знали правду.

– Сегодня теплее, чем я думала, – говорю я на ходу. – Надо было накинуть шаль, а не пальто.

Томас не отвечает.

Вторая попытка.

– Деревья уже совсем зеленые. Как думаешь, лето будет жарким?

Болтаю, сама не знаю что, лишь бы не молчать.

Садимся на скамью, лицом к озеру. Невысказанное висит между нами с тех пор, как мы вышли из дома.

Грязная шлюха. Дрянь. Ты осквернила кровь. Это во мне проснулся давно забытый голос.

Томас в глубокой задумчивости наклоняется и подбирает с тропинки кусок гальки. Вертит его в руках, поглаживая плоские, чуть поблескивающие каменные бока.

Я в третий раз нарушаю молчание:

– Я знаю, какую боль причинила тебе, Томас, и очень жалею об этом. Я постараюсь стать тебе хорошей женой, самой лучшей. Я буду так же добра к тебе, как ты ко мне. Но я хочу понять. Зачем ты это делаешь?

Он вздыхает, с силой выпуская из легких длинную струю воздуха, и крепче сжимает гальку в руке.

– Потому что я должен тебя спасти. Ты падший ангел. То, что с тобой случилось, ничего не меняет. Даже наоборот, теперь ты особенно нуждаешься в спасении. – И он поднимает глаза к небу так, словно видит парящие над ним сонмы ангелов.

– Томас, не надо так. Какой я тебе ангел… ты же не считаешь на самом деле…

Он снова смотрит на камень у себя в руках, его пальцы ласково поглаживают шершавые бока.

– Я пробовал не любить тебя. Старался изо всех сил, правда. Но это оказалось невозможно. И тогда я понял: высшая сила хочет, чтобы я любил тебя. И спас.

– От чего меня нужно спасать?

– От еврея. Он же тебя изнасиловал. Иначе и быть не могло. Ты не виновата. Когда я думаю об этом так, мне становится легче. И я не позволю ничему плохому случиться с тобой снова. Я стану твоим защитником. – Подняв руку, он зашвыривает камешек далеко в озеро. Описав в воздухе большую дугу, камешек с громким «плюх» падает в воду.

Мое сердце бьется сильнее. Чаще.

Томас трет руками лицо. Поправляет очки.

– Мне не нужна благодарность, – говорит он ровным, невыразительным голосом. – Я делаю это из любви к тебе. Но одну вещь ты должна понять, хотя ты, наверное, и так уже знаешь. – (У меня перехватывает горло.) – Ребенка быть не должно. Я не потерплю мишлинга в своем доме! Конечно, сначала тебе будет тяжело, но потом ты будешь благодарна мне, я уверен. – Его глаза скользят по моему животу, и я вижу, как его лицо затуманивает облако отвращения.

Сильный приступ тошноты вдруг накатывает на меня.

– Как это – не потерпишь ребенка? Что ты хочешь, чтобы я с ним сделала?

– Неужели ты и в самом деле думала, что я собираюсь растить этого жидовского ублюдка? Смотреть на него и вспоминать все, что было? Нет, Хетти, это невозможно, немыслимо.

– Но ты же сам сказал! Ты сказал маме и папе, что этот ребенок твой. Что ты женишься на мне из-за него. Зачем ты это сделал? Не понимаю. – Темная тень окутывает меня.

– Я хотел защитить тебя, а не ублюдка. Да и вообще, зачем он тебе? В смысле, ты ведь наверняка тоже хочешь… выпутаться из этого поскорее. Чтобы отдаться мне, целиком и полностью. У нас еще будут дети, наши собственные. Много детей.

Он хватает меня за руку и стискивает ее изо всех сил, но я не могу дышать – горло сжалось, я задыхаюсь.

Земля под моими ногами подпрыгивает и переворачивается, в глазах темнеет.

– Хетти?

Зрение возвращается ко мне, я снова вижу озеро.

– Ты в порядке? – Озеро заслоняет от меня узкое лицо Томаса, его глаза с тревогой смотрят на меня сквозь грязные очки. – Ш-ш-ш, – говорит он. – Молчи. Дыши глубже.

Я так и делаю.

Наконец дышать становится легче, и пульс понемногу успокаивается.

– И что же ты хочешь, чтобы я с ним сделала? – наконец спрашиваю я, усилием воли сохраняя спокойствие, не давая себе сорваться в истерику. – В смысле, как я избавлюсь от него, когда он родится? Мы ведь говорим о ребенке. Я что, должна завязать его в мешок и утопить, как котенка?

Никакой ты не спаситель. Такой же ублюдок, как они все.

– Нет, конечно, – смеется он. – Хотя, если честно, мне все равно, что с ним будет, лишь бы его не было. Существуют ведь разные приюты. Как раз для таких нежелательных детей.

– Но что мы скажем людям? Все ведь будут знать, что я беременна. Как мы объясним потом исчезновение ребенка?

– Как угодно. – Его голос вдруг становится грубым. – Скажешь всем, что он умер. С младенцами такое случается. Да он еще может умереть, если нам повезет. И тогда у нас будет одной проблемой меньше.

– Как ты можешь говорить такое? – не выдерживаю я. – Ведь речь идет о беззащитном ребенке. Кроме того, все было совсем не так, как ты думаешь. Вальтер – хороший человек. Мы с ним любили друг друга, а то, что мы сделали, – я сама этого хотела.

У меня опять перехватывает горло. Я не могу больше говорить. Только смотрю на Томаса в ужасе и жду от него хотя бы слова. Только бы он посмотрел на меня сейчас и сказал, что это была шутка, жестокая, неумная шутка. Ведь это же Томас, разве он может быть таким холодным?

Но Томас молчит, на меня не смотрит. Уголки его рта опущены, очки опять сползли с переносицы. Его вид становится мне ненавистным.

Все на свете имеет свою цену.

Рождение ребенка – цена, которую я должна заплатить за любовь Вальтера.

Потеря его – цена, которой требует Томас.

Что же выбрать? Заплатить – значит обречь себя на муки, не заплатить – тоже.

И все же мысль о браке с Томасом, о том, чтобы делить с ним жизнь и постель, наполняет меня ужасом.

Я смотрю на озеро и снова вспоминаю, как Вальтер спас меня из него когда-то.

Лучше бы он дал мне утонуть…

19 апреля 1939 года

– Почему ты избегаешь меня? – Телефонные провода не в состоянии скрыть обиду, звучащую в голосе Эрны. – Я не понимаю, Хетти. Пожалуйста, скажи мне, что я сделала. Если брякнула что-то, что тебя расстроило…

– Ты ничем меня не расстроила.

– Ну тогда так еще хуже – притворяться, будто ничего не случилось!

– Это правда, Эрна. Ты ничего не сделала.

– Тогда почему ты избегаешь меня целых три недели, Хетти? Тебя нет в школе. Я захожу к тебе, звоню. Но ты прячешься от меня, как зачумленная!

– Сейчас весенние каникулы, Эрна!

– Я знаю, но раньше мы встречались и в каникулы тоже!

Я пропускаю провод телефона сквозь пальцы.

– Приходи, – говорю я после недолгого молчания. – Сегодня днем, пока мамы не будет дома. Приходи в четыре.

И вешаю трубку. Скоро она в любом случае все узнает. Мама уже написала в школу, что я не вернусь после каникул.

Так что пусть лучше Эрна узнает все от меня.

Вера впускает Эрну в дом. Вот она поднимается по лестнице, торопливо идет по коридору. Я заставляю себя повернуться лицом к распахивающейся двери – постыдный бугор живота выпирает из-под платья. Затаив дыхание, я жду слов отвращения.

– Хетти?

Она делает ко мне шаг, глядя в лицо. Я инстинктивно прикрываю рукой живот, и ее взгляд следует за моим движением.

– Господи боже!

– Да.

– Так ты поэтому от меня прячешься?

– А что, это почти как чума!

– О Хетти! Как же? А кто отец?

– Ты еще спрашиваешь?

– Вальтер?

Я киваю и начинаю плакать. Крупные слезы одна за другой текут из моих глаз. Кажется, им не будет конца.

Эрна подходит, обнимает, и я рыдаю у нее на плече.

– Почему ты ничего не сказала?

– Не могла. Мне было так стыдно. Надеялась, что все как-то… пройдет.

– Но… сколько уже?

– Почти пять с половиной.

– Черт побери, Хетти, как же ты скрывала так долго?!

– Отчаяние помогло.

Она опускается на кровать, не сводя с меня глаз.

– Зря ты не сказала, – бормочет она. – Я бы что-нибудь придумала.

– Что? Чем бы ты мне помогла? Я обречена, вот и все тут.

– Что значит обречена?

Шмыгая носом, я ищу чистый платок в ящике комода. Нахожу, сморкаюсь, а после сажусь на кровать рядом с Эрной.

– Когда папа узнал, я думала, он меня убьет. Серьезно, он так меня ударил…

– О нет, какой ужас!

Я показываю ей корочку на ранке у виска и не совсем сошедшую шишку.

– Если бы Томас не вошел в комнату, думаю, он бы меня убил.

– Томас? Он же обещал держаться от тебя подальше.

– Он написал, сказал, что дал мне достаточно времени и в воскресенье придет, чтобы повести меня обедать в город. Короче, он явился в самый разгар жуткого скандала и заявил, что ребенок его.

– Что? Но зачем?

– Вот именно. Он, похоже, спятил. Вообразил, что я падший ангел, которого надо спасти. Заявил папе, что женится на мне. Сначала я даже обрадовалась. Конечно, я не хочу замуж за Томаса, но я подумала, что если это обеспечит безопасность ребенку Вальтера и если мы будем жить вместе, семьей, то у меня получится. – Я сглатываю. Перевожу дыхание. – Но он заявил, что я должна отказаться от ребенка. Отдать его в приют… Он сказал, что ни за что не будет растить мишлинга. Он заставляет меня отдать его! – Я снова начинаю плакать. – Как же я смогу? Я ненавижу Томаса, сам его вид мне противен, а ведь придется выйти за него замуж!

– Нет, не придется. Ты не обязана выходить замуж, если ты сама этого не хочешь, – говорит Эрна, обнимая меня одной рукой.

– Придется. Если я выйду за Томаса, то спасу себя, но пожертвую ребенком. А если останусь одна, то что? Папа выгонит меня из дому. Денег у меня нет, значит жить нам будет не на что. К тому же без подтверждения того, что отец ребенка – чистокровный немец… – Я даже не пытаюсь закончить фразу.

Эрна крепко обнимает меня, затем отпускает, встает и идет к окну. На улице пошел дождь. Я ложусь спиной на подушку, а голову кладу на изголовье. Живот, твердый и круглый, как небольшая дынька, выпирает из-под платья.

Эрна поворачивается ко мне:

– Надо сообщить Вальтеру. Если бы он узнал раньше…

– До того как женился? И чем бы это помогло мне? Его жизнь рухнула бы, как моя. Нет, Эрна, я не поступлю с ним так. В Англии он ничем мне не поможет, но если он не останется там из-за этого, то я ничем не помогу ему здесь. Поэтому я все решила. Я не хочу лишать его шанса на нормальную жизнь.

– Все это ужасно благородно, Хетти, но он имеет право знать. Это ведь и его ребенок тоже.

– Я не могу ему рассказать. Это все испортит.

– Может быть, предоставишь ему решать? Вдруг все окажется не так плохо, как ты думаешь? Вдруг и ты тоже сможешь уехать в Англию?

– И что тогда? Будем жить втроем, долго и счастливо? Вальтер и две его жены? Он сейчас живет с ее родителями и полностью зависит от их поддержки. Без них его живо выставят из Англии. Так что не смеши.

– Но ведь он уже там. Может быть, англичане пустят к нему ребенка, а с ним и его мать, вот ты и уедешь, ну не сейчас, так позже…

– Прекрати, Эрна! Ничего из этого не выйдет. Не могу я поехать в Англию, даже если он захочет. Что я там буду делать? Все, что я могу, – это попытаться спасти нашего ребенка от судьбы, которую уготовил ему Томас. И у меня есть всего несколько месяцев, чтобы найти решение. Пожалуйста, помоги мне его придумать.

– А что же мать Вальтера? Его тетя? Они не согласятся взять его к себе?

– Об этом я уже думала, но разве я могу взвалить на них еще и младенца? У них и так ничего не осталось. Они живут в еврейском доме на Гумбольдтштрассе. Я не могу отправить собственного ребенка в такое жуткое место. Их мужчины все еще в Бухенвальде, если вообще живы. На какую судьбу я обреку его? Да и вообще, с чего бы им помогать мне?

– И как же тогда?

– Выйду замуж за Томаса. Выбора все равно нет. Быть может, заполучив меня, он передумает насчет ребенка.

На лице Эрны я читаю подтверждение моим худшим опасениям.

Ребенок, в чьих жилах течет кровь еврея, обречен еще до рождения.

10 мая 1939 года

Время так тянется, когда его слишком много. В школу я больше не хожу, на собрания БДМ тоже. Ко мне почти никто не приходит. Минуты, часы, дни вытягиваются в одну нестерпимо длинную цепь ожидания. Прячась в своей комнате, я наблюдаю мир из окна. Так мой позор останется никем не замеченным, неизвестным. Лишь четыре человека во всем мире знают, что мой ребенок не переживет родов. Папа не дурак. Он сразу разобрался, кто настоящий отец. Просто ему выгодно, чтобы все оставалось шито-крыто и новость не попала в газеты. Вот почему он, мама и Томас готовят кончину моему ребенку втайне.

– Я уже готовлюсь, – бодро сообщает мне мама однажды утром, – к рождению ребенка. Папа не желает иметь с ним ничего общего, понятно почему. Кроме того, ему нельзя рисковать, его могут заподозрить в связях.

– И как ты готовишься?

– Подбираю приют. В этом я хорошо разбираюсь, ведь я сама работаю в детском доме.

– Ты устроишь его туда?

Значит, я смогу видеть его каждый день. И никто ничего не узнает. Во мне снова просыпается надежда.

– Разумеется нет! – отчеканивает мама, глядя на меня решительно. – Мой дом для расово чистых детей. А твой ребенок будет… Одним словом, он не пройдет проверку.

– Но… тогда куда? – Слова застревают у меня в горле.

– Есть один еврейский сиротский приют в Берлине. Я связалась с ним, анонимно конечно. Там согласны взять ребенка в обмен на большой денежный взнос. – Она стискивает зубы. – За деньги они пойдут на что угодно, – цедит она, – но нам это сейчас как раз кстати. Рожать ты тоже будешь в Берлине, в специальном родильном доме. Я тебя уже записала. Нельзя, чтобы тебя в твоем положении здесь видели, и тем более я не хочу, чтобы роды принимали акушерки из местных.

– Но, мама, пожалуйста. Ты не можешь меня заставить против моей воли. Это мой ребенок.

– Еврей.

– Какая разница! Это ведь малыш. Пожалуйста…

В дверь гостиной стучат, и мама поднимает палец к губам, призывая меня к молчанию. Я закрываю рот, и в комнату просовывается голова Веры.

– Пришел Томас, спрашивает фройляйн Герту, – объявляет она.

Я выдыхаю, сбрасывая накопившееся напряжение.

– Вера, скажи ему, что я уже иду, – умудряюсь спокойно произнести я. – Спасибо.

Мама спрашивает Веру еще о чем-то, та отвечает, но я уже не слушаю их. Думаю о своем малыше, о еврейском сиротском приюте, стараюсь не заплакать. Некоторое время я сижу, собираясь с силами, чтобы спуститься в прихожую.

Едва увидев меня, Томас расцветает улыбкой:

– Чем бы ты хотела заняться сегодня, милая? Может быть, погуляем? Ты все взаперти да взаперти, надо же иногда и на солнышко выходить, а то станешь бледной и вялой, как некоторые. А ты нужна мне не такой, ты нужна мне бодрой и энергичной, как прежде.

– Ладно, идем, – говорю я и надеваю уличные туфли.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и размеренно, но внутри у меня все кипит. Никогда и никого я не ненавидела так сильно.

– Это все он, – тихо добавляет Томас, – паразит в твоем теле, высасывает из тебя силы.

– Хватит! – Мое терпение лопается. – Я абсолютно здорова, Томас. Просто моя мать только что сообщила мне, что будет с моим ребенком, когда он родится. Как она ловко продала его в еврейский приют в Берлине…

– Тсс, хочешь, чтобы горничная услышала? – Он подносит к моим губам палец.

Ударом ладони я отбрасываю его и решительно выхожу на улицу первой.

– Я всегда восхищался твоим темпераментом, – смеется он, нагоняя меня, и, решительно взяв под руку, ведет по Фрицшештрассе. – У меня есть для тебя хорошая новость.

– Вот как?

Сердце забилось сильнее. Я смотрю на Томаса. А вдруг он передумал?

– Назначена дата свадьбы! Свидетельство о чистоте расы получено, так что мы можем пожениться хоть сейчас. Твой отец хочет, чтобы это произошло как можно скорее и, понятное дело, по-тихому. Без всяких скандалов. Что скажешь, если это случится в субботу, через две недели?

Ах ты, мерзавец! Значит, все решения остаются в силе, и никакой отсрочки, никакой передышки от человека, за которого вынуждена выйти замуж, я не получу.

– Ты и правда хочешь взять меня вот такой? – Наверняка ведь он потащит меня в постель сразу после свадьбы.

Но он, скривив рот, смеется:

– Я, конечно, предпочел бы жениться на тебе не в таком состоянии, но ради твоего отца чего не сделаешь. И вообще, – добавляет он, пожирая меня глазами, – я уже давно жду, когда ты целиком станешь моей.

– Но… где мы будем жить? Мы же ничего не подобрали.

– А-а… Это.

Мы сворачиваем на Берггартенштрассе. День выдался такой красивый. Ярко светит солнце, пахнет жасмином. Я делаю глубокий вдох. Когда раньше, еще до того, как мы вышли из дому, у меня закончилось терпение, ощущение было такое, как будто в груди вспыхнула спичка, и вот теперь от нее разгорелся целый костер. Пора мне опять становиться хозяйкой положения.

– Твои родители были так любезны, что предложили мне пожить у вас, – сообщает Томас, – до тех пор, пока мы себе что-нибудь не подыщем. У вас в доме все равно полно места. А квартиру начнем искать в августе, после того как… Времени нам хватит, я ведь ухожу в армию только в сентябре.

– А до тех пор? – спрашиваю я. – Похоже, вы все уже распланировали, не поставив меня даже в известность. Мне остается только съездить в Берлин, родить там и передать ребенка чужим людям. А потом вернуться и изображать счастливый брак с тобой. Нет, Томас, не выйдет. Я так не хочу.

Услышав мой новый тон, Томас вздрагивает:

– Вообще-то, у тебя просто нет выбора, Хетти. Разве ты еще не поняла? Ты поставила на карту репутацию отца и его карьеру. Ты сама едва избежала риска оказаться в концлагере. И во всем этом виновата… виноват тот грязный еврей, а уж никак не я. Я в данном случае спаситель. Я спасаю тебя просто по доброте душевной. Выручаю старого, испытанного друга. А когда вся эта история благополучно завершится и ты вновь станешь самой собой, мы все за будем и начнем новую счастливую жизнь. Как муж и жена.

Жар в груди нарастает, разливаясь по всему телу. Кровь бурлит от ненависти, которую я сдерживала долгие недели.

– Это ты – спаситель? Ты поступаешь по доброте душевной? Не обманывай себя, Томас. Тебе это выгодно. Надо только избавиться от маленькой проблемки – и ты получишь то, о чем давно мечтал. Меня. Но что, если я не соглашусь следовать твоим планам? Что, если я скажу нет? – Я встаю посреди улицы как вкопанная. Каждая клеточка моего тела противится насилию надо мной. – Я не такая, как ты, Томас. И это не «грязный еврей» виноват в том, что я беременна. Он никогда ни к чему меня не принуждал. Мы с ним любили друг друга. И я по своей воле отдала ему всю себя, потому что любила. Потому что он прекрасный, добрый человек. Евреи вообще такие же люди, как все остальные. И это все ложь про них. Якобы они хотят захватить мир. Если кто и хочет захватить мир, так это ваш Гитлер!

– Замолчи!

– Нет, я не замолчу! Раз в жизни я скажу тебе всю правду…

Томас хватает меня за запястья, стискивает их. Трясет. Но я уже не могу остановиться.

– Да, да! Послушай правду. Это Гитлер – зло, это он лжет, он всех обманывает. Никакой расы господ не существует, врожденного превосходства тоже. Мы все одинаковые – евреи и неевреи, арийцы и африканцы. Мы все люди…

– Заткнись, тебе говорят! – Томас встряхивает меня изо всей силы. – Как ты смеешь!

– Я оставлю этого ребенка себе! – воплю я во весь голос. – Только через мой труп его у меня отнимут!

Томас так дергает меня за запястья, что я вскрикиваю от боли.

– Хватит! – командует он, не выпуская моих рук.

Я хватаю ртом воздух, по щекам катятся слезы.

– Ты покончила с этим маленьким драматическим выплеском?

Силы у меня на исходе, он чувствует это и отпускает мои руки. Мы стоим, глядя в глаза друг другу. И вдруг его рот вздрагивает от смеха. Сначала слегка, но скоро он уже хохочет во все горло. Потом неожиданно перестает, подается ко мне, хватает меня за талию и наклоняется так, что его лицо нависает над моим.

– Хетти, – говорит он пронзительным голосом, – этот разговор мы не будем вспоминать никогда. Но ты должна помнить о том, кто ты такая и что сделала. У тебя нет выбора. Я твоя единственная надежда. И не волнуйся: я тебя пальцем не трону, покуда эта тварь не вылезет из твоего живота. Сама мысль об этом для меня отвратительна. Я лучше подожду. Я уже привык ждать. А когда ты будешь готова, я очищу тебя, и душой, и телом, и ты будешь вся моя, целиком и полностью.

Он притягивает меня к себе и целует в рот, жадно и жестоко.

Я задыхаюсь, пробую оттолкнуть его, но он слишком силен для меня.

Зато в голове у меня проясняется. Ах, Томас, ты веришь, что одолел меня. Но пока я живу и дышу, моя любовь никогда не будет принадлежать тебе, потому что я уже отдала ее другому.

И вот еще что: знай, мой ум всегда будет свободен.

Через пять минут после того, как Томас возвращает меня домой, я быстрым шагом иду к Эрне. К счастью, она дома. Меня так трясет, что приходится сначала выпить большой стакан воды, и только потом я могу рассказывать.

– Я не переживу этого, Эрна! Я не могу позволить им забрать у меня ребенка! Они уже все спланировали! – Паника охватывает меня, пока я говорю, и мой голос поднимается все выше. Но вот мое горло точно сдавили тисками, и я замолкаю. Черные звезды танцуют перед глазами. – Они отдают его в приют, в еврейский приют. А что потом?

– Но ведь ты знала…

– Я надеялась, я молилась, что Томас передумает. Больше я от него ничего не требую. Только чтобы он дал мне сохранить ребенка. Ведь это решает все проблемы, разве ты не видишь? Я буду счастлива, потому что ребенок будет со мной и в безопасности, ведь все будут считать, что это ребенок Томаса. Он будет счастлив, потому что у него есть я. Папа будет счастлив, потому что никто ничего не узнает и не пострадает его драгоценная репутация. Мама будет счастлива, потому что у нее будет внучка или внук, а значит, ей будет о ком заботиться…

Такая долгая речь добивает меня окончательно. Я падаю в кресло и тяжело дышу через сведенное горло.

– Но, Хетти, Томас ведь с самого начала говорил, что не позволит тебе оставить его. – Голос ее мягок, но слова – чистая, беспримесная правда – режут меня, словно ножом. – Ему ненавистен этот ребенок. Для него принять его в свой дом все равно что принять врага.

– Ты защищаешь его! – еле выдавливаю я. – Как ты можешь…

– Нет! Я не защищаю его, что ты! Но тебе пора перестать себя обманывать. Какая ему выгода в этом ребенке? С его точки зрения куда лучше, чтобы его не было. Он никогда не позволит ему жить возле тебя.

– Ты права. – Я наблюдаю, как Эрна, глубоко задумавшись, расхаживает взад-вперед по комнате. – Разумеется, так оно и есть. Это я, дура, размечталась, размякла. Поверила уже, что легко отделалась. – Я выпрямляю спину. – Я не пойду замуж за Томаса, если он не позволит мне сохранить ребенка. Припугну их, что расскажу газетчикам все. И про папу с его интрижкой, и про себя, его никчемную дочь, которая водила шашни с евреем!

Эрна смотрит на меня, вытаращив глаза:

– Да ты что? Забыла, что с тобой тогда будет?

– Что? – хорохорюсь я, хотя сама прекрасно знаю ответ.

Мы обе его знаем: меня сгноят в лагере, а папу лишат всех чинов, отберут у него дом, а главное, отнимут его любимую газету.

– Хетти, ребенка ты этим все равно не спасешь. – Голос Эрны звучит сурово. – Скажу тебе как есть: сразу после рождения его отнесут в специальную комнату и там задушат. Так что это не выход.

– До чего мы все докатились? Душить едва рожденных младенцев… – Мой гнев проходит, смытый волной всепобеждающей слабости и чувства безнадежности.

Эрна кивает, в ее глазах слезы.

– Да, Хетти. Я не хотела, чтобы ты знала, но так оно и есть. – Она подходит ко мне, заглядывает прямо мне в глаза. – У тебя нет выбора, поэтому делай то, что они тебе говорят. Пока. А я… я за это время постараюсь что-нибудь придумать. Попытаюсь.

20 мая 1939 года

Сегодня день моей свадьбы. Бледно-желтое платье лежит на стуле рядом с кроватью. Сплошные воланы и складочки. Мама постаралась, чтобы спрятать мое пузо. И этот день, и свадьба – все как будто понарошку. Тебе интересно знать, что я чувствую? Что тебе сказать, милый? Я смирилась. Да, не так я себе представляла этот день. Но, видно, сказочное платье с цехинами и принц на белом коне не для меня, и «жили они долго и счастливо» – тоже. Каждый раз, думая о тебе, я задаю себе вопрос: может быть, я должна ревновать тебя к твоему благополучию, злиться, что ты там, а я здесь? Но нет. Ничего такого я не испытываю. Наоборот, я рада, что тебе ничего не угрожает. И что я помогла тебе спастись. Почему-то именно эта мысль дает мне силы пережить этот день. Просто раньше я спасала тебя, а теперь делаю то же самое для нашего ребенка. Так что пока я следую их абсурдному плану и надеюсь на чудо.

Зал в отеле «Заксенхоф» на Йоханнесплаце украшен фиалками вперемежку с веточками белой гипсофилы и выглядит празднично и светло. Деревянные стулья с кремовой обивкой расставлены рядами так, чтобы немногочисленные гости могли наблюдать церемонию заключения нашего брака. В дальнем конце комнаты длинный стол, нагруженный всевозможными закусками: после бракосочетания будет прием.

Томас сегодня хорош как никогда: нарядный, в новом светло-коричневом костюме, с узорчатым галстуком. Волосы расчесаны на пробор, улыбка от уха до уха, в глазах бравада. Ну просто мальчишка, который получил в школе первый приз.

– Какая ты… – Он умолкает и, взяв меня за руки, скользит взглядом по моему лицу, груди, снова возвращается к лицу и наконец добавляет: – Сияющая. – Потом поднимает мою руку к губам и подмигивает; у меня тут же сводит живот. – Хетти, ты еще помнишь мою мать? – спрашивает Томас, подводя меня к ней.

Передо мной высокая женщина, широкая в кости, с коротко стриженными седеющими волосами. Темно-синее платье болтается на ней как на вешалке, и кажется, что им обоим неловко – и платью, и его владелице. Взгляд жесткий, решительный. Иначе и быть не могло, ведь что, как не твердость характера, помогло ей поднять семерых детей, оставшихся без отца?

– Очень рада вас видеть. – Я пробую улыбнуться, но ледяное выражение ее лица отбивает у меня всякую охоту любезничать.

Я оглядываюсь на Томаса. Он ведь ни разу не приглашал меня к себе домой в качестве своей невесты. Видимо, это была ошибка. Наверное, я сама должна была настоять, но была слишком занята своими проблемами все это время.

– Ну что вам сказать. – Она меряет меня взглядом с головы до ног. – Брак – дело серьезное, вот что, – продолжает она. – Дети. Ответственность.

– Да, и мы к этому готовы, правда, Томас? – Я крепко беру его за руку.

– Конечно, – тут же соглашается он. – Я же говорил тебе, мама, Хетти станет прекрасной женой и матерью моих детей. У нее к этому природная предрасположенность.

Женщина передо мной издает какой-то звук. То ли фыркает, то ли кашляет.

– Жизнь у тебя теперь будет не та, к которой ты привыкла. – Она прищуривается. – Ни тебе горничных, ни кухарок, да и нянек тоже не будет – все сама. Ночью ребенок хнычет – то у него зубки режутся, то какая хворь приключится, – ты к нему встань, да не один раз, а утром подай мужу завтрак, днем вымой полы, застели постели, одежду постирай, еды купи… Да еще и без денег, если вдруг окажется, что твой муж любит пиво. – Она умолкает, чтобы перевести дух после длинной тирады. – Короче. Романтике в браке не место.

От ее горьких слов я съеживаюсь, а Томас, заметив это, обнимает меня за плечи:

– Я не позволю, чтобы Хетти жила так. Она знает: я человек с амбициями. А еще она знает, что та жизнь, о которой ты говоришь, осталась в прошлом. В новом германском Рейхе все будет иначе.

– Ха, так-то вы все думаете, глупые. Молодые всегда считают, что смогут изменить мир к лучшему. – Она горько смеется. – Только у них никогда ничего не выходит. И вы тоже не станете исключением. Наобещали вам с три короба, а вы и купились.

У Томаса начинают ходить желваки.

– Не забывай, с кем ты говоришь.

– Да я помню, Томас. – Она смотрит на него в упор. – Думаешь, такое забывается? Это вы двое украли у меня мужа и отправили его на верную смерть…

– Замолчи! Я тебя предупреждал! Зря я вообще позволил тебе прийти. – И он тычет ей в лицо растопыренными пальцами, так что она невольно отступает. – Еще слово скажешь – и за ним пойдешь, оглянуться не успеешь. – И он, схватив меня за локоть, оттаскивает от матери подальше. – Прости. Я потому и не хотел, чтобы вы встречались, что надеялся защитить тебя от ее злобной глупости. Старая корова!

– Томас! Не надо так говорить о матери. Ее чувства можно понять…

– Нет. Она благодарить меня должна. Мой отец был предателем, и ей, по-хорошему, надо бы отказаться от этого ублюдка. Но она не отказывается. Не хочет. Выгоды своей не понимает. А, ладно… что о ней сейчас говорить. – Лицо у него красное, и слова он произносит, как будто плюет сквозь зубы. – Как она посмела испортить нам день!

– Ничего она не испортила.

Он смотрит на меня, и его взгляд становится мягче.

– Да. Ты права. Ничего она не испортила. И не может испортить. Сегодня один из самых счастливых дней моей жизни. А когда… ну ты понимаешь… когда ты и я сможем быть по-настоящему вместе, на земле не будет человека счастливее меня.

Комната кружится перед моими глазами.

– Я хочу присесть, Томас.

Я опускаюсь на стул. Томас отходит поговорить с папой. Тот, большой и неуклюжий, стоит в самом углу зала с таким видом, словно предпочел бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Мать Томаса уже повернулась к нам спиной и шепчет что-то на ухо самому высокому из его братьев.

Дверь открывается, и входит Эрна. Ее, единственную не из нашей семьи, мне все же позволили пригласить в этот день, так они боялись разглашения нашей маленькой семейной тайны. Приход Эрны рад ует меня больше, чем вид мороженого в жаркий день. Стоя на пороге, она торопливо обводит комнату взглядом, наконец видит меня, одиноко сидящую в сторонке, и сразу подходит. Волосы у Эрны заплетены в две длинные аккуратные косы, нос уже успел покрыться веснушками от солнца.

– Как ты себя чувствуешь? – Она садится рядом и заглядывает мне в глаза.

Я сглатываю.

– Обо мне потом. Давай, пока никто не подошел, рассказывай. Что ты придумала? Какой нашла выход?

– Выход есть. Я связалась с надежным другом. – Она умолкает; лицо становится закрытым. – Все сложно, Хетти, но мы над этим работаем.

– Кто – мы? И в чем именно сложность?

– Пока ничего определенного сказать не могу. Но надеюсь, что новости скоро будут.

– Но, Эрна, почти не осталось времени! – Невидимая рука снова хватает меня за горло. – Через две недели я поеду в Берлин. Якобы в школу для домохозяек, где пробуду до родов. Папа хочет сплавить меня поскорее из дому. Он просто видеть меня не может.

– Ладно, ладно. – Эрна приподнимает обе руки. – Мы стараемся изо всех сил.

– Прости.

– Пожалуйста, не плачь. Хотя бы сегодня, Хетти. Послушай, я приду тебя навестить через день-другой. Доверься мне, мы все устроим.

– Герта, – слышу я голос мамы, – пора. – Она подходит к нам, долго возится с моим платьем, поправляет мою прическу.

Немногочисленные гости занимают свои места. Томас выводит меня вперед, где нас уже ждет чиновник. Выражение лица у него значительное и строгое. Болтовня в зале стихает, и устанавливается тишина.

Церемония начинается.

23 мая 1939 года

Несколько дней спустя мы с мамой сидим в зимнем саду, когда приходит Эрна. Мама вяжет пинетки; я – шапочку. Странно, учитывая то обстоятельство, что ребенка предстоит отдать, но мы не говорим об этом.

– Эрна, как мило с твоей стороны, что ты зашла, – говорит мама, едва Вера вводит Эрну в комнату.

Я сразу вижу, что она пришла с вестями. Не знаю только, с плохими или с хорошими. Мне страшно хочется, чтобы мама оставила нас вдвоем, но она продолжает болтать – расспрашивает Эрну о школе, об экзаменах, о ее планах на будущее.

Наконец я не выдерживаю:

– Мама, ты не против, если мы с Эрной выведем Куши на прогулку?

Она умолкает на полуслове.

– Мы же договорились, – отвечает она, – что теперь Куши будет выводить Вера. Пока ты не вернешься из… Берлина.

– Да, но ведь вреда от этого не будет, правда, м ама? Одна коротенькая прогулка с Эрной: туда – и сразу обратно.

Мама вздыхает:

– Наверное, ты права. Только далеко не уходите и выбирайте места потише, ладно?

Я понимаю, что она хочет мне сказать: не ходить туда, где меня могут увидеть знакомые. Чем меньше людей знают о моем положении сейчас, тем меньше придется объяснять после.

– Не волнуйся, я знаю правила.

На улице я снова могу дышать. Просто чувствовать свежий ветерок на коже, не быть среди четырех гнетущих стен и то уже поднимает настроение. Теперь, когда Томас живет с нами, дом и вовсе стал для меня тюрьмой. Томас занимает комнату Карла. Это папа придумал. Мама заметно напряглась, когда он это предложил: «В доме полно других свободных комнат, так почему его надо селить именно в комнату Карла?» – «Потому что она рядом с моей, как положено», – ответил папа. Никто даже не предположил, что Томас может жить в одной комнате со мной.

В конце концов мама смирилась, хотя и против воли, как и я. Кислая фабричная вонь сопровождает Томаса каждый раз, когда он возвращается со смены, а иногда к нему присоединяются запахи пива и табака. Томас уверяет меня, что это ненадолго. Всего несколько недель – и с этой работой будет покончено навсегда. А мне надо будет привыкать к положению жены армейского новобранца.

– Какое счастье, что она выпустила тебя из дому, – говорит Эрна, едва мы выходим за ворота. – Идем к нам. Отец сейчас дома, он сам скажет, что тебе делать.

– У тебя есть план?

Эрна вынимает из кармана конверт:

– Это тебе. От Вальтера.

Я протягиваю дрожащие руки. Вижу его почерк, мое имя, написанное его рукой…

– Эрна, ты ему рассказала?

– Просто прочти.

Но я открываю конверт только дома у Эрны. Она уходит к отцу, а нас с Куши оставляет в своей комнате наедине с письмом.

Моя дорогая Хетти!

Первое, что я тебе скажу: не сердись на свою милую подругу Эрну. Я знаю, ты не хотела, чтобы я узнал, не хотела жертвовать моим счастьем. Но она все мне рассказала и была права. Представить не могу, как ты переносила все это одна так долго.

Не могу выразить здесь всего, что я перечувствовал с тех пор, как узнал о твоей беременности. Мне так грустно и так стыдно, что я допустил, чтобы это случилось с тобой, а потом бросил тебя как раз тогда, когда ты особенно во мне нуждалась. Ты знаешь, что больше всего на свете я хочу быть с тобой всегда и всегда заботиться о тебе и нашем малыше. Как бы я был счастлив тогда, ты даже не представляешь. Но это невозможно, а значит, нечего об этом и думать.

Эрна рассказала мне все о твоем положении. О том, что твоя беременность сохраняется в тайне, и о том, что твоя мать договорилась отдать ребенка в еврейский приют. Хетти, у меня есть основания считать, что в Германии от людей скрывают то, что Гитлер готовит нам, евреям. И по этой причине я боюсь, что нашему ребенку грозит смертельная опасность. Вот почему то, что я хочу тебе предложить, представляется мне его (или ее) единственным шансом на жизнь.

Я рассказал Анне все о тебе – о нас, – а теперь и о ребенке. Не стану подробно описывать, как это было, скажу только, что после многих пролитых слез и долгих разговоров Анна согласилась, чтобы при условии, что ты тоже согласна, ребенок жил у нас. Анна будет растить и воспитывать его, как своего, с любовью и заботой. Правда, она боится, что если в один прекрасный день ты приедешь, чтобы забрать его у нас, то уведешь и меня тоже. Конечно, я, как мог, уверял ее, что этого не будет, но в глубине души я чувствую, что не имею права дать ей такое обещание. Появись ты сейчас на моем пороге, я не знаю, что бы я сделал. Большая часть меня по-прежнему принадлежит тебе, и Анна это чувствует. Не самый легкий способ начинать семейную жизнь.

Писать тебе это, знать, что ты будешь читать эти слова, для меня пытка. Но я хочу, чтобы ты знала одно: чтобы помочь тебе, я переверну небо и землю. Мне непереносима сама мысль о том, что наш ребенок окажется в приюте. Значит, надо как можно скорее вывезти его (или ее) из Германии. С одной стороны, низко даже подозревать людей в том, что они способны причинить вред едва рожденному ребенку, но после того, что я повидал в лагере, сомнений у меня нет – так и будет. За последние полгода в Германии я вообще успел повидать все худшее, на что способна человеческая природа, но и все лучшее тоже.

Герр Беккер уже работает над тем, чтобы устроить выезд за границу нашему малышу, троим детям дяди Йозефа, сыну Лены и еще нескольким ребятишкам. Они поедут киндертранспортом из Берлина. Всех моих кузенов и мальчика Лены мы берем к себе приемными детьми. Нам с Анной придется нелегко: из молодоженов мы, без всякого перехода, превратимся в многодетную чету с пятью детьми! Даже не знаю, как мы справимся. Остается только надеяться, что с помощью родителей Анны все будет хорошо. Киндертранспорт – необыкновенная программа, Хетти. Представь, англичане – люди из самых разных слоев общества – выражают желание взять к себе совершенно чужих детей, дать этим бедным, травмированным мышатам кров до тех пор, пока у их родителей не будет безопасного места для жизни.

Я пишу тебе в спешке, и главный мой вопрос вот какой: ты согласна на наш план? Пожалуйста, подумай и ответь как можно скорее.

Любящий тебя сейчас и всегда,

Вальтер

Письмо я дочитываю в слезах. И думаю: окажись я на месте Анны, смогла ли бы я быть такой же благородной? Анна… Сначала тебе достался мой мужчина, теперь ты забираешь у меня ребенка. Я должна ненавидеть тебя за это.

Но я не чувствую ничего, кроме благодарности.

В дверь тихо стучат. Входит Эрна, в руках у нее поднос с чайничком и тарелочкой, на которой лежит штрудель. Поставив его на столик у кровати, она садится рядом со мной. На ее лице улыбка.

– Ну? – спрашивает она тихо. – Что скажешь?

– О Эрна! Да, конечно да. Тысячу раз да!

Я гоню от себя мысль о том миге, когда мне придется проститься с младенцем, который сейчас так весело пинается крохотными ножками у меня в животе. Кладу на живот ладонь, точно подбадривая того, кто внутри, а у самой сжимается сердце. Тогда я начинаю думать о той минуте, когда мы снова встретимся, когда все это безумие разрешится и я вновь смогу увидеть Вальтера, даже если он будет женат на другой. И тут впервые я понимаю, как видит всю эту ситуацию Анна.

– Напиши Вальтеру, что я тоже вышла замуж. Будет лучше, если его жена об этом узнает. Может, тогда она будет добрее к ребенку. Обязательно напиши им, что я счастлива. Обязательно.

После секундной паузы Эрна кивает и жмет мне руку:

– Хорошо. Отец почти уверен, что сможет посадить всех детей в поезд, ведь в Англии их есть кому содержать. Главная проблема – время. Твой ребенок еще не родился, а остальные могут отправляться в путь хоть сейчас. С другой стороны, требований так много, что, пока их все удовлетворишь, пройдет немало времени. Думаю, все как раз получится.

– Но как мы это устроим? Ведь я скоро уезжаю в Берлин, где меня будут держать в родильном доме, как в тюрьме.

– Об этом мы тоже подумали. Мои мама и папа решили, что ты должна переехать на время к нам. У нас есть знакомый еврейский доктор, он и примет роды. Конечно, под большим секретом. Все, что тебе надо сделать, – убедить мать.

– И вы на это пойдете? Ради меня? Разве вам всем не грозит смертельная опасность, если все раскроется?

При виде выражения моего лица Эрна не может удержаться от смеха:

– Надеюсь, ты все же поняла, как много ты для меня значишь, Хетти. Кроме того, мы хотим помочь. Это так приятно – помогать. Особенно если сталкиваешься с чем-то огромным, чему невозможно сопротивляться. В такие времена хуже нет, чем сидеть сложа руки. Лучше уж делать что-нибудь. То, что происходит сейчас в стране, идет вразрез со всеми нашими принципами. Так что если мы сможем сделать хоть что-то, помочь хотя бы одному человеку… В общем, это и значит оказывать сопротивление, разве нет? И оно того стоит. Само по себе.

Я с восхищением смотрю на свою старую любимую подругу. Какая она добрая, смелая и не злопамятная. А ведь легко могла бы отвернуться от меня, когда узнала о моей беде.

– Ох, Эрна, я даже не знаю, как мне тебя благодарить.

– Не надо благодарить.

Я начинаю грызть ноготь.

– Не знаю, как отвертеться от Берлина.

Эрна пристально смотрит на меня яркими зелеными глазами:

– Ты должна перетянуть на свою сторону мать. Как – тебе виднее. А сейчас для нас главное – послать телеграмму Вальтеру, чтобы он знал о твоем решении.

31 мая 1939 года

В тишине раннего утра я достаю письмо, которое вчера передала мне Эрна. Перечитываю его снова и снова.

Моя дорогая Хетти!

Снова пишу тебе, обуреваемый эмоциями. Радость, страх, опустошение и бесконечная любовь к тебе – вот что я чувствую, узнав о твоем решении отправить нашего малыша в Англию. Робко надеюсь, что настанет день, когда ты сама сможешь последовать за ним, и все как-нибудь обернется к лучшему, и мы все будем вместе.

Эрна пишет, что ты вышла замуж за Томаса. Честно говоря, мне трудно было примириться с этим. То есть сначала я просто отказывался верить, но она клятвенно заверяет, что таково было твое желание и что Томас тебя очень любит. Если это так, то я постараюсь порадоваться за тебя. Только это не может быть правдой. На мой взгляд, по меньшей мере странно, что Томас решил взять в жены ту, которая ждет ребенка от другого. А еще я думаю, что знаю тебя достаточно, чтобы понимать: это не то, чего ты сама хотела. Я подозреваю, что тебе, как и мне, пришлось подчиниться обстоятельствам, изменить которые было не в твоей власти. Мы оба – и ты и я – оказались в ситуации, которую сами не выбрали бы никогда.

А еще я хочу, чтобы ты знала: Анна – добрая, хорошая женщина, так что наш ребенок не увидит от нее ничего, кроме любви и нежности. Если бы жизнь сложилась иначе, ты и она могли бы стать подругами. И знай, моя любимая, что я люблю и буду любить тебя всегда, до самого последнего дня.

Твой Вальтер

Томас и папа в столовой, завтракают и читают утренние газеты, когда туда вхожу я. Мама еще не появлялась. Я все еще вздрагиваю, увидев занятое место Карла: на нем сидит Томас.

Папа бросает на меня взгляд. Складывает газету, шумно допивает остатки кофе из чашки.

– Мне пора, – говорит он, вставая. – Много дел сегодня.

Не волнуйся, папочка, всего несколько дней – и мое дыхание больше не будет отравлять атмосферу этого дома, а мое присутствие – смущать твой покой.

– Доброе утро, дорогая, – говорит Томас, глядя, как я наливаю себе сок и кладу на тарелку ломтики хлеба.

Когда я сажусь за стол напротив него, он протягивает руку и пальцами поглаживает мое запястье. Я убираю руку и начинаю делать бутерброд.

– Пока тебя не будет, я поищу квартиру для нас, – продолжает он как ни в чем не бывало. – Так я буду меньше думать о твоем отсутствии. Мне осталось всего семь недель на этой дурацкой фабрике. Скорее бы уж они кончились. Военная подготовка начнется только в середине сентября, так что мы успеем побыть вместе. Да и потом я двенадцать недель буду рядом. А уж дальше, кто знает? Слухи ходят разные.

– Какие слухи?

– Что Германия займет Польшу.

– В каком смысле – займет?

– Нам нужно больше земли. А поляки… – Он морщит лицо. – Я их ненавижу.

В столовую влетает мама:

– О боже мой, я проспала! Давно со мной такого не бывало, с тех пор как… – Она не заканчивает предложение, приглаживает волосы, оправляет платье.

Томас складывает газету и похлопывает по первой странице:

– Видели?

Я гляжу на страницу и вижу фото. На нем улыбающиеся фронтовики демонстрируют свои награды – золотые медали. И подпись:

5000 немецких солдат с триумфом возвращаются из Испании!

Геринг награждает их медалями «За доблесть».

– В один прекрасный день, – продолжает Томас, – ты будешь гордиться медалями, которые получу я.

Мама наливает себе кофе, стоя лицом к буфету. Я вижу, как бессильно опускаются ее плечи, и злюсь на Томаса за его бестактность.

– Ну а пока, – вздыхает он, вставая из-за стола, – об этом остается только мечтать. – Поцеловав меня в лоб, Томас уходит.

Наконец-то мы одни с мамой. Я жду, когда она выпьет первую чашку кофе, выкурит первую сигарету и откинется на спинку кресла с газетой в руках.

– Мама, – обращаюсь я к ней прежде, чем она успевает погрузиться в чтение, – мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

Она выжидающе смотрит на меня. В голове у меня сразу становится пусто. Все нужные слова куда-то уходят. В самый неподходящий момент.

– Ну?

– Это насчет плана, – начинаю я, – ну чтобы я поехала в Берлин в субботу…

– Об этом мы уже говорили, Хетти, и не один раз.

– Знаю. Но… мама, пожалуйста, позволь мне кое-что сказать. Выслушай меня, прежде чем ответить…

– Что бы ты ни сказала, это ничего не изменит. Я так и думала, что это случится под конец.

Мама выпрямляет спину: ее тело как натянутая струна, тугая и неподатливая.

– Пожалуйста. Только… послушай.

Дернув плечом, она закуривает вторую сигарету. Я подавляю подступающую к горлу тошноту: меня все еще мутит от дыма.

– Я знаю: я для вас проблема, которую нужно решить. И я знаю, что вы думаете о… моем ребенке. Но сейчас я обращаюсь к тебе как к матери. К женщине, которая сама родила двоих. И знает, что это такое – бо́льшую часть года носить под сердцем новую жизнь. Привязаться к ней сильнее, чем это кажется возможным сначала, полюбить этого человечка, хотя никогда не видела его лица…

Мама мотает головой, строго поджав губы.

Во рту у меня пересыхает, и я отпиваю фруктового сока.

– Я не прошу тебя переменить решение. Я знаю, что все равно не могу оставить этого ребенка себе из-за того, кто его отец. Но я не могу позволить, чтобы его отдали в приют. Друзья подсказали мне выход: отправить ребенка к отцу, в Англию, где он будет в безопасности. Пусть его кто-нибудь любит и пусть у него будет шанс на…

– Нет! Нет, Герта, ни за что! Ты не представляешь, какое количество времени я потратила на все эти переговоры. А теперь ты просишь меня, чтобы я все отменила?

– Мама, пожалуйста…

– Я с ума от тебя сойду! Нет, я тебе говорю, исключено. А если правда выйдет наружу? Ты отдаешь себе отчет в том, что этим погубишь отца? Его репутация, его карьера – все рухнет, и мы потеряем все, что у нас есть. А ведь он так много работал, чтобы добиться того положения, которое имеет. Я не могу поставить на карту все, что так важно для него, да и не хочу. Нет, все договоренности останутся в силе. Сейчас почти никто ничего не знает, а если бы ты знала, какие деньги я плачу этим еврейским свиньям, чтобы они молчали… – Тут у мамы округляются глаза. – А ты… кому ты все разболтала? Тебе же было велено никому ничего не говорить!

– Мама, все в порядке. Не волнуйся, наш секрет останется секретом, обещаю.

– Господи, да когда же ты научишься, Герта?! Раз за разом ты повторяешь одно и то же!

Она начинает злиться. Я вижу, как подергивается ее нога.

– Мамочка…

– Ты прекрасно знаешь, что я никогда не пойду против воли твоего отца. И никогда его не предам. Так что говорить нам не о чем.

– Ну, тогда тебе самой не мешало бы кое-что у знать о том, как папа верен тебе! – в отчаянии выкрикиваю я.

Пусть послушает, как ее драгоценный муженек ей изменяет. Хватит мне хранить его грязный секрет в тайне, настало время выложить все, и плевать мне на ее чувства!

– Послушай, что я о нем знаю. Кое-что такое, что папа тщательно скрывает от всех, особенно от тебя…

Мама вскидывает руку в запрещающем жесте.

– Ты достаточно сказала, – неожиданно твердо произносит она. – Ни слова больше.

Я встречаю ее взгляд. И вдруг мне становится все понятно.

– Бога ради, ты все знаешь, да?

– Конечно знаю. Ты что, думаешь, я дура? – Ее колено ходит вверх и вниз, точно паровозное дышло.

– Но почему? Почему ты терпишь?

– А какой у меня, по-твоему, выбор? Я терплю, потому что мне некуда деться! И я его люблю. – Ее глаза наполняются слезами. – Без него я ничто. Вот почему я занимаю время другими вещами – чтобы забыть, не обращать внимания, делать вид, что ничего не происходит. И наш брак продолжает дышать. Он притворяется, будто все в порядке, и я тоже. Вот так. У каждого из нас есть своя тень, Хетти, свой демон, который не дает нам спать по ночам.

– О мама…

Утерев слезы, она наливает себе еще кофе.

– Пока он будет думать, что я ничего не знаю, все будет идти как ни в чем не бывало. Все будет в порядке.

Я слышу отчаяние в ее голосе. Кажется, она сама не верит в то, что говорит, но все равно продолжает, как будто без этих слов ее жизнь прервется. Вот только мне от этого не легче. Надо срочно придумать что-то еще.

– Тогда ты понимаешь меня, мама, понимаешь даже лучше, чем я думала, ведь ты тоже потеряла любимого мужчину и ребенка.

– Да, – говорит она, глядя на меня. – Да, наверное, ты права.

– Так помоги мне! Неужели ты хочешь такой же судьбы и для меня? Пусть это будет нашей с тобой тайной. Папа ничего не узнает, а у тебя будет свой секрет, в противовес его. И потом, это ведь твой внук, мама. Внук, отец которого много лет назад спас твоей дочери жизнь. Вместе мы сможем, мама. Помоги мне – и ты поможешь себе.

Она долго молча смотрит на меня.

Наконец ее губы приоткрываются и она спрашивает:

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

24 июля 1939 года

Наверное, мама все же любит меня. Или, по крайней мере, понимает, как никто другой, ведь она тоже потеряла ребенка, горячо любимого сына. В общем, пока папа и Томас думают, что я сижу в Берлине и жду появления ненавистного им бастарда, я на самом деле провожу время ожидания в крошечной каморке под крышей, всего в нескольких улицах от них, в квартире родителей Эрны. Я никогда не устану благодарить их и мою любимую подругу за то, что они для меня делают. Моя комната через стенку от комнаты Эрны. Она так мала, что в ней помещается лишь кровать, шкаф и комод, и все же в ней вполне удобно, а через окно мне виден весь Лейпциг.

Стук в дверь.

– Да? – откликаюсь я, привычным жестом пряча дневник за спину.

В приоткрытой двери появляется голова фрау Беккер.

– Зашла взглянуть, все ли у тебя в порядке, – говорит она, окидывая меня тревожным взглядом.

– Все хорошо, – заверяю я ее с улыбкой.

– Уверена? Боли прошли?

– Нет, но они не такие сильные. Пока. Честное слово.

– Ну что ж, как только что-нибудь понадобится, позовешь. Или когда захочешь вызвать врача. – Фрау Беккер морщит лоб. – Хотя врача, пожалуй, все же лучше вызвать сейчас, а то вдруг вечером будет слишком поздно?

– Со мной и правда все хорошо. Я дам вам знать, когда что-то понадобится, обещаю.

Она улыбается, голова исчезает, и дверь тихонько затворяется. Я слушаю ее шаги вниз по лестнице, потом достаю дневник и продолжаю.

Боли то приходят, то снова исчезают, и так уже несколько дней. Впрочем, даже не боли. А так, некий дискомфорт. Когда он наступает, мне становится так тягостно и я не знаю, куда себя девать. Я стала такая огромная – живот раздулся, стал тугим, как барабан. Фрау Беккер наняла присматривать за мной доктора Кауфмана – он старенький, уже несколько лет как не практикует – частью из-за возраста, но в основном из-за того, что ему больше нельзя лечить немцев. Это добрый старичок с седой бородкой и грустными слезящимися глазами. Он хорошо знает родных Вальтера и поддерживает связь между ними и мной и вообще помогает Беккерам связываться с теми обитателями еврейского дома, кому они пытаются помочь.

Я опускаю ручку. Теперь это уже не просто дискомфорт. Встав, я начинаю ходить по комнате туда и сюда. Спину ломит, и я тру ее кулаками. Дышу, как меня учили: вдох – выдох, вдох – выдох. Боль в нижней части живота нарастает, вгрызается в мышцы, как голодная собака. В кармане у меня платок. Его дал мне Вальтер в тот день, когда сообщил, что уезжает в Англию, где его ждет невеста. Я вцепляюсь в него обеими руками и продолжаю ходить. Становится спокойнее, и боль отпускает. Снова сажусь на кровать. Надо закончить запись. Мне еще так много нужно сказать, но в дневнике осталась всего одна чистая страница.

Вальтер когда-то говорил, что все люди: немцы, евреи, арийцы, негры, славяне или американцы – обладают одинаковой способностью как к добру, так и ко злу. Что в этом смысле ни одна раса не отстает и не превосходит другую. Он говорил, что отдельные люди могут быть хуже или лучше, но в целом все они – смесь добра и зла. Теперь я знаю, что это не так. Ну, то есть, может быть, и так, но не для всех. Некоторые люди действительно намного лучше других. Они готовы так многим пожертвовать ради спасения чужой жизни – своей свободой и даже своей жизнью. Настоящие герои. Разум и сила духа, которыми они обладают, не дают им свернуть с прямого пути, выбрать дорогу полегче, даже если за это придется заплатить большую цену.

Беккеры как раз такие люди. Кто-то может думать, что они такие, как все. На самом деле с ними мало кто может встать вровень. Легче найти орхидею в лесу, чем встретить такого человека, как они, в жизни. Надеюсь, что настанет день, когда я смогу по-настоящему отблагодарить их за все, что они для меня делают.

Боль пронизывает меня, такая сильная, что я невольно роняю ручку и вскрикиваю. Через пару секунд она отступает, и я, кое-как нашарив на полу ручку, вкладываю ее в дневник, а потом все вместе кладу в верхний ящик ночного столика, поверх небольшой пачки писем, которые пишет мне Томас, а мама тайком относит на почту, где опускает в определенный почтовый ящик.

Снова волна боли, сильнее предыдущих. Меня прошибает пот. Дыхание становится отрывистым и частым, и я иду к двери:

– Фрау Беккер!

Она тут же появляется внизу лестницы, ведущей в мансарду.

– Схватки становятся сильнее, – говорю я и тут же умолкаю, зажатая тисками боли.

Прямо тут же, на лестничной площадке, я сгибаюсь пополам.

– Все хорошо, – успокаивает она меня. – Я уже послала за доктором Кауфманом. Герман? – кричит она мужу. – Кипяти воду и доставай чистые полотенца, они в бельевом шкафу. Быстрее. Эрна, идем со мной.

Боль поглощает меня целиком. Я становлюсь ее послушной рабой: хожу, сижу, лежу, раскачиваюсь взад и вперед, сгибаюсь так, как она велит.

Ну почему любовь всегда кончается болью?

Я стараюсь думать только о том, как нам с Вальтером хорошо было вместе. Вспоминаю наши долгие прогулки у реки. Его поцелуи, такие нежные и сладкие. Как светлели его глаза при виде меня. Его глаза, руки, его тело, такое теплое, прижатое к моему. Его дорогое прекрасное лицо.

О, Вальтер, как же я по тебе соскучилась.

И тут боль снова накрывает меня с головой.

Свежевыбритую, сразу после клизмы, доктор Кауфман пытается уложить меня на кровать. Но я не хочу. Почему-то кажется неправильным лежать на спине и чувствовать, как ребенок давит на внутренние органы. Поэтому я становлюсь на четвереньки и пускаюсь в медленный, острожный путь вокруг комнаты, обливаясь по́том, преодолевая то холмы, а то и целые горы боли, которая заставляет меня стонать. Мои стоны делаются тем громче, чем меньше света просачивается снаружи. Как ни странно, стоны облегчают боль.

– Я не смог раздобыть ничего седативного, – извиняется доктор Кауфман. – Доставать медикаменты сейчас вообще очень трудно.

– Ничего, просто сделайте, что сможете, помогите ей, – говорит фрау Беккер, заламывая руки. – Мы постарались простерилизовать комнату, а полотенца и белье я вскипятила.

Меня продолжает носить по огромным волнам боли. Время течет, и я совсем перестаю его замечать. Сколько прошло – часы или минуты, – не знаю. Я ушла в себя. Глубоко внутрь. Где-то надо мной продолжается разговор доктора Кауфмана, Эрны и ее матери. Их голоса то приближаются, то удаляются. Раскачиваюсь туда-сюда, как подсказывает откуда-то взявшийся животный инстинкт. Ничто другое меня больше не заботит.

Господи, ну зачем, скажи на милость, людям нужны дети?

– Я должен послушать сердечный ритм ребенка, – тихо говорит мне доктор Кауфман. – Для этого вам нужно лечь на кровать, тогда я смогу вас осмотреть.

– Нет, – отвечаю я. – Я не пойду на кровать.

– Но вас необходимо осмотреть. Там. – Он показывает на мою промежность. – Надо понять, сколько времени осталось до родов.

– Нет! – ору я. – Не пойду я ни на какую кровать, не надо меня смотреть!

И я, всхлипывая, продолжаю ползти на четвереньках.

– Прошло уже несколько часов, – говорит доктор Кауфман Эрне и фрау Беккер. – Боюсь, как бы ребенок не застрял. Ее просто необходимо осмотреть, но она не позволяет. И устает все больше и больше. А ведь ей понадобятся силы, когда придет время тужиться. Если, конечно, оно придет.

– Что вы хотите сказать? – тревожно спрашивает Эрна. – Почему ребенок застрянет?

– Причин может быть много, – отвечает доктор Кауфман. – Пуповина могла обмотаться вокруг его шейки. Неправильное положение плода. Слишком крупный ребенок. Она еще молода, рожает впервые. Иногда возникают осложнения. А у меня почти ничего нет, и мои средства ограниченны. Есть, правда, щипцы, но…

– Ладно. Я лягу.

Хочу встать, но тут же начинает кружиться голова, и я падаю.

– Не могу. – Я начинаю плакать. – Просто не могу. – И ложусь прямо на пол.

Они втроем подхватывают меня, чтобы перенести на кровать, но едва отрывают от пола, как из меня потоком хлещет вода.

– Простите…

– Все в порядке, просто отошли воды. Это хороший знак, – слышу я голос доктора Кауфмана.

Кто-то, кажется Эрна, подтирает пол.

С кровати хорошо видно окно. По серому свету за ним я понимаю, что скоро рассвет. Надо же, а я и не заметила, что была ночь. Доктор Кауфман склоняется к моему животу, подносит к нему стетоскоп. Его лицо морщится.

– Что? – выдыхаю я.

– Все… все хорошо, сердечко бьется, только очень часто. Слишком часто. Это плохо. Может быть, пуповина… надо вытаскивать его оттуда, и поскорее. Дайте-ка я взгляну, насколько вы уже раскрылись.

И он разводит мои колени в стороны, а я морщусь от боли.

– Герта, – говорит он негромко и серьезно, – я должен извлечь этого ребенка немедленно. Приготовьтесь и ведите себя тихо.

У меня вырывается стон. Я так измучилась, больше всего мне хочется спать, но вдруг откуда-то из глубины тела приходит позыв – толкай! Господи, я сейчас лопну!

Доктор Кауфман снова берется за стетоскоп, слушает, качает головой и цокает. Потом он, Эрна и ее мать начинают бегать туда-сюда, приносят полотенца, воду, а доктор заливает мне промежность лизолом. Мои мозги еле ворочаются, так что я с трудом соображаю, что сейчас будет, когда он достает из сумки длинные острые ножницы. Эрна и фрау Беккер хватают меня за ноги, а я визжу, когда ножницы впиваются в мою плоть и начинают резать ее. Ору, извиваюсь, но они крепко держат, несмотря на мое сопротивление. Доктор берет в руки другой инструмент, больше прежнего, но боль становится такой сильной, что накрывает меня с головой, точно одеялом, и я уже ничего не вижу. Сознание возвращается, когда доктор Кауфман вводит большой инструмент внутрь меня и начинает раскачивать и вытягивать ребенка из моего тела. Эрна и фрау Беккер все еще держат мои ноги, прижав их к бокам с обеих сторон.

– Тужьтесь! – кричит доктор Кауфман. – Тужьтесь как можно сильнее!

Я тужусь, доктор Кауфман тянет, и вдруг из меня выскальзывает ребенок, весь красный от моей крови.

На миг в комнате становится тихо. Ребенок лежит между моих ног на постели, толстая перекрученная фиолетовая пуповина соединяет нас. Доктор Кауфман перерезает ее.

– Мальчик, – произносит кто-то.

И тишина.

Доктор Кауфман шлепает ребенка по спинке. Он весь красно-фиолетовый, как сырой бифштекс.

Время идет.

Доктор переворачивает младенца на спинку, вытирает ему рот и нос.

– Ну же, давай дыши, – приговаривает он.

Мы, замерев, смотрим.

Тихий звук, похожий на кашель. Едва заметное движение. Еще. Но вот раздается сначала писк, а вскоре уже и ор, настоящий, в полную мощь. Тишина в комнате заканчивается, все улыбаются, смеются, плачут. Малыша заворачивают в полотенце, и доктор Кауфман передает его мне.

– Спасибо, – шепчу я ему, – спасибо, спасибо.

Он убирает плаценту, подмывает меня, зашивает. Но я почти не обращаю внимания на то, что он делает, так я занята – я впервые смотрю в лицо своему новорожденному сыну.

И вдруг чувствую прилив такой любви, которой никогда не знала раньше.

1 августа 1939 года

Его головка покрыта нежным шелковистым пушком. Это волосы, но тонкие и светлые, почти прозрачные. От него пахнет молоком и печеньками. Глаза у него темно-голубые, и он так значительно смотрит ими прямо в мои глаза. Мы с ним одно целое, мой сын и я. Кажется, будто он читает мои мысли, а я – его. Он хочет знать меня. Он с таким самозабвением всматривается в каждую черточку моего лица, что его ротик складывается буквой «о», и тогда он начинает пыхтеть от восторга и колотить руками и ногами.

Я разглядываю каждый сантиметр его тела, снова и снова. Никогда не думала, что из меня может выйти что-то столь совершенное. Его ручка сжимается вокруг моего пальца и держит так сильно, что даже удивительно, но вот отпускать он еще не умеет. А когда я беру его на руки, он так забавно поджимает под себя ножки и скрючивает спинку, как будто еще не успел осознать, что места вокруг сколько хочешь и можно вытянуться во весь рост. А когда я кормлю его, он протягивает ручку, хватается за меня и начинает месить пальчиками мою кожу, точно как маленький котенок, когда сосет мать.

Он – самое удивительное существо на свете.

И самое дорогое для меня. Дороже его у меня нет никого во всей вселенной.

Я почти не могу спать, ведь когда я все же засыпаю, то не ощущаю его присутствия. А время идет, и каждый закат, каждый рассвет неумолимо сокращает время, отведенное для нас, приближает страшную минуту прощания. Я целую его в лобик и нежно вытираю слезы, которые упали из моих глаз на его пушистую макушку.

В этой комнатке, под скатом крыши, нам уютно и хорошо, словно в гнезде. Кажется даже, будто сапоги, марширующие сейчас по улицам Лейпцига, Берлина и других городов Германии, не достанут нас здесь никогда. Ах, если бы мы могли прятаться здесь и дальше…

Однако надо придумать имя маленькому человечку. Скоро придется зарегистрировать факт его рождения, а там настанет пора и расставаться.

Джордж. Генри. Уильям. Эдвард. Имена английских королей. Ничего более английского и придумать нельзя.

Но нет, мне нужно что-то попроще. Надо подобрать ему такое имя, которое не будет выделять его среди других английских детей. В общем, необходимо выбирать очень внимательно и осторожно, ведь я еще долго не буду играть никакой роли в его жизни. Как долго, даже сказать нельзя. Имя – это все, что я могу ему дать, и, значит, оно должно быть хорошим.

Я вспоминаю, как давным-давно, в детстве, мама и папа возили меня в Берлин. Мне было тогда лет семь или восемь. День был жаркий, и я подставила ладонь под освежающую струйку воды, которая лилась из каменного рта странного мифического существа, сидевшего на верхушке фонтана. Рядом было кафе, по случаю хорошей погоды столы и столики стояли прямо на улице. И вот из этого кафе то и дело выбегал маленький мальчик, моложе меня, и бегал вокруг фонтана, а за ним каждый раз бежала его мать. Помню, как неодобрительно цокал языком папа: английские дети не знают, что такое дисциплина. «Стэнли! – кричала мальчику мать. – Стэнли!» А потом, догнав, принялась быстро и строго выговаривать ему что-то по-английски, так что я понимала лишь отдельные слова: «отец», «сядь» и «сейчас». Но мальчик, к моему огромному изумлению, и не подумал слушаться, а только смеялся. Вот почему мне так запомнилась эта сценка, ведь я никогда еще не видела ребенка, который так открыто не слушался бы взрослых. А он вырвался от матери и снова побежал вокруг фонтана и так бегал и бегал и смеялся, словно вся его жизнь была одна сплошная беспримесная радость.

Я смотрю на своего малыша, мирно спящего в моих объятиях. Опускаю его в ящик от комода, выстланный изнутри мягкими подушечками и одеяльцами. Можно бы оставить его и спуститься вниз, к Эрне и ее родителям, но я не хочу покидать его даже на несколько минут.

И тогда я вынимаю письмо Вальтера, то самое, которое он написал мне, едва узнав о рождении нашего сына, и перечитываю его снова, в тысячный раз.

Дорогая!

Пишу тебе в ужасной спешке. Сегодня утром я получил телеграмму от Эрны с известием о рождении нашего сына и с тех пор не знаю ни минуты покоя. С одной стороны, я страшно рад, что и с ним, и с тобой все хорошо, но с другой – меня мучает мысль о том, что ты перенесла все это в одиночку, а вскоре тебе предстоит расстаться с малышом и как тебе от этого больно. Все утро я ходил по улицам Лондона, и слезы текли у меня по щекам, когда я думал о вас.

Дома тоже непросто. Наверное, со мной сейчас тяжело жить. Анна знает: все мои мысли – о тебе. Но если ревнует, то молчит и вообще воспринимает всю эту ситуацию с большим мужеством и смелостью. Я восхищаюсь ею за это. И еще одно могу обещать тебе твердо: и нашего малыша, и моих бедных кузенов она окружит заботой и любовью. Мы оба сделаем все, чтобы с нами они чувствовали себя как дома. И все же в глубине души я не перестаю надеяться, что настанет день, когда ты сможешь по-настоящему стать матерью нашему сыну. Я молюсь и надеюсь на то, что этот день придет раньше, чем я думаю.

Будь сильной, моя дорогая Хетти. Все будет хорошо – и пожалуйста, помни, что я люблю тебя больше жизни. Изменить это не может никто и ничто.

Ты в моем сердце, сейчас и всегда,

Вальтер

– Хетти? – В комнату заглядывает Эрна. – У тебя все в порядке?

– Он заснул, – говорю я, сворачивая и убирая письмо. – Я не хотела оставлять его одного.

Она садится рядом со мной и улыбается малышу, спящему в гнезде из одеял. Его крошечные ручки сжаты в кулачки и торчат вверх, словно прикрывая голову.

– Ой, Хетти, какой же он все-таки милый!

Я с изумлением смотрю на нее. Вот она, моя лучшая подруга. Она видела меня в самые тяжелые мгновения моей жизни, видела, как я рожала, подтирала за мной кровь, она и сейчас продолжает рисковать ради меня жизнью. Как и чем я смогу отплатить ей за все?

– Я придумала ему имя. Его будут звать Стэнли.

18 августа 1939 года

Три недели и два дня солнце восходит и заходит. Ранним утром двадцать четвертого дня жизни Стэнли я стою у окна крошечной комнатки в квартире Эрны и держу моего малыша на руках.

Он спит, а я смотрю на него и крепко прижимаю к груди. Его глазки бегают под бледными веками, темные ресницы красиво изогнуты. Грудка опускается и поднимается размеренно и тихо, дыхание вылетает сквозь приоткрытые губы. Во сне он то и дело морщит крошечный лобик, точно уже знает, что ему суждено. И силится понять.

Зачем же ты меня отсылаешь?

Затем, что я слишком тебя люблю, чтобы оставить здесь.

Скоро придут Эрна и ее мать, чтобы забрать его у меня. Мы решили, что будет лучше, если я пока останусь здесь. Они отвезут его, троих детей Йозефа, сына Лены и еще пятерых – итого десять детей – в Берлин, где те сами сядут в поезд и поедут в Гамбург. Оттуда в Роттердам и на пароме в Харидж. Вместе с ними в поезде будут сотни растерянных, несчастных еврейских ребятишек, которых родители, отчаявшись, отослали в Англию, надеясь, что там ничто не будет угрожать их жизни. В Харидже их встретит Вальтер и заберет пятерых к себе домой.

Если бы я могла поехать с ними и никогда не возвращаться.

Но двери в большой мир заперты и заколочены, осталась лишь щелка, сквозь которую еще сочится тоненький детский ручеек. Скоро захлопнутся и английские двери, а значит, Стэнли должен уехать сейчас, а я останусь здесь и попытаюсь выжить.

Ему на шейку я надела ярлычок, на котором написала имена: его и Вальтера. Как будто я отправляю посылку по почте. Все документы готовы, проштампованы, лежат в маленьком чемоданчике вместе со сменой пеленок, подгузниками, жестянками с искусственным питанием, бутылочками и моей кофтой. А вдруг мой запах, которым она пропиталась, поможет ему успокоиться, когда он заплачет. Я волнуюсь: как-то пятнадцатилетний кузен Вальтера, который в глаза не видел Стэнли, будет управляться с ним в дороге?

Но я должна верить, что все пройдет хорошо.

Ведь, кроме веры, у меня ничего не осталось.

Но есть еще одна вещь, которую я должна положить в чемодан. Я выдвигаю ящик ночного столика и вынимаю из него дневник, заполненный до самой последней страницы моим мелким бисерным почерком. Осторожно кладу его под одежду. Если случится самое худшее и я никогда больше не увижу своего сына, то вот его история. В этом дневнике вся я, все самое лучшее и самое худшее обо мне. Хотя, конечно, Вальтеру и Анне решать, покажут они ему дневник или нет.

Стучат.

– Войдите, – откликаюсь я, не отрывая глаз от личика Стэнли.

– Привет, – слышу я голос Эрны, которая подходит и встает со мной рядом. – Пора, – добавляет она тихо.

Я киваю, но с места не двигаюсь.

– Отец уже ждет нас на улице, возле дома. Через полчаса нам надо быть на вокзале, чтобы успеть сесть в первый поезд до Берлина, – объясняет она. – Прости меня, Хетти, но времени действительно очень мало.

– Да, знаю, – отвечаю я. – Дай мне всего одну минуту. Я сама спущусь с ним вниз.

Она кивает и закрывает за собой дверь.

– Ну вот, – говорю я Стэнли, – я хочу, чтобы у тебя была хорошая жизнь. А еще я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя и всегда буду любить. Надеюсь, что эта ужасная война все же не состоится и все как-то уладится. И тогда, очень скоро, я за тобой приеду. А я обязательно приеду, мой милый мальчик. Обещаю тебе это. Я приеду.

Крепко прижав его к себе, я целую его в лобик, а потом заставляю себя оторвать от него взгляд и смотрю в окно. Вид из него великолепный. Этот дом выше всех соседних, и я вижу крыши, а между ними площади и много деревьев. Солнце еще не встало, но уже позолотило горизонт, окрасив облака на востоке красными и розовыми полосами. Там, где лучи еще не коснулись их подбрюший, они пурпурные, а дальше, на запад, угольно-черные.

Светлеет стремительно, и прямо у меня на глазах пушистые облака меняют свой цвет от красного к бледно-розовому и, наконец, к белому. Над горизонтом вырастает край солнечного диска: сияющая дуга чистого золота выстреливает яркими лучами, которые сразу прогоняют ночную тьму. С неимоверной быстротой солнце поднимается еще выше, превращая небо в огромный резервуар желтого пламени.

Родился новый день.

Эпилог

Июнь 1994 года

Мой дорогой Вальтер!

Понимаю, каким шоком будет для тебя это письмо, и надеюсь, что ты сел, прежде чем распечатать конверт. Я долго искала тебя, целых пять лет. Ну а потом, если честно, еще два года раздумывала, писать или не писать. Найти тебя было непросто. Я принималась за поиски, упиралась в глухую стену, отчаивалась, бросала, начинала снова, – я ведь упрямая, как ты знаешь, – и наконец с помощью, как бы ты думал кого? – еврейской благотворительной организации в Америке! – я получила твой адрес!

Прежде чем сесть за это письмо, я еще раз хорошенько все взвесила: стоит ли после стольких лет тревожить тебя, мою первую любовь, и моего сына, которого я знала всего три первые недели его жизни? Достаточно сказать, что за все прошедшие пятьдесят пять лет не было такого дня, когда бы я не думала о нем. Бо́льшую часть своей жизни я прожила с ощущением того, что кусок моего сердца отрезан и уехал вместе с ним в Англию, где, как я надеялась, мой сын обретет спокойную, счастливую жизнь. Сразу после войны жизнь под Советами была невероятно тяжелой. Каждый день был борьбой за существование. Я еще тогда хотела разыскать тебя, но время шло, и это становилось все труднее, а наконец пропала и последняя возможность. Тогда я подумала, что, наверное, и для тебя, и для Стэнли будет лучше, если я не стану вмешиваться в вашу жизнь. Но теперь, когда я с каждым днем становлюсь все старше, я поняла, что не хочу сойти в могилу, так и не узнав, что стало с моим сыном и, конечно, с тобой, мой дорогой Вальтер. Поэтому я тебе и пишу.

Говорить о прошедших годах нелегко, да и сказать как будто нечего. Так, повседневные дела, работа. О войне я стараюсь не вспоминать. Это были тяжелые, страшные годы, полные лишений и ограничений. Не хочу я останавливаться и на том ужасе, который последовал за ними, – на травме, которую нанесли нам русские оккупанты. Это тема для отдельного разговора. Но, когда все более или менее нормализовалось, я все-таки смогла воплотить свою детскую мечту и закончила учебу. Думаю, ты порадуешься, когда узнаешь об этом. В отличие от Гитлера, коммунисты хотя и вынужденно, а не по доброй воле, но все же дали нам, женщинам, хотя бы видимость равноправия.

Вот почему, через много лет после войны, я смогла стать доктором. Нет, не таким, как я когда-то мечтала, но тоже очень и очень нужным. Я стала врачом-психотерапевтом, теперь я на пенсии. Всю жизнь я лечила детей, помогала собрать воедино осколки их искалеченных душ. Мои маленькие пациенты заменили мне собственных детей. На моем счету есть еще одно достижение, хотя и не столь значительное: я смогла преодолеть свой страх воды! Раньше летом я каждый день ходила плавать. И каждый раз, заходя в воду, я думала о тебе и о том, как бы ты гордился мной. И эта мысль всегда вызывала у меня улыбку.

Своих детей у меня больше не было. Мой брак с Томасом был скоротечным и несчастливым. Меньше чем через год после нашей свадьбы его послали на фронт, и до двадцатого дня рождения он не дожил.

После него замуж мне не хотелось. Все мои интересы сводились тогда к выживанию, а потом к работе. И только гораздо позже, когда мысль о том, чтобы как-то устроить собственное счастье, уже перестала меня посещать, я вдруг встретила Макса, простого человека, намного старше меня, с нежнейшим сердцем. Мы поженились и были счастливы. Его не стало двенадцать лет назад.

Что тебе сказать о других людях из моей жизни? Папа покончил с собой после падения Берлина. Мама до конца своих дней верила в нацистскую мечту и в величие своего мужа. Она ненадолго пережила папу, умерла от разбитого сердца. Хорошо хоть Карл не увидел всех тех ужасов, которые выпали на нашу долю. Что стало с малышкой Софи и Хильдой, я не знаю. После войны я переехала в маленький городок подальше от Лейпцига.

Я часто вспоминаю твою семью, Вальтер. Все, что я знаю, – это что их всех отправили сначала в Бухенвальд, а оттуда, может быть, в Освенцим или Терезиенштадт. Страшно подумать, через какие муки они прошли перед смертью. Мысль о том, как они страдали, не дает мне покоя всю жизнь.

Но лучше всего я помню Эрну и ее родителей. Если бы не они, я бы не писала тебе это письмо сегодня. Всю жизнь они оставались для меня эталоном добродетели, и все трое сгинули в лагерях. Как-то осенью 1942 года я пришла к ним и увидела, что дверь в квартиру открыта, внутри все перевернуто, а хозяев нет. Все произошло внезапно, без предупреждения, и с тех пор не было также ни дня, чтобы я не вспоминала мою прекрасную подругу Эрну. Так она и осталась в моей памяти – в облаке ярко-рыжих волос, вечно молодая.

Не забыть мне и того дня, когда я расставалась со Стэнли. Я думаю о тысячах других матерей, которые сделали то же самое, знаю боль, которую они испытывали, отправляя своих драгоценных детей неведомо куда, в чужую землю, в отчаянной надежде, что там они обретут вторую жизнь. А еще я думаю о тысячах родителей, которые не успели спасти своих детей.

А еще я никогда не позволяю себе забывать о том, кем я была когда-то, когда верила. Это ведь ты, мой милый Вальтер, заставил меня смотреть в другую сторону, показал мне, что все люди – это просто люди и что между нами нет больших различий. Это ты заставил меня понять, что в каждом из нас живет способность как к злу, так и к добру и что каждый из нас обязан говорить «нет» тем, кто проповедует ненависть. Каждый день моей жизни я жалею о том, что нельзя повернуть время вспять и переиграть все заново, чтобы нацисты никогда не приходили к власти, а лагеря смерти не существовали. Каждый день моей жизни я ощущаю вину и стыд за то, что и я тоже приложила руку к тому, чтобы безумие стало возможно, и буду стыдиться этого до конца моих дней.

Вальтер, я все же надеюсь, что мое письмо не очень тебя напугало. Мне так хочется увидеть нашего сына, хотя бы ненадолго. Только чтобы убедиться: он живет на этой земле и у него все хорошо. Понимаю, что, наверное, слишком многого прошу от него, от тебя и всей вашей семьи, но не могу не мечтать, что в один прекрасный день я все же увижу его, живого, настоящего. Хотя, если вы предпочли не рассказывать ему о прошлом и не захотите, чтобы я возникла в его жизни, я подчинюсь вашему решению и не буду искать с ним встречи.

В настоящий момент я не могу позволить себе поездку в Англию, но буду невероятно счастлива получить от вас какое-нибудь известие.

С любовью и пожеланиями всего самого лучшего,

Герта Рот (Хайнрих)

Лето 1995 года

Лондон

В третий раз я смотрю сначала на адрес, написанный на смятом клочке бумаги, который держу в руке, потом на номер на двери кафе. Это определенно тот самый.

Сделав глубокий вдох, я открываю дверь. Где-то позади звякает колокольчик, когда я вхожу в теплое, пахнущее кофе пространство. В углу, у окна, молодая пара за столиком, держатся за руки. Еще один посетитель, немолодой мужчина, читает газету, которая лежит перед ним на деревянном столе. Первая страница лежит отдельно, на ней большими буквами написано: «Санди таймс». Вот что мне нужно было сделать – взять газету. Было бы чем занять себя в ожидании, и не так сильно бросалось бы в глаза мое одиночество. Заодно потренировала бы свой английский.

Я пришла на сорок минут раньше. Но лучше подождать, чем опаздывать. Так боялась, что заблужусь по дороге или еще что-нибудь пойдет не так, что не спала полночи.

За прилавком появляется молодая девушка. Смотрит на меня, ждет.

– Чем могу помочь? – наконец спрашивает она.

– Чашечку черного кофе, пожалуйста. – Я говорю медленно, тщательно следя за своим произношением.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

В витрине за стеклом выставлены пирожные, пирожки и булочки разных форм и размеров. При одном взгляде на них у меня начинают течь слюнки.

– И пожалуй, что-нибудь из сладкого. – Я с улыбкой показываю официантке на завитушку из теста, присыпанную светлыми лепестками тонко нарезанных миндальных орехов, с чем-то восхитительно вкусным и сладким в середине. – А сколько это будет стоить? – спрашиваю я, надеясь, что ничего не напутала с английской грамматикой.

– Не волнуйтесь. Садитесь, я все принесу. Расплатиться можно потом, когда закончите. – Она кивком указывает на столики.

Конечно, есть что-то вскоре после завтрака – значит потакать себе. Но, несмотря на то что годы лишений остались далеко позади, я все равно не могу устоять перед искушением побаловать себя лишний раз. Вдруг другого уже не будет.

К тому же так быстрее пройдет время.

– Спасибо. Вы очень добры, – говорю я.

Официантка отвечает мне теплой улыбкой. Ни кто из посетителей даже не поворачивает головы в наш у сторону. Мой немецкий акцент никого, похоже, не смущает.

А вот это уже глупость. Кого он тут должен смущать? Война закончилась полвека тому назад. Те двое у окна слишком молоды, чтобы знать о ней что-то. Мужчина с газетой, правда, может быть, помнит. Я разглядываю его профиль, пока он сидит, погруженный в газету. А вот я до сих пор вздрагиваю, когда слышу русский акцент. Как ни стараюсь, не могу изгнать из памяти все, чему они подвергали нас в те годы. Кто-то, может быть, удивится, почему я позволяла этой солдатне так обращаться со мной, почему не пыталась дать отпор. Но это был вопрос выживания. За кусок хлеба в те времена можно было стерпеть многое.

Лондон для меня – другая планета. Чуждая, полная и опасностей, и чудес. Больше сорока лет я провела взаперти, за железным занавесом. Когда худшее миновало и все худо-бедно устроилось, повседневная жизнь стала вполне терпимой, даже приятной. По крайней мере, еды было достаточно, и крыша над головой тоже была, а что еще нужно? Конечно, роскоши не было, но зато все было надежно, постоянно, а главное, одинаково у всех. Здешняя жизнь непредсказуема и ненадежна. Наверное, молодежи нравятся и здешние скорости, и свобода, но моему поколению разрушающийся социалистический блок привычнее и милее, уютнее, как старые носки. Вчера я долг о гуляла по Лондону, прошла несколько миль, задирая голову на сверкающие башни из стекла и металла, разглядывая красивые дома и витрины, полные барахла. Столько машин, больших и красивых. Столько шума и суеты. Они ошеломляют. Приводят в замешательство.

Ожидая, я прихлебываю кофе, медленно собираю с пирожного сначала миндальные лепестки, затем, не спеша, смакуя, съедаю его. Мне стоит больших усилий не съесть его целиком, в два или три приема, но я откусываю небольшие кусочки, старательно пережевываю их, чтобы не потерять ни капли вкуса. Руки у меня дрожат при мысли о том, что мне предстоит.

Я открываю сумочку. Там, между кошельком и старым, пожелтевшим квадратиком носового плат ка Вальтера, который я все еще ношу с собой, словно какой-то оберег, лежит конверт – ответ на то письмо, которое я отправила в Англию несколько лет назад. Но я лезу в сумочку не за ним: его содержание я и так выучила наизусть. Вместо письма я достаю зеркальце и помаду. Подкрасив губы, я захлопываю зеркальце и прячу его и помаду в сумку.

Дверь кафе распахивается, входят люди, сразу заполняя небольшое помещение чуть не до отказа. Первой появляется пожилая женщина, ее седые волосы убраны на макушке в тугой узел. Она худощавая, с яркими карими глазами и удлиненным, узким лицом. Я тут же узнаю ее. Анна.

Под мышкой она держит книгу. Ее обложка вылиняла от времени, но геометрический орнамент на ней все еще различим. Господи, только бы не заплакать! Я судорожно сглатываю.

За ней входит мужчина средних лет, довольно хрупкого сложения. У него приятное открытое лицо; светло-русые, тронутые сединой волосы коротко подстрижены. Пока он оглядывается, я вижу светло-голубые глаза и высокие скулы. У меня обрывается сердце.

Мой сын.

Я могла бы встретить его на улице и, не узнав, пройти мимо. Сколько потеряно лет. Мое горло снова перехватывает. На глазах выступают слезы. Будет ли у меня шанс узнать его теперь? Узнать по-настоящему? Услышу ли я когда-нибудь от него «мама», придет ли он когда-нибудь ко мне делиться своими проблемами? Вряд ли. У меня украли целую жизнь, зато он жив, здоров и, кажется, счастлив. А это главное, чего любая мать может пожелать для своего сына.

Он встречает мой взгляд, и некоторое время мы с ним глядим друг на друга. Выражение его лица остается для меня загадкой, как для него – мое. Мы с ним чужие люди, мой Стэнли и я. И все же на миг все, что окружает нас в этом кафе: стук фарфоровых чашек о блюдца, запах свежемолотого кофе, чужие голоса, – все отступает куда-то далеко-далеко и мы с ним как будто остаемся один на один. Только он и я.

Пятьдесят шесть лет я мечтала о том, как увижу своего сына. И вот это случилось. Он здесь, рядом, живой, настоящий, а мне не верится. Я словно онемела изнутри, до того это все пугающе и непривычно. Мы – он и я – находимся в одной стране, в одном городе, даже в одном и том же помещении. Вот этот мужчина, который стоит в паре шагов от меня и смотрит мне в глаза, – мой сын. Что он думает обо мне – дочери Рейха, которая младенцем отослала его в чужую страну? Страх и другие эмоции обуревают меня. Но вот он коротко кивает мне, и на его лице расцветает улыбка, теплая, ничуть не осуждающая, и я испытываю глубокую благодарность.

Все будет хорошо, мы со Стэнли найдем общий язык. Может быть, не сразу, но обязательно найдем.

Мой сын делает шаг в сторону, пропуская в кафе мальчика лет пятнадцати: он длинноногий и рослый, не в отца, чувствуется, что ему еще не по себе в собственном теле, таком новом для него, и он скрывает смущение, пряча лицо за длинной темной челкой.

Мой внук?

Но это еще не все. В кафе впархивает девушка, наверное старшая сестра мальчика. Ее огромные голубые глаза сразу ловят мой взгляд, и у меня перехватывает дыхание. До чего похожа, нет слов. На ней мешковатый джемпер, джинсы, продранные на коленях, темные кудри рассыпались по плечам. Кажется, будто я вижу саму себя в семнадцать лет. Вот только я в этом возрасте уже родила Стэнли, что теперь кажется мне странным.

Жаль, что в дверь никто больше не войдет. Но входить некому. У меня в сумочке лежит письмо, содержимое которого навеки отпечаталось в моей памяти. Чужая рука вывела вот такие слова:

Милая моя Хетти!

Пишу второпях, чтобы застать ближайшую почту. Не хочу, чтобы тебе пришлось ждать ответа на твое чудесное письмо хотя бы одним часом дольше, чем это необходимо. Вслед этому письму я пошлю другое, со всеми подробностями: через день-другой ты получишь и его. Это письмо я пишу со смешанными чувствами, прежде всего счастья, оттого что ты жива. Вальтер не оставлял надежды отыскать тебя после войны. Много лет слал один запрос за другим, но получал только один ответ: не найдена. Ну а потом контакты с Восточной Германией стали и вовсе невозможны для иностранцев. Мы так боялись, что ты не пережила ту войну. Так что теперь новость о том, что ты жива и у тебя все хорошо, наполняет меня несказанной радостью.

Но есть и плохая новость. Мне очень больно писать об этом, но Вальтер скончался три года назад, скоропостижно, от сердечного приступа. Он был, как ты знаешь, самым лучшим из людей. В годы войны он внес свой вклад в борьбу с нацизмом, и скажу лишь одно: он был отчаянно храбр. После войны он открыл шляпный магазин, и его дела шли в гору до самой его смерти. В последнее время, когда натуральные меха потеряли былую популярность, он занялся исключительно женскими шляпками и стал настоящим знатоком мира моды! К тому же он всегда был обворожителен с клиентками, неудивительно, что дамы любили его до беспамятства. Он был хорошим семьянином, так что мы – я, Стэнли, кузены и наши дети (трое) – до сих пор горюем, потеряв такого прекрасного мужа, отца и дядю. Мне так больно, что приходится сообщать тебе такую печальную новость в первом же письме, что я спешу сообщить тебе другое: Стэнли, твой замечательный сын, жив и здоров. Он адвокат, весьма успешный, жен ат, имеет двоих детей – мальчика и девочку, оба уже подростки. Мне повезло быть частью его жизни – он такая радость. Поэтому я просто помыслить не могу о том, что ты его не увидишь. Ты обязательно приедешь в Англию, все расходы мы возьмем на себя. Стэнли очень неплохо зарабатывает, и оплатить твою поездку ему будет совсем несложно. Ты приедешь и пробудешь с нами столько, сколько захочешь. Подробности следующим письмом.

Твоя Анна

И вот Анна подходит к моему столу и останавливается прямо напротив меня. С минуту мы с ней смотрим друг на друга: голубые глаза вглядываются в карие. В карих глазах нет ненависти, только печаль. Ну, может быть, сочувствие. И кое-что еще. Знакомый свет, который я распознаю с первых же секунд, свет, который не давал мне самой впасть в отчаяние и опустить руки в самые трудные времена.

Свет надежды.

И тогда Анна, женщина, которую я не встречала никогда в жизни, но которая больше полувека снилась мне в тревожных, мучительных снах, делает мне навстречу шаг и заключает меня в теплые объятия.

От автора

Семья моего отца была из евреев-ашкенази, которые изначально жили в Бродах – теперь на Украине, но раньше это была часть Галиции, провинции на северо-востоке Австрийской империи. Весь XIX век Фейны, как и многие другие евреи, торговали шкурами и кожами. Семейное дело требовало частых поездок в Лейпциг, в те времена важного центра европейской меховой торговли, поскольку лейпцигские ярмарки функционировали еще со Средних веков.

Изменения в саксонском законодательстве, принятые в 30-е годы XIX века, привели к появлению в Саксонии еврейских переселенцев, и в марте 1870 го да все Фейны официально приняли саксонское гражданство и стали жить в Лейпциге. Вскоре они полностью интегрировались в немецкую жизнь. Образованные и честолюбивые, они стали успешными предпринимателями (фирма была зарегистрирована в 1904 году). На Брюле, в самом сердце еврейского квартала, они торговали мехами и вскоре обзавелись недвижимостью. Все это со временем было украдено нацистами.

В 1931 году мой отец стал доктором права, а летом 1932-го открыл в Лейпциге собственную адвокатскую контору. 30 июня 1933 года вышел запрет на занятие юриспруденцией для евреев на территории Германии, и отец потерял практику. Он рассылал письма по всей Европе, пытаясь устроиться хоть где-нибудь, но бесполезно. Антисемитизм нарастал по всему континенту. Еще за несколько лет до этого мой отец прочел «Майн кампф» и потому хорошо понимал, какую опасность представляет только что избранный во власть Гитлер. К концу 1933 года он выехал из Германии (его молодая жена, ожидавшая в то время первенца, последовала за ним через несколько недель) по визе, которая давала право на въезд в Британию и временное пребывание в стране – статус, который отец сохранил до 1946 года, когда получил гражданство. До того ему приходилось каждый год обращаться в министерство внутренних дел с запросом о продлении визы. Продление ему давали, а в годы войны он даже избежал интернирования, поскольку каждый раз предоставлял подтверждение успешности своего бизнеса, а значит, способности содержать себя и семью.

Отец никогда не изучал английского права, а потому быть в Англии адвокатом не мог и решил продолжить семейную традицию, открыв торговлю пушным товаром – преимущественно кроличьими шкурками для шапок. Как только он и его жена очутились в Англии, то сразу полностью перешли на английский язык, причем не только на работе, но и дома, и вообще сразу приняли все британское. В 1943 году отец получил разрешение служить в отряде местной обороны; был избран в исполнительный комитет экспортной группы в Лондоне, работавшей в тесном контакте с Торговой палатой, – огромная честь для беженца из враждебной Германии. В годы войны на радио Би-би-си он вел программу о возможностях использования кроличьих шкурок. Мой отец стал англичанином полностью и без оговорок, настолько он был благодарен стране, которая дала ему не только кров, но и возможность создать собственный успешный бизнес и дом для своей семьи. Именно отец научил меня ценить свободу и либерализм как наивысший идеал и ценить демократию, которую тогда представляла Англия.

До конца 1930-х годов многие члены семьи Фейн оставили Германию и переехали кто в Лондон, а кто в Нью-Йорк, где учредили вторую ветвь семейного бизнеса. Некоторые уехали только в 1938-м, после Хрустальной ночи, арестов и Бухенвальда. Один из дядей моего отца провел в Бухенвальде всего три недели, но за это время его здоровье было подорвано так, что он умер через несколько лет. Не вся семья успела выехать. Некоторые слишком долго тянули с эмиграцией и в результате погибли кто в Освенциме, а кто в Терезиенштадте.

Мой отец, которому в год моего рождения исполнился шестьдесят один год и который умер, когда мне было семнадцать, никогда не говорил ни о своей жизни в Германии, ни в особенности о жизни при нацистском режиме. А еще он никогда не покупал ничего немецкого и не говорил по-немецки. И все же в детстве я каким-то странным образом прониклась пониманием того, что еврейское происхождение моего отца следует держать в тайне, и страхом того, что если об этом узнают, то нам грозит беда. Иногда я просыпалась ночами и долго лежала без сна, представляя, как нас арестовывают и увозят в лагерь. Я изобретала способы побега и придумывала, как мы с родными будем выручать друг друга. И никогда никому не говорил а о том, что мой отец – еврей. До недавнего времени.

Не помню, когда именно меня впервые посетила мысль написать роман, основанный на истории моего отца. Помню только, что вынашивала я ее долго. О жизни в Лейпциге я знала очень мало и потому сразу решила, что это должен быть именно роман, то есть вымышленное повествование. Идеи сменяли одна другую, придумывались персонажи, и постепенно, увлеченная процессом, я сама не заметила, как втянулась в настоящее исследование. Так что эта книга, хотя и вдохновленная историей жизни моего отца, все же не о нем. Создавая эту историю, я надеялась провести в ней параллель между началом 1930-х в Германии и западным миром после экономической катастрофы 2008 года. Экономические проблемы 1920-х привели к подъему национализма, поляризации экстремистских взглядов и действий. Новые формы массмедиа (радио и кино) навязывали публике новые взгляды прямо в собственных домах и с киноэкранов. Все средства массовой информации, как старые, так и новые, были задействованы в эффективной пропагандистской работе среди населения. Так, с одной стороны, пропагандируя новые взгляды, а с другой – затыкая рты недовольным, новая власть взяла под контроль целую нацию. Сегодня мы также сталкиваемся с похожим развитием событий: рост национализма, стремительное развитие крайне правых и крайне левых взглядов, экстремизм во многих разнообразных, но одинаково ужасных формах. Выборы, которые популистские лидеры выигрывают по всему миру. Брексит. Призывы к закрытию границ и нарастание расистских настроений. Снова поднимает уродливую голову антисемитизм, причем даже в тех партиях, которые традиционно считались центристскими. По миру вновь циркулируют смехотворные слухи о заговоре евреев. О том, что происходит вокруг, люди предпочитают узнавать из соцсетей, заглатывая созданные ими пузыри фальшивой информации.

Когда такое происходит вокруг, писать роман кажется занятием не только бессмысленным, но и смехотворным. Взрослая женщина играет в игру, потакая своим желаниям, в то время как в мире столько серьезных проблем. Однако истории, рожденные воображением, имеют собственную власть. Хорошая книга может запасть читателю в сердце и втянуть его в тот мир, о котором он никогда раньше даже не задумывался. Вымышленная история может захватить читателя эмоционально, на что не способны ни самые правдивые новости, ни тем более сухие факты. Герои великих книг продолжают жить в умах поколений читателей.

Сначала я хотела написать роман с точки зрения пострадавших – евреев. Но чем больше подробностей я узнавала, тем больше мне хотелось понять, что же было в головах у других – нацистов. Как мог целый народ, глубоко цивилизованный и демократичный, сделаться вдруг столь невообразимо жестоким; как люди смогли дегуманизировать себя и других настолько, что оказались способными на чудовищную жестокость, да еще в таких масштабах? И чем больше я читала об этом, тем отчетливее понимала: то, что я хочу сказать, будет воздействовать гораздо сильнее, если мне удастся забраться в голову сторонника нацизма. Человека, которого с юности, а точнее, с самого детства пичкали ложными идеями, с рождения обучали ненавидеть. Человека, который просто не знал, что все может быть иначе. И что должно произойти с ним такого, чтобы он стал противником всего, во что верила его семья и общество?

Собирая материал для романа, я прочла немало самых разнообразных текстов, как художественных, так и документальных. Письма и дневники, написанные людьми, которые жили в то время; протокольные записи свидетельских показаний. Мне повезло найти несколько диссертаций, посвященных этой теме, и быть допущенной к семейным архивам. Я читала «Майн кампф» и ездила в Лейпциг. Во всем этом мне помогала сестра Кэтлин. Она была моим переводчиком. В Лейпциге мне посчастливилось взять несколько невероятно важных интервью. Я беседовала с доктором Томасом Тёпфером, директором Шульмузеума; с доктором Андреа Лорц, историком, чьей сферой научных интересов является именно история лейпцигских евреев, а также с доктором Хьюбертом Лангом, адвокатом на пенсии, который собирает материалы по истории евреев-юристов в Лейпциге и даже выпустил ряд книг по этому вопросу. Я много ходила по городу, исследовала разные его районы, в том числе Голис, который фигурирует в книге. Там когда-то жил мой отец и его семья. В Лондоне меня познакомили с человеком по имени Питер Хельд, который приехал в Англию подростком с одним из киндертранспортов, а до того жил в Лейпциге на одной улице с родственниками моего отца. Питер Хельд хорошо помнил всю его семью. Я встречалась с ним осенью 2016 года. К несчастью, всего несколько недель спустя он умер.

Итак, в основу моей книги легло множество документальных свидетельств и материалов, но при всем при том я хочу еще раз отметить, что она прежде всего произведение художественной литературы, вымысел. Многие исторические детали в ней были изменены в угоду требованиям сюжета. Так, образы людей, их разговоры, места, где происходили многие события, да и сами события являются плодом моего воображения, а точнее, сплавом различных фактов, иногда довольно сильно видоизмененных. К таким авторским «изобретениям» относится, например, школа для домохозяек. В Третьем рейхе действительно существовали так называемые школы невест, которые предлагали курсы домоводства. По содержанию и направленности эти курсы делились на три группы: на одних готовили будущих домохозяек «из народа», на других – жен среднего класса и, наконец, элитных невест – тем, кому предстояло выйти замуж за офицеров СС. Но Школа домохозяек, куда грозят отправить Хетти, представлялась мне скорее как своего рода высшее учебное заведение для девушек, где наряду с умением вести дом прививают хорошие манеры и навыки общения, то есть такой пансион, почему я и придумала ему отдельное название, чтобы не путать с реально существовавшими институтами.

Процесс работы над романом стал для меня своего рода путешествием, причем не только в пространстве, но и во времени. И если я сделала свою работу хорошо, то мой читатель ощутит дух того бурного и страшного периода истории и даже сможет увидеть его глазами Вальтера и Хетти. Также мне хотелось бы верить, что моя книга заставит читателя задуматься над эфемерностью тех прав и свобод, к которым мы так привыкли с рождения, что считаем, будто они всегда были и всегда будут в нашей жизни. И главное, что я хочу сказать людям своей книгой: уроки прошлого не должны быть забыты.

Благодарности

Тем, что эта книга существует, я обязана очень многим людям. Слова благодарности, которые я скажу здесь, представляются мне жалкой наградой за то внимание, терпение и поддержку, которые я получила от всех них. Надеюсь, что со временем у меня будет возможность отплатить вам лучше. Эта книга – столько же ваша, сколь и моя.

Прежде всего огромная благодарность моему замечательному агенту Кэролайн Хардман и вообще всем в издательстве «Hardman & Swainson» за то, что верили в эту книгу и в меня как ее автора. Вы воплотили в реальность мою мечту. Лиз Стайн и всей команде в издательстве «William Morrow», Ханне Смит и команде из «Head of Zeus» спасибо за ваш энтузиазм и глубокое знание дела, а также за то, что именно вы помогли этой книге обрести ее лучшее «я». Я получила огромное удовольствие, работая со всеми вами.

Доктору Хьюберту Лангу, доктору Андреа Лорц, доктору Томасу Тёпферу из лейпцигского Шульмузеума мое сердечное спасибо за терпение и глубокие, вдумчивые ответы на самые разнообразные мои вопросы. Вы щедро поделились со мной и своими знаниями, и временем, и это для меня неоценимо. Также я не могу не упомянуть здесь Питера Хельда, ныне покойного, который, как истинный джентльмен, в свои девяносто с лишним лет оказал мне, совершенно незнакомому человеку, сердечный прием и долго развлекал меня и мою сестру во время изумительного и такого памятного мне ланча. Питер, вы так мужественно ворошили болезненные воспоминания из далекого прошлого. Мне очень жаль, что вы так и не увидели плод моего труда, к которому и вы приложили руку.

Расселу Шехтеру, Дэвиду Сэвиллу и Скотту Брэдфилду, моим учителям из магистратуры, спасибо за то, что помогли улучшить качество моего письма и научили ценить толковую, зубастую критику. Огромное спасибо всем ребятам, кто вместе со мной учился в магистратуре и ходил в одну группу писательского мастерства: Ларе Дирман, Энди Хоудену, Дженнифер Смолл, Магдалене Дьюк и Гвен Эммерсон, – за ваши проникновенные комментарии, товарищество, дружбу и непрекращающуюся поддержку. Все вы великолепны, и я просто не знаю, что бы делала без вас. То же я должна сказать и обо всех щедрых на поддержку и талантливых людях, работающих у «Savvy Writers Snug». Вы замечательные коллеги и отличные друзья.

Спасибо моим первым читателям: Сюзанне Миллер, Карен Келли, Бренде Фейн, Джулиану Пайку, Милли Пайк, Джошу Пайку, Диане Пайк, Джейн Эллиот, Шоне Бартлетт, Шэннон Монро Эштон. Каждый ваш комментарий бесценен для меня, как и ваша поддержка. Спасибо легендарной Стефани Раундсмит из «Cornerstones», которая буквально спасла меня, когда я была уже готова швырнуть эту рукопись в корзину. Без вас эта книга не увидела бы света. Вы так помогли мне, вернее, помогали постоянно самыми разными способами, что я просто обязана хорошенько проставиться!

И наконец, последнее и самое важное – моя семья. Моя прекрасная мать и мой покойный отец, спасибо вам за то, что разожгли во мне любовь к чтению, подарили мне веру в себя и наградили неутолимой жаждой знаний. Честно, вы были самыми лучшими родителями, мечтой любого ребенка. И здесь особое спасибо я должна сказать маме, которая овдовела, когда мне было семнадцать. Мама, благодаря твоему постоянству, жизнелюбию, интересу к учебе, а также невероятному человеколюбию и доброте ты стала для меня лучшей ролевой моделью.

Моей сестре Кэтлин спасибо за неоценимую помощь в моей исследовательской работе, за то, что всегда была рядом и побуждала меня писать. Уже одно наше путешествие вдвоем очень многого стоило. Мне так посчастливилось, что ты все время была на моей стороне. Моей другой сестре Саре спасибо за то, что всегда была рядом и никогда не отказывалась выслушать меня. Моей свекрови Ди за то, что разговаривала со мной, кормила, шила, убирала и была добра ко мне. Спасибо! Моему псу Бонни за компанию, за то, что каждый день лежал у моих ног, пока я щелкала по клавишам, и за прогулки, которые помогли решить столько сюжетных неувязок.

И наконец, огромное и самое большое спасибо моему дорогому мужу Джулиану и трем моим прекрасным детям: Милли, Джошу и Лотти. Вы дарите мне вдохновение каждый день. Я так горжусь вами и так люблю вас, что даже сердце заходится иногда. Спасибо за вашу стойкую, нерушимую веру в меня, за ваши слова одобрения, поощрявшие меня идти к своей цели. Вы – мое все.

Примечания

1

Боквурст (нем.) – варено-копченая колбаска, разновидность сардельки. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Шар – территориальное подразделение гитлерюгенда, соответствовало городам, общинам и округам. Здесь отряд около шестидесяти человек.

3

Бунд дойчер медель (БДМ) – Союз немецких девушек. Женская молодежная организация в нацистской Германии, куда входили немецкие девушки в возрасте от 14 до 18 лет.

4

Свиная колбаса с мозгами.

5

«Каждая женщина хорошеет от любви» (нем.).

6

Ваше здоровье!

Content

Луиза Фейн
Дочь Рейха

Пролог. Лейпциг

Лето 1929 года

Часть первая

7 августа 1933 года

17 сентября 1933 года

8 октября 1933 года

11 октября 1933 года

10 февраля 1934 года

11 февраля 1934 года

20 апреля 1934 года

19 августа 1934 года

10 сентября 1934 года

Часть вторая

31 мая 1937 года

25 июля 1937 года

3 августа 1937 года

7 августа 1937 года

8 августа 1937 года

8 сентября 1937 года

19 сентября 1937 года

20 сентября 1937 года

25 сентября 1937 года

10 октября 1937 года

12 октября 1937 года

14 октября 1937 года

3 ноября 1937 года

19 декабря 1937 года

20 декабря 1937 года

21 декабря 1937 года

29 января 1938 года

10 февраля 1938 года

13 мая 1938 года

7 октября 1938 года

8 октября 1938 года

12 октября 1938 года

23 октября 1938 года

3 ноября 1938 года

7 ноября 1938 года

8 ноября 1938 года

9 ноября 1938 года

10 ноября 1938 года

17 ноября 1938 года

22 ноября 1938 года

23 ноября 1938 года

Часть третья

20 декабря 1938 года

31 декабря 1938 года

8 января 1939 года

4 февраля 1939 года

5 февраля 1939 года

1 марта 1939 года

15 марта 1939 года

16 марта 1939 года

11 апреля 1939 года

16 апреля 1939 года

19 апреля 1939 года

10 мая 1939 года

20 мая 1939 года

23 мая 1939 года

31 мая 1939 года

24 июля 1939 года

1 августа 1939 года

18 августа 1939 года

Эпилог

Июнь 1994 года

Лето 1995 года

От автора

Благодарности

Примечания