Алексей Птица

Керенский. Вождь революции

Глава 1. Отель

Все даты, во избежание путаницы, представлены по новому стилю.

"Всеобщая вера в революцию есть уже начало революции." В.И. Ленин

"У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы — Россию." Ф.Энгельс.

Молодая блондинка сидела за стойкой администратора гостиницы и рассматривала паспорт, который держала в руках. Кристина Самсонова имела короткую элегантную причёску и весьма приятную наружность, которой она придавала слишком много значения. Впрочем, сейчас она банально грызла ногти и хмурилась, пока оформляла заселение в номер люкс нового клиента. Ну как клиента — этого молодого человека правильней было назвать боссом, или начальником. Пусть и не ее лично.

Александр Фёдорович Керенский являлся управляющим гостиницы «Sacred Place», принадлежащей канадской компании Five Seasons. В гостиницу с названием «Royal night» той же самой компании он прибыл по делам. Каким? Этим не принято делиться ни с кем, но, несомненно, дела были исключительной важности.

«Дата рождения — 20.04.1986, место рождения — город Москва», — Вау, как он только успел в таком возрасте стать управляющим? — С удивлением и ноткой зависти пробормотала девушка с ресепшена. Ей захотелось узнать о нем побольше, но, увы! Кусок картона, выполненный из бумаги, имеющей защиту от подделки, не мог сообщить ничего сверх. Ни про элитную школу, ни про экономический факультет Московского государственного университета, где учился хозяин документа. Да этого и совсем не нужно было знать обычному администратору элитной гостиницы.

Сам обладатель звучной исторической фамилии скучал перед стойкой, и, от нечего делать, пялился на блондинку, вгоняя ее в краску. Он и сам был светловолосым молодым человеком, с правильными чертами лица и пронзительными ярко синими глазами. Впечатление от безупречной внешности портил лишь его холодный, снисходительно-равнодушный взгляд, которым он окидывал симпатичную девушку. Пресыщенный женщинами, он почти не обращал внимание на ее кокетство и намеки.

Скольких таких он встречал в своей жизни? На одной даже женился, но брак не просуществовал и трёх лет. Распался, улетучился ранним летним дождем. На память о том спорном времени остался только сын Егор. Да и то: с мальчиком Александр общался редко, отделывался алиментами и редкими подарками, да и вообще не испытывал к нему особых чувств.

Через пару минут процедура оформления подошла к концу, после чего молодой человек, забрал паспорт, подхватил кожаный портфель и направился по роскошной лестнице отеля наверх. На втором этаже располагался нужный ему номер, который он всегда снимал по прилете. Девушка-администратор, проворно подхватив ключ от апартаментов, услужливо сопроводила его до двери. Мило улыбнувшись, она вставила чип-карту в электронный замок, дождалась щелчка механизма и толкнула ручку вперед.

— Это ваш номер, Александр Фёдорович! “На журнальном столике стоит телефон, по нему вы сможете заказать в номер ужин или решить возникшие вопросы”, - Протараторила она дежурную фразу. Улыбнувшись еще раз, она отдала ключ и удалилась, призывно покачивая бедрами. Жаль, но ее прелести не вызвали у молодого человека никаких эмоций.

Номер, как всегда, был выше всяких похвал. Весь интерьер, включая лестницу холла, оказался выполнен в стиле императорского дворца: огромное, даже слишком огромное пространство в бело-золотых тонах, шикарная кровать с балдахином, репродукции известных художников эпохи Возрождения и оригиналы более молодых авторов. На первый раз впечатляет, но к подобной роскоши Александр уже привык в Москве. Он лег на кровать, закинул руки за голову и принялся вспоминать свою прошлую встречу с князем Карелом Шварценбергом.

Этот человек напомнил ему дона Корлеоне из «Крёстного отца»: те же черты лица, та же любовь к сигарам. И та же въедливость, тот же острый ум, те же амбиции. Переговоры с ним вышли тяжелыми, но Александр по праву гордился заключенной сделкой. В Москву князь приезжал по делам, будучи еще министром иностранных дел Чехии. А по итогам встречи Керенский даже получил приглашение в знаменитый Бильдербергский клуб, чьим участником являлся Карел.

Шварценберг всегда производил впечатление человека, который знает намного больше собеседника, но не никогда этого не показывает. Неизменно дружелюбный и участливый, он легко вникал во все дела, легко располагал к себе собеседника, но никогда не скатывался до панибратства. Балансировать в такой роли, как ни крути, настоящее искусство.

Александр учился на таких примерах, изо всех сил старался соответствовать высокому уровню. Хоть это не касалось любви к сигарам и других привычек людей, что привыкли жить в роскоши. Он хотел перенять опыт управления персоналом и некоторые другие, иногда очень своеобразные навыки.

В гостиничный бизнес Александр пришёл почти сразу после окончания экономического факультета МГУ, по протекции друга, с которым вместе и учился. Он начал с должности обычного менеджера, но упорный молодой человек стал быстро продвигаться по карьерной лестнице, не жалея ни себя, ни своих коллег. В этом помогал острый ум, деловая хватка и отличное владение английским языком, а также неплохое знание французского и немецкого.

Где-то он был настойчивее своих коллег, где- то проявлял большую сообразительность, при удобном случае не брезговал ни подставами, ни вовремя подкинутой интересной информацией хозяину отеля.

Продвигаясь таким образом, он сумел получить место управляющего гостиницей «Sacred Place» уже через семь лет после начала работы, что стало весомым достижением в жизни молодого человека.

Назначению предшествовала стажировка в отеле Five Seasons Hotel Prague, в Чехии. Помощник управляющего отелем, за которым закрепили Керенского, не любил поляков в силу своих причин, потому фамилия с ощутимо польскими корнями изрядно его раздражала. Он мужественно боролся с неприятными эмоциями, пока не плюнул и не подобрал подходящее имя для стажёра, став называть его Алекс Кей. Так это неофициальное имя и закрепилось за молодым человеком. Самому Александру оно даже нравилось, да и иностранцам легче произносить.

В свои тридцать пять лет Керенский уже многого добился, но все еще не удовлетворил свои амбиции. Он мог больше, много больше, чем сейчас. Алекс Кей был хищником каменных джунглей, но хищником умным, знающим цену себе и другим. Пусть это касалось только гостиничного бизнеса. Добившись места управляющего, он перестал скрывать свои амбиции и стремления, но это пошло только на пользу делу.

Если брать настоящее время, то командировка в Санкт-Петербург являлась вынужденным шагом: здесь нужно было решить ряд насущных вопросов, а также значительно повысить прибыль. Впрочем, к решению этих самых вопросов он основательно подготовился.

Подойдя к окну, Александр отдёрнул тяжёлые роскошные шторы фешенебельного номера и взглянул на открывшийся вид. А там было на что посмотреть.

Исаакиевский собор возвышался прямо перед окном, позволяя рассмотреть себя во всём первозданном величии. Эта серая громада церкви с покрытыми зелёной патиной бронзовыми фигурами святых одновременно ошеломляла и завораживала. Величие архитектора, создавшего такое чудо, не могло не восхищать, и сам Александр мог подолгу смотреть на золотые купола, что непокорно пронзали свинцовое Питерское небо.

Удовлетворённо вздохнув, Керенский вышел из номера и спустился в ресторан. Следовало отдохнуть и морально подготовиться, так что он провёл весь вечер за изысканной едой, пока мысленно репетировал речь и отрабатывал аргументы перед предстоящими тяжёлыми переговорами.

Раннее весеннее утро встретило его спящим на роскошной кровати в позе морской звезды. Впрочем, ко многим достоинствам управляющего вполне можно было прибавить и ранний подъем.

— Время не ждёт! — задорно сказал Александр, бодро вскочил с кровати, а потом направился принимать душ. После душа заказал в номер завтрак и отдал должное великолепию блюд, приготовленных шеф-поваром отеля.

Еда закончилась внезапно. Керенский хмыкнул, посмотрел в пустую тарелку, а затем бросил взгляд на старинные часы, мерно тикающие в углу. Если сверить их с собственными часами, одной из самых дорогих и престижных швейцарских марок, то можно было заметить, что они опаздывают ровно на одну минуту. Он невольно улыбнулся этой детали, и сам себе сказал: — Пора!

Керенский забрал вещи, накинул плащ, подошел к дверям, которые любезно открыл перед ним молодой швейцар, и вышел из отеля. Старинное бело-золотое здание с двумя белыми львами у выхода осталось за спиной. Прямо перед молодым человеком мрачным величием возвышался Исаакиевский собор, покрытый тонким слоем мелкого снега.

Несмотря на раннюю весну, от воздуха все еще стыли легкие, а в небе кружились редкие снежинки. Машина из каршеринга ожидала на стоянке отеля. Александру осталось пройти до неё какую-то сотню метро, когда, неожиданно для себя, он услышал рокот мощного мотора. Со стороны Адмиралтейского проспекта вырвался безумец, управляющий старым «крузаком», и понёсся по улице прямо на него.

Всё решили мгновения. Керенский почти успел отскочить с пути бешеного автомобиля, но безумный гонщик краем бампера всё же зацепил молодого управляющего. Сильный толчок в бедро приподнял его в воздух, бросил с размаху на мостовую. Мощный удар вышиб весь дух из обмякшего тела и протащил несколько метров по дорожному полотну, оставляя по пути широкую кровавую полосу.

Тем не менее, шанс выжить у Александра все ещё был. К несчастью, он ударился не только телом, но и головой. Столкновение выбило его из сознания, а душу — из тела. Лишь призрачная морозная дымка на мгновение закрыла пострадавшего пешехода своим туманным мистическим покрывалом.

Очнулся он рывком. Александр с трудом вернул мутное, ускользающее сознание, упрямо открыл глаза, осмотрелся вокруг и попытался встать, но острая боль копейными наконечниками пронзила всё тело. Голова закружилась, перед глазами всё померкло, кроме последней, выхваченной из окружающего пространства картины, и он снова упал в обморок. Последней мыслью, которую успел ухватить его поврежденный мозг была удивлением:

«Что за странно одетые люди ко мне бежали? Кажется, они были с оружием, но почему…» — Дальше в его сознании наступила непроглядная темнота.

***

Александр Фёдорович Керенский, социалист, пламенный революционер, эсер и новоиспечённый министр юстиции Временного правительства, окончил очередную зажигательную речь, и теперь возвращался на автомобиле в Мариинский дворец. Туда, где «временно» работало Временное Правительство.

Весь наполненный революционным пылом, жаром, умными словами и желанием реализации не менее умных дел, он полнился осознанием своей исключительности и важности. Так, витая в облаках, молодой политик и вышел из автомобиля. Минуту назад он заметил в окне своего тёзку А.Ф. Аладьина, лидера фракции трудовиков из партии эсеров, после чего немедленно решил остановить машину.

Машинально кивнув водителю, Керенский поднял руку и громко прокричал:

— Александр Фёдорович, идите сюда! У меня для вас срочное сообщение! — Но то ли он кричал недостаточно громко, то ли Аладьин был слегка глуховат, однако призыва тот не услышал. Тогда Керенский решил сам пойти к нему.

А в это время вдоль Малой Морской улицы, лихо настегивая кобылу, по своим срочным делам куда-то нёсся извозчик. Его лошадь, испугавшись шального выстрела революционного матроса, вдруг понесла повозку неведомо куда. Они проскочили с десяток домов, после чего норовистая кобылка вынесла несчастного извозчика прямо на площадь перед Исаакиевским собором.

— Поберегись! Поберегись! — Тщетно взывал он к многочисленным прохожим. Большинство разбежалось, но судьба к министру юстиции в этот погожий день оказалась весьма неблагосклонна.

Керенский успел оглянуться, даже взмахнуть руками в попытке отгородиться от неизбежного, но оказался безжалостно сбит лошадью и отброшен в сторону, где, обливаясь кровью, потерял сознание. А через мгновение он пришел в себя, но оказался совсем в другом теле.

Приподняв окровавленную голову и оглянувшись вокруг, подданный Российской Империи успел увидеть невиданные машины, людей в непривычной одежде, яркие витрины. Даже то, на чём он лежал, отличалось от привычной для него булыжной мостовой.

— Где я? — успел он прохрипеть знаковую фразу и умер.

***

Управляющий гостиницей «Sacred Place», полный тёзка министра юстиции, а теперь ещё и попавший в его тело, тем временем, пытался приподняться на локте. Он пришел в себя в неизвестном ему помещении. Его тело болело, руки ощущали необычный покрой перин, а голова оказалась обмотана какой-то марлей.

— Голова перемотана, под носом засохшая кровь, лежу непонятно где… Как я до такого докатился?! — мелькнула в голове истерическая нотка.

Похоже, что сильный удар бампером сказался на его восприятии и душевном самочувствии. Хотелось куда-то бежать, к чему-то стремиться. С великим трудом он сдержал нахлынувшие эмоциональные порывы. Но только эмоциональные — позыв в туалет решено было не игнорировать, но где он находиться Керенский не знал.

Тут, в просторное помещение, где Александр лежал на низкой кушетке, зашел доктор. Это стало понятно по сосредоточенному виду посетителя, его одежде и общему виду: седая бородка клинышком, пенсне, общее выражение лица, присущее врачам.

— Так-с, милейший Александр Фёдорович, как вы себя чувствуете?

«Да мы вроде не знакомы, — шевельнулась в голове Керенского мысль. Вялая, как червяк в глубокой луже. Нехотя разлепив пересохшие губы, он ответил:

— Плохо!

Врач понимающе усмехнулся.

— Ну, так это и понятно. Лошадь — животное крупное, но бестолковое. Пришибла она вас будь здоров, не каждый министр такое переживет!

— Какая лошадь? Откуда?

Доктор продолжил, не услышав или не обратив на заданные вопросы внимания:

— Да-с, извозчик божился и плакал, что он ни при чём. Как же?! Покушение на нового министра юстиции, за такое могут и на месте расстрелять, без суда и следствия. Хотя, что же это я, сейчас революционный суд, но всякие эксцессы могут быть, уважаемый Александр Фёдорович. Матросы совсем распоясались, стреляют почём зря. Революция дала им на это право. Смешно, господа! Но одновременно и грустно. Какое право? Да они же почти все анархисты, для них законы не писаны. Для них революция — это отсутствие власти и законов, что людских, что божьих! Вот и палят в божий свет, как в копеечку. Эх, куда мы катимся, куда катимся? — доктор печально вздохнул и продолжил.

— Но царя скинули, власть у Временного правительства. Вся Европа признала это! Надо лишь немного перетерпеть анархию и сумасбродство, окончить войну, и вот тогда заживём! А остальное, это так, мелочи…

Слушая этот монолог, Алекс Кей лежал в онемении от удивления. Какой царь? Николай II, что ли? Так его давно уже скинули и убили. Или это другой? Матросы? Это которые? С Кронштадта? Ни одного из них он не видел в Санкт-Петербурге. Да и вообще, в крупных городах редко когда увидишь солдат или офицеров в форме, как-то не сильно это приветствуется, со времён развала Советского Союза. Вот они и предпочитают ходить в гражданке. Доктор, между тем, продолжал «разоряться».

— Вы, Александр Фёдорович, поберегите себя, для революции — то. Мы только все жить начинаем. Самодержавия больше нет, а свободы — хоть отбавляй, да многим она не впрок пошла. Ну, не буду вам мешать отдыхать. Необходимые лекарства я прописал, перевязку сделали. У вас сотрясение мозга да закрытый перелом левого ребра, через месяц всё заживёт. Берегите себя, господин министр юстиции, — Произнес напоследок словоохотливый лекарь, забрал с собой большой саквояж из чёрной кожи и вышел из помещения.

Александр Керенский со вздохом откинулся на подушку. В своём мире он всего лишь управляющий фешенебельным отелем, в политику не лез, поэтому никогда не думал, что его могут назвать так. Вокруг суетились абсолютно незнакомые люди, одетые в старомодную одежду и разговаривающие на русском языке, но немного странном, сильно отличающимся от современного. Это казалось диким, нелепым, и, одновременно страшным.

Никаких «…ять», «ты», «блин», «какого овоща» и тому подобных оговорок эти импозантные немолодые мужчины не допускали. Больше всего они напоминали Керенскому профессуру МГУ, но с изрядной натяжкой. Был в них некий лоск, который вырабатывается годами и не одним поколением, так что это отчетливо чувствовалось.

— Дворяне что ли? Твою мать! — по-простому подумалось ему. Тщательно поддерживаемый образ рухнул, сошел с молодого человека, как грязь с машины после мощного ливня. — Так, так, так, надо взять себя в руки и разобраться. Первый вопрос, где я очутился? А второй вопрос, почему?

Он в очередной раз приподнял голову и огляделся. Помещение, в котором оказался потерпевший, представляло собой небольшой кабинет с трёхметровыми потолками явно имперской постройки. Что за здание это могло быть? На отель не похоже, на Исаакиевский собор, возле которого его сбила машина, тем более. Ближайшим похожим зданием мог оказаться Мариинский дворец, в котором он несколько раз бывал. И что-то внутри подсказывало, что Керенский в этом прав.

Хорошо, с местом разобрались. Теперь, что насчет непонятной фразы о министре юстиции и революционных матросах? Да, его фамилия была Керенский, а имя и отчество — Александр Фёдорович. Полная теска главы Временного правительства — тот тоже был Александром Фёдоровичем. Керенским, ага. Да, отец изрядно подгадил ему с фамилией и именем.

О своем историческом прототипе Александр и слышал, и читал, благо с такой фамилией поневоле заинтересуешься. Но ничего интересного из этих сведений для себя не вынес. Был такой человек в истории государства Российского, да весь сгорел и вышел. Бежал после Октябрьского переворота то ли с Зимнего дворца, переодетый женщиной, то ли с Гатчинского дворца, переодетый матросом. Кто сейчас проверит?

— Надо взглянуть на себя в зеркало, — Решил он.

Судя по фотографиям, которые ему попадались в исторической литературе, тот Керенский был человеком с некрасивым лицом, имел причёску ёжиком и застывший взгляд человека, наделённого скрытыми пороками. Имел явные диктаторские замашки, но не смог реализовать их, не то по причине своей нерешительности и неспособности к конкретным делам, не то из-за желания усидеть сразу на нескольких стульях. Но политиком он был весьма способным, не лишённым ораторских и актёрских данных.

На пути к зеркалу возникли неожиданные трудности. Как вообще встать с кровати в нынешнем состоянии? Алекс едва головой-то двигал. Да и вообще, что за фантастика? Как он смог перебраться в тело своего визави? Как такое вообще возможно?

Взгляд переместился на руку, и это явно была не его рука. Ногти не ухожены, где — то обгрызены, кожа на ладонях пергаментная (сказывалась операция по удалению одной почки, проведенная несколько месяцев назад), все это было чужое. А куда делись его дорогие часы, за несколько тысяч у. е? Вместо них в кармашке жилетки, поддетой под пиджак, блестела серебряным блеском луковица фирмы Ремонтуар, о которой он никогда и не слышал.

Без сомнения, его разум, дух, душа, информационная матрица, или что там ещё, перенеслись в тело его тезки, оказавшись в дореволюционном времени абсолютно неизвестным образом. Однако Керенский все еще цеплялся за последнюю надежду опровергнуть вариант с вселением.

«Все нормально, это лишь сон или горячечный бред. Надо только добраться до зеркала».

— Кто-нибудь, подойдите!

Хриплое карканье, что вырвалось из непонятно пока чьей глотки, ничуть не походило на его собственный голос. Сердце ухнуло вниз, надежда сменилась отчаянием неминуемого. В голове, толкались и мельтешили мысли, одна чернее другой. — Что же делать? Что же, блин… делать?!

Его услышали. Раздались торопливые шаги, и в комнате появилась медсестра, один вид которой многое для него объяснил. Это оказалась довольно пожилая дама, одетая в длинное тёмное платье, а на голове ее был повязан белый платок с вышитым по центру блеклым красным крестом.

«Вот и приплыли!»

— Господин Керенский, вы звали?

— Да! — он с трудом разлепил губы, запёкшиеся от внутреннего жара. — Принесите воды.

— Да-да, минуточку.

Женщина быстро скрылась из поля зрения, появившись через минуту с вычурной фарфоровой кружкой. Александр сделал несколько глотков, и, наконец, унял сухой пожар, что сжигал его изнутри. Он опустил руку с зажатой в ней кружкой, поднял взгляд на сестру милосердия и тихо спросил:

— Где я?

— В Мариинском дворце. Вас сбил извозчик неподалеку отсюда. Мы сразу же принесли вас сюда и вызвали доктора, чтобы помочь с перевязкой.

— Что сказал врач?

— Доктор? Он ведь был у вас буквально несколько минут назад, — Она нахмурилась, но все же повторила предписание, — Он сказал, что у вас сотрясение мозга, но не слишком серьезное. Также повреждены рёбра. Не волнуйтесь, господин Верховский очень опытный врач! Он внимательно вас осмотрел и не нашёл ничего опасного. Рёбра целы, но грудь серьезно ушиблена. Кроме всего прочего, ещё есть ссадины и ушибы, останутся синяки, и, пожалуй, всё. Вы, господин министр, через сутки сможете вставать с постели и ходить, а через неделю полностью будете свободны от постельного режима.

— Спасибо!

— Вот, выпейте, это прописанное вам успокоительное.

Медсестра плеснула из мензурки в кружку немного жидкости, разбавила водой, после чего протянула ему. Взяв кружку в руки, Керенский залпом выпил лекарство, имеющее странный травяной привкус.

— Ах да, ещё мне придется сделать укол. Не волнуйтесь, у нас все стерильно, — Заверила она.

Медсестра достала шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и сделала ему укол. Сознание быстро затуманилось, поплыло, и Керенский погрузился в тяжёлый, условно целебный для него сон.

Как только он забылся сном, к женщине подошёл мужчина с короткой стрижкой, густыми усами и бородой, одетый в дорогой твидовый костюм. Устремив на медсестру строгий взгляд, он спросил.

— Любезная Марфа Пафнутьевна, как наш пациент? Жив?

— Жив, — улыбнулась одними уголками губ медсестра. — Жив, и ещё долго проживёт. Ударила лошадь его сильно, но не напрямую, а юзом. К тому же, министр очень удачно упал.

— Да, — вздохнул Председатель Временного правительства князь Львов, — революция много бы потеряла с его смертью. Но нашему новому министру не привыкать падать и подниматься, — Пошутил он, — Как, кстати, Александр Федорович себя чувствует, и когда будет дееспособен?

— Пока плохо. Но я вколола ему морфий, он заснул. Завтра его можно переместить домой, и, по заверениям доктора Верховского, через неделю он встанет на ноги. Рёбра ещё долго будут давать о себе знать, но ходить наш пациент сможет уже после недели лечения.

— Дай-то Бог! Дай-то Бог! Уж не время сейчас отлёживаться, каждый день приносит всё новое и новое. Спасибо вам, сестра.

Медсестра склонила голову в ответном уважительном жесте, развернулась и ушла, шурша длинной юбкой. Князь Львов, еще недолго простояв у постели больного, пробормотал себе под нос, — Как же так получилось, как же так, — После чего тоже вышел из комнаты вслед за ней.

Спустя несколько минут, медсестра вернулась и заняла свой пост у постели больного. А попросту говоря — присела на обычный диван с белой больничной простыней, что стоял в кабинете одного из министерских чиновников.

Глава 2. Дома

"Кто садится меж двух стульев, тот предаёт революцию. Кто не с нами, тот против нас!" И.В. Сталин.

"Того, что случилось, мы, конечно, не хотели… история проклянет вождей так называемых пролетариев, но проклянет и нас, вызвавших бурю." П.Н. Милюков

Позднее весеннее утро семнадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года неохотно заглядывало сквозь плотные, но небрежно задёрнутые шторы Мариинского дворца. Слабое, совсем не теплое солнце едва освещало человека с некрасивым бледным лицом и большим носом. Он лежал на низком диванчике, находился под действием морфия и натужно дышал в спёртом воздухе небольшой комнаты.

Увы, утро не было свежим или бодрым. Это понимала и медсестра, поэтому подошла к окну и слегка отворила его. Сквозь узкую щель засвистел лёгкий ветерок, дувший с канала. Он быстро привнес в атмосферу комнаты освежающую нотку Финского залива. Сквозняк прошелся по комнате ледяным порывом и разбудил Александра.

— А? Что? Куда? Где я? Почему? Отчего? Что за… хрень?! Твою мать! — Поток междометий и вопросов без ответов резко заполонил небольшой кабинет с безвольным телом новоиспечённого министра юстиции. Задремавшая было сестра милосердия резко очнулась от липкого сна и слегка раздраженно посмотрела на человека, чей сон чутко сторожила на протяжении всей ночи.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально я себя чувствую, точнее, хреново, — ответил ей Керенский.

— Простите?

— Нехорошо я себя чувствую, — поняв, что выбивается из образа, пояснил Керенский.

— Скоро всё пройдёт, — успокоила его медсестра, — Вы уже можете встать?

— Попробую! — Он осторожно приподнял забинтованную голову с подушки, — Могу!

— Вот и хорошо, я сейчас же сообщу об этом, и вас отвезут домой.

— Домой, это куда?

— Ну, я не знаю, — растерянно пролепетала сестра. — Туда, где вы живёте.

— А где я живу? — продолжал допрос молодой человек, чувствуя нарастающее раздражение.

— Вы забыли? — участливо спросила она.

— Да, — ответил он, досадливо морщась. — Память совсем отшибло, но я разберусь. У вас есть зеркало? Хочу посмотреть на себя.

Сестра сделала неуверенное движение, но потом извлекла из недр своего платья небольшое зеркальце и протянула Керенскому. Тот жадно выхватил его из рук, поднес к лицу. В зеркальной глади он смог рассмотреть знакомые черты, но, к сожалению, не свои. Это было лицо главы Временного правительства Керенского, неоднократно виденное им на фотографиях, а не его собственная внешность. В полном отчаянии Александр откинул от себя зеркальце.

Зеркало упало в подол медсестры, и едва не выскочило оттуда на пол, благо женщина успела подхватить свою вещь рукой. Отбросив зеркало, Алекс Кей откинулся на подушку и крепко зажмурил глаза, чтобы сквозь веки не пробилась предательская влага.

Всё, чем он жил и к чему стремился одним мигом полетело в тартарары. Александр был на пути к успеху, общался с сильными мира сего. Предвкушал дальнейшие перспективы своего служебного роста и уровень комфорта, которым мог бы обладать. Дорогая квартира в центре Москвы, лучшие девушки эскорта, престижный автомобиль, знакомства с известными и влиятельными людьми, планы на будущее — всё это обратилось в прах.

Кто он сейчас? Министр юстиции, который впоследствии стал главой Временного правительства да бежал из страны? Король без королевства? Диктатор без страны? Вождь революции? Кто он? Ктооооо?

Бурные эмоции, захлестнули с головой. Хотелось кричать, выть, ударить кого-нибудь, наконец. А то и вовсе наброситься и искусать сидящую рядом с ним испуганную медсестру.

Но, неожиданно, перечисление всех должностей Керенского странным образом успокоило его, а потом осознание властных возможностей поневоле захватило мысли амбициозного молодого человека. Он ведь министр, и далеко не самого последнего ведомства! Не извозчик, не секретарь посольства, не крестьянин и не моряк! Министр! А впереди его ждёт пост главы Временного правительства. У кого еще были такие возможности? Кто мог похвастать таким карьерным ростом? Александр и не слышал никогда ни о чём подобном!

Да, Временное правительство недолго просуществовало, факт. Но ведь оно все еще оставалось полноценным правительством страны, целой империи! И только бездарность, слабоволие, трусость, метания бывшего владельца этого тела помешали ему удержать в руках власть.

А у неожиданного вселенца, наоборот, сейчас есть шанс. Пусть небольшой, но вполне реальный. И теперь от него будет зависеть не только собственная судьба и благосостояние парочки подчиненных. Нет, сейчас он, возможно, держит в руках будущее страны, в которой он родился и вырос. «Рашка» — так презрительно называли её многие его знакомые. Но Алексу почему-то не нравилось это название, он считал подобное моветоном, уважал свою землю хотя бы за то, что на ней родился.

Глядя на князя Шварценберга, он понимал, что для того Чехия не ассоциировалась ни с чем плохим. Он принимал участие в судьбе своей страны и пытался её сделать лучше. И уж его дети никогда не позволили бы себе таких высказываний. В конце концов, кому не нравится Родина, тот всегда может уехать, но обливать её помоями из-за границы, это унижать, прежде всего, себя самого.

Впрочем, сейчас извилистая кривая вывела его на новый, неведомый путь к вершине власти. И Александр твердо решил, что пройдёт этот путь несмотря ни на что. Он не такой, как тот, другой Керенский. Он будет биться насмерть. Нет, не ради своих соотечественников, не ради неизвестного ему государства, под названием СССР, и не ради всеобщего счастья. Он будет биться за себя! За свою власть, за своё будущее, а там, посмотрим, куда кривая вывезет. Посмотрим!

Постепенно, не сразу, но он заставит считаться с собой и тех, кто сейчас представляет собой будущих «белых», и тех, кто станет «красными», и тех, кто станет «зелёными»… Да хоть «бурыми» или «крапчатыми»! Все эти анархисты, махновцы, меньшевики, большевики, эсеры, монархисты и республиканцы, обычные бандиты, шпионы, провокаторы, а также националисты всех мастей и всех пределов, почувствуют на своем горле его власть. ЕГО власть! За это стоило побороться. Вооружённый знаниями двадцать первого века, пониманием исторической перспективы, владея подвешенным языком и огромным опытом управления и переговоров, он сможет побороться, черт возьми!

В изнеможении от переполнявших его мыслей и чувств, Керенский откинулся на подушку. Он не обратил никакого внимания на сестру милосердия, смотревшую на него удивлённо-испуганным взглядом.

«Но смогу ли я? И как же быть с интересами англичан и французов? А ещё есть и немцы, и американцы со своими шкурными интересами. Межвоенное время настоящий клубок со змеями!»

Керенский не был сильным любителем истории, но уж всей этой европейской братии навидался сполна и на работе. Эти холодные, словно приклеенные к лицу, улыбки и жёсткие равнодушные взгляды европейских коллег говорили сами за себя. Они уже давно считали себя хозяевами страны, в которой он родился и вырос, но не афишировали это. Они действовали опосредованно, но, правильно говорят, что «мягко стелет, да жестко спать».

Иностранцам принадлежали многие компании или контрольные пакеты государствообразующих предприятий. А там, где формально не принимали участие европейцы, были люди, которым позволили стать «Великими» коммерсантами в эпоху приватизации.

У этих товарищей все деньги лежали в европейских банках, у них были виллы, дома, огромные участки в Италии, Испании или на каких-нибудь уютных тропических островах. Дети учились в закрытых интернатах Великобритании, делали бизнес в европейских странах, а то и просто гоняли на иномарках, периодически давя под колесами русских ванек.

Высшие чины Родины Александра играли в интересную игру — независимость России. Они пыжились и отстаивали свою мнимую компетентность. На деле же всё было гораздо сложнее и гораздо проще. Никто из них и никогда по собственной воле не готов был отказаться от комфорта и денег, и лишиться всего ради интересов какой-то там Родины. Времена Фиделя Кастро давно прошли, и теперь миром окончательно правил холодный расчёт и здравый рассудок.

Алекс Кей что-то изменить был не в силах и потому подстраивался под новую конъюнктуру как мог. Так легче жить. Кто не смог, того давно выкинули из мира больших денег, и они влачили жалкое существование, трудясь обыкновенными бухгалтерами или менеджерами. Александр дураком себя не считал, и прекрасно видел, что происходит вокруг, а также какими способами достигается.

Сейчас у него было послезнание. И это тот козырь, который ляжет на стол в самом начале игры. Ляжет и будет там лежать до тех пор, пока не окажется бит, или пока не появятся совсем другие карты. И он готов был играть любой колодой, хоть старой, хоть рваной, хоть неоднократно битой. Блефовать, идти ва-банк, подстраиваться и принуждать, обманывать и подставлять, шантажировать и вымогать. Разрабатывать разные комбинации всего вышеперечисленного, в общем, жить той жизнью, которой он до этого и жил.

Но и награда в случае победы велика! Стать главой правительства, диктатором, как и хотел его предшественник. Настоящей величиной, а не жалкой марионеткой в руках других. Тот Керенский так и не сумел этого достичь, не смог удержать власть в руках и отдал её большевикам. Алекс Кей не собирался уступать этот приз. За власть стоило побороться, и плевать на свою жизнь и любые ставки. Как говорил один из величайших французских королей: «Париж стоит мессы».

В его руках, точнее голове, сосредоточилось значительное преимущество, но отсюда же вытекают и недостатки. Он не знает ни психологии, ни менталитета его новых современников. От настоящего Керенского в памяти почти ничего не осталось, всё придётся начинать заново. Смутное узнавание новых лиц не сильно поможет, однако всегда можно сослаться на ушибленную голову и амнезию.

От хаоса, что творился сейчас в голове молодого человека, у любого могла бы поехать крыша. Он жаждал действия, но был вынужден лежать и ждать! Александр считал, что нужно разбираться с обстановкой, причем как можно быстрее — пока он всего лишь министр юстиции. Впереди ждёт большая борьба и большая власть, к которой тоже нужно готовиться.

Пока он так размышлял, сестра милосердия вышла из комнаты позвать кого-нибудь и решить вопрос с его транспортировкой до квартиры. Через несколько минут в комнату вошёл офицер, на его полевых погонах Керенский смог рассмотреть три маленькие звёздочки.

— Поручик Збронев, — представился посетитель. Вместе с поручиком вошли несколько человек, одетых в гражданское платье. Простые клерки или вовсе обслуга дворца.

— Александр Фёдорович, — обратился офицер. — Мне поручено отвезти вас домой, на Тверскую. Ваш же адрес Тверская, 29, да?

— Да! — надеясь, что его не «разводят» и он не ошибся, ответил Алекс Кей.

— Вы готовы? Автомобиль заказан в парке, и приедет через двадцать минут. Если на извозчике, то мы сможем поймать его в течение пары минут.

— На извозчике, — на минуту задумавшись, ответил Алекс, сам не зная почему. Просто захотелось определённости, а также хотя бы немного почувствовать собственный дом и личное пространство.

— Сей момент. Так, — обратился офицер к своим спутникам, — берём министра под руки, и к выходу, а я извозчика пока поймаю! — После чего поручик исчез, оставив его с двумя мужчинами. С точки зрения самого Александра, они были одеты довольно забавно: в длинные, «криминальные» пальто, с архаичными котелками на головах и подобострастным выражением лица. Тем не менее, они без нытья и вопросов помогли Керенскому встать с дивана, осторожно взяли его под руки и повели к выходу.

На улице перед зданием дворца уже ожидал экипаж, на облучке которого восседал суровый мужичина с густой окладистой бородой и хмельными бегающими глазками. На голове его возвышался картуз с блестящей номерной бляхой. Вместе с поручиком, одетым в шинель, и ещё одним мужчиной из тех, что вели его под руки, они сели в коляску.

— Трогай! — Приказал поручик, и извозчик хлестнул поводьями лошадь. Та недовольно мотнула головой, фыркнула, и неторопливо зацокала по булыжной мостовой. Путь их лежал на Тверскую улицу. Тверская располагалась совсем рядом с Таврическим дворцом, где заседала Государственная Дума. Вернее, то, что сейчас от неё осталось.

В левом крыле Таврического дворца находился Петросовет или, если официально, Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, а в правом крыле заседал Временный Комитет Государственной Думы, собственно, самообразованный из числа депутатов Государственной Думы. Но об этом Алекс Кей узнал гораздо позже. Сейчас же он внимательно смотрел по сторонам, удивляясь и одновременно ужасаясь тому, что наблюдал.

По улицам, довольно заснеженным несмотря на март, спешили по своим делам многочисленные горожане. Звенели трелями колокольчиков и угрожающе кренились на поворотах древние трамваи, бесцельно слонялись вдоль разнокалиберных домов одетые в серые шинели солдаты. Шумной, галдящей, как грачи, толпой, вальяжно бродили по мостовым матросы, которых можно было различить по надписям на бескозырках. С гиканьем проносились извозчики и неспешно рысили казачьи патрули.

Город шумел, радовался жизни и ничего пока не боялся. Февральская революция всколыхнула в людях надежду, и это касалось всех слоёв общества того времени, но все понимали изменения по-своему.

Спустя полчаса извозчик домчал пассажиров до домашнего адреса Керенского. Добравшись до квартиры, пострадавшего министра со всем почтением передали прямо в руки незнакомой Керенскому женщине. Ольга Львовна Барановская, дочь полковника Генерального штаба Барановского, была стройной и довольно симпатичной женщиной чуть выше среднего роста.

— Что случилось, Саша? Тебя не было сутки, я думала, что уже всё! Я звонила в Мариинский дворец. Мне сказали, что тебя сбил извозчик, но ты жив, жив.

Она заплакала и прижалась к нему, заливая слезами костюм, в который он был одет.

— Ну, полно, полно, — морщась от боли, он поглаживал вздрагивающую от судорожных всхлипов спину молодой женщины. Эти нетипичные для него слова как-то сами собой вырывались изо рта. Ничего подобного он бы не сказал в прошлой жизни. «Успокойся!», «Хватит рыдать!», «Убери сопли!» или что-либо подобное, — Вот, что бы он ответил своей жене или подруге.

Наконец, его незнакомая супруга слегка успокоилась, отстранилась от него, но все ещё продолжала всхлипывать какое-то время. Поручик Збронев вместе с гражданским сопровождающими, деликатно довели министра до постели, передали его бренное тело заботам супруги, и, осторожно прикрыв за собой входную дверь, удалились из квартиры.

Как только щёлкнул замок, Ольга Львовна сразу стала хлопотать, устраивая супруга поудобнее. Она подвела его к кровати, помогла раздеться, в очередной раз заплакала, когда увидела его перевязанную бинтами грудь и многочисленные синяки. Тут же прибежали дети: два мальчика, Глеб и Олег. Они сначала смущенно ковыряли пяткой паркет, но потом все же собрались с духом и обняли его.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Керенский сослался на усталость, так что обоих сыновей мать быстренько увела от него в другую комнату. Привыкший к прошлому кабинету, он и в новой комнате лег на диван и попытался расслабиться. Александра на время оставили в покое, за что он был благодарен семье. Молодой управляющий действительно плохо себя чувствовал и потому быстро заснул.

Следующие два дня прошли незаметно. Он ел, спал, изредка общался с детьми и отвечал на вопросы своей супруги Ольги Барановской. К ней он не испытывал никаких чувств, кроме естественного интереса мужчины к женщине. Но организм оставался истощённым, да ещё и подорван травмой, а потому, никаких фривольных мыслей по отношению к своей, уже теперь законной, супруге в его голове не появилось.

В свободное время он старался заполнить пробелы в своих знаниях. К счастью, в квартире оказалось много различных печатных изданий. Утром супруга по его просьбе сходила куда-то и принесла ещё пачку свежих газет и журналов. Множество газет, прокламаций, а то и просто агитационных листков. Слегка поколебавшись, Александр остановил свой выбор на журнале «Нива».

Взяв его в руки, Керенский хмыкнул.

«Ну, посмотрим, что интересовало людей больше ста лет назад». — Насмешливо подумал он. Впрочем, людей тогда интересовало всё то же самое, что и сейчас. Весь первый лист издания оказался занят различной рекламой.

«Домашнее изготовление сахара». Доступно всем, цена руководства три рубля 25 копеек. (Почему рубли были написаны прописью, а копейки цифрами, было загадкой).

«Пилюли АРА» слабительные. Продаются везде. (Привет армянам!)

«Писать». Каллиграфия. Правописание. Стенография. Самоучитель, цена 3 рубля 25 копеек. (Главное, не перепутать ударение)

«Изучайте языки!» Самоучитель. Учащимся и готовящимся. Каталог учебных пособий. Бухгалтерия. Самообразование. Заочное обучение. (Нет, спасибо, мне и моих трех хватает)

«Шалости уменьшаются!» Детям для вырезания и раскрашивания наборы… (Эх, у меня из-за болезни и попадания тоже шалости уменьшаются…)

Истощение и худосочие на почве чахотки, сифилиса, неврастению и нервные заболевания, преждевременное бессилие, сердечные заболевания и старческую дряхлость с успехом лечат «Сперминомъ-Пеля». Желающим высылается безвозмездно книга «Целебное действие Спермина». Лекарство имеется во всех аптеках. Профессор доктор Пель. Поставщик Двора ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА. (М-да, эта реклама произвела бы фурор в социальных сетях, породив множество мемов)

Он хмыкнул, пока переворачивал страницу:

«Ну одно и то же, ей-Богу! Только в моей молодости газеты заменил, в основном, телевизор, а в двадцать первом веке — Интернет. А так — те же самые проблемы, те же самые чудодейственные препараты, та же самая лапша на уши, вроде чудодейственных Кремлёвских таблеток и прочей чепухи. То же изучение иностранных языков, учёба, рецепты и впаривание всего, что только ни придумал человек. Но здесь и геморрой, и половое бессилие лечат одним и тем же. Однако! Универсалы, чтоб их!

Перелистнув страницу, молодой человек оказался поражён до глубины души, или до глубины желудка, уж у кого что важнее. Там имелась архиважная информация, напечатанная на пол страницы.

НАТУРАЛЬНАЯ УГЛЕКИСЛАЯ СТОЛОВАЯ ВОДА

КУВАКА

Из радиоактивных источников.

Последнее уточнение добило его, знавшего про атомную энергию не понаслышке. — Вот уже чего-чего, а эту воду ни за что пить здесь не буду, — невольно подумалось ему, — И супруге запрещу.

Дальше шла мелкая реклама сандалий, ветряных двигателей, книжек и тому подобного барахла. Затем появились отрывки повестей и рассказов с иллюстрациями. Керенский Быстро перелистнул страницы с художественным текстом, и его взгляд уткнулся в небольшую черно-белую фотографию. На ней были изображены три молодые женщины, самого обычного вида, одетые в белые платья и кепки.

На ногах у «моделей» были не то сапоги, не то высокие ботинки. В руках они держали жестяные вёдра. Все женщины были небольшого роста. Надпись под фото гласила: «Долой белоручек! Английские аристократки за работой на ферме. Перед доением».

Не выдержав, Алекс Кей громко засмеялся, представив любых женщин нашей элиты на ферме. Представить дочь любой поп-звезды, а уж, тем более, политического тяжеловеса или его окружения, добровольно работающих на ферме, у него не получилось. Вот бы известная певица П, или гораздо более молодая С, дёргали бы сиськи коровы под музыку. Забавно!

На его громкий смех из комнаты выглянула Ольга Львовна. Он не мог обращаться к ней по-другому, хоть и понимал, что обижает ее своей подчеркнутой дистанцией. Так и не поняв, что его развеселило, она снова удалилась заниматься кухней и детьми.

Керенский стал листать журнал уже с большим интересом. На следующих страницах печатались сводки с фронтов и фотографии танка. Танк назывался лоханью. Точнее, это русские так его называли — лохань, а англичане именовали тэнком, вот то, что он смог уяснить, читая журнал. Ну, лохань, так лохань, царское время, что с них взять?

Ну, и на последней странице, в качестве вишенки на торте располагались — «Новейшия моды», с зарисовками элегантных дам. Манто из котикового плюша, это не досужие вымыслы Ильфа и Петрова в «Двенадцати стульях», а реальный прототип моды того времени. Как и вязание крестиком.

«И что поменялось? Да почти ничего!» — Мелькнуло в его голове, — «Если природа человека такова, что её очень трудно переделать. И стоили эти усилия той крови, которая пролилась ради их достижения?»

Он вспомнил разговор его отца на кухне с лучшим другом, где они с пеной у рта отстаивали свои позиции и спорили, почему развалился СССР и кто его развалил.

В этом споре никто не победил. Сам Алекс Кей считал, что это было неизбежно, в силу самой человеческой природы и идеализированности нового строя. Строя, созданного в результате уничтожения целого культурного и социального человеческого слоя. Потом были попытки вернуться к истокам, но… Мы старый мир разрушим до основания, а затем… Мы наш, мы новый мир построим…

К власти пришла новая элита, без собственной истории и связей, и, в конце концов, она проиграла элитам тех стран, которые не допустили у себя гражданской войны и уничтожения большей части опытных управленцев и межгосударственных торговых связей. Всё остальное: экономика, война в Афганистане, поддержка нежизнеспособных социальных режимов за рубежом и прочее, всего лишь следствие, а не первопричина.

В одном он был согласен с отцом. СССР создали большевики, а развалили коммунисты. Тогда зачем нужна была революция? Такая, которая произошла? Что мы получили, к чему пришли и с какими потерями? Не к тому же самому, если не хуже, через семьдесят лет?

Тысяча вопросов, на которые нет ответа. Разумеется, управляющего фешенебельным отелем такие вопросы особо не волновали. Он считал, что это пусть обсуждают те, кто сам же и позволил всему случиться. Время показало, насколько Алекс ошибся. Он подавил очередной тяжкий вздох, отложил журнал в сторону и взялся за другие СМИ.

На столе уже лежали первые выпуски запрещённой в тысяча девятьсот четырнадцатом году газеты «Правда», газета социал-революционеров «Дело народа» и официальная газета Петросовета — «Известия».

Бегло просмотрев издания, он заметил свой портрет, под которым было подписано: «А.Ф. Керенский — министр юстиции Временного правительства». Взгляд наткнулся на заголовок: «Великая хартия свободы», и сразу же под ним: «Акт об отречении Императора Николая II и о сложении с себя верховной власти».

Вслед за ним «кричал» следующий заголовок: «Акт об отказе великого князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти», и уже не менее пафосно: «Народное правительство».

Тут оказалась напечатана и программа первого общественного кабинета. Керенский стал внимательно вчитываться в ее положения из восьми пунктов, пытаясь понять, что за ними следовало. Программа гласила:

Полная амнистия осуждённых по политическим и религиозным мотивам, в том числе, за терроризм и военные восстания, а также за аграрные преступления.

(Весьма спорное решение, особенно в условиях ведения тяжёлой войны, ну да ладно).

Свобода слова, печати и так далее…

Дальше шла странная оговорка про распространение политических свобод на военнослужащих, допускаемых военно-техническими условиями.

Это что же, есть условия, пошёл на… и с Новым Годом! Нет условий, ну, извини, просим вас в бой, умирать-с! А что за условия? Где они указаны? И кто это будет решать?

Отмена всех сословных, вероисповедальных и национальных ограничений.

Этот пункт был логичен и своевременен.

Подготовка к созыву Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.

Вот это прямо напрашивалось само собой, и было самым важным пунктом, по его мнению. Но до этого дело так и не дошло, насколько он помнил историю своей страны.

Замена полиции народной милицией, с выборным начальством, подчинённой органам местного самоуправления.

То есть, министр внутренних дел никого не назначал и формально они ему не подчинялись. А тогда возникал вопрос, кто будет защищать министра внутренних дел? Ведь это не его люди, и как они будут ловить преступников, если каждая местная власть будет сама себе Бетховен?

Выборы в органы местного управления на основе общего, тайного и так далее, голосования.

Ну, это очевидное и естественное решение нужного вопроса. Керенский сморщил нос и чихнул. На звук его чихания прибежала из другой комнаты супруга.

— Саша, тебе плохо?

— Нет, нет, Ольга Львовна, всё хорошо. Газетная пыль попала в нос.

— Что ты меня всё время Ольгой Львовной называешь, — обиделась жена «того» Керенского.

— Ну…, - затянул он с ответом, пока думал, что сказать. — Это ушиб, сотрясение головного мозга, дорогая, вот я и стал так разговаривать.

— Да, я уж заметила, что у тебя манера речи изменилась, да и писать стал совсем по-другому. Бедненький! — Она ласково провела мягкой рукой по его лицу. — Надеюсь, это у тебя быстро пройдёт!

— Угу.

Керенский окинул взглядом Ольгу Львовну. Внешние данные неплохие, в общем-то, но хотелось бы лучше. Да ещё и двое детей, абсолютно ему чужих. Александр вздохнул. Семья — это якорь, и этот якорь могут выдернуть чужие руки, чего нельзя было допустить. Это уже социальный статус. Чужие или не чужие, а все знают, что это его жена и его дети, а значит, надо соответствовать и защищать. Лучше всего, при первой возможности, отправить их куда подальше, но чтобы были под контролем и их не перехватили. А куда отправить?

«Ммм, пожалуй, лучше всего в Финляндию, но это после, чуть после, когда всё зайдёт уже слишком далеко».

— Да, конечно, пройдёт! — Он слегка улыбнулся супруге. Та вернула ему улыбку и, заметно повеселев, прошуршала длинной кринолиновой юбкой, к выходу из комнаты.

Вздохнув, он снова взял в руки газету и вернулся к чтению последних пунктов программы Временного правительства.

Неразоружение и невывод частей, принимавших участие в вооружённом восстании.

Прочитав постулат, Керенский хищно улыбнулся. Конечно, разве можно убирать из столицы полностью разложившиеся части, которые боятся ехать на фронт, ведь там придётся умирать. Гораздо лучше сидеть в тылу и «качать» права. Да, сейчас такое время, но нежелание ехать на фронт являлось изрядным катализатором для слабых человеческих душ. Такими людьми очень легко управлять. От них надо избавляться в любом случае. Однако чьими руками это делать, и как? Он задумался. Революционные части, народная милиция, матросы Кронштадта, с этим надо что-то делать. А он слаб и глуп, глуп и слаб, а также абсолютно ничего не понимает в этом хаосе.

Тот политический бред, который тиражировали газеты, не понимали и сами революционеры! А уж о том, что учения Маркса энд Энгельса понимали все остальные, вообще казалось фантастикой. Но промывали мозги просто шикарно. Политический «Мистер мускул» очистит ваши мозги от разума… навсегда! Отшвырнув газеты, он принялся ходить по комнате вперёд-назад.

Пять шагов вперёд, пять шагов назад, повторить, но не взбалтывать. Благодаря физической активности в голове начали формироваться решения и мысли. Разные, иногда даже отвратительные мысли, но при этом логичные и продуктивные.

Мещане! Ё-моё! Близорукие и недалёкие мещане! Страусы, прячущие голову в песок тщеславия и самообмана. Революция! Самодержавие скинем и заживём! Детская наивность, политическая близорукость, несусветная глупость. Как можно не видеть или не обращать внимания на многочисленные щупальца тайных агентов разных иностранных государств.

А неграмотные рабочие, и ещё более неграмотные крестьяне, коих было, как минимум, семьдесят процентов населения страны, что думают они обо всём этом? И вообще, думают ли, или живут своим привычным укладом, от зимы до лета, и от лета до зимы? Господа с жиру бесятся, но царя надо скинуть и заживём! Тьфу! Всё со всеми ясно.

Керенский являлся циничным молодым человеком, стоящим на пороге зрелости, так что никаких иллюзий не питал. Ищи, кому выгодно! Этот латинский девиз как нельзя лучше подходил ко всему происходящему. А когда найдёшь — делай выводы. Второй его девиз был ещё хлеще, с тюремным привкусом — Не верь, не бойся, не проси!

А кто эти революционеры? Сплошь «сидельцы», но не все, есть и другая категория, в виде обычного демагога на службе Франции, Англии или Германии. Были и обыкновенные налётчики, включая небезызвестного Джугашвили. Остальные — обычные фанатики или идейные глупцы, которыми пользовались, пользуются и будут пользоваться те, кто всем этим заправляет.

А он ведь не Юлий Цезарь, и даже не кардинал Ришелье, пополам с Макиавелли. Как потянуть такую задачу? Ммм, а какая цель перед ним стоит? Стать Верховным правителем! А кем хотел стать настоящий Керенский, не диктатором ли? Тогда да, его мысли будут похожими, только я — это не он, я зубами всех рвать буду, но стану диктатором, либо сдохну! Всё или ничего! Неизвестно отчего, но эмоции захлестнули Александра с головой.

Вот он шанс! Шанс, который выпадает раз в миллион лет любому разумному существу во всей Вселенной. Да, надо благодарить судьбу, которая дала ему такой шанс. Но радоваться пока рано, ведь она же может и сбросить его вниз, не даст забраться на пьедестал почёта.

Дрожа от возбуждения, злости и ещё чего-то того, что и сам не понимал, Керенский опустился на диван собрал скомканные и разбросанные газеты обратно в стопку, нашел нужную и стал вчитываться в последний оставшийся в программе пункт.

При сохранении строгой воинской дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для всех солдат в ограничении пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам.

Помусолив в голове этот весьма запутанный пункт, он счёл его не провокационным, а скорее умозрительным и мнимым, так как он не предполагал особых свобод, кроме участия в выборах Советов солдатских депутатов. Из восьми пунктов программы солдаты упоминались в трёх, но нигде ничего не говорилось об офицерах.

Сам Керенский в армии не служил, что объединяло его с тем, чьё тело он носил сейчас. Причины были разные, но суть одна. Сначала университет, потом какая-то несерьёзная программа на военной кафедре, где ему после окончания университета и присвоили звание лейтенанта.

Практику они проходили в течение месяца в подмосковном Одинцово, в подразделениях ракетных войск, немало удивив всех своим несуразным видом и полным непониманием того, куда они попали и для чего. Эту страницу своей жизни Керенский вспоминал неохотно, стыдясь временной беспомощности.

Поэтому жизнь военных он видел, но не понимал ни их, ни самой военной среды. Впрочем, это не мешало ему сознавать, что в условиях войны и противоборства разных политических сил опираться на военных было равносильно выживанию и явной необходимостью. Но солдатской массой он управлять не умел, да, собственно, и не стремился. Следовательно, ему необходимо найти лояльных и преданных офицеров и сделать ставку на них, параллельно создавая конкуренцию в их среде.

Он снова оставил корреспонденцию в сторону и вяло откинулся на спинку дивана. Во всех газетах были растиражированы лозунги. Социал-революционеры, они же эсеры, РСДРП, они же меньшевики и большевики, Союз 17 октября, что символично! — они же октябристы, конституционно-демократическая партия, они же кадеты, Бунд — чисто еврейская рабочая партия, они же бундовцы. А ещё был Союз русского народа, анархисты, монархисты, причём, последние не афишировали себя, а также различные фракции: трудовики, интернационалисты, а также те, кто делился по предпочтениям и отношению к войне: оборонцы и циммервальдовцы.

От этой политической каши дико заболела голова, ушибленная лошадью. «Во всём виновата кобыла», — подумалось Керенскому, — «Хорошая такая кобыла, в яблоках, с длинным жёстким хвостом».

Неожиданно вспомнилась байка про девушку, которой нарастили волосы в парикмахерской. Там они казались чёрными и мягкими, а по приходе домой, через несколько дней, остались чёрными, но мягкость волшебным образом испарилась. И тут вскрылся обман: волосы-то были конскими, что Алексу тогда показалось смешным, а вот девушке явно было не до смеха. Так им, кобылам, и надо!

Вот и сейчас хотелось крикнуть, что во всём виновата лошадь! Лошадь, конечно, виновата в его появлении здесь. Не исключено, кстати, что за рулём «крузака» тоже сидела «кобыла», однако сейчас надо кидаться обвинениями, а что-то делать.

«А министр-то не настоящий!» — вспомнилась фраза из фильма. Так ничего и не решив, Керенский лёг спать. Сквозь сонную одурь иногда прорывались только редкие ружейные выстрелы, доносившимся от окна.

Тяжело вздохнув, он сказал сам себе:

— Хватит валяться, пора за дело браться! Время не ждёт! Надо брать власть, надо разговаривать, надо вникать! — Привычный уклад жизни снова стал его ипостасью, и, весь в предвкушении будущей борьбы за власть и деньги, он заснул.

Глава 3. Народ

"Борьба с мещанством — это борьба с абсолютным большинством, которое хочет нормально жить сегодня, а не нищенствовать в ожидании прекрасного завтра." Лев Сиднев.

Извозчика, который отвёз Керенского домой, звали Никанор Хренов. Высадив своего пассажира, он домчал поручика с приятелем обратно к Таврическому, получил серебряный рубль за услуги, а затем принялся разъезжать по близлежащим улицам в поисках других клиентов. Ему удалось развести еще несколько случайных пассажиров, пока не стало смеркаться.

Последний рейс мужичок совершил на Литейный проспект, где высадил пожилую чету и отправился обратно на извозчичью станцию. Только по пути завернул в знакомый проулок, где в подвале доходного дома жил его дальний родственник Пахом Мордасов.

Оставив экипаж недалеко от входа в четырёхэтажное здание, извозчик зашёл в парадную, где и дежурил возле печки дворник Пахом.

— Привет, Пахом!

— И тебе не хворать, Никанор!

— Всё греешься, бездельник, пока другие спину горбатят?

— Ента ты, что ль, Никанор, горбатишься? Удивил, удивил, неча сказать. Ента лошадь у тебя горбатится, а не ты, дубина стоеросовая. Хоть кормишь свою клячу иногда?

Никанор не стал отвечать на столь глупый и оскорбительный вопрос. Как же кормилицу свою голодом морить! Чай, не злодей какой, да и животина умная и полезная, грешно с ней так поступать.

— Ты чего такой злой сегодня, Пахом? Полиция перестала тебе платить за соглядки? — поддел родственника извозчик.

— Кто бы говорил! Недаром ты по центру колесишь, а не трёшься на Васильевском или на Крестовском острове. Всё сливаешь господам хорошим.

— Ну, точно, перестали платить! Да и мне уже, признаться, перестало перепадать. А то, глядишь, когда и серебрушку какую заработаешь у господина пристава. А сейчас всё больше стволом в спину тычат, да обмануть норовят.

— Так ты, небось, Никанор серебром норовишь взять, а не бумажными рублями?

— Если можно было бы, так и империалами брал.

— Дык кто ж тебе их даст! — рассмеялся в ответ Пахом, выйдя из своего хмурого состояния, в котором пребывал с самого утра.

— Вот то-то и оно, кляузник ты грешный. Даже мелкого золотого пятирублёвика никто не сыпанёт извозчику, а ведь и есть за что. Вот хотя бы за рыск.

— Да, рыск сейчас есть, — признал Пахом. — Эээ, это ты ещё не знаешь всего, Никанор. Тут такое иногда происходит, — и Пахом опасливого оглянулся, прислушался, не открыл ли кто дверь на этаже и не спускается ли сверху по лестнице. Убедившись, что всё вокруг тихо, он продолжил.

— Ты что, сам не видишь, что происходит? Это для них, господ-то наших энта леворюция наступила, а…

— Да что ты так, Пахом, боишься. Эх, темнота! — Никанор деланно махнул рукой, скаля жёлтые, прокуренные, но ещё крепкие зубы. — Леворюция наступила, царя скинули, теперь заживём, хлеб с сахаром пожуём.

— Оно-то так, — согласился с ним Пахом, — но я опаску имею.

Никанор, глядя на здорового, как бугай, Пахома, внутренне улыбался. Дворник при помощи полицейского свистка и здоровой метлы мог шутя обратить в бегство двоих-троих грабителей с ножами, но как огня боялся новых перемен. А его родственник, между тем, продолжал высказывать свои опасения.

— Сейчас, Никанор, все с оружием ходют, что господа идейные, что всякая шушера уголовная. Ентих убивцев и греховодников под общий шумок из тюрем выпнули, а оне таперича ходют гоголем да грозятся. Говорят, мол, что, старый хрен, выслуживаешься? А леворю… тьфу! Народную, всмысле, пулю не хочешь в лоб получить? Ты же за царя был, мерзавец, а ноне другой порядок! Всё можно! Сдохни, говорят, дворянский шкурник, или переходи на их, дескать, сторону. Во как!

— Собаки, они и в леворюции собаки! — Пахом зло сплюнул, прищурив левый глаз от яркого света огня печки. Выстрелило искрой свежее берёзовое полено, зашкворчала береста на нём и пыхнула струйкой огня, потом снова равномерно загудело. Помолчав, Пахом продолжил:

— По мне, Никанор, надобно, шобы порядок был, да деньгу в срок и исправно платили. Остальное всё чушь собачья. Ты вот, вроде грамотный?

— Так это… буквы знаю, по слогам читаю, — почесал смущённо в затылке извозчик.

— А вот скажи, что в газетах пишут?

— Так не пойму я. Леворюция! Военный займ! Временное, туды его, правительство! Остальное-то и не разобрать по-человечески. Словеса плетут енти социалисты, простому человеку ни в жисть не понять. Да ещё партии их всякие, меньшевики, какие-то, эйсэры.

— Да, эсеры за землю! А про большевиков слышал?

— Да, слышал от рабочих, там они пасутся, агитаторы ихние, но понять ничего невозможно, когда говорят на своём. Как будто талмуд талдычат. Маркс, социализм, трудно там понять что-то. А так, конечно, они большевики же, значит, за ними больше правды, чем за меньшевиками и другими.

— То так, — согласился с ним Пахом. — А обещають что?

— Так многое обещают, землю отнять и поделить, да рабочий день сократить.

— А о войне?

— Войну прекратить, нечего этим, как их, эксплуататорам, на нас давить.

— Да, дело-то благое. Царя-то скинули, может, и вправду землицей крестьянина пожалуют. А землю и эсеры обещали отдать.

— Молчат чевой-то эйсэры твои про землю. Поди, рано ещё говорить о том: власти-то у них пока нету, потому и не знаю, что и думать. Все кричат: Свобода! Свобода! А продукты всё дорожають и дорожають, а плОтить больше господа не желают, сами концы с концами еле сводят. На днясь езжал по Шпалёрной, так там трубы прорвало, говно хлещет, а управы нет, городские разбежались, все боятся. Свобода же. Могеть всё! Поймают и в говне утопят. Всё разваливается, власть у энтих социалистов, у власти нонешней, Петросовета. Полиция вся попряталась, а честному человеку к кому идтить? Или самому за кистень браться?

— Да, пожалуй, что и так, — согласился с ним Пахом. — А почему ты говоришь, что Петросовет правит? А как же Временное правительство?

— Дак, на то оно и Временное, пока то, пока сё, пока слушаться их начнут. А сила щас у кого? Правильно, у Советов ихних. Они захотят исполнять, будут исполнять евойные законы, не хотят исполнять, так говном стены измажут, да пошлют куда подальше любого министра. А неча временными делаться. Во как!

— Да ты, Пахом, не теряйся, — переключился Никанор на другую тему. — Давно уже бы палочку, что покрепче, нашёл, да дом свой охранял. У тебя дамочек же одиноких, да господ хлипеньких много в доме живёт?

— Так отчего же? Полно, конечно, и в первой квартире, и в десятой, и ещё в трёх.

— Так вот, я и талдычу тебе, обойди квартиры-то, да покличь. Мол, так и так, кому охрана нужна, да в мага́зин сходить? Нонче страшно по улицам в одиночку, да по ночной поре шастать. Жизь-та у каждого своя. Кому и приспичит среди ночи, а ты тут, раз, и пожалуйте. Да не рублик серебряный или бумажки эти драные, а половину золотого империала за ночной поход бери.

Пахом задумался. Было видно, как тяжёлые мысли пытались пробиться сквозь толстый череп и шевелили густые и жёсткие волосы под форменным картузом.

— Да, дело говоришь ты, родственничек. Боюсь толко я пришибить кого по ночному-то делу!

— А ты не бойся, леворюция всё спишет, полиции-то нет. А ента милиция ихняя, и смех, и грех. Нет, нарваться можно, но так. А ты им говори, мол, что самооборона была. Сейчас Керенский объявил, что суды будут не такими, как раньше, а справедливыми. Судья и два присяжных, один от солдат, другой от рабочих, не сумлевайся, оправдает. Керенский нашего брата не раз оправдывал. На Ленских приисках народ взбунтовался противу хозяина, а он их защищать поехал. И что ты думаешь? Доказал, при всём честном народе, что хозяин наживался на них, деньги не платил да обманывал. Судья и оправдал их всех, а хозяина шахты заставил штраф выплачивать. Наш человек, за народ!

Ну, да ладно! — Перебил он сам себя, — То не нашего ума дело, а вот с дубинкой тебе, конечно, сложно придётся от бандюганов отбиваться, надо тебе пистоль найти, то понадёжнее будет. Выстрелишь вверх, и гопотня сама в разные стороны разбежится.

— Да, твоя правда, сродственник, пистоль в самый раз будет, да только он дорогой, пятнадцать рублёв стоит. Серебром, не бумажками.

— Ничё, ради такого дела, найду тебе, Пахом, самый настоящий револьвер, не сумлевайся! — Выпятил тощую грудь извозчик, — Много тут по вечерам лихого люда шатается, а то матросик, бывало, какой подкатит, да пистолет сбывает, али кортик. Они там, в своём Кронштадте, не чураются сейчас ничем. Сказано, что они эти, как их… антихристы, во!

— Да не антихристы, Господь с тобой, свояк, — откликнулся на эти слова Пахом. — А говоришь, что читать умеешь, грамотный. Анархисты это! Ходют по улицам, да орут: — Анархия — мать порядка! Какая она мать? Шельма подзаборная, да рвань перекатная. Но супротив штыков особо не повозражаешь.

— Твоя правда! Они на своих кораблях офицериков постреливают, грабят через день, а потому и оружие приносят. Глядишь, и присмотрю тебе чего за пару рубликов. Ну как, осилишь?

— Так для такого дела чего ж не осилить. А то и подойду к Марфе Ивановне. Она женщина боязливая, да нервная, но деньги есть. Скажу, что охрану в лучшем виде сделаю, токмо денежек сначала надо для охраны, значится, чтобы оружия прикупить.

— Во-во, дело говоришь, свояк. Вот и начни с нее, а я присмотрю пока. Бывало, едешь, тут выстрелы, ба-бах, ты в сторону. Лошадь придержишь, а потом в тот проулок, где выстрелы были, глянешь: а там либо труп холодный, либо оружие валяется. Страшно всё, прости Господи. Одно слово — Леворюция! Всё можно! А, кстати, тут давеча господина министра сбили лошадью, — внезапно вспомнил он сегодняшний случай.

— Это ж какого, свояк?

— Так Керенского и сбили! Министра этой, слово-то больно блудное, да заковыристое. А! Вспомнил! Юс-ти-ции, — по слогам, проговорил он. — Сбили, значится, а он выжил. Живучий оказался, так то ж он и за народ! Вот Бог его и защитил! Сил, значится, выжить дал. А я в ту пору мимо проезжал, так меня запрягли до дому его отвезти. Я со всем желанием и важеством домчал их. Весь перемотанный, министр-то, но живой. Под рученьки его в дом отправили, да рубль мне дали за лихость и аккуратность, а обратно уже без оного мчал и ещё рубль заработал. Повезло!

— Да, величину ты вёз!

— А то! Целого министра, не абы кого!

— Так чего ж тебе за труды червонец не дали?

— Ну, вот так! Забыли, наверное.

— Да…

Помолчали.

— Ладно, поехал я, — засобирался извозчик. Дворник подхватился с насиженного табурета, стоящего возле печки, протянул руку, широкую и мозолистую, с грязью, въевшейся в кожу навсегда.

— Бывай, Никанор!

— Бывай, Пахом!

***

Павел Дыбенко, бывший матрос Балтийского флота, списанный и отправленный в пехоту за пьянство и антивоенную агитацию, только заслышав о Приказе № 1 и Февральской революции, дезертировал в тот же день и стал пробиваться в Петроград.

Он чувствовал всей своей мятежной разбойничьей душой, что его место там. Анархист по сути, но большевик по факту, и даже член партии РСДРП — он стремился изо всех сил в столицу. Дорога не казалась особо тяжёлой: где-то на поезде, где-то на перекладных, обманывая и воруя продукты и деньги, с крепко зажатой в руке винтовкой, он в начале марта тысяча девятьсот семнадцатого года уже бодро шагал по улицам Петрограда.

Путь его лежал в особняк балерины Кшесинской, где организовали свою резиденцию большевики. Возле красивого, необычной формы здания сновали моряки, рабочие, непонятного вида гражданские с хмурыми лицами. На входе в дом стоял караул, состоящий из матросов с разных кораблей. У одного из них на бескозырке виднелась надпись: «Африка», у другого — «Новик». Матроса, с «Африкой», Дыбенко знал — это был его старый дружок по пивным и кабакам, Григорий Адамчук.

— Гришка! Ты шо-ли!

— А, Павлуха! — узнал его кореш. — Какими судьбами?

— Тропами, братец, да непростыми, а тайными, — решил напустить тумана Дыбенко. — Как услышал о революции, так сразу и рванул сюда. А то, думаю, не успею всех буржуазных гнид изловить да офицерьё пострелять. Ух, как я их штыком хочу попотчевать, шоб они там трепыхались, да ножками сучили.

— Да, крепко тебя, братец, они помяли. Но ничего! Мы за тебя отомстили, да и у тебя тоже будет не один шанс для этого. Мы на «Африке», знаешь, как их убивали? Старлея нашего, Ивкова, живым спустили под лёд. Ух, как он кричал, как кричал! «За что, братцы!» А мы его штыками, и за борт, побарахтался чуток в ледяной воде, да и утонул. А нечего, гнида, на нас кричать, да на гауптвахту сажать.

Так мы ещё добрые! Адмирала Вирена, что был военным губернатором Кронштадта, прилюдно расстреляли на Якорной площади. Тело, слышь, в овраг скинули, да еще и родственников отгоняли, чтобы, сталбыть, не хоронили его неделю. Так и валялся там, на поживу воронам. А в Гельсингфорсе, я слышал, кувалдами забивали. А ежели кто сопротивляться посмел, того по-всякому, кто во что горазд, убивали. И жгли, и стреляли, сталбыть, и штыками кололи. А потом все едино за борт сбрасывали. Всех монархистов закололи! Всех, кто супротив Временного правительства был!

— Да, Гришка, порезвились вы тут на славу, пора и мне в руки штык брать.

— Так он у тебя и так с собой! — и Гришка кивнул на винтовку, которая торчала у Дыбенко за спиной.

— А то ж! Чегой-то я с фронта с пустыми руками приеду. Я же не сельский дурачок. Мы ещё постучимся прикладами в ворота дворцов ихних да особняков. Это они буржуазную революцию замутили, а мы свою, мужицкую, замутим. Бойтесь, сволочи! Наш лозунг — «Грабь награбленное», зальётесь своей кровушкой по всей земле, эксплуататоры, — разошёлся Дыбенко, гневно потрясая крепким кулаком и плюясь во все стороны слюной от переизбытка ненависти.

— Эк, ты их! Твоя правда, Павлуха. Заходи в особняк. Лучше всего сразу к Луначарскому обратись, или к Антонову-Овсеенко, они тебя к делу приставят. К нужному делу, где ты справишься…

— Спасибо, братец! Ну, бывай тогда!

— Бывай, Павлуха!

***

Ксения Никитишна, дочь профессора геологии, была замужем за врачом Фёдором Корнауховым. Революционные события ожидались ею как светоч свободы, как избавление от гнёта и сосредоточение всего светлого и разумного, что виделось ей в розовых снах. Социализм был в моде! Им грезили и курсистки, и студенты, и многие из преподавателей университетов и институтов.

Февральские события не застали её врасплох. Наоборот, она давно уже ожидала их, с восторгом встретив «Манифест об отречении царя от престола» и создание Временного правительства.

Взахлёб она рассказывала об этом своим сокурсницам по Смольному, в ответ слыша то же радостное щебетание. Однако дикий революционный восторг вскоре несколько поблек под грузом новых обстоятельств. Сначала с улиц города ушли жандармы, за которыми началась форменная охота, а вслед за ними не стало и городовых. Исчезли с перекрёстков околоточные, не видно было филлеров, спешащих на встречу со своими «клиентами», и даже наблюдать обычного полицейского теперь не было никакой возможности, а уж, тем более, обратиться к нему за помощью.

По Невскому проспекту бродили толпы вооруженных солдат и матросов, с интересом разглядывая высокие красивые здания и хорошо одетых горожанок. Эта толпа, со смаком щёлкающая семечку и сплёвывавшая кожуру прямо на землю, с восторгом обменивалась впечатлениями, а также отпускала различные шуточки в адрес горожан и горожанок. Многие из этих шуток были скабрезными, сальными, а большинство просто грубыми и пошлыми. Но эти люди оказались ещё не самыми страшными.

Первым же указом Временного правительства из тюрем выпустили многих арестантов, а вместе с ними, как в России водится по стародавней привычке, дали свободу и многим уголовникам, у которых сроки подходили к концу. Отпустили и известных террористов, руки которых были по локоть в крови их жертв, но не осуждённых за это на смерть. Среди них оказалась и, ставшая впоследствии известной, Фанни Каплан.

Полиции не осталось, по улицам важной поступью шагала Свобода. Свобода мысли, свобода совести, свобода печати, свобода всего, чего только душа пожелает. Но, по неизвестной для неё причине, большинство людей предпочитали не свободу самовыражения, а свободу беспредела. Свободу низменных страстей и похоти. Свободу любых поступков над властью и законом. Анархия — мать порядка! Долой государство, долой закон, долой совесть!

Проходя мимо винной лавки, Ксения Никитишна заметила, как толпа людей, в которой мелькали куртки рабочих, шинели солдат, бушлаты матросов, картузы и шапки мещан и студентов, разносила дверь в заведение. Внутри уже слышались радостные возгласы людей, дорвавшихся до бесплатного хмельного. На пороге лавки лежал сам хозяин, с разбитым в кровь лицом. Ему повезло, что он остался жив.

Втиснув руки в меховую муфту и сжавшись под модным котиковым манто, женщина поспешила домой, в ужасе вспоминая только что увиденное.

Она так торопилась, что не заметила, как сзади пристроился мелкий мужичонка, одетый в рваное пальто, с грязным картузом на голове, натянутым по самые уши. Она ускорила шаг, когда начала проходить тёмную арку своего дома, но неожиданно была сбита с ног этим человеком.

Схватив женщину за ворот котикового манто, грабитель сунул ей под нос заржавленный, однако хорошо заточенный нож, и прошипел.

— Ну, что, красотка, отдавай золотишко да кошелек, а не то жизнь свою оставишь здесь. А напоследок я с тобой ещё и позабавлюсь.

— У меня ничего нет, — омертвелыми губами прошептала она в ответ, ощущая на своём лице смрадное дыхание грабителя, буквально накануне вышедшего из тюрьмы.

— Есть, как же, нет! — и грабитель полез левой рукой женщине за пазуху. Его рука стала жадно ощупывать её грудь, крепко тиская и сжимая до ясно ощутимой боли. Пошарив, грабитель нащупал подаренный матерью золотой медальон на тонкой цепочке. Ухватив, он рывком сдёрнул медальон с шеи, разорвав при этом тонкие звенья цепочки, и достал руку из-за пазухи обратно уже с добычей. Но на этом преступник не остановился.

— Кольцо давай, а то палец отрежу!

Рыдая, она сняла с пальца широкое обручальное кольцо. Забрав его и выдернув из её ослабевших пальцев маленькую дамскую сумочку, он сказал ей в лицо.

— Ах, какая ты сладкая дамочка. Жаль, ещё наше время не пришло. Один я пока, но скоро, скоро мы будем не только деньги у вас отбирать, но и честь, и жизнь! Попомни мои слова, бла-аро-одная! — Презрительно выдохнул он, и исчез в тёмной арке выхода на улицу.

Добравшись до дома, Ксения Никитишна в слезах рассказывала об этом мужу, который только-только вернулся из госпиталя, размещённого в комнатах Зимнего Дворца. От её слов он мрачнел всё больше и больше, пока, наконец, не сказал.

— Как стемнеет, из дома ни ногой. Одна не ходи, солдатня, матросня… все шастают вокруг, не ровен час изнасилуют. А бандитов развелось — тьма! Без оружия нельзя из дома выйти. Одна и днём не ходи. Всё, что смогу, я сделаю сам. Продукты буду присылать со знакомыми, или приносить. Дверь никому не открывай, только если хорошим друзьям, или по паролю «Геология». Эти крестьяне, да и рабочие тоже, не знают, что это такое, да и выговорить не каждый бандит сможет. Ты поняла, любимая?

— Поняла, — глотая слёзы, ответила она. — Но, как же так, ведь революция, все должны помогать друг другу?

— Вот они и помогают, только сами себе, — хмуро бросил в ответ муж. — У каждого своя правда. Надеюсь, Временное правительство сможет навести порядок, переловить и наказать всех бандитов, а матросов — приструнить. Иначе…

— Что иначе, любимый?

— Иначе нам всем будет очень плохо. Но, я слышал, создаются отряды народной милиции. Может, они смогут навести порядок. Их начальником назначен мой хороший знакомый, Дмитрий Андреевич Крыжановский, городской архитектор и профессор. Будем надеяться, дорогая. Не плачь, я куплю тебе новое обручальное кольцо, лучше прежнего.

— Глупый, где ты его купишь? Все ювелирные магазины закрылись, а драгоценности владельцы прячут в сейфах банков или у себя дома.

— Разберусь. Утро вечера мудренее. Давай, дорогая, ложись спать.

— А если они ворвутся к нам ночью?

— Значит, придётся купить револьвер, и тебе тоже! — наставительно выставив в её сторону указательный палец, сказал он. — Не бойся, не ворвутся. Я поговорю с капитаном Карнишиным, может, он сможет чем помочь. Или у дворника спрошу, как лучше защититься. Деньги у нас есть, да и жену я его вылечил почти бесплатно, он это помнит. Мужик этот из народа, его не тронут, если что. Да, пожалуй, поговорю с ним. Какая-никакая, а защита для тебя будет. Извини, что так получилось, но у меня сейчас много работы. Очень много раненых, и их привозят всё больше и больше. Придётся ночевать в больнице. Ты не переживай, я всё решу. Всё будет хорошо, дорогая.

— Да, всё будет хорошо, — прошептала она в ответ. Её губы улыбнулись, она обвила руками шею мужа и прижалась всем телом к своему самому дорогому человеку.

Глава 4. Таврический дворец

"Наш русский либерал, прежде всего, лакей, и только и смотрит, как бы кому сапоги вычистить." Ф.М. Достоевский.

На седьмой день своего лежания в «Филях на Тверской, я спокойно ожидал прибытия «своего» друга. Господин Керенский, министр юстиции, бывший ранее управляющим гостиницей А.Ф. Керенским по прозвищу Алекс Кей, удосужился личного посещения своего коллеги и личного друга.

Эта информация о «друге» не всплыла волшебным образом в мозгу, а была по крупицам выжата из Ольги Львовны, его дражайшей супруги. С ней он на третий день стал подолгу разговаривать и начал постепенно вытягивать информацию о своих связях. Точнее, о связях его предшественника, окромя половых, о которых его супруга скромно умалчивала. Может не знала, а может их и вовсе не было. Но, рассматривая самого себя в зеркало, он думал, что это вряд ли. С такой-то рожей.

Однако возвращаясь к памяти предшественника. Как только Александр Федорович понял, что находится в информационном вакууме, он стал внимательно штудировать газеты. Человеку из двадцать первого века из местной корреспонденции что-то понять было довольно сложно. Особенно, если не учитывать лозунги, краткие сводки, а также присутствие огромного количества личных мнений и портретов новоиспечённого правительства. Вместо того, чтобы ломать голову самому, Керенский подозвал супругу и начал её «пытать».

— Оленька, а не расскажешь ли ты мне о моих друзьях и коллегах, а то я, кажется, память потерял. Лошадь крупная попалась, как лягнула меня копытом, да всю голову и отбила. Вместе с памятью.

Ольга Львовна, искренне обрадованная таким к себе вниманием со стороны мужа, тут же с жаром и со всеми, подчас ненужными, подробностями стала рассказывать обо всех личностях, которых знала. А знала она, оказывается, довольно многих. Алекс пытался направлять русло её рассказа на деловые качества и положение обсуждаемых, но Ольгу Львовну, что называется, понесло!

Даже дети, оставшиеся без материнского присмотра, потихоньку перебрались в гостиную, где возлежал на диванчике их дражайший отец. А его супруга, сидя перед ним на стуле за небольшим столом, рассказывала, рассказывала и рассказывала.

Дети сначала внимательно прислушивались, но потом быстро потеряли интерес к взрослым разговорам, и стали заниматься тем, чем обычно и любят заниматься дети. То есть играть, шалить и рисовать.

На них не обращали внимания ни отец, ни мать, и они занялись тем, чем заниматься им обычно не дозволяли. Пока не подрались и не были отправлены в детскую стоять по разным углам. Но и там непоседливые ребята продолжали выкрикивать друг дружке обидные слова, показывать «рожи» да грозить маленькими кулачками. Окончательно устав, они были накормлены матерью и препровождены в постель.

Всё это время Ольга Львовна добросовестно рассказывала мужу обо всем, что он спрашивал. Не обошлось без сплетен и прочей женской чепухи, вроде обсуждения внешности и различных достоинств мужчин и женщин. Эту чушь Керенский пропускал мимо ушей, вместо этого направляя всё внимание на полезную информацию. Которой оказалось до прискорбия мало. Да ещё и приходилось вычленять её из сумбурного потока слов, льющегося изо рта дражайшей супруги.

От всей этой разнородной информации у него жутко разболелась голова, и он без всякой задней мысли попросил у жены пенталгин, или хотя бы анальгин.

Ольга Львовна с удивлением посмотрела на супруга и ответила.

— Саша, а я не знаю, что это такое.

— Оля, ты никогда не слышала о таких лекарствах?

— Нет, очень странные названия.

— Ну, аспирин хотя бы есть?

— Да, немецкий!

— О, даст ист фантастишь!

— Что? Что ты сказал, дорогой?

— Я говорю, это очень хорошо! Неси сразу две таблеточки и раствори их в кипятке.

— Он не в таблетках, он в порошке.

— Давай в порошке, но тогда один.

— Хорошо, дорогой! — И она ушла за лекарством.

После приёма внутрь аспирина, головная боль несколько уменьшилась, а так как время неумолимо приближалось к полуночи, то он прилёг отдохнуть. Но сразу заснуть ему не дали громкие крики, которые раздавались за окном. Ор постепенно переходил на визг, изредка вырываясь из закрываемого чьей-то ладонью женского рта. Затем неожиданно послышались выстрелы и сдавленный предсмертный хрип, после чего всё успокоилось. Лишь какое-то время ещё были слышны женские всхлипы и причитания.

Это за окном слышались звуки обыкновенной революционной жизни — царства беззакония и свободы. Кто-то вершил насилие, а кто-то — закон, однако и те, и другие считали себя по — своему правыми. Лишь беззащитные граждане оказались виноватыми с обеих сторон. Но именно они целиком и полностью поддержали революцию. Что же, награда всегда находила своих героев. Пока, правда, в ночное время суток.

Вся эта катавасия за окном так и не дала Александру заснуть, так что вместо этого он решил немного поразмышлять. Например, о своем положении. Сказать, что оно сильно ему не нравилось — значит не слишком погрешить против истины. Да, он не любил ни полицию, ни других представителей силовых структур, считая их излишними, ненужными, а то и просто назойливыми. Но сейчас показалась и обратная сторона медали.

Полиции нет, жандармов нет, так что, если ты не моральный урод, то жить тебе становится не в пример хуже. Да что там хуже — просто опасно. И если за себя он был более-менее спокоен, то за свою семью или любимую женщину, которую он тут непременно найдёт, уже стоило опасаться. Такой расклад ему дико не нравился.

«В моей России должен быть порядок, и нечего тут никого насиловать и убивать под окнами! Кто бы это ни был, особенно, добропорядочных бюргеров! Тьфу, пристал этот немецкий! Мещан, разумеется, точнее граждан», — цинично подумал он:

«Пора уже заканчивать весь этот беспредел. Надо разобраться подобным беззаконием и привлечь всех, кого только можно. Жаль, что пока ещё я этого сделать не могу. Сначала надо взять власть, а там и до бандитов с «рыцарями революции» руки дойдут. Руки, лапы, хвосты, ножи, штыки и винтов…», — не додумав важную и сумасшедшую мысль, он вдруг почувствовал, как слипаются веки и почти мгновенно провалился в тяжёлый сон.

Там он парил в чёрном, лишенном материи пространстве, сквозь которое пробивался свет далёких звёзд. А может, и не звёзд, а другого, более страшного и беспощадного света Той Стороны, что высветила ему тонкую, почти невидимую дорожку толщиной с солнечный лучик.

— Я иду по лезвию бритвы, — подумалось ему во сне, — по тонкому и острому лезвию. Неважно чем это закончится и куда меня приведет эта дорога, но я буду идти пока не умру. Умру, но не сдамся!» — На этом мысль закончилась, и его тяжелый, похожий на кошмар морок перетек в обычный сон, что накрыл его жестким, непроницаемым толстым льдом.

С утра следующего дня он не оставил попыток разобраться в своем окружении и продолжал терзать нежный мозг супруги, выуживая из её памяти всё новые и новые факты. И это дало свои плоды! Спустя бесчисленное количество словесного мусора он стал хотя бы примерно понимать кто есть кто, и с кем он связан. Не полностью, но это уже что-то.

Здесь ему помогли не только ежедневно приносимые свежие и не очень газеты и журналы вкупе с информацией от Ольги Львовны, но и собственные познания в истории. Пусть он изначально не слишком хорошо её знал, да и многое успел забыть, однако в голове еще осталось кое-что нужное. Звучная в истории России фамилия и его естественный интерес к ней дали много плодов, которые уже завязались на его дереве памяти и понимания.

О многих людях Керенский слышал раньше, о ком-то узнал впервые, о других узнал много нового, и в общих чертах его роль в событиях Февральской революции прояснилась. И этим нужно было воспользоваться! Причем, как можно быстрее.

От памяти прежнего Керенского почти ничего не осталось, кроме интуитивного понимания и узнавания тех или иных лиц. Кроме этого не слишком полезного подспорья остался также определённый словарный запас, ранее у современного Александра не наблюдавшийся. И это несмотря на то, что он закончил МГУ. Эти старорежимные фразеологизмы сейчас сами собой лезли на язык, автоматически убирали заранее заготовленные фразы, подменяли их актуальными на этот день синонимами.

Ольга Львовна, выжатая, как лимон, уже перестала быть для него источником информации. К тому же, на седьмой день он почувствовал себя намного лучше. Об этом он сразу оповестил поручика Кованько, ежедневно приезжавшего к нему перед обедом. Этот человек был придан ему для охраны и в качестве адъютанта. Сказав ему, что готов ехать в Таврический дворец, Керенский оговорился, что ему нужна компания для того, чтобы узнать текущее положение дел.

Таврический дворец находился совсем недалеко, но важен был сам статус появления. Всё же некая тяга к позерству и самолюбованию передалась ему от прежнего владельца тела, что было и хорошо, и плохо. Да и сам Алекс понимал, что более естественное для текущего тела поведение очень важно на сегодняшний момент.

На следующий день к Керенскому на личном автомобиле пожаловал министр торговли и промышленности Александр Иванович Коновалов. Это был человек с блестящим образованием, своим внешним видом и поведением чем-то напоминающий режиссёра Сергея Бондарчука, создателя киноэпопеи «Война и Мир».

Войдя в квартиру, гость всплеснул руками и заговорил.

— Александр Фёдорович, как я рад вас видеть в добром здравии, вы даже себе не представляете!

Как рассказала Ольга Львовна, Коновалов был личным и политическим другом Керенского. По партийной принадлежности он оказался кадетом, что, впрочем, было и не удивительно. Этот влиятельный человек владел фабриками и заводами на сумму, превышающую сорок миллионов рублей и славился прогрессивным отношением к рабочим.

На его фабриках они работали по девять часов, а не как у остальных, по одиннадцать — двенадцать. Он придумал льготную ипотеку, лавки при фабриках с более дешёвыми продуктами и товарами. Строил больницы, школы, бесплатные ясли, баню, богадельню. Всё это знал прежний Керенский, а благодаря Ольге Львовне, знал теперь и новый обладатель старого тела.

Но, несмотря на все свои, безусловно, правильные начинания, гость был беспримерно наивен и мечтателен. Не лишённый больших политических амбиций, он оказался в плену беспочвенных иллюзий о природе человеческой сущности и механизмах политических интриг и борьбы.

Войдя в квартиру, он сразу устремился навстречу ждавшему его Керенскому.

— Помилуй, друг, я рад тебя видеть в полном здравии и живым.

И Коновалов заключил Александра в свои объятия, продолжая при этом рассказывать последние новости.

— Тут такие дела каждый день происходят, просто ух! Петроград бурлит! Всё кипит! Люди в восторге! Солдатские делегации приходят каждый день к Таврическому дворцу, сегодня должны подойти люди из школы прапорщиков. Одного только тебя нет чтобы их встретить. Как же так, какая трагическая случайность! Такого просто не могло быть! Я сильно расстроился. А потом узнал, что ты выздоравливаешь, обрадовался, и вот я здесь — приехал за тобой.

Керенский смотрел на Александра Ивановича Коновалова и думал:

«Да, всё бурлит и кипит, а скоро кипятком будет брызгаться. Да так, что обварит многих из вас, если не всех. А вы мните себя политиками, прекраснодушные упрямцы. Но, посмотрим. Для любой операции нужны деньги. У меня их нет, но зато они есть у вас, помещиков и фабрикантов». Вслух же он сказал.

— Как я рад, Александр Иванович, что за мной приехал именно ты. Эта лошадь изрядно подпортила мою репутацию и дала повод для кривотолков насчет болезни министра юстиции, причём в самое нужное время!

— Что ты, Александр Фёдорович. Все переживают, что тебя нет. Сейчас ты, как никто, умеешь управлять толпой, и у нас больше нет таких сильных ораторов. Ведь если бы не ты, многих царских министров разорвали бы в клочья при аресте. Например, министра внутренних дел Протопопова. Мы все помним об этом, и с нетерпением ждали, когда ты выздоровеешь.

— Да? Так, значит, поспешим. Мне уже самому с нетерпением хочется влиться в революционную струю и всяческим образом бороться за наше дело. Время не терпит! Пойдём, мой друг.

Быстрыми шагами Керенский вышел из своей квартиры и поспешил по лестнице вниз. Вслед за ним ускорился и Коновалов, стремясь догнать Керенского, а также продолжил говорить неуместные банальности.

У входа в дом ждала служебная машина, прикреплённая к Временному правительству. Открыв дверцу, Керенский забрался на место рядом с водителем. Тем самым он изрядно удивил Коновалова, который уселся сзади на широком кожаном диване пассажирских мест, вместе с адъютантом Керенского.

Бибикнув клаксоном, автомобиль марки Руссобалт устремился вперёд. Выскочил на Шпалёрную, взвизгнул колесами, и уже через пять минут подкатил к Таврическому дворцу, вокруг которого стояли юнкера и прапорщики. Людей было так много, что они заняли весь сквер и полукруглую мостовую перед зданием.

— Керенский! Керенский приехал! — послышались возгласы из толпы.

— Надо же, узнали! — вслух удивился Алекс, ни к кому конкретно не обращаясь.

Водитель в кожаной тужурке и кепке повернул к нему голову и подобострастно сказал:

— А как же! Весь честной народ вас знает. Нельзя по-другому, вы вождь революции! Вот обчество и одобряет, узнаёт.

— Замечательно! — сказал вслух Керенский, а про себя подумал:

«Тот, прежний Керенский был хорошим оратором, а также любил импровизации. Если я сейчас просто встану и уйду, это поймут, но осадочек останется. Надо пользоваться каждой возможностью для пиара. Первым это поняли большевики и основательно присели всем на уши дешевой демагогией. В этом Ленин был талант, надо отдать ему должное. Остальные по сравнению с ним жалкие подражатели… Впрочем, до Геббельса или Бернейса ему все же далеко. А уж азы примитивной словесной риторики в двадцать первом веке знают даже дети в яслях.

Надо встать и «толкнуть» речь. При этом, чем более пылкой и непонятной она будет, тем лучше. Только нужны слова-якоря для того, чтобы люди запомнили их. Чтобы, когда их спросят, о чём говорил Керенский, то с восторгом повторяли бы пару слов и больше ничего. Революция, социализм, свобода, земля крестьянам, а фабрики рабочим, так? Пожалуй, что нет. Это уже позже, сейчас не поймут ни эсеры, ни кадеты. Нечего хлеб у большевиков отбирать, пусть они начнут, а мы подхватим.

Тогда пусть это будет революция, свобода, социализм. Про войну молотить языком не стоит, потому как непонятно ещё, что к чему. Следующие слова — Временное правительство взяло бразды правления в свои руки, и теперь всем будет счастье, конец самодержавию. Решено, приступаем! Только побольше экспрессии и социалистической тарабарщины. Главное много обещать, много врать, но говорить полуправду, а не чистую ложь».

Привстав с пассажирского места, Керенский сделал вдохновляющее лицо. Снял с головы мерлушковую шапку, распахнул на груди гражданское пальто, которое закрывало новый френч, вышел из машины, и, размахивая рукой с зажатой в ней шапкой, начал свою речь.

— Граждане! Солдаты и матросы! Офицеры и прапорщики! — по старой привычке оговорился он, — Мы все вместе победили царизм и скинули самодержавие. Царь Николай II низложен и вся полнота власти принадлежит нам и только нам. Не мне, не министру торговли Коновалову, не князю Львову, а вам! Всем вам! Тем, которые с оружием в руках взяли её, отобрав у прогнившего самодержавия. За вами жизнь, новая, светлая, прекрасная жизнь, без мракобесия и ущемления свобод. Сейчас наступили тяжёлые времена, мы должны объединиться. У каждого из нас есть долг перед Революцией. И я не побоюсь назвать вас настоящими рыцарями Революции. Людьми долга и чести, настоящими гражданами. Смелыми гражданами, взявшими на себя высший долг по свержению старого насквозь прогнившего строя. Да пускай сияет звезда нашего счастья! Нашей Революции! Революция, победила! Ура!

Толпа с готовностью поддержала краткую речь Керенского. И могучее: «УРА!» всколыхнуло все близлежащие окрестности, вспугнув несколько ворон и стайку голубей. Вверх полетели разномастные головные уборы. Толпа военных в восторге размахивала руками и кричала.

— Ваша поддержка зажигает огонь в моём сердце. Этот огонь я зажгу и в сердцах других людей. Полыхнут рабочие, полыхнут солдаты, жаркий огонь самопожертвования докатится и до обывателя. Все мы вместе вспыхнет неугасимым огнём Революции! Да здравствует Революция!

— Да здравствует! Да здравствует! — гулко катилось над толпой людей, радостно смотревших на Керенского.

«Ну, вроде как всё правильно сказал и не переборщил», — удовлетворённо подумал про себя Керенский, — Но вот с прапорщиками, я кажись, лажанул. Они ведь здесь тоже офицеры, но равные званию младшего лейтенанта. Да и социализм не удалось ввернуть к месту, ну да ладно.

Закончив речь, он соскочил с подножки автомобиля и пошёл в сторону главного входа, разрезая толпу, как ледокол. Люди раздавались в разные стороны, с явным уважением пропуская его сквозь народную толщу. Вслед за ним поспешил и Коновалов. Уже расстегиваясь, в холле, он стал громко говорить.

— Превосходно, Александр, просто превосходно! Я чувствую уверенность в завтрашнем дне вместе с собой. Ты так завёл толпу, они так рукоплескали тебе, что… у меня просто нет слов. Сегодня все петроградские газеты опишут твою пламенную короткую речь.

— Александр Иваныч, а где мой кабинет? — Перебил он славословия друга.

— Боже, ты что? Всё забыл?

— Вот тут помню, а тут не помню, — покривлялся Керенский фразой из популярного старого фильма., — Друг, я действительно многое забыл, но я быстро вспоминаю. Ударился головой о мостовую сильно, вот и последствия дают о себе знать, но ты ведь мне поможешь?

— Конечно!

— Тогда пойдем в мой кабинет. Скажи всем, что мне после митинга слегка нездоровится. Придем в местечко поуютнее, там мне всё расскажешь. Особенно меня интересуют члены совета, да и наши с тобой коллеги министры тоже изрядно выпали у меня из памяти.

— Да, да, конечно, нам сюда! — Министр торговли и промышленности повёл Керенского за собой, на ходу здороваясь с проходящими мимо людьми, с кем за руку, а с кем и кивком головы.

Всё фойе было битком забито солдатами, юнкерами, матросами, с редкими проплешинами немногочисленных офицеров, которым, казалось бы, здесь и было самое место, но Петросовет решил иначе и, заседая, активно привлекал для участия толпы выборных депутатов от всех солдатских полков и военных кораблей, стоящих в Кронштадте.

Наконец, они подошли к кабинету, чинно зашли внутрь, и первым делом выгнали оттуда различных секретарей и прочих неизвестных людей, пришедших с просьбой или жалобой к министру юстиции. Только после этого начался серьезный разговор.

Им дали спокойно поговорить от силы часа три, дальше сдерживать толпу людей и коллег, которые узнали о прибытии Керенского, было невозможно. Но и этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы хотя бы поверхностно разобраться в ситуации, которая была несколько искажена рассказами дражайшей супруги, а также информацией, почерпнутой из газет и журналов. Что касается журналов, то они представляли собой те же газеты, отличаясь только большим объёмом страниц и наличием чёрно-белых иллюстраций, да содержали в себе ещё и литературные произведения.

«Ну что же, пора выходить наружу и брать власть в руки. Пока судебную, но дойдёт дело и до исполнительной, и до законодательной, хотя эта дорога может оказаться длиною в жизнь. Личная диктатура — лучший гарант власти! — вот настоящий девиз. А большевики пусть утрутся своей мнимой диктатурой пролетариата. То есть тем, чего никогда в России отродясь и не было. Как сказал дедушка Ленин.

«Диктатура, организация «не порядка», а организация войны».

Глава 5. Родзянко

"Поход против думы, этих левых партий, есть отражение (…) возбуждения против самодовольных нарциссов, влюблённых в окружающие их навозные кучи." В.И. Ленин

Первым делом Керенский отправился в зал заседаний Государственной Думы, где как раз проходило очередное заседание Совета солдатских депутатов. Поднявшись на второй этаж вместе с Коноваловым, они расположились в одной из галёрок где сидела охрана. Двое суровых мужчин, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками. Один из них был солдатом, а другой матросом.

Алексу Кею захотелось поиздеваться над горе-охранниками, которые вольготно расположились в ложе и поплёвывали сверху на нечёсаные головы солдатских депутатов, а также нужно было прощупать атмосферу и отношение. Как к себе лично, так и вообще к министрам. Всё-таки надо знать, чем гипотетический народ дышит, так сказать, вблизи. Повернувшись к солдату, он неожиданно спросил.

— Гражданин?! А вы зачем штык к винтовке примкнули? Здесь вроде врагов нет, только свои.

Солдат опешил, вытаращив глаза:

— Так, это… положено так, эээ… значится. Никак иначе нельзя.

— А если вы глаз товарищу своему выколете?

— Как можно? Это… не, так нельзя… как можно.

— Знаете, гражданин, сейчас всё можно и даже очень.

Керенский встал и быстрым движением провёл простой приём, опрокинув бойца, вместе с винтовкой. Винтовка с грохотом упала на пол, зацепив штыком штукатурку со стен, но, Слава Богу, была на предохранителе и не выстрелила. Матрос, второй из патруля, удивлённо смотрел на то, как его товарищ, неожиданно для всех, оказался на полу и был обезоружен.

— Враги не пойдут на штыки, враги их обойдут, товарищ, — и Алекс, крепко схватившись за бушлат на груди матроса, сделал небольшой шаг в сторону, и, резко притянув на себя, всадил в живот удивленному патрульному колено, ударив под дых.

Его винтовка осталась в руках Керенского, пока другая все еще была прижата ногой к полу. Когда-то отец настоял, чтобы он ходил на тхэквондо. Больших успехов Александр там не достиг, но и тех навыков, которые смог усвоить, хватало для защиты в уличных драках и при небольших столкновениях. Правда, это было очень редко, но навыки остались.

— Вот так вот, товарищи! А могло быть и хуже, если на моём месте был бы враг, — наставительно сказал Керенский всем троим, в том числе и Коновалову, — Контрреволюция и скрытые монархисты не дремлют. Не так ли ээээ, как вас зовут, уважаемый, — обратился он к уже матросу, на бескозырке которого выделялась надпись «Император Александр 2».

— Меня-то? — еле восстанавливая дыхание, сбитое ударом колена, спросил матрос.

— Именно вас, — вежливо подтвердил Керенский.

— Матвей!

— Вы анархист?

— Да.

— Передайте в вашу уважаемую организацию, что министр юстиции очень вами доволен и желал бы, чтобы ваша организация прислала своих представителей ко мне для определённого разговора. Пора принимать более деятельное участие в деле наведения порядка. Ведь анархия — мать его? Не так ли?

— Да, его мать, тьфу, то есть, твоя мать, тьфу, тьфу, мать его, да! — Уже с отчаянием выкрикнул матрос, окончательно запутавшийся в словах, но смог всё же разобраться и добавил, — Анархия — мать порядка!

— Вот и я тоже говорю, что «Анархия — мать порядка!» Так давайте же вместе наводить порядок в стране, а не запугивать добросердечных граждан своим вооружённым до зубов видом.

— Да, да, да, — Растерянно произнесли оба патрульных и поспешно ретировались из небольшой ложи, где до этого сидели и беззаботно плевали семечки на головы расположившимся в депутатских креслах Государственной Думы солдатских и матросских делегатов.

Коновалов некоторое время молчал, ошарашенно глядя на Керенского, а затем его прорвало.

— Как ты смог, Александр, как ты так смог?

— Учился, Александр Иваныч, и научился. Тебе того же советую.

— Не, я так не смогу, как ты, это неприемлемо для меня, я не умею, я не могу. Это несолидно. И где ты учился?

— Ну, вот видишь, я умею и могу. Это чёрный пиар, то бишь, реклама! А реклама — это двигатель торговли! Впрочем, кого я учу жизни? — Саркастически произнёс он, проигнорировав последний вопрос министра торговли, — Так что, держись меня и будет тебе счастье. Горы свернём и головы, уж ты не беспокойся. Всё решим, но для этого нужны деньги.

— Я… мы… — У прямодушного Александра Ивановича не было слов.

«А ещё в масоны вступил», — подумалось Керенскому. Он и сам был масоном, и даже секретарём успел побыть в этой мутной организации, с далеко идущими целями. Но весь их тайный сговор пошёл коту под хвост, и власть взяли большевики. А значит, и заморачиваться на этих «вольных каменщиков» уже было не с руки.

«Упал, все пароли и явки забыл, поэтому могу кого-то не узнать или, наоборот, узнать не вовремя всем выдать. Так что, если и пойдут прямые намёки, то моя ушибленная голова прекрасно избавит от этих людей, финансируемых из непонятных источников и ради неизвестных целей. А может, и нет, но цели, как и люди, меняются. Главное понимать это.

Однако сейчас прежде всего надо разобраться с кабинетом министров, а потом уже с секретариатом Петросовета. Следом начать поиск денег для реализации задуманного, после чего уже можно брать власть в руки. Была же она в этих лапах один раз, так что мешает ей оказаться в них ещё?»

Керенскому вдруг вспомнился скабрезный анекдот про зайца, итоговой фразой которого было: «Из этих железных лап ещё никто не вырывался!». И это как нельзя лучше характеризовало прежнего владельца тела, всегда оглядывавшегося на других и трусившего, как зверек из анекдота.

Вот из его лап власть и вырвали, или украли, кому как больше нравится. Но и остальные «деятели» были не лучше. Большевики не боялись ни крови, ни гражданской войны, наоборот, они её вовсю разжигали и смогли разобщить все классы между собой. А потом умудрились и удержать власть с помощью дисциплины, террора, а также многих заманчивых лозунгов вкупе со свежей идеей.

Перегнувшись через перила, Керенский оглядел галдящие ряды солдатских делегатов. Да, с армией не поспоришь. Человек с ружьём, он и в Африке человек с ружьём. Только зовут его не Александр, а какой-нибудь Мамба.

Керенский, к слову, уже успел ознакомился с приказом № 1. В нём уменьшались полномочия силовиков, но с каким это сделано прицелом было непонятно. Большевики ещё не взяли власть и были слабы, а армию уже начали разваливать. Как ни странно, но этот процесс начал все сильнее ускоряться, захватывая в себя новых и новых людей как снежный ком.

Люди устали от войны, призывали уже всех подряд, потери достигали восемьсот тысяч человек, выбило много кадровых офицеров, или они стали калеками, то же самое и с солдатами. Но это было немного, по сравнению с союзниками, потери которых были ещё больше, одна Верденская мясорубка чего стоила и французам, и немцам.

В течение недели небо над Верденом было закрыто клубами порохового дыма и днём, и ночью, не меньше, чем при ядерной зиме. С обеих сторон только убитыми было потеряно до полумиллиона человек, но в России об этом мало кто знает. Всё познаётся в сравнении, увы.

Так вот, перегнувшись через перила ложи зала заседаний, Керенский смотрел вниз и пытался разобраться в чувствах тех, кто сидел молча, или, наоборот, яростно вскакивал со своего места в попытках чего-то доказать окружающим.

Люди жаждали нового и были наполнены какой-то дикой энергией, это чувствовалось в зале и отражалось в самой атмосфере заседания. Разместившиеся в президиуме члены Петросовета попеременно звонили в колокольчик, пытаясь утихомирить толпу, галдящую на разные голоса, но это удавалось с большим трудом. Неслышимый в гуле выкриков, хрустальный звон не смог оборвать криков спорящих между собой людей.

Один за другим к трибуне выходили докладчики и, тряся сжатыми кулаками, говорили, требовали, кричали о свободе, революции, социализме и гражданских правах. Керенский слушал и удивлялся наивности людей, с которой они верили во все эти словесные кружева, абсолютно не понимая их истинной сущности. Многие как мантру повторяли заученные, или часто слышимые слова, не понимая, ни что они означают, ни зачем они их говорят.

Главным посылом всех разговоров было окончание войны.

«Но кто же вам даст войну закончить?» — подумалось Керенскому, — «Впрочем, вот у кого можно было найти деньги и взять их под конкретные задачи. Не те, что будут диктоваться спонсорами, а для реализации только своих честолюбивых замыслов. Спонсорами были и Англия, и Франция, и Германия с Австро-Венгрией, они же были и основными выгодоприобретателями в случае развала Российской империи. Где-то там, на их заднем дворе, маячили САСШ. Вот им всем и надо было раздавать обещаний с три короба. Главное, пробежаться вскользь по лезвию и вовремя спрыгнуть с него. В конце концов, обещать — не значит жениться.

А потом, как в старом анекдоте про лошадь, «но не шмогла я, не шмогла». Извините! Политика — это весьма непростая вещь, а большевики не на свои кровные и честно заработанные живут и агитируют за окончание войны. Ни в жизнь не поверю, чтобы их лидеры печатали газеты, содержали парт аппарат и оплачивали командировки своим членам за свой счёт.

Любая политика — это, прежде всего, деньги, деньги и только деньги, ну и идея, и фанатики этой идеи, куда же без них! Остальное — болтология и враньё, враньё и болтология.

Все партии снабжались деньгами и жили отнюдь не за счёт государства. Но если кадеты и октябристы происходили из самых зажиточных слоёв Царской России, финансируя сами себя, не чуждаясь, впрочем, определённых преференций от иностранных граждан, то все остальные стояли на довольствии у сторонних лиц, сильно заинтересованных в них.

Кому выгоден сепаратный мир с Германией? Германии! А кто ратует за это и агитирует солдат против войны — большевики! А зачем? Ну, нравится им это. Берегут солдат. За Родину переживают. А на чьи деньги переживают? На общественные, правда, общество не российское, но всё же…

Кто ратует за продолжение войны? Эсеры и кадеты, да еще меньшевики, а потому, делайте выводы, господа! Здесь у них интерес, правда, позаковыристей будет и, скажем так, весьма разноплановый, но всё же…, всё же…»

Послушав и посмотрев на бурлящее внизу человеческое море, откуда уже посматривали на их галёрку, Керенский с Коноваловым засобирались и ушли. Путь их лежал к месту заседаний Временного комитета Государственной думы. Мимо проходили и пробегали разные люди, не задерживаясь в сознании Керенского. Он шёл вслед за Коноваловым, который показывал дорогу, и не обращал ни на кого внимания.

В Екатерининский зал они зашли тихо и, пройдя к столу президиума, были встречены лично главой Временного Комитета Родзянко. Впрочем, он тут же увёл их в свой кабинет.

Вольготно рассевшись в большом кресле, он предложил присесть и Коновалову с Керенским. Те чинно присели на стулья рядом со столом в центре кабинета. Александр лишь досадливо поморщился: они невольно оказались в положении просителей, поставили себя ниже Родзянко, пусть и случайно.

Глава Комитета производил хорошее впечатление. Этот грузный, мощный человек, с решительным и уверенным лицом, обрамлённым усами и короткой, с проблесками седины, бородкой, был полностью уверен в себе. Даже, можно сказать, слишком уверен. Сразу видно бывалого авантюриста.

Михаил Владимирович Родзянко, в узких политических кругах больше известный как «Барабан» за свой громкий голос и грузную фигуру, грузно развалился в кресле и пристально рассматривал бледного, ещё не оправившегося от травмы Керенского. Коновалова он удостоил лишь мимолетным взглядом, после которого сразу же начал разговор:

— Итак, любезный Александр Фёдорович, вы снова с нами и снова в строю. Признаться, без министра юстиции сейчас будет довольно сложно работать. Особенно после отмены смертной казни, тем более, что вы ещё и член Временного Комитета.

— Я знаю, Михаил Владимирович, потому я и тут. Готов с новыми силами броситься в самое пекло революционной борьбы и сражения за свободу! Только тогда мы победим, когда будем ясно знать и понимать все цели революции и …

— Да! — громкий возглас Родзянко прервал речь Керенского на полуслове, — Я ещё раз убедился, что вы прекрасный оратор и умеете подать любую информацию в нужное время. Однако мой кабинет не то место, где стоит оглашать воздух вашими пылкими революционными речами. Вы, как министр юстиции, должны понимать, что сейчас вся сила и власть принадлежит Временному Комитету Государственной Думы.

Керенский опешил. Этот Родзянко был слишком уверен там, где никакой уверенности не должно было быть вообще. Сейчас царил разброд и шатание, поддерживаемое хаосом разновекторных и не всегда обдуманных решений людей, стоящих у власти.

По всей видимости, глава был полностью уверен в своём абсолютном могуществе, за которым, однако, стоит один пшик. Но Россия — это не Африка! И здесь обычная человеческая глупость или самонадеянность не пройдут, что и доказала сама история, наказав всех самонадеянных глупцов.

— Я не понимаю, на чём зиждется ваша уверенность, — Вежливо, но непреклонно заявил Александр Федорович, — Что вы, как Председатель Временного Комитета, имеете настолько полномочия. Пока я болел вы что, стали считаться выше Временного правительства, да ещё и законной властью? Или вы прошли все процедуры, которые предусмотрены для хотя бы условной легитимности? Например, по решению Сената?

— К чёрту Сенат! Государственная Дума является законодательным органом, и вам ли, Александр Фёдорович, об этом не знать?!

— Михаил Владимирович! Власть — это Временное правительство, а не Временный Комитет Думы, которая практически распущена и работает в очень усечённом составе. Кроме того, следующим законодательным органом будет Учредительное Собрание, которое ещё предстоит созвать. А вы тешите себя напрасными надеждами и пытаетесь взять в руки власть, которой не обладаете. Это просто удивительно, если не сказать больше!

Родзянко глумливо рассмеялся и снова заговорил. Его раскатистый голос отразился от стен кабинета и заставил болезненно поморщиться как Коновалова, молчаливо наблюдающего за происходящей пикировкой, так и Керенского, который медленно закипал от гнева.

— Временный Комитет и является Государственной Думой. Мы предпримем все меры, чтобы он обладал не меньшим влиянием, чем сама Государственная Дума.

«Вот что за гадство! Сидит тут, разваливает всё, до чего может дотянуться. И роль его в отречении от престола Николая II весьма непонятна. А ведь не последний человек был — Председатель Государственной Думы. На кого работаешь, дядя? Все вы только умеет разваливать, да декларации о намерениях подписывать».

И, неожиданно, даже для самого себя, Керенский сказал вслух.

— Сволочи!

Родзянко опешил.

— Что, простите!

— Нет, это я не вам, это я своим мыслям.

— Но…

— Да. Вся власть Временному правительству! А Временный Комитет, в котором я имею честь состоять, будет в качестве помощи ему.

— Значит, мы не договоримся с вами, господин министр юстиции?

— Отчего же, мы всегда сможем договориться, но пока нам не о чем разговаривать. А, кроме того, есть ещё и Петросовет. Они-то уж точно не будут делиться с вами властью. Три полугосударственные структуры, которые борются за влияние, ничего не принесут ни Российской Империи, ни народам, её населяющим. А я как вы, уважаемый Михаил Владимирович, помните — ещё являюсь заместителем Председателя Петросовета Чхеидзе. Так что я не позволю вставлять палки в колёса Совету солдатских и рабочих депутатов!

— Вооот как вы заговорили, уважаемый Александр Фёдорович! — деланно мягким тоном протянул Родзянко, — Но это мы ещё посмотрим, кто кого. Князь Львов — не самый удачный выбор для главы Временного правительства, не думаю, что его надолго хватит. Народу не нужны министры-капиталисты. Ему нужна свобода и еда. А уйдёт он, уйдёте и вы, вместе с ним, на свалку истории. Вот так! — Родзянко откинулся в глубокое кресло и удовлетворённо улыбнулся, максимально довольный собою.

— Возможно, вы и правы, — Алекс Кей даже и не подумал принимать эти слова всерьёз, — Но я хотел бы вернуться к этому разговору намного позже. Я ещё плохо себя чувствую, и долгие беседы меня утомляют, господин Родзянко. А за сим, спешу откланяться, меня уже давно ждут в Мариинском дворце. Каждая минута буквально на счету!

— Дело ваше, всего хорошего, сударь.

— И вам не хворать! — не удержался от колкости Керенский.

— Ну, я так долго не болел, да и, надеюсь, что ни лошадь, ни автомобиль меня не собьют, — Хохотнул глава Комитета.

— Блажен, кто верует! — никак не мог остановиться Керенский, — Но, впрочем, мне пора. До скорого свидания.

И, встав из-за стола, он быстро вышел из кабинета Родзянко, не желая больше вступать с ним в бессмысленную полемику и тратить драгоценные минуты на пустопорожнюю болтовню вкупе с бессмысленными угрозами.

Вслед за ним вышел и Коновалов, который просидел молча всю беседу и так и не вставил ни одного слова. Впрочем, этого ему и не хотелось, он был заражён пылом и страстью Керенского и практически не узнавал человека, с которым был очень долго знаком. Это все еще оставался его друг, но вот новые поступки и слова стали какими — то более эксцентричными и непримиримыми.

«Вот так и меняет людей революция», — С грустью подумал он о Керенском, и поспешил за ним на выход.

— Ну что, мой друг, есть ли здесь еще кто-то, с кем необходимо поговорить? — обратился Керенский к Коновалову.

— Тебе, Александр, надо бы переговорить с Чхеидзе или с кем-нибудь из фракции меньшевиков. Но ни Чхеидзе, ни Скобелева, как я узнал, сейчас в Таврическом дворце нет. А с остальными беседовать пока смысла нет, они второстепенны и ничего не решают.

— Ну, хорошо, тогда поехали во Временное правительство?

— Да, лучше сразу переговорить с министром финансов Терещенко. Я сейчас туда позвоню и узнаю, кто из министров на месте. Пойдём!

Коновалов зашёл в секретариат Государственной Думы, снял со стоящего там телефонного аппарата трубку, раскрутил его ручку, чем послал электрический сигнал на телефонную станцию.

— Телефонная станция! Я вас слушаю, — отозвался из трубки немного нервный женский голос.

— Алло, барышня, соедините меня с Мариинским дворцом.

— Соединяю.

Треск и шум, отчетливо послышавшиеся при соединении, вскоре сменились ровным гудением, и в трубке послышался голос одного из клерков Временного правительства. Задав несколько вопросов невидимому абоненту, Коновалов разъединился и, повернувшись к Керенскому, сказал.

— Александр, Терещенко точно на месте, остальные кто где, но они тебе и не нужны сейчас. Уже наступает вечер, становится небезопасно. Ты сегодня всё равно не успеешь кроме него больше ни с кем поговорить.

«Да, сегодня уже двадцать второе марта по новому стилю. Время ещё есть, но его катастрофически мало».

— Тогда поехали к министру, Александр Иваныч! — И они заторопились на выход.

Снова усевшись в ожидавший их автомобиль, двое друзей отправились в сторону Невы и Невского проспекта. На этот раз поездка длилась намного дольше. Примерно через полчаса езды, свернув перед каналом на Большую Морскую, они остановились перед главным входом в Мариинский дворец, где проходили заседания Временного правительства.

Войдя в холл, товарищи попали в то же царство солдат, матросов и рабочих, что по делу и без дела перемещались по холлам и лестницам Таврического дворца. Благо, что здесь их оказалось в разы меньше. Часть из праздношатающейся толпы вообще находилась здесь в качестве охраны от контрреволюции и монархистов, если бы те вдруг пожелали свергнуть Временное правительство. Это была глупость, охранять Временное правительство надо было как раз от них самих.

Поднявшись на третий этаж и пройдя по длинному коридору вперед, Керенский с Коноваловым вошли в красиво отделанный зелёным и белым кабинет министра финансов. Его владелец сидел за длинным столом из красного дерева и сосредоточенно что-то писал. Услышав стук в дверь, он отвлекся и заинтересованно поднял голову.

Михаил Иванович Терещенко оказался высоким молодым человеком с умным и одухотворённым лицом мечтателя. Прекрасно образованный, знающий три иностранных языка, он был весьма успешным заводчиком, активно внедряющим промышленную обработку сахарной свеклы в Малороссии. Всё его производство было замкнутого цикла, ему принадлежали поля, на которых выращивалась свекла, сахарные заводы и лавки, торгующие сахаром. Это был умный, успешный и очень богатый фабрикант.

Все сведения о личности министра по дороге в Мариинский дворец Керенскому «напомнил» Александр Коновалов. Весьма интересный субъект, да ещё и с Малороссии, а точнее, с города Глухова и, собственно, Киева. Специфично, знаете ли.

Войдя в кабинет, Керенский сразу протянул руку Терещенко и энергично её пожал. Завершив обмен любезностями и присев на услужливо предложенный хозяином стул за столом, Александр приступил к разговору.

— Господа, давайте обсудим ситуацию, в которой мы находимся, в кратком формате. Я найду время поговорить и с другими министрами, но они не смогут мне помочь так, как вы. А это сейчас крайне необходимо.

Терещенко не удивился такому эмоциональному порыву эсера Керенского. До этой встречи они часто общались и подчас имели много совместно решаемых задач. Поэтому хозяин кабинета тут же согласно кивнул.

— Я рад видеть вас, Александр Фёдорович, в добром здравии, и всё таким же энергичным и необычным.

— Я тоже рад себя видеть и здорово чувствовать в этом теле, — Оговорился Керенский, но оба его собеседника не уловили скрытый смысл, заложенный в сказанной фразе.

— Какой вопрос вы хотели обсудить с нами, и почему бы не пригласить других министров нашего правительства?

— Нет нужды беспокоить других министров по той простой причине, что с вами мы будем обсуждать исключительно финансовые вопросы Российской Империи и ничего кроме этого.

— Я вас слушаю.

— Да, Александр, не томи нас, ты так и не сказал мне по дороге, о чём собираешься поговорить с Михаилом! — отозвался Коновалов.

— Это весьма естественно, мой друг! А зачем об этом должен был узнать наш шофёр и мой адъютант? Или ты считаешь, Александр Иванович, что государственные дела принято обсуждать прилюдно?

— Нет, конечно! Ты не так меня понял.

— Вот мы сейчас и приступим к обсуждению тех идей, которые зародились в моей голове в результате ушиба лошадью и недельного вынужденного нахождения в обществе супруги и газет.

Сделав паузу, Алекс Кей лихорадочно обдумывал начало разговора. Многие темы нужно было затрагивать весьма аккуратно и подавать как можно мягче. От того, как отреагируют на его слова эти люди, зависело очень многое. Он, к сожалению, слишком мало знал о них, а узнать больше так и не удалось. Придётся бить наугад. Решившись, бывший управляющий гостиницы приступил к деловому разговору.

— Господа! Вы знаете, что сейчас происходит. Революция! Но вы все изучали историю Французской революции и должны понимать, что это, прежде всего, хаос и ломка старого режима. Однако будет ли вообще что-то новое, и каким будет возможное будущее, предсказать не может никто. А потому, мне крайне необходима ваша поддержка во всех моих начинаниях. Революция — это всегда очень много крови, предательств и борьбы за власть между разными группами. Впереди мрак, но сквозь него пробивается лучик света. Я собираюсь идти по нему и вывести всех вас к новой жизни. Я предлагаю вам держаться меня до самого конца! — Немного пафосно закончил он свои вступительную речь, попутно оценивая реакцию своих друзей и коллег по масонской ложе.

Оба министра внимательно смотрели на него, что называется, растопырив уши, но пока в характер повествования не вмешивались. Ожидали, что же последует за этими словами дальше. На их лицах читалось внимание и нетерпение от того, куда повернёт этот разговор.

— В ближайшее время я буду просить князя Львова уступить мне должность министра внутренних дел. Народная милиция не справляется с возложенными на неё функциями, в этом я имел возможность убедиться на днях. Обыватель беззащитен!

— Помилуйте, Александр Фёдорович, но причём здесь мы? — спросил у него Терещенко.

— Мне нужна не только ваша поддержка в столь непростом начинании, но и ваша помощь. Это касается финансирования новой народной милиции. Это должна быть очень крепкая организация. Она станет щитом не только для обывателя, но и для нас. Финансирование её должно вестись не только в счёт ранее содержавшейся полиции и жандармов. Для неё нужно создать отдельную статью и обеспечить дополнительными премиями и продуктовыми пайками. Я уже всё продумал, но для этого нужны деньги, очень много денег.

Возникла пауза, в ходе которой оба министра обдумывали произнесённые Керенским слова.

— Неужели, Александр, ты хочешь создать абсолютно новую структуру? — первым задал вопрос Коновалов.

— Да, новую структуру! И, Александр Иванович, я намерен создать свой особый отряд. Он будет называться отрядом милиции особого назначения. А проще сказать — ОМОН. Поэтому мне и нужны деньги на его создание, а без вас и тех людей, от которых многое зависит в мире финансов, это невозможно.

Коновалов с Терещенко удивлённо переглянулись. Но если Коновалов пребывал ещё в плену своих иллюзий, то Терещенко быстро понял, насколько это им выгодно. Однако Керенский решил дополнить свои слова.

— Не надоело, что вас охраняют полуграмотные солдаты и матросы? Не надоело, что ваша жизнь целиком в их руках? Особенно меня беспокоят матросы. Или вы думаете, что, в случае изменения политики, они вас защитят? Полноте, вопрос, скорее, будет стоять не о защите, а о пощаде, уж помяните моё слово. Я же вижу их насквозь. Сегодня ты для них избранник народа, а завтра тебя поднимут на штыки, как последнюю сволочь. Лично мне этого совсем не хочется. Гнев народа бесконтролен и направлен на первых попавшихся.

— Я понял, — ответствовал Терещенко, — я согласен. Деньги будут.

— Да, да, — подтвердил слова своего коллеги и министр торговли, — деньги найдём.

— Вот и отлично, надо ещё сказать об этом банкирам, потому как охрана будет и у банков. Возможно даже с пулемётами. Пусть наши толстосумы раскошелятся.

— Мы поговорим с князем Львовым и попробуем его убедить расстаться с этой должностью, — сказал Терещенко.

— Превосходно! Я и сам его попрошу об этом, но уже после вас. Сей достойный человек и так взял на себя слишком большой груз, который, боюсь, его раздавит. Быть Председателем Временного правительства в столь непростое время весьма затруднительно для его почтенного возраста и мягкого характера. Прошу вас все соображения о формировании особого отряда милиции сразу же говорить мне. Каждый ваш совет я приму к сведению. И, огромная просьба, об этом не распространяться.

— Александр, а ты справишься? — вдруг спросил Коновалов.

— Мой друг, дело в том, что министр юстиции без портфеля министра внутренних дел — это всё равно, что птица без одного крыла. Вроде и летать умеешь, а взлететь не можешь! В любое другое время такое совмещение только бы мешало. Но сейчас сам порядок в Петрограде и наши жизни зависят от этого. Глупо и преступно по отношению к нашим целям и задачам, этого не сознавать. Если мы сможем продавить данную инициативу, то мы создадим подобные отряды в каждом городе, пока они так сильно нужны. Но раз мы решили, то я хочу откланяться и отбыть домой. Час уж поздний, а я даже пообедать не успел.

— Александр Иванович, ты, пожалуйста, не беспокойся, мы с моим адъютантом сами поймаем извозчика. До свидания, друзья! — Керенский вышел из кабинета, а потом и из самого здания Мариинского дворца, после чего направился домой, отдыхать после столь напряженного дня.

Глава 6. Корнилов

"Великие вопросы в жизни народов решаются только силой!" В. И. Ленин

На следующий день за Керенским уже заехала машина из парка правительства, закреплённая за ним как за министром. На этот раз его путь лежал не в Таврический дворец и не в Мариинский, а в Главный штаб Вооружённых сил Российской Империи, который находился на дворцовой площади и выходил окнами прямо на Зимний дворец.

В этом жёлтом здании, расположенном полукругом, размещались все основные нити управления войсками Российской империи, ведущей затяжную войну на стороне Антанты с Тройственным союзом. Именно здесь решалась судьба всех войсковых операций. Именно сюда прибыл новый главнокомандующий войсками Петроградского военного округа Лавр Георгиевич Корнилов, герой войны, который был выходцем из самых низов. Первым его обращением стало воззвание к Народной армии и гражданам свободной России.

Керенский, взяв в руки номер свежей «Нивы», начал читать это обращение.

«По зову Нового Правительства прибыл я сегодня в Петроград и приступил к командованию войсками Петроградского Военного Округа. К вам теперь обращаюсь, доблестные войска! Великий Русский Народ дал России свободу, а Русская Армия должна дать ей победу! В этот исторический момент сомкните свои ряды, станьте оплотом Новому Правительству. Твёрдо верю, что только в единении и неустанной работе почерпнём мы силы для того великого труда, который требует от нас Родина. Да поможет нам Бог!»

Рядом с обращением был напечатан портрет бравого русского генерала с георгиевским крестом на груди. Что-то в этом воззвании царапнуло по глазам Керенского. Он ещё раз внимательно просмотрел весь текст. Так и есть.

Великий Русский Народ и Русская армия. Не аморфное — российская армия и, уж точно, не многонациональный народ. А именно, Русский народ и Русская армия, с большой буквы. Каким бы ни был циничным и своекорыстным Алекс Кей, но вот именно это выделение в обращении в корне меняло всё соотношение. На душе заскребло. Были русские, а стали россияне, были башкиры, и остались башкирами, были татары, узбеки, армяне, и остались ими же. И при каждом удобном случае они позиционируют себя ими, а не россиянами.

Азербайджанцы считают, что они живут по своим законам, а законодательство Российской Федерации им не указ. Бойцы ММА из Дагестана и вовсе не считают себя россиянами и брезгуют выходить с флагом России. Молодцы! Что ещё сказать.

А русские перестали быть русскими, они стали россиянами, нет такого народа, как русский, это табу. Вот именно такую Россию мы и потеряли, а не пресловутый хруст французской булки и виллу в Каннах. Корнилов не был потомственным дворянином, а дослужился до высокого звания из самых низов и искренне верил в то, что говорил.

Керенский догадывался (он не был доморощенным Нострадамусом, но сказалось общение с нашими западными друзьями в неформальной обстановке), что, как только доля русских в Российской Федерации станет меньше пятидесяти процентов, на этой стране можно ставить большой крест. Русские являются государствообразующей нацией, не будет их, не будет и России.

Её территорию сразу попытаются поделить между собой небольшие национальные анклавы, которые будут постоянно бороться за контроль ресурсов и благосклонность европейцев, китайцев или американцев.

Само собой, что количество населения резко уменьшится. Война всех против всех. Исчезнут многие национальности, проиграв в борьбе другим, более многочисленным, организованным и сплочённым.

В Дагестане останется не два десятка народов, а от силы три-четыре, многие национальности просто исчезнут. В страну хлынут выходцы из Средней Азии, привнося с собой чуждый менталитет, что добавит ещё больше хаоса и крови. Не будет русских скрепов, и каждый станет сам по себе.

По всей территории разместятся иностранные военные базы. В европейской части России — американские и европейские, в азиатской части России — китайские. О чём тут вообще говорить? Итог — полуколония, и все, у кого есть мозги, это понимают. Но этот процесс начал зарождаться именно сейчас. А не после развала СССР.

Тяжело вздохнув, Керенский отложил газету и глубоко задумался. Он был слишком молод и не умел организовывать события такого масштаба. Его отец был коммунистом, мать комсомолкой, старшая сестра успела побывать пионеркой. Он родился в СССР, но вырос уже в Российской Федерации, приняв мир, в котором рос, как данность.

Разговоры родителей о прошедшем времени в СССР он воспринимал как пустопорожние разговоры двух старых людей, ни на что не влияющих и от которых ничего не зависит. Их время безвозвратно и бездарно ушло, они не смогли остановить поезд, который помчался мимо них прямиком к пропасти.

А потому его симпатии не лежали ни на стороне большевиков, с их вождями Лениным и Троцким, ни на стороне белых, с их многочисленными лидерами: Колчаком, Врангелем или Деникиным. Ему было глубоко наплевать как на тех, так и на других. Он был сам за себя!

Но раз ему выпал такой шанс, то почему бы им не воспользоваться, и не создать совсем другое государство, не похожее ни на царскую Российскую империю, ни на поздний СССР, ни, уж тем более, на современную Российскую Федерацию.

У него даже зачесались руки и ноги. Хотелось куда-то бежать и что-то делать. Но спешка хороша при ловле блох, а не при решении государственных вопросов. Ещё раз всё детально обдумав, он решился поехать в Главный штаб Вооружённых сил Российской империи.

Александр торопливо сел с адъютантом в приданный ему автомобиль, после чего они тронулись с места, вырулили на Невский проспект и помчались по нему, распугивая редких в этот утренний час прохожих и немногочисленных солдат.

Пока машина неслась по мостовым, Керенский вспомнил заметки из первого экземпляра газеты «Известия», рупора Петросовета. В одной из колонок было указано: «Солдаты, стреляйте полицейских, спрятавшихся в отдельных квартирах и чердаках».

Он представил себе, как восставшая российская армия бросается отстреливать немногочисленных полицейских только за то, что они выполняли свой долг и были верны присяге, а те отчаянно обороняются от нападавших, которые давали присягу этому же государству! И ему стало не по себе, даже учитывая отношение ко всему происходящему.

Ведь эти люди стояли на страже правопорядка. Околоточный всегда был готов прийти на помощь. Жандарм боролся против левых террористов, правы они или неправы. А все остальные обыватели… какое им вообще было дело до перемены строя? Рядовой гражданин был защищён, сыт и с оптимизмом смотрел в будущее. Однако люди совсем не ценили этого. И вот, в одночасье, всё рухнуло. Немногие, уцелевшие в огне революции, спрятались, у кого была возможность — сбежали за границу, остальные худо-бедно приспособились.

И как это назвать? Как назвать тех людей, которые руками недалеких глупцов убивали тех, кто защищал государство, созданное бессчётным поколением предков. А все те, кто командовал этими недалёкими людьми, в большинстве своём, сбежали.

Всё это, не иначе, как предательством против государства, и не назовёшь. Как-то на досуге и ради интереса Алекс Кей прочитал несколько публикаций про лидеров февральской революции. Девяносто процентов из них скончались не в огне революции, а от старости и за границей. Франция, Англия, Монако, США, Германия. А большинство выживших царских генералов жизнь раскидала по всему свету, от Латинской Америки до Австралии. Вот и думай, почему и отчего.

Так что, Петросовет иначе, чем сборищем распоясавшихся авантюристов и уголовников и не назовёшь. А уж предателем Родины там был каждый второй. И это при том, что в его составе было всего лишь два большевика. Всего лишь два!

Но как это предотвратить и изменить? Нынешнее положение Керенского было очень шатким, а Временное правительство не имело той власти, которая была у Петросовета. Нужно было создавать новые силовые структуры, а создать это новое было весьма непросто. Нужна была провокация и деньги.

Поэтому сейчас он ехал на одну из самых важнейших встреч для своей политической карьеры. Архиважную, как сказал бы Ленин. Из истории Алекс Кей знал, что Керенский недолюбливал по каким-то причинам Корнилова, а тот, в свою очередь, его. В последующем Александр Федорович смог подставить Корнилова спровоцированным им же самим мятежом. Это самозваного диктатора, правда, не спасло, и большевики, не имевшие никакого пиетета перед Временным правительством, скинули его одним щелчком.

Выйдя из автомобиля, Керенский в сопровождении адъютанта, направился в огромное жёлтое здание Главного штаба, что располагалось полукругом около Зимнего дворца.

На входе, через который сновали офицеры-порученцы, юнкера, солдаты охраны и Бог весть кто еще, сидел дежурный офицер и два юнкера с винтовками.

— Предъявите ваш пропуск, господин! — обратился к вошедшим дежурный офицер.

— Пропуск мне ещё не выписали, — Вежливо сказал офицеру Керенский, — Но в скором времени мне его дадут. А пока, прошу вас, вот мой мандат, — И он предъявил картонную книжку с печатью Петросовета, а также удостоверение министра юстиции Временного правительства.

Офицер бегло осмотрел документы, поднялся и приложил руку к головному убору. Кивнув ему, Керенский пошёл вслед за одним из свободных юнкеров, который указывал дорогу к кабинету Корнилова.

Поднявшись на второй этаж по лестнице, застеленной красной дорожкой, они подошли к череде одинаковых дверей, на одной из которых висела табличка «Генерал-лейтенант Л.Г. Корнилов». Юнкер постучался, дождался громкого: «Войдите!», после чего приоткрыл дверь в кабинет, где сидел моложавый генерал с пышными усами и челкой, плотно приглаженной к голове.

Спокойные, немного насмешливые глаза уставились прямо на Керенского, энергично вошедшего в кабинет.

— Кто вы?

— Министр юстиции Временного правительства.

— Аааа! — неопределённо воскликнул Корнилов. — С чем ко мне пожаловали, господин Керенский?

— У нас сейчас более принято обращение «товарищ», взамен старорежимного «господин».

Корнилов ощутимо скривился.

— Но мы с вами можем обращаться другу к другу по-прежнему, — Поспешно добавил Алекс.

— Величайше благодарю вас, — Саркастически ответил Лавр Георгиевич.

Алекс Кей, кажется, стал понимать, с чего началась неприязнь между этими людьми. Ну, а чем она закончилась известно всем, кто интересовался историей России.

— Не стоит благодарности, — Проигнорировал его иронию Керенский. — Я сюда с другим. Хотел бы с вами посоветоваться.

— Со мной? О чём же? — Удивился Корнилов.

— Ну, хотя бы о последствиях приказа № 1.

— Приказа № 1? Это того, который положил начало официальному развалу армии? Вы шутите?

— Отнюдь! Я совершенно точно не имею к этому никакого отношения. А потому и хотел бы услышать ваше мнение.

На самом деле, Алекс из двадцать первого века не знал, имел ли к этому приказу отношение эсер Керенский, или нет. Но сейчас это было неважно. Главным было то, что говорил он эти слова с абсолютной уверенностью закоренелого фанатика, и верил в то, что говорил. Это чувствовалось.

— Я всего лишь заместитель Председателя Петросовета, а это решение принимали меньшевики. Именно они ответственны за тот бардак, в который медленно превращается армия.

— А вы, прошу прощения?

— А я эсер! — гордо приосанившись, ответствовал Керенский. — Причём, я принадлежу к «трудовой» группе, а политика нашей партии в основном касается вопроса земли, а не армии.

— Я плохо разбираюсь в ваших партийных принадлежностях, и политике в целом, — Сказал генерал.

«Оно и видно!» — Про себя подумал Керенский, — «Все вы, военные, в политике как слепые котята тычетесь, разыскивая правду, а вам, вместо правды, постоянно подсовывают то кровь, то зелье бессилия. А потом просто используют. И так поступают с людьми, имеющими такие понятия, как долг и дисциплина. Эх, то ли дело в Южной Америке. Там бы не Керенский разговаривал с позиции силы, а Корнилов, да ещё и в камере, в которой сидел бы бывший министр юстиции. Достаточно вспомнить того же Пиночета».

— Я бы вам советовал вам и дальше держаться от этой грязи подальше, — Вслух произнес Керенский.

— Гм, интересные вы советы подаёте, господин министр юстиции.

— Имею право! С моим юридическим образованием и опытом публичных выступлений это не сложно. Но дело не в этом. Я пришёл сюда просить вашей помощи, и готов, в свою очередь, оказать ее вам. Это очень серьёзное предложение.

Корнилов откинулся на спинку стула и с прищуром посмотрел на собеседника, пытаясь по глазам определить, что за фрукт перед ним. Естественно, он ничего там не увидел, кроме крайне вежливой мины.

— Вы это серьёзно?

— Именно. Я не клоун и не артист, я министр юстиции. Но это пока. Если вы будете поддерживать со мной контакт, то я помогу вам обрести определённое политическое влияние. Но, предупреждаю, не тешьте себя надеждой стать спасением нации. Это ноша вам не по плечу. Ваши политические оппоненты с лёгкостью заставят вас сделать стратегические ошибки, а потом полностью отстранят вас от ведения дел. И никакая армия вас не спасёт. В армии служат такие же люди, как и везде, только совсем не искушённые в политических интригах.

— А вы, значит, искушены?

— Я — да!

Керенский, резко перестав вежливо улыбаться, поправил свою короткую причёску ёжиком, приблизился к Корнилову и тихо произнес.

— Я искушён и я смогу. Я могу и хочу сделать так, чтобы Российская империя так и осталась Российской империей, а не уменьшилась в разы или стала называться по-другому. И вы тоже этого хотите, как я погляжу.

— Да, я хочу.

— Вот видите. Вы хотите, но вы не сможете, потому как абсолютно ничего не понимаете в том, что сейчас творится вокруг. А есть люди, которые в этом хаосе чувствуют себя, как рыба в воде. Как хищная рыба, а не глупые караси с золотым шитьём на погонах.

— Что? — вскипел Корнилов. — По какому праву вы меня оскорбляете? Вон из моего кабинета!

Он вскочил на ноги, оказавшись слегка пониже своего оппонента.

— Вы не правы, я вас не оскорблял. Не стоит принимать всё так близко к сердцу. Я всего лишь показал, как один человек одной фразой поставил вас в двусмысленное положение. А вы повелись на наживку, как кар… политически неграмотный человек. Вас используют и выкинут. А вы будете удивляться тому, как это произошло.

— Это не даёт вам, господин Керенский, права меня оскорблять! И я вам не верю!

— Согласен, не даёт! И потому, я хотел бы закрыть этот конфликт и приношу свои извинения. Ну, скажем, я выполню любую вашу просьбу или спасу важного для вас человека от казни или тюрьмы. Ваше недоверие мне импонирует, кстати.

— У меня нет таких проблем.

— Нет? Так они появятся, это я вам гарантирую!

— Как вы смеете? — По-прежнему стоя за столом, воскликнул Корнилов. — Вы абсолютно бесчестный человек!

— Открою для вас большую тайну, господин генерал. Абсолютно все политики бесчестные, и таковыми будут всегда. Грязные игры, так бы я их назвал. Вы со своей политической наивностью и близорукостью можете стать лёгкой жертвой политических акул. Но, если вы примите мою сторону, то вместе мы спасём Россию! Я предлагаю вам дружбу!

Заметив, что негодование Корнилова не проходит, Керенский поправился.

— Хорошо, не дружбу, а союз. Союз юстиции и армии. Как вам?

— Я подумаю!

«Ну, уже хоть что-то».

— Подумайте. Вряд ли кто-то из моих коллег предоставит вам такие шикарные условия и сделает такое предложение, как я. В конце концов, выбор у вас небогат. Или вступить со мной в союз, или быть уволенным в отставку, когда я стану военным министром.

— Вы никогда не станете военным министром! — перебил его Корнилов. — Что за чушь?!

— Не надо бы таким уверенным в своих словах. Я СТАНУ военным министром, и вы будете мне подчиняться. Хорошо, не верите? Тогда давайте заключим пари. Если я становлюсь военным министром, вы выполняете все мои приказы, не саботируя их и не игнорируя. Если нет, то тогда будем считать, что этого разговора не было. И хотел бы вам сказать, что за каждыми нашими действиями стоит не только ваша или моя жизнь, но и жизни других людей и наших семей. Прошу это учесть при принятии своего решения.

— А вы опасный человек, — сдавленно произнёс Корнилов, весь красный от возмущения.

— Что поделать! С волками жить, по-волчьи выть, господин генерал. Надеюсь, мы с вами поладим! — Керенский откланялся и быстрым шагом вышел из кабинета.

До двери его провожала ощутимо гнетущая тишина. Выдохнув уже за дверью, он констатировал про себя, что беседа оказалась весьма содержательна, но прошла практически впустую.

— Лиха беда — начало! — Всплыла в голове русская поговорка, и он отправился на выход из Главного штаба.

А в это время, избавившись от посетителя, Лавр Георгиевич Корнилов без сил опустился обратно на стул. Он был вне себя. — Каков наглец! Куда катится Россия? Куда катимся все мы? — Задавал он себе риторические вопросы. Успокоившись и отложив в сторону все текущие дела, он встал, заварил себе крепкого чая, бросил туда два кубика жёлтого неочищенного сахара. Затем вышел в комнату отдыха, располагавшуюся позади кабинета, сел в глубокое кресло и начал думать над словами Керенского.

Как бы не был дерзок и оскорбителен этот отвратительный, что по духу, что по виду, человек, в чем-то он, всё же, мог быть и прав. Генерал Корнилов с трудом ориентировался во всех этих партиях и революционных словах. А если начистоту, то вообще никак! Он был боевой генерал, который знал врага и как с ним бороться. Но, приехав в Петроград, он с удивлением обнаружил, что уже не понимает, кто враг, а кто друг. Люди изменились и иногда вообще радикально.

Вчерашние друзья стали холодными, безучастными и начали ненавидеть офицеров. По улицам без оружия просто страшно было ходить. И это были только самые явные эмоции. Люди пьянели от мнимой свободы, но не понимали, что происходит вокруг. А страна медленно, но верно, катилась в пропасть. Все было плохо, очень плохо. А хуже всего, что армию осознанно разваливали социалистические агитаторы, и левые, засевшие в Петросовете, усиленно этому помогали.

Его мозг, за годы службы привыкший к чёткому пониманию любого вопроса, просто пасовал перед хаосом и брожением свободного полёта мысли людей, не отягощённых долгом и дисциплиной. А ведь многие из них были прожжёнными авантюристами и провокаторами. Они сидели по тюрьмам или находились в ссылке, жили на деньги иностранных разведок за границей, скрывались от российского закона, и преследовали честолюбивые, непонятные ему идеалы всеобщего благоденствия и коммунизма. Но за чей счёт предполагался сей банкет?

И ведь, действительно, он был глупым щенком, неумело ищущим во тьме лжи светлый лучик правды, но никак не мог его найти. Конечно, Керенский оставался ему глубоко противен, но остальные были не лучше. Чувство долга подсказывало ему, что лучше вступить в союз с человеком, который сам это предложил, чем всю жизнь быть пешкой в руках других. Но, каков наглец, каков… сволочь!

Корнилов тяжело вздохнул, поставил на небольшой столик пустой стакан в серебряном подстаканнике. Если положение не изменится к лучшему, то ему придётся принять помощь этого человека.

«Но только до определённого момента!» — успокоил он сам себя. — «Только до определённого момента», — ещё раз повторил он. И устало прикрыл глаза.

Кругом творился откровенный бардак, с которым необходимо было закончить как можно быстрее. И эти социалисты, всех мастей и пород, запросто могли подложить ему большую и грязную свинью. Только сейчас, после разговора с Керенским, он отчетливо понял это. Понял и ужаснулся тому, в какой зависимости от политиков оказалась армия, ставшая в одночасье их заложником. Придётся, всё же, принять это предложение. Но пока ещё есть время, надо приложить все усилия для предотвращения развала армии. Все силы, пока это ещё возможно.

ПРИКАЗ № 1. Дата — 01 МАРТА 1917 ГОДА

«По гарнизону Петроградского Округа всем солдатам гвардии,

армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения,

и рабочим Петрограда для сведения.

Совет Рабочих и Солдатских Депутатов постановил:

1) Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах

и отдельных службах разного рода военных управлений

и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты

из выборных представителей от нижних чинов

вышеуказанных воинских частей.

(Эти комитеты и подменят собой командование армией.)

2) Во всех воинских частях, которые еще не выбрали

своих представителей в Совет Рабочих Депутатов,

избрать по одному представителю от рот, которым и явиться

с письменными удостоверениями в здание Государственной Думы

к 10 часам утра 2-го сего марта.

(Временное правительство, «не причастное» к этому документу,

находится в соседнем помещении с Петроградским Советом.

Керенский, вообще, ходит из комнаты в комнату.)

3) Во всех своих политических выступлениях воинская часть

подчиняется Совету Рабочих и Солдатских Депутатов и своим комитетам.

4) Приказы военной комиссии Государственной Думы

следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат

приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

(Два пункта с одним подтекстом:

правительство не распоряжается собственной армией.

Командование, согласно п. 1, тоже.)

5) Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы,

бронированные автомобили и прочее должны находиться

в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов,

и ни в коем случае не выдаваться офицерам,

даже по их требованиям.

(Вы себе это только представьте: оружие офицерам не выдавать!

И это во время войны!)

6) В строю и при отправлении служебных обязанностей

солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину,

вовне службы и строя, в своей политической,

общегражданской и частной жизни,

солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах,

коими пользуются все граждане. В частности, вставание во фронт

и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

(В политической жизни солдат ущемлять нельзя, в частной жизни тоже.

У солдата теперь одни права, а обязанностей почти нет.

Так бардак и начинается: сначала не надо отдавать честь

и стоять смирно, потом не надо и воевать. Не хочется, и все.)

7) Равным образом отменяется титулование офицеров:

«ваше превосходительство», «благородие» и т. п.

и заменяется обращением: «господин генерал»,

«господин полковник» и т. д.

8) Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов

и, в частности, обращение к ним на «ты», воспрещается,

и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях

между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить

до сведения ротных комитетов.

Ну, и в дополнение к приказу № 1, вышел и приказ № 2.

5 марта 1917 года.

По войскам Петроградского округа, всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для точного исполнения, рабочим Петрограда для сведения.

В разъяснение и дополнение приказа № 1 Исполнительный Комитет Совета Рабочих и Солдатских Депутатов постановил:

1. Приказ № 1 Совета Рабочих Депутатов предложил всем ротам, батальонам и другим воинским частям избрать соответственные для каждой части комитеты (ротные, батальонные и т. п.), но „приказ" не установил, чтобы эти комитеты избирали офицеров для каждой части. Комитеты эти должны быть избраны для того, чтобы солдаты Петроградского гарнизона были организованы и могли через представителей комитетов участвовать в общеполитической жизни страны и, в частности, заявлять Совету Рабочих и Солдатских Депутатов о своих взглядах на необходимость принятия тех или иных мероприятий. Комитеты должны также ведать общественные нужды каждой роты или другой части.

Вопрос же о том, в каких пределах интересы военной организации могут быть совмещены с правом солдат выбирать себе начальников, передан на рассмотрение и разработку специальной комиссии.

Все произведенные до настоящего времени выборы офицеров, утвержденные и поступившие на утверждение военного начальства, должны остаться в силе.

2. До того времени, когда вопрос о выборных начальниках будет разрешен вполне точно, Совет признает за комитетами отдельных частей право возражений против назначения того или другого офицера. Возражения эти должны быть направляемы в Исполнительный Комитет Совета Рабочих Депутатов, откуда они будут представляться в военную комиссию, где наряду с другими общественными организациями участвуют и представители Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

3. В приказе № 1 установлено значение Совета Рабочих и Солдатских Депутатов как учреждения, руководящего всеми политическими выступлениями петроградских солдат. Этому выборному органу солдаты обязаны подчиняться в своей общественной и политической жизни.

Что же касается довоенных властей, то солдаты обязаны подчиняться всех их распоряжениям, относящимся до военной службы. [295]

4. Для того, чтобы устранить опасность вооруженной контрреволюции, Совет Рабочих и Солдатских Депутатов выставил требование о не разоружении Петроградского гарнизона, завоевавшего России ее политическую свободу, и Временное Правительство приняло на себя обязательство не допускать такого разоружения, о чем и объявило в своей правительственной декларации.

В согласии с этой декларацией, ротные и батальонные комитеты обязаны наблюдать за тем, чтобы оружие не отбиралось, что и было указано в приказе № 1.

5. Подтверждая требования, изложенные в п.п. 6 и 7 приказа № 1, Исполнительный Комитет отмечает, что некоторые из них уже приводятся в исполнение Временным Правительством.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

И с п о л н и т е л ь н ы й к о м и т е т П е т р о г р а д с к о г о С о в е т а р а б о ч и х и С о л д а т с к и х Д е п у т а т о в.

С подлинным верно: Председатель военной комиссии Временного Правительства.

Глава 7. Интерлюдия первая

"В то время как британские солдаты проливают кровь за Россию, русские солдаты шатаются по улицам, удят рыбу в реке и катаются в трамваях; повсюду — немецкие агенты." Лорд Бьюкеннен

От Корнилова Керенский отправился в Мариинский дворец, что располагался неподалёку от штаба. В приёмной Александра скопилось много посетителей, и весь остаток дня он принимал прошения, жалобы, пожелания, петиции и ультиматумы. Выслушивая при этом восторг, обиду, злость, гнев, и, в одном случае, даже проклятия.

В ответ, он уговаривал, разъяснял, нёс революционную чушь вкупе с марксисткой околесицей, фаршировал девственные умы российских граждан разнообразными лозунгами, призывал, угрожал, успокаивал и вдохновлял. От проклятия просто отмахнулся, выгнав взашей чопорного господина.

Дело спорилось, люди зомбировались, информации прибавлялось, а поток посетителей не иссякал до самого вечера. Из-за этого пришлось поменять все планы встреч, так что ему не удалось переговорить ни с министром финансов Терещенко, ни с Председателем Временного правительства князем Львовым.

Возможно это было и к лучшему, хотя Алекс ощущал с почти болезненной четкостью, как быстро идет сейчас время. Каждый прожитый впустую день отделяет его от цели, а Российскую империю от той участи, которую ей уготовили противоборствующие стороны.

Устав, как собака и с трудом сдерживаясь, чтобы не залаять на поздних посетителей, с упорством маньяка ожидавших его внимания в общей очереди в коридоре, он стал собираться. Вежливо выпроводив очередного посетителя, Алекс вышел из кабинета и уехал домой, воспользовавшись автомобилем из прикреплённого к правительству автомобильного отряда.

Интерлюдия первая.

Сэр Джордж Уильям Бьюкенен, сухопарый седовласый джентльмен с роскошными усами, посол Его Величества короля Георга V в Российской империи, имел честь завтракать в столовой английского посольства. Небольшое помещение, больше похожее на зал ресторана, было обставлено совершенно без излишней вычурности, чем любили грешить современники английского денди.

Уютная, выполненная в пастельных тонах и украшенная лепниной, столовая оставляла приятное впечатление. Еще лучше смотрелся круглый небольшой столик, устланный чистой белой скатертью, что был весь заставлен небольшими тарелочками с едой. Отдельно лежали слегка поджаренные тосты, стояли прикрытые чистой салфеткой корзиночки со свежим маслом и смородиновым джемом. Кофе, аромат которого распространялся по небольшому залу, ещё не принесли с кухни, но он, несомненно, был превосходен. А средних лет служащая посольства, расставив приборы, сразу же удалилась за свежезаваренным кофе.

Непосредственно перед лордом Бьюкененом сейчас стояла тарелка с яичницей-глазуньей и парочкой тонких колбасок. Непременных тушёных помидоров не оказалось по причине сезонного отсутствия, но зато была тушёная белая фасоль.

Насытившись отлично приготовленным завтраком, английский посол пригубил кофе из небольшой чашки тонкого китайского фарфора, и на минуту задумался о текущим положении дел в Российской империи.

Дела шли превосходно, но не у русских, а у подданных Соединенного Королевства. Все приложенные усилия и деньги были потрачены не зря, что и показали недавно произошедшие события. Государственный переворот при поддержке или нейтралитете большей части российского общества свершился без видимых осложнений.

Активисты из различных партий отлично поработали в казармах, поднимая молодых солдат на открытое восстание. Это было несложно и потребовало не так уж много финансовых средств. Прекраснодушные идиоты и платные агенты из числа деятелей Государственной Думы сами этого желали.

Ещё лучше дело обстояло во флоте: как в Кронштадте, так и в Гельсингфорсе, крупнейшей базе русского флота на Балтийском море. Там матросы с восторгом встретили свержение царя и появление Временного правительства, попутно заставляя и своих офицеров «радоваться» столь редкому событию, а также признать его легитимность. Не обошлось и без случайных жертв, но, как говорят русские, лес рубят, щепки летят. Уж в отношении знания психологии военных моряков англичанам не было равных.

Это только кажется со стороны, что матросы сами образовывали свои анархистские коллективы. Ничего на этом свете не происходит само по себе или случайно. Ох, эти наивные русские, чудаки ей Богу, разве можно любое дело пускать на самотёк, особенно на флоте. Революция в Португалии тысяча девятьсот десятого года, череда восстаний на континенте в 1848 году, а также некоторые другие, не столь громкие дела были совершены благодаря военным морякам.

Певцы революции, ее первые застрельщики и главные энтузиасты… Они прокладывали сияющую тропу разного рода авантюристам и властолюбцам, а уж те неизменно оправдывали ожидания Foreign Office. Российская империя в этом плане ничуть не лучше, и не хуже других. Просто очередное государство, что подписало себе смертный приговор, затронув интересы Великобритании…

Балтийский флот не принимал участия в боевых действиях, в отличие от Черноморского. А где лучше всего вызывать протестные настроения, как не в местах постоянных стоянок в режиме ни войны, ни мира? Здесь всегда найдутся факторы, которые можно использовать в своих целях с попустительства ряда военачальников. Не важно, что это будет: плохая пища, скотское отношение со стороны офицеров, отсутствие увольнений на берег или скопившаяся дурная энергия. Всё можно подстроить, а то и просто усугубить до откровенно гротескного состояния. Было бы желание, а возможности и «благодарные» люди всегда найдутся.

Сейчас сэр Джордж Бьюкенен, попивая кофе, ожидал дипломатического курьера от премьер-министра Британской империи Дэвида Ллойд Джорджа, который должен был привести с собой очередной пакет с зашифрованными инструкциями, а также порядок перевода и получения денег. Суммы выходили довольно крупными, но их выделение было моментально одобрено министерством финансов Великобритании.

Его представитель уже прибыл в Петроград на пароходе «Темза» и за ним был направлен автомобиль посольства, чтобы забрать чиновника из порта. А пока у сэра Бьюкенена еще оставалось время, чтобы насладиться ещё одной чашкой великолепного кофе.

Но вот со стороны ворот в посольство послышался вопль автомобильного клаксона, и ровно через пять минут в дверь кабинета, где завтракал английский посол, энергично постучали.

— Войдите! — Негромко проговорил Бьюкенен, и дверь стремительно распахнулась, впустив внутрь молодого импозантного человека с щегольскими тонкими усиками на верхней губе. Одет юный джентльмен был в блестящий от мокрого снега подбитый мехом плащ и тяжелые армейские ботинки.

— Сэр, дипкурьер Чарльз Блейс прибыл в ваше распоряжение. Имею при себе документы для передачи лично в руки!

— Прекрасно! Я ждал вас, Чарльз, ситуация изменяется практически каждый день и инструкции мне крайне необходимы. Телеграф не справляется с тем потоком информации, что поступает сейчас ко мне. Кроме того, не всё можно доверить этому виду связи. Впрочем, неважно. Передайте мне документы.

— Прошу вас сэр! — склонил голову в почтении курьер, — Пароль тот же, просили меня вас предупредить.

— Отлично! Спасибо, вы мне пока больше не нужны. Если вы голодны, то прошу вас пройти в столовую, сегодня повар приготовил прекрасный завтрак. Не хуже, чем в любом ресторане Лондона.

— Спасибо, сэр, я не премину воспользоваться вашим предложением! — И курьер, передав привезённые с собой документы, вышел из кабинета, в точности выполнив возложенную на него миссию.

Сэр Джордж Бьюкенен получил пакет дипломатической почты в свои руки, после чего тут же ушёл в свой кабинет. Внутри он первым делом закрылся на ключ, а затем, набрав только ему известную комбинацию цифр на кодовом замке, открыл сейф.

Толстенная дверь хранилища почти в человеческий рост тяжело, словно нехотя распахнулась, обнажив тёмное нутро сейфа. Взгляду открылись полки, на которых лежали бумажные папки с документами и пачки купюр в различной валюте. Здесь были фунты, марки, франки, доллары, и, собственно, российские рубли.

Отдельными столбиками, почти у самой задней стенки сейфа, высились столбики золотых монет царских золотых червонцев, английских соверенов и гиней. Однако среди них затерялись также и пятнадцатирублёвики, и даже лежал один экземпляр золотой монеты номиналом в тридцать семь рублей пятьдесят копеек. Очень редкая монета, но какими судьбами она попала в сейф к английскому послу так и останется загадкой.

Впрочем, настоящие загадки таила в себе отдельная секция сейфа, что находилась внизу, под двойным дном. В полу под сейфом был вмонтирован ящик, замок которого скрыли металлической пластиной вровень с полом.

Нажав на пластину, лорд Бьюкенен услышал щелчок пружины, и железная крышка, откинувшись вверх, обнажила замочную скважину. Туда незамедлительно вставили ключ с многочисленными вычурными бородками. Спустя четыре оборота ключом замок открылся. Пожилой джентльмен осторожно взялся за все еще торчащий ключ и осторожно потянул на себя, стараясь держать его как можно более неподвижно. После секундного сопротивления он почувствовал, что деревянный массив поддается, и вскоре открыл тонкую, по сравнению с остальными частями хранилища, дверцу.

На дне тайника лежала тонкая папка с ключами к шифру. В других двух папках содержались полученные ранее инструкции, секретные сводки, список находящихся в Российской империи разведчиков, двойных агентов, сочувствующих, используемых втемную глупцов, а также отчёты бухгалтерии по выплате агентам и другой денежный оборот. Всё это Джордж Бьюкенен вёл сам, не доверяя никому.

Открыв папку с доставленными документами, он положил перед собой листок с ключом и погрузился в расшифровку полученных сообщений. Закончив это дело часа через три, лорд убрал всё ему ненужное обратно в сейф, подхватил исписанные чётким убористым почерком расшифрованные инструкции, а затем присел за стол для их детального изучения.

Первая папка содержала в себе вопросы, касающиеся текущего положения дел, финансовых расходов и действий отряда британских подводных лодок возглавляемого капитан Френсисом Кроми.

А вот следующий документ оказался гораздо интереснее:

«Настоящим уведомляю вас, что на грузовом пароходе «Ковентри» из порта Абердин в Северной Шотландии в сопровождении двух эсминцев Британского военно-морского флота, отправлена в Россию группа русских революционеров принадлежащих к партии эсеров. Особое внимание прошу обратить на их лидеров: Чернова, Авксеньтьева и Савинкова, как представляющих определённый интерес для решения поставленных перед вами задач. Вместе с ними отправлены и деньги, составляющие партийную кассу социал-революционеров, для чего пароход конвоируется двумя эсминцами. Вам необходимо обеспечить их приём. Эти люди могут максимально эффективно войти в так называемый Петросовет и развалить Российскую Армию изнутри. Помните! Мы должны ЛЮБЫМ СПОСОБОМ заставить русских заключить сепаратный мир. Цена слишком высока. Нельзя дать им воспользоваться даже самыми скромными плодами нашей победы!

Теперь по революционерам. Мы не можем делать ставку на одной фракции, будь то большевики, меньшевики или кадеты. Необходимо работать со всеми группами социалистов. Любая революционная партия работает на благо британской метрополии. А кто из них победит, укажет история». Премьер-министр Британской империи Дэвид Ллойд Джордж.

Была ещё одна расшифрованная записка, её текст гласил.

«Вам необходимо принять все меры для того, чтобы русский император и вся его семья не смогли освободиться из-под ареста. А все лояльные императору монархисты ежедневно подвергались общественной обструкции. Используйте выделенные вам денежные средства для негативного освещения деятельности императора Николая II в революционной прессе. Особый упор необходимо делать на влияние императрицы на царя в связи с её немецкими корнями и склонностью к взбалмошным поступкам. Его дальнейшая судьба пока неясная для нас, так как в отношении его существуют несколько диаметрально противоположных мнений. В связи с последующими событиями будет принято одно из подготовленных решений, до вас информация будет доведена позже, тем же способом». Директор управления военно-морской разведки Реджинальд Холл.

Сэр Джордж Бьюкенен оставил листки бумаги на столе, потер пальцами уставшие от долгой работы глаза и опустился в мягкое кожаное кресло поодаль от рабочего стола. Полученную информацию нужно было тщательно обдумать. Хотелось выпить, но алкоголь не лучший помощник в мозговом штурме, скорее наоборот. Это разным деятелям от искусства необходимы стимуляторы, а для мыслителя и политика, лучший стимулятор — это быстрый поиск решения поставленной задачи.

«Значит, делаем ставку на всех», — подумал он, — «Чем больше хаоса, тем проще выловить из этого озера не обыкновенного карася, а царского осетра. Пускай революционные партии борются друг с другом за власть, пока вся остальная страна страдает от безвластия, армия деградирует, а промышленность впадает в стагнацию. Но не слишком ли рано мы повышаем ставки? Нет вряд ли: немцы уже проедают последние запасы продовольствия, их промышленности не хватает ресурсов, а план молниеносной войны сорвали Самсонов и Ренненкампф. По сути, исход Великой Войны уже был решен к середине 1915 года. Вопрос только в том, какие потери понесут страны Тройственного союза.

Отсутствие рабочих рук в связи с большими человеческими потерями, материальные потери и огромные финансовые затраты неизбежно ведут Германию к проигрышу в этой войне. Второму рейху осталось немного, ещё полгода активных боевых действий и техническое превосходство, а также бездонные колониальные ресурсы стран Антанты довершат её разгром.

Со дня на день должны вступить в войну США, разрешение на это ими уже получено и одобрено, как в Англии, так и во Франции», — Осталось разобраться с Россией, но пока всё говорило за то, что он, как посол Британской империи, находится на верном пути.

Бьюкенен закурил сигару и медленно выпустил под потолок клубы густого и терпкого табачного дыма. Благодаря действию никотина, мысли стали мелькать быстрее, концентрация значительно углубилась, а тело, наоборот, расслабленно обмякло в кресле.

«Что же», — Сам себе сказал английский лорд, — «У меня всё готово, пора двигаться дальше. Чхеидзе с остальными товарищами прекрасно осваивают выданные им деньги и работают в нужном направлении. Точнее, ничего не делают вообще, кроме наслаждения своим революционным величием и купания в лучах славы ошалелых от свалившейся на них свободы человеческих масс.

Они способны лишь на создание глупой и бестолковой суеты да выкрикивание различных лозунгов. Специализация на раздаче беспочвенных обещаний и издании противоречащих здравому смыслу революционных приказов… Довольно глупый талант, но у нас в Англии умеют находить применение каждому».

Бьюкенен удовлетворенно кивнул головой. Не зря он находится здесь и служит своему государству. Благодаря своей деловой хватке и удачным кадровым решениям, авторитет пожилого лорда в Англии уже поднялся на недосягаемую высоту. В случае полного развала Российской империи, к чему и ведут его усилия, Его Величество, осыплет своего верного слугу наградами и деньгами. Английский посол, удовлетворённо прикрыл глаза, отдыхая от своих, несомненно, праведных трудов на благо Британской империи.

Глава 8. Интерлюдия вторая

"Те, кто не помнит прошлого, обречены на его повторение."

"Россия не та страна, которую можно завоевать, т. е. оккупировать…Такая страна может быть побеждена лишь собственной слабостью либо действием внутренних раздоров." Карл фон Клаузевиц

В здании Германского Имперского Генерального штаба, что находится в берлинском районе Тиргартен, царила необычная суета. Сновали младшие офицеры, выполняя роль курьеров и адъютантов, быстрым шагом проходили офицеры среднего звена. Степенно, с чувством глубокого собственного достоинства курсировали генералы рейхсхеера. (несмотря на неблагозвучное звучание на русском языке, это немецкое название армии второго рейха).

Начальник Имперского Генштаба Пауль фон Гинденбург проводил сегодня расширенное совещание, на котором должен был присутствовать и кайзер, уже давно передавший нити управления армией в руки своего генерала. В это время в отделе военной разведки секция № 3 германского Генштаба царило ещё большее оживление, чем во всём остальном здании. Весь отдел готовил доклад своему шефу Вальтеру Николаи.

Майор Фридрих Гемпп, тщательно отбирал листки с разведданными и готовил папки с делами весьма примечательных личностей, каждый из которых принадлежал к партиям русских социалистов. И эти дела были едва ли не самым важным моментом в предстоящем совещании.

Кроме данных по революционерам, оставались ещё досье по шпионам, купленным чиновникам и внедрённым на ведущие промышленные предприятия и крупные военные склады диверсантам. Абвер тщательно готовился к тому, чтобы вынудить Россию заключить с Германией мир.

Пауль фон Гинденбург занял своё место во главе стола, по правую руку от него сидел генерал-квартирмейстер Эрих фон Людендорф. По левую руку и дальше расположились начальники отделов Генштаба, командующие армиями или начальники штабов армий, командующие которых не могли почтить своим присутствием данное совещание. Кайзер сидел в отдельном кресле, чуть в стороне от стола совещаний.

Главным докладчиком определили кронпринца Прусского Вильгельма. Выйдя к огромной карте он, взяв тонкую деревянную указку в руки, он поприветствовал своего отца кайзера Вильгельма II, а после своего начальника Пауля фон Гинденбурга, и начал свой доклад. Начал он его с указанием линии фронта.

— На сегодняшний день наши войска ведут бои на Западном фронте по следующей линии.

Его указка хищно уткнулась в первую точку и, следуя за извилистой чёрной линией, показала изломанную линию фронта.

— Пятьдесят километров восточнее города Ньюпорта, далее города Лилль, Камбре, Верден, Виньон, и Бельфор. На Восточном фронте бои ведутся по линии сто километров западнее Риги, пятьдесят километров западнее Двинска, Барановичей, восточнее Пинска, западнее Ровно и заканчивается Черновцами, где сходятся наши и союзные нам оборонительные линии войск Австро-Венгрии.

Далее кронпринц обозначил направления запланированных ударов по противнику, ответил на несколько уточняющих вопросов, сверяясь по заготовленной ему справке, получил разрешение своего отца кайзера Вильгельма II и прошёл к своему месту за столом.

Согласно нарисованной кронпринцем картине становилось ясно, что германскими войсками была захвачена вся Польша, часть Малороссии, часть Белоруссии и почти вся Литва из состава Российской империи.

Далее к карте были последовательно вызваны командующие армиями, где они представляли уже свои доклады, сплошь состоящие из сухих цифр наличия личного состава, техники, боеприпасов, числа раненных, потерь за последний месяц боёв, и проблемных вопросов, которые мог решить только кайзер или фон Гинденбург.

Наконец, с главным совещанием было покончено и большинство собравшихся, получив одобрение или наоборот, разнос, покинули совещание. Красные и бледные лица, между тем, превалировали над сияющими от похвалы минами. Дела шли плохо, и общая стратегия требовала пересмотра. За этим и остался избранных круг лиц, который и определял всю политику второго рейха и осуществлял его управление.

Дежурный офицер, вызванный в зал совещаний, получил приказ сопроводить к высокому собранию начальника отдела Абвера (оборона, защита, нем.) Вальтера Николаи.

Шеф военной разведки уже поджидал в приёмной и ждал, когда его вызовут. Получив приглашение от дежурного офицера, он весь подобрался, оправил свой мундир, и, чеканя шаг, зашёл в открытую дежурным офицером дверь зала. Внутри Николаи сразу очутился под перекрёстным взглядом пяти пар внимательный и холодных глаз.

— Прошу вас, герр оберст, озвучить нам требуемую информацию, — обратился к нему Пауль фон Гинденбург. А Вильгельм II только нехорошо сощурил свои холодные серые глаза.

— Яволь! Герр кайзер, герр генерал, начальник третьей секции Главного штаба Вальтер Николаи представляет свой доклад о текущем положении дел в тылу Российской империи: о тех революционных процессах, что там происходят, а также принимаемых в связи с этим мерах.

Кайзер, который никогда не отличался сдержанностью, не выдержал и мрачно произнёс:

— Не тяните Николаи, докладывайте обстановку и какие меры вы предлагаете принять. Я вас внимательно слушаю.

Пауль фон Гинденбург, поморщился, недовольно дёрнул седым усом и тоже подал голос:

— Докладывайте полную обстановку Вальтер. Те меры, которые уже нами предприняты, и те, какие ещё предстоит принять.

Глава Абвера уже давно был готов докладывать, но политесы и экивоки военной верхушки заставляли его держать язык за зубами, пока не спросят. Обстановка была в высшей степени сложная, а положение Германии очень тяжёлым.

— В настоящий момент правительства Британской империи и Французской республики завершают переговоры об участии в войне Североамериканских Соединенных Штатов.

— Какова вероятность вступления САСШ в войну? — перебил его вопросом Вильгельм.

— В самое ближайшее время они официально объявят нам войну, а вступят в неё, не позднее середины апреля, герр кайзер.

— Гм…

— Насколько быстро они смогут перебросить свои войска в Европу и начать боевые действия?

— У нас слабый аналитический отдел, герр кайзер, и, если нам окажут помощь, то мы сможем дать более точный анализ. Примерные сроки начала переброски американской армии ожидаются в районе лета, а активные боевые действия на стороне Антанты не раньше начала осени, в связи с немногочисленной армией и слабой мобилизацией.

— Герр Кайзер! — Вежливо обратился к Вильгельму II фон Гинденбург, — Эти вопросы мы уже с вами обсуждали, прошу обратить Ваше внимание на ключевые вопросы по России! — И, уже не обращая особого внимания на Кайзера, снова обратился к главе Абвера. Вильгельм II промолчал, что также свидетельствовало о непростой обстановке. Всё держалось буквально на волоске, и его неудовольствие было бессмысленным.

— Прошу вас, Вальтер, продолжайте.

Глава Абвера, спокойно стоявший в ожидании вопросов, оживился и продолжил доклад, оставив на краю стола одну из папок, что держал до этого в руках.

На сегодняшний момент нами внедрено множество наших агентов во все слои русского общества, кроме низового крестьянства. Подготовлено несколько диверсий с участием наших агентов. Данные диверсии планируются с помощью подкупленных рабочих и чиновников. Целью их будет уничтожение войсковых припасов в европейской части Российской империи.

Гинденбург удовлетворённо кивнул. А следующий вопрос задал уже не он, а его соратник и друг генерал-квартирмейстер Эрих фон Людендорф.

— Герр полковник, вы собираетесь увеличить количество и масштаб диверсий?

— Да, несомненно, герр генерал.

— Это будет происходить на кораблях, как в случаях с подрывом грузового парохода «Барон Дризен» и новейшего русского линкора «Императрица Мария» в тысяча девятьсот шестнадцатом году?

— Нет, на этот раз, это будет на суше. Русские усилили бдительность и даже смогли вычислить подкупленных нами помощников. Диверсии начнутся на военных складах и заводах. В частности на Казанском пороховом заводе, а также артиллерийских складах с готовой продукцией в Казани. Эти будут самыми крупными, кроме них запланировано и множество мелких актов саботажа.

— Прекрасно, Вальтер, — Ответил фон Гинденбург. — А теперь перейдём к вопросам революции. Что у нас заготовлено по этому поводу?

Вальтер Николаи открыл одну из папок, достал оттуда несколько листков, положил их перед высоким собранием и продолжил.

— По данным нашей агентуры, заинтересованными службами Британской империи и Французской республики ведётся активная работа по разжиганию революционного хаоса в Российской империи с целью её ослабления. Этим самым они преследуют цель не допустить, в случае победы Антанты, Российскую империю к справедливому разделу захваченных территорий и трофеев. Мы уже начали искать точки соприкосновения и в скором времени начнем работать совместно с разведками других стран над Российским вопросом.

Особое беспокойство у Англии и Франции вызывает возможность получения Российской империей контроля над черноморскими проливами и захват Стамбула. Это обусловлено секретными соглашениями между Французской республикой, Британской и Российской империями от тысяча девятьсот пятнадцатого года Сазонова — Палеолога, а также договором Сайкса — Пико от шестнадцатого мая тысяча девятьсот шестнадцатого года. Возможная последующая передача Константинополя грекам не устраивает Великобританию, французы более лояльно относятся к данному факту, но вынуждены идти в фарватере английских требований.

Кроме данного факта, в случае поражения Тройственного союза, Россия возвращает себе Польшу, а также будет являться выгодоприобретателем многих спорных территорий Австро-Венгрии, в частности Буковины и Галиции. Кроме этого, она значительно усиливает своё влияние на Балканах, где может возникнуть Великое королевство Сербия за счёт присоединения к себе территорий находящихся под контролем Австро-Венгерской империи. Королевство Сербия будет доминировать на Балканах, являясь стратегическим союзником России и продвигая её интересы и влияние дальше на сопредельные территории.

В итоге, из-за огромных человеческих потерь всех воюющих стран, как Антанты, так и Тройственного союза, Российская империя будет обладать существенным перевесом в численности и профессионализме своей армии. Огромные людские ресурсы позволят ей без особого напряжения выставить и вдвое большие войска, чем на момент начала войны, а сильная аграрная экономика убирает проблему голода, которая для нас особенно актуальна. Ни Англия, ни Франция не могут похвастаться такими резервами, и на Западном Фронте уже начинается укомплектование дивизий выходцами из колоний: индусами у англичан и арабами у французов. Качество таких бойцов самое низкое.

Кроме прочего, на сегодняшний день Россия смогла преодолеть острую нехватку оружия и боеприпасов, как было в начале войны. Она уже не нуждается в больших закупках оружия в Англии или Америке, за исключением новой техники, в основном самолётов, автомобилей, и новоизобретённых танков и броневиков.

Единственным слабым местом её армии является флот, но он не критичен на данном этапе. В совокупности Англии, Франции, Германии и Австро-Венгрии нечего будет противопоставить данной силе. Это понимаем, как мы, так и наши противники.

В связи с этим, к нам постоянно поступает информация о кардинальных и многочисленных усилиях Англии и Франции по провоцированию революционных процессов в Российской империи, чьим итогом явился совершённый государственный переворот и свержение императора Николая II с последующим созданием Временного правительства. Прошу вас обратить внимание на тот факт, что Временное правительство государствами Антанты и САСШ было признано в кратчайшие сроки. Несомненным лидером среди них оказалось САСШ, признавшее Временное Правительство буквально на следующий день, что в высшей степени фантастично, учитывая их инерционность.

Несмотря на ведение войны с нами, союзники России вливают большие финансовые средства на поддержку революционного движения и привлечения новых людей в процесс развала русского государства.

— Прекрасно, — перебил его Кайзер, — России «повезло» с союзниками. Впрочем, это судьба. А сейчас доложите о тех средствах, что тратим мы в данном направлении.

— Мой Кайзер! Все выделенные для этого статс-секретарём финансов Германии денежные средства в полном объеме передаются русским революционерам через созданные в Дании и Швейцарии отделения частных банков. Мы финансируем только те партии и тех социалистов, что выступают за скорейшее окончание войны и роспуск армии. Но финансирование явно недостаточное.

Вальтер Николаи, сделал паузу, в ходе которой обвёл глазами всех присутствовавших на этом секретном совещании. На этом совещании присутствовал и собственно сам руководитель имперского министерства экономики второго рейха Зигфрид фон Рёдерн, к нему и обратился кайзер.

— Рудольф, необходимо выделить русским революционерам ещё денег, мы не должны сейчас экономить на этом.

— Ноооо…, - несколько озадаченно произнёс фон Рёдерн, но Кайзер оборвал его:

— Найдите деньги! Ищите, занимайте, отнимайте у населения! Но на этих русских отщепенцев нужно потратить не меньше миллиона немецких марок, пускай даже золотом. Каждый день войны обходится нам в сотни тысяч марок. Мы истощены, нам нужен мир, но Антанта и слышать не хочет об этом, предчувствуя свою победу. У нас есть только один выход — это свалить русского колосса на глиняных ногах и свести все к ничьей на Западном фронте. Тогда мы можем надеяться снизить размер репараций и отторгнутые после заключения мирного договора территории.

К счастью для нас, англичане уже надпилили ноги этого колосса. Нам остаётся лишь слегка толкнуть его в спину. Или вы со мной не согласны Пауль?

— Мой Кайзер, я полностью с вами согласен и предлагаю любезному Зигфриду потратить на эти цели больше, чем миллион марок.

— Рад, Пауль, что вы меня понимаете и поддерживаете, — отозвался Кайзер, впервые за весь вечер вышедший из своего хмурого состояния.

— А не опоздали ли мы? — внезапно вопросил глава министерства иностранных дел Германии Артур Циммерман, который тоже присутствовал на данном совещании.

— Нет, — Ответил ему глава Абвера, — Не опоздали. Английский посол сэр Бьюкеннен сыграл на опережение, к тому же у нас с англичанами одна цель. Революция в России произошла, развал армии начался, но и англичане, и французы будут толкать русских под руку, пытаться их же руками развалить армию русских, чтобы она ни угрожала им. Однако они еще могут организовать одно-два наступления, пусть даже насквозь театральных. Нам же нужен как можно более стремительный развал армии Российской империи и сепаратный мир. Мы собираем сейчас по всей Европе всех тех, кто будет агитировать население Российской империи на прекращение войны, преследуя свои цели и помогая нам в наших.

— То есть, мы готовим революционный десант? — спросил Циммерман.

— Точно так, — подтвердил Николаи.

— А мы ли его готовим? К нам уже обращались англичане с просьбой пропустить российских революционеров через Германию, и мы им уже неоднократно отказывали в этом по приказу Его Императорского Величества, — Глава Германского МИДа, посмотрев на кайзера.

— Да, я помню это, — Сказал кайзер, — Эти джентльмены во фраках прохиндеев все норовят потаскать нашими руками каштаны из огня, поэтому я им и отказал.

Артур Циммерман, глава МИДа, который непосредственно имел контакты с противниками по дипломатическим каналам, а также получал информацию, в том числе и от Абвера, через начальника Генштаба Германии, решил убедить кайзера.

— Мой Кайзер, мир меняется и сейчас в наших интересах, чтобы в России взяло верх влияние радикального крыла революционеров. Возможно, ли нам пойти навстречу пожеланиям нашим врагам и разрешить им проезд?

Кайзер пристально взглянул в глаза Циммермана и произнёс:

— Если бы я не знал вас так хорошо Циммерман, я бы подумал, что вы работаете на англичан. Но, — он махнул рукой на расстроенного этими словами министра, — Положение дел действительно у нас непростое и я склонен пойти навстречу нашим врагам. Как вы на это смотрите Пауль?

Фон Гинденбург, и сам раздумывавший над этим вопросом, решил подключить к проблеме и главу Абвера.

— Сколько вообще набралось этих маргиналов и клоунов?

— Всего должно быть сто пятьдесят девять человек. У меня есть и более широкий список, но этого будет более чем достаточно. На сегодняшний день, это представители партий: российская социал-демократическая рабочая партия, всеобщий еврейский рабочий союз Польши, Литвы и России (БУНД), латышская социал-демократическая рабочая партия, социал-демократическая партия Польши и Литвы, польская социалистическая партия, партия социалистов-революционеров, анархист-коммунисты, еврейская социал-демократическая рабочая партия, сионистко-социалистическая рабочая партия и так называемые «дикие». Вот их списки, — и шеф Абвера, указал глазами на лежащие листки на столе.

Гинденбург, поднял листки и быстро пробежал их взглядом.

(Список взят из газет В. Бурцева «Общее дело» за 14.10.1917 и 16.10.1917.)

1.УЛЬЯНОВ, Владимир Ильич, род. 22 [10] апреля 1870 г. Симбирск, (Ленин).

2.СУЛИШВИЛИ, Давид Сократович, род. 8 марта 1884 г. Сурам, Тифд. губ.

3.УЛЬЯНОВА, Надежда Константиновна, род. 14 февр. 1869 г. в Петрограде.

4.АРМАНД, Инеса Федоровна, род. в 1874 г. в Париже.

5.САФАРОВ, Георгий Иванович, род. 3 ноября 1891 г. в Петрограде

6.МОРТОЧКИНА, Валентина Сергеевна, род. 28 февраля 1891 г.

7.ХАРИТОНОВ, Моисей Мотьков, род. 17 февраля 1887 г. в Николаеве.

8.КОНСТАНТИНОВИЧ, Анна Евгениевна, род. 19 авг. 66 г. в Москве.

9.УСИЕВИЧ, Григорий Александрович, род. 6 сентября 90 г. в Чернигове.

10.КОН, Елена Феликсовна, род. 19 февраля 93 г. в Якутске.

11.РАВВИЧ, Сарра Наумовна, род. 1 августа 79 г. в Витебске.

12.ЦХАКАЯ, Михаил Григорьевич [Миха], род. 2 января 1865 г.

13.СКОВНО, Абрам Анчилович, род. 15 сентября 1888 г.

14.РАДОМЫСЛЬСКИЙ, [Г. Зиновьев], Овсей Гершен Аронович, 20 сентября 1882 г. в Елисаветграде.

15.РАДОМЫСЛЬСКАЯ, Злата Эвновна, род. 15 января 82 г.

16.РАДОМЫСЛЬСКИЙ, Стефан Овсеевич, род. 17 сентября 08 г.

17.РИВКИН, Залман Бэрк Осерович, род. 15 сентября 83 г. в Велиже.

18.СЛЮСАРЕВА, Надежда Михайловна, род. 25 сент. 86 г.

19.ГОБЕРМАН, Михаил Вульфович, род. 6 сент. 92 г. в Москве.

20.АБРАМОВИЧ, Мая Зеликов, род. 27 марта 81 г.

21.ЛИНДЕ, Иоган Арнольд Иоганович, род б сентября 88 г. в Гольдингене.

22.БРИЛЛИАНТ, [Сокольников], Григорий Яковлевич, род. 2 августа 88 г. в Ромнах,

23.МИРИНГОФ, Илья Давидович, род. 25 окт. 77 г. в Витебске.

24.МИРИНГОФ, Мария Ефимовна, род. 1 марта 86 г. в Витебске.

25.РОЗЕНБЛЮМ, Давид Мордухович, род. 9 августа 77 г. в Борисове.

26.ПЕЙНЕСОН, Семен Гершович, род. 18 декабря 87 г. в Риге.

27.ГРЕБЕЛЬСКАЯ, Фаня, род. 19 апреля 91 г. в Бердичеве.

28.ПОГОВСКАЯ, Буня Хемовна, род. 19 июля 89 г. в Рикинах (при ней — сын Рувим, род. 22 мая 13 г.)

29.АЙЗЕНБУНД, Меер Кивов, род. 21 мая 81 г. в Слуцке.

Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП)

1.АКСЕЛЬРОД, Товия Лейзерович, с женой.

2.АПТЕКМАН, Иосиф Васильевич.

3.АСИАРИАНИ, Сосипатр Самсонович.

4.АВДЕЕВ, Иван Ананьевич, с женой и сыном.

5.БРОНШТЕЙН (Семковский), Семен Юльевич, с женой.

6.БЕЛЕНЬКИЙ, Захарий Давидович, с женой и ребёнком.

7.БОГРОВА, Валентина Леонидовна.

8.БРОНШТЕЙН, Роза Абрамовна.

9.БЕЛЕНЬКИЙ [А. Я.].

10.БАУГИДЗЕ, Самуил Григорьевич.

11.ВОЙКОВ, Петр Григорьевич [Лазаревич].

12.ВАНАДЗЕ, Александр Семенович.

13.ГИШВАЛИНЕР, Петр Иосифович.

14.ГОГИАШВИЛИ, Поликарп Давидович, с женой и ребёнком.

15.ГОХБЛИТ, Матвей Иосифович.

16.ГУДОВИЧ.

17.ГЕРОНИМУС, Иосиф Борисович.

18.ГЕРШТЕН.

19.ЖВИФ (Макар), Семен Моисееевич.

20.ДОБГОВИЦКИЙ, Захарие Лейбов.

21.ДОЛИДЗЕ, Соломон Яссеевич.

22.ИОФЕ, Давид Наумович, с женой.

23.КОГАН, Владимир Абрамович.

24.КОПЕЛЬМАН.

25.КОГАН, Израиль Иремиевич, с женой и ребёнком.

26.КРИСТИ, Михаил Петрович.

27.ЛЕВИНА.

28.ЛЕВИТМАН, Либа Берковна.

29.ЛЕВИН, Иохим Давидович.

30.ЛЮДВИНСКАЯ [Т. Ф.].

31.ЛЕБЕДЕВ (Полянский), Павел Иванович, с женой и ребёнком.

32.ЛУНАЧАРСКИЙ, Анатолий Васильевич.

33.МЕНДЕР (3. Орлов), Федор Иванович.

34.МГЕЛАДЗЕ, Власа Джарисманович.

35.МУНТЯН, Сергей Федорович, с женой.

36.МАНЕВИЧ, Абрам Эвель Израилевич, с женой.

37.МОВШОВИЧ, Моисей Соломонович, с женой и ребёнком.

38.МАНУИЛЬСКИЙ, Дмитрий Захарьевич с женой и 2 детьми.

39.НАЗАРЬЕВ, Михаил Федорович.

40.ОСТАШИНСКАЯ, Роза Гирш- Араповна.

41.ОРЖЕРОВСКИЙ, Марк с женой и ребёнком.

42.ПИКЕР (Мартынов), Семен Юльевич, с женой и ребёнком.

43.ПОВЕС (Астров), Исаак Сергеевич.

44.ПОЗИН, Владимир Иванович.

45.ПШИБОРОВСКИЙ, Стефан Владиславов.

46.ПЛАСТИНИН, Никанор Федорович, с женой и ребёнком.

47.РОХЛИН, Мордха Вульфович.

48.РАЙТМАН, с женой и ребёнком.

49.РАБИНОВИЧ, Скенрер Пиля Иосифовна.

50.РУЗЕР, Леонид Исаакович, с женой.

51.РЯЗАНОВ [Гольдендах], Давид Борисович, с женой.

52.РОЗЕНБЛЮМ, Герман Хаскелев.

53.СОКОЛИНСКАЯ, Гитля Лазаревна, с мужем.

54.СОКОЛЬНИКОВА, с ребёнком.

55.САГРЕДО, Николай Петрович, с женой.

56.СТРОЕВА.

57.САДОКАЯ, Иосиф Бежанович.

58.ТУРКИН, Михаил Павлович.

59.ПЕВЗАЯ, Виктор Васильевич.

60.ФИНКЕЛЬ, Моисей Адольфович.

61.ХАПЕРИЯ, Константин Ал.

62.ЦЕДЕРБАУМ (Мартов), Юлий Осипович.

63.ШЕЙКМАН, Аарон Лейбоаич.

64.ШИФРИН, Натан Калманович.

65.ЭРЕНБУРГ, Илья Лазаревич.

Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше, России (БУНД)

1.АЛЬТЕР, Эстера Израилевна, с ребёнком.

2.БАРАК.

3.БОЛТИН, Лейзер Хаимович.

4.ВЕЙНБЕРГ, Маркус Арапович.

5.ГАЛЬПЕРИН.

6.ДРАНКИН, Вульф Меерович, с женой и ребёнком.

7.ДИМЕНТ, Лейзер Нахумович.

8.ДРЕЙЗЕНШТОК, Анна Мееровна.

9.ЗАНИН, Майром Менашеевич.

10.ИОФФЕ, Пинкус Иоселев.

11.ИДЕЛЬСОН, Марк Липманов.

12.КЛАВИР, Лев Соломонович.

13.КОНТОРСКИЙ, Сам. Сруль Давыдович.

14.ЛЮБИНСКИЙ, Мечислав Абрам Осипович, с женой и реб.

15.ЛЕВИТ (Геллерт-Левит), Эйдель Мееровна, с ребёнком.

16.ЛЮКСЕМБУРГ, Моисей Соломонович.

17.ЛИПНИН, Иуда Лейбов.

18.МЕЕРОВИЧ, Мовша Гилелев.

19.ЛЕРНЕР, Давид.

20.МАХЛИН, Тайва-Зейлик Зельманович.

21.ТУСЕНЕВ, Исаак Маркович.

22.РАКОВ, Моисей Ильич.

23.НАХИМЗОН, Меер Ицкович.

24.РЕЙН (Абрамович), Рафаил Абрамович, с женой и 2 детьми.

25.РОЗЕН, Хаим Иуда, с женой.

26.СКЕПТОР, Яков Лейвинов.

27.СЛОБОДСКИЙ, Валентин Осипович.

28.СВЕТИЦКИЙ, А. А.

29.ХЕФЕЛЬ, Абрам Яковлевич.

30.ПИКЛИС, Меер Бенционович.

31.ЦУКЕРШТЕЙН, Соломон Срулев с 2-мя детьми.

32.ШЕЙНИС, Исер Хаимович.

33.ШЕЙНБЕРГ.

Социал-демократия Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ)

1.ГОЛЬДБЛЮМ, Роза Маврикиевна.

Латышская социал-демократическая рабочая партия

1.УРБАН, Эрнс Иванович, с женой и ребёнком.

2.ШУСТЕР, Иван Германович, с женой и ребёнком.

Литовская социал-демократическая партия

1.МАРТНА, Михаил Юрьевич.

Польская социалистическая партия (ППС)

1.КОН, Феликс Яковлевич, с дочерью и зятем.

2.ЛЕВИНЗОН (Лапинский), Меер Абрамович.

3.ШПАКОВСКИЙ, Ян Игнатий Александрович.

Партия социалистов-революционеров (эсеры)

1.ВЕСНШТЕЙН, Израиль Аронович.

2.ВИНОГРАДОВА, Елизавета Иевровна.

3.ГАВГОНСКИЙ, Димитрий Осипович.

4.КАЛЬЯН, Евгения Николаевна.

5.КЛЮШИН, Борис Израилевич, с женой.

6.ЛЕВИНЗОН, Меер Абрамович, с женой и ребёнком.

7.ЛУНКЕВИЧ, Зоя Павловна.

8.ДАХЛИН, Давид Григорьевич, с женой и ребёнком.

9.НАТАНСОН (Бобров), Марк Андреевич, с женой (В. И. Александрова).

10.БАЛЕЕВА (Урес), Мария Александровна, с ребёнком.

11.ПЕРЕЛЬ, Ревекка.

12.ПРОШЬЯН, Трон Першович.

13.РОЗЕНБЕРГ, Лев Иосифович с женой и 2-мя детьми.

14.УСТИНОВ (Безземельный), Алексей Михайлович.

15.УЛЬЯНОВ, Григорий Карлович.

16.ФРЕЙФЕЛЬД, Лев Владимирович, с женой и ребёнком.

17.ТЕНДЕЛЕВИЧ, Леонид Абрамович с женой и 2-мя детьми.

Анархисты-коммунисты

1.БУЦЕВИЧ, Александр Станиславович.

2.ВЬЮГИН, Яков с женой и 2 детьми.

3.ГИТЕРМАН, Абрам Моисеевич, с женой и ребёнком.

4.ГОЛЬДШТЕЙН, Абрам Борисович.

5.ЮСТИН, Давид.

6.ЛИПДИЦ, Ольга с ребёнком.

7.МАКСИМОВ (Ястржембский), Тимофей Феодорович.

8.МИЛЛЕР, Абрам Липович, с женой и 2-мя детьми.

9.РУБИНЧИК, Эфраим Абрам Аронов.

10.РИВКИН, Абрам Яковлев.

11.СЕГАЛОВ, Абрам Вульфович, с женой.

12.СКУТЕЛЬСКИЙ, Иосиф Исакович.

13.ТОЙБИСМАН, Ветя Израилевна.

14.ШМУЛЕВИЧ, Эстер Исааковна.

Еврейская социал-демократическая рабочая партия «Поалей цион» (ЕСДРП ПЦ)

1.ВОЛОВНИН, Аласса Овсеевна.

2.ДИНЕС, Ривка Хаимовна.

3.КАРА.

Сионистско-социалистическая рабочая партия (ССРП)

1.РОЗЕНБЕРГ, Лев Иосифович.

«Дикие» (заявили себя как не принадлежащих к какой-либо партии)

1.АВЕРБУХ, Шмуль Лейб Иосифович.

2.БАЛАБАНОВА, Анжелика Исааковна.

3.БРАГИНСКИЙ, Монус Осипович.

4.ГОНИОНДСКИЙ, Иосиф Абрамович.

5.КИММЕЛЬ, Иоган Вольдемар.

6.КАРАДЖАЙ, Георгий Артемьевич, с женой.

7.ЗИФЕЛЬД, Артур Рудольфович.

8.МАРАРАМ, Эля Эвельич.

9.МАКАРОВА, Ольга Михайловна.

10.МЕЙСНЕР, Иван, с женой и 2 детьми.

11.ОДОЕВСКИЙ (Северов), Афанасий Семенович.

12.ОКУДЖАВА, Владимир Степанович.

13.РАШКОВСКИЙ, Хаим Пинкусович.

14.СЛОБОДСКИЙ, Соломон Мордкович.

15.СОКОЛОВ, Павел Яковлевич.

16.СТУЧЕВСКИЙ, Павел Владимирович.

17.ТРОЯНОВСКИЙ, Константин Михайлович.

18.ШАПИРО, Марк Леопольдович.

Гинденбург прочитал список, снял очки, коротко рассмеялся и передал списки кайзеру. Тот также пробежал их взглядом, после чего хмыкнул и произнёс.

— Это, что? Получается, судьбу Российской империи будут решать поляки, евреи, и грузины?

— Русские заняты! — пожал плечами глава Абвера. — У них другие дела, они думают о власти, сводят счёты друг с другом, а большая часть просто недоуменно вертит головой. Кроме того, масонская ложа «Великий восток народов России» получила чёткие инструкции из Франции и Англии не препятствовать революционным процессам. Вот они и не препятствуют. Государственный переворот совершили первые лица государства вместе с членами царской фамилии, но процесс вышел из-под контроля, зачинщиков убрали, а остальные не понимают, что им делать с этой наградой. Никто из них и правда не знает, что из этого выйдет. Но, думается, революционеры на правильном пути. Том пути, который нас полностью устраивает. И в этом мы должны быть солидарны с нашими врагами-англичанами.

— Я склонен согласиться с министром иностранных дел, мой Кайзер, — Почтительно сказал Гинденбург Вильгельму II.

— Отлично! А на кого из этих «рыцарей революции» мы будем делать ставку? Кто их лидер? — спросил кайзер у Николаи.

— Ни на кого конкретного, — Ответил шеф разведки. — Никто из них не заслуживает нашего внимания. Я, полагаю, что потенциалом среди них обладает, возможно, Владимир Ульянов, скрывающийся под псевдонимом Ленин. Партийная кличка — «Старик». Он из фракции большевиков партии РСДРП. Очень неприятный человек, но среди других выделяется умом и беспринципностью борьбы за свои идеалы. Придерживается радикального социализма, но сам предельно прагматичен. Он груб и неразборчив в средствах ради достижения своих целей, но ясно их осознаёт, в отличие от других.

— Да, такие люди смогут разрушить многое, если предоставить им такую возможность, — задумчиво произнёс кайзер. — Хорошо, пускай будет он, организуйте его финансирование через нашего посла Мирбаха или через частное лицо, — приказал он и министру иностранных дел и министру финансов. — И, как, кстати, будет осуществляться их проезд через нашу территорию в Россию? — спросил у Вальтера Николаи кайзер.

— Я, мой кайзер, предлагаю собрать всех в Швейцарии, и отправить их оттуда под охраной, лучше всего в блиндированных вагонах. Через Швецию, а затем Финляндию они и попадут в столицу.

— Почему в блиндированных? — спросил фон Гинденбург.

— Это надёжнее, они не смогут «потеряться» или сбежать при пересечении границ, а, кроме того, мы сможем защитить наших граждан от их тлетворного влияния и неприятных эксцессов. Возможны определённые проблемы, а блиндированный вагон будет пользоваться правом экстерриториальности, что гарантирует невмешательство сторонних лиц.

— Достаточно, полковник, — прервал его кайзер. — Неприятный груз. Каким маршрутом из Швейцарии мы можем их отправить?

— Есть несколько вариантов, мой кайзер. Основной — это из Швейцарии. Через Германию поездом в блиндированных вагонах, по пути Цюрих — Готтмадинген — Засниц. Затем морским паромом в Швецию, оттуда поездом в Финляндию, и поездом из Финляндии в Петроград. В течение двух-трёх недель они прибудут на место в полном составе, если их не арестуют русские в Финляндии и Петрограде.

— А кто будет заниматься этим с их стороны в Швейцарии?

— Некто Фридрих Платтен, активист рабочего движения и член Швейцарской Социал-демократической партии.

— Ммм, ладно, наладьте с ним контакты. С этим планом согласен, утверждаю. Пауль?

— Я согласен, мой Кайзер, это наиболее удобный вариант.

— Тогда, Пауль, назначьте несколько офицеров для их сопровождения и позаботьтесь о хорошем конвое. Принесут ли они пользу или нет, но они не должны вольготно чувствовать себя на нашей территории. Посадите их на паром, а дальше это будет забота англичан по доставке.

Кайзер, рубанул рукою воздух, поднялся со своего кресла и начал возбуждённо расхаживать перед столом, за которым сидели его министры.

— Решено, да будет так! Вальтер, спасибо за ваш труд, вы свободны. В случае изменения обстановки, немедленно ставьте в известность фельдмаршала фон Гинденбурга и меня.

— Яволь! — По-военному кратко, ответил Вальтер Николаи, собрал свои бумаги в папки, развернулся и быстро удалился из зала совещаний.

— Что же, господа! С нами Бог! Мы победим! — Сказал кайзер кивнул присутствующем и покинул зал совещаний.

Вслед за ним потянулись и остальные, однако раньше них из зала совещаний выскочил шеф Абвера. Ему предстояло много работы. Очень много.

Глава 9. Министерство юстиции

"Каждый полицейский знает, что правительства приходят и уходят, а полиция остается." Лев Троцкий

"Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. (…) Брать адвокатов только умных, других не надо." В.И. Ленин.

Утро двадцать пятого марта ничем не отличалось от предыдущих дней. Весна подступала всё ближе и ближе, привносила уже не снежную крупу, а дождь, который иногда срывался в мокрый снег. Нева продолжала гнать свои тёмные прохладные воды в сторону Финского залива, что уже практически освободился от тяжелой ледяной корки.

Эта река многое знала и многое видела за тысячелетия своей жизни. Десятки и сотни людей погибли в её водах со времени основания новой столицы, но за последние месяц она схоронила в себе куда больше трупов, чем за всё предыдущее время. Их тела, всплывая на её поверхность, черными бревнами неслись в Финский залив.

Некоторые из погибших оставались на дне, словно не хотели, чтобы оставшиеся в живых узрели их обезображенные смертью тела. О, если бы они могли рассказать, как они погибли! Но, зацепившись обрывками своей зимней одежды за неровности дна или старую корягу, они лишь лежали на дне мёртвым грузом.

Река была не против, она казалась полностью равнодушна к судьбе тех, кто сейчас покоился на её дне. Полицейские, жандармы, офицеры действующей армии, флотские офицеры, до конца выполнившие свой долг перед государством или случайно погибшие горожане — природе было всё равно.

Всё это было всего лишь суетой смертных и ничем больше. И река продолжала неспешно нести свои свинцовые воды вперёд, как это делала тысячи лет. Капля за каплей, волна за волной продолжали свой неспешный вековечный век.

Где-то ближе к одному из Петроградских мостов, на дне покоились два тела. Одно из них облегала изорванная в лохмотья форма полицейского с погонами пристава, другое нехотя колыхалось в такт речной волне, являя миру ещё не до конца обглоданное рыбами лицо молодого жандармского ротмистра. Искажённое предсмертными муками лицо как будто силилось что-то сказать, но смерть остановила эти попытки, навеки закрыв его уста.

Полицейский пристав был уже не молод, это можно было понять по седому ёжику слипшихся от воды волос. Вода уже смыла с его затылка запёкшуюся кровь, вытекшую из проломленной солдатским прикладом головы. А разорванный в клочья мундир стыдливо пытался прикрыть уже обрюзгшее к годам тело. Убитому приставу тоже было что сказать своему мёртвому товарищу.

Души обоих утопленников уже собираясь туда, куда нет никому дороги вживую, встретились перед самым Рубиконом, и зависли на несколько мгновений друг перед другом, выполняя последнюю волю их владельцев.

— Здравствуй! — прошелестела бесплотным голосом душа более старого человека.

— Эх! — не смогла ответить тем же душа молодого ротмистра.

— Как же ты так не уберегся?

— У меня не осталось другого выхода. Я не привык прятаться и бегать, я был в жандармском управлении на посту, когда они пришли.

— Даааа, а ко мне пришли домой. Выбора не было: либо я, либо всю семью. Вывели на улицу, накинулись скопом и забили насмерть.

— А меня штыками искололи. Ииии-эх, а за что же нас так?

— За царя! — Изобразила пожатие плеч душа пристава.

— Значит, получается, что если мы защищали государство и выполняли свой долг, то мы за самодержавие? А как же присяга? Но ведь и нам жилось несладко, нас было мало, очень мало. В нас стреляли, нас презирали, нас ненавидели. Общество обезумило социализмом. А мы ведь всего лишь защищали людей от террористов.

— А мы от уголовников, но кому это интересно, когда перед глазами стоит кровавая пелена ярости и вседозволенности. Разъярённая толпа, жаждущая крови, это страшно!

— Да. Но мы своё уже отбоялись, — Справедливо заметила душа ротмистра. — Однако чем был вызван столь великий гнев?

— Чем? В толпе ходили провокаторы и распускали слухи, что полицейские засели на крышах домов, на перекрёстках, в полицейских участках, и отбиваются из пулемётов, расстреливают всех подряд.

— Но ведь такого не было!

— Не было, но толпа-то этого не знала. Один крикнул, второй, все остальные поверили на слово. Кто будет потом разбираться? Так и полегла почти вся Петроградская полиция, да и вам, жандармам, тоже изрядно досталось.

— Нас было меньше, чем вас, — ответила душа ротмистра, — А кричали о расстреле эсеры и люди Керенского. Всё мало им крови от жертв террора, решили до конца расправиться с жандармами, заодно полицейским отомстить.

— Твоя правда, ротмистр, — Тяжело вздохнула душа полицейского пристава, — Гнев народа! — говорит Керенский и пугает этим всех остальных.

— Дааа, редкостная мразь, этот Керенский.

— Да, все они там одним миром мазаны. А этот ещё и защитником народа выступает. Да только слаб он и труслив, не справится с возложенной на себя ролью спасителя и защитника. Да трусливая душонка завсегда выживет и спрячется. Не скоро он к нам присоединится, ох, чую, нескоро.

— А ты почувствовал, что душа в его теле поменялась с другой?

— Да вроде почувствовал я вчера чужеродный эфир, но с его ли душой произошёл сей переворот?

— С его. Я чувствую это своей ненавистью.

— И что же будет?

— Не знаю, но может быть, у живых появится другая судьба? А то, чувствую я своей жандармской душой, много крови соберут социалисты. И красный террор превзойдёт эсеровский, да так, что сама земля русская взвоет!

— Типун тебе на твою бестелесность, ротмистр. Даст ангел, не произойдёт этого!

— Ангелы далеко, а дьявол в душах рвётся наружу, пристав. Бога забыли! Мракобесие творят, а союзнички наши, вместо веры, занесли в ослабшие русские души атеизм. Тебе ли ротмистр не знать, сколько скелетов в шкафах хранится в благородных и не очень семействах.

— Да, знаю.

— Что же, природу человека не переделать, можно только обуздать на время. Однако пускай это решают живые, а нам с тобой, ротмистр, давно пора…

Мелкая рябь из-за лёгкого ветерка взбодрила речную гладь, и обе души бесследно исчезли, не оставив после себя ничего. Лишь два утопленника помахали им вслед руками, а может, это всего лишь речные воды всколыхнули своим потоком руки мёртвых людей, до конца выполнивших свой долг перед Отечеством! Это были всего лишь первые жертвы, но далеко не последние.

***

Первые лучи солнца осветили уже полностью одетого Керенского, который пил чай на кухне своей квартиры и лениво выслушивал увещевания супруги Ольги Львовны.

— Да, дорогая, нет, дорогая, конечно, дорогая, не сейчас, — На «автомате» отвечал он дражайшей супруге. Но та как будто не замечала его равнодушного тона, и продолжала пичкать мужа своею тревогою, проблемами, а также собранными отовсюду слухами.

— Не волнуйся, ты в безопасности: мне в ближайшее время выделят охрану, и нашу квартиру будут охранять. Телефон уже провели. А потом мы, возможно, переедем в другую квартиру или особняк, где будет куда удобнее. Нужно только потерпеть, — Говорил он ей, а сам думал, где ему найти людей, что будут преданы ему лично. Этих людей надо поставить во главе вновь сформированных отрядов милиции и не только.

— Да, Саша, мне уже начали отовсюду звонить. А ты знаешь, что Иванов-Разумник попросил меня принимать пожертвования на издание эсеровской газеты «Земля и Воля»?

— Прекрасно! Раз попросил, значит надо выполнить его просьбу. И ты будешь при деле и мне спокойней.

Тяжело вздохнув, Александр допил чай и в этот момент услышал звук автомобильного клаксона. Выглянув в окно, он увидел автомобиль с двумя вооружёнными адъютантами. Шкуру свою Керенский прикрыл, но основные события ещё впереди. Так же, как и борьба за собственную жизнь.

Алекс вышел из дома, подошел к машине, с размаху плюхнулся на переднее пассажирское кресло и сказал: — В Мариинский!

А затем с грустью подумал:

«Раньше бы я это сказал таксисту имея в виду театр, а сейчас работу, где приходится трудиться не за деньги, а за власть или вовсе — выживание!» Мысль мелькнула и пропала. Вымелась студёным мартовским ветром. А автомобиль, взвизгнув клаксоном, помчал его по петроградским улицам навстречу судьбе.

В Мариинском дворце его с нетерпением ожидали подчинённые сотрудники министерства юстиции. Часть старых юристов подались в отставку, а на их место были назначены другие. В частности, бывшего присяжным поверенным Григория Николаевича Скарятина, назначили товарищем министра юстиции. Все эти перестановки были одобрены ещё тем, прежним Керенским.

Алекс Кей этих людей не знал, да и не собирался он ничего менять. Назначили? Работай! Не ему же тянуть лямку ломки старых и «рожать» новые законы. Жаль, что у него нет юридического образования. Да только, глядя на услужливые лица своих товарищей и членов министерской консультации, Алекс понимал, что в этом нет особой необходимости.

Как в комедии Гайдая про времена Иоанна Грозного. Главное было не принимать глупых решений, а то можно услышать: «А министр то ненастоящий!»

Закончив юридическую консультацию, Керенский распахнул дверь в свой кабинет и позвал туда всех присутствовавших в министерстве.

— Господа! — Обратился он к ним, — Прошу вас собрать всех наших сотрудников в течение часа и подготовить мне все законопроекты, которые нам необходимо принять либо утвердить. Прошу также, уважаемые коллеги, серьёзно отнестись к порученным вам делам. Каждого из вас ждёт успех, если он со старанием отнесётся к выполнению своих обязанностей и поможет мне решать столь многие проблемы. Моя благодарность не будет знать границ! Я открыт для всех и готов выслушать любые ваши предложения и просьбы. Особенно, если кто готов взять на себя груз пересмотра наших гражданских законов. Итак, господа! Через час я всех вас жду у себя!

Вытянувшиеся было в удивлении лица людей сразу обрели сначала задумчивое выражение, следом — деловое. Через несколько секунд кабинет опустел, а разбежавшиеся по своим местам юристы с энтузиазмом принялись за работу. Кто-то звонил, кто-то лихорадочно перебирал папки с делами, а кто задумчиво грыз простой карандаш, быстро чёркая умные мысли на разнокалиберных листках бумаги.

«Пускай поработают», — Подумал Алекс, — «А мне тоже надо этим заняться». Он открыл лежащую перед ним папку с законодательными актами и предложениями, что принёс ему молодой юрист. Паренек совсем недавно окончил курс наук в университет Святого Владимира, однако уже подавал большие надежды. Звали его Владимир Сомов, и этот юноша был прикомандирован к нему для ревизионных поручений.

«Жаль, здесь нет секретарш. Может стоит ввести их в штат, а то, что это за дискриминация такая по половому признаку?! Но, никаких женщин в министерстве не было, только одни мужчины. Женщинам тут не место!» Вздохнул Алекс Кей про себя. Да, в такой обстановке ни одна женщина не сможет работать: хоть красивая, хоть страшная, хоть умная, хоть глупая. А так бы хотелось иметь какую-нибудь Герду в качестве секретаря.

«Эх, иметь не переиметь! Тьфу, лезет же в голову всякое», — Вздохнул он, и стал просматривать документы в папке. Сомов не уходил, ожидая его распоряжений. Керенский непонимающе взглянул на него.

— Ах да, вас Владимиром зовут, уважаемый?

Юноша, бывший помощником присяжного поверенного и только совсем недавно назначенный на это место, покраснел от удовольствия на вежливое к себе обращение.

— Да, Владимир Михайлович, — Чуть сбивчиво и очевидно волнуясь, произнёс он в ответ.

— Вот и прекрасно! Вы можете обращаться ко мне по имени отчеству, когда мы одни, и «господин министр», при посторонних.

— Слушаюсь!

— Вот, вы ещё совсем малоопытный человек, — Снисходительно поведал ему Алекс Кей, — Что, впрочем, вам простительно. Сейчас непростые времена, революционные. Старый режим пал, а новый только ещё предстоит создать. Это колоссальная работа! Столько информации не может уместиться в одной голове. Я уже начинаю забывать людей и события. К тому же, вы слышали, что с неделю назад со мной произошёл несчастный случай?

— Да, Александр Фёдорович.

— Вот! Безумный извозчик снёс меня с мостовой, как казак стихийную ярмарку. Я получил сотрясение мозга, и часть событий не могу вспомнить во всех подробностях. Сделайте милость, подготовьте для меня краткую справку о должностных лицах моего министерства, и новых, и старых. Должность, возраст, кем работал до того, как пришёл ко мне, особенности характера и партийную принадлежность. Больше ничего не надо, только чтобы я мог освежить свою память. Боюсь, что революционная чехарда меня доконает, и я могу потерять жизнь или сойти с ума. Но…, - Увидев возмущение и протест на молодом розовощёком и круглом лице Сомова, он одёрнул сам себя, — Надеюсь до этого ещё далеко. Прошу вас, принести данную справку не позднее, чем за десять минут до начала совещания. Вы справитесь?

— Безусловно, ваша честь!

— Вот и прекрасно, ступайте.

Вздохнув и подумав про себя, что он сам знает ещё меньше, чем этот юноша, Александр приступил к разбору бумаг, что принёс ему ревизионный порученец Сомов.

В папке лежали уже подписанные законопроекты об образовании временных судов и об особой комиссии для расследования противозаконных действий бывших министров царского правительства. Был там ещё приказ об отмене в армии военно-полевых судов и о предоставлении Государственному Банку права на выпуск государственных кредитных билетов на два миллиарда рублей. И везде стояла подпись Керенского.

«Интересно, интересно», — Подумал Алекс, — «Значит есть я, то бишь Александр Фёдорович Керенский, обладаю достаточно высоким положением, что даже даю разрешения на печатание денег наравне с председателем правительства. К слову, что-то здесь не видно больше других подписей. Значит — разгоняем инфляцию и военно-полевые суды. Вот уж весело воякам будет. Поймать дезертира поймаешь, а привлечь к уголовной ответственности не получится. Или изменника, ага. Так того ещё и доставить надо до суда в ближайший город, а не судить на месте. А бывшим министрам достанется от комиссии вообще будь здоров, кстати, а где они сейчас?»

Вопрос сам себе, остался без ответа, и Керенский решил подождать, когда к нему явятся подчинённые. Ровно через час послышался вкрадчивый стук в дверь. Керенский громко дал свое разрешение, и в его просторный кабинет стали входить люди. Было их не так уж и много, но и не сказать, чтобы мало. Всего он насчитал шестнадцать человек, и это были сплошь облечённые большой властью люди. А сколько ещё было помощников присяжного поверенного (адвокат) и рядовых юристов в министерстве и учреждённой при ней коллегии? Пожалуй, такое было бы трудно посчитать только по головам.

— Господа, — Обратился к вошедшим Керенский, — Прошу садиться. Кому не хватит стульев, будьте добры принести их из соседних кабинетов.

Все засуетились, несколько человек вышло из кабинета, а потом снова зашло, пыхтя под весом принесённых с собою стульев. Когда все чинно расселись, Алекс приступил к разговору. Нужно было разобраться, кто есть кто, ведь предшественник не оставил ему ничего, кроме своего тела.

— Итак, господа, прошу вас всех заново представиться, начиная с моих товарищей (заместителей).

Первым встал Скарятин Григорий Николаевич и представился, назвав себя и свою должность. Это был высоколобый молодой человек с густой шевелюрой и начинающимися залысинами на лбу. Глянув в его умные глаза, Алекс удовлетворённо кивнул сам себе. Подойдёт!

Следующим встал ещё один товарищ министра, Александр Сергеевич Зарудный. Ещё не старый черноволосый мужчина, с длинной бородой и сросшимися с ней усами. Такие же, только русые, были и у Скарятина.

«Ещё один друг и коллега», — Недовольно подумал Алекс. В справке указывалось, что он по партийной принадлежности, принадлежал к Трудовой народно-социалистической партии. Формально, к ней принадлежал и сам Керенский, но были и нюансы.

Одни друзья у господина Керенского в правительстве и среди подчинённых. Впрочем, Керенский и сам был юристом, так что трудно было ожидать, что его друзья не будут ходить в эту общность. Однако Зарудный был очень грамотным и известным юристом, разбрасываться такими кадрами не имело никакого смысла. Для того он и собрал их, чтобы было кому работать на министерство, особенно друзьям.

Третьим поднялся Александр Яковлевич Гальперн. Этот человек происходил из семьи дворян, но дворян еврейской национальности и состоял в Великой ложе Востока России. Был, так сказать, визави Керенского, который туда его и привёл, о чём Алекс узнал позже.

А пока он внимательно рассматривал всех трёх и мучительно раздумывал над тем, на кого из них поставить ставку и возложить самую ответственную работу. Ту, где нужно было доверять человеку как самому себе. Сложный выбор.

Внимательно изучив краткую справку, которую принёс ему Сомов, Керенский с неудовольствием прочитал, что Гальперн был юридическим консультантом Британского посольства, а также ряда английских и американских фирм. Партийная принадлежность его была всё той же пресловутой РСДРП, только фракции меньшевиков. Комментарии, как говорят, излишни.

Зарудный оказался эсером, а Скарятин тяготел к кадетам. Все трое являлись юристами высшей категории. Зарубин был медлителен, но вспыльчив. Он в своё время вёл «дело Бейлиса» в Киеве. Скарятин, с другой стороны, казался спокойным и вдумчивым, Гальперн был человек с двойным дном, но со всеми тремя Керенский состоял в отличных отношениях. В конце концов, Алекс решил остановить свой выбор на Скарятине, как наименее ангажированном и менее публичном человеке.

— Господа! — Начал Александр. Он дождался, когда все присутствующие встали и представились ему, после чего поднялся из-за стола для своей речи:

— Нам предстоит огромный фронт работ, доселе невиданный. Каждому из вас представиться прекрасная возможность внести свою посильную лепту на благо своего Отечества и заложить новый фундамент для здания либеральных законов. От всех нас требуется упорная работа и настоящее вдохновение. Я надеюсь на вас, друзья.

Он с удивлением отметил, что ему стали аплодировать, как если бы Алекс произнес речь с трибуны.

— Полноте, господа! Пора браться за работу. Я надеюсь, каждый из вас принёс с собой полный артикул необходимых сейчас реорганизационных законодательных актов? Прекрасно, прошу их озвучить. Первым будет говорить господин Скарятин, за ним господин Гальперн, потом — Зарудный. Дальше очередь пойдет согласно занимаемого положения и старшинства. Мы должны действовать в одном порыве свободы, но субординацию никто не отменял, господа.

Товарищи министра не стали употреблять уже отменённое обращение «Ваше высокопревосходительство», заменив его на более нейтральное, господин министр.

— Господин министр, — Начал Скарятин, — Вами было дано распоряжение на пересмотр гражданских законов. Предлагаю это поручение возложить на профессора Трепицина, члена консультации учреждённой при министерстве юстиции.

— Согласен! Что ещё?

— Вас с нетерпением ждут в Сенате.

— Ммм.

Алекс задумался. Сенат это же Высший судебный орган Российской империи. Значит, это его люди, которые находятся у него в подчинении.

— И где меня больше всего ждут там?

— Каждое подразделение Сената почтёт за честь, если услышит вашу пламенную речь от вас лично. Сенаторы гражданского и уголовного кассационных Департаментов ждут вас.

— Хорошо, буду завтра к часу дня.

— Спасибо, у меня всё.

— Прошу вас, Александр Сергеевич!

Зарудный встал и велеречиво, но с многозначительным тоном начал говорить.

— Нам необходимо упразднить институт земских начальников, а их функции передать мировым судьям. Волостной суд упразднить. Также, следует издать закон о равноправии крестьян.

— Прекрасно, я полностью с вами согласен, — Перебил его Керенский. — Назначаю вас ответственным за это сложное и непросто дело. Сделайте все необходимые акты, издавайте приказы, и мне на подпись.

— Хорошо, — Несколько растерянно ответил Зарудин, ожидавший трудных дебатов и долгих споров, после чего неловко опустился на свой стул, пребывая в большом удивлении.

— Прошу теперь вас, господин Гальперн.

— Гм, — Гальперн поднялся со своего стула.

— Прошу вас, вы же за столом, можете сидя говорить! — Алекс решил выделить своего визави, раз тот состоял с ним в одной ложе, о чём мимоходом сообщил ему министр финансов Терещенко также их брат-масон.

— Мои коллеги уже обозначили все главные проблемы и вызовы, стоящие перед нами, поэтому у меня есть только одно предложение: изо всех сил бороться за установление законности и порядка.

— Да, да, господа, я намерен обратится с просьбой к Председателю Временного правительства князю Львову, чтобы он возложил на меня ещё и пост министра внутренних дел, — Отозвался на это Алекс. — И это вызвано именно желанием достичь законности, в особенности правопорядка. На улицах страшно ходить, не ровен час ограбят или убьют. Обыватели в страхе, это никуда не годится. Вновь назначенная милиция не справляется, она немногочисленна, но я наведу порядок! В том числе и с вашей помощью, господа.

Все стали радостно между собой переглядываться.

— Господин, министр, — Снова начал говорить Гальперн, — Раз вы затронули эту тему, то я хочу передать вам просьбу адвокатуры Петрограда об их желании создать особое законодательное бюро для помощи вам, а кроме того улучшить работу временных судов из числа мировых судей и представителей солдат и рабочих.

— Конечно же, я буду только рад принять это предложение, — Улыбнулся Керенский, — Нам нужно максимально консолидироваться и принимать новые законы Свободной России! В этом деле я приветствую любую посильную помощь!

«Слишком много пафоса», — Мелькнула в голове Алекса Керенского мысль и тут же ушла, — «Времена сейчас такие: больше пафоса, больше непонятных слов, театральных страданий и маразматических инсинуаций. Вон в Таврическом дворце испражняются, тьфу, упражняются в выдаче непонятных субстанций революционных лозунгов и пропагандируют профанацию человеческого мозга. И ничего, все верят и практически молятся.

Кстати, надо бы и с церковью разобраться, пока их всех на ноль не помножили. Красный террор уж больно нехорошее и жестокое событие. До сих пор находят массовые захоронения жертв в подвалах старинных гостиниц дореволюционной постройки, расстрелянных неизвестно за что».

Один из сидящих на стуле поднял руку, прося слово.

Керенский, напряг память и все же вспомнил фамилию этого человека. Городысский, начальник гражданского отделения министерства.

— Да, слушаю вас, уважаемый.

Тот встал.

— Господин министр, у меня к вам одно предложение и один вопрос.

— Пожалуйста, вопрос.

— У нас до сих пор не назначен начальник главного тюремного управления.

— Да? Гм, это всё моя дырявая память и совершенно дикий несчастный случай, произошедший со мной. Кандидатуры уже были предложены?

— Да, да, — поддержал Городысского Гальперн, — Вами был предложен профессор Жижиленко.

— Отлично, подготовьте мне приказ о его назначении и уведомите профессора Жижиленко, когда я подпишу приказ. Впрочем, можете уведомить и сейчас, я всё равно его подпишу, как только он будет готов. Вопрос мы с вами коллегиально коллеги решили, а теперь, я внимательно слушаю ваше предложение, господин Городысский.

Начальник гражданского отделения ощутимо заволновался и сбивчиво произнёс:

— Предложение у меня такое. Дело в том, что революция уравняла в правах все национальности в Свободной России, и мы теперь можем принимать в свои ряды тех, кто раньше не проходил сито ограничений самодержавия.

— Так, и кто же это? — заинтересовался Алекс Кей.

— Это сто двадцать четыре помощника присяжного поверенного из числа евреев и их необходимо привести к гражданской и религиозной присяге.

— Хорошо! Приводите, частным порядком! Вот, кстати, уважаемый Александр Яковлевич, а не хотите ли вы привести к присяге этих людей, я уполномочиваю вас на это.

Гальперну ничего не оставалось, как согласиться.

— Безусловно, я с большой охотой выполню ваше распоряжение, — Отозвался товарищ Гальперн.

— Ну, вот и славно. Раз ни у кого больше вопросов или предложений нет, то прошу всех по рабочим местам, — С облегчением сказал Алекс и завершил совещание.

Глава 10. В поисках охраны и закона

"Глупы те, кто в политике судит о людях и партиях, по словам их." В. И. Ленин

"Там, где голод, законы не уважаются, где законы не уважаются, там голод." Б. Франклин

"Высшая законность — это высшее беззаконие." Цицерон

"Побеждает закон, если он вооружен." Е. Лец

На следующий день Керенский посетил Сенат, где провёл собрание с обоими департаментами, а также с преподавательским составом военно-юридической академии. Были здесь и мировые судьи. Пришлось становиться за трибуну, и, потрясая кулаками, выдавать желаемое за действительное. Он взывал к совести, обещал лучшее будущее и щедро пересыпал свою речь революционными лозунгами как пьяный подросток ругательствами.

Речь вышла смешной и грустной для человека двадцать первого века.

— Господа, революция победила, так что теперь мы должны отдать все силы для того, чтобы сорвать последние оковы самодержавия с наших законов и не допустить возвращение запятнавшей себя позором монархии! Царь арестован и находится под надёжной охраной, но мы не должны больше смотреть в его сторону. Я прошу вас напрячь все силы для создания новых законов и обеспечить тем самым правопорядок и мир на улицах. Для этой безо всяких сомнений великой цели мною принято решение, что все материальные и профессиональные нужды служащих министерства будут удовлетворены.

Эти слова были покрыты криками «ура» и продолжительными аплодисментами. Всё это повторялось раз за разом, как в первом департаменте, так и во втором, и даже в зале, где собрались прокуроры и мировые судьи.

Уже ближе к концу к Керенскому в кабинет принесли приветственную телеграмму от собрания присяжных поверенных Москвы, которые тоже ратовали за Свободную Россию, либеральные законы, а также выражали уверенность в своем министре и полную поддержку его начинаний.

Всё это, безусловно, радовало, но в столице по-прежнему происходили массовые грабежи и одиночная стрельба по ночам. Было неспокойно. Матросы в Кронштадте окончательно распоясались: никем не останавливаемые, они сеяли вокруг себя хаос и беззаконие, разгулянные сверх всякой меры, как анархистами, так и социалистическими партиями, особенно большевиками.

Последние постепенно набирали силу и появлялись как в Таврическом дворце, в качестве делегатов и членов Петросовета, так и в боевых порядках армии. Их насаживали во всевозможных ведомствах как картошку при Екатерине. Лишь крейсера «Баян» и «Адмирал Макаров» оказались дружны командой, смогли остановить революционный разгул и были готовы воевать с немцами. Остальные предпочитали анархию, митинги и грабежи.

Итог Керенскому был известен ещё по прошлой жизни, и с ним Алекс сейчас оказался кардинально не согласен. Кто-то может сказать, что большевики были добром для России, но не сейчас и не для него. Для нынешнего министра юстиции все они были врагами по своей сути. Все, кто был против него.

Пока, и только пока, весь Петросовет был у него в друзьях и коллегах, но глупо думать, что это продлится и дальше. Неизбежно начнутся интриги, делёж благ и передел влияния. Будут выпячены низменные страсти и спрятаны свои скелеты в шкафах, а ему ещё придётся рыться по всем этим укромным местечкам. А кому это понравится?

Благо, сам Керенский принадлежал к партии эсеров, славящихся своей многочисленностью и боевой дружиной, пусть и с террористическим запашком. Однако имелись и другие лидеры, которые на всех парах съезжались со всей Европы в Российскую империю. Все они стремились ворваться в самую гущу борьбы за власть и за будущие преференции, а также искупаться в лучах славы революции.

Этим страдали все без исключения лидеры партий. Такие, как Чернов, Натансон, Мартов, Троцкий, Чхеидзе, Церетели, Родзянко, Пуришкевич и прочие, прочие, прочие. Отдельно от них стоял Ленин, но Алекс Керенский не думал пока о нём. Этого персонажа он знал ещё только по книгам и учебникам, да один раз сходил в мавзолей, посмотреть на его мумию. Сейчас ему ещё не было никакого резону первым знакомиться с Лениным.

Всё, что Алекс Керенский знал о своих революционных коллегах — это то, что в Россию из Канады уже плыл Троцкий с группой своих единомышленников, и Чернов — из Англии, с такой же, если не большей группой. А ещё поговаривали, что Германия дала своё разрешение на проезд через её территорию блиндированного вагона с очередной партией революционеров во главе с Лениным и его секретарем Зиновьевым.

Причём и Ленин, и Зиновьев ехали вместе с жёнами и любовницами. В итоге, собиралась полная колода карт, и каждая из них имела свой политический вес. Не всё в этих революционных раскладах было понятно и ясно. Только время могло показать, кто из них был тузом, а кто дутой шестёркой.

Сам же Алекс считал себя джокером и ни кем другим. Но, в тоже время, он понимал, что для правильной партии нужно было заставить всех революционеров играть именно в ту игру, в которую захочет играть он. В отличие от всех остальных лидеров, Керенский сейчас имел полный карт-бланш, предназначенный для борьбы за власть. Пусть все еще и путался в некоторых раскладах.

Министр юстиции Временного правительства сидел у себя в кабинете, когда в дверь постучался его секретарь Владимир Сомов и, получив разрешение, вошёл внутрь.

— Александр Фёдорович, пришёл посыльный и просит, чтобы вы поднялись к князю Львову. Он уже вас ждёт.

— Хорошо, сейчас подойду! — Алекс взглянул на большой календарь.

На нём крупными цифрами выделялось число — двадцать пятое марта по новому стилю (по-старому числилось двенадцатое). До приезда всей этой революционной кодлы оставалось от силы недели три, максимум полтора месяца. У него была фора по времени, пока новые лидеры не перехватят управление Петросоветом на себя. Надо было готовиться к горячей борьбе за власть, но не во Временном правительстве, где у него не было конкурентов, а в Петросовете. С князем Львовым, так же, как и с Чхеидзе, он пока не общался, а это уже давно следовало сделать.

Поднявшись из-за стола, Алекс вышел из кабинета и направился на третий этаж Мариинского дворца, где находился кабинет Председателя Временного правительства. В коридоре его встретил секретарь главы и препроводил до нужной двери.

Войдя в кабинет, Керенский, наконец, увидел князя Львова. Георгий Евгеньевич оказался уже пожилым мужчиной с короткими, зачёсанными назад русыми волосами. Его лицо обрамляла коротко стриженая борода и усы с явными следами проседи. Взгляд князя был строг, но в тоже время как-то беспомощен и излишне мягок.

Бог не дал князю детей, и все свои силы и сердце он направлял на работу в Земстве. В годы русско-японской войны организовывал с подчинёнными госпиталя, оказывал материальную помощь раненым русским солдатам, то же делал и в начале первой мировой войны.

— Я вас уже давно жду, Александр Фёдорович.

— Я пришел сразу, как только мне доложили о вашем приглашении, господин министр-председатель.

— Прекрасно. Присаживайтесь тогда к столу, любезный Александр Фёдорович.

Алекс прошёл к большому столу, стоящему углом к рабочему столу князя, и занял стул возле него. Дождавшись, когда Керенский усядется, князь Львов начал говорить.

— Александр Фёдорович, ко мне обратились с просьбой два наших товарища: министр финансов и министр торговли, небезызвестные вам Терещенко и Коновалов. Они просили меня подумать над тем, чтобы передать вам должность министра внутренних дел, сняв её груз с себя. Это их инициатива, или ваша просьба?

— Да, это моя просьба и, видимо их инициатива, — прямо ответил Алекс. Он ожидал этого вопроса и уже давно продумал будущий разговор, — Я просил Терещенко с Коноваловым, чтобы они предупредили вас о моих намерениях навести порядок в обоих министерствах. Они поддержали меня и согласились переговорить с вами об этом. Надеюсь, моё предложение не показалось вам слишком наглым. Мне бы очень хотелось, чтобы вы смогли обсудить со мной эту тему спокойно и взвешенно. Дело в том, что я хочу снять с ваших плеч тяжесть ответственности ещё и за министерство внутренних дел. Вы несёте на себе и так огромный груз принятия непростых решений за судьбу России, а я готов взять на себя это ведомство. Я чувствую в себе силы для подобной ответственности. Кроме того, министерство внутренних дел ждёт коренная перестройка и лучше, если это будет поручено мне, а не пущено на самотёк.

— Но зачем вам это надо? — Князь Львов весьма удивлённо смотрел на Керенского.

Алекс ждал этого вопроса и, с ходу включив всю экспрессию и харизму, произнёс:

— Зачем? Гм. Всё очень просто на самом деле, Георгий Евгеньевич. И юстиция, и милиция делают одно дело, но порознь. Мы должны навести порядок с помощью крепко сжатого кулака, а не бить растопыренной пятернёй. Не хлестать по щекам, как разгневанная барышня, а бить твёрдым кулаком закона прямо в лицо нашим врагам, кто бы это ни был. Вы и сами знаете, Георгий Евгеньевич, что сейчас творится на улицах. Там бардак, милиция не справляется, а люди боятся. Я и сам не ожидал, что всё придёт к этому. Старые полицейские силы разогнаны, а свежие и молодые неопытны и совсем не обучены.

— Это плата за свободу, Александр Фёдорович!

— Я понимаю. Свобода прежде всего! И мы выпустим всех из тюрем, как и обещали, но будем ловить каждого, кто попадётся на грабеже и насилии. Наши тюрьмы опустеют, однако, вскоре начнут снова заполняться теми, кто не осознал всю ответственность перед народом и свободой, которую ему подарила Февральская революция. Мы будем нещадно бороться с ними и преследовать согласно новым, свободным от самодержавного идиотизма законами. Надо привлечь старые кадры и заставить их работать на революцию, обучать молодых милиционеров и помогать им ловить преступников. Я готов, я смогу, я знаю, как этого достичь.

Алекс распалился и несколько раз пристукнул своим маленьким кулаком по столу.

«Фантомас разбушевался», — смеясь сам над собой, подумал он, поймав себя на действии, раньше ему не свойственном. Всегда и везде он старался руководствоваться разумом, а не эмоциями. Чувства — это лишнее на работе. Но сейчас это было необходимо, для вящей правдивости.

Всё это время, пока Александр в очередной раз двигал свою пылкую речь, князь Львов внимательно, не отрываясь, смотрел на него. Керенский замолчал, после чего возникла долгая непонятная пауза. Наконец, князь Львов тяжело вздохнул и сказал:

— Признаться, Александр Фёдорович, я сомневался в своём решении сложить с себя бремя министра внутренних дел. Но сейчас, увидев и услышав вас, убедился, что вы точно знаете, что надо делать, а значит, вам и карты в руки, я не против. Сегодня подготовят указ о снятии с меня полномочий министра МВД и передачи вам всей ответственности. Дерзайте, уважаемый Александр Фёдорович, я надеюсь на вас!

— Спасибо, Георгий Евгеньевич, я оправдаю ваше доверие.

— Я очень на это надеюсь, Александр Фёдорович. Мы все ждём законности и правопорядка, надеюсь, вам удастся его добиться. Прошу вас приступить к своим новым обязанностям, я отдам секретарю все необходимые распоряжения, — и он протянул Керенскому свою широкую и мягкую ладонь.

Алекс Кей пожал её, склонил голову в уважительном жесте и вышел из кабинета, направившись к себе на этаж. Оставшись наедине, он довольно потер руки, поддавшись эмоциям. Первое, самое тонкое место в плане прошло неожиданно успешно. Успех надо развивать, а потому теперь стоит еще больше работать головой. Заметив сидящего за столом перед его кабинетом Сомова, что-то кропотливо писавшего, Алекс обратился к нему.

— Владимир, опять ты прохлаждаешься?

— Как…, как вы могли подумать?! — с трудом прокашлявшись от возмущённого удивления, ответил тот.

Алекс невозмутимо продолжил песочить секретаря просто для развлечения:

— Ладно, на первый раз я тебя прощаю, однако потом, пожалуй, отправлю тебя в милицию. Там как раз людей не хватает, а ты самый грамотный среди них будешь. А то собрались, понимаешь, одни профессора архитектуры, да студенты. Скарятин, например, говорит, что там есть вообще непонятно откуда взявшиеся элементы, очень похожие на уголовников.

— Нет-нет, господин министр, я работаю.

— Ясно. А теперь к делу: нужно, чтобы мне подготовили список арестованных царских министров и чиновников. И вообще, всех арестованных после революции. По форме: фио, занимаемая должность до ареста, когда и за что арестован, где содержится. По идее, всё. Если что-то еще вспомню, скажу тебе после. Да, и передай Зарудину, чтобы подготовил распоряжение о всеобщей амнистии в связи с победой революции. Мы сразу убьём двух зайцев: и тюрьмы освободим, и авторитет среди народа завоюем.

— Но там же остались одни осуждённые за тяжкие преступления?

— Да? В любом случае, обещания надо выполнять. Выпустим этот сброд, а потом опять всех переловим. Зато будем чисты перед народом. Нужно ещё подготовить приказ, чтобы отменить кандалы, телесные наказания, ссылки и арестантскую одежду. К тому же… неужели ты думаешь, Владимир, что до этого были выпущены одни только политические? Я вот лично сомневаюсь. Судя по сводкам, тюрьмы уже избавились почти от всех уголовных элементов, за исключением самых оголтелых.

— Но, вот же.

— Да, но свобода прежде всего! Скажешь Зарудину, пусть готовит приказ тюремному управлению. Будем выпускать, и не забудь про список. Это срочно!

И с чувством полностью выполненного долга Алекс дождался вызванной из правительственного парка машины и уехал домой. На следующий день в министерстве уже ожидал его заместитель Александр Яковлевич Гальперн.

— О, вы не меня ли ждёте, Александр Яковлевич?

— Именно вас, Александр Фёдорович.

— Тогда прошу ко мне, — и Керенский радушно махнул рукой в сторону своего кабинета.

— Я вас внимательно слушаю, — сказал Алекс, когда они расположились в кабинете.

— Александр Фёдорович, у меня к вам два предложения, и одно из них весьма деликатного свойства.

— Слушаю очень внимательно, — насторожился он.

— Вчера мы все забыли про один весьма важный вопрос.

— Ммм, и какой?

— Никто не сказал, что нам делать со старыми законами, а ведь среди них есть и законы, закрепляющие в России самодержавие и монархию. Как нам жить сейчас? Нам нужно ориентироваться на старые законы или отменять их и создавать новые?

— Александр Яковлевич, что вы право так. Этот вопрос очень ясный и понятный. Сколько времени нам надо, чтобы придумать и утвердить новые законы, особенно по налогообложению?

Теперь уже пришла очередь Гальперна мычать.

— Ммм, боюсь даже подумать. Наверное, не меньше, чем полгода, в лучшем случае.

— Вот и ответ, Александр Яковлевич. Не можем мы сейчас жить по новым законам, коли их ещё не придумали, а ломать — не строить. Уберём старые законы, и всё рухнет. Революция — это, конечно же, хорошо, но есть в ней и неприятные нюансы: свобода провоцирует смерть законов, соответственно, вызывая тем самым беззаконие. Беззаконие рождает хаос, а хаос — деградацию общества и уничтожение государства. Мы ведь не хотим, чтобы наше государство погибло, как Рим и Византийская империя? Или хотим, — прищурив свои орехового цвета глаза, спросил Алекс, внимательно отслеживая мимику лица Гальперна.

У того на мгновение промелькнула небольшая гримаса, но он быстро овладел собою и переключил разговор на другую тему, проигнорировав заданный вопрос.

— Да, вот и суть моего предложения, вслед за вопросом. Мне, как секретарю ложи, поступил сигнал от сами знаете кого. Вот этот сигнал, — Гальперн положил на стол перед Керенским обрывок бумажки с нарисованным на нём геральдическим знаком, на котором была изображена девушка и надпись на латыни Regnum. Девушка напоминала символ свободы, точнее, одну из её интерпретаций.

— Так, и что? — спросил Алекс.

— Ты не понимаешь? — недоуменно спросил его Гальперн. Он взял обрывок и сжег его с помощью спички, а потом тщательно размял пепел в пальцах.

— Догадываюсь. Я не всё помню, Александр, после того, как меня сбила лошадь. Вся атрибутика и ритуалы, а также многие события и лица испарились из моей головы после одного сотрясения. Боюсь, я не смогу больше использовать влияние нашей ложи в полной мере из-за этого. Но, по мере сил, буду всячески помогать тем лицам, которые знают и умеют больше меня. В том числе и потому, что сам я на это сейчас пока не способен.

Гальперн настороженно смотрел на Керенского, не веря, и в то же самое время веря. Не мог человек так сильно измениться за одну неделю просто так. Не было никаких предпосылок к этому. Предательство бессмысленно, власть уже получена и будет увеличена благодаря поддержке членов ложи. Тогда зачем отрицать саму ложу и её приказы?

— С царским семейством надо что-то решать.

— Безусловно, но не сейчас и не мне. Они арестованы и находятся под охраной. Все монархисты либо убиты, либо затаились, либо дезорганизованы и не посмеют прийти на помощь царю. Кроме того, их должен кто-то объединить и снова захватить власть военным путём. Но кто это сделает? Кучка офицеров и монархистов? Этих сил явно не хватит, а солдаты за ними не пойдут, так же, как и рабочие. Царь обречён, и должен это понимать, как умный и политически грамотный человек. Его судьба решится в течение года, но сейчас, в самом начале революции, это не нужно делать. Слишком мало времени прошло, могут начаться волнения и ноты протеста от союзников. Проигнорировать такое они не смогут, как бы ни хотели сами такого поворота дел. Пусть пока отдыхает от государственного управления, а там посмотрим.

— Хорошо, я так и передам. Главное дело уже сделано, и теперь все братья будут нам помогать в открытую. Это и к лучшему. Наша организация целиком выполнила взятую на себя роль. Дальнейшие события покажут, куда нам идти дальше.

— Согласен. А, и насчёт законов. Нужно подготовить приказ по министерству и указ по всей России: всем ведомствам и службам руководствоваться старыми законами Российской империи, кроме законов о самодержавии. Данные законы упразднить, вплоть до созыва Учредительного собрания. Все законы, поддерживающие и регламентирующие монархию, отменить волею Временного правительства. Надеюсь, что все остальные министры и Председатель правительства со мною согласятся и подпишут этот указ.

— Согласятся, Александр Фёдорович, не сомневайся! Ещё бы они не согласились! А Петросовет тебя полностью поддержит в этом. Ну-с, тогда я пошёл.

— Дерзай, Александр Яковлевич, а я всё подпишу.

На том, собственно, они и расстались. Через несколько минут после этой беседы в дверь раздался очередной стук. После разрешения в неё просунулась голова секретаря и порученца Сомова.

— А, Владимир, никак ты список мне принёс.

— Точно так, господин министр.

— Ну, тогда клади его быстрее мне на стол, а то время не ждёт. Приказ о всеобщей амнистии подготовлен?

— Сию минуту!

Сомов исчез, чтобы снова появится через пару минут с отпечатанными на печатной машинке листами.

— Вот, пожалуйте, Александр Фёдорович.

— Угу, что же тут у нас получается?

Пробежав по тексту глазами, Алекс Кей зачеркнул одну непонравившуюся ему фразу, добавил другую и передал листки Сомову.

— Переделать и мне на подпись. Сегодня же опубликуем. Да, еще надо сходить к князю Львову и подписать у него.

— Будет сделано, — отозвался Владимир и исчез, вернувшись через полчаса с отредактированным указом. Подписав его, Керенский наконец-то смог заняться принесённым Сомовым списком арестованных. А он оказался весьма интересен.

Тут были бывшие царские министры, генералы жандармерии и охранки, морские и армейские офицеры. В отдельном списке состояли морские офицеры, арестованные в Кронштадте. Здесь была проблема. Кронштадтский совет не собирался никому отдавать своих арестованных, а с матросами ссориться пока не хотелось. Вообще, что там творилось, было не совсем непонятно. На будущее, Керенскому до зарезу нужен был русский адмирал, озлобленный до крайности и ненавидящий революционеров. Только с таким можно было решить проблему Кронштадта.

В череде незнакомых ему фамилий, большинство из которых были в невысоком звании, он всё-таки смог увидеть фамилию вице-адмирала. Напротив его имени стояла информация о том, что он принимал участие в подавлении восстания матросов в 1905 году в Гельсингфорсе. Это был вице-адмирал Александр Парфёнович Курош.

От него Алекс Керенский перешёл к другим лицам, и взгляд тут же зацепился за новую фамилию — Глобачёв Константин Иванович, начальник Петроградского охранного отделения Департамента полиции Министерства внутренних дел, генерал-майор. С этим человеком определённо нужно было побеседовать. Находился он под арестом в Трубецком бастионе Петропавловской крепости.

Следующим оказался полковник Васильев Владимир Львович, начальник особого отдела Департамента полиции. Были ещё и другие лица, которые могли оказаться полезными. В конце списка проходили весьма примечательные люди. Одним из таких персон оказался лидер одной из партий черносотенцев Дубровин Александр Иванович, лидер «Союза русского народа» и Николай Максимович Юскевич-Красковский, лидер боевой дружины черносотенцев. И с тем, и с другим следовало побеседовать, пока они живы.

Перед самым уходом Керенского в его кабинет буквально ворвался министр торговли и промышленности Коновалов.

— Саша, ты знаешь, князь Львов только что подписал указ о твоём назначении министром внутренних дел. Поздравляю тебя!

— Спасибо, Саша, — отозвался Алекс и крепко обнял своего «друга». Странно, но он действительно стал ощущать к этому наивному в политическом смысле человеку большую симпатию. Чем-то он напоминал ему Винни-пуха, только менее целеустремлённого и склонного к драматизации ситуации.

— Спасибо тебе, Александр Иванович, что вы подошли к Львову, вы очень мне помогли! Теперь у меня развязаны руки. Я сделаю всё, чтобы не выпустить бразды правления милицией и юстицией из-под контроля. Торжественно обещаю тебе это.

— Полноте, Саша, я так рад за тебя!

— Тогда, может быть, коньячку?

— А давай!

Керенский полез в стол и выудил оттуда бутылку прекрасного французского коньяка. Фуршет вышел весьма скромным из-за малого количества участников и отсутствия женщин. Коньяк десятилетней выдержки, тем не менее, оказался чудесным, а доставленный из ближайшего ресторана ужин превосходен.

Домой их развозил шофёр уже весьма подшофе. В автомобиле они без умолку разговаривали, мололи всякую чушь пьяными языками и уверяли друг друга, что всё хорошее впереди, а всё плохое осталось при царе.

Что интересно, Алекс Керенский всё это воспринимал вполне серьезно и ни разу не покривил душой. Он сейчас действительно верил в то, что говорил. Его душа окончательно смирилась с неизбежным, ведь тело прежнего Керенского полностью принадлежало новому подселенцу. И с этим, увы, ничего нельзя было поделать.

Можно было, конечно, устроить эксперимент и застрелиться, в надежде вернуться обратно, но что-то подсказывало ему, что это будет обыкновенным самоубийством и его душа не сможет больше вернуться в старое тело, а уж, тем более, в свою эпоху.

Грустно вздохнув, Алекс стал петь песню вместе с Коноваловым, не понимая, ни что он поёт, ни зачем он это делает. Просто он отдыхал умом. Впервые ему представилась такая возможность, и Керенский воспользовался ей на полную катушку.

Оказавшись дома, супруге пришлось изрядно помучиться, укладывая его на диван, словно маленького. Мозг совсем опьянел и отказал полностью. Александр что-то бормотал на русском, французском и немецком, умудряясь вставлять в эту мешанину даже английские слова.

Ольга Львовна героически сражалась с пьяным мужем, пользуясь тем, что была не намного меньше, но куда решительнее. Уложив мужа на диван и подоткнув его по бокам шерстяным одеялом, чтобы не свалился на пол в пьяном сне, она присела рядом, с удивлением вслушиваясь в непривычную речь. Но ничего из неё так и не смогла понять, тяжело вздохнула и прошептала сама себе:

— Нет, всё-таки сотрясение мозга было не лёгким, как сказал доктор, а тяжёлым, очень тяжёлым. Бедный Саша, сколько всего на него свалилось в одночасье, но он стал пламенным вождём революции. Все вокруг восхищаются им и даже мне достаются лучи от его народной славы.

Покачав головой, она затушила свет и отправилась спать к детям, оставив Керенского один на один со своими пьяными снами. А Алексу снилась Москва, расцвеченная яркими огнями, его гостиница, да и сама будущая столица тоже. Остро хотелось домой к ма…, нет к тому родному миру, который он навсегда потерял. Хотелось сесть в свой «Панамера» и, раскручивая обороты двигателя до критической отметки, гнать по Кутузовскому проспекту, невзирая на скоростные ограничения. А вокруг бы мелькал залитый неоновым светом фонарей ночной город, который он знал, в котором жил и который искренне любил.

Пьяные слёзы потекли по его лицу. Хорошо, что Ольга Львовна уже ушла спать, иначе она бы решилась позвонить в больницу, несмотря на ночное время, и вызвать на дом доктора. Пусть с охраной, вплоть до взвода солдат, но он был бы ей нужен. Однако женщина уже спала и не видела как плачет во сне человек, которого она считала своим мужем.

Глава 11. Похмелье

"Кто был никем, тот станет всем" — этот принцип революционного переворота, провозглашенный "Интернационалом", отредактирован жизнью: "Кто был никем, тот стал ничем".

"Peвoлюция oтpицaeт нe тoлькo личнocть, нo тaкжe и cвязь c пpoшлым, c oтцaми, oнa иcпoвeдyeт peлигию yбийcтвa, a нe вocкpeceния." Николай Бердяев

На следующее утро Алекс полностью ощутил всю тщетность бытия. Если бы это был только коньяк, то еще ничего. И голова бы не стала по ощущениям квадратной, и во рту бы кошка с целым выводком котят не гадила бы, и пить бы не хотелось, как верблюду после длительного перехода по пустыне. И вообще, зачем люди пьют?

Всё дело в том, что первая бутылка французского коньяка не оказалась последней, за ней последовал другой коньяк, более дешёвый, потом водка, водка и ещё раз водка. Последствия были, что называется, на лице. Алекс медленно поднялся с дивана, аккуратно сложил одеяло, которым был укрыт, помассировал лицо, затёкшее от тяжёлого сна, и пошёл умываться. Зайдя в ванную, он уставился на чужое отражение в зеркале.

«Ну и рожа у тебя, Шарапов», — почёсывая небритые щёки, подумал Керенский. Эти синяки под глазами, отёкшие веки и маслянисто блестевшие губы, вкупе с белыми заедами от бурно проведённого вечера, совершенно изуродовали его и так не слишком привлекательное лицо.

Пришлось принимать освежающие процедуры. Тщательно вымывшись холодной водой, Александр энергично растёр тело докрасна длинным полотенцем с изображениями китайских узоров и домиков с кривыми крышами. Взяв опасную бритву, он попытался легко и просто снять со своих щёк щетину, но не тут-то было.

До этого момента его пару раз брила жена, весьма ловко смахивая с его щёк и подбородка мыльную пену и волоски. Сейчас, чтобы не расстраивать своим видом супругу, он решил проделать эту процедуру сам. Изрезав себе всё лицо и изрядно разозлившись, он, наконец, справился с этой многотрудной задачей.

Оказывается, опасную бритву нужно особым образом зажимать в руке, и без должного опыта побриться без глубоких и длинных порезов оказалось критически невозможно. Завершив процедуру, будущий диктатор побрызгал на щёки «Тройным» одеколоном, весьма дорогим в то время и позабытым сейчас ввиду катастрофического развития парфюмерии, после чего вышел из ванны.

— Дорогая, я на службу. Время не ждёт!

— Саша, время тебя очень сильно ждёт. Машина за тобой приехала ещё два часа назад, а я не смогла тебя добудиться. Только я вышла, а ты вслед за мной встал и зашёл в ванную. Я даже не успела тебя предупредить…

Алекс мысленно пожал плечами.

— Ну, что же, дорогая, я ведь не робот, чтобы работать без отдыха.

— Робот? А кто такой робот? — удивилась Ольга Львовна.

— Это такой термин, ныне позабытый, из английского, — Алекс ругнулся про себя, досадуя, что так глупо «спалился», — в общем, означает, что я не часовой механизм, а всего лишь человек. С таким напряжением сил недолго и с ума сойти. Дорогая, сегодня мне придётся заночевать в правительстве, так что не жди. Очень много дел. Мне нужно посетить тюрьмы и Петропавловскую крепость. Боюсь, я не успею вернуться. Возможно, это будет и не один раз, но ты должна понимать: революция требует жертв! — и Керенский, быстро войдя в привычную колею, с пафосом закончил свой спич перед дражайшей супругой.

— Ага! Я так и поняла, особенно после вчерашнего.

— Нет, — поморщился Алекс, — Как раз сегодня ты и не поняла, по какому поводу я пил с Коноваловым. Дело в том, что вчера меня назначили ещё и министром внутренних дел.

— Саша, а ты справишься? — с испугом произнесла супруга.

— Конечно, даже не сомневайся. Да и потом, куда мне деваться. Власть надо собирать по прутику, чтобы потом связать из отдельных министерских постов такой веник, которым можно будет вымести весь мусор и грязь, которые накопились вокруг. Революция требует чистоты, и она её получит! — опять свалившись в пафос, убедил Керенский супругу.

— Я поняла, дорогой, машина тебя ждёт. Звони мне, пожалуйста, почаще.

— Всенепременно, Ольга. Если появятся какие-либо проблемы, звони моему секретарю Вове Сомову. Телефон 11-13425, он всегда на месте и сможет найти меня, если вдруг появится такая срочная необходимость, — и он вышел из квартиры, напоследок поцеловав супругу в щёчку.

Сидя в машине и чувствуя на лице промозглый, пронизывающий мартовский ветер, Алекс Кей внезапно задумался, а что он может привнести в это время из достижений двадцать первого века. Весьма серьёзное и в то же время простое изобретение увеличило бы его шансы на победу. Это, кажется, называли прогрессорством. Какое-нибудь полезное изобретение помогло бы ему заработать деньги, после чего они сразу же ушли бы на создание собственных боевых отрядов.

А что он может придумать? Автомат Калашникова? И каким образом он сможет объяснить, как его создать технологически? Принцип действия местные оружейники поймут, но сколько нужно усилий, чтобы создать первый дельный образец? А самое главное, сколько на это уйдёт времени? А его как раз-таки и нет.

То же самое с пенициллином и другими лекарственными препаратами. Для того, чтобы создать лекарство, надо быть фармацевтом. Очень грамотным фармацевтом… А не обычным провизором, весь функционал которого состоит в знании названий лекарств и их действий. Следовательно, эта тема тоже отпадает. Остаётся химия, в которой он понимает так же, как и в фармацевтике.

Грустно, очень грустно. Голова, укрытая мерлушковой шапкой, дико болела после вчерашних возлияний. Не обращая внимания на тяжелое состояние, Керенский продолжал пытать себя:

«Хорошо бы придумать востребованное лекарство, хотя бы пенталгин, или что-либо подобное, но это опять химический синтез. А его формул я, что естественно, не знаю. Как, впрочем, формул и любого другого вещества, кроме спирта. Что же ещё? Канцелярщина была уже почти вся придумана, да и несерьёзно это — ручки-карандаши, блокнотики-стикеры. Техника? Самолёт, танки, бронемашины… Опять мимо кассы».

Оставался единственный, самый очевидный путь, на который можно было ориентироваться. Это умение манипулирования людьми и опыт обмана, закреплённый во многих книгах двадцать первого века. Социология, сценарий оранжевых революций, поведенческие инстинкты толпы, финансовые пирамиды и многое другое, что могло ему пригодиться здесь. И главное из всего этого — экономика. Нужно срочно было придумать, как быстро найти деньги. И, увы, вариантов здесь было немного…

Продуктовые поборы, дополнительные налоги, монополия, но время, время, оно стремительно утекало сквозь пальцы.

«Нужно думать, думать, думать!» — Керенский обессиленно откинулся на спинку сиденья, устало прикрыл глаза, стараясь не замечать вооружённых людей, спешивших по каким-то своим делам.

Голова болела. А раз болела, значит думала. Какая-то мысль настойчиво долбилась в черепную коробку, словно дятел, бивший клювом по фонарному столбу. Вертелась на языке, но никак не хотела оформляться во что-то конкретное.

«Вот, что значит быть революционером, ни выпить, ни с женщинами погулять», — притворно вздохнул про себя Алекс. Внезапно он вспомнил весьма своеобразный факт.

Вчера они выпили сначала его коньяк, потом заказали ещё одну бутылку из ресторана. После чего ресторан как-то внезапно закрылся, а в магазинах водку не продавали, разве что из-под полы. Адъютант с трудом раздобыл ещё две бутылки не самого лучшего хлебного вина, которое они не допили. Вот от него так и болела голова. С чего бы такие проблемы с покупкой в девять вечера?

— Кованько! — обратился Керенский к охранявшему его поручику, — А у нас сухой закон сейчас есть?

— Да, — несколько удивлённо произнёс тот.

— А когда ввели? А то мне память отшибла гадская лошадь.

— В четырнадцатом году.

— И до сих пор не отменили?

— Нет.

— А у государства монополия была на продажу?

— Так, да, и налоги шли.

— Мммм, а сейчас не идут?

— Ну, так нет, вроде.

— Ясненько…

— А что народ потребляет для веселья, коль спиртного нет? Оно же только в ресторанах продаётся.

— Ну… — заюлил Кованько, — В основном морфий, либо чего другое. Да вы и сами знаете.

— Угу, слышал. И даже чувствовал.

Копаясь в своём служебном столе и раскладывая бумаги, Керенский нашёл там и небольшой флакон с прозрачной жидкостью и непритязательной подписью «Морфий». Сам Алекс Кей не употреблял наркотиков, хватило курения марихуаны в студенчестве, а вот насчёт прошлого владельца тела у него появились определённые сомнения. Однако рубить с плеча не стоило, возможно, они были беспочвенны.

— Ясненько, но мы это поправим, — вслух проговорил он.

По неведомым причинам, головная боль резко отступила, а мозг начал работать ясно и чётко. В голове оформилась мысль, каким образом и откуда взять деньги, причём абсолютно безболезненно. Да, алкоголизм — это плохо, но чего не сделаешь ради диктатуры пролетариата… буржуазии… В смысле добра и света. Уж лучше пусть бухают, чем колются.

В Мариинский дворец министр залетел, словно буря из глубины пустыни. Раздевшись на ходу, он заскочил в юридическую коллегию при министерстве и заорал:

— Приказ о моём назначении министром внутренних дел подписан?

— Да, — удивлённо ответил неизвестный ему присяжный поверенный.

— Прекрасно, просто отлично. Господа, отныне и надолго мы будем воевать с уголовным прошлым нашей империи! А сейчас, где мой ревизионный порученец? Ау! Владимир, куда ты запропастился? — Алекс, не прощаясь, выбежал из кабинета и кинулся в свою приёмную.

— А, Володя, ты здесь?! Отлично! Мне нужно узнать, кто у нас сейчас руководит уголовным сыском. Или их всех тоже убили либо посадили?

— Нет, вроде нет, — уже не испуганно и не удивлённо, скорее буднично ответил Сомов. Бедный секретарь постепенно привык к «художествам» своего начальника, но ещё не до конца.

— Тогда срочно найди мне того, кто этим занимается, и желательно самого главного. Время не ждёт, а потому сделай так, чтобы этот человек, если он не сможет явиться ко мне быстро, позвонил мне по телефону. Я буду ждать. Номер ты знаешь! — и Керенский быстро скрылся в кабинете.

Потом снова выскочил из него, как чёртик из табакерки, и, захлёбываясь словами, спросил у замершего с несколько озадаченным видом Сомова.

— Где Терещенко, Володя?

— Сейчас узнаю.

— Давай, только быстро.

Сомова вынесло из приёмной, после чего уже через минуту втащило обратно с помощью неведомой силы.

— Александр Фёдорович, он недавно уехал в Государственный банк к Шипову.

— Ок! — не задумываясь, бросил в ответ Алекс, и в который уже раз забежал обратно.

Глава 12. Сухой закон

"В России нет ничего невозможного, кроме реформ." Оскар Уальд

"Мой знакомый меньшевик служит юрконсультом в банке. До шести часов он по долгу службы защищает капитал, а после шести по наказу партии под него подкапывается. Как возможно сие совместить?" Саша Чёрный.

Войдя обратно в свой кабинет, Керенский сбросил с себя верхнюю одежду, взъерошил волосы ёжиком, оправил на себе костюм-тройку и недовольно поморщился. Новый френч ему только шили, тем более он сам увеличил время готовности привнесёнными доработками. Быстро пройдя к столу, Керенский схватил трубку телефона и, накручивая динамо, заорал в неё.

— Алло, девушка, соедините меня с Госбанком. Да, да, с главой в самый раз будет.

— Алло, кто это? Шипов?! Моё почтение, сударь, жаль, я с вами исключительно редко вижусь, но, надеюсь, что мы с вами подружимся. Это Керенский. Да, министр юстиции и МВД. Да, вы угадали. Да, по серьёзному вопросу. Пока нет, но очень скоро. Охрана будет. Но не всё же сразу, всё под контролем. Несомненно. Я говорю, несомненно…

Терещенко у вас? Замечательно, а можно позвать его к телефону? Спасибо. Жду! Алло, Михаил? Это Керенский! Рад тебя слышать, жаль увидеть не могу. Надо срочно встретиться, вопрос мирового масштаба. Точнее, имперского. Да, касательно денег. Да, налогов. А ты догадайся. Не догадался, тогда говорю тебе слово-подсказку — вооодка. Угу, догадался? Подумай тогда, пока ко мне будешь ехать. Да, это необходимо, да безвыходное положение. Наплевать! Я тебе говорю, будем вводить. Да, пусть пьяные бродят, да, будут валяться по канавам, да, наплевать. А ты что, больше морфинистов любишь? Напрасно! Тут я тебя разочарую. Да, больше знаю. Да, намного больше. Я решил. Однозначно, продумай полностью вопрос. Государству нужны деньги. Хорошо, жду! — и Алекс бросил трубку.

На том конце телефонного провода тоже бросили трубку и интеллигентно выругались.

— Что случилось? — спросил управляющий Государственным банком Российской империи Иван Павлович Шипов.

— Опять Сашу Керенского посетили новые, можно сказать, бредовые идеи. На этот раз он хочет отменить сухой закон.

— Вот те раз! Куда это годится, ведь идёт война!

— Да, с ним в последнее время не соскучишься! Везде лезет, всё ему надо, а чуть что — у меня память отшибло, не помню, не знаю, не бывал. А вчера министром МВД стал, и сразу идеи попёрли из него, как квашня из кадки. Ужас, сколько в нём энергии и вся… разная, до жути своеобразная.

— Так, может, и выхода действительно другого нет, до четырнадцатого года у государства монополия была на вино. Около двадцати шести процентов от всего бюджета имели с этого.

— Вот он и хочет эти деньги взять, да на милицию и охрану потратить, ну и армии с юстицией чего перепадёт. Другим министерствам, может, тоже достанется копейка какая.

— Так-то не он будет решать, а коллегиально, и князь Львов утвердить еще должен.

— Уверяю вас, Иван Павлович, этот товарищ уговорит всякого! Он уже два поста министров на себя примерил, да ещё и заместитель Петросовета, и в Исполнительном Комитете Государственной Думы состоит, в котором даже не бывал ни разу за последнюю неделю. И звонит всем, бегает, пить с Коноваловым успевает.

— Да, деятельный господин, наш министр. А я и не знал, что он таким может быть!

— А никто не знал! Вот с началом революции он и раскрыл свою суть. А после того, как его лошадь сбила, так и подавно бегает как оглашенный, да идеями фонтанирует. Гм, посмею открыть вам, Иван Павлович, одно моё наблюдение.

Я заметил, что из него всякие разные необычные словечки начали выскакивать. Я о таких и не слышал никогда, а он выдаёт — логистика, информация, мотивация, экстрим, бонус и ещё несколько, я все не запомнил. Это мне всё Коновалов рассказал, он с ним чаще общается, чем я. Но вот и я сподобился. Ладно, Иван Павлович, мы с тобой основные вопросы «Военного займа» решили. Дополнительно напечатанную денежную массу пока в оборот пускать не стоит. Вдруг в течение месяца и правда, отменим сухой закон, да деньги пойдут налогом. Удержим, возможно, инфляцию на грани, но без английских кредитов, пожалуй, не обойдёмся. Потихоньку будем задействовать печатный станок, не спеша. В общем, думайте, а я поехал к нашему деятелю-юристу. Будем сухой закон отменять. И… совсем забыл, как идут дела с "Займом Свободы"?

— Идут неплохо, но этих средств, явно будет недостаточно, нужно думать дальше. Государству нужны деньги. Отмена сухого закона, частично поможет, но не так, как хотелось бы.

— Да, вы правы! Но мы только начинаем петь эту оперу, все главные голоса ещё не вышли на сцену. Впрочем, я всё понял, спасибо господин Шипов. Я поехал.

***

Через час Терещенко приехал к Керенскому и подробно обсудил с ним сам факт отмены сухого закона. Керенский с жаром объяснял, как это выгодно будет государству. Терещенко, слушал его изредка вставляя в его речь весомые аргументы. Убедившись, что это бесполезно, Терещенко согласился с Керенский и набросав себе план действий, ушёл. После разговора с Терещенко, Алекс весь погруженный в кипучую деятельность, снова выглянул из кабинета и увидел Сомова.

— Нашёл в живых кого из сыска?

— Да, господин министр.

— И кто это?

— Титулярный советник, Кирпичников Аркадий Аркадьевич, начальник уголовной сыскной полиции.

— Жив значит! Удивительно! Но очень хорошо. И где он?

— Мне передали, что он вам позвонит, примерно через тридцать минут.

— Хорошо, жду от него звонка.

Через тридцать две минуты в кабинете Керенского раздалась дребезжащая трель телефона.

— Алло!

На другом конце провода послышался бодрый, слегка хрипловатый голос.

— Начальник уголовно-сыскной полиции Петрограда, Кирпичников.

— Рад вас слышать, Аркадий Аркадьевич! Вы уже в курсе, что я теперь являюсь вашим начальником.

— Да, — коротко ответили из трубки.

— Ну, тогда с нетерпением жду вас, вместе с краткой справкой о количестве пойманных преступников и количестве преступлений в феврале, и ту же статистику, но уже за март. Да, еще меня интересует количество людей, употребляющих наркотики. Морфий, кокаин, гашиш и любые другие. А еще, из каких социальных слоёв происходит наибольшее количество морфинистов и прочих.

Какое количество преступлений совершают именно они, сколько из них грабежей, сколько убийств, сколько изнасилований. Любые, в общем-то, сведения об этом. Откуда доставляются наркотики, где сортируются, кто распространяет, много ли из людей, их употребляющих, непосредственно участвовало в февральской революции, а также в трёхдневных беспорядках после неё.

А ещё хотелось бы знать, сколько есть употребляющих среди матросов. Да, можно примерно. Я не настаиваю на точных цифрах. Хорошо, после двух я вас жду! — и Керенский осторожно положил телефонную трубку на рычаги аппарата так, словно она была из фарфора.

«Тэкс, к концу дня я буду многое знать, и можно делать выводы». Неожиданно его голову посетила новая мысль, и он снова схватился за трубку нещадно эксплуатируемого в этот день служебного телефона.

— Алё, Александр Иваныч? Да, дорогой, работаю, ага. У меня к тебе вопрос. Ладно, зайди ко мне, переговорить надо, раз ты так удачно не успел сбежать из министерства.

На том конце провода угукнули и что-то неразборчиво пробормотали.

Александр Иванович Коновалов, министр торговли и промышленности, положил трубку, быстро вышел из кабинета, и, чертыхаясь по дороге, направился к Керенскому. Там его уже ждали. И не успел он войти в кабинет, как сразу получил вопрос в лоб.

— Александр Иванович, а ты в курсе, сколько платят рабочим, которые работают на твоих предприятиях?

Этот вопрос для Коновалова оказался неожиданным. Он замялся, снял с себя очки и стал протирать их платком, который вытащил из кармана. При этом приятель Керенского смешно шевелил губами, видимо, вспоминал или подсчитывал. Наконец, он разродился словами:

— Трудно сказать точно, Александр Фёдорович. Ты ведь знаешь, зарплаты редко у кого одинаковыми бывают.

— И всё же? Нужно узнать, сколько в среднем получает рабочий у тебя на фабрике и у других фабрикантов по России, ну, скажем, в Орловской губернии и в Пермской. Еще отдельно предоставьте сведения, сколько получает рабочий в Петрограде.

— Но зачем тебе это нужно, Саша? Ты ведь не собираешься лично начислять им зарплаты из бюджета своего министерства?

Алекс Кей смотрел на своего друга и медленно закипал, как чайник на горящей плите. Этот увалень что, не понимает, откуда ледяной ветер дует? Или он думает, что если он своим рабочим платит достойную зарплату, то и другие поступают так же? Если он так думает, то всё очень плохо.

— Ты, Александр, кто по должности?

— Ты же знаешь!

— А ты ответь!

— Ну…Министр торговли и промышленности.

— Так какого же овоща ты не знаешь, сколько в среднем по империи получает рабочий! Где больше, где меньше, и почему. А где статистика цен на предметы первой необходимости?

— Что? Прости, я не понял?

— Статистика цен на хлеб, мясо, рыбу, масло иииии… На топливо и на бензин.

— Но бензин не очень востребован, — еле слышно пробормотал Коновалов.

— Ну, не бензин, так керосин, какая разница. Любой народ хочет есть, хорошо одеваться, быть в тепле. Если мы сейчас повысим налоги, то люди будут нищать. Произойдёт социальный взрыв, после которого нас сместят. Если мы напечатаем много денег, чтобы покрыть дыру в финансах, они обесценятся, и нас опять же сместят.

Если мы будем брать много кредитов, а твои друзья заводчики и фабриканты начнут повышать цены на свои товары, то мы опять же возвращаемся к бунту. Ты хочешь ещё одну революцию, и посидеть за это в «Крестах»? А может, валяться окровавленным телом в канаве? Нет? И я нет! Если ты сам не хочешь понимать, то я сделаю это за тебя. Но почему таких очевидных вещей не понимает князь Львов? Очень странно, как по мне. А ещё нужно решать с землёй, но это уже не к тебе, — заметив недовольную гримасу на лице Коновалова, с досадой произнёс Алекс.

— Да, я всё узнаю, но…

— Никаких но! Александр Иваныч, дорогой! Узнай, пожалуйста, всё по ценам и зарплатам. Затребуй через своё министерство данные от всех губернаторов в кратчайшие сроки, и расскажи всё мне. Это очень важно, поверь. Обзвони их всех, пошли телеграммы, курьеров, но добейся от них ответных телеграмм, после чего немедленно оповести меня. Мы вместе с тобой будем думать, что делать дальше. У нас просто нет другого выхода.

— Саша, что ты пьёшь?

— Не понял. Мы с тобой вчера вместе пили одно и то же.

— Нет, — отрицательно помотал головой Коновалов, — Откуда у тебя столько энергии? Ты явно что-то пьёшь, и это что-то даёт тебе колоссальные силы!

Алекс только-только успокоился, но после этих слов его хладнокровие превратилось в мрачную решимость. Он встал из-за стола и, подойдя вплотную к Коновалову, сказал:

— Я просто не хочу сдохнуть, как собака под забором. Если мне суждено покинуть эту страну, то я не намерен влачить жалкое существование на чужбине, чего и тебе желаю! — и, отойдя обратно, четко проговорил:

— Александр, у меня очень много работы, мне нужны эти данные как можно быстрее, прошу тебя!

— Я выполню твою просьбу, как ты хочешь. Спасибо тебе за твои слова о помощи мне! — Коновалов надел на переносицу очки, после чего быстрым и немного нервным шагом вышел из кабинета.

Остаток дня прошёл ещё более спонтанно. Керенский звонил в разные министерства и разным людям. Звонили ему. Стучались в кабинет ожидаемые и нежданные посетители. К концу дня позвонил Скарятин и доложил, что указ о всеобщей амнистии подписали, так что все преступники будут выпущены уже завтра.

В тюрьмах останутся лишь государственные и гражданские деятели, те, кому не повезло быть арестованными в дни февральской революции. Домой Алекс действительно не поехал. Поужинал купленной Сомовым в ресторане едой, а затем просто заснул на небольшом диванчике в смежной комнате.

Глава 13. Начальник УГРО

"Я бандит: я живу грабежом богатых. А я джентльмен: я живу грабежом бедных." Неизвестный хохмач

Утром, как это ни странно, Керенский проснулся бодрым и хорошо выспавшимся. Только затёкшее тело несколько портило ему настроение, да не очень приятный вкус во рту. Но умывальная комната была неподалёку, а с собой у него оказались и зубная щётка, и паста. Благо, фирма Колгейт в это время уже существовала и даже выпускала пасты в алюминиевых тюбиках.

Умывшись, Алекс Кей прошёл в приёмную, куда только что зашёл Сомов.

— Владимир, а не присвоить ли тебе следующий чин? У тебя какой сейчас?

— Коллежский регистратор.

— Ммм, а следующий у нас какой?

— Сенатский регистратор, — услужливо подсказал Сомов.

— Да, положительно, ты его заслужил! Молодец! Но ты работаешь у человека, который исполняет обязанности сразу двух министров, а это очень ответственно. Следовательно, и чин ты должен иметь выше. Да и чин тринадцатого класса не звучит как-то. Число нехорошее. Так что, присваивай себе приказом по министерству чин двенадцатого класса, я подпишу.

— Вы хотите мне присвоить чин губернского секретаря? — радостно воскликнул Володя Сомов, и глаза его лихорадочно заблестели.

— Хочу, а значит, присвою. Это будет тебе аванс, с прицелом на будущее, но работы у тебя будет…

— Я… Да, я! — воскликнул обрадованный этим известием Сомов.

— Верю. А сейчас сообрази мне горячего чаю.

— Да-да, я сейчас спущусь, возьму примус у дежурного и сделаю.

— Вот и прекрасно! Сегодня предстоит много работы и на голодный желудок как-то это неправильно будет. И раздобудь немного плюшек. Сладкого хочется.

— Сей момент! — и будущий сенатский регистратор моментально исчез из поля зрения Керенского.

Примерно через полчаса чайник вскипел, а от супруги приехала еда, переданная с поручиком Кованько. Несколько пирогов оказались заботливо завёрнуты в старую газету, но не революционную.

«Эх, хорошая ты жена», — подумал Керенский, — «Но вот не нравишься ты мне. А было бы неплохо. И дети тоже чужие, впрочем, по факту это так и было. Надо отправлять их всех в Финляндию, чтобы не мешали творить… революцию».

Неожиданно зазвенел телефон. Сняв трубку, Керенский услышал мужской голос, говоривший с сильным грузинским акцентом.

— Аллэ! Аллэ!

Что за чёрт! И здесь кавказцы? Керенскому очень сильно хотелось позлить своего нерусского собеседника, но положение министра обязывало сдерживаться. «Ки то ты?» — так и хотелось сказать неизвестному, но он сдержался, правда, с великим трудом.

— Алло, я вас слушаю!

— Аллэ! Это Чхеидзе. С кем говорю, с Керэнским?

— Да, это Керенский.

— Вах! Гамарджоба, генацвале! Мы уже тебя потеряли. Пачиму нэ заезжаешь в Совет?

— Я был там! — Алекс забыл, как зовут Чхеидзе, да и знаком с ним пока не был, от того импровизировал на ходу.

— Я знаю, что был, но не зашёл. Говорил с Родзянко и уехал. Оставил того злым, как наши матросы! Эх, генацвале! Одно дело делаем, заезжай, поговорим, многое обсудить надо.

— Хорошо, без проблем.

— Эээ, странно говоришь. Не понял я. Ты знаешь, что через три дня приезжает Плеханов?

— Нет, откуда?

— Ну вот! В Петросовете не бываешь, ничего не знаешь, совсем зазнался, министром стал! Да не одним.

— А сам ты не хочешь должность принять?

— Вах, я и так при должности. Проблем много, устал языком работать, митинги проводить. Люди идут, люди приветствуют свободу. На руках носят! Думаешь легко? Но мы, грузины, не боимся проблем. Скоро брат мой названный приедет, Церетели. Его ссылка в Сибири закончилась, и он выехал. Вслед за Плехановым будет. Вот когда Исполнительный Комитет Петросовета заработает! А ты не заходишь. Смотри, потом жалеть будешь! Смотри! — и в трубке послышались короткие гудки отбоя.

«Угу, языком он работать устал, бедолага… Ну-ну. А информация дельная, — Керенский посмотрел на календарь, где числилась дата двадцать седьмое марта, — Три дня, у меня есть ещё целых три дня. Плеханов, судя по собранным на него сведениям, один из самых старых и авторитетных марксистов. У него учился даже Ленин. Затем они разругались. Надо взять это на заметку».

И, взяв со стола большой колокольчик, принесенный Сомовым, Алекс от души в него зазвенел.

Чистый, мелодичный звук, вызванный уларами валдайской меди по серебру, пронёсся по кабинету. Находившийся в приёмной Сомов услышал его и заглянул в кабинет.

— Владимир, вызови мне автомобиль, в Петропавловскую крепость надо съездить.

— Сей момент!

Время шло. Немного позже он снова заглянул в кабинет и сказал.

— К вам титулярный советник Кирпичников Аркадий Аркадьевич, глава уголовного сыска.

— Да-да, я его жду, проси!

Про себя же Керенский подумал: «Как быстро тот собрал нужные сведения».

Через пару минут в кабинет вошёл среднего роста человек, на вид лет тридцати пяти. Коротко подстриженные тёмно-русые волосы были зачёсаны наверх, а на носу закреплены очки с круглыми стёклами.

— Начальник Петроградского сыска, титулярный советник Кирпичников Аркадий Аркадьевич, — представился вошедший человек по всей форме.

— Рад, весьма рад! — Керенский вышел из-за стола и, подойдя к начальнику сыска, протянул руку, после чего крепко пожал протянутую в ответ ладонь Кирпичникова.

— Прошу садиться. Вы принесли все запрашиваемые мною справки?

— Да, я имел такую возможность.

— Прекрасно, не соблаговолите ли вы мне их передать?

— Прошу вас! — из портфеля на стол перекочевала тонкая пачка бумаг.

— Так, так, так, — внимательно изучая принесённые бумаги, проговорил Алекс Керенский, — Сводки, сводки, сводки. Количество преступлений возросло в сотни раз, судя по бумагам.

— Да, господин министр, и это мы ещё не всё учли, по причине малочисленности личного состава.

— Ну, этого и следовало ожидать. Ведь иначе и быть не могло, после того, как революция раскрыла двери тюрем.

— Но ведь вы сами отдали приказ освободить и тех немногих преступников, которые там ещё оставались.

— Да, я имел осторожность так сделать.

— Вы имеете в виду, что имели неосторожность, — машинально поправил его Кирпичников.

— Нет, вы не ослышались, именно осторожность. Знаете ли, мы все сейчас находимся в заложниках у революционных масс. Революционные солдаты и матросы требуют свободы, а также отмены смертной казни. Мы дали им и то, и другое, так что теперь будем ждать, когда они скажут нам спасибо, либо, наоборот, заклеймят позором за это. Но из песни слов не выкинешь, и электорат получил то, что и желал. И не наша в том вина, что они несколько ошиблись и поторопились. Нам же придётся исправлять свои же ошибки.

— Вы так говорите, как будто бы не понимаете, что за этим стоят чьи-то судьбы и жизни!

Алекс Керенский холодно посмотрел в глаза начальнику уголовного сыска.

— Как не понимаю? Я, как раз, прекрасно это понимаю. А вот народ не хочет этого понимать… Когда они набрасывались на полицейских, убивали городовых и линчевали жандармов, они задумывались об этом? Насколько я знаю, в травле участвовали даже мальчишки и старухи.

Да, наверняка, у некоторых было, за что ненавидеть отдельных городовых или приставов. Я в этом не сомневаюсь. Зато теперь свобода! Свобода требует жертв! И жертвы будут! На улицах будут плакать ограбленные старухи и изнасилованные подростки.

Свобода! Свобода — это очень неприятная субстанция, и ей пользуются только те, у кого в руках сила. Ведь закона нет, а значит, нет никаких ограничивающих правил. Хочешь денег, отними у более слабого. Хочешь интимных связей? Заставь слабых женщин, или отними женщину у более слабого мужчины. Право сильного — это и есть свобода.

Единственным исключением из этого правила является лишь то, что даже физически слабый человек, будь то мужчина или женщина, если у него будет оружие, может на короткое время стать сильным. Но только на короткое! — Керенский подчеркнул эту фразу, подняв указательный палец вверх. — Или вы со мной категорически не согласны?

— Но зачем выпускать осуждённых за особо тяжкие преступления, ведь количество убийств только возрастёт? Город погрязнет в хаосе.

— Смешно! Мы и так с февральских дней в хаосе, даже вот меня краем задело. Лошадь хаоса, так бы я её назвал, собственно, и натолкнула меня на эту мысль. Я понимаю ваше возмущение и полностью поддерживаю его. Мы должны добиться порядка и защитить жизнь граждан империи. Но что мы видим? Полиция недееспособна. Она частично уничтожена, частично расформирована, а оставшаяся её часть полностью деморализована. Милиция не справляется. Таковы факты, а что вы думаете по этому поводу?

— Я думаю, что, выпустив из тюрем убийц, вы и сами стали соучастником их преступлений, — резко бросил ему в лицо Кирпичников.

Алекс Кей только усмехнулся. Самые главные преступления будут ещё впереди. И не ему их совершать. Вслух же он сказал:

— Возможно! Но, пусть лучше я стану соучастником одного преступления, чем стану равнодушным наблюдателем сотен и тысяч других. Не вам меня упрекать. Для того, чтобы вылечить фурункул, его надо вскрыть, и пусть вонючий и отвратительный гной зальёт ваши руки, но вырезав его, вы спасёте больного, а не благополучно отправите его к праотцам.

От эмоциональной отповеди разозлившийся Кирпичников быстро сник и уставился равнодушным взглядом в стол. Видно было, что этот человек смертельно устал. Выдержав паузу, он заговорил, по-прежнему упорно глядя на блестящую столешницу:

— У меня очень мало людей, меньше ста человек на весь Петроград, и все они боятся. Каждый день их жизнь подвергается опасности. Я был в Париже, у них штат — тысяча двести человек. А у нас — сто!

— Хорошо. Значит, вы не знаете, что надо делать?

— Я знаю, но…

— Ладно. Сегодня я дам распоряжение министерству, а завтра выйдет приказ о расформировании гражданской милиции и создания новой, на её основе. Как она будет называться, я ещё не представляю, но одно могу сказать точно: ваше подразделение будет сформировано заново. Оно будет создано на основе всех ваших оставшихся в живых людей.

Можете привлекать тех, кто сейчас прячется. Пусть они меняются. Сбреют усы, сбреют бороды, наденут гражданскую одежду. В общем, что угодно. А лучше, получите с военных складов солдатскую форму, сделайте себе чёрный шеврон с тремя буквами слитно: «ПУР» и пришейте его всем своим сотрудникам на рукав.

С сегодняшнего дня вы будете называться Петроградским уголовным розыском. Людей можете набирать отовсюду: из милиции, из студентов, из солдат, из извозчиков, да хоть из дворников. Главное — обучайте их. Пусть один ваш опытный сотрудник берёт с собой стажёрами пятерых новобранцев и натаскивает их на поиск и задержание преступников.

Я обращусь с просьбой к военному министру, чтобы вам выделили оружие для скрытого ношения. И получите несколько штук ручных пулемётов у военных. Не помню, как они называются. На вид они похожи на длинную трубу, на ней пулемётный диск. Сделайте себе группу оперативного реагирования, из числа самых подготовленных. При проведении особо тяжёлых операций вам это здорово поможет.

— Вы собрались объявить войну преступникам? — удивлённо спросил Кирпичников. — Но как же отмена смертной казни?

— А причём тут смертная казнь? Все погибшие в перестрелке не являются казнёнными. Они сопротивлялись новой власти, которая дала им самое дорогое, что у них было помимо жизни. А именно — свободу! А они… Так что можете не волноваться, все ваши действия будут иметь под собой самую, что ни на есть, правовую поддержку. А, кроме того, помимо УГРО будут созданы ещё и другие отряды милиции, но пока у меня нет для этого ни времени, ни людей, ни командования. Начнём, для начала, с вас.

Одно могу сказать, господин коллежский асессор. Я увеличу вам и вашим подчинённым денежное довольствие. Я добьюсь этого от министра финансов. Временное правительство окажет вам посильную финансовую помощь для поиска и набора в ваши ряды новых членов.

Но настоятельно вам советую не брать к себе всякую шваль. Необходимо полностью исключить наличие мутных типов или людей с уголовным прошлым, пусть даже они были и политическими заключёнными. УГРО должно быть чистым от политики. Такое же распоряжение о создании губернских и волостных УГРО я направлю во все населённые пункты империи. А теперь давайте обсудим морфинистов.

Алекс взял докладную записку и стал её изучать. Через несколько минут он невольно воскликнул:

— Это что же получается? У нас в России свободно продаётся и кокаин, и морфий, и гашиш? К нам тоннами ввозится опиум?

— Да, — пожал плечами вновь назначенный начальник УГРО, — В каждой аптеке грамм наиболее доступного кокаина стоит один рубль десять копеек, его назначают даже детям. Нет, — поправил он сам себя, — Детям опиум, чтобы лучше спали, а мамашам морфий от нервов, чтобы не ругали и не били детей.

— Да, это же чёрт знает что такое! — Алекс был в шоке и несколько секунд просто расхаживал по кабинету, — Понятно, откуда и чем подогревалась звериная жестокость в ходе революции. Да, он был циником, он жаждал власти. Но это не значит, что пришелец из двадцать первого века был жестоким и бесчеловечным.

— Откуда к нам идут наркотики?

— Кокаин из САСШ, а опиум из Персии и Туркестана.

— Ясно. Где ещё продаётся морфий и кокаин, кроме аптек?

— На каждом углу стоят марафетчики, особенно много их в Кронштадте.

— И сколько там матросов и офицеров употребляют наркотики?

— Сложно сказать, — отозвался Кирпичников, — Среди матросов это очень распространено. Возможно, что процентов двадцать-тридцать. Среди офицеров меньше — процентов десять, вряд ли больше. Трудно вести статистику. Там не осталось полицейских. Кто смог, тот сбежал, а остальные легли во рву, куда стекает вода из дока Петра Великого.

— Но ведь морфинисты — законченные люди!

— Не знаю. Пока нет закона о запрете распространения и употребления наркотиков, они официально не представляют угрозы для общества и, следовательно, не опасны, — уже с откровенным ехидством ответил Кирпичников.

— Ваш сарказм мне понятен, но давайте не перебарщивать. А сколько употребляют их в других слоях?

— Многие их пробовали хотя бы один раз. Среди проституток употребляют кокаин и морфий до восьмидесяти процентов. Городская чернь, у кого есть деньги, практически поголовно. Многие господа балуются или подкрепляют свои силы для напряжённой работы.

— Ваша правда, — тяжело вздохнул Керенский и, пошурудив в ящике стола, выудил оттуда флакон с говорящей надписью «морфий». Резко размахнувшись, он метнул его в пол. Флакон разбился, оставив мокрое пятно и горсть разнокалиберных осколков, осуждающе поблёскивавших снизу.

— Эк вы, господин министр, — удивлённо проговорил Кирпичников.

— Надо изымать наркотики отовсюду.

— И каким образом, они же не запрещены?

— Правительство выделит вам деньги для скупки морфия и кокаина из аптек. По возможности, надо скупить и у «марафетчиков». Всё это провести под марку необходимости помощи раненым, для облегчения им боли. В действительности, изыскивать любую возможность для их захвата, покупки и последующего уничтожения. Оставить можно только небольшое количество для госпиталей и всё. У вас есть те, кого можно привлечь на это дело? Разумеется, важно не допустить прибытия новых партий. Нам нужен хлеб, а не наркотики!

Кирпичников задумался.

— Придётся привлекать к этому стариков, которые вышли в отставку.

— Привлекайте! Поставьте их на довольствие, придумайте им должности и действуйте. Привлеките, наконец, уголовников. За спасение своих шкур они могут уничтожать и совершать нападения на «марафетчиков» и других распространителей. Они должны отбирать товар и передавать его вам. А вы — уничтожать его. Надеюсь, я всё вам обрисовал максимально ясно?

— Да, довольно ясно.

— Прекрасно. Вашим куратором я назначу товарища Скарятина, пока не найду главу общей милиции, куда войдёте и вы со своим подразделением. Спасибо за вашу работу, надеюсь, мы сможем подавить преступность общими усилиями.

— Да, я тоже хочу надеяться на это, — кивнул Кирпичников своим мыслям.

— Скажите… — уже уходя, проговорил начальник УГРО, пряча взгляд. — Это ваша партия и лично вы натравливали народ на полицейских? Давали команду на распространения слухов о полицейских пулемётчиках?

— Гм, если этот факт и имел место, то я к этому не причастен. Можете считать, что это был другой Керенский, если вы не верите мне. Я тот Керенский, который любыми способами добьётся торжества закона и власти. Да, закона и ВЛАСТИ!

Кирпичников поднял голову, посмотрел прямо в глаза Керенскому и, что-то для себя окончательно решив, сказал.

— Я всё понял, я согласен. Я могу идти?

— Пожалуйста, можете идти работать.

— Слушаюсь! — и дверь за вновь назначенным и получившим повышение в чине начальником УГРО закрылась. От этого разговора у обоих его участников осталось горькое послевкусие недосказанности и не до конца осознанной вины.

Глава 14. Зарплаты

"Безумием революции было желание водворить добродетель на земле. Когда хотят сделать людей добрыми, мудрыми, свободными, воздержанными, великодушными, то неизбежно приходят к желанию перебить их всех." Анатоль Франс

Встряхнувшись от невеселых дум, Керенский поднял телефон и попросил девушку-телефонистку соединить его с Коноваловым. Тот почти сразу же схватил трубку и ответил.

— Алло, Александр?

— Да, Саша!

— Ты узнал о зарплатах?

— Да, да, я хотел тебе об этом сообщить чуть позже.

— Да? Тогда у тебя появилась прекрасная возможность сообщить мне об этом сейчас.

— Хорошо. Мне прислали телеграммы из многих губерний, в том числе из Орловской и Пермской.

— И?

— В Орловской губернии усреднённая зарплата разнорабочего тридцать четыре рубля и двадцать одна копейка. А в Пермской губернии — тридцать семь рублей и семьдесят три копейки.

— А в Петрограде?

— В Петрограде — двадцать два рубля и пятьдесят три копейки.

— Дебилы, …ять! — только и смог проговорить Алекс Керенский и с размаху бросил трубку на рычаги. Обиженно звякнул телефон, не виноватый в людской глупости и близорукости.

— Идиоттто, дебило, имбицилло, олигофрено! Ослы, бараны, тупые животные! Убогие, недалёкие, блаженные, редкостные придурки, циничные провокаторы, бестолковые вокзальные проститутки, — оскорбления сыпались из Керенского, как из рога изобилия.

После безобидных ругательств, пользуясь тем, что в кабинете никого не было, он перешёл к площадной брани, от души матерясь и отводя душу. Такого откровенного подталкивания к голодным, а, следовательно, и революционным восстаниям, он не понимал. Теперь у него в голове окончательно сложился пазл под названием «Февральская революция».

Денег мало, продукты и вещи дорожают в условиях ведения затяжной войны. Всё это обеспечивает плодородную почву для идей социализма. Высший генералитет готовит отречение императора в ставке, блокируя его от преданных пока ещё офицеров и совета министров.

А в Думе уже кипит котёл из меньшевиков, кадетов, октябристов и прочих мелких партийных и беспартийных шавок, подготавливающих поддержку народом государственного переворота, задуманного буржуазной элитой. К этому можно ещё прибавить отсутствие ограничительных мер на поднятие стоимости хлеба со стороны царского правительства. Да и откровенное головотяпство, и специально продуманные диверсии, и подстрекательство тоже имели место. Се ля ви! Монархия повержена…

Прекратив метаться по кабинету, Керенский остановился и невидящим взглядом уставился в стену.

А потом снова бросился к телефону.

— Аллё! Девушка?! Соедините меня с Коноваловым. Аллё! Александр, а скажи мне, ты знаешь, сколько получает в среднем рабочий в Германии? Знаешь?! И сколько? А в рублях? Узнай, пожалуйста. Пусть мне принесёт твой человек бумагу с этими данными, да таблицу составьте с ценами у них, и у нас на жильё, одежду и питание. И ещё узнай зарплаты городового, офицера и учителя. Да, надо… Очень надо, Александр Иванович! — Керенский поморщился, продолжая говорить при этом в трубку. — Да, эти сведения мне важны, будь любезен. Какая разница, зачем. Для мировой революции! Да, серьёзно! Абсолютно! Победим немцев и захватим их территорию. Будешь мэром Кенигсберга и владельцем всех заводов в нём. Да, шучу. Ладно. Спасибо!

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет попытался войти заместитель Керенского Зарудный.

— Я не говорил — «ДА», — со злостью бросил Алекс.

В ответ Зарудный, который отличался мягким, но очень обидчивым характером, мгновенно вспыхнул.

— Извините, господин министр, я больше никогда не войду в ваш кабинет.

Керенский быстро одумался и взял себя в руки.

— Простите, Сергей Иванович, заработался. Столько неприятных событий происходит, всё на нервах и на нервах.

— Да-да, — остыл и вошедший, видя искреннее раскаяние Керенского, — Я всё понимаю.

— Вы с чем пришли?

— Да я, собственно, доложить, что все ваши распоряжения выполнены, и юристы под моим руководством готовы дальше работать. Все функции волостных начальников переданы мировым судьям. Я лично проверил все камеры, где работают мировые судьи. Процесс идёт и его не остановить.

— Прекрасно! Спасибо вам, Сергей Иванович, за работу, и сразу же хотел бы вас снова озадачить.

— Да? Я внимательно вас слушаю!

— Нужно продумать закон о запрете наркотических средств. Всех, какие на сегодняшний день известны, все эти производные опиума: морфины, морфий и прочее. Кокаин, гашиш, маковую соломку, марихуану. Всё!

— Но, как же? На каком основании?

— Вот поэтому я и предоставляю это дело вам. Я знаю, вы докопаетесь до самой сути. А когда докопаетесь, то ужаснётесь. Наркотики — это яд и яд очень опасный. Нужно обратиться в медицинскую академию и провести исследования, а потом их опубликовать во всех журналах и газетах на первой полосе. Вы меня понимаете?

— Понимаю, конечно, но в обществе морфий и кокаин считаются безвредными.

— Вот поэтому я и прошу вас подтвердить это соответствующим исследованием. Это нетрудно. Я гарантирую вам, что в Петрограде есть немало людей, уже изрядно подсевших на морфий, и на основании изучения их личностей можно доказать, что наркотики приводят к деградации любого индивидуума, а передозировка либо длительно употребление — к зависимости и ранней смерти. Прошу вас!

— Слушаюсь, Александр Фёдорович, сегодня же возьмусь за это дело.

Уже к вечеру пришёл чиновник из аппарата министра-председателя и сообщил Керенскому, что назавтра, двадцать восьмого марта запланировано заседание Временного правительства. А вслед за ним прибыл клерк и от министра торговли и промышленности и передал листок с табличными данными.

«Итак! — бормоча про себя, думал Керенский. — И что мы сейчас имеем? Ага!». Лежащий перед ним листок с сухими цифрами выдавал следующую картину.

Зарплата среднеквалифицированного рабочего в России составляла около тридцати семи рублей в месяц. А немецкого рабочего — сто марок. Курс марки — 2,16 к рублю, а значит, немец получал сорок шесть рублей в месяц, то есть больше русского. Цены на продукты в Германии были немного выше, но это различие было не принципиально. А вот на жильё немецкий рабочий тратил половину своей зарплаты, а русский — всего двадцать процентов. На питание семьи из пяти человек у русского рабочего уходило до половины зарплаты, пятнадцать процентов — на покупку одежды и ещё оставались деньги.

У немецкого же рабочего свободных средств практически не оставалось. Русский поддерживал связь с деревней, имея в ней свой надел, а немец мог об этом только мечтать. Читая эти сравнительные данные, Керенский громко фыркнул. Такие сведения были ему не известны, да, собственно, он никогда ими и не интересовался.

Говорили в школе, что крестьяне жили плохо и был голод, значит, так оно и было. Жили плохо рабочие, угнетал их империализм, значит, так и есть. Зачем голову ломать и сомневаться. Незачем это делать. Сейчас же от понимания сути жизни окружающих его людей напрямую зависела и его собственная жизнь. Предыдущий Керенский не понял этого, а ему придётся.

Дальше шла таблица с данными по зарплатам. Рабочий в среднем получал около тридцати семи рублей в месяц. В зависимости от квалификации, его зарплата доходила и до пятидесяти рублей. Городовой получал двадцать два рубля, дворник — восемнадцать, подпоручик — семьдесят рублей, учитель начальной школы — двадцать пять, учитель гимназии — восемьдесят пять, фельдшер — сорок рублей и коллежский асессор — шестьдесят два рубля.

Вот такая арифметика получается — кому на Руси жить хорошо. И кто бы мог подумать? Вздохнув, Керенский отложил листок. Нужно было думать, из этих данных не вытекало ровным счётом ничего. Зарплату в Петрограде рабочим надо повысить, но она у них не такая уж и маленькая. Предположим, доведём её до пятидесяти рублей, а что дальше? А если им всё равно будет мало? Одни вопросы. Плюнув, Керенский засобирался к «жене и детям».

По дороге домой Алекс откровенно досадовал, что он опять не успел доехать до Петропавловской крепости, чтобы переговорить с арестованными и освободить нужных ему людей. Но время все еще оставалось.

Ни Плеханов, ни Церетели не могли пока быстро вникнуть в суть вопросов, а все тюрьмы подчинялись только ему. Только Петропавловская крепость числилась в военном ведомстве. А им командовал Гучков, и это значит, что её надо у него забрать. Отличная идея! И военным будет проще ее отдать, чем сопротивляться, и у моих отрядов будет хорошая база. Но получится ли?

А почему нет? Ради этой цели можно и унизиться, можно и поругаться, даже опуститься до откровенных угроз. Борьба за власть не знает стыда и совести. Она знает только средства и цели. А уж сможешь ли ты их реализовать, это целиком зависит от твоего здорового цинизма, расчётливости, изворотливости и, конечно же, ума, а также многих и многих знаний. Информация правит миром.

И пусть мир не совершенен, а обретенные современники по своему информационному развитию больше напоминают младенцев, это не повод, чтобы отказываться от намеченных целей. Будет власть, будет и всё остальное, а чем больше страна, тем больше власти. А денег, как и власти, много не бывает.

На этой мысли Алекс успокоился и уже бездумно уставился на мелькающие мимо его сознания стены домов, чёрные фигурки людей, грязный снег и лёд, нагроможденный ледяными кучами посередине улиц и никем сейчас не убираемый.

Глава 15. Заседание

"Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас вступить в управление государством. Но мы […] требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами, и чтобы начато было оно немедленно, т. е. к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту" В.И. Ленин.

Двадцать восьмого марта 1917 года Исполнительный комитет Петроградского совета солдатских и рабочих депутатов решил провести очередное заседание. Собрались все, за исключением Керенского. Он опять не явился, сославшись на назначенное в этот же день заседание Временного правительства.

Всего в комитете Петросовета состояло два представителя партии эсеров, шесть меньшевиков, два большевика и пять беспартийных. И это были те, чьи фамилии никогда после этих событий не были на слуху, как не были они и настоящими лидерами своих партий, за исключением, может быть, Чхеидзе.

Заседание проводили в библиотеке, разместившись за большим круглым столом. Первым взял слово Председатель Петросовета Чхеидзе, с привычным пафосом возвестивший о начале закрытого заседания.

— Господа, я рад сегодня всех вас видеть, и у меня для вас исключительно радостное известие. Со дня на день к нам прибудут наши товарищи. Это всем вам известный и глубокоуважаемый всеми социалистами Георгий Иванович Плеханов, а также душа нашей фракции и мой друг Ираклий Георгиевич Церетели. Оба уже в пути. Кроме того, в пути и лидер партии эсеров Виктор Михайлович Чернов, вместе с главой боевой организации эсеров Борисом Савинковым. Мы должны их встретить должным образом. У кого какие есть предложения по встрече?

— Но это ещё не все, — отозвался на слова Чхеидзе большевик Шляпников. Помимо них, к нам из ссылки прибывают товарищ Каменев и товарищ Сталин, а, кроме того, мы оповещены, что через Германию к нам едут наши лидеры, Ленин и Зиновьев. С ними вместе прибывает много революционеров из других партий, включая вашего коллегу меньшевика Цедербаума (Мартов).

Это озвученная новость некоторых присутствующих обрадовала, а некоторых, наоборот, заставила задуматься о будущем.

— Угу, теперь нас будет много, и этот стол не вместит такое количество лидеров, — отозвался со своего места меньшевик Скобелев. — Теперь нам предстоят горячие диспуты. Революция совершилась, революция продолжается.

— Да, да, да, мы знаем, там будут и наши товарищи из Бунда, — отозвался меньшевик Аарон Эрлих.

Чхеидзе, изначально пребывавший в хорошем расположении духа, несколько расстроился, представив перспективу межпартийной борьбы. Впрочем, это сознавали все из присутствовавших здесь социалистов. Межпартийная борьба за власть только разгоралась. Это можно было сравнить с ситуацией, когда взвод захватывает с наскоку определённую высоту, а потом подтягиваются основные силы и начинается битва за неё.

Высота постоянно меняет хозяев. Атаки сменяются контратаками, непрерывно подтягиваются резервы с обеих сторон, но… Но победа останется за тем, кто более грамотен в политических баталиях и ясно представляет свою цель, а кроме того, кого поддержит третий противник, умело прячущийся за спинами и тех, и других.

Лидеры всех революционных партий в это время либо скрывались за границей, либо находились в ссылке. Да и революцию создали, по сути, не они, а представители легальных буржуазных партий, постоянно находившихся в России. Сейчас же наступало то время, когда сложившаяся ситуация начинала работать против тех, кто и организовал государственный переворот. Реальная власть сосредоточилась в руках Советов, а не у Временного правительства, состоящего из кадетов и октябристов. Народ ещё бурлил и неистовствовал, требуя свободы и конца войны. И это понимали все, кто сейчас находился на заседании в библиотеке Таврического дворца.

Каждый из членов Исполкома Петросовета наслаждался внезапно доставшейся властью, ничего, при этом, не делая, кроме личного участия в проведении митингов, написании революционных статей в газеты, посещении собраний коллективов на заводах с революционной агитацией. Все их заботы будут ещё впереди, и их будет много.

***

Алекс Керенский злился. Он опять не мог заняться теми делами, которые сам себе наметил. Вместо них Керенский сейчас входил в рабочий кабинет князя Львова. Размеры помещения впечатляли и позволяли провести заседание и более многочисленного состава, чем обычный кабинет министров. Заняв предназначенное ему место, вошедший стал осматриваться и оценивать всех присутствующих, многих из которых бывший управляющий до этого не видел.

Кроме самого князя Львова, в кабинете присутствовали министр финансов Терещенко, министр торговли и промышленности Коновалов, государственный контролёр Годнев (глава Счётной палаты, если брать аналогию в РФ) и министр просвещения Мануйлов.

Мануйлов Алексу был абсолютно неинтересен, с Терещенко и Коноваловым и так всё ясно, а вот Годнев, как государственный контролёр, был полезен тем, что занимался проверкой расходов бюджета. Впрочем, судя по истории, всё поменяется буквально через месяц. А потому, об этом человеке, как и об этой должности, можно было благополучно забыть и не обращать никакого внимания.

Постепенно кабинет наполнялся и другими министрами. Пришёл министр путей сообщения Некрасов, вслед за ним министр по делам Финляндии Родичев, оба они были достаточно влиятельными лицами, но с шаткими позициями. Финляндия ещё не проявила свои националистические позиции, и пока что замерла в ожидании исхода февральских событий.

А вот пути сообщения имели первостепенную важность. Впрочем, у Алекса оставался ещё один козырь в рукаве, и сбрасывать его обратно в колоду не раскрытым он не собирался. Этим козырем являлись жандармские полицейские управления железных дорог. Их еще не успели расформировать, и сам Керенский не собирался этого делать. Отдельный корпус жандармов станет отрядом поддержания законности и порядка на железных дорогах, ОПЗЖД, если сокращённо. А можно проще — железнодорожной милицией.

Ещё немного позже в кабинет зашёл министр земледелия Шингарёв, надежда крестьянства и одновременно крупных землевладельцев. Нетрудно было догадаться, за кого будет известный кадет. А вот в какую сторону качнётся маятник при решении вопроса о земле, никто не мог предугадать. На земле и ее вопросе были сосредоточены чаяния многих россиян, критического большинства людей разных сословий.

Судя по весьма нерешительному и очень хитрому виду министра земледелия, тема будет усиленно муссироваться, превращаясь из изначально «вкусной» и привлекательной «жевательной резинки» в зажёванную жвачку.

Дверь снова распахнулась, и в кабинет вошли ещё два министра. Это были военный и морской министр Гучков и министр иностранных дел Милюков. Они всегда были непримиримыми соперниками, объединившимися ради одной цели — свержения самодержавия. Более того, Гучков даже умудрился вызвать в восьмом году Милюкова на дуэль.

Александр Иванович Гучков, выходец из купеческой семьи, был значительно лучшим оратором, чем прошлый Керенский, пусть и одержимый разнонаправленными страстями. Он был успешным авантюристом, всегда имеющим деньги, но живущим не ради них, а ради приключений и славы. К семнадцатому году Гучков успел послужить в армии, окончить Московский университет, поучиться за границей, а после стать главой частного банка.

Но приключения тянули его как магнитом. И вот он уже сражается в Трансваале на стороне буров. А в пятом году попадает в плен к японцам, будучи волонтёром русского Красного креста. Несколько раз он вызывал на дуэли разных людей, и в том числе Милюкова, но никого не убил.

Алекс, внимательно наблюдая за министром, сознавал, что этот человек долго не удержится на должности в силу своего нетерпения и метаний из крайности в крайность. Людей подобного склада просто нельзя ставить на серьезные ключевые должности. Они там лишние.

Павел Николаевич Милюков был человеком совсем другого склада. Он точно знал, чего хочет, и искренне думал, что осчастливит этим знанием всех остальных. Зачастую даже не спрашивая их мнения. Алекс внимательно рассматривал умное лицо этого известного представителя кадетской партии. И у него создалось впечатление, что такой решительный и образованный человек был весьма зависимым … от своего самомнения. Не склонный к компромиссам и полностью уверенный в своей правоте, он был англофилом и ярым адептом войны до победного конца, со всеми вытекающими последствиями.

Последним на совещание вошёл обер-прокурор Святейшего Синода Владислав Львов. Об этом человеке Керенский ничего не знал, кроме того, что он был радикально настроен собственно к церкви и усиленно поддерживал «прогрессивное» духовенство, ратующее за реформы. К сожалению, эти реформы оказались совсем не теми, которые были нужны России.

Глядя на него, Алекс Кей не смог удержаться от глумливой усмешки. Что ожидать от человека, помогавшего церкви потерять саму себя и практически погибнуть, он не знал. В любом случае, от подобных «фруктов» следовало избавляться в первую очередь, пока они не наломали дров.

То, что Русскую Православную церковь ждали гонения и упадок, Керенский знал, как, впрочем, каждый в России. И только сейчас он задумался, а почему то же самое не коснулось католической, протестантской, лютеранской церквей.

Почему остались иудейские синагоги и мусульманские мечети, которые тоже уменьшились в числе, но сохранились гораздо в большем количестве. Они смогли не потерять и свою паству, и своих священнослужителей. В их церквях не устраивали клубов, не отдавали под склады. Там не пьянствовала молодёжь, не расстреливали людей. А вот русские священники гибли массово. И это после того, как церковь получила столь ожидаемый ею Патриархат?

Неисповедимы пути Господни…

Глава 16. Заседание (Продолжение)

"Эсеры предали крестьян помещикам, партия эсеров изменила крестьянству, она тоже если не "снюхалась" с помещиками, то сдалась помещикам." В.И. Ленин

Между тем, все министры прибыли и заняли свои места. Слева от Керенского занял своё место Коновалов, а справа Терещенко. Напротив сели Милюков и Гучков, а остальные расположились кто где.

— Спасибо господа, что прибыли к назначенному времени. Давайте приступим к заседанию, — кратко обратился к собравшимся князь Львов.

— Господа! Нас избрал народ, и мы должны оправдать его доверие. Прошу каждого доложить о проведённой работе, а затем приступим к разбору и решению сложных и тяжёлых вопросов, у кого какие есть. Прошу первым отчитаться министра путей сообщения. Пожалуйста, господин Некрасов.

Упомянутый Некрасов разложил перед собой нужные бумаги и, не вставая, приступил к докладу.

— Господа, железнодорожники полностью поддержали свержение самодержавия и заверили меня телеграммами, что не допустят остановки движения поездов и грузового коллапса. Я постоянно взаимодействую со всеми Советами, в состав которых входят представители железнодорожников различных профессий. Все они готовы работать на свободную Россию и приветствуют работу Временного правительства.

— Да, железная дорога — это вены нашего государства, по которым течёт его кровь, — подтвердил министр-председатель. — А какие у вас есть не решённые вопросы?

— Их у меня два. Первый: служащие железной дороги просят повысить им зарплату в связи с всеобщим подорожанием товаров и продуктов. И, уверяю вас, это строго необходимая мера.

— Да, вопрос действительно важный, — подтвердил Львов, — Я лично его только поддерживаю! Но что скажет господин министр финансов?

Терещенко кивнул, дав понять, что услышал вопрос:

— Мы отыщем необходимую сумму и согласуем её с господином Некрасовым. Деньги выделим.

— Хорошо, тогда, прошу вас, второй вопрос.

— Второй касается жандармских полицейских отделений на железной дороге. Этот пережиток самодержавия мешает слаженной работе министерства путей сообщения и их следует убрать, как рудимент прошлого.

— Ммм, Александр Фёдорович, это уже ваша вотчина, — обратился к Керенскому князь Львов, — Я слышал, что министерство юстиции уже подготавливает акт о расформировании Отдельного жандармского корпуса.

Взгляды всех присутствовавших сошлись на Керенском.

— Да, — не стал отрицать Алекс, — Мы подготовили данный документ, и жандармский корпус будет расформирован. Что касается жандармских полицейских управлений на железной дороге, то они будут реформированы и переименованы в железнодорожную милицию, после чего в дальнейшем значительно усилены.

— Но почему? Разве это является насущной необходимостью? — не сдержал эмоций Некрасов.

— Потому что у нас идёт война, если вы ещё об этом не забыли, гражданин Некрасов, — с упором на слове «гражданин» отозвался Алекс, — Вы же не будете отрицать того, что в стране есть немецкие шпионы и возможны провокации и диверсии на дорогах. Кроме того, нам необходимо поддерживать порядок на транспортных артериях. Возможны организованные и спонтанные нападения уголовников и дезертиров. Последние путешествуют с оружием, и кто им сможет дать отпор? Машинист? А может быть, начальник станции, ведь ему положен револьвер? Я лично сомневаюсь в этом. Кроме того, реорганизовав и усилив охрану железнодорожных путей, мы покажем, что мы власть, которая пришла надолго, а не обычные «временщики».

Некрасов не нашёлся, что на это ответить. Зато нашёл, что сказать Милюков.

— Я поддерживаю Александра Фёдоровича в этом вопросе. Нам нужен порядок на железной дороге. Война идет, она продолжится до победного конца, и мы должны принять все меры для этого! Ведь впереди нас ждёт расцвет и очевидные перспективы, особенно, когда черноморские проливы станут нашими.

Гучков нехотя поддержал эти доводы, а вслед за ним и все остальные. Алекс внутренне усмехнулся. Первый удар был отбит. Впрочем, и тот, прежний Керенский первоначально обладал большим авторитетом среди социалистов и в правительстве, пока не растерял его.

Дальше слово предоставили министру просвещения, который долго и упорно говорил о том, что теперь двери университетов, институтов и реальных училищ открыты для всех. Хоть для дворян, хоть для рабочих. Лишь бы было желание учиться. Все проблемы министерства вытекали из нехватки денег. Ему пообещали, и он сел на место, впрочем, особо ни на что не надеясь.

В похожем ключе выступил министр по делам Финляндии и государственный контролёр. Терещенко, как министр финансов, всем обещал необходимые суммы, и это больше походило на дежурную «отмазку»: всем дадим, всем обеспечим. Министр торговли Коновалов, получив слово и взволнованный этим донельзя, вскочил со стула и, нервно сжимая очки в руке, мгновенно вспотевшей, начал свою речь:

— Господа! Наша промышленность снижает темпы производства, не хватает сырья. Время доставки сырья и товаров резко увеличилось. Рабочие бастуют и требуют повышения зарплаты. Нас ждёт коллапс! Сильно снизилось производство скобяных и текстильных товаров. О прочем я и не говорю. Если так дело пойдёт и дальше, мы не сможем обеспечить фронт оружием и снарядами. Господа, надо что-то делать! Революция закончилась, самодержавие свергнуто, надо теперь работать, надо принимать меры.

— А вы говорили с фабрикантами о повышении зарплат рабочим, чтобы они прекратили свои забастовки? — спросил Гучков.

— Говорил.

— И что?

Коновалов стал нервно протирать стёкла очков, и так уже вычищенных до скрипа:

— Они не хотят. Ссылаются на то, что стоит повысить рабочим зарплату, и они снова начнут бастовать и требовать ещё больше. Мне нечего было им на это ответить. Это замкнутый круг, господа.

Керенский поморщился от этой истерики. Что за безвольность. Не хотят повышать, отрежем газ. Нет газа, запретим отгружать уголь, задавим налогами. Настропалим рабочих, совершим покушение, обанкротим, устроим рейдерский захват, засудим, наконец.

— Какие у кого есть предложения, как нам оживить нашу промышленность? — обратился ко всем князь Львов.

— Там не только забастовки, но и саботаж, — выкрикнул Милюков со своего места.

Все министры покачали головами, кто с осуждением, а кто и с подтверждением сказанного Милюковым.

— Обязать фабрикантов, и дело с концом, — отозвался Гучков. — А не согласных в тюрьму.

— Что за крайности? — отозвался на этот пассаж министр земледелия, — Пока предлагаю не повышать зарплаты, а провести митинги на заводах о том, что сейчас не время думать только о себе. Этого будет более чем достаточно.

Керенский поморщился.

«Что за бред? Зачем считать всех глупее себя? Народная масса слепа и глуха, но и она умеет думать и сравнивать. Особенно, когда есть те, кто доходчиво всё объяснит и направит гнев толпы в нужное русло. Это же аксиома цветных революций. Думается, сейчас бы февральскую революцию обозвали революцией подснежников. А октябрьский переворот — революцией гвоздик».

— Ясно, — отозвался на эти слова князь Львов, — Ещё у кого есть что?

Откликнулся Терещенко.

— Я повышу зарплату рабочим своих фабрик и думаю, что смогу убедить в этом ещё многих, но, к сожалению, не всех.

Вслед за ним согласился и Коновалов:

— Я сделаю то же самое.

Больше никто ничего не сказал. Алексу страшно не хотелось снова влезать в эту бесполезную полемику, когда всё и так было очевидно. Нет, он не был искушённым в подобных вопросах, но ведь нужно пользоваться властью, а не жевать сопли. Нужно добиваться своего любым способом. Здесь нет друзей, есть только соперники. А врагов и так всегда будет много, хочешь ты этого или нет.

— Я проведу митинг на Путиловском заводе. До рабочих обязательно нужно донести, что нельзя злоупотреблять стачками и митингами. Особенно в условиях, когда революция победила, а война не окончена, — оторвавшись от своих сказал Алекс.

— Что касается воздействия на фабрикантов, то моим министерством подготовлен закон о всеобщем восьмичасовом рабочем дне. Детский же труд не должен превышать пяти часов. Про всю страну сказать не могу, но положительно, мы должны разослать всем губернаторам телеграммы с предупреждением о том, что зарплаты рабочим должны быть повышены. Пусть и ненамного, но повышены. И введён обязательный восьмичасовой рабочий день. Об этом поступит информация во все газеты, а потом мы посмотрим, каким образом они будут выкручиваться из этой ситуации.

Те же фабриканты, которые проигнорируют просьбу правительства, будут обложены новым налогом, а моё министерство возьмётся за проверку их деятельности вплотную. Мало ли кто и в чём обманывает государство. У всех есть свои грешки и грешочки. Уверяю вас, мои присяжные поверенные весьма опытные люди, поэтому смогут отыскать многое, если не всё. Ещё хотел бы сказать, что известные адвокаты также не будут на стороне фабрикантов, какие бы деньги они им не предлагали. Корпоративная этика, знаете ли…

Но хотел бы обратить внимание Собрания, что петроградские рабочие получают вдвое меньшую зарплату, чем в провинции, и это катастрофа. Либо министр промышленности добьётся повышения их зарплат ровно в два раза, либо моим ведомством будут приняты все меры против заводчиков, вплоть до штрафов и арестов. И я не шучу, господа, — посмотрел на всех угрожающим взглядом Алекс, а затем продолжил:

— Или все здесь присутствующие снова хотят увидеть гнев народа? Если это так, то я больше не смогу спасти каждого из вас от незаслуженной кары. Прошу передать мои слова непосредственно всем заинтересованным адресатам.

— Что ж, — выдержав небольшую паузу, произнёс князь Львов, — Александр Фёдорович по-прежнему в своей манере, но жесток, как никогда раньше. Однако, я считаю, что он прав. А потому, прошу передать фабрикантам и владельцам всех заводов требования правительства о повышении зарплат рабочим и последующих за этим мерах, в случае их игнорирования. Александр Фёдорович, я вас ловлю на слове о проведении митинга, и прошу вас через Петросовет организовать их и в других городах.

— Нет ничего проще, я сегодня же посещу Таврический дворец и переговорю об этом с членами Совета. Думаю, они примут данную инициативу исключительно на «ура» — отозвался Алекс.

Коновалов с некоторым облегчением уселся обратно на своё место. За него все решили другие, а он, вроде как, и ни при чем. Следом за ним взял слово обер-прокурор Святейшего Синода.

Говоря простым языком, он был министром духовных дел, что-то вроде посредника межу Синодом и правительством. Согласовывал и доводил до Синода правительственные распоряжения. А также руководил чиновниками и учреждениями, относящимися непосредственно к церкви. Речь его была сумбурной и бессодержательной, весь смысл которой сводился к тому, что церкви нужно обновление и дорогу надо давать молодым священникам с прогрессивными взглядами.

Алекс промолчал. Он считал, что прогрессивные взгляды в церкви — это моветон. И весь прогресс сведётся к банальному атеизму и полному отсутствию веры и уважения. Как к церкви, так и к её священнослужителям. Но с этим можно было разобраться и значительно позже.

Вслед за обер-прокурором взял слово Милюков. Он долго и упорно рассказывал всем присутствующим, что Россия должна вести более настойчивую политику по отстаиванию своих интересов, а также продолжать дальше вести войну, без сомнения, победоносную. А Англия и Франция, как союзники, будут поддерживать свободную русскую армию. Черноморские проливы и Дарданеллы будут русскими.

«Всё с тобой ясно, — подумал про себя Алекс, — Очевидный ура-патриот. Заграница нам поможет! Да, да, поможет! Да не нам, а себе, и за наш счёт. Боже! Откуда такая патологическая наивность в этих людях? Ведь взрослые уже, а англичанам верят. Англичанину может верить только другой англичанин, при условии, что они оба закончили один и тот же закрытый интернат и имеют общие интересы. Остальные должны понимать, что их обязательно надуют. В конце концов, фраза «за Ла-Маншем людей нет» была вполне мейнстримной и отражала взгляды большинства жителей Туманного Альбиона».

Как только Милюков закончил патриотические сентенции, слово взял Гучков. Как ни странно, ни у Милюкова, ни у Гучкова не оказалось проблемных вопросов. Но если у Милюкова это было более-менее обоснованно, то непонимание Гучковым того, что приказ № 1 подорвал устои армии, искренне удивляло. В общем-то, это было «заслугой» самого Керенского, ну того, прежнего.

Алекс не любил армию. Он относился к ней как к чему-то не очень нужному, но весьма необходимому государству в тяжёлые моменты. Её можно было ругать, можно было не уважать офицеров, не платить им деньги, пропагандировать призывников, чтобы они не хотели идти служить, но если армии не будет, то и государства, собственно, тоже.

Россия — это не Европа двадцать первого века, которая давно уже поделила все территории, и у которой нет критических противоречий друг с другом. Россия всегда была и остается в стороне от всех. Отсюда напрашивался простейший вывод о том, что армия становится критически необходимой в любой период истории государства. Всё это было видно сейчас, что называется, невооружённым взглядом.

Гучков же явно не понимал, что делает. Его отношение только усугубляло сложное положение шестимиллионной армии, и это несмотря на то, что он и сам воевал. Всё же есть разница между кадровым офицером и политическим авантюристом.

Заседание подходило к концу и из всех министров не выступил только министр земледелия Шингарёв. Получив слово, он, кряхтя и попеременно расчёсывая то короткие усы, то аккуратно подстриженную бородку, начал свою речь:

— Господа! На сегодняшний день самым проблемным вопросом для нас является вопрос земли. Все люди, безо всякого сомнения, прекрасно понимают его важность. Для решения этого вопроса необходимо создать земельные комитеты и выработать общую стратегию. Но… Это очень трудный вопрос, хоть и архиважный. Из разных губерний до нас доходит информация о самозахвате земельных участков. Кое-где уже запылали помещичьи усадьбы. Это никуда не годится, господа!

Однако сейчас очень сложное положение, и мы вынуждены лояльно смотреть на эти самозахваты. В связи с чем я бы хотел обратиться к Александру Фёдоровичу, чтобы этих крестьян не наказывали и не привлекали к судебному преследованию. Боюсь, что мы спровоцируем этим ещё большую волну насилия. Ко мне отовсюду постоянно поступают жалобы. А полицейские силы все деморализованы и уничтожены. Некому больше призвать к порядку, кроме милиции, которая только зарождается. Нам нужна помощь.

Шингарёв перевёл взгляд с князя Львова на Керенского. Несмотря на озвученную им просьбу о помощи, глаза Шингарёва говорили о том, что он просто вынужден просить, и с удовольствием бы этого не делал, если бы не крайняя на то необходимость.

— Хорошо, — коротко отозвался Алекс, а затем добавил, — У меня в министерстве два стола завалены подобными бумагами, и их поток только растёт, в том числе, и от крестьян. Тем не менее, мы только приступаем к образованию земельных комитетов, поэтому не готовы быстро решить вопрос с землёю. Я думаю, все министры согласятся со мной, что здесь очень большой конфликт интересов. Помещики не хотят терять землю, а крестьяне думают, что им всё позволено, и должно достаться даром. К сожалению, не правы ни те, ни другие. А потому, на сегодняшний день этот вопрос был и остаётся нерешенной проблемой.

— Но самое грустное, — продолжил Шингарёв, — Это даже не вопрос с землёй, а вопрос с продовольствием. Царское правительство упустило эту проблему из вида и слишком поздно спохватилось. Сейчас у нас сложилась такая ситуация, что мы не можем обеспечить свою продовольственную безопасность. Хлеб есть, но он либо вывозится на экспорт, либо придерживается у крупных купцов и богатых крестьянских общин.

Сейчас его продают очень неохотно и втридорога. Я предлагаю издать постановление о передаче хлеба в распоряжение государства, кроме Закавказья и областей Туркестанского генерал-губернаторства, а также издать положение о временных продовольственных органах.

Князь Львов кивнул и произнёс:

— Давно пора, утверждаю.

Глава 17. Заседание (Хлеб и вино)

"…крестьяне далеко не все понимают, что свободная торговля хлебом есть государственное преступление. «Я хлеб произвел, это мой продукт, и я имею право им торговать» — так рассуждает крестьянин, по привычке, по старине. А мы говорим, что это государственное преступление." В. И. Ленин

Алекс, внимательно прислушивавшийся к словам Шингарёва, встрепенулся.

— А что за неравноправие, чем провинился Туркестан и Закавказье?

— Помилуйте, Александр Фёдорович, вы же жили в Ташкенте. Вам ли не знать, что там происходит? Только закончилось Туркестанское восстание, его с трудом подавили в шестнадцатом году. А вы снова за провокации, — поморщившись, ответил ему князь Львов.

Александр Федорович удивился, он никогда не слышал ни о чём подобном. Но настоящий Керенский должен был об этом знать.

— Я знаю, а кто подавлял восстание?

— Полевые части и семиреченские казаки.

— Ага! Вот и отлично! Значит, надо отправить их туда ещё раз. Городам нужен хлеб, во многих городах введены продуктовые карточки. К тому же, в Туркестане можно сделать запас сухих фруктов — кураги, урюка, кишмиша и прочих фиников. А уже оттуда наладить поставки сухофруктов в центральные города России. Должен признать, что это весьма калорийный продукт, нельзя недооценивать его несомненную пользу. К лету, когда ситуация с хлебом будет ещё хуже, они как раз дойдут до центральных областей России.

— Но позвольте, так же нельзя, — отозвался Шингарёв. — Там будет восстание.

— Вот поэтому туда и надо послать казачьи дивизии и придать им вольных охотников, чтобы все эксцессы давить на корню. Нужно пользоваться опытом англичан, а также австрийцев, господа. Жалеть надо свой народ, а не чужой. Сомневаюсь, что местное население после того, как обрушилось со всей ненавистью на русских переселенцев в ходе восстания, будет этому сильно возражать. А почему в Закавказье нельзя ввести продуктовый налог?

— В связи с тяжёлым положением. Кавказский фронт совсем рядом и находится всё время в движении. Турецкая армия многочисленна, её поддерживает население территорий вокруг Баку. А там нефтяные промыслы и пути доставки нефтепродуктов через Грузию в Россию. Любое восстание коренных народов нам невыгодно.

«Гм, а там ещё и Грозненская нефть», — подумал про себя Алекс, а вслух сказал.

— Тогда нужно закупать продукты по выгодной для горцев цене и привлекать их к военным действиям против турецкой армии, где они смогут показать всю свою доблесть. Кто сейчас командует Кавказской армией?

— Великий князь Николай Николаевич, — ответил за Шингарёва Гучков.

— Даааа, это великий стратег! Но ведь не он же сам планирует и осуществляет боевые операции, у него, наверняка, есть на это боевые генералы.

— Да, там успешно командует генерал Юденич. И весьма неплохо командует, — снова ответил ему Гучков. — Именно благодаря Юденичу армяне Трабзона успели спастись на территории Российской империи. Если бы не он, то жертв было бы намного больше миллиона.

Керенский демонстративно пожал плечами:

— Так тем более. Раз стольким армянам помогли избежать смерти, то их священная обязанность помочь армии с продовольствием, хотя бы за своё спасение от турок. А то не очень хорошо получается. В Петрограде голод, а в Закавказье всего, и с избытком. Долг платежом красен, или вы скажете, что я не прав?

— Хорошо, давайте смягчим для Закавказья требования, но не отменим их полностью, а в Туркестан, может быть, и правда, отправим казаков, — нерешительно спросил князь Львов у Гучкова.

Гучков нахмурился, сдвинул брови и тяжело взглянул на Керенского. В его глазах так и читалось: «Так вот ты какой, товарищ… Керенский». Вслух же он произнес:

— Отправим. Да, думаю, что до восстания не дойдёт. Присмирели азиаты. Любят они силу, а кто сильнее, того и любят. Главное — в Афганистан не лезть, там англичан хватает.

— Ясно. Ну что, Андрей Иванович? — с облегчённым вздохом обратился князь Львов к Шингарёву, — На этом всё? Или ещё что-нибудь осталось?

— Да-да, я заканчиваю. Твёрдые цены на хлеб я предлагаю устанавливать франко-станциями или пристанями в размерах, которые мы утвердим в приложении. А если кто-то будет уклоняться или утаивать, то, как и советует нам министр внутренних дел, мы будем реквизировать хлеб принудительно, с оплатой его стоимости по фиксированной цене.

— А хлеб за чей счёт будет доставляться до станций и пристаней? — спросил Алекс.

— Так франко-станция и франко-пристань и означает, что хлеб доставляется за счёт продавца.

Алекс также в первый раз слышал о подобном, но суть работы этих станций очевидна.

— А вот здесь я бы не согласился. Если государство принудительно закупает хлеб у крестьянина, то и доставлять его до места сбора оно должно само, либо оплачивать его доставку тому же крестьянину. И ему проще будет, и принудительных действий со стороны государства будет меньше. Это нужно донести до крестьян через земства. А лучше всего и вовсе, через газеты. И в них уже рассказать всем, что Временное правительство думает о крестьянах. Но война вносит свою лепту, отчего молодое государство вынужденно так поступать, но взамен готово компенсировать перевозку зерна. Впрочем, это я уже не в своё дело лезу.

Все хмыкнули и покачали головами. Князь Львов позволил себе удивлённо приподнять брови в недоумении от таких познаний Керенского.

— Гм, — опешил от неожиданности Шингарёв, — Но тут будет так, как решит князь Львов.

А тот очевидно колебался, не зная, какое из его решений будет более правильным. Ведь, среди всех министров Керенский выделялся тем, что он был социалистом. Остальные назывались в народе министрами-капиталистами, что в точности и подтверждалось их деятельностью и происхождением. Князь Львов возглавлял до этого Земство, и крестьянский вопрос у него вызывал поддержку, а потому его ответ в пользу Керенского не вызвал удивления ни у кого.

— Я согласен с министром юстиции и МВД.

— Как вам будет угодно, — признал своё поражение Шингарёв.

Но Алекс не собирался останавливаться на достигнутом, раз он уже получил в руки ободранный до невозможности павлиний хвост власти.

— Господин премьер-председатель, я бы хотел предложить вашему вниманию тот факт, что часть зерна идёт на экспорт. Это нужно прекратить, дабы не спровоцировать голод.

Как только его мысль дошла до всех, сразу посыпались комментарии. Первым взвился Милюков.

— У вас всё так просто, господин Керенский, раз и запретили. Так не получится! Потому как мы заключили договор с союзниками о том, что половину своих финансовых обязательств мы компенсируем не деньгами, а зерном, деревом, металлом и прочими товарами по фиксированным ценам.

— Да, — чрезвычайно вежливо отозвался министр финансов Терещенко, — Мы не можем вот так вот просто запретить экспорт. Он и так у нас максимально снижен. Нам необходим приток валюты, фунтов и франков для поддержания нашей экономики и промышленности. Если мы перестанем экспортировать зерно, то англичане потребуют от нас компенсацию кредитов золотом.

А наш золотой запас не настолько огромен, чтобы поддержать на плаву экономику, уже изрядно подорванную затяжной войной. Кроме того, запрет на экспорт может породить весьма своеобразный отпор купеческого сословия. Хлеб будут прятать или уничтожать. Потому я бы попросил вас, Александр Фёдорович, смягчить свою риторику. Мы не можем пойти на такую авантюру. Точнее, нам не позволят это сделать англичане.

Алекс замолчал. Такого отпора он не ожидал, и союзников в этом вопросе у него не оказалось. Впрочем, дело касалось англичан, так что он был не удивлен.

— Нет, так нет, — пожал он плечами и откинулся на спинку стула. Скрывая досаду, Керенский зашуршал бумагами, лежащими перед ним в тонкой серой папке.

В это время оживился Милюков, задав неожиданный вопрос Терещенко.

— Раз мы столкнулись с финансовым вопросом в наших союзнических обязательствах, то почему господин Терещенко ничего не хочет нам сказать по вопросу ратификации итоговой резолюции Парижской экономической конференции тысяча девятьсот шестнадцатого года? Царские министры позорно провалили ратификацию, но свободная от их зловредной деятельности Россия не должна им уподобляться. Союзники настаивают на данной ратификации, не так ли, Михаил Иванович? В этом состоит наш долг.

— Да, — признал Терещенко, — У меня уже был разговор с сэром Бьюкененом и месье Жоржем Палеологом. Они оба терроризируют меня вопросами на эту тему. Но я пока не уполномочен.

— А в чём проблема? — спросил Гучков, — Они наши союзники, значит, мы должны ратифицировать соглашение и всё.

— Дело в том, — Несколько замялся Терещенко, что у меня слишком мало информации. Как бы мы ни доверяли нашим союзникам, есть небольшие сомнения в правильности безоговорочной ратификации этой резолюции.

— А в чём же дело, в чём суть её, Михаил Иванович? — спросил князь Львов.

— Суть в том, что наши союзники хотят в этом договоре обозначить единый таможенный союз после окончания войны, а также создать объединённую франко-русскую комиссию по разработке единых тарифов на русские товары. Также они просят допустить в наши порты английских и французских экспертов для контроля качества наших товаров и выработки тарифов на основании этих экспертиз. Они же будут регулировать свою ценовую политику на них.

Что касается тарифов, то они предлагают нам сделать тройную систему налогообложения. Первая — для союзников, вторая — для всех остальных стран, и третья — для стран, с которыми у России есть торговые договоры. Кроме того, они хотят преимуществ в использовании природных богатств России, а также гарантий закрепления нашего рынка для сбыта своих товаров. Это будет, в основном, касаться товаров, произведённых Францией и Англией, частично Италией. Послевоенная Германия полностью исключена из этого списка, — со вздохом закончил Терещенко, — Конкуренция будет отсутствовать.

— Германия нам враг, мы не должны торговать с ней, — запальчиво закричал Милюков, комментируя слова Терещенко.

Алекс же, с удивлением слушавший министра финансов, невольно поймал себя на очевидной мысли. Так вот оно откуда началось! И ведь всё равно добились наши союзники своего, и не один раз. Так что, нет у нас ни друзей, ни союзников. Одни партнёры. А Россия, как обычно, не тот партнёр, с которым стоит считаться.

— Давайте отложим ратификацию этого соглашения на две недели, — предложил князь Львов. — Мы сейчас не в том положении, чтобы сразу всё одобрять. Надо провести консультации с экономистами и финансистами, а также обратиться за разъяснениями к послам Англии и Франции. Надеюсь, они полностью развеют наши сомнения.

«А как же! Конечно развеют, — с ухмылкой подумал про себя Алекс, — Уж чего-чего, а развеивать и направлять англосаксы умеют, как никто». Керенский отчётливо представил, как это происходит. Неторопливая беседа, уверения в дружбе, обещания и пожимания рук, заключение договоров, которые никто не торопится выполнять. А потом холодный, если не сказать ледяной, взгляд в спину, больше похожий на контрольный выстрел из пистолета.

— Так, наше сегодняшнее заседание оказалось весьма продуктивным, — констатировал князь Львов, — Но у нас ещё не выступал господин Керенский. Видимо, остался нам на десерт, господа. Прошу вас, Александр Фёдорович!

Половина министров скривились на произнесенные слова, не считая возможным скрывать свои эмоции. Видимо, десерт оказывался несколько кислым или горьким. У каждого на это счёт было своё собственное послевкусие.

Алекс собрался, напружинился, словно кобра, готовая резко нанести удар, и начал.

— Как я уже говорил, нами будет реформирована жандармерия, в том числе и железнодорожная. А охранное отделение расформировано. Для борьбы с бандитизмом начнут создаваться специальные отряды милиции, но пока их не из кого формировать. Уже объявлена всеобщая амнистия всех осуждённых до Февральской революции и…

— А что вы будете делать с преступниками, когда они разгуляются? — перебил его Шингарёв.

Алекс замолчал, внимательно глядя на министра земледелия. Сейчас ему предстояло принять мгновенное решение: либо показать себя наглым и наивным простачком, либо наглым и решительным циником. Но нет, время умного и решительного Керенского ещё не пришло.

Он небрежно прошелестел сложенными перед собой бумагами и вытащил из тонкой стопки листок с машинописным текстом. Положив его сверху и обведя всех торжествующе-наивным взглядом, начал читать текст, напечатанный на этой бумаге.

— Господа! Передо мной лежит статья, перепечатанная с газеты «Одесские новости». Надеюсь, её текст сможет вам объяснить моё решение о всеобщей амнистии.

«Поразительные новости!» В Одессе, в кофейне «Саратов» собралось свыше сорока человек представителей разных уголовных профессий. На это собрание были делегированы тюремным комитетом лидеры уголовной среды Григорий Котовский и Арон Кицис. Во вступительной речи перед уголовным собранием Котовский сказал:

«Товарищи, мы посланы из тюремного замка с той целью, чтобы призвать вас, наших товарищей, находящихся на свободе, объединиться с нами в стремлении всемирно содействовать новому строю. Мы наблюдаем переворот не только в государственной жизни, но и в умах. Бывшие наверху — полетели вниз, бывшие в загоне, в подполье — взошли наверх».

Вслед за Котовским выступили и другие уголовные ораторы. Оратор из Петрограда подтвердил, что 75 процентов уголовных действительно хотят бросить своё ремесло, если при новом строе общество пожелает навсегда вычеркнуть их темное прошлое. И в конце статьи резолюция, прошу внимание! Принятая уголовным собранием, в котором они постановляют.

«Низвержение отжившего строя, приведшего нас к положению отщепенцев и пасынков жизни, наполняет нас надеждой на возвращение в ряды полноправных честных граждан, ещё способных принести пользу обновлённой России. Поэтому первый наш земной поклон правительству, вышедшему из народного представительства».

— Вот так вот, господа! И это не Петроград, это Одесса. Одесса-мама, как говорят уголовные. А вы спрашиваете, зачем?

Все потрясённо молчали. Алексу расхотелось рассказывать дальше о своих успехах и неудачах, потому он сразу перешёл к проблемному вопросу.

— Господа, моему министерству нужны деньги, и чем больше, тем лучше.

— Всем нужны деньги, — философски заметил Годнев, который был главой Счётной палаты, то есть государственным контролёром.

— Это несомненно. Но нам нужно защитить жизни наших граждан. Полиция практически уничтожена разгневанным народом, милиция в её нынешнем виде не в состоянии справиться со всеми возникшими проблемами. Нам необходимо формировать новые кадры, увеличивать их количество, а на это нужны деньги, иначе мы рискуем снова свалиться в анархию.

— Слышал бы вас князь Кропоткин, да матросы-кронштадтцы! — поддел Керенского министр просвещения Мануйлов, который сидел до этого всё время молча.

— А я собираюсь с ними встретиться и подискутировать, но всё никак не могу выбраться в Кронштадт, — в тон ответил ему Керенский.

— Да, туда не так просто добраться. Их Совет даже игнорирует Петросовет, — заметил Родичев, министр по делам Финляндии.

— Разберёмся! — бросил в ответ Алекс.

— Я полагаю, что Александр Фёдорович прав. Прошу вас, Михаил Иванович, выделить его министерству деньги в полном объёме, — постановил князь Львов.

— Да, — вдруг вспомнил Терещенко, — Александр Фёдорович предлагает отменить сухой закон, и я склонен поддержать его в этом. Нам не хватает денег, а также необходимо вводить новые налоги. Это чревато ещё большими и худшими потрясениями. Печатный станок мы вынуждены запустить в полной мере, но если мы введём опять государственную монополию на производство и продажу спиртного, то получим в бюджет до тридцати процентов от общего.

— Но это невозможно! — ответствовал обер-прокурор.

— Действительно, это уже чересчур, мы спаиваем народ! — добавил Мануйлов.

— А я считаю, что это меньшее зло из всех возможных, — вступился за своё предложение Алекс, — Где брать деньги на оружие и ведение войны? Насколько я знаю, французы уменьшили нам кредиты и требуют всё больше. В то же время, как сказал господин Милюков, от нас требуют идти в наступление. Каким образом вы собираетесь найти деньги на пулемёты и снаряды? А на портянки солдатам? Они и так устали от войны, не хотят больше воевать, отдавая свои жизни за чуждые им интересы. А вы, господин Гучков, должны знать не понаслышке, что когда солдат одет, обут и накормлен, он воюет гораздо лучше голодного и раздетого.

— Согласен, — нехотя подтвердил Гучков, после чего добавил, — я согласен отменить сухой закон.

— А как остальные? — задал вопрос князь Львов.

Начали голосовать. Восемью голосами против четырёх сухой закон был отменён. Совещание подошло к концу. Председатель Временного правительства встал и объявил, что совещание закончено.

Министры начали подниматься со своих мест, но не спешили расходиться, попутно решая мелкие вопросы, друг с другом. Алекс терпеливо ждал. Выбрав момент, он подошёл к военному министру и спросил:

— Александр Иванович, я хотел бы обратиться к вам с просьбой, — и, не дожидаясь ответа, продолжил, — Мне нужна Петропавловская крепость в качестве арсенала и базы милиции.

Гучков удивился.

— Зачем она вам? Милиции будет от силы тысяча человек на весь город, это мизер для Петропавловки, там в подвалах сосредоточены обширные арсеналы. Это весьма дурная идея, и я не смогу убедить военных в правильности такого решения.

— В Трубецком бастионе находится тюрьма, в ней содержатся арестованные, а за них отвечаю я, а не военное ведомство.

— А вам никто и не запрещает её посещать и содержать там арестованных, но сама крепость — слишком жирный кусок для вашей милиции и для вас лично, господин Керенский, — Гучков насмешливо улыбнулся и отошёл от него.

«Ну, ладно, нет так нет. Я подожду, когда тебя попросят уйти с поста министра. Но неприятно», — глядя вслед Гучкову, досадливо подумал Керенский.

Глава 18. Княжна

"Рискуя показаться смешным, я бы сказал, что великое чувство любви сопровождает истинного революционера. Невозможно представить себе революционера, у которого нет этого чувства.

Страсть нужна для каждого великого дела, а революция требует большой страсти и смелости." Че Геварра

После совещания ничего не хотелось делать. Вот совсем. Захотелось пива, непременно крафтового. Чтобы было тёмное, как вода в стоялом омуте, и горькое, как жизнь пенсионера. В общем, идите вы все на… на Моблан, что в Швейцарии.

В крыле Мариинского дворца, где размещалось министерство юстиции и куда переместилось министерство внутренних дел, царила жёсткая движуха. Носились присяжные поверенные, сидели многочисленные посетители. Те, что поскромнее, сидели с постными и жалобными лицами, что понаглее — возмущённо скандалили. Присяжные поверенные и секретари быстро записывали жалобы, разговаривали со скромными и слушали наглых, обещая скорейшее рассмотрение их дел и претензий.

Алекс быстро прошёл мимо кодлы посетителей, клубящейся вокруг столов юридической консультации, не собираясь ни с кем из них общаться. Совершая обходной манёвр, он не смог учесть подводных камней, а они были. Уже возле стола его личного секретаря и ревизионного порученца Сомова он и натолкнулся на один из этих камней.

— Господин Керенский?! — прозвучал внезапный возглас. Керенский уже взялся за ручку двери, и оказался застигнут врасплох этим обращением. Отвечать не хотелось. Хотелось послать и закрыть дверь с обратной стороны. Мозг требовал отдыха, а не выслушивания жалобы очередного посетителя на мародёрство или насилие.

Но голос был женским и удивительно мелодичным. А в приёмной он, входя, не заметил никого, кроме Сомова. Правда, тот смотрел куда-то в сторону. Туда, куда Керенский не даже бросил взгляда. Держась за ручку двери, Алекс боролся с любопытством и усталостью, не желая поворачиваться к посетительнице.

«Дамочка или мадмуазель? Замужем или разведена, красивая или страшная, толстая или худая, умная или глупая, даст, не даст?» — тысяча мыслей промелькнула в его усталом и взбудораженном разными событиями мозгу.

— Пожалуйста, помогите! — тоненький женский голос открыто умолял. Судя по тембру, он принадлежал довольно юной особе или молодой женщине, сумевшей сохранить звонкий голос, несмотря на годы. (Если не курить и не пить, то легко).

«Ладно, что я, не мужчина, что ли? — решил он, — Не помогу, так пообщаюсь. А то я тут начинаю отвыкать от женщин. Ольга Львовна, к сожалению, положительно не в моем вкусе, да и неловко как-то спать с чужой женщиной, делая вид, что она своя».

И он нехотя повернулся, теша мужское любопытство. Перед глазами предстала девушка небольшого роста, одетая в красивое светло-серое пальто. На её голове красовалась элегантная шапочка с лёгкой чёрной вуалью, а в руках она держала меховую муфту, уже изрядно измятую дрожащими пальцами.

— Господин Керенский?!

— Да, я слушаю вас, любезная барышня…?

— Меня зовут княжна Нина Александровна Оболенская. Мы… Мы попали в ужасное положение, я прошу вас, помогите! Помогите, ради Бога! — и девушка залилась горючими слезами, брызнувшими из её глаз, словно первые капли летнего дождя.

Керенский вздохнул. Эх, опять эти женщины со своими проблемами. А проблема, наверное, в том, что не пускают или не дают пропуск, или нельзя купить чулок. В общем, несерьёзное что-нибудь. Но уже поздно будет отказывать. И он сказал:

— Прошу вас в кабинет, мадмуазель.

Девушка словно только и ждала этих слов: она буквально впорхнула в дверь, галантно придерживаемую Керенским, на ходу вытирая слёзы с личика, прикрытого вуалью. В кабинете Оболенская сразу присела на свободный стул и откинула с лица вуаль, предоставив, наконец, возможность себя рассмотреть.

«Весьма недурственна, и я бы даже сказал, что весьма-весьма», — подумал Алекс, рассматривая нежные девичьи черты, слегка тронутые лёгким румянцем, который красным солнышком сиял на чистой фарфорово-белой коже лица княжны.

— Так вы княжна?

— Да, я княжна Оболенская. Мой папа — генерал-майор Оболенский Александр Николаевич.

— Гм. А какие могут быть у князей Оболенских проблемы? И, тем более, у их дочерей? И каким образом я могу их решить?

Нежные руки княжны тут же затряслись мелкой дрожью, а сама она часто-часто заморгала голубыми, как васильки, глазами.

— Папа на фронте, а мы с мамой и младшей сестрой Саломеей живём в доме одни. Вчера приходили неизвестные люди и предупредили нас, чтобы мы съехали из дома в течение суток. Мы звонили папе, но он не верит, что такое возможно. Пообещал приехать, но это будет нескоро, а мы с мамой и сестрой боимся. Сегодня ночью кто-то выстрелил нам в окно. Это был ужас! Все осколки на полу, гувернантка в истерике. Один дворецкий не боялся, но он уже старый и не сможет нас защитить от этих людей.

— А что за люди?

— Я не знаю, один из них был в солдатской шинели, остальные одеты, как обычные горожане и рабочие. Да, ещё было двое с повязками, которые носит сейчас милиция.

— А почему мама не приехала, а отправила сюда столь молодую девушку, на свой страх и риск?

— Маменька слегла, у неё жар от нервного потрясения. Сестрёнке всего пятнадцать лет. А я не боюсь. Я сразу поняла, что надо к вам ехать. О вас сейчас многие говорят, вы олицетворяете закон и порядок. Я уже давно приехала, но всё никак не могла вас дождаться, — и девушка снова очень быстро захлопала длинными ресницами.

Алекс сначала удивлённо, а затем всё более заинтересовано слушал рассказ молоденькой девицы, которой на вид было не больше двадцати лет, а скорее всего, и того меньше.

Девушка была хороша. Гибкий стан изящно подчёркивало приталенное тонкое шерстяное пальто, а из-под шапочки выбивались завитки тёмных, почти чёрных волос, придавая растрёпанный, но очень милый вид её хозяйке. Длинные чёрные ресницы, которыми она часто хлопала, напоминали движение крыльев бабочки, осторожно приземлявшейся на цветок.

«Дивный цветок! Очень мила, непосредственна и открыта, а эта естественная грация, которой не научишь, и которая идёт от самой природе и веков сознательного отбора. Боже?! О чём я думаю сейчас?» — Керенский мысленно схватился за голову.

Что же это за гостья, почему она свалилась на его голову так рано? Да, княжна была похожа на очень наивную девушку, верящую в добро. Глупенькой Оболенская не была, слишком живым блеском горели её испуганные, но такие привлекательные глаза. Эх, такую бы девушку встретить в своём мире, да лет десять назад, тогда бы ему ничего и не надо было. Всё только ради неё и для неё.

Алекс сел напротив девушки и пристально посмотрел прямо в её глаза. Залитые слезами отчаяния, они с огромной надеждой были направлены на него. Керенский смотрел на неё и чувствовал, как постепенно погружается в эти васильковые глаза. Всё глубже и глубже, пока полностью не затерялся. Как это было восхитительно, растворяться в них, бродить по светлым закоулкам небесной красоты и ни о чём не думать. Не пытаться стать сильнее, богаче, хитрее, а быть просто самим собой. Быть просто самим собой… Самим собой.

Несколько мгновений пролетели незаметно для него, но не для девушки.

— Что с вами? — прошептали красиво очерченные розовые губы.

— А? Что? — вынырнув из омута её глаз, воскликнул Алекс. — я задумался над тем, как вам помочь. Подождите.

Он подошел к телефону, снял трубку и, услышав голос телефонистки, коротко бросил: — Начальника петроградской милиции Крыжановского.

Его соединили через минуту. Крыжановский оказался на месте. Алекс уже успел познакомиться с ним вскользь, после чего сделал очевидный вывод, что архитектура и милиция — это совершенно разные вещи. Что сказывалось и на личном составе милиции, в котором были все, кто захотел там быть. В том числе и те, кому там было совсем не место. Но пока на эту должность Керенскому некого было поставить, а потому, пусть побудет, до поры до времени.

— Дмитрий Андреевич, это Керенский!

— Слушаю вас, Александр Фёдорович!

— У меня тут в кабинете сидит юная и очень испуганная барышня, княжна Оболенская. Она говорит, что какие-то неизвестные пытаются выселить их из дома и уже угрожают насилием. Это переходит всякие рамки, и не только правовые, но и человеческие! Направьте туда сейчас же патруль и разберитесь, насколько это возможно, в чём там дело. Надо оградить наших граждан от бандитизма. Женщины абсолютно беззащитны. И это происходит тогда, когда их отцы и мужья находятся на фронте, это возмутительно!

— Да-да, я всё понял, сейчас же распоряжусь, мы разберёмся сегодня же.

— Вот и хорошо, а я пока успокою барышню и отправлю её под охраной домой, а то уже смеркается, — добавил Керенский, взглянув на закрытое окно. За ним, постепенно сгущаясь, медленно опускалась на Петроград чёрная ночь. Но это был не последний звонок.

Опустив трубку на рычаги и снова подняв её, он снова услышал голос девушки-телефонистки, но уже другой.

— Барышня, соедините меня с Уголовным сыском, да с УГРО, да с Кирпичниковым.

Но Кирпичникова на месте не оказалось. Трубку взял один из его помощников.

— Алло, это Керенский. Нужно разобраться, что за люди пытаются захватить особняк князей Оболенских. Да, который генерал-майор, да этот адрес. Если разберётесь, то предупредите этих вахлаков, кто бы это ни был, что вопрос держит на контроле лично Керенский. Если окажут сопротивление, разрешаю стрелять на поражение. Да, я беру на себя ответственность. Да, это революционная необходимость. Да, вы правильно меня поняли. Разрешаю! — и он резко, с чувством выполненного долга бросил трубку на рычаги. Усевшись с довольным и усталым видом в кресло, Керенский тут же перевёл свой взгляд на юную посетительницу.

Та в это время скомкала в руках белый батистовый платочек, прижала его к губам и смотрела за своим спасителем глазами, блестящими от едва сдерживаемых слёз. Керенский, с трудом подавив в себе желание подойти и вытереть её слёзы, произнёс:

— Ну вот, уважаемая Нина Александровна, я принял меры, чтобы вас оставили в покое и больше не трогали. Надеюсь, что вы больше никогда не услышите об этих людях. Вы довольны?

— Да! — с жаром воскликнула девушка, подскочила к нему, прижала руки к своей груди и принялась его благодарить. Керенский только вздохнул, откровенно любуясь девушкой.

«Эх, где мои семнадцать и симпатичная внешность прожжённого бойфренда?» В этом теле ему было тридцать пять, и внешность у него была совсем не Джареда Лето. Девушку очень хотелось обнять, прижать к своему телу, но…

— Вас отвезут до дома на автомобиле.

— Я вам так благодарна, так благодарна!

— Не стоит. Я заеду к вам на днях, чтобы лично убедиться, что у вас всё в порядке. Возможно, мне будет что спросить у вашей матери. Министерский пост, который я занимаю, очень серьёзен, и мой долг — это помощь в первую очередь горожанам. Революция подняла всю чернь из самых глухих подворотен, бросила их в бой в качестве пешек, а те и рады стараться. Совершив восстание, они никак не могут успокоиться, и вот уже стали заниматься третированием добропорядочных граждан. Я огражу вас и других от их действий. Каждый преступник понесёт за свои проступки самое справедливое наказание.

Девушка не знала, что сказать. А Керенскому эти слова были и не нужны, он чувствовал в своей груди то, что возможно никогда и не чувствовал в своей жизни.

«Вот это да! Неужели я влюбился?» — спросил он сам себя. Такого не может быть после всего того, что я видел в своей прежней жизни и вижу сейчас. Любовь поистине зла: полюбишь не только козла, но и сам козёл способен полюбить. Как же это всё не вовремя! Чужая жена, чужие дети, эта милая девушка, а вокруг кровь, хаос, жесточайшая борьба за власть. Впрочем, а когда было легко?

В школе? Возможно, но вряд ли. В университете? Смотря с чем сравнивать. На работе? Нет, только не там. А дальше виток цинизма только нарастал и ширился. Круглосуточно крутишься, как белка в колесе. А вокруг только проблемы, интриги, рост над собой, повышение квалификации, умение предугадывать действия и так далее. Суета, суета, суета. Лучшая тёлка, лучшая машина, лучшая квартира. И всё мимо, мимо, мимо. Да, вот как-то так.

С трудом он смог очнуться от пришедших в голову тягостных мыслей.

— Владимир! — окрикнул Керенский своего секретаря. Как только в дверь просунулась голова Сомова, Алекс сказал ему:

— Вызови моего второго адъютанта и автомобиль. Надо отвезти княжну домой, пока совсем не потемнело. Справишься?

— Так что тут сложного? — удивлённо спросил Володя. — Вестимо, барышня красивая, а ночью опасно одну-то её отпускать. Не ровен час, нападут.

Оболенская, услышав слова признания её красоты, зарделась как маковый цвет и потупила глазки. Сердце Алекса кольнула ещё большая заноза. Все его знакомые девушки и молодые женщины и не думали краснеть в куда более пикантных ситуациях. Ни мат, ни восхищение отдельными частями их тела не способны были вызвать никакой реакции, кроме мнимого возмущения или набивания себе ещё больше цены. А тут…

Сомов в это время уже скрылся с полученным поручением, и Керенскому представилась редкая возможность пообщаться с юной особой княжеских кровей наедине. Те полчаса, что достались ему пока не приехала машина, показались самыми лучшими в его, казалось бы, хорошей жизни. Но они быстро пролетели.

— Ну, вам пора! — сказал Керенский, когда Сомов доложил о прибытии машины.

— Да, благодарю вас, Александр Федорович, приезжайте к нам. Мама угостит вас чаем и грузинскими сладостями, она у нас грузинская княжна из рода Дадиани.

— Всенепременно. Как только выдастся на то возможность, я обязательно заеду к вам. Возможно, что дня через два-три. И, кстати, вам очень идёт это пальто, и ваши гла…. Эээ, да, вам пора, княжна! До свидания, — оборвал он сам себя. Эта девушка делала его совершенно беспомощным, он даже начал ловить себя на желании делать ей комплименты. Хотелось ухаживать за ней так, как это и было раньше, в классической манере. С цветами, вкусными конфетами. Тортами на знаменательные даты. Целовать ручки, щёчки и только уже совсем перед свадьбой в губки.

Уже провожая княжну, он всё же удостоился чести прикоснуться губами к нежной и тёплой коже на запястье. Выпустив её руку из своей, он смотрел, как она садится в автомобиль и уезжает, увозя с собой его сердце, как бы это пафосно не звучало.

Вечер уже давно наступил, а ехать домой совершенно расхотелось. Работы хватало, и Керенский принялся разбирать завал бумаг, состоящий из докладных записок, отчётов, уведомлений и прочей рутины. Провозившись с ними до позднего вечера, он снова вызвал автомобиль и уехал на нём домой, вместе с первым адъютантом Кованько.

Приехав на квартиру, Алекс по настоянию жены посмотрел на «своих» сыновей, чмокнул в щёчку супругу, на секунду представив, что это щёчка княжны, и завалился спать. Ольга Львовна попыталась сделать слабый намёк на супружеский долг, но он отмёл все её вялые попытки.

— Дорогая, у меня очень много дел, не до любовных утех сейчас, когда революция только набрала ход, — эту фразу он пробормотал уже полусонным голосом и через пару минут заснул крепким сном без сновидений.

В это время, рассказывая матушке о результатах своего визита к министру юстиции, княжна Оболенская думала о нём. Её мама и сестра с неприкрытым интересом слушали подробный рассказ, восхищаясь настойчивостью сестры и дочери.

Вскоре явились люди из милиции, а потом и из созданного УГРО и пообещали, что их больше никто не будет беспокоить. А Ниночка надеялась снова увидеть министра Керенского, ведь он ей обещал и смотрел на неё ТАКИМИ глазами, что каждая уважающая себя незамужняя девушка должна понимать, что так не должны смотреть женатые мужчины. Но ей это внимание нравилось и льстило. Оттого она и хотела вновь увидеть революционного министра. И пускай смотрит на неё также, это ведь не запрещено…

Глава 19. Петропавловская крепость

"Война не на жизнь, а на смерть богатым и прихлебателям, буржуазным интеллигентам… с ними надо расправляться, при малейшем нарушении… В одном месте посадят в тюрьму… В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами… В четвертом — расстреляют на месте… Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт…" В.И. Ленин

Сегодня, двадцать девятого марта тысяча девятьсот семнадцатого года, Алексу Керенскому всё же удалось вырваться не только из цепких лап жены (дочка полковника Генерального штаба, между прочим), но и из министерства.

Ему весьма кстати вспомнился анекдот о Ленине, где тот всем говорил, что он занят. Жене сказал, что идёт на работу, любовнице — что к жене, а на работе, что к любовнице. А сам на чердак, и учиться, учиться, учиться. Этот анекдот он в детстве слышал от своего деда и случайно запомнил его.

Усевшись в автомобиль с двумя вооружёнными до зубов адъютантами, Алекс выехал в сторону Петропавловской крепости. Ехать было недалеко, и автомобиль вскоре прибыл на место.

Коменданта крепости заранее предупредили о приезде высокого гостя телефонным звонком, поэтому Керенского уже с нетерпением ждали у главного входа. Это был подполковник Лисунов Сергей Михайлович. Вытянувшись во фрунт, он приветствовал министра юстиции, приложив руку к зимней папахе.

— Господин министр…, - начал было доклад комендант.

— Товарищ. Обращайтесь ко мне: «товарищ министр юстиции», — оборвал офицера Керенский.

— Есть, товарищ министр. Вверенная мне крепость находится в боеготовом состоянии и выполняет все свои функции по прямому назначению в полном объёме.

— Так, значит, у вас всё хорошо? — заложив правую руку за отворот пальто на груди, спросил его Алекс, не понимая всех этих военных слов.

— Так точно!

— Прекрасно! — Алекс продолжил осматриваться по сторонам, с любопытством разглядывая внутренний двор и здания, расположенные на территории Петропавловской крепости.

— У вас находятся арестованные царедворцы?

— Так точно! Арестованные министры царского правительства, а также жандармские и полицейские чины находятся в тюрьме Трубецкого бастиона.

— Прекрасно. Значит нам туда. Соблаговолите проводить меня лично или дайте пару сопровождающих, я хочу тет-а-тет побеседовать с каждым из заключённых. Естественно, по мере возможности и своих сил.

— Там много заключённых.

— Ничего, предоставьте мне, пожалуйста, их список и комнату, где возможно с ними спокойно переговорить без ненужных свидетелей и лишних ушей. Мне предстоит, помимо специально назначенной для этого комиссии, определить степень их вины. Это нелегкое, но весьма нужное дело.

— Как вам будет угодно.

— Да, чувствую, что здесь я проведу весь день, но это того стоит.

— Тогда прошу вас, товарищ министр.

Вместе с комендантом Петропавловки они бодро зашагали по территории, пока не прибыли к входу в Трубецкой бастион. Войдя в него и перемещаясь по подземным казематам, Алекс невольно насыщался мрачностью помещений политической тюрьмы. Сумрачные тюремные коридоры, ряды многочисленных камер с железными дверями и закрытые глазки навевали очень нехорошие мысли.

Он невольно поёжился. Страшно хотелось сбежать отсюда, лишь бы не видеть тусклого света электрических лампочек, холодной темноты стен, покрытых вечной плесенью, каменного пола, на который стекали капли тёмной воды, не чувствовать во рту затхлый привкус безысходности и отчаяния.

Было очень холодно, на полу отсвечивали потусторонним блеском лужи воды. Из маленьких окошек, расположенных под потолком камер, едва пробивался тусклый солнечный цвет. Обстановка в тюрьме была удручающая, пахло смертью.

Разместившись в комнате для следователей, Керенский стал изучать предоставленный список арестованных, содержащихся в Петропавловской крепости. Перечень был весьма обширным. Здесь были многие царские министры, а также лица из числа аристократии, тем или иным образом связанные с Распутиным. Были и женщины, в частности, фрейлина императрицы графиня Вырубова.

Но его интересовали лишь некоторые из этих узников. Остальные шли постольку поскольку. Судьба заключённых не сильно заботила Керенского, однако и оставлять этих людей в тюрьме для него не было никакого смысла. В конечном итоге он собирался выпустить их всех, но условия освобождения должны были быть для каждого свои.

Ещё раз внимательно просмотрев список, он остановил свой выбор на генерал-майоре Секретёве Павле Ивановиче, бывшем начальнике автомобильных частей императорской армии. Вскоре узника доставили к Керенскому.

Это был крепко сбитый человек, носивший усы вразлёт по последней моде. Вообще, большинство мужчин дореволюционной России имели усы и очень многие бороды. Особенно, если были уже в преклонном или зрелом возрасте. Весь остальной облик генерала не сильно отличался от других представителей военной элиты.

— Присаживайтесь, Павел Иванович, — поприветствовал генерала Алекс Кей.

— Спасибо, я уже и так сижу, — скаламбурил тот.

— Гм, — Александр Федорович не стал поддерживать мрачную шутку, а сразу перешёл к делу.

— Читаю вот ваше личное дело и не совсем понимаю, почему вас арестовали и сопроводили в тюрьму? Вы отказались передавать генералу Хабалову броневики для подавления Февральской революции, что весьма похвально и является неоценимым вкладом в дело революции. Но уже шестнадцатого марта вас арестовали и сопроводили в тюрьму, как же так?

— Ммм, вот и я, сидя в тюрьме, так же как и вы, гадаю, а почему меня господин Керенский, будучи уже министром юстиции, упёк в тюрьму.

Алекс пожал плечами.

— Керенский, с вашего позволения, ещё не пароход, а всего лишь человек, и за всем не уследишь. К тому же, лично я не давал распоряжения о вашем аресте. Помимо меня есть ещё много людей, которые, судя по вашей карьере, хотели бы вам навредить. А у вас всё же были причины отказать генералу Хабалову и, судя по всему, этими причинами было свержение самодержавия. Или я ошибаюсь?

— Нет, вы правы. И как человек, и как министр юстиции. С законом не поспоришь, особенно с тем, который в народе ассоциируют с дышлом.

— Прекрасно! Стало быть, вы признаёте свою вину и связь с Распутиным?

— Стало быть, вы смогли внимательно изучить моё дело?

— Не надо ёрничать, господин генерал. Без сомнения, тут не очень много написано, а я обладаю навыком скорочтения, если это вам о чём-то говорит. Так что мне не составило большого труда почитать про ваши перипетии служебной деятельности. Вас же арестовали за растрату?

— Моей вины ни в чём нет.

— А как же злоупотребления служебным положением?

— А есть доказательства?

— Пока нет, но обязательно будут. Обязательно, Павел Иванович.

Секретёв, не отвечая, натужно закашлялся, захлёбываясь мокротой.

— Камеры Трубецкого бастиона не очень хорошо влияют на здоровье, — заметил Алекс, — Особенно, если в них провести довольно продолжительное время. А кстати, что за конфликт у вас случился с Климентом Ефремовичем Ворошиловым? Что вы не смогли поделить с членом Петросовета и большевиком Ворошиловым?

— Вам это сильно интересно?

— Ну, как вам сказать, не то, чтобы очень сильно, но интересно. Он обратился к Чхеидзе и попросил вас арестовать, как царского ставленника, интригана, растратчика, и человека, активно общавшегося с Распутиным.

— Это частности, вас они не касаются.

— Угу! Да, это частности, но в данный момент они меня касаются.

— Он требовал для себя автомобиль.

— И вы отказали?

— Я не рожаю автомобили, у меня ограниченный парк. Автомобили требуют ухода, и очень дороги в содержании, чтобы возить на них всякую шваль, — вспылил генерал. — Простите, всяких, всплывших на фоне революции негодяев. Социалистов полный Таврический дворец, а машин у меня всего восемь. На всех не напасёшься. Я отказывал людям гораздо выше положения, чем он. Автомобиль предназначен для дела, а не для катаний.

— Вот видите, обстоятельства изменились, и вы теперь сидите не за рулём автомобиля, которым по слухам вы виртуозно владеете, а в камере. Как вам перспектива?

Секретёв промолчал.

— Ясно, я слышал, что арестовывать вас во главе семи солдат вашей же автошколы пришёл писарь Владимир Маяковский.

— Да, — нехотя признал очевидное генерал. — Только не писарь, а чертёжник. Незадолго до этого я вручал ему серебряную медаль «За усердие». В автошколу его просил устроить Максим Горький, я не смог отказать. Что же, поделом мне дураку.

— Да, революция творит чудеса. И вы, выпускник инженерного училища, участник русско-японской, основатель автомобильных войск империи сидите в камере, а ваши бывшие подчинённые с удовольствием вас арестовывают и подхохатывая от осознания своей силы и безнаказанности ведут в тюрьму.

Секретёв, побелел лицом, его глаза с яростью уставились на Керенского.

— Чего вы хотите?

— Я хочу справедливости!

— Это смешно слышать мне, которого несправедливо упекли в тюрьму. Это пафос и больше ничего. Что на самом деле вы хотите?

— Спасти Россию.

Генерал от души рассмеялся. Когда под сводами комнаты дознания утих его громкий смех, Алекс продолжил.

— Не верите? Ваше право. Я не заставляю вас мне верить. Скажем так, в определённый момент интересы Российской империи как государства совпали с моими сугубо личными интересами. В связи с этим, у вас есть шанс освободиться довольно скоро. Освободиться, сбросив с себя эти нелепые и глупые обвинения. Заняться прежней деятельностью на благо своего Отечества. Подумайте!

— С чего бы такая милость?

— Рано или поздно вас всех отсюда освободят, если вы не умрёте от плохого содержания, или к вам не ворвутся пьяные солдаты или матросы и случайно не забьют вас. Потом будет раскаяние, но человека уже не вернуть.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, но есть разные векторы развития событий, а также чаяния людей, чьи интересы могут очень сильно отличаться. Я хочу убрать противоположные векторы и оставить единственный полезный. А для этого мне необходимо восстановить порядок и убрать хаос.

— Но вы же сами его создали!

— Создавали его все, а не я один, — отрезал Керенский. Или вы хотите меня убедить в том, что вы в этом не участвовали?

Генерал промолчал, гневно буравя Керенского светлыми глазами. Он просто не знал, чего ещё ждать от неожиданно прибывшего министра.

— Так вот, для восстановления порядка мне нужны люди. Грамотные люди, а не те, кто только вчера вышел из-за школьной скамьи, либо вернулся из ссылки. Может кто-то другой этого не понимает, но всё решают кадры и верность.

— Верность я вам не обещаю, но если всё вами сказанное имеет отношение к России, то я готов выслушать ваше предложение.

— Мне пока достаточно вашего принципиального согласия на работу со мной.

— На какой должности?

— Я пока не могу вам этого сказать. Всё не так просто, лишь одно я вам могу пообещать: вас освободят через неделю, а может быть и раньше. Вы должны на время исчезнуть из активной жизни, ничем себя не проявляя, но дать знать, где вас можно найти. За это время я подберу для вас должность. Армия сейчас в дичайшем раздрае, и многим генералам я не верю. Вам же должна быть известна поговорка о том, что кто предал один раз, тот предаст и второй.

— Известна, — ответил Секретёв и отвёл взгляд.

— Прекрасно! Тогда вы должны мне дать слово офицера и слово чести в том, что будете работать на меня в случае вашего освобождения.

— Я вам его дам лишь только в том случае, если вы не заставите меня делать то, что позорит меня как офицера и будет использовано против России.

— Хорошо, в таком случае я освобожу вас от вашей клятвы.

— Я согласен.

— Прекрасно! Мы не будем подписывать никаких письменных обязательств, чтобы не дискредитировать друг друга. Ни вам, ни мне это не нужно.

— Я даю вам слово офицера и клянусь своей честью!

— Я принимаю вашу клятву. Может быть, у вас есть какая-либо просьба, пока вы находитесь в заточении?

— Да, если можно, прошу принести мне чернила и бумагу.

— Хорошо, ваша просьба будет исполнена. Уведите арестованного, — крикнул Керенский в закрытую дверь. В дверь постучали. Получив разрешение, вошёл охранник и вывел из комнаты генерала, чтобы снова отвести его в камеру под номером 59.

Глава 20. Жандарм

"Прав был старик-большевик, объяснивший казаку, в чем большевизм. На вопрос казака: а правда ли, что вы, большевики, грабите? — старик ответил: да, мы грабим награбленное."

"Есть сведения, что один броневик, который был у восставших, бежал за город. Принять все меры к задержанию этого броневика." В.И. Ленин

Следующим на «прием» был запланирован Евгений Константинович Климович, генерал-майор и начальник особого отела, занимающегося политическим сыском во всех его проявлениях.

Вскоре привели и его. В комнату для допроса вошёл моложавый подтянутый генерал с круглым лицом, усами вразлёт и твёрдым, умным взглядом человека, много повидавшего и испытавшего. Этот человек знал очень много, в том числе и о Керенском. Скорее всего, он знал даже больше, чем собственно, и сам Алекс.

Под проницательным взглядом вошедшего министр юстиции невольно поёжился. И ему резко расхотелось разговаривать с заключённым, предвидя непростой и, возможно, весьма неприятный разговор. Но встать и уйти, либо попросить охранника увести заключённого, было бы трусостью и малодушием. А этим Алекс не страдал, в отличие от прежнего Керенского.

— Евгений Константинович, вы, я так полагаю, знаете меня по долгу службы.

— Да, наслышан. С какой целью вы меня вызвали к себе?

Алекс помахал неопределённо перед собой правою рукою.

— Я вас вызвал посоветоваться.

— Что? Посоветоваться со мной. Это интересно.

— Ну, вот видите, я смог вас удивить, что весьма непросто, учитывая, в какой должности вы до этого были.

— И в чём же вы намерены со мною посоветоваться?

— Я хотел бы, чтобы вы рассказали, все, что обо мне знаете.

— Да? И зачем вам это? Вы хотите сразу после этого избавиться от меня? Вы считаете меня дураком?

— Нет, я не буду перед вами кривляться, если вы подумали об этом, но хотелось бы узнать от вас о своих пороках. Взгляд, так сказать, со стороны. Я знаю, что я порядочная сволочь в ваших глазах, но политическая жизнь не даёт ни одного шанса тем, кто не в состоянии быть гибким и изворотливым во многих вопросах. Хочешь жить, умей вертеться, как говорится в известной народной пословице. А уж среда социалистов — это тот ещё серпентарий. Да и ваша организация не менее сложна. Впрочем, я хотел бы узнать о вашей информированности относительно меня. Обещаю, что для вас это не будет иметь никаких последствий.

Всё это время Климович заинтересованно смотрел на собеседника усталыми от заключения взглядом.

— То есть, вы хотите от меня узнать о себе?

— Да, и как можно больше. А убивать вас мне нет никакого смысла. Проще оставить вас гнить в этой тюрьме. Ведь за вас никто не заступится. Сейчас все озабочены своею судьбой. А те, кто мог бы это сделать, утеряли всякое влияние, которое имели, и вы это прекрасно знаете.

— Ясно. Не знаю, зачем это вам надо, но хорошо. Мне действительно уже не будет хуже, чем есть, и я не собираюсь у вас просить своего освобождения. Это для меня неприемлемо. Слушайте.

— Вы масон и состоите в ложе Великого Востока России довольно долго, ещё с шестого года, одно время были даже её секретарём. У вас обширные связи с эсерами. Есть связи с французской Женераль Сюрте, а через неё и с английской разведкой. Вы неплохой адвокат и оратор. По человеческим качествам, вы неразборчивы в методах, лживы, себялюбивы до психического расстройства.

Ещё задолго до начала мировой войны вы прославились в эсеровских кругах истериками по поводу убийства царя: "Почему до сих пор не уничтожен Николай! Это безобразие, позор!" — вот ваши слова. А политическая деятельность, по отзывам ваших одноклассников, началась задолго до вашего взросления. Еще будучи учеником младших классов в ташкентской гимназии, вы составили список гимназистов для организованного избиения соседнего класса.

Вам убить человека — как чаю выпить, только сделаете вы это чужими руками. Вы как гиена. Много кричите про справедливость, но быстро сожрете слабого или больного. Вот такой вы человек, простите за некоторые скотские слова. Тюрьма очень хорошо помогает любому человеку оскотиниться. Я держусь, но вы сами просили начистоту, так вот, извольте…

Алекс Керенский неподвижно сидел, онемев от морального шока. Только что он узнал о себе любимом очень многое, если не всё. Что же, с такой репутацией только диктатором и становиться, а он ещё думал и сомневался. А тут всё очевидно. Эсеры сплошь террористы, на их руках крови больше всего, чему тут удивляться. А генерал молодец, взял и вылил на него всю правду, которая больше похожа на ведро с отходами, как в привокзальном общественном туалете.

В комнате для следственных действий повисло тягостное молчание. Керенский размышлял над полученной информацией, не зная, что ответить. А Климович уже жалел, что позволил себе опуститься до уровня человека, сидевшего перед ним. «Низко, как это низко, — корил он себя, — Зачем я прибегал к таким выражениям, это недостойно дворянина».

Наконец Керенский, шокированный полученной информацией, обдумал всё, что услышал. После чего сделал неочевидный для многих вывод. А генерал честен, прямолинеен и не трус! Такие ему и нужны. А уж шакалов он и так найдёт, людишек с мелкими душонками во все времена и во всех эпохах было хоть отбавляй.

— Прекрасно! Я столько нового узнал о себе. А вы, генерал, абсолютно лишены инстинкта самосохранения.

— Зато я обладаю, в отличие от вас, честью мундира и личным достоинством.

— Весьма похвально. Я рад за вас. Просто прекрасно!

Керенский не выдержал, вскочил со стула, прикрученного болтами к каменному полу, и принялся ходить взад-вперёд, как разъярённый тигр в клетке. Он пытался найти слова, чтобы уесть своего оппонента, но так и не смог их подобрать.

Этот генерал был умнее, образованнее и честнее его. Разговаривая с подобными людьми, Алексу не хотелось опускаться на уровень быдла, оскорбляя в ответ. Да и чем его можно было оскорбить? Обозвать? Но генерала и так посадили в тюрьму, а все оскорбления ни на грош не могли ухудшить его положение. Это только подтвердило бы его репутацию, которую сейчас и озвучил Климович.

— Прекрасно! Вы весьма доходчиво охарактеризовали меня как личность, а, кроме того, осветили многие аспекты моей политической деятельности. Вы во многом правы, но дело в том, что сейчас допрашиваю вас я, а не вы. И это очень многое меняет. Я хотел бы узнать, готовы ли вы служить России?

— Гм, под Россией вы подразумеваете себя?

— Скажем так, я тот, кем вы меня охарактеризовали, но другие ещё хуже, и вы прекрасно об этом знаете. Если у меня есть понимание куда идти, то у всех остальных лишь желание власти и денег, больше ничего. Что касается меня, то мои цели несколько изменились. Две недели назад меня сбила лошадь, я получил хорошую встряску и, несмотря на то, что это выглядит смешно, но я изменил свой взгляд на многие вопросы. Я предлагаю вам освобождение и работу на будущее России.

— Я не связываю с вами будущее России.

— Вы правы, раньше и я бы не стал связывать с собой будущее России, но, как я вам и говорил, многое изменилось за две недели. Мне нужны люди, у которых в России не осталось ни одного шанса на возвращение прежней власти.

— Вы стали монархистом?

— Нет, но и убивать императора мне тоже нет никакой необходимости, хотя убить его хотят многие другие. Этот вопрос меня совершенно не интересует. Его судьба пока не определена, и не мною она будет изменена. Меня волнует другое, я хочу предложить вам работу.

— Интересно, какую?

— Какую? Хороший вопрос! Вы лучше меня знаете, что страна погрязла в хаосе, армия медленно разваливается, но пока у меня нет на это никаких рычагов влияния. В настоящее время я совмещаю посты министра юстиции и министра внутренних дел. В Петрограде каждый день происходят грабежи, бандитские нападения, и всё это происходит даже днём. Все преступники выпущены из тюрем, поэтому теперь предстоит работа с нуля над созданием порядка и торжества революционного закона. Мне нужны люди. Я предлагаю вам свободу в обмен на согласие работать во вновь создаваемой структуре.

— Я не буду служить у вас!

— Послушайте! — Керенский резко остановился. — Вы не понимаете. Я терял сознание, лежал в коме, и я видел будущее, оно страшно. Я в эмиграции, вы и вам подобные убиты, либо также в эмиграции. Страна залита кровью красного террора, дворянское сословие полностью уничтожено, вокруг творится вакханалия социалистов. Даже во сне я испугался содеянного.

— Не верю я в вещие сны, а тем более, в ваши!

— Да мне плевать, во что вы верите! — сорвался Алекс. — Не думаете вы, что будет дальше, а я знаю, я чувствую. Русский народ сорвался с цепи, а вслед за ним и все националисты окраин. Будет страшный красный террор, или вы убеждены в другом? Тогда я вас разочарую, он будет. Я же не хочу этого, я хочу сохранить Российскую империю. Пусть она уменьшится, это неизбежно в новых условиях, но мы сможем сохранить многое из того, что по праву завоевали. Неужели вам не жалко пролитой русской крови на фронтах империалистической войны? А в случае развала армии нам грозит потеря всего. Мы продадим свою кровь за понюшку табака и потеряем всё, заново создавая с великим трудом, и снова потеряем. Вы не понимаете этого, никто этого не понимает! Все погрязли в мышиной возне и борьбе за власть, но никто не поймёт, что на самом деле происходит. Никто! Я тоже буду бороться за власть, буду бороться за это с другими силами, с другими партиями. Буду бороться до конца.

— Все вы одинаковы.

— Нет, не все. Раньше я хотел уничтожить Николая II, а сейчас я склоняюсь к тому, чтобы дать ему возможность выжить.

— Вы знаете о планах насчёт него?

— Нет, не знаю, но, к сожалению, слишком много людей желают его смерти, а я уже нет. Кто-то считает его сатрапом, кто-то — безвольным дураком, а кто-то — пережитком прошлого. Соглашайтесь на моё предложение, другие ещё хуже.

— Нет.

— Послушайте, я плохо знаю историю, но вас не выпустят отсюда без моего разрешения. Точнее, даже если я буду не против, никто не будет ходатайствовать о вашем освобождении. Вы никому не нужны, а если победят другие силы, то вас расстреляют буквально здесь. И ваш труп, в лучшем случае, спустят в Неву. Мне и так предстоит выслушать в случае вашего освобождения множество неприятных слов, и я рискую получить вотум недоверия в связи с этим. Я рискую, но мой риск должен быть обоснован. Через несколько дней в столицу прибывают лидеры всех ведущих партий. Чернов, Ленин, Мартов и множество других, а также небезызвестный вам Борис Савинков. И тогда я буду бессилен что-либо предпринять.

— Что вы хотите мне предложить?

— Создание неофициальной организации, а может, и не одной. Название её уже есть, но я не вижу смысла его озвучивать. Кроме того, она будет полуподпольной. И будет таковой, пока я не смогу приобрести большего влияния, иначе я проиграю. Это может произойти, в основном, из-за вашей противоречивой фигуры, но не только вашей. Вы же понимаете, что всё решается буквально в одну минуту. Гнев народа страшен, однако со мной у вас есть шанс спасти наше государство. Я знаю, как это сделать, солдаты пойдут за мной, а вот за вами — НЕТ! И вы это отлично должны понимать.

— Я понял вас. Вам нужен только я?

— Нет, многие, и желательно жандармские офицеры или полицейские. С армейскими офицерами я разберусь позже, а пока мне нужны люди, не предавшие Николая II, не связанные с разведками Англии и Франции.

— Но вы же сами с ними связаны?

— И что? Неужели вы думаете, что я смогу быстро соскочить с их крючка? Это нереально, но поверьте, я выкручусь, а вместе со мной и вы, и ваши люди. Мне крайне необходимы ваши связи.

— В случае моего согласия вы выпустите из тюрьмы моего товарища по несчастью?

— Кто это?

— Это глава Департамента полиции генерал-майор Валентин Николаевич Брюн-де-Сент-Гипполит.

— Не знаю о ком вы говорите, но выпущу.

— Вы не догадываетесь?

— Да, я же говорил вам уже, — с явным раздражением воскликнул Керенский, — меня сшибла лошадь. Перелом ребра, сотрясение мозга, я стал видеть вещие сны и забыл некоторые моменты из своей жизни. Но не обольщайтесь, забыл я немного.

— Какая умная лошадь! Я бы назвал её «Золотым копытцем».

— Хватит иронизировать, господин генерал! — взорвался Алекс, уже уставший от долгой беседы и общей тяжёлой атмосферы тюрьмы, — Мне надоело вас уговаривать. Идите обратно в свою камеру, сидите там, в темноте и сырости. Изображайте из себя невинную жертву, а мне предоставьте бороться за власть одному. Мне не нужны морализаторские терзания, мне нужны люди действия. Не хотите вы, я найду других. Пусть это будут гады, уголовники, моральные уроды, но они будут делать нужную мне работу. Пусть и невольно, по моим приказам, но я сохраню Империю. Не для вас, и не для них, а для себя и тех, кто не понимает, что происходит вокруг.

Генерал молча смотрел на то, как бесится перед ним Керенский, а потом неожиданно заговорил.

— А вот теперь я вам верю.

Керенский остановился посередине тюремной комнаты.

— Что? Вы серьёзно?

— Да, но кроме меня вы освободите и тех людей, на которых я вам укажу.

— Хорошо, но вы понимаете, что это будет нелегко, и меня будет ждать за это расплата? А вы можете отказаться.

— Понимаю, но вы выкрутитесь, я в вас верю.

— Хорошо, после освобождения вы уйдёте в подполье вместе со своими людьми. Какое-то время будете жить за свой счёт, а потом я свяжусь с вами. Пока же вы останетесь в камере. Да, и если вы расскажете о нашем с вами разговоре, то я откажусь от своих слов, а вам всё равно никто не поверит. Вы должны это понимать. Я политический шакал, гиена, как вы сказали, но я умею играть в эти игры, и даже у зверей есть понятие, пусть не Родины, но стаи. А эти люди, мои коллеги, не знают, что творят и окажутся, в конечном счете, без последних штанов.

— Эх, — вздохнул Климович, — Я бы с вами поспорил, но вы сейчас не шакал, а потому я согласен. Но у меня нет денег даже на жизнь, так получилось.

— Что? Деньги у вас будут, на первое время пятьсот рублей, а там вы уведомите меня, когда они закончатся. Вы даёте мне слово, что после освобождения не исчезните в неизвестном направлении или предадите меня?

— Слово офицера и клянусь честью.

— Я слишком доверчив. Слово офицера звучит весомо, но что вам мешает его изменить?

— Вы меня оскорбляете этими словами. Да, я жандарм. Реакционер по вашему, монархист, держиморда, защитник самодержавия и ещё с десяток эпитетов, кои не могу даже здесь озвучить. Уж слишком они паскудны по своей сути. Но это не значит, что у меня нет чести. Не надо сравнивать меня с офицерами ускоренных курсов. Я закончил кадетский корпус и Павловское военное училище. Я потомственный дворянин древнего рода. Я не продаю Родину и не продал Государя. Если я вам дал слово чести. Я выполню его или умру. Я боролся с вашими коллегами до конца. В меня кидали бомбу, но не смогли убить, лишь изранив ногу. Я ненавижу вас и всех остальных. Но видит Бог! Вы сами пришли ко мне. Я вижу, что произошло с империей и императором и я не могу остаться в стороне от этого. И потому я нашёл в себе силы дать вам слово, и я его выполню.

— Хорошо! Вы меня убедили, и я вам верю. Ждите, когда вас освободят, и готовьтесь к напряжённой работе на благо нашего с вами Отечества, — после этой фразы Алекс крикнул охранника.

— Уведите! — сказал он появившемуся на крик тюремному надзирателю, после чего устало присел за стол. Сил разговаривать с другими заключёнными просто не было. Взглянув на карманные часы, он увидел, что уже было два часа пополудни. В животе заурчало.

«А не напроситься ли мне на обед? Заодно и отдохну, а после него приступлю с новыми силами к новой вербовке. Решено!», — и, вызвав охранника, он отправился к коменданту, который любезно пригласил его в столовую попробовать солдатской каши.

Глава 21. Вырубова

"Ошибка думать, что революция ожесточает народ против только высших классов. Она вообще ожесточает, снимает тонкую организацию гуманных нравов, прививаемую культурой." Михаил Меньшиков

"Революционная партия тем дурна, что нагремит больше, чем результат стоит, нальет крови гораздо больше, чем стоит вся полученная выгода. (Впрочем, кровь у них дешева.)" Федор Достоевский

"Такая огромная и богатейшая страна [Россия] в руках дерущихся дикарей — и никто не смирит это животное! Какая гнусность!.. Наука, искусство, техника, всякая мало-мальски человеческая, трудовая, что-либо творящая жизнь — все прихлопнуто, все издохло. Да, даром это не пройдет." Иван Бунин

Комендант крепости подполковник Лисунов привёл Керенского сначала к себе в кабинет. Но услышав желание министра посетить солдатскую столовую, не стал спорить, а направился с ним прямиком туда, где уже обедала одна из рот. Место для приема пищи представляло собой довольно просторное помещение, уставленное длинными столами. Все столы были покрыты не первой свежести фабричными, но уже изрядно замахрившимися, скатертями.

За столами на табуретах сидели солдаты и усиленно стучали деревянными ложками по железным мискам. Керенский окинул взглядом обедающих и громко пожелал им приятного аппетита.

Солдаты удивились и вразнобой поблагодарили его.

— А не разрешите ли вы мне с вами отведать солдатской каши, товарищи солдаты?

— А то, как же, конечно, господин министр, — сразу заговорили с нескольких сторон.

— А вот сюда пожалуйте, здесь не так грязно, — смахнув крошки с угла стола, проговорил один из солдат, возрастом далеко за тридцать. — Присаживайтесь! Сейчас Акишка, наш повар, мигом каши вам принесёт.

— Акишка, дуй быстрее сюда. Министр будет проверять твою стряпню, да смотри, не отрави, а то расстреляют тебя, как контрреволюционера-отравителя, — не смешно пошутил старый солдат.

Керенский уселся на предложенное ему место. Вскоре прибежал молодой солдат, с лоснящимися от пищевого жира голыми руками. Он принёс с собой котелок с пшённой кашей и отдельно небольшую ёмкость с очень жидким мясным соусом, в котором, словно корабли, плавали хрящи и маленькие кусочки сала.

Наложив себе в тарелку каши и плеснув на неё соусом, Керенский принялся за еду под пристальным взглядом пары десятков глаз. Несмотря на худшие ожидания, каша оказалась неплоха. Уж намного лучше той, которую он ел в Российской армии, в своё время. Он был голоден и с аппетитом уминал солдатскую еду, заедая её чёрствым чёрным хлебом.

— Чая нет, товарищ министр, — обратился к нему старый солдат. Мы пьём кипяток, настоянный на травах и хвое. Кидаем туда всё подряд, взваром его называем. Будете?

— Если его пить можно, то буду.

— Ага, Акишка, давай, мигом!

Вскоре подоспел и чай, оказавшийся бурдой непонятного тёмного цвета, по вкусу действительно напоминающий отвар лекарственных трав. В жидкости было немного сахара, он и смягчал отвратительный вкус и горчину взвара.

— А что, больше вы ничего и не едите, кроме пшёнки? — осведомился Керенский у пожилого солдата.

— Как же, не едим. У нас и гороховая каша бывает, и корюшку ловим, и всякую другую рыбу. Уху с неё варим, да жарим помаленьку. А то и сахар подвезут, тогда сладкие чаи гоняем. Бывает и ещё чего. На складе разные продукты есть, но не всё нам дают.

— Ну, так, товарищи, вы хоть сытые, а рабочие подчас голодают. Детей нечем кормить, дороговизна.

— Так понятно, но вы, чай, должны народу помочь.

— Должен и буду помогать. Никак иначе. Царь со своими министрами не смог, а я смогу, товарищи. Вот только власти у меня нет на это. Но ничего. Сейчас порядок наведём, разбои прекратим, грабежи. И за продовольствие возьмусь, не сомневайтесь, товарищи. Революция победила, наша дело правое. Свободная Россия будет идти вперёд.

— Так за чем же дело стоит. Ежели вы за народ, так разве мы не поддержим народного министра. А, народ? — обратился старый унтер к окружающим.

— Поможем, как не помочь? Глотки будем рвать всем, но своего добьёмся, — послышались крики со всех сторон.

Подбодрённый этими словами, Керенский стал дальше декларировать свою программу. Он ещё долго нёс революционную околесицу присутствующим, не замечая, как столовая, полупустая до этого, всё больше наполнялась солдатами. А они всё подходили и подходили, слушая его пламенную речь, раскрыв рты.

А Керенский уже вошёл в революционный раж, сыпля, как из пулемёта, незнакомыми и умными словами, смысла которых солдаты не понимали, но верили в них, как в Бога. Замолчал он только тогда, когда в горле окончательно пересохло, а от выпитого взвара стало дурно. Окончив свою речь, он несколько минут слушал аплодисменты и радостные крики. В порыве чувств его даже хотели взять на руки и подбросить вверх, но низкие потолки удержали солдат от этого необдуманного шага.

Выходил Керенский из столовой в приподнятом настроении, провожаемый задумчивым комендантом. Войдя в комнату для допросов, он вызвал на допрос следующего арестанта, чтобы продолжить вербовку в свои ряды людей, которые многое умели и ещё больше знали. Правда, эти люди не собирались и совершенно не хотели работать на тех, кто отправил их сюда. Но всё в этой жизни решаемо. Ничто человеческое не чуждо и царским сановникам. Страх, ненависть, надежда — вот три кита, на которые ставил Керенский черепаху своей политики.

Следующим в очереди на беседу ожидался начальник дворцовой охраны императора генерал-майор Спиридович Александр Иванович. И через несколько минут в комнату для допросов ввели моложавого, горделивого, несмотря на тюремные условия, генерала.

— Прошу вас, Александр Иванович, — обратился к нему Керенский, — в вашем распоряжении этот железный стул. Вы-то привыкли больше к кожаным, теперь приходится отвыкать.

— Ваши аналогии неуместны, господин Керенский.

— Товарищ Керенский, прошу вас заметить.

— Мне всё равно, как вы себя называете, для меня вы не товарищ.

— Ваше право, а теперь я бы хотел допросить вас. У меня, правда, нет такого опыта, как у вас, но когда-то же надо учиться.

— Для чего вы меня вызвали?

— Хочу предложить вам новое место работы.

— Я не нуждаюсь в новом месте, я монархист и моё место возле императора.

— Вы же были начальником дворцовой охраны?

— Да, был.

— А потом стали Ялтинским губернатором.

— Да.

— А зачем прибыли в Петроград после Февральской революции? Вас же намеренно отдалили от персоны императора.

— Я хотел спасти Николая II. И меня никто не удалял от него.

— Ну и как, спасли?

— Вы не имеете права так со мной общаться, я офицер, я генерал.

— А я министр, в том числе, министерства внутренних дел, в моих руках власть, и это я сейчас решаю, что делать с вами.

— Решайте тогда побыстрее.

— Прекрасно! Мне нужен человек, который сможет убедить императора в том, чтобы он помог Временному правительству своими личными сбережениями, а мы в ответ на это предпримем все усилия, чтобы сохранить ему жизнь и позволим покинуть страну. Это будет касаться не только его семьи, но и всех многочисленных родственников. В противном случае, несмотря на все принимаемые нами меры, ни я, ни кто-либо другой не смогут ему ничего гарантировать.

— Вы шантажируете меня, а через меня и царя? Это мерзко.

— С чего бы? Мне нет никакого смысла вас шантажировать. Это правда. Со дня на день мы ожидаем приезда многочисленных революционеров, и я не думаю, что с их прибытием участь Николая II станет лучше и легче. Возможно, для вас не будет секретом, что вся верхушка генералитета жаждала отстранения царя, вплоть до его убийства. И это непреложный факт. А чего же вы хотите от профессиональных революционеров, пострадавших от самодержавия, всю жизнь с ним боровшихся. Они ненавидят царя, особенно Ленин. Да и другие не лучше, в том числе, мои коллеги эсеры.

Если вы не согласитесь сотрудничать со мной, то я ничем не смогу помочь Николаю II. Абсолютно ничем. У меня в руках не так много власти, как мне бы этого хотелось. Сейчас вся власть у Петросовета. В нём решается всё коллегиально, а не по моему слову, несмотря на то, что я являюсь заместителем его председателя. Увы…

— Что бы вы мне не говорили, я вам не верю. Вы задумали чудовищную провокацию, в которой мне отведена строго определённая роль.

— Это не так, — пытался убедить его Керенский. — Я готов вас освободить, но с условиями. И если вы приведёте гарантии, что не нарушите нашего джентльменского соглашения. В противном случае, вы останетесь гнить в тюрьме.

— Я вам ещё раз повторяю, что я не верю вам и не пойду на сделку со своей совестью. Можете сгноить меня в тюрьме, но я не пойду на сговор с вами.

— Прекрасно. То есть, это ваше окончательное решение?

— Да.

— Ну, что же, тогда не смею вас задерживать. Надеюсь, что мы с вами ещё встретимся и возможно, что под влиянием новых обстоятельств вы кардинально измените своё решение.

Спиридовича увели.

«Не получилось, а жаль, — подумал Алекс. А было бы неплохо через этого человека вести диалог с императором. Ни с Хмурым императором, не с Императором из стали или железа. А с обычным реальным императором Николаем II. Ну, да попытка, ещё не пытка. Кто-то там у нас остался? Генерал Реннекампф! Старый вояка, генерал от кавалерии, неугодный нынешним заговорщикам. Тоже, наверное, будет кочевряжиться, как сдобный пряник».

Посмотрев в его анкету, Керенский сам для себя уточнил: «Нет, пожалуй, состояние сдобного пряника сей достойный муж уже миновал. Скорее, он успел превратиться в сдобный сухарь. А учитывая большую влажность тюремных подземелий Петропавловской крепости, то и в размокший чёрствый сухарь».

— Приведите ко мне генерала Ренненкампфа и графиню Вырубову Анну.

Через двадцать минут привели сначала генерала, а вслед за ним и графиню. Керенский вышел из допросной комнаты в коридор проветриться, когда ему доложили, что оба арестанта доставлены.

— Женщины, вперёд! — сказал он, показав измождённой и бледной донельзя женщине рукой в сторону раскрытой двери.

— И в любви, и при расстреле женщинам нужно всегда уступать место! — решил он блеснуть чёрным юмором перед невольными зрителями.

От его слов Вырубова, и так едва державшаяся на ногах, пошатнулась и чуть не упала, успев схватиться за ручку двери.

— Спокойно, графиня, вам ещё сидеть и сидеть в тюрьме. Никто не жаждет вашей смерти, вы ещё сможете рассказать о своём друге Гришке Распутине, а также о других своих связях, не делающих вам чести.

— Прекратите этот балаган, господин министр, — попробовал урезонить Керенского небольшого роста генерал, с длинными роскошными усами. — Перед вами фрейлина и больная женщина.

Но Керенскому приходилось до конца играть свою роль. Именно из-за этого он и вышел в коридор, в котором находились три солдата-охранника, унтер, их начальник и ещё два любопытствующих обитателя Петропавловского гарнизона. Публику надобно было развлекать и информировать о непреклонности и суровости министра юстиции. Ведь он не должен давать спуску приспешникам самодержавия. А потому…

— Графиня, вы подозреваетесь в шпионаже и предательстве. И я намерен лично в этом разобраться. Прошу вас зайти в комнату.

Вырубова, тяжело опираясь на палочку из-за перелома ноги, полученного в железнодорожной катастрофе, молча вошла в комнату, дрожа мелкой дрожью. Ренненкампф остался стоять в коридоре, до боли сжимая кулаки и находясь под конвоем трёх солдат и унтера, грозно блестевших на него глазами в темноте. Но что он мог поделать сейчас?

— Ну, что же, мадам шпионка, вот и пришла к вам расплата. Революция не прощает сатрапам их подлых дел.

— В чём вы меня обвиняете? — дрожащим голосом спросила Вырубова.

— Как в чём, я же уже озвучил. Вы обвиняетесь в шпионаже в пользу Германии и в помощи Гришке Распутину, что впоследствии привело к развалу армии и нашим поражениям на фронте.

— Это чудовищно несправедливое обвинение! Я была медсестрой в госпитале и ухаживала за ранеными, как вы смеете меня обвинять в подобном. На деньги от страховки я создала госпиталь для инвалидов. Я отдала сто тысяч полученных мною рублей на это. Где же благодарность, ведь я же, я же…

Женщина залилась горькими слезами, но смогла взять себя в руки и продолжила.

— Предъявите мне доказательства моего предательства. Это всё выдумки Пуришкевича и ему подобных. Это они злословят и обвиняют, чтобы скрыть свои связи с немцами. Они берут деньги и у англичан, и у французов, и у немцев. Я не могу это доказать, но знаю не понаслышке. Именно они являются агентами иностранных разведок, и ещё неизвестно, к чему приведут они Россию.

— К интервенции.

— Что? Что вы сказали?

— Потеря Российской империей своей государственности может привести только к интервенции и распаду на мелкие государственные образования. Вот к чему могут привести необдуманные действия отдельных господ или революционеров.

— Вы это серьёзно?

— Абсолютно. Но мне нужно знать, насколько вы были связаны с Распутиным и насколько сильно он влиял на самодержца и императрицу.

— Господин министр, я всего лишь фрейлина и не лезла в государственные вопросы, но если Распутин и имел какое-то влияние на императрицу, то на принятие императором государственных решений не влияли ни он, ни она. Это всё досужие вымыслы тёмной толпы. Кругом один обман и предательство. Царь не был безвольной марионеткой в чужих руках. И я знаю, кто распространял об этом слухи. Всё влияние императрицы касалось только семейных дел и никогда государственных, хотя она и пыталась.

— Вот видите, она склоняла императора к предательству интересов Российской империи и к сепаратному миру с Германией.

— Вы ошибаетесь. Боже, как же вы ошибаетесь!

— Все представители Гессен-Дармштадской династии ненавидят прусскую династию Гогенцоллернов, а уж Вильгельма, так тем более. Для Аликс просто немыслимо было предать Россию. И для чего это было ей нужно? Ну, подумайте, для чего? Деньги? Власть? Родственники? Влияние? И это всё нужно было императрице Российской империи? Это смешно! Вот вы бы на её месте так бы поступили?

Керенский пожал плечами. Вас, богатых, не понять. Но слова Вырубовой заставили его задуматься. А и в действительности, на кой это надо женщине, которая всем обеспечена?

Пылко произнеся свою речь, и не выдержав накала эмоций, бывшая фрейлина вновь заплакала, и теперь Керенский видел перед собой обыкновенную женщину, причём даже не очень старую (всего 33 года). Измождённую, много повидавшую, крутившуюся в самых высших кругах, но не пытавшуюся что-то доказать ему. Она действительно говорила правду и это чувствовалось. А в её личном деле было указано, что она девственница (что было подтверждено гинекологом, специально вызванным комиссией в тюрьму). А ведь молва приписывала ей просто невозможный разврат.

— Тогда кому нужно было распространять эту информацию об императрице?

Женщина прекратила плакать, стерев с лица слёзы ладонями.

— А вы не догадываетесь? Впрочем, вы-то всегда были за свержение самодержавия. Кругом предательство. Предательство Великих князей, предательство генералов. Эти двое, Алексеев и Рузский… Император им доверял, а они отстранили его от управления армией. Они его предали и подписали за него карандашом манифест.

— Гм, мадам, вы очень складно врёте. А кто тогда составлял манифест, как не он?

— Акт отречения составлял камергер Николай Базили, по акту генерала Алексеева. Текст акта написан на телеграфных бланках и подписан обычным карандашом, как это возможно? В ставке были Гучков и Шульгин, они уговаривали императора отречься, но он отказался. А потом, потом оказалось, что уже есть манифест и под ним стоит подпись Николая II. Они подделали её карандашом. Даже не ручкой, карандашом! Он никогда бы не подписал свое отречение карандашом и на каких-то обрывках телеграфных бланков. В его собственном поезде всегда была гербовая бумага, чернила, перьевые ручки. Гербовая печать, наконец. Предатели, все предали царя. Дешёвки! Все, кто клялся ему в верности, кто лебезил перед ним, кто жил его властью. ВСЕ!

Даже Пуришкевич, лидер черносотенного «Союза русского народа». Он же был монархистом, как и Шульгин. И что? Они предали его, Иуды. За что? За что они так с ним поступили? Провокаторы, провокаторы, они уничтожили всё, они уничтожили его веру. Они испохабили своими действиями даже название — «Союз русского народа». Я видела императора последний раз в Царском селе, после того, как его арестовал Лавр Корнилов. Он вышел ко мне. Боже! Если у вас есть хотя бы капля совести, поверьте мне.

Ко мне вышел уже не человек, а его оболочка, он потерял себя. Вот что значит, когда тебя предали все, кто мог. А те немногие, что остались верны своему императору, были далеко от него, их намеренно удалили. Это был заговор. Боже, его спокойные ореховые глаза превратились в безжизненные стекляшки какого-то жёлтого цвета. Что будет с ним, что будет с его детьми?

«Расстреляют! — мрачно подумал Керенский. А трупы сбросят в шахту. Расстреляют всех великих князей, кто не успеет убраться за границу. Кроме одного представителя».

— А что же Кирилл Владимирович Романов?

— Этот подлец и трус? А не его ли подчинённые матросы из Гвардейского экипажа раскатывали на машинах и поддерживали государственный переворот? — и Вырубова снова громко зарыдала.

Да уж, генералитет предал, родственники тоже, народу было наплевать, Православная церковь промолчала, надеясь получить себе привилегии и отделиться от государства. А революционеры воспользовались ситуацией. Всё сложилось, как кубик Рубика.

Керенскому расхотелось дальше допрашивать действительно несчастную женщину. Всё и так было ясно. От неё больше ничего не зависело, но определённую пользу ему она ещё могла принести.

— Я вас услышал, сударыня. Следствие в отношении вас ещё продолжится, но мне ясно, что по факту вряд ли что-то смогут найти против вас. А потому, предлагаю вам честную сделку.

Я выпускаю вас под залог, и довольно крупный, а вы в течение двух суток покидаете Петроград. И желательно, чтобы вы уехали за границу. В крайнем случае, в Финляндию, но не в крупный город, а в любое захолустье, где не будет русских частей. Финнам вы неинтересны, но всё равно, лучше тогда будет Швеция. Это на ваше усмотрение.

Если вы не уедете в течение двух суток, то я не гарантирую вам ничего. Обстановка ухудшается с каждым днём. Советую вам быстро избавиться от всей недвижимости и исчезнуть. Впрочем, меня интересует только залог, дальше — дело ваше. Ваши деньги пригодятся моему министерству.

— Я согласна, какова будет сумма залога?

— Десять тысяч рублей!

— У меня нет таких денег, я небогата.

— Значит, вы останетесь в тюрьме.

— …

На этот раз женщина не плакала, в её глазах загорелась решимость пройти свою судьбу до конца. Болезнь тифом, тяжелейшая травма после аварии закалили её, и все лишения и испытания она несла, словно свой крест. Это понял и Керенский. Ладно, лучше выпустить.

— Сколько вы готовы отдать в залог?

— Я смогу найти не больше тысячи.

— Прекрасно. Тысяча тоже деньги. Как только предоставите залог, вы будете выпущены. Я разрешаю вам через коменданта крепости оповестить своих родственников, чтобы они внесли за вас деньги. Уведите!

Отдав все необходимые распоряжения относительно фрейлины, Керенский приказал завести к себе генерала от кавалерии Павла Карловича Ренненкампфа.

Старый генерал с «будённовскими» усами вразлёт, переходящими практически в бакенбарды, был бесстрашен. Это сразу было видно по его внешнему виду и настрою. Керенский к этому времени уже успел устать. Да и шутка ли, провести весь день в тюрьме, беседуя с такими непростыми людьми. На это ушли все его силы. Так много интриговать ему ещё не приходилось, а здесь важно было учитывать каждый свой шаг. Потому он и не стал идти окольным путем, а сразу перешёл непосредственно к делу.

— Генерал, у меня к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Это говорит мне эсер? Я совершенно не собираюсь слушать ваших предложений. Вы низменный человек, вы издеваетесь над женщиной-инвалидом. Это недостойно! Вы уподобляетесь черни, которая глумилась над беззащитной женщиной буквально несколько дней назад.

Керенский поморщился.

— Перестаньте, генерал. Женщина будет освобождена под залог. То же самое я хочу сделать и с вами. Залог будет тот же — тысяча рублей. Осилите?

— Нет! Я не смогу. Мне не платят пенсию, я уволен из императорской армии. Это очень большие деньги для меня.

— Хорошо. Эти деньги вы мне отдадите позже, это не главное. Главное, чтобы вы исчезли. Вам необходимо будет выехать в Финляндию или в Прибалтику и там осесть на некоторое время. Но как только я вас вызову, вы должны будете в кратчайшее время прибыть в Петроград.

— Я вам не подчиняюсь!

— Послушайте, генерал. Ваша жизнь в опасности, как, впрочем, любого другого сановника или офицера в это время. Если я смогу стать военным министром, вы мне понадобитесь.

— Зачем я вам?

— Затем, что вы не участвовали в заговоре против императора. И вы преданны империи. Такие люди всегда будут нужны, но не всем. Вам представится прекрасный шанс многое изменить из того, что сейчас происходит. Вы можете презирать меня или не доверять. Мне это безразлично. Я хочу спасти Россию от хаоса, и я это сделаю. Но в армии я ничего не понимаю, а Корнилову не доверяю. Чего стоит генерал, вручивший георгиевский крест унтер-офицеру за то, что он застрелил в спину офицера. В таком случае мы дойдём до полного нигилизма. А георгиевский крест, насколько я знаю, вручается за подвиги против внешнего врага, а не за убийство начальника.

— Да! — кратко ответил Ренненкампф, внимательно глядя на Керенского округлившимися от удивления глазами.

— Зачем России такие генералы? Чем они ей помогут? Сегодня застрелят капитана, завтра полковника, а им будут раздавать за это награды? Вам не кажется, что таким офицерам не место в кресле командующего Петроградским военным округом, а место возле параши? Или я не прав?

— Вы забываетесь, господин министр! Я тоже генерал, и я не приемлю оскорбления другого генерала в моём присутствии.

— Действительно, не обращайте внимания, это был риторический вопрос. Так вот, готовы ли вы прийти на помощь России, если она вас призовёт моим голосом? Это будет уже после вашего освобождения.

— Получается, я покупаю свою свободу предательством?

— Нет, вы покупаете её за деньги, которые пойдут на милицию. А вот при назначении на должность вы будете принимать участие в её судьбе, а не прятаться от тех, кто будет желать вашей смерти. А такие будут, вы можете мне поверить. Они обязательно будут. И, конечно, вы должны будете доказать, что не предадите меня. Иначе мне нет никакого резона с вами связываться.

— Чем я смогу вам доказать это?

— Потом будет видно. Одно могу сказать, я буду внимательно следить за вашей деятельностью и, в случае организации против меня заговора, я вас уничтожу, а также уничтожу всех, кто вам дорог. Это будет аксиомой, не требующей доказательств.

Ренненкампф надолго замолчал и крепко задумался. Всё это время Керенский терпеливо ждал, думая о своём. Размышления у него были такими же невесёлыми, что и у генерала. Как жить дальше он только догадывался, но хорошо осознавал, что вся предстоящая ему жизнь будет происходить в непрерывной борьбе. Каждый день, каждый час, каждую минуту. И лишь на краткие мгновения он будет забывать об этом.

Нельзя будет расслабляться, но невозможно никому не доверять, ни на кого не опираться. Всё время быть настороже, всё время в готовности дать немедленный отпор любому покушению на него самого или на его власть. Такой удел любого диктатора или императора. Но другого выхода сейчас не было. А ведь он только в самом начале пути.

Сегодня было всего лишь двадцать девятое марта, а появился здесь он пятнадцатого. У него ещё ничего не создано, только договоры. Но людей нет, штурмовых отрядов тоже. Даже милиции, как таковой, по сути, нет. А приезжают революционные монстры, отдавшие всю жизнь интригам и политической борьбе не только с самодержавием, но и друг с другом.

— Что вы решили, Павел Карлович?

Генерал тяжело вздохнул.

— Насчёт Вырубовой, это правда?

— Правда, как только её мать внесёт залог, она будет освобождена, и если не будет дурой, уедет отсюда подальше.

— Тогда я согласен. Всё же, это хоть какой-то шанс повлиять на тот бардак, который сейчас происходит.

— Прекрасно. Вас освободят завтра. Залог вы должны внести в течение недели. Сделайте это через преданных вам людей небольших званий. И дайте мне знать, где вас искать и через кого действовать. Вам останется только ждать. Но недолго. Всё в этом году будет происходить очень быстро. Катастрофически быстро. Уж мне ли это не знать!

Ренненкампф бросил на него странный взгляд и встал.

— Я могу идти?

— Да, вас сопроводят. Я дам коменданту крепости Лисунову распоряжение насчёт вас. И, кстати, ему можно доверять?

— Так же, как и Корнилову, — насмешливо бросил генерал в ответ и, дождавшись охранника, вышел из комнаты.

Глава 22. Зимний дворец

«Кто сказал, что государство не заботится об инвалидах? Для умственно отсталых, например, у нас выпускается всё: и фильмы, и музыка, и книги…» Автор неизвестен

«Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов». «Нужно уметь работать с тем человеческим материалом, который есть в наличии. Других людей нам не дадут». В. И. Ленин

Утро тридцатого марта Керенский встретил в крепких объятиях супруги, весь зацелованный накануне.

«Уломала же бесхарактерного», — в сердцах думал он, внутренне досадуя на себя. Но против природы не попрёшь, а с другими женщинами Алекс ещё не был знаком. Где-то он читал, что у Керенского была любовница. Более того, являлась двоюродной сестрой его жены. Звали её Елена, и она тоже была Барановская. Вот такой удивительный любовный треугольник. Но данная Елена не собиралась появляться, чтобы растлить его. А специально искать её не собирался уже сам Александр Федорович, не до женщин ему сейчас было.

Проснувшись, Алекс начал собираться. Сегодня должен был приехать Плеханов, а послезавтра Церетели. До прибытия Чернова и Савинкова оставалась примерно неделя, а Ленина, Зиновьева и Мартова он ждал ещё позже. Время у него ещё было, но куда меньше, чем хотелось! А сколько ещё предстояло сделать… Но не время плакаться, не время.

Зазвонил телефон. Это был его адъютант.

— Господин министр! Ваша машина сломалась, а другие все на выезде. Я сейчас на экипаже к вам прикачу.

— Не надо, — перебил его Керенский. — Я поеду на трамвае, давно хотел на нём прокатиться.

— А как же охрана?

— Обойдусь сегодня, а то привыкну. Да и не спасёте вы, если что. Кинут бомбу и привет! Александр Второй подтверждает.

— Но…

— Всё, ждите меня в министерстве! — и Алекс бросил трубку.

«Да, положительно нужно было привыкать передвигаться по городу даже в одиночку, чтобы лучше его знать».

Сначала Керенский думал сесть на извозчика, но вовремя вспомнил о трамвае, после чего загорелся этой мыслью. Вчера он заехал в оружейный магазин и приобрёл себе гражданскую модель компактного бескуркового револьвера «Смит и Вессон». Модель называлась «Safety Hammerless» и оказалась очень удобна для скрытого ношения.

Сунув оружие в карман пальто, молодой министр вышел из квартиры. Улица встретила его ярким солнышком, чуть ли не впервые выглянувшим из-за низких свинцовых облаков. Свежий ветер доносил до него влажный запах с Невы. Выйдя на Шпалёрную, Керенский подошёл к кучке людей, ожидающих трамвай, и встал рядом. К счастью или нет, но его не узнали. Закутанный в шарф, с откинутым воротником пальто и в непривычной ему кепке, он ничем не выделялся из толпы горожан.

Через несколько минут из-за поворота появился трамвай. Застрекотав механическим звонком, он остановился. Керенский немного подождал, после чего вошёл вместе со всеми в обшарпанный вагон, весьма отдалённо похожий на современные трамваи.

Трамвай оказался почти полностью деревянным, узнаваемой формы, с расположенными внутри деревянными скамьями и редкими поручнями для стоящих в нём людей. Сверху, на его крыше, располагался жестяной номер с названиями конечных улиц маршрута.

Трамвай был битком набит пассажирами. Алекс заплатил за проезд кондуктору тридцать пять копеек и помчался вместе с другими людьми в сторону Невского проспекта. Его долго не узнавали, а когда узнали, то Керенский был вынужден выйти и произнести короткую зажигательную речь о том, что он за простой народ и вовсе не чурается ездить в трамвае, даже будучи министром.

Толпа горячо приветствовала его внезапный экспромт.

«Электорат доволен, это радует», — подумал Александр Федорович после спонтанного митинга. Он выдавил очередную улыбку, поймал извозчика и покатил на нём в министерство. В Мариинский дворец Керенский прибыл спустя два часа после того, как вышел из дома.

Войдя в приёмную и увидев Сомова, министр сразу его озадачил.

— Найди Скарятина и срочно вызови его ко мне. После этого найдёшь Зарудного и тоже ко мне, потом Гальперна. Хотя нет, Гальперна пока не надо. Только этих двоих. Давай, действуй! — и Керенский захлопнул за собой дверь кабинета.

Через час к нему зашёл Скарятин.

— Григорий Николаевич, — обратился к нему Александр, — У нас идёт работа по изданию закона об обязательном восьмичасовом рабочем дне?

— Нет, — удивлённо проговорил тот.

— А почему?

— Так никто не давал на это команду.

— Но на заседании Временного правительства этот вопрос разобрали и утвердили. Было даже дано поручение разработать законопроект об этом.

— Мы ни от кого не получали подобного распоряжения, в том числе и от вас.

— Прекрасно! Раз так, то я поручаю вам, уважаемый Григорий Николаевич, разработать данный закон, а потом утвердить его у меня. Складывается нехорошее впечатление, что мы занимаемся болтологией, и это происходит тогда, когда вооружённые до зубов граждане требуют реальных действий. Вы не боитесь их, Григорий Николаевич?

— Но почему я должен бояться своих же граждан?

— Потому что в непростое время мы живём, как на вершине вулкана. Чистый Везувий, как по мне. Не думаю, что там все произошло мгновенно и ничего этого не предвещало. Некоторые признаки приближающейся катастрофы наверняка были зафиксированы жителями. Но они отмахнулись от них. А в Петрограде сейчас складывается практически точно такая же ситуация, в моральном отношении, что и в Помпеях.

— Вы утрируете, господин министр.

— Возможно. Но я все равно прошу вас сделать законопроект и подписать его у меня не далее, как завтра.

— Но я не смогу сделать его так быстро!

— Нужно сделать, Григорий Николаевич. Привлеките к этому кого угодно, включая и Гальперна, но закон должен лечь ко мне на стол уже завтра.

— Но…

— Никаких но. Послезавтра я выступлю на митинге на Путиловском заводе и зачитаю уже готовый закон.

— Хорошо, Александр Фёдорович, я сделаю! — Скарятин, устав спорить, коротко поклонился и вышел из кабинета.

Чуть позже пришёл Зарудный.

— Александр Сергеевич, мне нужны справки о революционном терроре, подготовленные охранкой. Наверняка, они должны быть в архивах.

— Да, да, мне докладывали об этом.

— Будьте любезны, пришлите мне кого-нибудь с ними как можно быстрее. Мне нужны некоторые сведения из них для общей картины.

— Хорошо. Они будут у вас не позже чем через час.

— Прекрасно, я жду.

Зарудный ушёл, а Керенский углубился в дела. Он просматривал, анализировал, думал и снова просматривал. Поневоле ему приходилось вникать, помимо юриспруденции, ещё и в экономику.

Ему попеременно то звонили, то заходили. Прибежал Коновалов, драматично закатывал глаза, заламывал в отчаянии руки, бродил взад-вперёд по его кабинету, да приговаривал:

— Саша, мы катимся в бездну. Наша промышленность останавливается, вокруг царит хаос, рабочие не хотят работать, ресурсов нет. Союзники заламывают на всё цены. Что делать, Саша? Что делать?

— Хватит изображать из себя Чернышевского, Александр Иванович! Работать надо. Думай, заставляй, введи один налог, убери другой, который мешает. Развивай торговлю между областями. Закупай хлеб на стороне. Делай стратегические запасы сырья. Введи бартер, в конце концов. Пусть заводы и фабрики решают свои проблемы взаимозачётом. Но не надо бегать и стегать себя очками.

— Как-как ты сказал? Стегать очками? Но как это возможно?

— САША! Возьми себя в руки, наконец! Возьми СЕБЯ в руки. Найди людей, шли их на х…, то есть ко мне, подготавливай предложения, я всё разрулю. А не разрулю, так пристрелю! — вспомнил Керенский о своём бескурковом револьвере, — Надоело мне всё это! Лучше не будет, и легче тоже, ты это понимаешь? На соплях и слезах промышленность не поднять. Её можно поднять только правильной политикой и квалифицированными, подготовленными во всех отношениях кадрами. Почему я тебе говорю прописные истины? Иди работать, Александр, и не мешай мне.

— Мне бы твои нервы и уверенность, — обиженно-обречённо пробормотал Коновалов, после чего убыл к себе. А вместо него тут же зашёл один из юристов коллегии и принёс небольшую стопку бумаг, доставленных из жандармского управления от Зарудного.

«Так, так, так, что тут у нас? Ага, список эсеров. Понятненько, список боевиков из числа эсеров. Борис Савинков, ну это естественно. Борис, ты не прав! Дальше, меньшевики, бунд, эсдеки, большевики, анархисты и прочие. Суть не важна. А списки полезные, под стекло их, что ли, положить», — задумался Алекс.

«Ладно, что дальше? Угу, количество терактов по годам, и что тут у нас? «С 1905 г. по 1907 г. в Российской империи террористами было убито и покалечено 4500 государственных служащих, к этому числу следует добавить 2180 убитых и 2530 раненых частных лиц.

С начала января 1908 г. по середину мая 1910 г. было зафиксировано 19 957 терактов и революционных грабежей, в результате которых погибло 732 госчиновника и 3051 частное лицо, 1022 чиновника и 2829 частных лиц — ранено. За весь этот период на счету террористов по всей стране было 7634 жертвы.

Всего же в период с 1901 по 1911 г. жертвами террористических актов стало около 17 тысяч человек. Эсеровскими боевиками было совершено 263 террористических акта. Среди объектов акций: 2 министра, 33 генерал-губернатора, губернатора и вице-губернатора; 16 градоначальников, начальников окружных отделений, их помощников, начальников сыскных отделений; 7 адмиралов и генералов; 15 полковников; 8 присяжных поверенных; 26 агентов полиции и провокаторов».

Вот как! Это что же, получается, шла война? За семь лет убито порядка семи тысяч человек, а ранено больше восьми тысяч человек. А как же Афганистан, в котором погибло около пятнадцати тысяч, а раненых было около пятидесяти тысяч. Так там шла война. Мой двоюродный брат воевал в Афгане, был водителем КАМАЗа, горел, выжил и многое успел рассказать мне, своему родственнику, о той войне.

Интересная получается картина с эсерами. Неудивительно, что ряды монархистов изрядно поредели. Не каждый хочет жить ежедневно под страхом смерти своей или близких. А никакой управы на революционеров почему-то не было. Террор — это страшная штука. И самое интересное, что в этом белогвардейцев и не обвинишь, всё это дело рук красных социалистов, главным образом, эсеров. Страшный вы человек, Борис Викторович Савинков, очень страшный. А что же будет дальше? Красный террор!»

Керенский откинул от себя бумаги. Остальные отчёты ему читать резко расхотелось. Больно погано было на душе.

«Интересно, если бы в нынешней России происходило что-либо подобное, много ли чиновников рвались в «Единую Россию» и долго ли продержался бы президент? День, может, два? Максимум, неделю. Гм, вопросы скорее риторические, чем на засыпку», — Александр Федорович вздохнул, оделся и, уже выходя из кабинета, спросил у Сомова:

— Володя, машина готова?

— Да, ждёт вас у крыльца.

— Хорошо. Ехать недалеко, но это официальное посещение, а значит, идти пешком — моветон. Подарки и награды подготовлены?

— Да, но немного.

— Много и не получится. Надо с чего то начинать. Главное — это не победа, главное — участие! Впрочем, только на данном этапе, — оговорился он. Автомобиль с Керенским отъехал от Мариинского дворца и направился на Сенатскую площадь. Доехав до главного входа в Зимний дворец, министерский «Руссо-Балт» заехал внутрь и остановился.

Керенский с двумя адъютантами, нёсшими в руках награды и несколько продуктовых подарков, направился внутрь дворца. Алекс неоднократно был в Зимнем дворце и особо ничему там поражаться не стал. Насмотрелся уже. Обилие картин, скульптур и прочего не заинтересовало его совершенно. Разве что, за исключением рыцарских доспехов и старинных шпаг в экспозиции. А вот нескончаемая анфилада комнат утомляла.

Сейчас же часть из них оказалась занята госпиталем. Это были восемь парадных залов второго этажа: Аванзал, Николаевский зал, Восточная галерея, Фельдмаршальский, Петровский, Гербовый залы. Все они, а также Пеший пикет и Александровский зал были превращены в палаты. На первом этаже оборудовали подсобные помещения: приемный покой, аптека, кухня, ванные, различные кабинеты, хозяйственная часть, канцелярия, кабинет главного врача и другие. Вход в госпиталь через главный подъезд располагался на Дворцовой набережной.

Керенский вошёл с сопровождающими через главную лестницу и был встречен на ней главврачом Еремичем Александром Порфирьевичем. Он являлся известным хирургом, одним из пионеров внутренней анестезии и просто прекрасным человеком.

— Министр?

Керенский тоже с удивлением смотрел на молодого доктора с уставшим лицом и ярко выраженным пробором на голове. Усы и бородка на манер ленинской изрядно старили его красивое лицо.

— Удивлены? Да, доктор, я пришёл сюда засвидетельствовать своё почтение не только раненным воинам, но и тем, кто помогает им выздоравливать.

Алекс Керенский, произнося эти слова, ничуть не кривил душой: он уважал врачей, а хирург, взявший на себя труд возглавить госпиталь и продолжать проводить при этом операции, был достоин всяческого уважения.

— Прошу вас привести меня в самую большую палату вашего госпиталя, — продолжил Александр Федорович, — Других посещать не буду. Нет у меня на это времени, да и отнимать его у вас считаю неправомочным.

— Да-да, прошу вас в Николаевский зал. Он вмещает двести коек и является самым большим.

— Прекрасно! Ведите.

Доктор развернулся и повёл Керенского на второй этаж. Пройдя разными залами и комнатами, они пришли в Николаевский зал. В нос ударила устойчивая вонь карболки, лекарств, немытых тел и тошнотворные миазмы тлена и крови.

В четыре ряда прямоугольников тянулись больничные койки, с лежащими на них ранеными. Здесь лежали те, кто был ранен только в голову. Керенский остановился посередине зала и привлёк к себе внимание словами.

— Товарищи! Я счастлив засвидетельствовать вам своё почтение. Временное правительство в моём лице восторгается вашим подвигом. Раны, полученные вами, не напрасны. Войне не длится долго, конец близок. Близко и ваше выздоровление. Мне поручено передать вам небольшие подарки для скорейшего выздоровления. Революция победила и войне скоро тоже придет конец, когда мы додавим германских империалистов. Я приложу все усилия для того, чтобы мы победили и заключили победоносный и выгодный для России мир. Ваша кровь не будет пролита напрасно.

Солдаты, кто с удивлением, а кто и с радостью, смотрели на министра. Со всех коек слышались тихие возгласы. У одного молодого солдата с ранением глаз, почти все лицо было полностью замотано бинтами. Он повернулся и спросил у своего товарища, лежавшего на соседней койке:

— Кто? Кто это?

— Лежи, Иван! Это Керенский.

— Какой Керенский?

— Министр юстиции который! Наш человек, за справедливость! Настоящий вождь революции! Всех царских министров пересажал, всех заключённых из тюрем выпустил. Одним словом — За правду!

— Да, жаль я его не вижу и, наверное, уже ничего и не увижу! — снова осознав свою слепоту, молодой солдат застонал от бессилия.

— Ууу, не хочу так жить, не хочу жить!

Дикий, заунывный крик вознёсся к самому потолку зала. Керенский вздрогнул от неожиданности, после чего огляделся.

— Не обращайте внимания, это Иван снова воет. Обречён он. Оба глаза вытекли, слепым будет. А кому нужен слепой, когда зрячие есть? Много нашего брата полегло, оскудела земля русская. Другие народы придут и своё возьмут. А мы все сейчас слепые, не понимаем, что происходит и куда нас ведут. А главное, зачем?

Керенский повернулся в сторону говорящего. Им оказался пожилой солдат с рыжими от табака, прокуренными усами. Его лицо, покрытое частыми морщинами, отличалось болезненной бледностью. Солдат имел ранение в лицо, изуродованное ухо, и через всю его щёку тянулся рваный шрам. Заметив на себе пристальный взгляд Керенского, он усмехнулся и продолжил:

— Штыком венгр полоснул: ухо оторвал, да щёку изорвал. Да и я его тоже не пожалел, всадил трёхгранный ему в брюхо. Весь туда ушёл, не выжил он. Да теперь уже всё равно. Што с нами-то будет, господин министр? Нешто вечно будем воевать?

Алекс судорожно сглотнул. Он впервые находился в госпитале, и его атмосфера ему сильно не понравилась. А слепой молодой солдат породил в душе нездоровые ассоциации. Зная историю, Алексу стало дурно.

«Нет, мне всё равно, наплевать», — уговаривал он сам себя, но перед ним всё мелькали обращённые к нему лица русских солдат.

Голова закружилась, он схватился за железную дужку кровати, и в его мозгу закрутились неясные образы. Он шёл вперёд, через клубящийся туман. Сначала белый, потом розовый, а затем ярко-красный, насыщенного цвета крови. Сделав ещё шаг, Александр неожиданно оказался на краю странного бассейна.

Покрытый синей кафельной плиткой, красиво изогнутый водоём был до краёв заполнен свежей кровью. Она парила, словно только что вылилась из человеческих тел. Тошнотворный запах страданий и горя коснулся его ноздрей.

«Что это? Где я?»

В ответ — тишина. Помимо своей воли министр сделал шаг вперёд. Неведомая сила нагнула его голову, взгляд устремился вниз, и он увидел, чья кровь тяжело колыхалась в этом бассейне. Перед ним плыли многочисленные имена убитых людей: Авдотья, Поликарп, Иван, Федот, Александр, Николай, Иван, Пётр, Онуфрий, Михаил, Алексей, Ирина, Мария, Ольга. Мужские и женские имена сливались под его взглядом в бесконечное полотно, а следом за ними следовали фамилии. Петров, Иванов, Сидоров, Козлов, Сергеев, Романов.

«Бассейн горя, бассейн веры» — всплыло у Керенского в голове.

Сотни, тысячи, миллионы убитых, пропавших без вести, оболганных, преданных, проклятых и не родившихся людей проходили перед его внутренним взором. Неисчислимый поток жертв, чья кровь пролилась на землю его Родины в то, другое, уже сбывшееся время. Все те, кто погибли в Гражданской войне, кто был расстрелян в ходе обоюдного террора. Те, кто умер от тифа, от ран, от голода. Все они проплывали перед его глазами.

Перед его лицом мелькали картины расстрелов. Вот, кажется, Нижний Новгород, подвал гостиницы, выстрелы, выстрелы, выстрелы. Трупы закапывают тут же, этих людей будут считать пропавшими без вести.

Петропавловка. В ряду стоят и мужчины, и женщины. Среди них генералы, офицеры, мещане и рабочие. Опять выстрелы. Братские неглубокие могилы, семь слоёв белых рук и ног, сваленных в кучу. И кости, кости, кости. Вот Финский залив, торпедированная баржа, полная людей. Чёрное море, две баржи, полностью заполненные белыми офицерами, открытые кингстоны и дикий рёв умирающих заживо людей пронзает его уши. Три тысячи расстрелянных в Киеве, расстрелянный Валаам, тысячи погибших в мелких городах и деревнях. Людей закапывали тут же, без отпевания. Сколько их безвестных костей осталось лежать в перелесках и оврагах.

— Не хочу, не хочу, не надо, прекратите! — кричал Алекс Кей. Но его никто не слушал. Образы продолжали мелькать перед его глазами. Тысячи замученных, убитых, расстрелянных шли нескончаемой вереницей перед его глазами. Гремели пушки, посылая снаряды в разбегающихся под их огнём восставших крестьян.

С тихим шипением выползал из железных баллонов хлор, двигаясь в сторону атакующих красноармейцев тамбовских мужиков. Они шли в безнадёжном, отчаянном порыве под свист артиллерийских снарядов и ложились, ложились в землю, покрывая её всю своими телами в домотканой обтрёпанной одежде. Позже сие действо назовут Антоновским восстанием. Громовым раскатом гремели в ушах крики убиваемых и умоляюще смотрели на него детские глаза с раздутыми от голода животами и пупками, что уродливо торчали оттуда, словно белесые черви.

— Дяденька, дай хлебушка с лебедушкой, нам исти нечего! Дай, мамка еле живая, только дай хлебушка. Папаньку убили, а дядька с голоду помёр. Братик с сестричкой позавчера ушли и не вернулись. Дядееенька, дай хлебууушка! А то меня самого съедяяят…

Чур меня, чур! Алекс стал неистового креститься, чего отродясь никогда не делал. Да, больно страшные картины развернулись перед ним, его психика не выдерживала этих образов. Одна надежда на Бога! Лишь у него мы черпаем себе силы! Только к нему прибегаем, когда опираться уже не на что. Последним в череде ужасных образов к нему явился царевич Алексей.

Невинное, красивое, как у херувима, лицо ребёнка, умные беззащитные глаза, что неожиданно строго заглянули в его лицо, проникнув в самую душу. Они приблизились и резко отдалились. Сердце Керенского защемило, да так, что слёзы отчаяния брызнули из глаз. Ребёнок отдалился и оказался на краю подземной пещеры с вертикальным стволом шахты, идущей на неведомую глубину.

Неясная тень возникла справа, вытянула руку с зажатым в ней оружием. Раздался гулкий выстрел, всколыхнувший низкие своды шахты. Ребёнок пошатнулся, неловко схватил руками воздух и, медленно заваливаясь, рухнул на дно.

Со дна шахты метнулся вверх его тоскливый крик.

— Маменька! За что меня, маменькаааа! За чтооооо…

Не успел смолкнуть крик, как тут же возник Кронштадт с серыми фигурками красноармейцев, бегущими по льду. Они серой, муравьиной массой перли на древние укрепления и казематы, идя в атаку против своих недавних товарищей и друзей. Бой быстро закончился и на льду и берегу остались лежать нелепые изломанные фигурки в чёрных матросских бушлатах, вперемешку с серыми застывшими комочками мёртвой плоти одетых в шинели красноармейцев. Последним возникло ведение лагерей, весь масштаб которых Керенский не успел оценить и тут же всё померкло.

В следующее мгновение в мозгу Керенского внезапно проявился образ неведомой женщины, закутанной в белый платок. Взмахнув его кончиком, она заглянула в лицо Керенскому своими синими, как небо, глазами и чётко произнесла:

— Кто ты?

— Человек! — ответил он.

— Русский ты, аль инородец?

— Я россиянин!

Женщина усмехнулась, грустно покачав головой:

— Зачем ты пришёл?

— Для того, чтобы спасти империю.

— Власти алчешь?

— Без власти сие невозможно!

— Власть алчешь, злата хочешь, утех неуёмных души тёмной. Вот, что тебе надо! Злой ты, жестокий, не спасёшь ты Россию, предашь её, как и другие. Променяешь на пятаки медные, на славу громкую, на прихоти земные. Нет правды на земле, а не будет правды, и России не будет. Прощай!

— Стой, стой, Мать земли русской! Злой я, жестокий, но не хочу я так, не хочу. Помоги мне, Христом Богом прошу.

— Бога вспомнил! А не поздно ли? Родиной меня зовут, сын мой! Хочешь попытаться?

— Хочу!

— Не верю я тебе. Да других у меня нет. Все о себе лишь думают. Золото да страх глаза им застил. Кого блеск серебра ослепил, кого власти призрак. А кто и рад был помочь, да боится, что убьют. Нет в тебе страха, только глупость одна. Да только тот живёт, кто вперёд идёт. Иди, сын мой, всё в твоих руках. Одно тебе я могу сказать. За все совершённые тобою грехи, тебе же отвечать перед судом Божьим придётся. Но благости, что совершишь, грехи твои смыть помогут. Прощай! А на Бога надейся, а сам не плошай! Далеко он, Бог этот иконописный. В душе у тебя Бог должен быть! Али будет, али нет, тебе решать!

Женщина дёрнула сердито головой и ушла, медленно растворяясь в прозрачном до синевы воздухе. А Керенский вывалился в свой мир, упал прямо на ближайшую койку навзничь.

— Что с ним, что с ним? — запричитали вокруг медсёстры.

Безвольного министра подхватили на руки и усадили на стул. Подбежавшая медсестра сунула ему под нас кусочек тряпки, пропитанной нашатырём. Резкий запах аммиака привёл в чувство Керенского.

— Что это со мной?

— Вы очень впечатлительны, — констатировал главврач. — Сразу видно, что умеете сопереживать и чувствовать чужую боль.

Керенский был с ним не согласен, но спорить не стал. Он чувствовал, что с ним что-то произошло. Что, он пока точно не знал, но в душе поселилась какая-то мрачная решимость всё исправить. Вот только как это сделать, Алекс пока не знал.

Сейчас же требовалось завершить программу, ради которой он сюда приехал, а потом уже разбираться со своими видениями, от которых ему было тошно. Держа лицо, он смог до конца сыграть свою роль, как бы тяжело ему ни было. Но солдаты ничего не заметили, а главврач ничего не сказал.

Вручив медали и подарки, Керенский ещё раз поблагодарил всех солдат и медперсонал, после чего они с главврачом вышли из палаты и направились к выходу.

Алекс шёл молча, но не мог не задать вопрос человеку, самоотверженно спасающему чужие жизни:

— У вас есть проблемы, доктор?

— Есть, куда же без них?

— Говорите какие, я постараюсь вам помочь!

— Нам не хватает медсестёр и перевязочных средств.

— Хорошо, мы объявим медсестринские курсы обучения для всех желающих, и будем платить высокую зарплату. С медикаментами тоже поможем. Что не сможем купить, то попросим граждан принести. Раненые должны быть в заботе. А сейчас мне пора. Спасибо! — и Керенский, крепко пожав руку доктору, искренне удивлённому произошедшим событием, вышел из дворца.

Глава 23. Инвалидная команда и Кресты

"Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный! Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка." Александр Пушкин

Уже подъезжая обратно к министерству, Керенский обратился к адъютанту.

— А куда после госпиталя инвалиды идут?

— Дак, кто куда. У кого есть семья, тот в семью, у кого не осталось никого, или возвращаться невмоготу, те на самое дно падают, побираются да попрошайничают. А те, кто заслуги большие имеют, тех в Инвалидный дом определяют, что на Каменном острове. Он ещё Павлом I построен.

— А кто там начальствует?

— Так, вроде, контр-адмирал Рыков Александр Николаевич, он и сам безногий по ранению, ему забота об инвалидах ближе.

— Прекрасно! Тогда поехали прямо туда.

Дворцовый мост, покрытый кучами грязного снега, мешал двигаться автомобилю, и его несло в разные стороны. Внизу, под мостом, медленно тонули в воде, выступающей из-подо льда, ещё большие кучи снега, грязи и мусора, сброшенные туда ранее.

Съехав с моста, они двинулись по донельзя загаженным улицам в сторону Инвалидного дома. Свобода отняла у домовладельцев и дворников всякое желание убирать улицы от снега и конского навоза, тем более, за это не платили денег. Да и, по совести говоря, хватало там и человеческого говна, в этой смеси грязи, льда и тающего снега. Извозчиков осталось очень мало, трамваи, бесконечно перегруженные людьми, висящими на «колбасе», сетке и где только можно, постоянно ломались.

Петроград медленно, но верно деградировал. В Таврическом дворце бесконечно заседали. Министров дёргали на совещания, митинги, заседания, отчего им зачастую не оставалось времени на служебную деятельность. Пока Керенскому удавалось от этого отлынивать.

Сам же он с тревогой смотрел на разнузданные толпы солдат, бесцельно шатающихся по улицам. Горожане, торопливо идущие по своим делам, опасливо посматривали на них, а забитый и испуганный вид женщин откровенно удручал. Возле парадных подъездов виднелись жёлтые росчерки испражнений неведомых писающих мальчиков. С каждым днём золотая удавка свободы всё туже затягивалась на шее добропорядочных граждан и надёжно там фиксировалась. Но то ли ещё будет?

Полиции давно уже не было, а кучки добровольных милиционеров, казалось, боялись сами себя. Потихоньку начинали грабить винные лавки, но декрет об отмене сухого закона уже вступал в силу, частично выбивая у грабителей почву для самих грабежей. Торговля спиртным стала постепенно возобновляться. Но милиция не могла пока предотвращать разграбление складов со спиртным. А планируемых Керенским формирований охраны порядка ещё не существовало.

Глава УГРо Кирпичников докладывал, что он начал набор и обучение людей, но люди шли неохотно, памятуя, что произошло с их предшественниками, да и брать их было особо негде. Большинство из тех, кто приходил, имели нехороший шлейф участия в тёмных делишках, а незапятнанных ничем добровольцев катастрофически не хватало. А ведь ещё нужно было формировать и другие подразделения, более тайного характера.

За этими размышлениями Керенский с адъютантом добрался до Инвалидного дома. Отставной контр-адмирал Рыков оказался на месте. Войдя через парадный вход, Керенский сразу направился в его рабочий кабинет. Путь ему указывал дежурный, назначенный из числа проживавших здесь инвалидов.

В кабинете его уже ждал подтянутый, стройный до худощавости морской офицер. Спокойное лицо с выразительными глазами, как будто бы припухшими от волнения или болезни, длинные усы вразлёт, протез левой ноги, потерянной в результате обороны Порт-Артура — всё это дополняло картину отставного морского офицера. К тому же, ещё и выходца из старинного морского рода, не одно поколение которого служило на флоте Российской империи.

— Чем я заслужил личное посещение министра юстиции Временного правительства? — проговорил Рыков, крепко пожав Керенскому руку.

— Вы не поверите, но я приехал обратиться к вам за помощью.

— Действительно, я вам не верю. Чем я вам могу помочь?

— Можете, и даже, можно сказать, что не только вы. А и те люди, которые потеряли на войне здоровье и сейчас находятся под вашим патронажем.

— Что вы имеете в виду?

— Я думаю, для вас не будет секретом, что в моих руках сейчас сосредоточена власть не только министра юстиции, а значит, всех судов, адвокатур и прокуратур, но и министра внутренних дел. Потому я в ответе и за вновь создаваемую милицию. Пока она ничего собой не представляет, и это весьма удручает. Впрочем, вы всё и так сами видите. Не будем терять на это время. Скажите, Александр Николаевич, инвалиды смогут ещё раз послужить своей Родине?

— Ммм.

Контр-адмирал на несколько мгновений замешкался, а потом, твёрдо взглянув в глаза Керенскому, ответил.

— Мы будем рады снова послужить Отечеству, раз возникла такая необходимость.

— Возникла. Дело в том, что я хотел бы вас назначить начальником военной милиции, как заслуженного контр-адмирала. Это тем более необходимо в условиях разброда и шатания в войсках, а особенно, на флоте. Но не думайте, что вам придётся со своими людьми только поддерживать правопорядок. Скорее всего, им придётся постоянно вступать в схватки, как с толпами безумцев, так и с отъявленным хулиганьём и бандитами, пока не окрепнет гражданская милиция.

— Это несколько необычное предложение, господин министр.

— Это очень необычное предложение, в очень необычное время. Время диктует нам решения, о которых раньше мы бы никогда и не подумали. Но я вспомнил о вас и о других бывших военных, как о людях истинного долга. Как о людях, прошедших через боль, страдания, отвержение обществом и, тем не менее, продолжающих бороться, как за жизнь, так и за Отечество. Прошу вас набирать в свои ряды всех, кто готов с оружием в руках защищать его. А тех, кто не в состоянии патрулировать улицы из-за своих увечий, прошу определять к канцелярской работе. Она тоже сейчас нужна и важна, как никогда. Я уже выделил из бюджета на вашу службу ассигнования, и люди не останутся без хлеба. Более того, они перестанут быть иждивенцами и вновь обретут статус полноценного гражданина. И не просто гражданина, а высокоуважаемого. Но для этого предстоит очень много работать. Вы согласны?

— Я согласен! — твёрдо ответил Рыков.

— Прекрасно! Теперь осталось собрать людей и вооружить их. Подчиняться вы будете только мне. А людей можете искать как в Петрограде, так и в других городах и весях. Нам предстоит архиважная задача, в короткий срок создать абсолютно новую организацию. Сможете ли вы справиться с этим, Александр Николаевич?

— Справлюсь, не сомневайтесь. Это решаемая задача, тем более, с вашей поддержкой. Вы даже не представляете, насколько вы нас, инвалидов, в моём лице, обнадёжили.

— Прекрасно, — обрадованно сказал Керенский и, обговорив ещё много различных деталей с адмиралом, уехал из Инвалидного дома. Сидя в автомобиле, он счёл для себя, что эта поездка была самой удачной из всех предыдущих. Его разновозрастные и разносоциальные отряды потихоньку начали формироваться во что-то понятное и действенное. Наверное…

***

Утро уже тридцать первого марта Керенский встретил снова в автомобиле. Времени было в обрез, а извозчиков становилось всё меньше и меньше, и быстро до министерства можно было добраться только на автомобиле. Снег таял, замерзал, снова таял. Пешком ходить было проблематично, а потому автомобилем Алекс пользовался по несколько раз на дню.

Сегодня утром все узники, с которыми он переговорил до этого в Петропавловской крепости и которые дали своё принципиальное согласие на работу, были выпущены. Оставшимся заключённым предстояло ожидать своей участи. Что с ними будет дальше, покажет время и расследование специально назначенной комиссией. Но…

Отпускать или не отпускать! Вот в чём был вопрос. Керенский не сомневался, что под залог они все выйдут, если он даст такое разрешение. Но стоит ли это делать? Любой из этих «бывших» мог впоследствии изрядно нагадить ему. А там ведь ещё находилось множество очень известных людей. Например, бывший министр внутренних дел Протопопов и бывший глава министерства иностранных дел Штюрмер.

Но вряд ли они стали бы бороться специально против него. В этом деле очень многое было непонятным и зависело целиком и полностью от его действий. Поколебавшись, Алекс решил для себя при первой же возможности освободить всех под залог, а лучше, если они сделают прямой взнос на счёт министерства юстиции. Об этих мыслях он сообщил своему советнику Зарудному, по прибытии в министерство, поручив тому всё продумать и организовать.

Все деньги должны были поступить на счёт милиции, а там он уже с ними разберётся. Зарудный явно был недоволен, но, к счастью, промолчал. Потихоньку стали поступать и бюджетные деньги. Раскрыв старую доходно-расходную ведомость выплаты жалованья полицейским чинам, Керенский ознакомился с прежними окладами полицейских. И с удивлением обнаружил, что городовой получал всего лишь двадцать два рубля с копейками — меньше, чем рабочий. Неудивительно, что при такой скотской работе среди них была жуткая текучка и прогрессировало мздоимство. Но разве кто-то этому верил?

А как можно было нормально жить на такую маленькую зарплату? Взяв штатно-должностную сетку, Керенский стал рисовать новые оклады милиционерам, начав с постовых, положив им сразу пятьдесят рублей, а выше по чину, соответственно, больший оклад.

«Терещенко это не понравится, ну и чёрт с ним! — подумал Алекс. Будет упрямствовать — расстреляю. Или меня расстреляют масоны. Эх, нелегка жизнь начинающего диктатора».

Алекс Керенский до конца серьёзно не относился к своим поступкам. Ему просто не верилось, что всё это происходит с ним, управляющим гостиницы «Москва». Да, он блестяще умел понимать людей, договариваться с ними, когда надо угождать, а когда и парой слов, сказанных мимоходом, послать так далеко, что все нецензурные выражения не могли передать тысячи километров этого пути. Ладно, со своими друзьями-масонами он разберётся позже, потом как-нибудь, а сейчас он добьётся выделения достаточных сумм на милицию, пусть и не сразу.

«Это надо сделать, пока главные эсеры не подтянулись. Когда они там должны были приехать?» — и Керенский взглянул на отрывной календарь, висевший на стене. На нём карандашом было подчёркнуто несколько дат.

Впрочем, уже началось! Вчера звонили, Плеханов приехал. Какая радость несказанная, прямо дикий восторг. Старый марксист! Что вы! Козёл он старый. Сорок лет обливал говном собственную родину, всячески вредил ей, наносил раны, а когда она заболела, приехал ампутировать ей все, по его мнению, ненужное. И с такими кадрами ему поневоле придётся работать.… «Ну, что же, не Трампом единым, справимся», — окончательно решил для себя Керенский и переключился на другого человека.

Следующим должен приехать Церетели, приедет ориентировочно завтра. Полку болтунов прибавится. Вообще спать не будут, только заседать. А почему нет? Паёк, власть, деньги, когда это настоящий грузин отказывался от подобного? Не всем же быть Сталиными. Доступные, революционно настроенные женщины, женщины, ищущие покровительства и защиты, в общем, сплошные удовольствия для настоящего грузина. И главное, воевать не надо.

Остальные, революционно настроенные братки прибывали к середине апреля. Неделя ещё есть, а уж две, так и вообще красота. С заключёнными Петропавловской крепости всё уже было решено, оставалась тюрьма «Кресты», куда отправляли самых опасных, по мнению заговорщиков, людей. Туда и следовало заглянуть перед приездом коллег, пошурудить по тамошним сусекам на предмет нужных ему заключенных.

Как раз сегодня был подходящий день, чтобы туда съездить. Машина уже ждала его, и, удобно усевшись в уже практически свой автомобиль, Керенский отправился в Кресты.

Знаменитая тюрьма встретила его своими мрачными крестообразными кирпичными корпусами. Очень характерное место, даже чересчур. «Вот же, жизнь собачья, всё по тюрьмам да по изоляторам бродить приходится, — думал Керенский. — Но каково сейчас тем людям, что сидят в этих одиночных камерах. Они были всем, и в одночасье стали ничем, как в песне. И это тем более показательно, что они догадывались, что рано или поздно это их ждёт».

Как ни крути, а большого мужества люди, пусть и глупые. Они до последнего боролись, защищая монархию, но не смогли. Впрочем, это была борьба за власть между дворянами и разночинцами, и никто из них не думал, что власть захватит кучка революционеров, умело прикрывающихся идеями равноправия. Они выдвинули идею защиты интересов пролетариата и солдат и были подняты на верхушку волны. Вот и Керенский был одним из тех, кто смог подняться на революционных настроениях.

Подъехавшего посетителя почтительно встретил начальник тюрьмы, что было естественно, ведь он теперь он был в подчинении у Керенского. Затем Алекс перешёл к работе, засев в комнате для допросов и стал вызывать к себе по очереди арестованных царских министров.

Первым был доставлен бывший министр юстиции Щегловитов. Разговор с ним оказался малоинтересен. На сотрудничество он не шёл, говорить с выскочкой Керенским не желал, признавая всё же за ним право сильного. Весь разговор с ним уложился буквально в десять минут.

Иван Григорьевич Щегловитов имел вид морально страдающего и раздавленного судьбой человека, но, тем не менее, стойко держался, взяв себя в руки.

— Я думал, что я больше никогда не увижу вас после произнесенной фразы: «Вы тот человек, который может нанести самый опасный удар ножом в спину революции, и мы вас в такой момент не можем оставить на свободе».

Алекс молча смотрел на этого большого, сильного человека, принявшего свой арест со стойкостью настоящего русского человека, знающего правду. Его мужественная аура подавляла, заставляя рождавшиеся в мозгу Керенского слова так и оставаться у него на языке.

«Вот же человек! — невольно восхитился Алекс Щегловитовым. — Сразу чувствуется порода и ум. Вот таких людей мы теряли, взамен приобретая тех, кто хотел развязать гражданскую войну. Впрочем, они же сами в этом и виноваты. Рану нужно прижигать калёным железом, не обращая внимания на боль и запах. Не смогли они задавить революцию, задавили их. На войне, как на войне! Жаль, что они этого не поняли».

Как строить разговор с этим человеком Керенский не знал. Подобного масштаба людей он встречал в совсем другом качестве. А тут хозяином положения был он. Но раз вызвал, то надо объяснять цель этого вызова. Впрочем, многого от бывшего председателя Государственного совета Керенский и не хотел.

Главной его целью был не он, и не бывший министр внутренних дел Хвостов. Эти люди являлись слишком крупными величинами и не могли согласиться работать на него ни по занимаемому прежде положению, ни по своему складу характера. Керенского же интересовал бывший военный министр генерал от инфантерии Беляев Михаил Алексеевич и ещё несколько человек. Но беседу нужно было продолжать.

— А я и не отказываюсь от своих слов, уважаемый Иван Григорьевич. Ваша фигура излишне одиозна. Я признаю, вы политический тяжеловес. Вокруг вас немедленно соберутся остатки монархической партии и поднимут контрреволюционное движение. Это опасно для революции.

Щегловитов лишь грустно усмехнулся.

— Да, для революции вы опасны, для других — нет. Тут же можно по-разному поставить вопрос.

— Да, я знаю, что вы хороший адвокат и можете без конца иезуитствовать. Дело в том, что мне не нужна ваша азиатская велеречивость. Избавьте меня от своих инсинуаций.

— Хорошо, не буду вас утомлять долгими речами и отнимать ваше время, вас ещё ждёт много мыслей на тему, как вы до такого докатились. А мне предстоит ещё много работы. По вам будет работать комиссия на предмет ваших должностных преступлений.

— А что, у меня таковые есть?

— Не знаю, комиссия разберётся. Но, может быть, у вас есть ко мне какие-либо просьбы. Или вы вспомнили что-нибудь, что может облегчить вашу участь?

— Нет! — отмёл все вопросы Щегловитов. — За мной нет, и не было, и не будет преступлений, моя совесть чиста. А вот ваша… И просьб к вам у меня тоже нет.

— Вы не горячитесь, Иван Григорьевич. Безгрешных людей не бывает. У каждого есть свои скелеты в шкафу. Вы подумайте, революция в вас не нуждается, но, может быть, у вас не всё ещё потеряно и вы сможете пригодиться кому-нибудь ещё?

— Вы говорите загадками, господин Керенский.

— Увы, вся наша жизнь является одной сплошной загадкой. А я не вправе говорить всё напрямую. Дальнейшие события могут многое изменить. Но я не провидец, и всё же, я предлагаю вам подумать над моими словами. Быть может, мы сможем оказаться полезными друг другу.

— Всё, что я могу вам пообещать на ваши слова, это то, что я буду размышлять над их смыслом. И я так думаю, что наша беседа, или допрос, на этом завершены?

— В общем-то, да. Это была беседа, если вам больше нечего мне сказать, то вы можете идти обратно в камеру.

— Нечего! — устало ответил ему Щегловитов и вышел вслед за охранником.

Керенский недовольно сморщил нос и несколько минут нервно расхаживал по комнате для допросов, раздосадованный сам на себя. Последнее слово осталось за Щегловитовым, и он предпочёл не обращать внимания на его намёки. Ну, да ладно, сейчас предстояла беседа с бывшим военным министром царского правительства.

Через двадцать минут после ухода Щегловитого в комнату для допросов доставили генерала Беляева. Им оказался среднего роста человек, отнюдь не богатырского телосложения. Военная форма на нём болталась, как на вешалке. У него было выразительное строгое лицо, высокий и широкий лоб мыслителя, пышные усы, пронзительный взгляд голубых глаз и почти лысый череп, за который Беляева называли за глаза «мёртвая голова».

Последний военный министр царского правительства успел уничтожить множество секретных документов военного министерства до того момента, когда в здание Главного штаба пришли торжествующие революционеры. Об этом Керенскому рассказал его друг Гальперн.

— Присаживайтесь, господин генерал, — предложил Керенский генералу, указав на привинченный к полу табурет.

Беляев молча присел и, не глядя на Керенского, снял пенсне и стал его протирать грязным платком, крепко сжимая слегка дрожащими пальцами.

«Волнуется! — хмыкнул про себя Алекс, — а может быть, и боится. Сейчас попробуем его разговорить».

— Ну, что же, теперь давайте с вами побеседуем. Как революционер с реакционером.

Беляев молчал. Этого Алекс Керенский не ожидал.

— Вы понимаете, что я вас сюда вызвал не просто так, на кону стоит ваша жизнь, а вы игнорируете меня.

После этих слов Беляев закончил протирать очки, водрузил их на переносицу и сказал.

— Какое правильное слово вы произнесли. Мне проще вас игнорировать, чем слушать. Вы негодяй, я вас ненавижу, из-за таких, как вы, армия разваливается! — и генерал сделал движение рук, как будто ощущал их на горле Керенского, которого с удовольствием бы задушил.

— Да если бы только армия. Всё государство идёт под откос. Вы предатель. Предатель! Предатель!

Генерал привстал, словно бы действительно захотел броситься и придушить Керенского.

Алекс вскочил и испуганно отшатнулся от Беляева, он не ожидал такого поворота. Его и самого затрясло от пережитых эмоций, и он теперь догадывался, отчего дрожали пальцы у генерала. Засунув руку в потайной карман френча, Алекс выудил оттуда револьвер и выставил его перед собой.

Беляев, уже выпрямившийся в полный рост, увидев револьвер в руках Керенского, лишь усмехнулся.

— Надо же, даже в тюрьме я ещё способен внушать страх. Приятно, что ни говори, но это самообман. А вы лишний раз доказали свою трусливую сущность, господин министр юстиции, — и он брезгливо поморщился.

Керенского передёрнуло от этих слов, но он не собирался отступать.

— Возможно, но я бы не был на вашем месте столь категоричным, господин генерал. Это вредно для здоровья.

— Вы уже изрядно позаботились о моём здоровье, господин министр, спасибо.

— Не за что, я и ещё могу, но боюсь, мне тогда не с кем будет разговаривать. Вы не хотите узнать, зачем вас привели сюда?

— Нет! Мне это неинтересно.

— Ммм, я надеялся на другой ответ, — и Керенский снова уселся за стол, спрятав обратно револьвер. Руки у него ещё подрагивали от остатков резко выброшенного адреналина, а Беляев, наоборот, уже успокоился.

— Зря, мне нужна информация.

— Я в этом и не сомневался.

— Вы уничтожили все секретные документы в Генеральном штабе. Зачем?

— Чтобы они не достались таким, как вы.

— Что же, это логично, но зачем нам эти сведения об армии?

— Вам? Вам незачем. Они нужны вашим кураторам, господин марионетка. Вы же должны отрабатывать полученную помощь, да и деньги нужны всем. А уж вы и вам подобные никогда не отказывались от иностранных инвестиций, собственно, в себя.

— Откуда вы знаете, какие у меня есть связи? Впрочем, это мне не интересно, я уже понял, что вы меня не то что недолюбливаете, вы меня ненавидите. Это изрядно осложняет успех моего дела.

— Какого дела? Быстрейшего развала России? Не переживайте, у вас и у этого предателя Гучкова все происходит, как нельзя лучше. Ваши хозяева должны быть довольны вами.

Алекс Керенский чувствовал, что гормоны тела прежнего Керенского, замешенные уже на его характере, пытаются вырваться из-под контроля, и их всё сложнее было обуздывать.

— Господин генерал, прекратите!

Дальше он замолчал, сверля взглядом генерала, который спокойно смотрел ему в глаза. Про себя Керенский думал, что его затея сейчас проваливается с сухим треском, прямо под лёд завышенных ожиданий. Но этот генерал был ему очень нужен. Он работал в Генштабе, он знал, кто продался за обещания, кто скрытый масон, кто агент иностранных разведок, а кто просто дурак! И он знал очень много тайных сведений.

А если и не знал, то уж догадывался наверняка, особенно после своего ареста. Сейчас у него было много времени, чтобы проанализировать поступки того или иного старшего офицера, либо генерала. Керенский понимал, что с приходом к власти он будет вынужден устроить чистки в Генеральном штабе, чтобы уволить тех, кто способен поднять и организовать мятеж. Убивать этих людей, за редким исключением, необходимости не было. Достаточно было их уволить или отправить в действующую армию. А уж потом действовать по обстоятельствам.

Генерал Беляев снова замолчал и погрузился в свои размышления. Нужно было как-то его расшевелить, но с какой стороны зайти Керенский не знал. То, что Беляев был однозначно прав, говоря про кураторов, Алекс Керенский понимал. Его ещё не приглашали в английское посольство, но то, что его предшественник там неоднократно бывал, он знал от Коновалова и из истории.

— Хорошо. Значит, вы не хотите освободиться досрочно?

Беляев поднял голову и без удивления спросил.

— Что вы сказали?

— Я хотел бы с вами обсудить вашу дальнейшую судьбу. В моих силах освободить вас.

— Зачем вам это нужно?

— Нужно, но тюрьма не то место, где об этом можно открыто поговорить. Кроме того, надо мною довлеют разные силы, и я не могу самостоятельно вырваться из-под их контроля. В этом вы можете мне помочь.

— Зачем мне это?

— Ну, хотя бы затем, чтобы спасти свою жизнь и жизнь императора и его семьи.

— Вы что, хотите их убить? — вскричал генерал и снова вскочил со своего места.

— Спокойнее, Михаил Алексеевич!

Ствол револьвера очень быстро оказался в руках у Керенского и уже смотрел на генерала.

— Не надо заставлять меня убивать вас. Мне это сойдёт с рук, а вам будет больно. Вы же практически не участвовали в боевых действиях, а значит, не знаете, как это бывает.

— А вы знаете?

— А мне хватило и одного посещения госпиталя с ранеными солдатами. Очень, скажу я вам, жуткое и запоминающееся зрелище. Кроме того, вы должны понимать, что я — это я, но есть и другие. Да, до революции я только бы радовался убийству императора. Но времена изменились, и для меня нет никакой выгоды в его убийстве: ни моральной, ни физической. Борьба за власть склонна принимать разные формы, и я бы на вашем месте задумался о своей семье или родственниках, ведь их могут взять в заложники, и много чего ещё можно сделать, при желании.

— Вы не посмеете!

— Я — нет! Но если я уйду, уйдут рано или поздно и другие, а им на смену придут ещё более оголтелые революционеры, для которых кровь людская, что водица. Вы же образованный человек, неужели вы не читали о Великой Французской революции? То же можно сказать и о Парижской коммуне. Сколько людей сложили там головы в борьбе за свои идеалы, а скольких убили потом? Соглашайтесь, я предлагаю вам встать снова у руля власти, но чуть позже.

— Кем вы хотите меня видеть? — глухо произнёс Беляев.

— Начальником Генерального штаба! На этом посту вы сможете организовать охрану и выезд императора за границу. В ваших силах сохранить ему жизнь. В противном случае, его ничто не спасёт. Я слишком слаб, чтобы переломить ход ситуации в свою пользу, а вы вообще ничего не сможете сделать, лишившись всех постов.

— Как вы меня сможете поставить на эту должность?

Керенский нагнулся к Беляеву.

— Не знаю! У меня будет очень много неприятностей, когда узнают, что я вас освободил, а уж если я предложу вашу кандидатуру на пост начальника Генерального штаба, то дни моей власти тут же будут сочтены. Но, в то же время, пока вы в тюрьме, вы бесполезны. А потому, приходится идти на риск.

— Вы согласны рисковать своей шкурой ради меня?

— Ради вас? Нет, если рисковать, то сразу ради определённой кучки людей. Возмущение будет одинаковым, а результат абсолютно разным. Вы дадите мне подписку о невыезде, а дальше я приставлю к вам охрану. А вы будете организовывать штаб на дому и привлекать к этому делу наиболее способных, с вашей точки зрения, офицеров, оказавшихся в отставке или не у дел. Ваше финансирование я обеспечу, по мере своих сил и возможностей. Денег будет немного, но они будут, не сомневайтесь. Соглашайтесь, пока не вернулись в Россию видные эсеры во главе с Черновым и Савинковым. Тогда я буду уже бессилен.

— Они уже едут?

— Да, через неделю они будут в Петрограде.

Генерал задумался. У него, очевидно от нахлынувших чувств, поднялась температура, лоб покраснел, очки запотели. Он снял их рывком, судорожно протирая полой своего мундира, и снова надел.

— Да, тогда я согласен.

— Прекрасно. Пока большего и не надо. Мне предстоит ещё многое сделать. Прошу о нашем разговоре не распространяться. Это в ваших же интересах. Я же всегда смогу сказать, что это ваши досужие выдумки, навеянные мрачной действительностью знаменитой тюрьмы.

— Да, вы правы, но и без этого предупреждения мне нет никакого смысла сдавать вас вашим подельникам. Вы правильно сказали, лучше из «товарищей» никого не будет. Это правда.

— Слово офицера я с вас брать не буду.

— А я и не собирался вам его давать.

— Да. Потому вам и будет назначен домашний арест, а пока, всего хорошего, господин генерал.

— В ваших устах, господин Керенский, как министра юстиции, это звучит издевательством. А из уст тюремного надзирателя — всего лишь насмешкой, — проговорил Беляев и вышел из комнаты в сопровождении охранника.

Керенский в ответ лишь только хмыкнул, облегчённо откинувшись на спинку стула.

Глава 24. Кресты

"В нашем черносотенстве есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено недостаточно внимания. Это — темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий." В.И. Ленин

После небольшого перерыва Керенский вызвал к себе дежурного старшего надзирателя.

— Любезный, а в какой камере сидит у нас некто Александр Иванович Дубровин.

— Эээ, а у нас его в списках нет!

— Как так?! — Керенский опешил и снова заглянул в свой список, — А где же он?

— Ммм, не могу знать, но если он не у нас, то тогда в Петропавловке.

Алекс снова внимательно стал изучать свои списки и внезапно заметил вкравшуюся туда ошибку. Действительно, доктор Дубровин, лидер «Союза русского народа», находился именно там, куда и указал надзиратель, то есть в Трубецком бастионе. Ругнувшись про себя, Керенский продолжил.

— Передайте начальнику тюрьмы, чтобы подготовили конвой и доставили сюда из Трубецкого бастиона данного человека. Я перевожу его в Кресты. И пришлите ко мне секретаря с печатной машинкой, чтобы я подготовил официальный приказ на это, печать у меня с собой.

Старший надзиратель кивнул и исчез. Через час из «Крестов» убыл конвой за Дубровиным, а к Керенскому привели другого заключенного, некоего Николая Максимовича Юскевича-Красковского.

Это был невысокий блондин с усами пшеничными цвета и голубыми, словно выцветшими, глазами. Весь его облик напоминал типичного польского шляхтича. Уже изрядно обрусевшего, заматеревшего, но по-прежнему провокационно горластого и способного идти вперед за идею, весомо подкреплённую деньгами. Был он относительно молод, лет примерно около сорока. Одет был просто, и его вполне можно было спутать с обычным небогатым горожанином или преуспевающим рабочим, из числа высококвалифицированных.

Однако это впечатление было абсолютно обманчивым. Представший перед Керенским человек был одним из организаторов боевых дружин монархистских организаций, и даже руководителем Петроградской боевой дружины «Союза русского народа». Судя по облику, он мало походил на человека, горой стоявшего за саму национальную идею русских, как нации, да и монархистами люди подобного склада становились редко.

Это особенно чувствовалось здесь, в тюрьме, где он уже успел побывать и раньше. Тогда Юскевич привлекался в качестве обвиняемого в подстрекательстве к убийству депутата Думы первого созыва экономиста Герценштейна. Так что человек этот был весьма непростой и очень, что называется, верченый. Да и его фамилия о многом говорила. С чего бы это поляку вдруг ратовать за русский народ?

Алекс Керенский настороженно рассматривал представшего перед ним человека. Юскевич, да ещё и Красковский, иэхххх. Где были глаза у этих монархистов. Ну, да ладно. В личном деле этого джентльмена, украино-польского происхождения, было много чего написано, но в основном «вода», а нужна была конкретика.

— Как себя чувствуете в тюрьме, господин Юскевич-Красковский?

— Ничего, мне не впервой! — пожал плечами тот.

— Хорошо, раз вам тут нравится, думаю, не стоит вас и беспокоить до следующего года.

— Эээ, Что?

— Я не люблю повторять в тюрьме арестованным по два раза. Раз вы всем довольны, то считаю, что вверенное мне учреждение соответствует высоким идеалам революции, а значит, нет никакого смысла выпускать на волю людей, коим здесь нравится. К тому же, вам есть, за что здесь сидеть.

— Виноват, не подумал, прошу вас, вы не так меня поняли, — сразу засуетился Юскевич. Я не виноват. Вы же многое знаете, господин Керенский.

— Виноват, не виноват, это решит специально назначенная мною комиссия. Да, я знаю достаточно много, но не всё. Возможно, вы желаете меня просветить на интересующие меня темы, а я, возможно, пришлю тюремного доктора, больно неважно вы выглядите. А с плохим здоровьем, но с хорошим доктором, можно и досрочно освободиться, чтобы начать новую жизнь.

— Что вас интересует? — вроде бы нехотя, но с плохо скрываемым нетерпением проговорил Юскевич.

— Многое, но вы должны помнить, что информация должна быть достоверной и полной. Пусть и не всё, но я могу проверить и после вашего досрочного освобождения. Я не люблю, когда мне лгут в лицо, да и товарищи по партии меня не поймут. А за обман вы снова попадёте в тюрьму, как правый реакционер. Вы же этого не хотите?

Юскевич промолчал.

— Вам нужно присоединиться к революции, и не просто присоединиться, а доказать свою преданность лично мне. И свобода, в моём лице, вас обязательно услышит.

Алекса внезапно потянуло на разглагольствования.

— Свобода всегда рисуется в виде женщины, революция тоже, но есть ещё и Фемида с завязанными глазами. И обе эти женщины прислушиваются ко мне. Фемида не видит, но зато она слышит. И уж, поверьте мне, любезный господин Юскевич тире Красковский. Я сумею шепнуть ей на ушко нужные слова, чтобы чаша весов склонилась в нужную мне сторону. И от того, что скажете вы мне и насколько честно, будет зависеть, какое я приму решение. Казнить или помиловать.

Юскевич внимательно слушал Керенского, сцепив руки в замок.

— То есть информация нужна лично вам, а не партии эсеров?

— Если вам будет так угодно, то лично мне, как представителю партии эсеров, — уточнил Керенский. — Мне поручена работа с подобным вам контингентом, — продолжал блефовать Алекс. — Революция совершилась, но это только начало пути. Партий много, как и амбиций у их лидеров. Меньшевики, кадеты, анархисты и октябристы, большевики, наконец. Все жаждут власти, все напрягают свои силы, но реальная власть будет только у нас, у эсеров. Да и ваши боевые дружины это почувствовали на своей шкуре, или я ошибаюсь?

— Нет, — нахмурился Юскевич, — не ошибаетесь, так и есть.

— А скажите, я вот смотрю на вас и не понимаю, что вас привело к черносотенцам? Слава, деньги, влияние?

— И слава, и деньги, и влияние.

— Скажите, а это ваши люди убили Михаила Герценштейна? Это же был безобиднейший человек и даже не революционер. Зачем вы его убили?

— Это не мы его убили. Это провокация. Замысловатый план некоторых заинтересованных лиц.

— Ясно. Кто дал приказ и почему тогда пострадали вы?

— Мне дали гарантии, что не посадят и не убьют. А кто дал приказ, я не знаю и знать не хочу. Это быстрая смерть, и даже на вашем уровне я бы не старался это узнать. Одно могу сказать, это были люди из боевой организации, связанной с вашими коллегами по партии. Это всё, что мне известно.

— Угу. Вот как, интересно. Допустим. У вас остались ещё связи с боевыми дружинами Петрограда?

— Остались, но мало. В основном, все боевые дружины разгромлены. Многие погибли в противостоянии с боевиками эсеров ещё раньше. Остались так, мелкие сошки, и те попрятались.

— Грустно, но мне нужны люди для проведения определённых операций. Вы сможете подыскать таковых? И, более того, готовы ли вы их возглавить?

— А для каких целей?

Керенский усмехнулся.

— Для самых разных. Мне нужны боевики, рыцари без страха и упрёка, а также готовые на всё наёмники.

— Эээ, вы имеете в виду, что вас интересует три категории?

— Мне нужны люди, готовые выполнить любой мой приказ, вплоть до ликвидации нужного мне объекта, но не только. Большего вам говорить смысла я не вижу. У вас плохая аура и провокация — это ваша вторая стихия, но мне это и нужно. Платить буду много.

Юскевич откинулся назад. Его глаза заблестели лихорадочным огнём, словно в предвкушении чего-то очень важного. Видимо, он прикидывал перспективы своего существования в новом качестве и картина, нарисованная воображением, ему явно понравилась. Было видно, что он принял для себя решение.

— Вы не пожалеете, что возьмёте меня. Знаете, сколько я провёл различных операций? Николашка нас субсидировал, а мы жили на эти деньги, и не только на эти. Кроме царских, мы получали деньги и от других людей. Отрабатывали заказ на еврейские погромы. Это ведь не проблема, набрать отребье и пойти с ними совершать погром. Нет, рабочие с нами не шли, они идейные. И большинство монархистов тоже. Но это и не требовалось. Все, кто верил в монархию и русских, в погромах не участвовали, для этого всегда находились другие, менее разборчивые…

Вы даже не представляете, как это было легко организовать в Малороссии. Местные с удовольствием шли грабить евреев, готовы были даже убивать. Но евреи уже знали, что на них будет совершено нападение. Они всегда об этом знали и вооружались заранее. Я ненавижу евреев, пся крев! Мой дворянский род восходит к польским магнатам. Когда-то мы держали в своих крепких руках половину Польши. И мои руки сейчас не менее крепки, из них никто ещё не вырывался! Можете полностью на меня рассчитывать. Даже не сомневайтесь во мне, я справлюсь. Людей найдём. Тюрьмы открыты, вокруг полно убийц и дезертиров. Главное, чтобы деньги были. Или, если не деньги, то продукты и снаряжение.

— Прекрасно! Вам следует разделить людей на две категории: непосредственно на тех, кто готов идти на преступление, и на тех, кто поумнее и может пригодиться в более тонких операциях. Подставы, провокации, определённые частные акции. Вы должны понимать!

— Я понимаю! — кивнул головой Юскевич, — я прекрасно вас понимаю.

— Где вас смогут найти мои люди?

— Я сниму квартиру на Литейном и уведомлю вас об этом через вашу приёмную, письмом от господина Биллона.

— Биллон? Очень интересный псевдоним. Хорошо! Я освобожу вас немедленно. У вас есть вещи в камере?

— Нет, всё, что мне надо, у меня с собой, а пальто у охраны.

— Прекрасно! Но предупреждаю вас: не думайте, что вы будете полностью самостоятельны в своих действиях. На каждый хитрый финт вы получите удар насмерть. Не сочтите это за пустую угрозу! — Керенский усмехнулся и улыбнулся гаденькой улыбочкой, которую неоднократно репетировал перед зеркалом.

Юскевич слегка побледнел. А потом махнул рукой.

— Да отошло уже всё, готов я, деваться-то и некуда, а у вас власть.

— Прекрасно. Надзиратель! Освободить и отпустить на все четыре стороны. Бумаги я подпишу.

Вошедший надзиратель кивнул головой и, забрав бывшего заключенного, увёл его с собой.

— Предаст, сука! — подумал Керенский про себя. Но не сейчас, позже. Главное, вовремя об этом узнать. Впрочем, выбор был изначально не богат. Не богат, — снова повторил он еле слышно вслух и погрузился в тягостные размышления.

В дверь комнаты постучали.

— Войдите!

— Господин министр, доктор Дубровин, заключённый Трубецкого бастиона, доставлен к вам конвоем.

— Прекрасно, заводите.

Через пару минут в комнату завели усталого и сгорбившегося человека, с изможденным лицом, обрамлённым чеховской бородкой и усами. Тёмное от грязи и недосыпа, оно было покрыто сетью ранних морщин от перенесённых испытаний.

Керенский взял в руки личное дело и громко прочитал вслух.

— Александр Иванович Дубровин, основатель и глава «Союза Русского народа»?

— Да, — коротко ответствовал доктор.

— Вы врач? Детский врач?

— Да, я имею частную практику.

— А почему вы тогда в тюрьме, если вы врач?

— Потому что меня туда посадила буржуазная революция, — устало ответил Дубровин, не удивляясь глупым вопросам Керенского.

— А за что она вас туда посадила?

— А я не знаю. За то, что я монархист, видимо. Но не только, — с горечью произнёс Дубровин.

Он внезапно поднял голову и голосом, дрожащим от слабости, но полным истовой веры, стал говорить.

— А также за то, что я патриот России и русофил. Мне приписывают национализм, но в чём он отличается от патриотизма? Разве я против инородцев? Разве я считаю, что русские лучше их или пропагандирую это? Я осудил еврейские погромы. Об этом напечатали в нашей газете «Гроза», а также в других печатных изданиях. Русские никогда не притесняли другие народы, они все сохранили свою численность. Вспомните англосаксов и немцев, вспомните испанцев и французов. Разве они также относились к покорённым народам, как и мы?

Почти все народы и народности, населяющие Российскую империю, освобождены от воинской повинности. Только добровольцы из их числа воюют бок об бок с русскими солдатами на фронтах. Возможно, не все они имеют сейчас равные права, но разве мы против этого? А что сейчас? А сейчас по улицам Петрограда нельзя пройти с плакатом «За Россию!», «За Родину и Отечество!», «За русский народ!». Сейчас приветствуются только лозунги: «Даёшь революцию!», «Даёшь свободу!» и «Даёшь интернационал!»

Россия никому не нужна и, в первую очередь, своему народу. Как мы до этого докатились, я не понимаю? Как можно было прийти к этому? Каждый сам по себе. Моя хата с краю, ничего не знаю.

Монархисты передрались между собой, союза правых партий больше нет, они уничтожены и, главным образом, благодаря Пуришкевичу, этому воистину мерзкому типу и двуличному предателю. Стыд и позор нам! Стыд и позор! Что происходит? Фабриканты жаждут новой власти, смысла которой не понимают и сами. Крестьяне — земли, рабочие — хорошей жизни. Солдаты и матросы — демобилизации и анархии. Всяк тянет к себе, совершенно не думая о других. Даже церковь не понимает, что происходит и что будет дальше, она тоже решила либеральничать.

Алекс Керенский сначала спокойно, а потом всё с больше возрастающим удивлением слушал откровенный и яростный спич лидера монархистов, искренне верящего в свои слова и говорящего правду. А Дубровин, уже не обращая никакого внимания на Керенского, изливал в пустое пространство комнаты для допросов свою израненную душу.

— О! Я вполне понял, как ничтожны, бездарны и бессильны наши общественные деятели и политики, наши имена и авторитеты. Они ничего не понимают, как не понимали до сих пор и ничему не научились. Ведёшь с кем-нибудь переговоры и не понимаешь, кто он: деятель или пустое место. Россия погибла, наступило время ига. Неизвестно, сколько продлится это время. И это иго будет горше татарского! — Дубровин снова сгорбился на табурете и закрыл руками голову.

Керенский очнулся, слова лицемерной поддержки сами собой вырвались у него изо рта.

— Не надо так драматизировать ситуацию. Революция победила, но для вас не всё ещё потеряно.

— Что вы имеете в виду, и почему вы, ВЫ говорите мне такие слова. Что не потеряно, ничего не осталось, один пепел.

— А я не тот человек, за которого себя выдаю. Я совершенно другой человек и вы даже не представляете насколько. Я совершенно не тот человек, о котором вы слышали и которого знали издалека.

— Вы лжёте!

— Не отрицаю, но даже в море лжи всегда найдётся небольшая песчинка правды. Я не хочу вас разочаровывать. Напишите список ваших соратников, кто заключён в тюрьме, и я всех выпущу, в том числе и вас.

— Я вам не верю! Они все погибнут! Вы их расстреляете!

— Нет, для этого мне не нужен от вас их список, я и легко это узнаю от своих тюремщиков. Мне список нужен для того, чтобы максимально быстро всех освободить. Грядущие события не оставят ни мне, ни вам, никакого шанса для осуществления этого действия, если я его захочу совершить позже.

Дубровин заколебался и внимательно посмотрел на Керенского, с усмешкой наблюдающего за ним. Внезапно решившись, он согласился и стать писать список. Как только документ был готов, Алекс вызвал надзирателя и распорядился выпустить Дубровина, а также освободить всех остальных, указанных в списке. Это изрядно удивило Дубровина.

Уже уходя, он обернулся и спросил.

— И вы нечего не потребуете взамен?

— Собирайтесь с силами, консолидируйтесь, и я приду к вам. Вы тогда поймёте, зачем, а сейчас, всего вам хорошего и до свидания! Доброго дня! — снова цинично улыбнулся Керенский, не выходя из созданного образа. А когда Дубровин вышел из допросной комнаты, грустно и громко рассмеялся, вспомнив его недоумённый взгляд.

***

В это самое время в Таврическом дворце проходило очередное заседание Совета солдатских и рабочих депутатов. Загаженный донельзя, зал Государственной думы морально стонал разбитыми креслами, порванными напольными коврами и стенами, об которые матросы тушили окурки своих папирос.

Очередной выступающий, вскочив на стол, вёл жаркую полемику с кем-то из зала, абсолютно не стесняясь того, что стоит на столе, а не на полу. Вдруг откуда-то со стороны послышались крики: «Церетели! Церетели!»

Весь зал всколыхнулся, и толпа собравшихся, многие из которых и не знали кто такой собственно этот Церетели, стала бурно приветствовать аплодисментами вошедшего в зал меньшевика. «Браво! Браво!» — послышались крики с галёрки, и Церетели, заняв место на столе, вместо предыдущего оратора, начал очередную пламенную речь, рассказывая, как в Красноярске происходил революционный переворот.

Его слушали, открыв рты, и проводили с импровизированной трибуны ещё более бурными аплодисментами, чем встретили. Закончив свою зажигательную речь, Церетели слез со стола и вышел из зала, направившись в библиотеку, где его ждали члены Петросовета.

— Гамарджоба, дорогой! — обнял его первым Чхеидзе. — Как доехал, как самочувствие, как родители?

— Всё хорошо, спасибо!

— Присаживайся, Ираклий Георгиевич, — указал на свободное место Плеханов, прибывший буквально накануне.

— Спасибо, Георгий Валентинович! После такой встречи неминуемо надо отдохнуть.

— Революция, дорогой товарищ! Некогда нам сейчас отдыхать, — поддержал Плеханова Скобелев. — Столько ещё предстоит сделать.

— Да, но я готов, — ответил Церетели, и Петросовет приступил к работе.

Уже под конец затянувшегося совещания, в котором было много препирательств, недовольства позицией друг друга, а также пустых обещаний и требований друг к другу, все, наконец, вспомнили и о Керенском.

— А где же Александр Фёдорович? — спросил один из двух большевиков.

— А и действительно, где он? — поинтересовался и Плеханов.

— Весь в делах, весь в заботах! — развёл на это руками Чхеидзе.

— Нэ бережёт себя! Работает каждый день, ездит везде. Сегодня в Петропавловскую крепость едет, завтра в Госбанк, послезавтра в Кресты. Да, товарищи, я хотел бы поставить вопрос о его действиях перед Советом.

Мы все, здесь сидящие, хорошо знаем и уважаем товарища Керенского, который внёс немалый вклад в революцию. Его даже зовут вождём революции. Он много работает и не побоялся, единственным из социалистов, войти во Временное правительство. Но последние действия ставят под сомнение его позицию.

— А что он сотворил? — поинтересовался Плеханов.

— Он выпустил из тюрьмы под залог ряд жандармских высших чинов и бывших царских царедворцев, и это тогда, когда комиссия, назначенная им же, ещё не отработала в полном объёме по всем освобождённым. Это возмутительно, товарищи.

— Ну, он их посадил, он же их и освободил, — философски заметил Соколов.

— Нет, товарищи, так дело не пойдёт, — возмутился Плеханов. — Это очень серьёзные решения, и один человек не вправе их принимать. Он должен был посоветоваться с нами. И то, что он является сейчас министром юстиции, не даёт ему никакого права так поступать. В конце концов, у кого в руках власть, у Временного, подчёркивая это слово ВРЕМЕННОГО, правительства, или у Совета солдатских и рабочих депутатов, силами которого и была совершена февральская революция.

Все согласились с Плехановым в том, что власть сейчас находится у Петросовета, а не у правительства. Более того, Кронштадтский Совет даже не собирался подчиняться Петросовету, действуя полностью самостоятельно. И уж, тем более, Временному правительству.

Присутствующие большевики, Залуцкий и Шляпников, быстро уловив, откуда дует ветер, сразу же поддержали Плеханова, желая ослабить своих прямых конкурентов, кои в Совете были представлены весьма слабо, до прибытия своих основных лидеров. После недолгих переговоров Петросовет постановил вызвать Керенского завтра для объяснения причин своего поступка и, в зависимости от его доводов, принять решение об освобождении его от должности товарища Петросовета или применении к нему других мер.

После чего Чхеидзе поднял трубку телефона и позвонил в министерство юстиции.

В это время Алекс Керенский входил в дверь своего кабинета, возвратившись из тюрьмы. Зазвонил телефон. Взяв трубку, Керенский услышал знакомый голос, говоривший с грузинским акцентом.

— Алло, Александр Фёдорович. Мы вас ждём завтра на заседании Петросовета.

— А с какой целью? — поинтересовался Керенский.

— Вы дадите нам объяснения по поводу освобождения царских реакционеров под залог и без суда над ними. И потрудитесь убедить всех членов Петросовета в правильности своего поступка, а то многие уже начинают сомневаться в вашей принадлежности к революции.

«Начинается, — подумал про себя Алекс и судорожно сглотнул, — ну ладно».

— Хорошо, завтра я у вас буду! — и бросил трубку на рычаги.

***

Министр финансов Михайло Иванович Терещенко, сидя на подоконнике в кабинете у министра торговли Александра Ивановича Коновалова, задумчиво смотрел в окно.

— А ты знаешь, Саша, нашего общего друга и коллегу внезапно вызвали в Петросовет. И будут задавать там ему нелицеприятные вопросы. Наше дело под угрозой. На него завязано слишком многое, если он провалится на своём гуманизме или мелочных залогах, то нам рано или поздно придётся подать в отставку. Нас не воспринимают как власть. Петросовет игнорирует все наши распоряжения и приказы, кроме наиболее для него выгодных. Они издают свои собственные приказы, не считаясь с нами. А десятки газет, помимо официальных «Известий», натравливаемые ими, осуждают наши действия, рассматривая их под микроскопом.

— Да, Михайло Иванович, — грустно вздохнул Коновалов. — Не так мы себе представляли переворот. Нам ведь обещали, что власть перейдёт к Великому князю Михаилу, и мы получи полную свободу действий.

— Обещали! И что с того? Гучков с Шульгиным, с подачи Родзянко, всё обтяпали, а потом Родзянко решил, что если брать власть, то сейчас и всю, и отговорил Великого князя Михаила от отречения. Но события приняли неприятный оборот. Чернь как будто бы только этого и ждала, и теперь мы имеем то, что имеем сейчас, то есть двоевластие. Или ты думаешь по-другому?

— Да, я полностью согласен. Наша служба стала затруднена и подчас невыносима, если так пойдёт и дальше, то я подам в отставку.

— Ну-ну, Саша, не надо отчаиваться. Да, сейчас хаос, но всё образуется. Вот только нам надо заткнуть глотки этим социалистам. А то получается, что фундамент внезапно становится крышей и крепко бьёт по голове того, кто его сделал.

— Да-да, нам надо воздействовать на этих горлопанов, действующих без стыда и совести. Саша Керенский говорил, что у него есть идеи о формировании охранных подразделений и особых отрядов, но ему нужны деньги на это. И не только из казны, но и частные средства.

— Будут ему деньги. И казна выделит на его министерства, и частные пойдут. Да, ты знаешь, что ему Шипов открыл специальный счет, на который уже поступают денежные средства, и это помимо тех, которые ему отдаёт комендант Таврического дворца? А ведь тот отдаёт не все, многое уходит и на сам Петросовет. Они-то сейчас отчего живут припеваюче? Ясно, что не только на зарплату, которую сами себе установили.

Саша наш Керенский перед самой революцией задолжал многим и в грязные дела полез, оттого и морфинистом был, еле удержался, чтобы его не посадили. А потом выплыл и деньги у него появились. Сдаётся мне, что он брал их и у англичан, и у немцев. Он же ласковый теленок и беспринципный. У кого деньги брать ему всё равно. Ну, да ладно. У него на счёту уже больше ста тысяч, а деньги всё идут и идут. Люди несут и свои награды, и золото, часы, всё на революцию готовы отдать, наивные.

Я говорил с Шиповым, он общался с банкирами, они услышали его предложение об охране банков, и теперь Комитет съездов представителей акционерных банков готовится перечислить ему пятьсот тысяч рублей в пользу выпущенных из тюрем и ссылок политических сидельцев. (Это всё реальные факт). Ты понимаешь? А сколько средств идёт от волостных и крестьянских комитетов, и не сосчитать. Впрочем, я предлагаю и нам скинуться ему по пятьдесят тысяч рублей на благое дело. Лишь бы он прекратил этот бардак, если у него на это есть силы. А, кроме того, понимание, что рано или поздно он будет отдавать приказы о казнях и заключениях под стражу.

— Страшно, всё это, Михайло, очень страшно, но я дам денег, я даже дам сто тысяч, лишь бы польза была.

— Хорошо, я тоже добавлю, но предлагаю дать взятку некоторым членам Петросовета, чтобы они поддержали его, да и Плеханову нужно подарок преподнести и словечко замолвить за нашего быстрого на решения товарища.

— Согласен, давай так и сделаем. Ты найдёшь через кого?

— Найду, Александр Иванович, найду.

Глава 25. Библиография

(Вместо эпилога и для диалога)

Там, где указан год, это значит, что это год издания этой книги. Остальные книги являются книгами современных историков или переизданные или репринтные издания современников той эпохи.

«Россия накануне революции». К.Зиновьев.

«Революция и хлеб». Лейберов и Рудаченко.

«Октябрьский переворот». Мемуары.

"А.Керенский" «Любовь и ненависть революции». Воспоминания современников.

«Самая страшная русская трагедия». А.Буровский

«Дело Савинкова». 1924 г.

«Чёрная сотня». Историческая энциклопедия.

«Корпус офицеров ГШ в годы Гражданской войны». В.Ганин

«Записки террориста». Б.Савинков

«Русская Вандея». И. Калинин

«Парижские тайны царской охранки». В.Агафонов

Газета «Правда» официальный сборник газет периода 1917 года. ИСТПАРТ 1927 год выпуск 1,2,3,4,5,6,7.(то есть все изданные)

Пролетарская революция — исторический журнал выпуск № 1 1923 год

«Записки коменданта Таврического дворца» 1917 г. Г.Перетц

«1917 год День за днём». Сборник документов и дневников.

«Гражданская война СССР» 1980 г. Сборник.

«Как крестьяне решают вопросы о земле» 1917 М. Анчарова

«Керенский» Ф.Сверчков 1927 год

Журнал «Право» за 1917 год сканы.

Журнал Министерства юстиции 1917 г. Май-Июнь

«Кампания 1917 года» А. Зайончковский часть 7.

«Жандармские полицейские управления железных дорог». Монография. Ю.Рыжова

"Дни. Россия революция 1917" В. Шульгин

«Напрасный подвиг?» А. Антонов-Овсеенко

«Возвращённая публицистика»

«Черносотенцы и революция». В. Кожинов

Деньги на революцию Е.Сикорский

«Кронштадт и Питер в 1917 г». Ф.Раскольников

«Революция и флот» Г.Граф

«Балтийский флот в революции». К. Назаренко

«Кронштадский Совет в 1917» Протоколы и постановления.

Годовая подписка журнала «Нива» за 1917 год

«Журналы особого совещания для обсуждения мероприятий по обороне государства. 1917–1918 год» 1980. Т 1,2,3.

«Красный архив» скачал в формате пдф до 30 тома, потом плюнул.

Не все смог прочитать полностью, некоторые лишь просмотрел. И это ещё не все источники. Читать очень нудно и тяжело, но другого выхода я не вижу. Можете считать мою книгу сказкой, но это, пожалуй самая невесёлая сказка о собственной стране.

Ты весною окровавлена,

Но рыдать тебе нельзя:

Посмотри — кругом отравлена

Кровью черною земля!

Силы вражьи снова прибыли,

Не колеблет их война.

Ты идешь к своей погибели,

Горемычная страна!

Мы докатились до предела

Голгофы тень побеждена:

Безумье миром овладело —

О, как смеется сатана!

(Князь Владимир Палей)

Послесловие

Этот отрывок вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Керенский. Вождь революции.

Content

Алексей Птица
Керенский. Вождь революции

Глава 1. Отель

Глава 2. Дома

Глава 3. Народ

Глава 4. Таврический дворец

Глава 5. Родзянко

Глава 6. Корнилов

Глава 7. Интерлюдия первая

Глава 8. Интерлюдия вторая

Глава 9. Министерство юстиции

Глава 10. В поисках охраны и закона

Глава 11. Похмелье

Глава 12. Сухой закон

Глава 13. Начальник УГРО

Глава 14. Зарплаты

Глава 15. Заседание

Глава 16. Заседание (Продолжение)

Глава 17. Заседание (Хлеб и вино)

Глава 18. Княжна

Глава 19. Петропавловская крепость

Глава 20. Жандарм

Глава 21. Вырубова

Глава 22. Зимний дворец

Глава 23. Инвалидная команда и Кресты

Глава 24. Кресты

Глава 25. Библиография (Вместо эпилога и для диалога)

Послесловие