Святослав Логинов

Горное селение

Глава 1

Для настоящего парня водить за руку малолетнюю сестру — издевательство и сущее наказание. Мальчишки задразнят до кровавой обиды: Нянька — вытри-сопли. Но Арчену плевать, словно не его дразнят. Он не нянька, он старший брат. Придёт время они с Лурой всем покажут, кому за руку ходить, а кому сопли вытирать.

Впрочем, сколько бы Арчен губу не выпячивал, всерьёз его никто не принимает. Гордая пара и семьи нормальной не имеет. Своего дома у них нет, а без собственного дома тебе и на день не позволят остаться в селении. Арчен и Лура, вместе с матерью ютятся в смешной развалине, не то сараюшке, не то шалаше. Формально это дом, а по сути — не пойми что. Если никто в семье не сумел построить своего дома, людьми такие обыватели не считаются и места в селении для них не предусмотрено.

Убогую семью из селения не изгнали, по миру они не ходили, питались своим, хотя, что это за своё, никто и не гадал. Арчен был одет в ветхую рванину, а Лура наряжена куколкой, словно девочка из хорошей семьи. Значит, мать старается, а за это можно простить многое.

Мальчишки за домами играли в палку. Игра не особо одобряемая, поскольку идёт на деньги. В землю не слишком глубоко вбивается палка, отмеряется договорённое число шагов, после чего каждый игрок, поставив на кон один шлёндер, получает право кинуть в палку камнем. Кто сумеет палку сбить, забирает весь кон. Расстояние не маленькое и камни разные, выбирай любой. Схватишь булыжник, так поди, не докинешь, а возьмёшь малую галечку, то она палку не собьёт, даже если повезёт точно попасть.

— Эй, убогие! — крикнул кто-то из игроков. — А слабО камень метнуть?

Арчен глянул с презрением и ничего не ответил.

— Да у него и денег нет! — не унимался обидчик.

Арчен отпустил руку сестры, добыл из кармана медный шлёндер, кинул его на кон, не глядя, поднял увесистый камень и, не тратя времени на прицеливание, метнул камень в цель. Раздался сухой треск, сшибленная палка отлетела в сторону. Арчен, по-прежнему молча, сгрёб с кона пригоршню медяков.

— Это нечестно! — крикнул один из парней. — Мы, вон сколько деньжищ накидали, а он пришёл и забрал!

— Сами предложили, — хмуро ответил Арчен.

— Вот что, — веско объявил Никол, сын лавочника, верховодивший в компании. — Ты должен кинуть ещё раз, доказать, что это было не случайно.

— Да пожалуйста… — Арчен смотрел в сторону, словно происходящее его не касалось. Лура, уцепилась брату за штанину и тоже была совершенно спокойна.

Хотич, парень из бедной семьи, бывший в услужении у всей компании, поднял палку и принялся забивать её в прежнее гнездо большим камнем.

— Вообще-то рукой полагается, — заметил Арчен.

— Ничего, так верней будет, — ответил Никол. Говорил уверенно, зная, что никто возражать не осмелится.

Наконец решили, что палка установлена, как надо. Хотич вбил её в почву на три ладони. Дальше палка просто не пошла, очевидно упёрлась в какое-то препятствие.

— Сбивай, — скомандовал Никол.

Арчен криво усмехнулся, оглядел каменную россыпь, возле которой устраивалась игра в палку, выбрал чёрный желвак, размером с голову. Никому из парней не удалось бы докинуть этакую тяжесть от черты до вбитой палки. Арчен отошёл ещё на пару шагов, чтобы дать место для разгона, пристроил валунок на ладони правой руки, крутанулся в прыжке и толкнул камень не просто рукой, а изогнутым словно пружина телом. Камень тяжко рухнул у основания палки и переломил её, так что верхняя часть отлетела в сторону.

— Не выбил, не выбил! — закричал Хотич.

— Что не выбил? Вон палка валяется, на три шага отлетела.

— А это что?

— Я почём знаю, что ты там закопал. Ты бы ещё с головой зарылся, совсем хорошо было бы.

— Бросок сомнительный, — постановил Никол. — Надо перекидывать.

— Некогда мне. Нас мать в лавку послала. А вы тем временем новую палку найдите, и чтобы в землю её всаживать руками, а не булыганами заколачивать.

Арчен поднял с кона свой медяк взял за руку сестру и пошёл прочь.

— Так он на материны деньги играл! — Хотич все не мог успокоиться.

— Врёт небось. У матери и подавно денег нет. Да и что ей покупать в лавке?

— Нас мама послала белую ртуть купить! — выкрикнула Лура. — И денежки у неё есть!

Вот этого говорить не стоило. Белая ртуть не такая вещь, чтобы ей хвастать. В невесомых количествах она хороша сводить бородавки и выжигать дикое мясо. Говорят, с её помощью можно выводить клопов и тараканов. Вообще в селении такой заразы не водилось, какие клопы и тараканы в самопоставленном доме? Но порой случается, что поставил хозяин дом, с виду отличный, всем на загляденье, а на кухне тараканы кишат, в горницах клопы ползают. Тут без белой ртути никуда. Но какие клопы в шалаше у Муравы — матери Арчена и Луры? Значит, дело в другом.

Чаще всего белую ртуть используют для чёрного колдовства, когда хотят навести на человека порчу, а то и вовсе согнать в могилу. Потому и не принято хвастать, что есть такое снадобье в доме. По совести говоря, следовало бы Лурке по губам дать, чтобы не болтала лишнего, но Арчен и глазом не повёл. Шёл себе, как так и надо.

— Брешет он всё, — сказал Никол. — Уж я-то знаю, его мамаша в лавке у моего отца никогда не бывала. Нечего ей покупать, тем более — белую ртуть.

— Может, он для себя? — спросил Кудря, самый взрослый из парней, но простоватый до изумления. Впрочем, никто над Кудрей смеяться не пытался, и не только потому, что отец его был главным богатеем в селении, выстроившим дом прямо над кипенём и перекрывшим воду всем жителям. Это в лавку можно не ходить, перебиваясь своим, а без воды не проживёшь. Хочешь — не хочешь, а иди на поклон и покупай. Или пей тиноватую болотную воду и майся потом кровавым поносом.

При таком папаше можно себя высоко ставить, но Кудря никогда родителю не жаловался, а если доводили его злые насмешки, разбирался сам, благо, что кулак у него был не маленький. Впрочем, довести Кудрю до кулачной расправы было очень непросто.

— Что для себя? Ртуть покупал?

— Не, я не о том. Видел, как он камни швырял? Рукой так ни в жизнь не кинуть. Ясно дело, колдовством взял.

— Правилами не запрещено, — меланхолично заметил один из игроков.

— Если он колдовством может такие булдыганы швырять, то ему не с нами играть надо, а в совете речи говорить. И дом иметь в центре села. А он при мамаше в сарае ютится.

— Хватит болтать, — приказал Никол. — Сейчас он назад пойдёт, тут его и встретим. Небось, семерых он не переколдует, и пустой силой не переборет. Вернём свои деньги, а гаду всыплем.

— Так чего отпустили? — спросил Палс, первенец семьи среднего достатка. — Сразу надо было бить, а теперь он деньги растратит, мы с чем останемся?

— Сразу нельзя. У него там не только наши, но и материны деньги. Их попробуй, тронь, скажут — грабёж. Отцы не похвалят, так взгреют, долго помнить будешь. Так что выбираем палки и ждём. Да смотрите, чтобы палки не гниловатые оказались, как эта, которую камнем переломить можно.

— Так колдовством, небось, и переломил, — талдычил своё Кудря, но его никто не слушал.

По уму Арчену следовало бы сообразить, что его ждёт, и бежать домой окольной тропой, но ронять себя в глазах сестры не позволяла спесь, вовсе неприличная нищеброду. Арчен шёл, как ни в чём не бывало, в правой руке небольшой пакетик — неужто и впрямь белая ртуть? — верней уж соль или иное что, из обычных покупок, — за левую цепко держалась Лура. Она была занята облизыванием купленного с выигрыша гостинца — леденцового василиска на палочке.

— Шикует, — процедил Хотич, которому подобной сласти пробовать не доводилось.

— Эй, босоногий, — подал голос Никол. — Ну-ка, погодь.

Арчен остановился, выжидающе глядя на противников.

— Мы рассудили вопрос по существу, — начал Никол, словно старейшина, объявляющий волю совета, — и постановили, что твои броски совершены против правил. Ты должен вернуть незаконно выигранные деньги.

— Ещё чего хотите? — насмешливо спросил Арчен.

— А ещё!.. — выкрикнул Хотич. — Ещё чтобы каждый дал тебе по морде, а ты стоял и просил прощения!

— Это ты замечательно придумал. Только смотри, как бы хотелка не отвалилась.

Вместо ответа Хотич выдернул гостинец из руки Луры.

— Отдай! — звенящим шёпотом потребовала девочка.

— Вот ещё!.. — Кажется, Хотич собирался запихнуть леденец себе в пасть, но ничего сделать не успел, потому что стоящий с безразличным видом Кудря, внезапно ожил, залепил Хотичу звонкую плюху, вырвал из его лапы многострадального василиска и вернул девочке.

— Девчонку не замай! Не по-мужски это.

— Спасибо тебе, — произнёс Арчен.

— Ишь, ты, какой мы вежливый! — пропел Никол. — Посмотрим, как ты будешь благодарить, когда станем тебе чистить морду. Но сначала деньги на кон, всё, что осталось.

— А не пошёл бы ты задней тропкой? Тоже нашлись храбрецы, семеро на одного, да ещё с палками. Не стыдно так воевать?

— Правда за того, кто сильней. Сильней мы, поэтому нам тебя бить не стыдно.

Такая перепалка могла продолжаться довольно долго, прежде чем кто-то распалится настолько, что ударит первым. Но Арчен, у которого обе руки были заняты, громко объявил:

— Положим, вы меня забьёте до смерти, но до этого я вам всем перемажу морды белой ртутью. Я буду себе в могилке отдыхать, а вы мучиться отравленными уродами. Ну, как, идёт?

— Ладно, — сдался Никол, — ступай целым. Нам за твою девчонку отвечать интереса нет. Но мы тебя ещё встретим, когда ты будешь без малой и без ртути. Так что готовь харю к чистке.

— А ты готовь жопу к порке. Когда я леденец покупал, Порш, твой отец, деньги обнюхал и спрашивает: «Откуда у тебя?» Взрослых обманывать нельзя, особенно Порша, он всякую монету насквозь видит. «В палку, говорю, выиграл». — «Мой там был?» — «Как же без него». — «Теперь понятно, кто лапу в кассу запускает. Увидишь его, скажи, чтобы тут же домой шёл».

Никол побледнел, злобно выдохнул: — Ну, всё, тебе не жить, — но, хочешь — не хочешь, побежал к дому.

Арчен с сестрой ушли, провожаемые враждебными взглядами оставшихся.

О том, что нищий мальчишка покупал белую ртуть, а потом размахивал ею, угрожая сверстникам, в тот же день знало всё село. Сам лавочник о таких покупках помалкивал. Секретность в подобных делах соблюдалась им неукоснительно.

В шалаше у Муравы было жарко, словно только что истоплена несуществующая печь. Мурава оглядела сына, задержалась взглядом на сахарном василиске в руках дочери.

— Что так долго?

— С мальчишками стыкнулся. Пристали, чтобы я с ними в палку сыграл. Вот выигрыш — Арчен достал из кармана несколько медяков, протянул матери. — И ещё Лурке гостинца купил.

— А если бы проиграл?

— Вот ещё… Из них никто играть не умеет. Стараются волшебством взять, а камень так не кинешь, особенно, если другие своими чарами тебе мешают.

— Как знаешь. Но играть больше не надо, и выигрышем не хвались. А ты, Лурочка, часть гостинца до завтра отложи. Он хоть и сахарный, но василиск. Окаменишь язык, чем лечить будем?

— Я его в коробочку положу и буду каждый день немножко лизать.

На том и закончилось обсуждение последних событий в бедной хижине. А истошные вопли Никола, которого отец отучал лазать в денежный ящик, были слышны по всему селению.

Глава 2

За околицу обитатели селения не выходили, почитай что, никогда. Сразу за покосившимся частоколом начинался непролазный кустарник, а за ним — мокрый лес, исполненный всякой чертовщины. Что делать в лесу народ не ведал, да и обычай туда соваться не велел. Вся жизнь селения сосредоточена здесь, а в лесу ничего нет, кроме бед, несчастий и опасного зверья. Поэтому никто не знал, чем занимается в запретном лесу вдова Мурава вдвоём со своим сыном.

Неподалёку от своего жилища они нашли поляну, которая располагалась рядом с пригорком, но при этом была изрядно мокрой.

— Это оттого, — рассудила Мурава, что под слоем мха находится родник. Жаль, что он сильно зарос и выбиться наружу не может.

Вниз по склону у селения была свалка трофеев минувших войн. Там среди ржавых мечей и броней Арчен отыскал вполне годную лопату. Трогать вражий инструмент запрещалось, но семь бед — один ответ; этой лопатой Арчен безо всякого колдовства принялся расчищать заглохший родник.

Прелый лист, перегнившие ветки, упавшие с ближних деревьев, тяжёлая глинистая грязь; выгребаешь всё это, и в руках рождается тянущая усталость. Колдовать в ожидании результата, куда проще. Без волшебства получается трудная, неблагодарная работа, какой, по слухам занимаются люди вне селения.

На оружейной свалке ржавело немало боевых топоров, но по сути дела это были клевцы, которые не годились для работы по дереву. Наверное, если хорошенько поискать, можно найти и плотницкий топор, но Арчен не стал возиться и, выбрав себе мечишко по руке, в кустарнике нарубил палок, каких мальчишкам хватило бы для игры на сто лет. К тому времени к выкопанной кринице пришла мать. Набрала мутной воды в старенькую кадушку, высыпала туда весь пакет белой ртути и щедро окропила лесную подстилку вокруг родника, а также кучу выкопанной Арченом грязи, разом изничтожив червей, мокриц и прочую живность, копошившуюся в мокрети. Остаток раствора вылила прямо в криницу. Вода в ямине сходу просветлела, стала с виду кристально чистой.

— Пить не пробуй, — сказала мама, — и мыться тоже. Отравишься.

— Как-нибудь понимаю, — ответил Арчен, вгоняя палки в мягкую почву. Рукой вгонял, безо всякого камня.

Теперь никакие сороконожки, уховёртки и пиявицы не могли заселить сырые берега, а яд из криницы не проникал в лес.

— Родник галечки и песок на дне помоет, — проговорила Мурава, — а берега пообсушит. Мокреть не от воды образуется, а от гнили. Яд вымоется и утечёт, но к тому времени ручеёк сам себя защитит. Через годик воду отсюда пить можно будет.

— Мне бы сейчас помыться. Вспотел, словно каменье весь день ворочал.

— Придётся потерпеть. Дома вода есть, там помоешься.

— Дома мутная, — а тут — вон какая красивая. Лучше покупной.

— Ага. Среди грибов самый красивый — мухомор. Но попробуй его съесть.

Что скрыто в лесу, то у чёрта на куличиках спрятано. Если не знаешь, что ищешь, то ни за что не найдёшь. Но всё же, Арчену было неспокойно: как поживает освобождённый родник? А возможно, сверхчувственное знание подсказало: пойти и проверить.

До родника было ещё довольно далеко, когда до Арчена донёсся подозрительный шум. Вроде бы звуки ударов, треск и, кажется, невнятное пыхтение.

Арчен припустил бегом и увидел, что вся его работа пошла прахом. Колья, которые он старательно вгонял в землю, были выдерганы и по большей части переломлены. Виновник раздрая — Никол, склонился над криницей и полоскал руки в обманчиво чистой воде.

Мальчишеская ссора или стычка начинаются с долгих слов и взаимных оскорблений. Но бывают случаи, когда весь ритуал отправляется василиску под хвост, и, вместо ругани, следует сразу бить.

Арчен схватил одну из уцелевших палок и со всей мочи саданул Никола по откляченной заднице. Никол разразился дурным басом. Очевидно, рубцы, оставленные отцовской плёткой, ещё не вполне зажили, и удар пришёлся по больному. Никол и вовсе бы кувырнулся в ядовитую купель, но Арчен ухватил его за шиворот и ещё раз отоварил палкой по распухшим ягодицам. Никол, как сын лавочника, должен был бы знать, что значит слово «отоварить». Но сейчас он забыл даже такой торговый термин, как «дать сдачи» и не мог наколдовать простейшего защитного заклинания. Ему оставалось непотребно голосить и сучить ножонками. Хорошо хоть никто из банды не видал позора своего предводителя.

Наконец, Никол сумел вырваться. То ли нервалимая курточка почувствовала, что сейчас порвётся, и выскользнула из рук Арчена, то ли сам Арчен устал держать наказуемого и, саданув последний раз по многострадальным ягодицам, отпустил Никола. Тот, забыв про боль в филейных частях, отбежал подальше и лишь там закричал:

— Всё расскажу! Всё!

— Что ты расскажешь, дурень? За такие дела тебя отец ещё круче взгреет!..

Никол не отвечал, лишь бежал раскорякой, придерживая рукой битую часть.

Враг был наказан, но родник от того чище не стал. Отдышавшись, Арчен потащился к матери рассказывать о приключившемся несчастье.

— Всё равно починю, — закончил он свой рассказ.

— Как? Граница сломана, яд в любую сторону на сто шагов расплылся. Ждать, пока там всё очистится, ты раньше состаришься.

— Что же делать?

— Пока не знаю. Но придумаю.

Глава 3

«Всё расскажу!» — убегая, кричал Никол, но кому и как нести донос? Отцу? — так он для начала спустит шкуру с задницы, на которой и без того рубцы останутся на всю жизнь. Кому-то из взрослых? — но и в этом случае отец узнает, откуда идёт ябеда, и примется учить: «А не ходи в лес, не шастай, где не положено!» Действовать в этом случае следовало аккуратно, не донос нести, а пускать сплетню, мол, не я прознал о лесных работах, а кто-то другой. Сплетню запускать надо через девчонок, те порасскажут матерям, а там уже история пойдёт гулять по всему селению. Кто первый сказал — неведомо, но каждый знает, что Мурава с сыном копают что-то в лесу за селением, да не колдовством, а лопатой, а может, и девчонка при них старается. А кто не верит, может дойти до Трофейной свалки и поглядеть — там всё железо перерыто и разбросано.

Однако к вящему огорчению сплетника месть такого рода ползёт неспешно, словно, сань ядовитая. Хотя и ужалит больно.

А пока семья в убогом шалаше жила, не чуя над собой никакого лиха.

Прохладным августовским утром по селению пронеслась весть: «Война».

Никого война не взволновала, случалось такое через два года на третий. Владыка Запада барониссимус Вальдхальм не мог смириться, что совсем рядом с его владениями располагается не могучая держава, а всего-навсего селение, где и войска никакого нет, и острог не выстроен. Казалось, пришёл, забрал под свою руку и забыл, какая у них вольница была. А вот не получалось повоевать селеньице, и всё тут. Сельские обыватели жили, не думая даже о вольностях, так, словно никакого барониссимуса Вальдхальма на свете нет.

Разумеется, стерпеть такое было нельзя, и барониссимус не оставлял попыток захватить непокорное селение, а ещё лучше — стереть его с лица земли.

К несчастью, селение, которое даже названия не имело, защищали колдовские адские силы. Посланные войска бывали разбиты, не успев вступить в бой.

Чтобы победить чернокнижников, Вальдхальм ставил во главе войска архиепископов, те торжественно объявляли крестовые походы, приезжие рыцари разоряли страну, а потом возвращались разбитые жителями ничтожного селения, но куда чаще не возвращались вовсе.

Памятуя, что клин лучше всего выбивать клином, барониссимус приглашал магов восточных земель, обещая им богатства своей сокровищницы. Чародеи в златошивных одеждах с резными посохами в руках, являлись, сулили несомненный успех, а потом бежали от дьявольского селения, а чаще катились кувырком, теряя амулеты и рассыпая волшебные снадобья.

Опозорившихся магов, Вальдхальм, не терпевший колдовскую братию, вешал на площади перед дворцом, а потом вновь принимался искать способы сокрушить непокорных.

Трудно сказать, что измыслил он на этот раз, возможно, просто решил заглушить рёвом труб вражеские заклинания. Во всяком случае, трубачей в войске барониссимуса на этот раз было очень много. Селяне вышли на битву как обычно: по одному мужчине с каждого дома. Оружия в руках не было, лишь несколько старцев взяли палки в помощь немощным ногам. Арчен шёл вместе с мужчинами. Конечно, он ещё не был взрослым, но кто ещё может идти от их дома?

Только выйдя из селения, Арчен понял, что живёт довольно высоко в горах. Сначала шёл крутой склон, затем далеко вниз уходил пологий, усыпанный камнями спуск — тягун, и там неторопливо выстраивалось в боевые порядки войско барониссимуса.

— Битому неймётся. Только от дела отвлекают, — произнёс Барук, мужик толстый и ленивый. От какого дела отвлекла его война, сказать было трудно. Обычно Барук сидел на завалинке возле своего дома и благодушно взирал на небеса.

— Пущай идут, — не согласился Зора — беднейший поселянин, отец всеобщего прислужника Хотича. — От войны у нас сила прибывает.

— Какая в тебе сила? Ты и пёрнуть-то звучно не можешь.

— Зато ты за всё селение стараешься. Люди думают, от леса смрад идёт, а он от тебя…

— Ну-ка, прекратили хай! — скомандовал водяник Клаз. — Сейчас гнать начнём.

По общему знаку селяне дружно взревели:

— Вон отсюда!

Единственное волшебство, в котором участвовали все сельчане без исключения. Во всяком ином деле каждый был сам за себя и только чужаков гнали сообща. Зато и результат такого колдовства был впечатляющим. Шеренги воинов смело, словно колонну муравьёв, если провести по ним мокрой тряпкой. Солдаты катились по склону, ударяясь о валуны и скалы, многие внизу уже не вставали, убившись до смерти. Городской оркестр в полном составе переломал руки и ноги, лишь медные трубы остались лежать на том рубеже, куда добралось войско.

Враг в панике бежал, в чём никто и не сомневался.

Потом началась работа, обязательная, хотя и недостойная звания чародея. Надо было собрать оружие и иные не волшебные вещи и отнести их на свалку трофеев. То было единственное время, когда дозволялось касаться металла. Трупы убившихся изничтожали магическими способами. Сами нападавшие за своими покойниками отчего-то не приходили.

Арчен таскал на свалку большие и малые медные трубы, которые в руках нападавших издавали непереносимый шум. Ужасно хотелось дунуть в трубу, послушать, как она завоет, но на глазах у старших это никак нельзя было сделать. Зато он сумел подобрать и спрятать за пазуху крошечную дудочку. Хотелось верить, что тот, кто дул в эту дудку, остался жив и сейчас лечит синяки и шишки.

Следующая новость облетела селение со скоростью ветра. На Никола, сына лавочника, навели порчу.

Жители селения болели часто. Бедняки — поносом, богатеи — пролежнями и прострелом. Если хворого скручивало не сильно, то он лечился сам, травками и простенькими заговорами, а когда становилось совсем худо, звали Пухану — лекарку, у которой и заговоры и тайные средства были посильнее. Пухана любила повторять: лечу от всего, кроме смерти, но, взглянув на руки Никола, старуха отшатнулась в ужасе и забормотала охранные заклинания. Да и было с чего: обе руки по самые запястья покрывала грубая короста. Местами пересохшая, пергаментная кожа лопнула, и там сочилась сукровица. Страшные были руки, и можно понять испуг Пуханы.

— Ты, давай, лечи, — поторопил Порш.

— Не по мне болячка. Это не хворь, это порча. Да не простая, а со снадобьем, — Пухана наклонилась, шумно понюхала изувеченные руки. — Точно. Никак белой ртутью твоего парня изурочили.

— Вот как? — прохрипел Порш. — Значит, это чёртова нищебродка расстаралась? А я гадал, зачем ей белая ртуть понадобилась? Что же, с ней я быстро разберусь.

— И с сынком её, Арченом, — подтявкнул Никол. — Он мне на людях белой ртутью угрожал. Всё селение видало.

— Заткнись. Сынка тоже не оставлю. Они у меня все наплачутся. И ты, бабка, тоже хватит бормотать. Сглаз будут старики снимать, а ты говори, как язвы лечить.

— Не так это просто будет, — сразу успокоившись, заговорила Пухана. — Полотно возьми льняное, смочи розовым маслом и бинтуй руки. Повязку меняй каждый день, а то, что снял, тут же в огонь бросай. Да смотри, сам берегись, чтобы не отравиться. И нечего морщиться, знаю, что дорого. Ежели тебе такое лечение не по карману, то гони сына в лес, пусть там подыхает.

— Мне всё по карману. Но Мурава, со своим выводком, мне за всё заплатит с процентами.

Разговор шёл как бы с глазу на глаз, не считать же за свидетеля болящего Никола, но недаром говориться: что знают трое, знает и свинья. Любимая доченька Пуханы, лапушка Пасенька, хотя и была выставлена на улицу, но, по своей всегдашней привычке, разговор подслушала и тут же помчалась разносить свежую новость по селу.

Обычно по вечерам Мурава с детьми ели чечевичную похлёбку. Не так это трудно: наколдовать горстку чечевицы, луковку, а, если получится, то и морковинку. Главное, чтобы чечевица вышла свежая, иначе вариться похлёбка будет до скончания века. Но и без того похлёбку приходится кушать вечером, когда она укипит в семейном горшочке. Отличная вещь, вечерняя похлёбка, если бы не она, семье пришлось бы сухомятничать, а это уже вовсе никуда не годится. Ещё бы соли самую каплюшечку, не в похлёбку даже, а присолить лепёшку, но соль это такая вещь, её самостоятельно не наколдуешь, а откуда она берётся у лавочника, не знает никто.

Мурава перелила похлёбку в миску, откуда будут хлебать все трое, раздала лепёшки: Арчену чуть побольше, Луре поменьше, и в этот момент снаружи раздался тонкий голосок:

— Тётя Мурава, выдь на минуту. Чо скажу…

Кто сказал, что наушничать да сплетничать нехорошо? Не принеси Пася недобрую весть, обрушилась бы та на семью внезапно, и кто знает, чем бы кончилось дело? А так Арчен доказал, что он мужчина и глава семьи. А что мужчина покуда маленький, то и семья невелика.

— Призовут тебя к ответу, — внушал Арчен матери, — ты ничего не знаешь, нигде не была, ничего не видела. Ртуть в лавке покупал я, яму в лесу копал я, воду в яме отравил тоже я, а ты в лесу вовсе не бывала, а моих делах знать не знаешь, ведать не ведаешь.

— Как же я могу на тебя сваливать…

— Сможешь. Меня так и так накажут, а ты признаешься хоть в чём-то, тебя из селения выгонят, и Лурка без тебя пропадёт. Не обо мне и не о тебе надо думать, а о Луре. Мы с тобой большие, а она маленькая.

— Я тоже взрослая, — сказала Лура, зачерпнув побольше чечевицы со дна миски.

Глава 4

Совет селения, решавший все важные вопросы и выносивший приговоры преступникам, собрался на том самом склоне, где мальчишки играли в палку. Сделано так не с проста ума. Под открытым небом совет подолгу заседать не станет, тем более что на склоне сидеть не на чем.

Арчена привели на судилище связанным. Хорошо хоть Мураву с Лурой на суд не приволокли, сумел Арчен отплеваться, взявши всё на себя.

— Люди, — начал лавочник Порш, — вот перед вами явный злодей и вредитель смирной жизни, который навёл смертную порчу на моего сына младенца Никола.

— Этот младенец постарше меня будет! — выкрикнул Арчен.

— Заткни пасть и отвечай только, когда тебя спрашивают. А покудова пусть отвечает тётка Пухана. Отвечай, как на духу: чем окормили Никола?

Промеж лавочника и лекарки сыздавна тлело недоброжелательство, и они не собирались его скрывать даже ради такого лакомого дела, как возможность засудить нахала Арчена.

— Кто ты такой, — подбоченясь, ответила Пухана, — чтобы тута допрос вести? Это дело деда Хроста, а не твоё.

— Ты, баба, никак с глузду съехала. Дед Хрост от старости себя не помнит, где ему дело разбирать по обычаю и совести. Вот и приходится мне за всё опчество стараться.

— Будет тебе. Видим, как ты стараешься и ради кого. Чего спросить-то хотел?

— Ты Николу пользовала. Верно ли, что его окормили белой ртутью?

— Видали? Чушь городит и не краснеет. Да если бы его ртутью окормили, он бы сейчас в могилке лежал. А у него только руки пострадали.

— Что же, ему руки белой ртутью обмазали? — спросил Порш, белой ртутью торговавший, но о её свойствах, почитай что, ничего не знавший.

— Да-да! — закричал Никол. — Он грозился меня ртутью отравить. Все мальчишки слыхали.

Из всех мальчишек на судилище был один только Кудря, который уже считался взрослым.

— Было такое? — спросил лавочник.

— Было, — негромко ответил Кудря. — Угрожать — угрожал, но не отравил, ушёл без драки.

— Об этом судить нам. К тому же, замах хуже удара. Теперь пусть ответит тётка Пухана. Верно ли, что на руки Никола попала белая ртуть, отчего и приключилась ужасная болезнь?

— Порш ты есть, и разум у тебя паршивый. Прямо так руки белой ртутью обмазать, язвы бы появились до самой кости, а там и смерть не замедлила. Тут отравитель особое снадобье использовал. Варил яд на белой ртути, а рецепт уже с него надо спрашивать.

— Что-то ты много в этих чародействах понимаешь. Откуда у тебя такие знания?

— Я же тебя не спрашиваю, откуда у тебя в лавке такие зелья. Твой сынуля вполне мог в яд вмазаться, из дому не выходя.

— Я на то и лавочник, что у меня в лавке всё есть, а не только соль да сахар. И без спроса и денег никакой посетитель не сможет никакого товара коснуться.

— А я на то и лекарка, чтобы знать, отчего какая хворь приключается, и чем её пользовать.

— Будет вам собачиться, — произнёс толстый Барук. — Решайте, что случилось, кто виноват, и как его наказывать. А людям по домам пора. Обед стынет.

У каждого в селении был свой недоброжелатель. Нашёлся такой и у Барука.

— Тебе бы только об обеде думать! — съязвил Хель, мужик вредный и въедливый. — Пускай нам Никол самолично объявит, где он мог такую заразу подцепить.

— Ни сном, ни духом! — заныл Никол. — Нигде не был, никуда не совался, а вот он подошёл ко мне и говорит: «Наплачешься ты у меня!» — и палкой по рукам ударил.

В толпе угрожающе загудели, а Арчен крикнул:

— Врёшь! От первого до последнего слова — всё брехня!

— Раз так, — возгласил Хель, — послушаем твою брехню. Говори, как, по-твоему, дело было.

— Чего слушать злодея? — закричал Порш. — Казнить его беспощадно, пока он и на нас порчу не навёл!

— На всю громаду, поди, не наведёт. Пусть говорит!

— Мне нет и не было никакого дела до Никола, — начал Арчен. — Я занимался своим колдовством и для этого ушёл подальше от людей. Я не думал, что кто-нибудь сунется за мной в лес. Угодно, наказывайте меня за то, что я был в чаще, но больше я ни в чём не виновен. А вот Никол соследил меня в лесу и полез в чужое колдовство, за что и поплатился.

— Неправда! — взвыл Никол, дважды битая задница которого почуяла новую порку.

— Врёшь! — в тон Николу взревел Порш. — Мой сын никогда не окажется в лесу!

— А вот Арчен по собственному его признанию в лесу был, — Хель уверенно захватил ведение дела и никому не давал заболтать его. — Это уже преступление. И что ты делал в лесу?

— Я вырыл там яму.

— Как?

— Лопатой. Нашёл лопату на Трофейной свалке и этой лопатой вырыл яму.

— Я затрудняюсь сказать, это ещё одно преступление или целых два.

Никто не перебивал Хеля, все видели, что он быстро и напористо ведёт судебный процесс к самому суровому приговору.

— Зачем тебе понадобилась эта противоправная яма?

— Там набралась болотная вода, я высыпал туда порошок белой ртути, — по толпе прошёл стон, — а чтобы яд не растёкся по окрестностям, поставил защитный барьер: вбил осиновые колья с особым заговором.

— Зачем это тебе?

— Не ваше дело. Моё колдовство — моя тайна.

— Все слышали: преступник отказывается от дачи показаний. Кто-нибудь ведёт счёт преступлениям? — а то я уже сбился. В чём ещё ты хочешь признаться?

— Он готовил там зелье, чтобы отравить моего сына! — не удержался Порш.

— Если бы я захотел, я бы просто дал ему лопатой по башке.

— Все слышали, какие планы сметил убивец?!

— То есть, ты собирался ворваться в селение с лопатой в руках?

— Нет, конечно. Я уже говорил, Никол выследил меня в лесу, а когда я ушёл, оставив яму без присмотра, он разломал магический круг, заразив ядом лес на сто шагов в любую сторону. А потом принялся мыть руки в отравленной воде.

— Я же не знал, что она ядовитая! — заголосил Никол.

— Как видим, Никол сам признался, что тоже был в лесу, — постановил справедливый Хель. Ему было неважно, сколько человек засудить, главное — покрасоваться перед обществом.

— Подсудимый Арчен, если то, что ты рассказал, правда, почему ты не остановил Никола, позволив ему полоскаться в отравленной воде?

— Я его остановил. Схватил палку и ударил ему по заднице.

— Врёшь!.. — заорали одновременно отец с сыном.

— Пущай Никол штаны спустит и покажет, есть ли там следы от палки, — встряла Пухана. — Плётка и палка разные рубцы оставляют, всякий различит.

— Вот ещё!.. — вступился за поротого сына Порш.

— Раз так, то и лечи его сам, а я не буду.

— Никол, по-хорошему говорю: стягивай штаны, — велел Хель, равно не терпевший ни Порша, ни Пуханы, но нежно любивший мирскую славу.

Никол, окончательно потерявший остатки разума, покорно спустил штаны, явив собранию битую задницу.

Чёрные, вздувшиеся рубцы от ударов палкой перекрывали следы отцовской плётки. Такие побои повстречать можно редко, но главное, в селении совершенно невозможно так избить человека. Даже если истязуемый не издаёт ни звука, его боль достигнет тех, кто прячется в домах, и тайное станет явным. Значит, оба, и Арчен, и Никол были в запретном лесу, а чем они там занимались, уже не суть дело важно.

— Всё, Николка, — громыхнул Порш. — Быть тебе с трижды драной жопой! И за то, что в лес бегал, и особо за то, что с гадёнышем справиться не сумел!

— Погодь малость, — Пухана, конечно, не могла промолчать, — дай прежним рубцам поджить, а то одноконечно дитя изувечишь.

— Не учи, — отрезал Порш. — С Николом я сам разберусь. Сначала давайте решать, что с этим босяком делать будем. — У него грехов набралось, пальцев на руках не хватит считать.

— Высшая мера! — выкрикнули из задних рядов.

— Сжечь, — предложил Барук, — и дело с концом, а то обед стынет.

Народ загудел встревожено, не понять, одобряя жестокое предложение или возражая против него.

— Тихо! — неожиданно писклявым голоском прокричал дед Хрост, который, по словам лавочника, забыл даже собственное имя. — На костре можно спалить только нераскаянного убивца. Но я что-то трупов не вижу. Все тут и все живы.

— Так что нам его и не казнить? — возопил тот голос, что предлагал высшую меру.

— А ты другого способа кроме костра не знаешь? За такие дела гнать его надо из селения, да не просто выгнать, а гнать, как врагов гоним, чтобы назад и дорогу забыл.

Дальше голоса судей и старейшин потонули во всеобщем рёве, оре, воплях, криках одобрения и недовольства. Арчена поволокли через селение к большому откосу, на который не могли подняться дружинники барониссимуса Вальдхальма.

Арчен стоял на краю склона, глядя поверх голов, как привык глядеть за свою не слишком длинную жизнь. Склон здесь был не очень крутым, если спускаться осторожно, то вполне можно сберечь ноги, но если тебя собьют, то дальше покатишься, не в силах остановиться, и чем закончится спуск, не скажет никто, вернее, результат будет ясен любому, ведь руки приговорённого связаны за спиной куском верёвки наколдованной лавочником Поршем. Не пожалел денег лавочник, купил верёвку сам у себя. Любую другую верёвку можно было бы скинуть, применив простенькое заклинание, но эту не распутает даже опытный маг.

Главы семейств выстроились полукругом, женщины и дети постарше встали позади. Можно начинать, но тут вперёд вышел Кудря, который только что получил статус взрослого. Как и у всех парней на поясе у него висел нож. Такие ножи мальчишки наколдовывают сами, главным образом для игры в ножички. Если постараться, таким кинжалом можно срезать палку, потому и не спросили судьи, где Арчен разжился прутьями, чтобы огородить яму. С виду любой такой нож острей бритвы, но выстрогать им что-нибудь дельное, лучше не пытаться. Ничего не получится, лезвие не режет и не строгает. Игрушечным ножичком можно только ковырять, отчего они и называются ковыряльниками. Говорят — хотя на самом деле этого никто не проверял — что если попытаться ударить ковыряльником человека, ковыряльник немедленно рассыплется в пыль, так что не останется ничего, кроме рукояти и горстки ржавчины.

Кудря вытащил нож и принялся резать верёвки, которыми был стянут Арчен. Ломать — не строить, ковыряльник оставался острым и ржаветь не собирался. Нераспутываемые узлы с лёгкостью поддавались наколдованному лезвию.

— Эй, ты, что там делаешь? — закричал Порш.

— Верёвки режу.

— Кто позволил?

— Нельзя же его выгонять связанным. Куда он пойдёт? И вообще, не по-человечески это.

— Живо отходи, а то сейчас закувыркаешься вместе со своим приятелем!

Это он зря пугал. Никто не станет начинать обряд изгнания, пока сын водяника стоит рядом с осуждённым.

— Спасибо тебе, — сказал Арчен.

Кудря спрятал ковыряльник и отбежал в сторону.

— А ну, дружно! — скомандовал Порш, и вся громада рявкнула:

— Вон отсюда!

Арчена отшвырнуло на десяток шагов. Он упал и покатился по склону, налетая на камни и не пытаясь даже остановить жестокие кувыркания.

— Так его! — заверещал Никол. Остальные мальчишки испуганно молчали. Так или иначе, почти все они бывали в лесу, и теперь примеряли к себе необычное наказание.

В конце концов, Арчен ударился боком об уступ серой скалы, выпиравшей в этом месте из земли, и остался лежать.

— Никак убился, — с удовлетворением заметил Хель.

Арчен с трудом завозился и сел.

— Надо же, жив. Значит, такое его счастье. Дважды за одно преступление с откоса спускать нельзя.

— Ничо… — процедил Порш. — От такого молодца новых преступлениев ждать недолго. — Он повернулся к сыну: — А ты что стоишь? Домой иди, конопляным маслом жопу смазывай. И плётку тоже. Им вечером близкое знакомство предстоит.

Никол, подвывая на каждом шаге, похромал к дому. Никто бы сейчас не признал в нём вожака сельских мальчишек.

Глава 5

Мурава, глотая горькие слёзы, готовила ужин. На троих готовила, хотя в шалаше они остались вдвоём с Лурой. Арчен велел сестре и матери, чтобы они не смели сегодня выходить за порог, и женщины послушно сидели в шалаше, где вдруг оказалось ужасно пусто.

Репу Мурава нарезала большими ломтями, сложила в кашник, прикрыла глиняным блюдцем и плотно примазала густым пресным тестом. Обычно примазывать блюдце помогала Лура, но сейчас девочка забилась в угол и затихла там. Лучше бы она плакала, со слезами горе легче выходит, но кажется Лура просто закаменела, словно дареный василиск ожил и пронзил её сладким взглядом.

Подготовленный кашник Мурава поставила в печушу. Наколдовать печку или плиту Мураве было не по силам, а печушу — что не наколдовать? В печушу можно поставить горшок и варить в нём щи или похлёбку. На внутренней стенке отлично выпекаются лепёшки. Кашник, поставленный в печушу, также готовит, что угодно. А в ледяные зимние вечера вокруг печуши согревается вся семья, которую сейчас так жестоко порушили.

Репа в наглухо закрытом кашнике пропаривается, мягчеет, становится едва ли не слаще мёда. Наколдовать кусок сахара никто не способен, а проще пареной репы — ничего нет, хотя немногие хозяйки владеют этой нехитрой тайной. Галатья, жена Клаза, ведомая богатейка, купит в лавке целого гуся, а к нему яблок и всяких приправ, а всё равно, такой сласти, как у Муравы не получится. Хотя, кому сравнивать? Одни брезгуют убогим шалашом Муравы, других близко не подпустят к хоромам Клаза.

Арчен пареную репку любит, вот бы ему отнести хоть кусочек. Да и жив ли сын, кто ответит?

Слышен негромкий стук по жердинке:

— Тётя Мурава, выдь на минуту. Чо скажу…

Мурава заполошно метнулась к выходу. Тощенькая Пася, в худом платьишке, подпрыгивала на месте, согреваемая принесёнными вестями.

— Как он, жив?

— Да жив, жив! Там такие страсти были. Барук, обжора, говорит: на костре его зажарить и съесть за обедом. Я, говорит, его самолично сожру, потому, как он в лес бегает, и значит, не человек, а съедомый зверь. Хорошо, дед Хрост вступился. Нельзя, говорит, человека есть. Повадкой он, может и зверь, а телом человек. После этого приговорили его из селения изгнать. Привели связанного к обрыву и хотели вниз сбросить, прямо на Трофейную свалку. Но тут выходит Кудря, сын Клаза, ты его, небось, знаешь, большой парень, хотя и маленький. Так он вышел, ножище выхватил и говорит этак гордо: «Нельзя связанного человека с обрыва бросать». И верёвку перерезал. Только Арчена всё равно вниз скинули. Как он летел! Я думала, умру от страха.

Мураве хотелось плакать. Но она храбро улыбнулась и сказала:

— Спасибо тебе. Пошли, поужинаешь с нами и ещё расскажешь всё-всё-всё.

— Не, мне мама не велит. Домой приду, мама меня обнюхает и сразу узнает, где я была. А рука у ей тяжёлая, попробуй, ослушайся. Я, лучше, пойду.

— Погодь минуту, — Мурава забежала в дом, отломила от крышки кашника горячий сухарик, в который обратилось тесто, каким была примазана крышка, вынесла Пасе. — На, вот, погрызи.

Пася довольно захрустела угощением.

— Ты же ещё не досказала. Скинули его с обрыва, и что дальше?

— Он по склону скатился, кто-то кричит: «До смерти убился!», а он взял и сел. Так Порш-лавочник говорит: «Надо спуститься и добить его, а то он врагов приведёт». А Арчен ему: «Непременно приведу, специально на твою голову»…

— Это вряд ли, — возразила Мурава, — разве, чтобы Порша подразнить. А на деле никого он не приведёт.

— Вот и я так сказала, — подтвердила Пася, которая, стоя над откосом, не произнесла ни словечка. — Порш хотел спуститься к свалке, да побоялся. А Арчен встал и ушёл. Не знаю, руки у его, может, и сломаны, а ноги в полном порядке.

— Спасибо ещё раз, — сказала Мурава. — Беги.

Пася лёгким топотком побежала по селению. Остановилась у небогатого домишка, стукнула в наличник.

— Тётя Капра, выдь на минуту. Чо скажу!..

Так, перебегая от одного дома до другого, малолетка Пася осуществляла великое дело объединения разобщённых людей.

Сгущался вечер. В селении царствовала привычная тишина. Ни собак, ни домашней птицы, ни иной живности не было в самоставленных домах. Только вопль Никола взлетал к небесам, волной усиливаясь при каждом взмахе потёртой плётки. Порка продолжалась долго, пока крик не оборвался разом, указав лавочнику, что он перестарался, воспитывая сына.

Глава 6

Было больно дышать. Слабые ноги подгибались при ходьбе, но, вроде, были целы. Левая рука распухла в локте, но, судя по всему, там был просто ушиб. Правая рука и вовсе была в полном порядке, а вот бок, которым приложился к скале, болел нестерпимо. Всякий вдох, каждый толчок, любое движение отзывались в сломанных рёбрах.

Хотелось есть, хотя ещё можно было потерпеть, не колдовать внизу, где колдовство воспрещалось. Хотя, если станет совсем голодно, придётся применять свои невеликие умения и жевать, что получится. Хуже обстояло дело с водой. Дома можно было покупать воду у Клаза. Дорого, но зато это была чистейшая родниковая вода. Те жители, что победней, добывали воду сами. Пролезали через дыру в щербатом частоколе, выбирались в кусты, куда было не запрещено ходить, и черпали воду из заранее подготовленной ямы. Яма была вырыта при помощи ладоней и колдовства, так что ничего противозаконного в ней не было. Если вдруг оказывалось, что соседи успевали вычерпать всё до дна, оставалось выбрать место помокрей, ладонями выгрести в почве ямку и ждать, пока туда натечёт мутная жижа. Её тоже вычёрпывали до самого ила. Дома процеживали, кипятили, вновь процеживали и использовали для разных хозяйственных нужд. Иной раз, когда совсем прижимала нужда, и пили.

У Муравы был ещё один способ ходить по воду. Ночью, когда все сельчане спят, а охранные заклинания заточены только на чужаков, и на своих не реагируют, Мурава выходила из селения, осторожно спускалась по откосу мимо Трофейной свалки и, уже на вражеской земле, находила ручеёк, сочащийся из трещины меж камнями. Вода в ручейке была мутная, но не гнилая. При кипячении из неё выпадала масса извести, но потом её можно было пить, хотя она всё равно оставалась невкусной.

Именно такой источник хотел сейчас найти Арчен. Не может же быть, чтобы над каждым источником воды здесь был выстроен дом, владелец которого станет продавать воду соседям.

Между тем, местность становилась ни на что не похожей. Земля стала плоской как ладонь, горы отъехали вдаль, но при этом были видны целиком, от подножия до самой вершины, как никогда не увидишь, если подойти вплотную.

Вскоре под ногами появилась дорожка. В селении тоже были дорожки, даже две — одна вела к лавке, другая — к дому водяника. Остальные места в селении были не так сильно утоптаны, хотя дикая трава росла только возле тына. Никакой пользы от тын-травы не было, разве что девчонок строгие родители учили уму-разуму крапивой. Мальчишек обычно пороли розгой или плёткой, а девочек — крапивой. Выбирай, что приятнее.

Здешняя трава росла повсюду и только на дорожке была вытоптана. Потом началось что-то вовсе несусветное. Простотравья по сторонам от тропы почти не осталось, зато много появилось незнакомых растений: длинные ползучие стебли, широкие листья и огромные плоды, каждый с человеческую голову, а то и больше.

Арчен сглотнул слюну. Вот бы эти штуки были съедобны, уж он бы поел! К несчастью опыт преступного посещения леса подсказывал: большинство вольно растущих ягод и плодов несъедобны, а то и ядовиты. Хорошо, если напорешься на что-то вроде желудей, а ну как попадётся волчье лыко или вороний глаз? Нет уж, пока придётся есть хлеб с мякиной, который Арчен, худо-бедно, может наколдовывать сам. Жаль, чистой воды не может наколдовать самый умудрённый маг.

Но ведь под ногами дорога, а дороги ведут либо к людскому жилищу, либо к воде. Третьего не дано.

Так и вышло. В скором времени Арчен пришёл к источнику. Края криницы были выложены плоскими камнями, на дне бил родник, и песчинки танцевали в его струях. Ручеёк вытекал за пределы обозначенные камнями и почти сразу исчезал в сухом хряще.

Арчен присел на большой, отдельно лежащий камень и задумался.

Кто владелец колодца? Почему у него нет охраны? Может быть, вода отравлена, но зачем это сделали? Кому может быть нужно подобное злодейство? Хотя, сам Арчен отравил родник, вовсе не желая никому зла. А вдруг вода в долине так дёшева, что попросту не нуждается в охране… Последнее предположение казалось столь диким, что Арчен невольно рассмеялся.

Надо же такое придумать: чудесная питьевая вода — и бесплатно! Правда, они с мамой тоже хотели создать источник даровой воды, но он должен был течь в чащобе, куда ещё не каждый дойдёт, но и там скотина Никол всё уничтожил. А здесь красота, тишина, благолепие…

Не выдержав, Арчен опустился на четвереньки, сморщившись от боли в ушибленном боку, припал губами к воде и принялся пить. Неважно, если вода окажется отравленной, он должен был погибнуть ещё когда падал с откоса.

Никогда Арчен столько не пил. Живот раздулся, внутри булькало, но не было сил оторваться от источника. В себя его привёл громкий смех. Совсем рядом в двух или трёх шагах от Арчена стояла девушка. Арчен так увлёкся водой, что не услышал, как она подошла.

Стоя на четвереньках, Арчен снизу вверх разглядывал незнакомку. Босые ноги; в селении так бегали ещё не заневестившиеся девчонки. Старенькое платьишко, такие в лавке не покупают, матери из бедных семей сами наколдовывают подобные наряды дочерям. Ни на голове, ни на плечах нет платка. По всем приметам — девочка, которой до правильного девичества ещё год бегать. А что фигурка ладная, то бывает, что и у шестилеток сиськи обозначены.

Но самое удивительное и непонятное — это украшения, причудливые и богатые, какие редко можно встретить даже у замужних женщин из самых знатных семей. На тонкой девичьей шее — гривна, простая, без узоров, две цепочки соединяют её с поясным обручем, а дальше те же цепочки спускаются к браслетам на лодыжках. Вещь неудобная, мешающая ходить, но дорогая, говорящая только о хозяйском тщеславии. К тому же, снять подобную штуку непросто, говорят, что порой и спать приходится, не снимая цепей. Сельские матроны носят украшения из белого колдовского металла, который и не металл вовсе. Ковыряльник, висящий на поясе Арчена, сделан из такой же наколдованной стали. А украшения незнакомки изготовлены из самого настоящего железа. Уж это преступник Арчен, немало возившийся на Трофейной свалке, определил с полувзгляда. Хотя девушка явно живёт в долине, им не возбраняется касаться железа.

В руках у незнакомки было два ведра, единственное, что не вызывало удивления. С чем ещё можно ходить к источнику.

— Здравствуй, красавица, — произнёс Арчен, с трудом поднимаясь на ноги.

— Здравствуй и ты. Откуда ты такой взялся, воду как зверушка пьёшь. Кружки нет?

— Нет, — произнёс Арчен, через силу разгибаясь.

— Тю!.. — протянула девушка. — Что это ты такой кривобокий?

— С горы упал, — признался Арчен, в подтверждение слов, приложив руку к больному месту.

— Тогда я тебя знаю. Ты из тех солдат, что третьего дня ходили колдунов воевать.

Меньше всего Арчену хотелось признаваться в принадлежности к чужой армии. Да и возраст у него явно не солдатский. А говорить, что он один из колдунов, против которых шло войско, ещё хуже.

— Какой я солдат? — Арчен вытащил из-за пазухи чудом уцелевшую дудочку и, что есть силы, дунул. Раздался резкий дребезжащий звук. Ничего музыкального в нём не было, но получилось громко.

— Вот как… Ты из городского оркестра. Тогда тебе домой возвращаться нельзя. Барониссимус послал музыкантов на штурм, а как их колдуны с горы скинули, разгневался и велел всех, кто жив остался, повесить.

— Дела… — протянул Арчен, не думавший, что в долине царят такие нравы.

— Что же с тобой делать? — рассуждала девушка. — Рёбра у тебя, кажись, сломаны, и флейта помята: не поёт, а хрипит. Опять же, в городе виселица ждёт. В бродяги тебе идти тоже не с руки. Давай-ка я тебя попробую в усадьбе спрятать, среди слуг. Там тоже судьба не медовая коврижка, но всё жив будешь.

— Давай… — неуверенно согласился Арчен.

Девушку звали Крин, она была служанкой в имении некоего Мегата, — это то, что Арчен успел узнать, пока они шли от колодца. Имение оказалось богатым домом, примерно, как у водяника Клаза. Имя здешнего богача — Мегат, чем-то неприятно напоминало Никола. Но так уж водится на свете, богачи всюду одинаковы.

Арчен поначалу не понял, что значит слово «служанка». В селении ни у кого слуг не было, что человеку надо, он сам наколдует. А тут такого не водится, и если тебе что-то нужно, должен быть человек, который сделает это за тебя. Всё-таки, трудно живётся богатеям в долине.

Крин шла по дорожке и волокла два ведра воды. Арчен хотел было помочь, но девушка решительно воспротивилась, и Арчен не стал настаивать, тем более что сломанные рёбра болели нестерпимо. Крин шла неспешно, железные украшения не давали ей шагать, как следует. Непонятно это было Арчену, но, как говорится, начнёшь обсуждать чужой обычай, люди начнут твой обычай осуждать.

Зато Арчен узнал, что такое бахча и что такое арбуз. Уже своим умом дошёл, что никто здесь наколдовать арбуз не может и, значит, полосатые плоды даются низовым жителям не так просто, как хотелось бы.

Усадьба оказалась огромной, чуть не больше всего родного Арченого селения. Главный дом, выстроенный в три разряда, возвышался над остальными строениями. Вокруг теснились дома и каменные домишки, сараи, навесы, погреба. Не верилось, что всё это богатство может принадлежать одному человеку, да ещё лишённому магических способностей. Как он мог всё это выстроить в гордом одиночестве?

Крин выплеснула воду в огромную бочку, стоящую среди двора, и повела Арчена в дальнее от большого дома строение. Наверное, это тоже был дом: у него была крыша и три стены, в глубине расположен очаг, а та сторона, где стены не было, выходила во двор. Летом в таком строении вполне можно было жить, а вот зимой… об этом Арчен предпочитал не думать, тут никакая печуша не спасёт.

У самой задней стены (ух, как здесь будет холодно зимой!) брошена плетёная подстилка, точь-в-точь, как у Арчена дома.

— Будешь пока сидеть здесь, — сказала Крин, — а я побегу, у меня ещё урок не выполнен. Ты никуда не уходи, о себе никому не рассказывай, на флейте играть не вздумай. Среди слуг доносчиков полно. Я скажу старухам, они посмотрят, что у тебя с ушибом, и полечат, если надо. Есть не проси, если можно, они тебя сами покормят, а если нет, то значит, нет.

Всё это было понятно и даже ожидаемо, за исключением упоминания о каком-то уроке. Не дело молоденькой девчонке таскать воду здоровенными вёдрами.

Арчен остался один. Смотреть на него никто не сбегался. Больной бок ныл, не переставая. И уже серьёзно хотелось есть. Водой он налился по самое горло, а не ел со вчерашнего дня. Арчен отвернулся от людей, которые могли бы заметить, чем он занимается, и сотворил комок хлеба. Не краюху, не ломоть, даже не кусок хлеба, а именно комок, к тому же плохо пропечёный. Тут был предел его умений, у мужчин, вообще, плохо получается создавать съедобное. Но всё-таки, не с пустым животом сидишь.

Тем временем подошла обещанная домоправительница. Не такая уж она была старуха, но всё в её ухватках и выражении лица изобличало начальницу, привыкшую указывать окружающим.

— Ты, что ли, пришлый дудочник? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Сопелку свою спрячь и никому не показывай.

Затем она протянула руку за хлебом, понюхала и, скривившись, вернула комок Арчену.

— Да, не жирно вас барониссимус кормит. У тебя тут сплошная мякина. Мы скот лучше кормим.

— Барониссимус нас вовсе не кормит. Мы же не солдаты. Сами перебиваемся, кто что достанет.

— Тогда не удивительно, что вы разбежались, что тараканы от кипятка. Теперь показывай, где у тебя бок ушиблен.

Арчен распахнул куртку. Он ожидал приступа боли, но пальцы хозяйки невесомо пробежали по боку, боли не причинив.

— Каська! Тут у мальчика рёбра сломаны, три, а никак четыре. Займись.

Каська подошла и принялась туго бинтовать Арчену грудь. Вот это была боль! Пару раз Арчен не выдерживал и скрипел зубами.

— Тише, не пугай! — приговаривала Каська в такт работе. — Ишь, зубищами скрежещет, ровно волчище. Ну-ка, на левый бок вертайся.

— Там сильнее всего болит…

— Вот и хорошо. Так обломки кости закрепятся и играть не будут. Ты что же, хочешь, чтобы кусок ребра тебе лёгкое проткнул? Не хочешь, тогда терпи.

Во дворе появилась Крин, вылила воду в бочку, поставила вёдра, подошла ближе.

— Госпожа Кася, как он?

— Не бойся, жив твой найдёныш. Дня через три на ноги встанет. А ты тут не стой, у тебя ещё урок не выполнен.

Крин схватила вёдра и убежала.

— Что за урок такой? — спросил Арчен, чтобы отвлечься от мучительных процедур.

— Это ей наказание за дурное поведение. А то повадилась бегать. Зато теперь целый месяц должна каждый день по пятьдесят вёдер воды притаскивать.

— Да что они, вздурели? Кто такое наказание наложил? Она же девчонка совсем, девчонке и полагается бегать, а её заставили целыми днями с вёдрами таскаться…

— Это ещё хозяин добрый. При прежнем хозяине девка могла запросто под кнут лечь. — Кася закончила накладывать тугую повязку, хлопнула ладонью Арчену по животу и тихонько добавила: — А ты бы язык не распускал. Тут из любых пяти человек шестеро доносчиков найдётся. И себе неприятностей огребёшь, и девке ничем не поможешь. Так что сиди тихо, дудочник, и не свисти.

Так Арчен и решил поступить. Сначала подлечиться и разузнать, что можно о здешних порядках, и только потом соваться не в свои дела. Жизнь в долине оказывалась не ласковой, здесь и кнут встречался, и виселица. Прежде всего, хотелось избежать этих приятных вещей.

Крин таскала воду дотемна и лишь выполнив урок, подошла к скудельнице, на которой маялся Арчен.

— На, вот, поешь, — сказала она, протянув миску с кашей.

— Спасибо. Меня только что покормили, такой же кашей. Ешь сама.

— А тебя уже определили, сказали, какая работа тебе в усадьбе предстоит?

— Мне пока сказали три дня лежать, не вставая.

— Это правильно. Но я думаю, в поле тебя не пошлют, ты же музыкант. Скорей всего, станешь комнатным слугой.

— Вот уж слугой я быть не собираюсь! Надо, отработаю за лечение и пойду себе.

— Так тебе и позволят. А попробуешь бунтовать, посадят на цепь, вот как меня посадили, — Крин дёрнула цепочки, идущие от ошейника к стальному поясу, — и будешь делать, что прикажут.

Так вот что за украшение звенело при каждом шаге девушки!

— Я им покажу доброго хозяина! — прошипел Арчен.

— Тише, тише! — замахала руками Крин, — а то и сам пропадёшь, и меня погубишь.

— Не бойся. Пока на ноги не встану, вести себя буду тише кухонного таракана.

Как ведут себя тараканы, Арчен не видел. Откуда они в маминой развалюхе? Но раз поговорка поминает тараканов, значит, они ведут себя тихо.

А предупреждение ворчливой Каськи сбылось уже на следующее утро. Возле подстилки, на которой страдал Арчен, появился владелец усадьбы в сопровождении домоправительницы и ещё какого-то хмурого мужика.

— Это, что ли, приблудный человечек? — презрительно сморщившись, спросил Мегат. — И на кой он нам сдался?

— Парень здоровый, — произнесла домоправительница.

— Какой же он здоровый?

— Будет через неделю. Он здоровый, в том смысле, что не калека. Отлежится — выздоровеет. Гнать его сейчас — значит плодить бродяг. Передать властям, так его повесят, а нам даже спасибо не скажут. А парень денег стоит. Встанет на ноги, найдём ему дело. Хоть Иргану в подмастерья отдадим. Он давно просит.

— Молод ещё, жидковат. Работы с него — кот наплакал, а жрёт, небось, как взрослый.

Хмурый мужик, не иначе, тот самый Ирган, наклонился к Арчену, осмотрел повязки, пощупал здоровую руку. Арчен непроизвольно дёрнулся.

— К тому же, ещё и строптивый, — заметил хозяин. — Ишь, как взбрыкивает.

— Ничо… — протянул Ирган. — Паренёк жилистый, а там ещё и заматереет. А что строптивый, так это даже хорошо. Мне абы какие не нужны.

— Не ворчи. Решать тебе. Как он встанет, забирай его на кузню подмастерьем.

Странно было Арчену слышать, как его судьбу решают, словно он не человек, а неживая вещь. Но решено молчать, значит, будем молчать, до той минуты, когда рёбра срастутся.

Что такое кузня, объяснила Крин, когда вечером навестила больного. Оказалось, что кузня это место, где работают с железом, делают из него разные вещи. Крин вздыхала, говоря, что кузнецом работать тяжело, Но Арчен был доволен. Работы он не боялся, а вот железо, запретное для колдунов, привлекало его с тех пор, как он противоправно возился на Трофейной свалке.

Железо материал удивительный. Обычно оно твёрдое, и жители долины умудряются делать из него разные вещи, особенно оружие, которое ржавеет в Трофейной свалке. Зато силы волшебства железо не выдерживает, становится податливым словно тесто. Потому в селении железа нет. К тому же, среди селян бытует мнение, будто железо вредит колдовской силе. Арчен в эти глупости не верил. Ни от серебра, ни от меди железо не отличается, и нечего придумывать ему особые свойства. Но, в любом случае, очень хотелось узнать, как жители долины работают с железом.

Как только Арчен встал с одра, его привели к отдельно стоящему строению. Это, опять же, был не дом, а навес с тремя стенами. Пахло дымом, горячим железом, окалиной. Ничего толком рассмотреть Арчен не успел, трое здоровенных мужиков повалили его на землю, заломив руки за спину. Кузнец натянул стальной обруч и намертво его заклепал. Дышать ошейник позволял, но даже палец под него подсунуть было невозможно.

— Зачем? — просипел Арчен, когда его отпустили. Стащить ошейник он мог бы за полминуты, но ведь зачем-то эту штуку на него нацепили.

— А это, милок, чтобы ты не вздумал убежать, — ласково пояснил кузнец.

— Если захочу, я и так убежать могу. Ноги-то свободны.

— Это тебе кажется. Ты, прежде чем убегать, поговори со своей девочкой, что тебя навещала, пока ты болел. Она тебе всё расскажет.

С Крин удалось увидеться лишь через пару недель. Всё это время добросердечный Ирган нещадно гонял Арчена, вымучивая работами по кузне. Кузнец был говорлив и рассказывал массу интересных вещей, что отчасти примиряло Арчена с непрерывной работой. Прежде всего, предстояло обучиться обращаться с горном, добиться ровной тяги, чтобы перегретое железо не рассыпалось окалиной. Но и недокал ни к чему доброму не приводил, заготовка, оставшаяся чёрной, не будет коваться. Арчен, который мог голыми руками вылепить из железа что угодно, посмеивался над кузнечными хитростями, но вслух ничего не говорил, старательно изучая, что велел Ирган. Результат к удивлению старого мастера, всегда получался с первого раза, хотя другие подмастерья тратили на выучку годы.

Самая нелёгкая часть работы — труд молотобойца, когда надо повторять вслед за молотком мастера удары в точно заданную точку, не сильней и не слабей, чем нужно.

— Молодец, — цедил Ирган, сбрасывая с наковальни в песок готовую поковку. — Можно подумать, тебя десять лет учили у горна стоять.

— Я одного не понимаю, что это такое, и куда может пригодиться. Когда ковали засов для ворот, было понятно: делаем засов, ворота на ночь запирать. А это что? Изделие… Просто изделий не бывает.

— Много будешь знать, скоро состаришься. Засов проковал, как следует, — ставь его на ворота. Следы молота на засове только его улучшают. А тут требуется тонкая доводка. Так что, сегодня вечером иди гулять, а я с напилком посижу. Да смотри, не увлекайся там, завтра подниму рано.

Крин Арчену обрадовалась, подбежала, провела пальцами по щеке.

— Ты так изменился, не узнать прежнего музыканта. Почернел, словно Ирган.

— У наковальни стоять приходится. Окалина из-под молота летит, въедается в кожу.

Пальцы нежно пробежали по обожжённой коже, коснулись стального обруча, который было так легко снять.

— Ой, на тебя тоже ошейник нацепили… Я думала, раз ты на кузне работаешь, то тебя не тронут.

Арчен тоже коснулся ошейника, так что пальцы его встретились с пальцами девушки.

— Ирган велел спросить у тебя, что значит это украшение. Сказал, ты знаешь лучше всех.

— Да уж, украшение. Это рабский ошейник. Там есть знак, что ты принадлежишь боярину Мегату.

— Как можно принадлежать кому-то? Я захочу и уйду в любую минуту.

— Куда ты уйдёшь? Первый же патруль остановит тебя и вернёт хозяину. Я это на своей шкуре испытала. Мы, моя семья, были вольными земледельцами. А потом чем-то не угодили хозяину ближней усадьбы. Он послал слуг, и они убили наших родителей, а нас, трёх сестёр и брата, продали разным хозяевам. Так я попала в рабство к Мегату. Я была горничной девушкой, и на шею мне надели такой же обруч, как и тебе. Я не собиралась убегать, я всего лишь хотела посмотреть, что теперь на месте нашего дома, и что стало с братом и сёстрами. Может быть, с ними можно увидеться и поговорить. Я ни с кем не увиделась и никуда не дошла. Меня схватили через три часа и привели обратно. Никто не слушал моих объяснений; была порка, хорошо ещё, что розгой, а не кнутом, потом меня заковали в эти, как ты говоришь, украшения, которые не позволяют сделать нормального шага, а только семенить, подобно стреноженному мулу, и приказали таскать воду. Теперь я выполнила месячные уроки, и меня снова перевели в служанки. Но и в горницах бывает чистая и чёрная работа. На мою долю всегда выпадает работа чёрная.

— Значит, так, — сказал Арчен после недолгого молчания. — Думаю, мне понадобится неделя, чтобы освоить ремесло кузнеца, а потом я уйду отсюда, ты уйдёшь вместе со мной, и никто больше не навесит на тебя цепи.

— Конечно, всё так и будет, — сказала Крин. Она шагнула вперёд и прижалась к Арчену. Стальные цепочки, опутывающие фигуру, тонко звякнули. — Вот только, чтобы освоить кузнечное ремесло, потребна целая жизнь.

— Я постараюсь управиться поскорей, — сказал Арчен.

Глава 7

За водой Мурава ходила вместе с дочерью. Сегодня предстояла большая уборка. В каком бараке ни живи, а пол мыть надо и стены тоже. И верхнюю, самую грязную одёжку хотя бы слегка нужно простирнуть. Как говорится: воду видало, про корыто слыхало — значит, чистое.

По такому случаю за водой ходили на яму, где мальчишки ловили тритонов.

К самой яме подходить было опасно: поскользнёшься на глинистом бережку и ухнешь по пояс. Поэтому Мурава несла две кадушки под воду, а Лура тащила большой ковш на длинной рукояти — воду зачёрпывать.

Пока мама набирала воду, Лура аккуратненько спустилась по скользкому, и у самого уреза воды набрала горстку размокшей глины. Путь наверх пришлось преодолевать на четвереньках, но Лура справилась и с ним. Поднялась и довольно принялась замешивать глину в ладошке. Ботиночки, платье, даже мордашка были щедро измазаны. Недаром Мурава набрала два пребольших ведра воды. Стирка вечером будет основательная.

Внизу, в долине, да и во всём обитаемом мире, если пятилетняя девчушка вздумает так себя вести, мать немедленно принимает самые решительные меры: «Ты что извазюкалась, как свинья?», «Как не стыдно, немедленно прекрати!», «На кого ты похожа?», «Что ты тут за колдовство развела?»…

Только в пригорном селении матери принимают происходящее с терпением и даже радостно, потому что к пяти годам девочки действительно начинают колдовать, и никто не знает, что у них получится в конце концов. У парней всё проще, да и чародейный возраст у них наступает позже. А у дочерей, которые ещё вчера были чистюлями и акуратницами, как прорывает что-то. Любуйся мама перемазанной красавицей и радуйся в ожидании чудес.

Принесённую воду Мурава процедила через кусок рединки в большое деревянное корыто. Не так просто силой волшебства вскипятить два ведра воды, но это проще, чем наколдовать печь, истопить её, не имея дров, а воду кипятить в медном тазу, какой бывает только в богатых домах. Подобные хитрости предлагают мужчины, а хозяйки обходятся деревянным корытом, порой даже расколотым. Ничего не поделаешь, женские чарыкуда изощрённей мужских и требуют прорву сил, чтобы поддерживать в порядке даже самый убогий дом.

Вода в корыте зашлась белым ключом, Мурава кинула в закипающую субстанцию пучок душицы, чтобы хоть немного отбить гнилостный запах. После того, как вода закипит, надо дать ей остыть, и снова процедить через другую тряпочку, почище первой. Непросты повседневные заботы сельской колдуньи. В доме душно и парно, смердит гнилью и острым запахом душицы. Мурава мечется заполошная и распаренная, как из бани, чумазая Лура сидит в своём законном уголочке и месит в ладошке грязь. Не самая лучшая минута, чтобы принимать гостей. Потому сельчане и не любят пускать к себе посторонних. Всё хозяйское волхование происходит при запертых дверях. Попробуйте силой воли вскипятить на улице ведро воды. Верней всего, ничегошеньки у вас не получится. А в четырёх стенах — пожалуйста.

В дверь постучали.

Мурава напряглась, собирая колдовские силы. В домике сразу стало попрохладней, затхлый запах почти исчез, заглушённый ароматом травы. Ладонями согнала с лица проступавшую усталость и пошла открывать. Дверь была не заперта, но в дом, где живут ведьмы, без спросу лучше не входить. Умный человек подождёт за дверью.

За дверью стоял Кудря. За последнее время он вытянулся ещё больше, перерос всех мужчин селения, но оставался таким же нескладным, как и прежде.

— Тётя Мурава, — произнёс Кудря, снимая с пояса флягу, — я Луре чистой воды принёс. Я увидел, как вы в яме воду черпали. Не годится Луре её пить. Мне отец позволяет из родника пить сколько угодно, но только дома. А на улицу можно брать фляжку. Но я на улице потерпеть могу. А Луре надо.

Мурава вынесла чистый горшочек, Кудря осторожно перелил туда воду.

— Спасибо тебе, — сказала Мурава. — Ты самый лучший человек в селении.

— Нет. Самая лучшая в селении, это Лура.

Самая лучшая Лура, извазюканная, как болотный чвар, вылезла из своего угла.

— Кудря, а у тебя там не осталось одной капли воды? Мне очень надо.

— Не знаю. Я, вообще-то, всё перелил. Но я посмотрю.

Кудря откупорил фляжку, наклонил. Большая капля собралась на горлышке, помедлив, упала в подставленные ладошки.

— Здорово, — сказала Лура. — Теперь у меня всё получится.

Обрадованный Кудря убежал вприпрыжку, что вовсе неприлично взрослому мужчине, каким он считался.

Мурава вернулась в дом и только тут заметила, что, наводя порядок, пропустила рединку, сквозь которую первый раз процеживала болотную воду. Тряпка мокрой грудой лежала на полу, по ней ползали червяки и мокрицы, в изобилии водившиеся в болотной яме. Мурава взяла её двумя пальцами, вынесла наружу, вытряхнула паразитов и повесила сушиться на жердину. Завтра горное солнце выжжет всю нечистоту, обратив её в пыль. Пыль можно выбить и рединку вновь использовать по назначению.

Теперь закрыть дверь, присесть на постель. С водой можно закончить и завтра, пусть пока отстоится. Больше всего хотелось лечь и закрыть глаза, но надо готовить обед, он же ужин. Самой есть не хочется, но Луру надо кормить. Девочке скоро пять лет, а она по-прежнему коротышка, Кудре до пояса не дотягивается. Хороший парень Кудря, одно беда, с Лурой они не пара. И не потому, что Кудря на десять лет старше; пройдёт время, подравняются. И не в росте дело: Кудря высоченный, что сосна, а Лура — малый кусточек. Но если кормить девочку, как должно кормить детей, то уже к шести годам Лура исправится и в росте и во внешности; все парни начнут на неё оглядываться. И всё же, они не пара, просто потому, что Кудря — сын и наследник самого богатого жителя селения водяника Клаза, а Лура из беднейшей семьи.

В дверь постучали. Верней не постучали, а ударили чем-то тяжёлым.

В доме было более-менее пристойно, Мурава сразу пошла открывать.

Вот уж кого она меньше всего ожидала увидеть! За дверью, опираясь на костыли, стоял Никол.

Отец Никола лавочник Порш славился крутым нравом. Шептались, что свою жену он забил до смерти. Во всяком случае, она быстро сошла в могилу, оставив двоих детей: дочь Кану и сына Никола. Детей лавочник взялся воспитывать со всей строгостью. Крики из дома, поставленного рядом с лавкой, слышались часто, но никто из соседей не смел вмешаться. Попробуй, сунься в дом, где живёт один из самых могучих колдунов селения. На улице или на совете Поршу можно противоречить, а в его доме — ни-ни! Хозяин сам дом ставит, без гвоздя, без топора, без помощников, и потому он там полный властелин.

Дочь Порш воспитывал по-мужски: плёткой, а не крапивой, как велит обычай. Драл за то и за это, да и переусердствовал: Кана повесилась на воротах родного дома. Но и с Николом Порш нрава не укротил, тем более что наследничек уродился вороватым, лживым и непокорливым. Последний случай, когда Никол впёрся в запретный лес, а там вмазался в чужое колдовство, касался уже не родительского запрета, а законов селения. По закону и совести Никола должны были спустить с откоса вместе с Арченом, и только Порш сумел избавить паршивца от казни, но уж зато порку устроил сверхъестественную. Но кто мог думать, что в самый разгар экзекуции Никол захлебнётся криком и перестанет дышать.

Стерва Пухана вытащила парня с того света, хотя калекой он остался, видимо, навсегда. А сколько серебряных шлёндеров перекочевали из денежного ящика в жадные лапы лекарки, знает сам Порш, да ещё Пухана.

Но именно тогда Порш понял, что остался совершенно один. Ни жены, ни дочери, ни единого близкого человека, только калека-сын, ненавидящий папашу всеми ошмётками души. После страшной порки ноги у Никола отказали. Их не совсем парализовало, но держать тело они не могли, ходил Никол с помощью костылей. Если вдуматься, Никол сам виноват: незачем было лезть в запретный лес. Но Никол считал, что виноват отец, и Порш покорно принял эту вину. Руки, обожжённые белой ртутью, покрылись незаживающими язвами, уж тут-то отец не при чём, но и в этом несчастье Никол винил батюшку.

Всего-то прошло пара месяцев с момента изгнания Арчена, но как переменилась жизнь!

Оправиться после избиения Никол так и не смог. Ноги, вроде бы, живы, но не держат его. Ходить удаётся только с помощью костылей, руки покрыты коростой и кровят из трещин. На человека угробище, в которое превратился Никол, ничуть не похоже, и виноваты в том двое: проклятый Арчен и любимый папенька.

Никол переселился из комнат, которых в доме было несколько, в лавку и основное время проводил возле денежного ящика, куда лазал, словно в собственный карман. Деньги ему тратить было некуда, просто в таком хозяйничании представлялось что-то вроде мести. Ещё ему представлялось в мечтах, будто он бьёт папаню тщательно сберегаемой плетью. С этим пока приходилось погодить, отец ещё не вполне ослаб и под плеть мог не лечь.

Но куда чаще представлялись планы мести отравителю Арчену. Сам Арчен, скорей всего, сдох, но можно отомстить и дохлому, было бы желание. А злопамятства у Никола не занимать.

Несколько мгновений Мурава разглядывала неожиданного гостя, затем спросила:

— Что тебе здесь понадобилось?

Никол тоже не сразу начал говорить. Всё-таки, неловко было начать заранее подготовленную речь.

— Мне сегодня исполнилось пятнадцать лет.

— Что же, поздравляю, — холодно сказала Мурава.

— Я теперь считаюсь взрослым и могу жениться. А у тебя — дочь, как её, Лура. Я пришёл за ней.

— Ты с ума сошёл? Луре ещё пяти лет не исполнилось.

— А мне насрать. Я не собираюсь на ней жениться, много чести ей было бы, я возьму её в любовницы.

— Разворачивайся и немедленно уходи. Тебя сейчас спасают твои костыли. Нехорошо бить калеку.

— Что такого я сказал? — окрысился Никол. — Мне, что, ждать, пока у неё месячные пойдут? Она забеременеет, будет за мной бегать с брюхом. Очень надо… А так я успею девчонкой наиграться и выгоню её в гнилое болото, где твой пащенок копался.

Лицо Муравы было страшно, но она не прерывала безумной речи, давая Николу возможность выговорить всё до конца.

— Ты думаешь, твою Луру кто-то замуж возьмёт, нищую? Как бы ни так! Размечталась, потаскуха. Будет твоя Лурочка всех мужиков в селении обслуживать, пока её не выгонят, как твоего любимого Арчена. Чего кривишься? Сама по мужикам бегала, двух сопляков без мужа завела, принесла в подоле. И Лурочка будет такой же. Но я первый её в постель завалю.

Никол врал и знал, что врёт, но остановиться не мог. Мурава была беженкой, пришедшей в селение из долины. Внизу войны случались ещё чаще, чем походы барониссимуса на селение, и тогда люди, потерявшие всё, бежали в горы, пытаясь спасти хотя бы жизнь. Их гнали обратно на верную смерть, позволяя остаться лишь тем, в ком обнаруживались магические способности. Пять лет назад Мурава с маленьким Арченом на руках и ещё не родившейся Лурой в животе, пришла в селение. Муж её погиб в долине, и самой Мураве, как ведьме, грозил костёр, но она сумела бежать в горы. Из селения её хотели изгнать, но жалкий домишко, выстроенный из одного отчаяния, позволил ей остаться.

Слушая Николовы издевательства, Мурава закаменела. В ней зрел взрыв, но Никол ничего не замечал, продолжая горячечную речь:

— Ты не думай, я не как твой сыночек, которому лишь бы чужое хапнуть. Я честный. Я сейчас в лавке полный хозяин. Я тебе соли дам, и чая, и мыла кусок. Я ситцу в цветочек отвалю на новое платье, и денег восемь шлёндеров, чтобы у Клаза воды купить две полных полубутылки. Видишь, сколько я тебе всего выдам, а ты мне в обмен дочь, да и то не навсегда, а попользоваться годика на четыре…

Наконец у Муравы прорезался голос.

— Пшёл вон! — прошипела она.

Никола сбило с ног и закувыркало по земле. Он успел ухватить костыли и попытался встать, но его снова опрокинуло наземь.

— Пшёл вон!

Чумазая Лура показалась в дверях. Увидав, как мама валяет Никола, она звонко захохотала.

— Пшёл вон!

— Это нечестно! — кричал Никол. — Это мужское колдовство, ты не имеешь права!

— Пшёл вон!

Никол прокатился через дыру в частоколе и с громким плеском упал в болотную яму.

— Помогите, тону!

Воды в ямине было по грудь, но слабые ноги не держали Никола, он макнулся с головой, вынырнул, бестолково забил руками…

— Спасите!

Мурава ногой столкнула в яму костыли, за которые Никол сразу ухватился.

— Вылезай сам. И не ори, никто тебе не поможет.

Мурава повернулась и пошла порочь. Лура прыгала рядом.

— Здорово ты его!

— Ничего здорового тут нет, — тихо отвечала Мурава. — Худо, что такие людишки по земле ходят.

— Ага, — согласилась Лура. — Он там такую чудесную грязь истоптал. А из этой грязи, гляди, я монетку слепила. Настоящую. Купи себе чаю. А мыла не надо покупать, ты сама ещё лучше наколдовать можешь.

Глава 8

— Если это нагрудник, он всё равно не может быть частью доспеха. Здесь просто нет места для человека.

— Умница. Это действительно нагрудник и в нём действительно не будет человека.

— Тогда, зачем? Поставить болвана на триумфальную арку в честь очередной победы барониссимуса?

Ирган оглушительно захохотал.

— А что, мысль отличная. Вот только болвана на триумфальную арку должен ставить скульптор, а не кузнец.

Арчен догадывался, что мастерит Ирган, но не хотел показывать своей осведомлённости. Помимо того, что Ирган был очень говорлив, мысли его были открыты всем, кто умеет прислушиваться к чужим мыслям.

— Жалко, не понять мне, что это такое, — смирено произнёс Арчен.

В результате Ирган не выдержал, начал раскрывать свой секрет.

— Ты, наверное, слышал, что в горах живёт племя колдунов.

— Это все слышали, а я так даже и видел. Откуда у меня рёбра сломаны были, это их работа.

— Тем проще тебе будет понять. Каким только образом наш государь, великий барониссимус Вальдхальм ни старался привести к покорности живущих в горах дикарей, у него ничего не получалось, войско бывало разбито, враги торжествовали.

— Зачем их приводить к покорности? — не сдержался Арчен. — Они сидят в своих предгорьях, никого не трогают, вниз не спускаются.

— Как это зачем? Есть такое понятие, как закон. Люди обязаны жить, подчиняясь богоданному владыке. А у горных колдунов владыки нет. Что говорит по этому поводу закон? Беззаконное население должно либо покориться ближним самодержцам, либо погибнуть.

— А вдруг они не хотят ни покоряться, ни погибать? Я видел, как войска светлейшего барониссимуса кувырком летели с горы, и сам я летел впереди всех. И, чтобы такое не повторялось, надо всего лишь оставить колдунов в покое.

— …и ждать, когда они спустятся в долину во всеоружии новых, покуда неведомых чар.

— Тысячу лет они сидели в своих предгорьях, не высовываясь, и вдруг — полезут. Не понимаю и не верю!

— Ты, — жёстко произнёс Ирган, — можешь не понимать, потому, что ты молод и глуп. Но ты обязан верить тому, что я тебе говорю. Я делаю железного человека, голема, в котором и на понюх нет жизни, и потому на него не будет действовать безбожное колдовство горных жителей. Другим кузнецам нашей марки тоже дано указание мастерить големов. Но мой голем уже готов. Я заканчиваю внешнюю броню, а это самое простое. Пройдёт совсем немного времени, и мы перебьём всех прячущихся в горах колдунов.

— Зачем?

— Об этом посудачим потом. А сейчас бери инструмент: клещи, молоток — и пошли. Всем слугам велено собраться во дворе. Особенно нам: будем снимать цепи с прощённых.

Во двор явились, конечно, не все слуги, но многие. Арчен увидел Крин, которая стояла у дальней стены. Подойти к девушке не удалось.

Через полчаса ожидания к челяди вышел Мегат. Толстый одышливый мужчина лет сорока, он ничуть не напоминал Никола, но сейчас был похож на него, как никогда. Такое могло случиться, если эти два человека, слыхом друг о друге не слыхавшие, думали об одном, а Арчен случайно подслушал общую мысль. Среди чародеев такое порой случается.

Мегат вышел вперёд и начал речь, исполненную похвальбы:

— День и ночь мы думаем о благе тех, кто живёт, благодаря нашим заботам. Сегодня я собираюсь осчастливить бывшую комнатную девушку. Неблагодарная она пыталась бежать от нашей заботы, была поймана и наказана. Но сегодня она будет прощена и получит награду. С неё снимут оковы, а ночью она разделит с нами ложе, став нашей новой наложницей.

— Нет! — закричала Крин. — Я не хочу! Пусть лучше цепи!

— Глупышка рехнулась от счастья!.. — объявил Мегат, направившись к Крин.

Никогда ничего подобного Арчену не доводилось ни видеть, ни слышать. И только колдовская память подсказывала: это было, совсем недавно, хотя и не с ним.

— Нет, — кричала Крин. — Пошёл вон!

Горло Арчена не издало ни звука, но столько было вложено силы в лад крику несчастной девчонки, что восьмипудовый дядька отлетел, словно попал под удар стенобитного тарана.

Удар получился так силён, что стенка, сложенная из небольших брёвнышек, рассыпалась, и только это спасло владельца усадьбы. Выглаженные стругом вершковые брёвнышки посыпались, ударяя Мегата по голове. Мегат хрипел и не мог произнести ни слова. Зато собравшаяся челядь не молчала.

— Ведьма! — возопили они на разные голоса.

Те, что посмелее ринулись на Крин, другие бросились приводить в чувство и оттаскивать владельца усадьбы, но большинство просто орало и размахивало руками. Сам Арчен ничего предпринять не успел, на затылок обрушился тяжёлый удар, свет померк.

Пришёл в себя в кузнице. Вот уж где стены каменные, так это здесь, а то заронишь огонь, вся усадьбы сгорит.

Руки у Арчена были скованы, Ирган деловито прилаживал цепи к стене.

— Ну, что, очнулся? Ты не удивляйся и не рыпайся зря, я для твоей же пользы стараюсь. Я не слепой, видел, что ты был готов на выручку чародейке броситься. И не осуждаю тебя ничуточки, девчонка-то замечательная, недаром у Мегата слюнки потекли. Ну, бросился бы ты её выручать, и что с того? Тебя бы убили в ту же минуту. Я же и убил бы. А так посидишь ты денёк на цепи, попроклинаешь меня. Ничего, проклинай, я не обижусь. К кузнецу чужие проклятия не пристают. Особенно трудно будет завтра, когда девчонку на костре жечь станут. Тут тебе пасть придётся заткнуть, чтобы не накричал лишнего. А там и уймёшься. Самому влюблённому человеку нельзя вечно из-за предмета своей любви беситься. Когда-нибудь сам будешь мне благодарен. А покуда посиди на цепи и подумай о жизни.

О жизни Арчен успел подумать, пока учитель произносил свою речь. В самом деле, бросаться на людей, ища верной смерти, не стоит. И обнаруживать свои способности — тоже.

— А не боишься, — голос противу ожидания получился хриплым, — что я твои цепи раскую?

— Ты собираешься сбить мои цепи? — весело спросил Ирган. — Не родился ещё такой мастер, чтобы голыми руками мог мои оковы расковать. Будешь о каменную стену бить и тереть? Не советую. Первый же удар по железу, такой трезвон начнётся, мёртвого поднять можно. Знаешь, что тогда с тобой будет? Вас на одном костре сожгут, только её к столбу привяжут, а тебя связанного положат ей в ноги. Ты, конечно, умрёшь раньше, чем она. Она будет гореть потихоньку и любоваться, как ты станешь поджариваться. Не хочешь? Тогда виси смирно.

— Мне кажется, любые заклинания горных колдунов человечней ваших развлечений.

— Совершенно верно, но не советую об этом кричать. Борьба со злом всегда жестока, запомни это хорошенько. А я пойду выдавать слугам дрова. Как ни верти, они хранятся при кузне, а без огня завтра не обойтись.

Арчен сидел у подножия стены, не пытаясь освободиться, хотя это было самое лёгкое дело. Железо очень податливый материал, и в пальцах волшебника оно становится мягким, как глина с берегов болотной ямы. И никаких ударов, никакого трезвона. Всё немудрящее искусство кузнеца Иргана ничего не стоит перед умением колдуна. Но проявлять тайное умение надо тайно. Пока Арчен старался успокоиться сам и навевал спокойствие на обитателей усадьбы. Набегались, накричались, наволновались, теперь — спать.

Арчен никогда не пытался применять такое волшебство, но когда очень надо, получается даже то, что не должно получаться. Через полчаса обитатели усадьбы спали, все, начиная от стукнутого бревном владельца и кончая сторожем у дверей амбара, где заперли скованную Крин.

Арчен бесшумно поднялся, смял в кулаке цепь, что тянулась к стене. Труднее всего далась цепочка, что стягивала друг с другом руки, но, постепенно управился и с ней. Помещение кузни, где проводилась тонкая доводка изделий, имело четыре стены, прочную дверь и запиралось снаружи. Возле горна Ирган приковывать Арчена не стал, чтобы посторонние не вздумали любоваться прикованным подмастерьем. Арчен протолкнул пальцем пробой, вышел во двор и слегка помял замок в ладонях, чтобы его было невозможно открыть ключом.

Амбар, в котором была заперта Крин, легко угадывался по огромному запору и сторожу, который сидя, храпел на посту. Зажиточные крестьяне такие замки вешают на сараи, в которых хранятся всякие сельхозорудия. За пару месяцев рабского труда Арчен успел познакомиться и с такими замками. Состоит это чудище из двух проушин и железной полосы, которая накладывается поперёк дверей. С одной стороны наварена тяжёлая петля, с другой вешается замок. Эта мечта взломщика считалась в усадьбе лучшим запором. Длинный засов Арчен закрутил в косу и аккуратно обвёл вокруг шеи спящего охранника. Подобный приём не помогает от приступов храпа, но почему бы не попробовать, вдруг, да поможет.

Как и Арчен в кузне, Крин сидела у каменной стены, опутанная множеством не особо толстых цепей.

— Тихо! — прошептал Арчен. — Я пришёл за тобой.

Всё-таки хорошо выручать из узилища рабыню. Она молчит, когда ей приказано, и не задаёт глупых вопросов. Арчен рвал цепи, Крин молча ждала, и глаза её светились радостью.

Амбар тоже надлежало запереть, и Арчен измял пальцами петли, так что они ни в коем разе не желали проворачиваться. Теперь оставались лишь центральные ворота усадьбы. Ворота закрывались на огромнейший засов, какой не в каждой крепости найдётся. Засов Арчен самолично выковал какую-то неделю назад, и неудивительно, что могучая железяка послушно согнулась в его руках, словно была живой.

Не мудрствуя лукаво, Арчен снял запор и переставил его на другую сторону ворот. Всё управил быстро и тихо: ни треска, ни грохота. Увидал бы мастер Ирган, как неопытный ученик обращается с железом, тысячу раз уверился бы в своей правоте: нельзя оставлять в живых поганых колдунов. А Крин лишь дрожала крупной дрожью и принимала происходящее с полным согласием.

— Теперь наши жизни в наших ногах, — произнёс Арчен. — Не догонят — будем живы. Пошли.

— Куда? — беглянка отлично понимала, что догонят всюду.

— Для начала к источнику, где мы в первый раз встретились. А дальше я дорогу найду.

Крин кивнула и лёгкой побежкой двинулась по знакомой дорожке. Цепей на ней уже не было, но стальные браслеты на ногах, поясе и шее блестели в неярком свете приближающегося утра. Это было очень красиво, и Арчен подумал, что кое в чём кузнец Ирган прав: не всякую красоту надо оставлять; эту следует уничтожать безжалостно.

Ручей безмятежно омывал уложенные камни, словно ничего дурного в мире не происходило.

— Пей, как можно больше, — приказал Арчен. — Дальше долго воды не будет. Жаль, нельзя напиться про запас.

Пока Крин пила, зачёрпывая воду ладошкой, Арчен содрал со своей шеи рабский ошейник и напился сам, встав у источника на колени, что так насмешило когда-то девушку. Затем он приказал Крин сесть на камень и занялся её оковами. Сбил браслеты с ног, разорвал железный пояс. Оставался ошейник, прилаженный так плотно, что и мизинца не подвести.

Арчен велел Крин запрокинуть голову, осторожно смял сталь ошейника и разорвал её прежде, чем Крин ощутила, что может задохнуться. Теперь они были полностью свободны. Разорванные ошейники валялись на земле.

Крин сидела, запрокинув голову. Арчен наклонился и поцеловал ждущие губы.

Откуда-то издалека донёсся невнятный шум, вроде бы удары по металлу. Обитатели усадьбы очнулись ото сна и обнаружили себя запертыми. Но скоро они освободятся и кинутся в погоню. Пора бежать. Но всё же, можно потратить одну минуту, чтобы сказать о своей любви.

Глава 9

Последнее время Никол переселился из родительского дома в лавку. В комнатах он чувствовал себя зависимым от отца, ведь именно Порш устраивал там всё по собственному вкусу, а в лавке, выстроенной по раз и навсегда заданным правилам, Никол чувствовал себя полным хозяином. В торговлю он не вмешивался, претило ему слышать, как Порш льстиво беседует с покупателями, выдаёт пакетики с солью, бросает в денежный ящик медные шлёндеры. Из товаров на полках была только соль, которую покупали чаще всего. Соль и вода — два магических вещества, которых не может наколдовать самый изощрённый маг. Если покупатели требовали чего-то необычного, Порш отправлялся в подсобку, где стоял большущий ларь. Пока покупателей не было, ларь оставался пуст, но едва следовал заказ, даже самый причудливый, он немедленно оказывался в наличии. Лавочник кидал в ларь деньги, а вынимал сдачу и упакованную покупку: туфельки для балованной дочери, копчёный окорок для праздничного обеда, леденцового василиска на палочке, а то и тщательно упакованную дозу белой ртути. Всё, что угодно за ваши деньги.

Тайну покупки Порш неуклонно хранил, не разглашая, кто из жителей селения что покупал. С каждой покупки в пользу лавочника перечислялась какая-то сумма, которая оказывалась в денежном ящике. Эта сумма также была коммерческой тайной. Если Порш сам покупал что-то, то он совал руку в денежный ящик, перемешивал наличность и только потом доставал денежку. Получить товар бесплатно лавочник не мог.

Перемешивать шлёндеры в денежном ящике Никол научился давно, за что и поплатился когда-то показательной поркой. Никто посторонний не смог бы влезть в денежный ящик, а для сына лавочника это оказалось возможным. Прочие хитрости торгового дела Никол презирал, особенно необходимость вежливо беседовать с самыми ничтожными покупателями.

После купания в гнилой яме Никол пробрался в лавку тайно. Стащил испорченную одежду, благо, что в доме было во что переодеться, и улёгся в постель за расставленной ширмой. В полусне особенно сладко мечтается об отмщении, которое ждёт всех его врагов.

Проснулся от того, что услышал голоса, нарушившие дрёму.

— Да, конечно, госпожа Мурава. Заходите ещё, всегда рад вас видеть.

Никол осторожно выглянул из-за ширмы.

Так и есть, поганка Мурава стоит с большой корзиной в руках, как добрые люди стоят, а отец кланяется и просит ещё заходить. Что нужно Мураве здесь? Ябедничать пришла? Так отец теперь Никола не бьёт, а сейчас бить так и вовсе не за что. Подумаешь, чего-то там наговорил… слова, если за ними колдовства нет, не считаются. А вот Мурава на него напала мужским колдовством и едва не утопила. Так чего отец вздумал кланяться?

С трудом дождавшись, когда Мурава выйдет, Никол выбрался из-за ширмы.

— Ты что, с этой тварью лесной, как с человеком говорил? Гнать её надо пинками и подзатыльниками!

— Это она в своей норе тварь лесная, ну, может ещё на улице, а в лавке — госпожа покупательница и потому требует вежливого обращения.

— Какая она покупательница? Чего купить может, разве что снова белой ртути.

— Ты бы укоротил язык, когда говоришь о серьёзных покупателях. Вообще не полагается рассказывать, кто что купил, но тебе скажу по секрету, а ты слушай и на ус мотай. Соли она купила не пакетик, а упаковку, сахару целую голову, чаю два цыбика, масла полбутылки, да не абы какого, не льняного, не конопляного, а дорогого оливкового. Но главное, она взяла отрез ткани — пёрл-шифон.

— Чево? — не удержался Никол.

— Вот и я это название впервые услышал, да и она сама вряд ли знала, что это такое. Сказала просто: нужна ткань дочери на платье, самая наилучшая, какая только бывает. А там уже торговый ларь выбирал. Когда не знаешь, как назвать, что тебе хочется, ларь говорит: лучшая ткань девушке на платье — пёрл-шифон. Красота непредставимая, я не думал, что такое бывает. У барониссимуса любимая жена платье из пёрл-шифона себе позволить не может. А знаешь, чем она расплачивалась за такие покупки? Золотым шлёндером! Я первый раз за свою жизнь такую монету видел.

— Где она её украла?

— В том-то и дело, что не украла! На зуб монету лавочнику пробовать нельзя, а понюхать — почему бы и нет. Эту монетину наколдовала дочь Муравы, как её… Лура.

— Ей же пяти нет!

— В этом возрасте девки и начинают колдовать.

— Но не золотые шлёндеры!

— А у этой вышел золотой. Во всём селении нет ни одной женщины, которая способна на такое. Кое-кто может изредка наколдовать серебряный шлёндер, и это всё. Ты учти, годика через три-четыре эта Лура будет самой завидной невестой в селении. Подумай над этим.

— Понял, — мрачно сказал Никол.

Он канул за ширму, упал на постель и вцепился зубами в подушку.

«Силы небесные, это что за непруха! На час раньше узнать, он бы вёл себя иначе! А так, это же подстава, ничего себе, сходил женишком. Теперь не знаешь, как и выкручиваться. С какой стороны ни посмотри, всюду подстава. Ни разу в жизни ему не прокнуло. Другим счастье, а ему только батькины плети. Вон, беженцы снизу, их, прежде чем гнать долой, выспрашивают, что внизу делается. Так там владыка Вальдхальм, вот уж кому прокнуло — барониссимусом заделался, вся страна ему принадлежит. На этого Вальдхальма взглянуть противно: магии в нём вовсе нет, силы в руках тоже никакой, а, поди ж ты, барониссимус! Никол ничуть не хуже его, уж он бы таким барониссимусом стал — вся вселенная содрогнулась бы, но не прокнуло. Куда ни глянь — одни подставы. Даже Лурка-золотоделка из самых рук ускользнула».

Под эти невесёлые мысли Никол уснул и проспал события, чреватые новыми подставами, ждущими его.

Глава 10

Погоня настигла беглецов через полчаса. Крин, которая то и дело оглядывалась, первой заметила скачущих всадников.

— Сзади, скачут! — закричала она.

Арчен остановился и рявкнул, как ещё никогда не приходилось.

— Пшли вон!

Сколько-нибудь большой отряд Арчен бы не смог прогнать, но на троих всадников его сил хватило. Заклинание было направлено против всадников, но досталось и лошадям. Первый всадник был опрокинут вместе с конём, они оба отлетели назад, словно врезавшись в стену. Второй вылетел из седла и упал на спину, и лишь третий удержался в седле, но и его конь загарцевал на месте и вперёд не пошёл.

— Идём быстрее, — сказал Арчен, сбрасывая колдовское напряжение. — Эти своё получили, но скоро придут новые, и их будет много.

— Куда мы идём? — первый раз задала вопрос Крин.

— Вон, видишь ложбина между двумя заснеженными пиками? Сама ложбина заросла лесом. Там мой дом, туда нужно добраться.

— У нас все знают, — размеренно произнесла Крин, — что в горах стоит селение колдунов. Оттуда ещё никто не возвращался живым. Но я пойду с тобой, куда ты скажешь.

— Меньше слушай дураков, больше ума прибавится. Народ в селении живёт не самый ласковый, но не людоеды же. А я тебя никому в обиду не дам. К тому же, там моя мама живёт и сестрёнка Лура. Ей, никак уже пять лет исполнилось.

Крин улыбнулась. Она вообще удивительно часто и красиво улыбалась. Арчен взял её за руку, как привык водить Луру, и они начали длинный выматывающий подъём по предгорному тягуну. Бесплодная земля, усыпанная угловатыми валунами и целыми обломками скал, в незапамятные времена рухнувшими с вершин и докатившимися сюда. Подъём не особо крутой, но кажущийся бесконечным. В прошлый раз Арчен спускался вниз, но тогда он был сильно побит, каждый шаг отзывался болью. А сейчас он поднимался в гору, к тому же, недавно ему пришлось колдовать, а это лишь кажется лёгким делом. Попробуйте, опрокиньте одним словом трёх всадников, а потом ступайте в горы. Дыхание немедленно окажется сбитым.

Впереди уже были знакомые места, если можно назвать знакомой ржавеющую трофейную свалку.

— Почти дошли, — сказал Арчен, и тут Крин предупреждающе крикнула:

— Догоняют!

Да, это было ничуть не похоже на войска, что барониссимус Вальдхальм посылал против непокорной деревни. Толпа рабов, размахивая палками, торопилась по следам беглецов. Сзади их подгоняли ближние слуги, вооружённые, как и чем попало. А впереди всей орды непреклонно двигались две фигуры: железный гигант и чёрный от ненависти Ирган. В руке Ирган сжимал молот, которым обычно орудовал молотобоец, а железный голем был вооружён и того пуще. В одной руке у него был клинок, формой подобный махайру, но размером вдвое против любого меча, какой можно держать в одной руке. В деснице голема красовался молот, едва ли не тот самый, каким работал Арчен.

Во время рабского труда в кузне, Арчен впитывал все речи Иргана. И какая ему теперь польза от верного знания, что такое махайр?

— Беги наверх, — скомандовал Арчен. — Там селение. Вон с того краю, самый убогий домишко, скорей — просто шалаш. Увидишь мою маму, скажешь ей всё. Пусть народ поднимает, а то это нашествие на войну не похоже, мужики могут прозевать.

Крин убежала легко, словно не было только что выматывающего силы подъёма.

Арчен вышел вперёд, требовательно поднял руку.

— Стойте! Один шаг на крутой подъём, и вы полетите вверх тормашками.

Разношерстное войско остановилось, остановился даже Ирган, только голем продолжал размеренно двигаться. Он не боялся упасть с горы, а быть может, просто был глух.

Арчен вздохнул с облегчением. Легко было угрожать, но столкнуть со склона такую толпу ему было не по силам. Оставалось тянуть время и ждать, когда над обрывом появятся сельчане.

— Здравствуй, Ирган! — крикнул Арчен. — Я вижу, ты начал по-хозяйски распоряжаться в усадьбе. Как там Мегат, жив? Ему хорошо от меня досталось, думаю, он не скоро начнёт заглядываться на девчонок.

— Мегат дышит, но в разум придёт неизвестно когда. Поэтому с вами буду разбираться я. Сначала голем убьёт тебя, а там доберёмся и до ведьмы.

Ирган тоже тянул время. Но если Арчен ждал помощи сельчан, то кузнец рассчитывал на голема, который был уже близко.

— Ты зря называешь Крин ведьмой. Она простая девушка. Это я колдун.

— Мне плевать. Она всё равно будет сожжена.

— Да, ты настоящий людоед. Жаль, что этой ночью я не разбил тебе голову.

Арчен подхватил с земли кремнёвый желвак и метнул в голема. Вот, где пригодились детские игры в палку. Бросок был точен, но железный гигант легко уклонился от камня. Следующий камень он встретил ударом молота. Булыжник разлетелся на части, осколки безвредно секанули по броне.

Арчен быстро оглянулся. Сверху над откосом выстроились сельчане. Помощь пришла. Вот только много ли пользы будет от этой помощи?

Когда надо, жители селения умели говорить и даже кричать, молча, чтобы не драть зря глотку. Теперь Арчен крикнул для тех, кто умеет слышать:

— Надо свалить железного дурака! Наше колдовство на него не действует, и от камней, как видите, он тоже уворачивается.

— Так что с ним делать? — растерянно спросил кто-то.

— Нужны брёвна. Самые лучшие наколдованные брёвна, какие кладём в основание домов. Бревно собьёт великана с ног, и дальше с ним будет легко расправиться.

— Хорошо сказал, — крикнул отец Хотича — Зора. — А ты знаешь, сколько такое бревно стоит?

— Не дороже жизни.

— Сам в развалине живёт, а чужими брёвнами распоряжается.

— Тебя же из селения выгнали, — крикнул законник Хель, — чего ты вернулся?

— Чтобы вас, дураков, спасти. Голем сейчас наверх поднимется и начнёт вас рубить!

— Поди, всех не порубит.

— Нету у меня бревна на такие глупости! — это Барух закричал.

Всё селение знает, что у Баруха брёвна есть. Наколдовал целый штабель, а чтобы новый дом построить — никак собраться не может.

Неведомо, что бы ещё выкрикнули прижимистые сельчане, но наверху объявился багровый от натуги Кудря. Напружинив все силы, колдовские и телесные, он волок огромаднейшее бревно. Это ж страшно представить, какой домино можно сложить из таких брёвен.

— Кудря! — заревел Клаз. — Ты что творишь, мерзавец? Кто тебе позволил хозяйство зорить?

Кудря, не обращая внимания на крик отца, принялся разворачивать бревно так, чтобы оно упало поперёк пути нападавших. Арчен кинулся на помощь, вдвоём они управились как раз вовремя, голем был уже совсем близко.

Бревно раскачали в четыре руки и сбросили вниз. Хоть вправо, хоть влево, уклоняться от несущейся громады было некуда. Голем ударил одновременно молотом и махайром, но с таким же успехом он мог бы пытаться расколоть гору. Бревно ударило его в грудь, прокатилось, корёжа металл, и, подпрыгивая, понеслось вниз. Пролетело по тому месту, где только что стоял Ирган, и немного не достигнув передовых рядов Мегатова ополчения, завертелось на месте и растаяло. Такова судьба наколдованных вещей, в долине они не могут существовать. Ковыряльник Арчена исчез на подходе к источнику, и это хорошо, иначе он выдал бы хозяина. Единственное исключение — одежда, которая остаётся целой, пока хозяин не снимет её.

Арчен, не медля ни секунды, кинулся на упавшего голема. Твердейшая сталь под его пальцами стала мягкой, как глина. Арчен оторвал руку, выдернул из захвата молот. Лезвие махайра свистнуло над самой головой. Голем дрался вслепую, но удары его были по-прежнему опасны. Казалось бы, надо бить молотом, но и вторую лапу голема Арчен выломал голыми руками и лишь затем взялся за молот. Чугунный череп разлетелся на куски, хрустальный глаз вывалился из глазницы, отлетел в сторону и потерялся меж камней. Нагрудник, который Арчен самолично выковывал, не желал поддаваться ударам, но, в конце концов, раскололся и он. Как и говорил Арчен, там не было места ни для чего живого: сплошное переплетение жил — железных, медных и даже серебряных, рождали жуткое подобие неживого шевеления.

Арчен с размаху всадил молот в самую гущу этих проводов. Брызнули искры, последний раз дёрнулись обломки конечностей, голем перестал двигаться. Говорить о его смерти было бессмысленно, голем изначально не был живым.

Толпа нападавших топталась вдалеке, предусмотрительно не переходя черты, за которой они попали бы под действие заклинаний. Лишь Ирган, неясно как уцелевший, продолжал переть на врага. Наверное, когда бревно неслось на него, кузнец успел упасть в случайную щель меж камней, и бревно просвистело над его головой.

— Уходи! — крикнул Арчен. — Я не хочу тебя убивать!

В ответ Ирган не то криво усмехнулся, не то просто оскалился и метнул молот, который даже падая не выпустил из рук.

Наверное надо было уклоняться от удара, но Арчен не знал, где стоит Кудря и, вообще, что находится сзади, и попытался отбить летящий молот своим, точно таким же молотом. Инструменты были одинаковы, вышедшие из одной мастерской, а силы соперников различны. Арчену лишь через неделю должно было исполниться пятнадцать, а Ирган — здоровенный мужик, десяток лет возившийся с металлом.

Удар был страшен, отдало в запястье, в локоть, плечо. Казалось, все кости переломаны. Но, как говорится, битому к побоям не привыкать.

Арчен выронил молот и рыкнул:

— Пшёл вон!

Ирган отлетел на несколько шагов и покатился по склону, натыкаясь, кажется на все камни, что встречались на пути. Толпа рабов и слуг шарахнулась в стороны.

— Стоять! — заорал Арчен, и людишки остановились. — Заберите кузнеца, неважно, живой он или мёртвый, и унесите в имение! — надрывался Арчен. — Тогда я выпущу вас целыми!

Рабы на то и рабы, чтобы подчиняться тем, кто громче командует. Четверо земледельцев ухватили бесчувственного Иргана за руки и ноги и потащили вниз. И только после этого оставшиеся кинулись бежать.

Сельчане наверху привычно праздновали победу.

Глава 11

— Какая у нас теперь семья большая, — как бы про себя сказала Мурава. — Арчен вернётся, надо будет о новом доме говорить.

На самом деле Мураву мучил извечный вопрос хозяйки: чем накормить собравшуюся ораву? Варить приходится в большом горшке, который с трудом ставится в печушу. Абы чем кормить сына не годится, Арчену сегодня пятнадцать, взрослый мужчина, ему нужно скоромное. Можно, конечно, пойти в лавку и на пару серебрушек, оставшихся от золотого шлёндера, купить мяса, но это было бы не по-хозяйски. Рассчитывать, что Лура прямо сейчас наколдует ещё один золотой, не стоит, а тем деньгам, что лежат в кошеле, найдётся другое применение.

К обеду Мурава сумела наколдовать приличный шматок сала. Ежели его меленько покрошить в горшок, варево получится жирным, не продуешь.

Крин тихонько подошла.

— Матушка Мурава, можно я помогу чем?

— Что ты поможешь, девочка? Тут всё на колдовстве, а ты пока не научилась.

— Хоть свёклу почищу.

— Чем? У меня и ножика нет, и вода на вес золота. На той неделе я пойду к нижнему источнику. Туда не разрешено ходить, но где ещё брать питьевую воду? Если не боишься, пошли вместе. Больше принесём.

— Вот уж этого я не боюсь. Когда я жила в усадьбе, меня заставляли каждый день по пятьдесят вёдер воды приносить. И ничего, справлялась. Знаете, какая я сильная?

— Пятьдесят вёдер нам не надо, — Мурава ласково притянула Крин к себе, — обойдёмся и парочкой. А пока идите с Лурой, подышите чистым воздухом. Одну Луру отпустить не могу, маленькая ещё, и тебя одну нельзя, ты колдовать не умеешь. А вдвоём вам в самый раз.

Лура и Крин вышли, взявшись за руки. Луре не привыкать, она всю жизнь ходила за руку со старшим братом, а увидав Крин, прикипела к ней с полувзгляда. И Крин тоже… какая всё-таки славная девочка! О лучшей невесте для Арчена и мечтать не приходится. Когда они, отбившись от погони, вошли в шалаш к Мураве, Арчен сказал просто: «Это Крин». А что он мог сказать? Назвать её невестой? Но ведь ему не было пятнадцати лет. Даже безногая тварь Никол, и тот ждал совершеннолетия, прежде чем явиться со своими претензиями.

Сегодня настал день, когда сыну исполнилось пятнадцать. Сегодня он мог бы сказать не просто «Это Крин», а «Это моя невеста». Сказать не девушке, с ней всё сговорено, а матери. Потом они сыграли бы скромную свадьбу, а там обрели бы смысл слова о постройке нового жилища. Как ни крути, молодожёнам нужна собственная каморка, которую никак не выкроишь в том шалаше, где они ютятся сейчас. Это только народная глупость твердит, что с милым рай в шалаше, а если в этом раю прижилась свекровь и ещё пятилетняя золовка, то очень скоро от рая останутся только облетевшие лепестки.

День совершеннолетия Арчену бы сидеть с Крин, взявшись за руки и глядя ей в глаза, а он попёрся на собрание сельчан, где с сегодняшнего дня ему позволено говорить. Что он там скажет? Пусть радуется, коли не припомнят ему прошлое изгнание. Гнали-то его навсегда, а он вернулся. Ох-ти… Мураве бы радоваться, а у неё болит сердце за сыночка.

Лёгкий стук раздался снаружи.

— Тётя Мурава, выдь на минуту. Чо скажу!..

Мурава, оставив недошинкованную зелень для ботвиньи, вышла наружу, где выплясывала от нетерпения босоногая Пася.

— Ой, тётечка Мурава, там ваши девочки, Крин и Лура, такое наколдовали, страшно смотреть! Вот такущий огромаднейший абруз! Он как покатился на меня, я чуть не померла со страху.

Мурава притворила дверь дома и поспешила за торопливой Пасей.

Глава 12

— Колдовать, — это совсем просто, — разливалась Лура. — Главное — не стараться, делать без натуги, и тогда всё само собой получится. И ещё хорошо бы затравку выбрать, чтобы руки занять. А то, когда в руках ничего нет, то руки мешать станут и ничего не получится.

— Не поняла, как надо выбирать затравку.

— Очень даже просто. Что тебе в руках держать хочется, то и затравка. А иногда само получается. Сморишь, какая-нибудь ерунда фиговая, а это затравка, из неё такое выходит, что просто караул. Это тебе в руке держать охота? Вот и прекрасно. А теперь подумай, что бы из этой затравки наколдовать?

— Я не знаю.

— Проще всего придумать колечко. Все мальчишки для начала наколдовывают ножи, а девочки — колечки из волшебного металла. Ты сейчас о чём думаешь?

— Ты сказала о кольцах, вот я о них и думаю. Когда мы с Арченом первый раз встретились, на мне были кандалы, а Арчен подумал, что это украшения.

— Нет, таких колец нам не надо. Бросай эту затравку, бери другую. Что выбрала?

— Цветочек. У забора рос.

— Это чистотел. Из него мама мыло наколдовывает. И для стирки, и для бани. Хорошее мыло, поэтому мы настоящее никогда не покупаем. А ты знаешь, меня тут один дурак хотел купить за кусок мыла.

— Это как?

— Ты же рассказывала маме, как тебя хозяин усадьбы хотел в любовницы взять. А я всё слышала. Ты думаешь, раз я маленькая, то ничего не понимаю? А меня Арчен всюду с собой водил, и я наслушалась, о чём мальчишки говорят. И я прекрасно поняла, что этот Никол хотел меня на кусок мыла выменять.

— Так его надо было за это в лягушку превратить!

— Не могу, — вздохнула Лура. — Для такого колдовства надо ведьмой быть, а я просто волшебница.

— Жаль… — Крин хотела хлопнуть в ладоши, но не смогла. Между ладонями у неё появился тёмный клубок, который быстро рос, наливался густой зеленью, набирал вес и плотность.

— Хорошо, хорошо! Не бросай его, держи крепче! — твердила Лура, прыгая вокруг Крин и стараясь, неведомо как, помочь. — Ты смотри, как получается. Только не урони, крепче держи, сколько силы есть!

Где-то в стороне испуганно пискнула Пася, которая подслушивала такой интересный разговор, а тут ещё увидела небывалое.

Наконец, волшебство закончилось, и Крин сумела опустить наколдованный предмет на землю.

— Что это? — спросила Лура, осторожно касаясь полосатого бока.

— Арбуз. Только очень большой. Такие редко бывают.

— Абруз… Вот здорово! А почему ты его стала создавать?

— Не знаю. А может, и знаю. Я Арчена нашла у источника, так там рядом бахча. Арбузы растут. Арчен очень удивлялся и на мои кандалы, он их за украшения принял, и на арбузы, которых прежде не видел.

— Тогда понятно. И что мы с этим азбр… абрузом делать будем?

— Домой покатим и съедим. Он вкусный. Только как мы его резать будем? Ножа-то нет.

— Ничего, мама управится.

Подтверждая слова Луры, появилась всполошенная Мурава, которую известие, принесённое Пасей, заставило бежать бегом. И сразу успокоилась, увидав дочь и невестку. Уж чего другого, а арбузов Мурава за свою жизнь в долине повидала довольно.

— Девочки, как же вы такую прелесть придумали?

— Кран говорит, его резать надо, а у нас ножика нет.

— Ничего, обойдёмся и без ножика.

Мурава сняла передник, вкатила на него арбуз, сложила пальцы в троеперстие и клюнула им арбуз в тёмное пятно, где у настоящих, ненаколдованных арбузов когда-то был цветок. Раздался долгий треск, арбуз развалился на восемь больших кусков с ярко-красной, сахарно-искрящейся мякотью и тонкой коркой. Тёмные семечки выглядывали словно бесчисленные глазки.

— Хороший арбуз, — произнесла Мурава, — даже глядеть сладко. А говорила — колдовать не умеешь. Ты, Крин, настоящая мастерица, каких поискать. Держи, волшебница, первый кусок. А второй, тебе, Лурочка. Двумя руками держи, одной не управишься. Пася, а ты куда? Тебе третий кусок, ты ведь тоже тут была, когда арбуз создавался. Семечки не выбрасывайте, в кармашек кладите, только так, чтобы платье не измарать. Дома на плите прожарите или в печуше, и можно будет грызть. У них ядрышки маленькие, но вкусные. Вот четвёртый кусок мне. Остальное снесём домой. Скоро Арчен придёт, его тоже надо угостить, — Мурава перехватила взгляд дочери и добавила: — А может, и Кудря в гости заглянет.

— Какой замечательный абруз, — похвалила Пася. — Самый вкусный на свете!

Девчонка вгрызлась в середину куска, щёки, и без того чумазые, лоснились от арбузного сока.

Мурава, вспомнив приговорку далёкого детства, произнесла:

— Хорошая хрукта арбуз, только ухи пачкает.

Глава 13

Мужчин на этот раз собралось не так много, да и темы для разговора казались не важными. Война, которая случилась не вовремя, и на войну была не слишком похожа. Обычно между войнами проходил изрядный срок: два-три года, а тут и полугода не минуло. Да и нашествием это было не назвать. Припёрлась толпа каких-то дуралеев, притащили с собой железную куклу. Что мы, кукол не видали? Ржавеет теперь эта кукла на Трофейной свалке на самом верху. Новых приведут, и новых туда же отправим. Правда Арчен говорит, будто на куклу колдовство не действует. Но это уже полная глупость, колдовство действует на всё. А эти, которые внизу живут, должны бы знать, что с железом в горы соваться нельзя. Любят они там законы нарушать…

Значит, речь на собрании пойдёт об Арчене. Парень был изгнан навсегда, а вернулся. Это непорядок. Но для такого дела у нас есть законник Хель, и водяник Клаз, который не любит, когда другие мудруют с источниками воды. Но более всех не любит Арчена лавочник Порш. Никол, сын Порша до сих пор на костылях ковыляет, и раны у него не зажили, и значит, злость на Арчена у Порша не прошла.

Но всё собрание пошло наперекосяк. Хель, конечно, начал гневную речь, но никто его не поддержал, более того, Порш неожиданно буркнул:

— Что вы к парню пристали? Он своё получил, ну и будет с него.

Большинство удивлялось такой перемене, но умные понимали, что лавочник не хочет дополнительной ссоры с богатой покупательницей. То, что Мурава вдруг в один день разбогатела, знало уже всё селение. Разумеется, сам Порш словом не обмолвился о неожиданных покупках; коммерческая тайна священна, и разглашать её нельзя. Но день назад Лура появилась на людях в новой юбке непредставимой красоты. Тогда и пронеслись по посёлку неслыханные прежде слова: пёрл-шифон.

Слово это в простоте душевной произнесла во всеуслышание сама Лура. Юбку, мол, сшила мама, в чём нет ничего удивительного, а материю, наверное, она тоже наколдовала сама или в лавке купила. Тут за дело взялись лучшие из чародеек. Колдовали старательно, но ничего не выколдовали. Другие пошли в лавку. Порш, смиренно улыбаясь, объявил, что в продаже есть абсолютно всё, что будет угодно посетительницам. Достаточно бросить в денежный ящик монеты и вынуть из товарного лара заказ и сдачу. Деньги были брошены, но лар ничего не выдал, а лишь, вернул шлёндеры. Оказалось, что для покупки не то чтобы отреза, но и лоскута, денег требуется вдесятеро больше. Таких богатств ни у кого не водилось.

Было о чём почесать языки хозяйкам и подумать отцам семейств.

А тут ещё Арчен вышел вперёд и взял слово. Против ничего не скажешь, парень стал взрослым и может говорить на собрании. Но не в первый же день, ведь это, в конце концов, неприлично.

Говорили о вчерашнем нашествии. Оказывается, железная кукла, которая называется големом, не только может ходить, но на неё не действует никакое человеческое колдовство. В это почти никто не верил.

— И что с того? — спрашивал туповатый Палс. — Не действует, так и не велика беда. Сбросим с откоса, и пусть себе валяется.

— Не ты его сбросишь, а он тебя! Вчера вас Кудря выручил, а больше на него не понадеетесь.

Мужики переглянулись. В самом деле, Кудри на собрании нет, а с вечера у дома водяника орёж стоял до отрыва ушей. Клаз ругался по поводу пропажи лучшего бревна. Кудре было твёрдо обещано, что если он ещё хоть раз посвоевольничает, то будет проклят. Родительское проклятие — вещь страшная. Полностью колдовские способности не пропадут, но останется такая малость, что не стоит упоминания.

— И чего теперь делать? — это Барун спросил, которому что бы ни делать, лишь бы ничего не делать.

— Заплот ставить. Там, где крутой спуск начинается.

— Это где?

— Как меня с откоса сбрасывать, так никто не спрашивал, где это, все знали. Вот в том самом месте просверлить дыры, поставить столбики, чтобы брёвна прежде времени не скатились, и выложить штабель брёвен. Когда враги подойдут близко, людей отгоним, знаете как, а на големов опрокинем брёвна, а потом, прежде чем они встанут, надо выламывать им руки и ноги. Они железные, ломаются легко.

— Это ты здорово придумал! — крикнул бедняк Зора. — А брёвна где взять? Они же дорогущие, особенно хорошо продуманные.

— Что делать, придётся поиздержаться, — неожиданно подал голос Клаз. — Я не могу один за всё селение расплачиваться. А если бы не моё бревно, позавчерашний голем вас бы всех на фарш изрубил.

Веское слово водяника решило дело. Постановили взять с каждого дома по бревну, и только с Клаза ничего не брать, поскольку он свою повинность уже понёс.

Разумеется на том собрание не завершилось. Было ещё немало криков, споров и едва ли не битья носов и выдирания бород. Кто будет долбить ямы и устанавливать колья? Эту работу обещался сделать Арчен. Как быть с теми домами, где нет кормильца? Впервые Барун и Хель визжали в единый голос, пытаясь и на баб взвалить мужскую тяготу, но всё селение перекричать не могли, одинокие женщины были освобождены от налога брёвнами.

Окончательную точку в общей кутерьме опять же поставил Клаз, объявивший, что каждому, кто выйдет завтра на общественные работы, он выдаст по полбутылки чистой воды. Полбутылки воды стоит четыре шлёндера. Не велика цена, но именно она решила исход дела.

На том и крик покончился. Даже те, кто думал отсидеться за чужими спинами, умно решили, что работа, конечно, спину ломит, но спина — дело наживное, а пить охота каждый день. Не всё же капустным соком пробавляться, охота и водички.

Утром Арчен поднялся задолго до света. Высверлить пяток дыр в рыхлом известняке — дело нехитрое, а вот найти несколько столбиков для заплота не так просто. Их можно было бы наколдовать, но пять столбиков равны одному хорошему бревну, а Арчен чувствовал, что он не готов к такому колдовству.

Пришлось добывать жерди в лесу.

Один раз Арчен уже был осуждён за походы в лес. Осудили его именно за походы в лес, чем он там занимался, никого не касалось. На то он и колдун, чтобы колдовать. А вот пережить второе изгнание не было никакой надежды. Но, как говорится, когда с одной стороны нельзя, а с другой — надо, надо побеждает. К тому же, хотелось взглянуть, на отравленный родник, узнать, что там происходит, стала ли вода хоть каплю чище.

За те месяцы, что прошли с приснопамятной экзекуции, которой подвергся Никол, ничто возле источника не изменилось, даже изломанные палки не начали гнить, а это значит, что и яд никуда не делся. Вода по-прежнему была кристально-прозрачной и ждала, когда какой-нибудь идиот вздумает помыть в ней руки или, пуще того, хлебнуть отравы.

Лопата и меч, который использовался вместо топора, были спрятаны чуть в стороне, и яд их не затронул, зато черенок у лопаты малость подгнил. Меч заржавел, но это ничуть не смутило Арчена, который крепко запомнил уроки кузнечного дела. Двумя пальцами он оттянул лезвие, заодно согнав с клинка ржавчину.

Подходящее деревце Арчен выбрал на полпути к дому и начал обтёсывать его у комля, чтобы потом переломить. Такой столбик не слишком похож на наколдованный, но и на срубленный в лесу он тоже не похож. А если кто хочет проверить, пусть отправляется в лес, а потом получает заслуженную кару.

Арчен успел свалить одно полузасохшее дерево, когда что-то заставило его замереть. Слово «что-то» в том случае, когда речь идёт о волшебнике, может означать только одно: опасность. К несчастью эта опасность была невидима.

Внутренне напрягшись, Арчен прошептал самое простое и верное заклинание:

— Пшёл вон!

Арчен был готов к тому что в ответ получит магический удар, или, что гораздо лучше, неведомый враг отлетит в сторону, а потом кинется наутёк, но результата не было никакого, словно он пытался заколдовать железного голема или мёртвый обломок скалы. Но, вместе с тем из предутренней темноты медленно истекал поток недоброй магии, парализующей волю и лишающей силы.

Прежде, чем шагнуть навстречу гибели, Арчен сумел подхватить левой рукой срубленный ствол и пойти, выставив перед собой вершину с чахлой листвой. Пойти куда? Неясно, ещё ночь или уже утро? Из дому он выходил на рассвете. Так почему всё видно, а враг неразличим?

Он слишком привык ходить по лесу, не думая об опасности, словно в селении, защищённый хилой, но неодолимой для нечисти оградкой. А ведь запреты просто так не выдумываются. Сказано, не суйся в лес, так и сиди дома. Они с мамой ходили в чащу вскоре после полудня, когда всякая нежить притихает, а он попёрся за жердями в предрассветный час.

«Приходите в гости ослушники,

Я вас съем и косточки выплюну!»

На остатках магии Арчен прочистил взгляд и, наконец, различил противника. Бесформенная туша, по грудь Арчену, хилые передние лапки и толстые задние. Глаз, если они вообще есть, не различить, но какое-то чувство безошибочно указывало гаду на Арчена и вело человека прямо в пасть зверя.

Чащобный жаб! Слышать о таком Арчен слышал, а вживе видеть не доводилось.

Арчен давно бы отправился в пасть, способную заглотнуть его целиком, но жабу было нехорошо. Он блевал стремясь избавиться от непереваренных остатков прошлого пиршества. Из пасти текла слизь, потом жаб судорожно отрыгнул проржавевшую кирасу, следом глухой шлем, в котором болтался обсосанный череп, груду крупных костей, стальные поножи, ещё что-то. Значит, не зря судачили селяне, будто барониссимус хотел обойти селение через лес и ударить с тыла. Но если уж чародеям возбранено ходить по лесу, то обычное войско сгинет там бесследно.

Блевота не мешала чащобному жабу подманивать Арчена, который должен был полностью лишиться воли. Арчен покорно шагнул навстречу жабу. А поскольку воли в нём ещё немного оставалось, сунул вершину срубленной ольшины в блюющую пасть.

Жаб подавился, и Арчену вернулась способность активно действовать. Он прыгнул вперёд и вправо, и что есть мочи рубанул по бородавчатой лапе. Рукоять меча была наборной из костяных и деревянных колец, металла Арчен не касался, так что клинок оставался бритвенно острым и твёрдым. Лапа была отрублена с одного удара.

Конечно, через неделю лапа вырастет новая, но пока с одной передней лапой чащобный жаб не мог нормально пятиться, а прыгать вперёд значило окончательно насадить себя на жердь. Возможно, через пару минут жаб сумел бы освободиться, раны его были не опасны, но этих минут Арчену хватило, чтобы добежать до грязной ямы, где уже стояли сторожевые вешки, и спрятаться за ними.

У самой прорехи в ограде Арчена встретила Мурава, которая прекрасно чувствовала, когда сыну грозила опасность.

— Что с тобой случилось?

— Чащобный жаб напал, — с трудом выровняв дыхание, ответил Арчен. — Еле от него ноги унёс.

— Какая нелёгкая тебя погнала в лес прежде восхода солнца?

— Столбики хотел вырубить для бревенчатого заплота.

— Ты, я вижу, вырос длинным, а остался младенцем. Вот пошлёт на нас барониссимус железных кукол, и надо будет на них брёвна сбрасывать. А как ты это сделаешь, если у тебя жерди настоящие? Взглядом их не переломишь, словом не рассеешь. Ну, что скажешь?

— Я не подумал, — виновато ответил Арчен.

— Голова тебе большая для чего дана? Значит, так… Ты сейчас иди, сверли дыры под столбики, а я попробую брёвнышки достать, чтобы они не рубленные были, а наколдованные.

Сверлить взглядом камень — дело не трудное, особенно, если камень пористый известняк.

В скором времени были готовы четыре скважины, а Мурава притащила четыре аккуратных столбика, явно бывшие где-то в работе. Посоветовавшись, Арчен и Мурава решили, что без пятого столба можно обойтись. Стойки установили, а там уже появился Кудря с большим баком воды. Клаз держал слово, вода для работников была доставлена.

Следующим явился Хель. Бревно принёс полномерное, но ни на единую линию больше нормы. Уложил бревно на указанное место и сделал на комле особую пометку, чтобы родное бревно всегда можно было узнать. Стребовал у Кудри свою долю воды, а исполнив долг, принялся следить, чтобы и остальные не вздумали жульничать.

Любителей дармовщинки оказалось немало, Подходили к Кудре со словами:

— Ты мне водички плесни, а там я брёвнышко приволоку, — но убирались прочь, горла не промочивши. Оказалось, что добряк Кудря, когда дело доходит до работы, становится таким же жёстким, как и его родитель.

К вечеру штабель брёвен достиг нужной величины. Конечно, не все селяне внесли налог на брёвна. Среди уклонившихся были самые бедные, с которых взять нечего, и самые прижимистые. Последним была обещана вира по два бревна с дома.

Арчен с мамой возвращались измученные, не ожидая никакого ужина, кроме арбуза.

— Ты, главное, в дом аккуратнее заходи, не обвали ненароком.

— Что так? — спросил Арчен.

— Понимаешь, те четыре брёвнышка я с нашего дома сняла. Больше-то взять негде. Несущие были балки на четырёх углах. Теперь наш дом на честном слове держится.

Есть в языке чародеев такое выражение: держаться на честном слове. Бывает строению пришла пора рушиться, никакие законы: естественные или людские, не позволяют развалюхе устоять, но волшебник обещал, что развалюха постоит ещё немного, и она стоит на том самом честном слове колдуна. Главное, не обрушить дом, пробираясь в него на ночёвку.

Постучать в двери дома, стоящего на честном слове, очень непросто, но жалобный голосок, прозвучавший после того, как кто-то поскрёбся в двери, заставил спящих вскочить.

— Чо скажу… — тянула Пася. — Брёвна пропали!

Арчен выметнулся наружу, каким-то чудом не развалив весь шалаш.

Там, где вчера возвышался штабель брёвен, теперь не было ничего. Исчезли даже столбики удерживавшие брёвна от преждевременного скатывания. Арчен бросился в селение, чтобы найти и вернуть пропажу.

Дом Хеля, красивый, ухоженный. Узорчатая оградка с простеньким заклинанием, чтобы никто не бросал любопытные взгляды во двор, на то, что сложено там. Но, когда волшебник, даже не слишком искусный, целенаправленно ищет, такие мелочи его не остановят. Посреди двора Арчен увидел бревно, то самое, с меткой, которую вчера поставил Хель. И вроде рядом лежала пара столбиков, что ещё вчера поддерживали дом Муравы.

Арчен ударил кулаком в ворота. Полированная древесина надёжно поглотила звук. Арчен выковырял из земли небольшой камень и принялся лупить им в дверь. Это был верх хамства, поступок совершенно недопустимый в селении. Разъярённый Хель объявился на улице в ту же секунду.

— Что ты тут вытворяешь? Кто позволил ворота ломать?

— Это ты, что вытворяешь? Вчера всем селением баррикаду строили, а ты ночью принялся её разбирать! Вон, меченое бревно у тебя во дворе лежит!

— Лежит, и что с того? Моё бревно, захотел — принёс, захотел — унёс. А ты о том подумай, что оно лежало под самым низом, и когда я пришёл, все верхние брёвна уже были растащены. Ещё бы минута, и моему брёвнышку ноги приделали!

— А мои столбики, скажешь, не ты спёр?

— Они были твои, пока твой дом подпирали. А у откоса они стали общественные, и значит — мои.

— И поэтому ты их спёр.

— Не спёр, а прибрал. К тому же, всего две штучки. А вот два других столбика, их как раз спёрли. Зора — знаешь его? Он такой ворюга! Вчера он щепки не принёс, а ночью только и шастал.

Нарядная дверь распахнулась ещё раз, выпустив Маю — бездетную жену Хеля. Эта не стала ничего спрашивать, а сходу перешла на ругань, весьма похожую на проклятия и обещание порчи.

— Припёрся, гад ползучий! Давно ли тебя с откоса спускали, так снова захотелось. Ничо, это мы тебе устроим, кувыркашками полетишь! А то вздумал: вчера народ разорял, сёдни снова захотелось! Уматывай клубочком, пока с горы не скатили!

— Тише, Маюнька, не шелести, — успокоил супругу Хель. — Человек спросить зашёл и сейчас пойдёт к Зоре, свои столбики выручать.

— Так и пусть убирается, а то шатается тут вдоль забора, шоб ему повылазило!

Это уже проклятие, каковыми разбрасываться не следует. Правда, не очень понятно, что и у кого должно повылазить. Арчен машинально отмахнулся. Обратка даже не считается заклинанием, ей учат детей, прежде чем те начинают говорить. Теперь повылазит забор у Хеля и Маи. Почему-то хозяев не жаль. А забор починят.

Арчен повернулся и побрёл, не очень понимая, куда идёт.

Возле дома Баруна его встретил не то скандал, не то диспут.

— Ты моё бревно украл! — надрывался обычно тихий Чухар.

— Не может этого быть. Я и близко к твоему дому не подходил.

— Ты его из заплота вытащил и украл!

— В заплоте брёвна были ничьи, а значит, мои. И бревно я вовсе не украл, а восстановил справедливость.

— Что ты бредишь? Какая справедливость? Пришёл и уволок моё кровное бревно!

— Какая справедливость, спрашиваешь? Объясняю. Скажи, ты вчера воду получил?

— Так я же бревно принёс!

— Я не о бревне речь веду. Ты воду получил?

— Ну, получил.

— А я не получил.

— Так ты и бревна не приносил.

— Опять своё заладил. Тебе что, этим бревном по башке дали? Я о воде говорю. Ты воду получил, а я не получил. Это несправедливо. Зато сегодня я бревно получил, а ты не получил. Вот справедливость и восстановлена.

— Ты мне голову не морочь! — закричал Чухар. — Бревно отдавай!

— Это ты мне голову морочишь. У меня обед стынет, а я с тобой разговаривать должен!..

Арчен поволокся к дому. В ушах звенело: «Бревно, бревно!» Казалось всё селение только о бревне и говорит. Хотя и на самом деле, о чём ещё говорить жителям? Кричат, ругаются, спорят. Размахивают руками. Хорошо, что до кулачной расправы между волшебниками дело обычно не доходит.

Добравшись к изломанному жилищу, Арчен упал на землю и зажал голову ладонями. Его трясло, забираться в таком состоянии под крышу, значило немедленно обрушить ветхое строение.

«Бревно, бревно…» — а может, это не кровь стучит в висках, а бьют молоты во всех усадьбах и в столице барониссимуса Вальдхальма. Прокалённые кузнецы с мрачным огнём в глазах мастерят воинство стальных големов. Старатели бьют шурфы в поисках хрусталя и раух-топазов. Эти камни пойдут не на украшения столичных модниц, а в глазницы железных уродов.

Вся страна поднялась, чтобы сокрушить селение, которое никак и никому не мешало.

Даже сломанные рёбра болели не так сильно. Арчен не выдержал, застонал сквозь зубы.

Чья-то рука осторожно коснулась плеча.

Арчен поднял голову. Рядом сидел на корточках Кудря.

— Не расстраивайся. Что ещё можно было ждать от наших сельчан…

— Люди они или нет? — простонал Арчен.

— Я много об этом думал, — произнёс Кудря так, что становилось понятно, что он и впрямь размышлял над этим простым вопросом, напрягая все силы человеческие и волшебные. — Так вот, люди это те, кто живёт в долине. Они могут быть добрыми и злыми, бедными и богатыми, щедрыми и жадными, печальными и весёлыми. Короче говоря — любыми. Но у них есть одно непременное свойство: они не могут обходиться друг без друга. Самый знатный барониссимус должен иметь слуг, которые принесут ему поесть, и рабочих, которые построят для него дворец. Каждый, из живущих внизу, что-то умеет, но никто не может всего нужного для жизни. Один выращивает арбузы, другой разводит коз, а это очень разные дела. Третий куёт страшных железных големов, и, наверное, эти уроды тоже зачем-то нужны, раз пастух и земледелец кормят не только кузнеца, который куёт лопату и нож, но и механика, который собирает голема.

— Ты-то откуда всё это знаешь? — не выдержал Арчен.

— Видишь ли, я умею слушать. Меня считают тупоумным, потому что я редко высказываюсь по незначащим вопросам, но я слышу, о чём говорят, а возможно, и думают, не только наши сельчане, но и люди живущие внизу. Я многого не понимаю и, действительно, очень медленно соображаю. Трудно понимать то, чего никогда не видел. Я не обижаюсь, когда меня дразнят тупоголовым, ведь это правда. Посмотрел бы я, как размышляли бы обидчики, если бы они слышали вполовину, сколько слышу я. Я всё время размышляю над услышанным и кое-что начинаю понимать. Я знаю, что по-мужски, а что не по человечески. Я понял, что внизу плохо и несчастливо живут люди, а тут людей нет. В селении собрались волшебники, а волшебнику никто не нужен. Еду, плохо ли, хорошо, он наколдует себе сам. Одежду получит в меру своего искусства, но тоже без чужой помощи. Если волшебник достаточно могуч, он может создать любую роскошь или налепить из грязи денег и купить что заблагорассудится в магической лавке. А ты знаешь, сколько сил тратят ткачихи, чтобы создать отрез пёрл-шифона?

— Его тоже делают руками?

— Всё, что изготавливают люди, они создают руками, тяжким трудом. А волшебнику всё даётся легко.

— Не всё и не так уж легко.

— Но легче, чем простым людям. Вспомни, как небрежно и без труда ты изучил кузнечное дело, на которое человек тратит всю жизнь. Из-за этой лёгкости мы перестали быть людьми. Нам ничего не надо, кроме разве что бревна. Погляди, ограда вокруг селения, там прорех больше, чем кольев. Скоро брюхогрызы начнут по ночам по селу ползать, но каждый надеется, что забор кто-то другой починит, ведь его не магией, а ручонками поправлять надо. Вот пусть другой работает, а я дома отсижусь, у меня стены крепкие. Это значит, что ничего дороже бревна в его жизни нет. Ты покусился на самое дорогое и ещё что-то хочешь.

— Что же, для них собственная шкура дешевле бревна?

— Знаешь, что наши селяне по этому поводу говорят? Мол, Арчен внизу был, всё знает, всему научился, он нас спасёт.

— Я пытался их спасать. Сам видишь, что вышло.

— Ты не пытался, а хотел, чтобы они сами себя спасали, а волшебники к такому не приучены. Лично себя можно и поспасать малость, а о родном селении пусть кто другой позаботится.

— Так ведь пропадут чохом.

— Они и так пропадут, вернее, мы все пропадём. Ты не обращал внимания, сколько в селении бездетных пар? Это же волшебники, захотят, будут у них дети, не захотят — не будут. А такие пары, чтобы у них двое детей было, на одной руке пальцев хватит пересчитать.

— Я о таком не думал, — растерянно произнёс Арчен. — Но ведь тогда селение скоро обезлюдит.

— Оно бы уже давно обезлюдело, но снизу ещё беженцы подходят, вроде как вы с мамой.

— Так что же делать? Я боюсь: месяц пройдёт, много — два, барониссимус снова пошлёт войска и на этот раз его будет не остановить.

— Что делать? Спасать, но не абы кого, а свою семью: мать, сестру, невесту. А остальные пускай пропадают, их не жалко. Спасти можно только тех, кто хочет спастись.

— Но это не по человечески!

— Вот именно. Были бы они люди, было бы ради кого стараться. А я уже месяц слушаю, о чём их заветные желания. Ничего, кроме презрения их мечты не вызывают.

Кудря вдруг сменил тему и сказал со смешком:

— Отец собрался меня сегодня проклинать.

— Как это? За что?

— За воду. Подумай, сколько воды вчера бесплатно раздали? Я так надеялся, что наши земляки, получив у всех на глазах, пусть небольшую, но награду, постесняются громить заплот, который сами же соорудили. Как же, постеснялись они! Ну, ты видел. Потому и говорю: не люди это, а всего лишь волшебники. Они даже о себе думать не умеют, только о своих сиюминутных удобствах. В их жизни ничего дороже бревна нет.

— А ты как же?

— И я вместе со всеми проклят. Папаня, как увидел, какой разгром сельчане учинили, так взбеленился и хотел меня формально проклинать. И знаешь, как я его отговорил? Сказал: «Воля ваша, проклинайте, но ведь вы уже не молоды, и маменька больна, долго не протянет. Кто же будет за вами на старости лет ухаживать?» Он таких слов, такого обращения не слыхивал, это я внизу при дворе барониссимуса подслушал. Он в ответ буркнул: «Ты же и будешь». «Нет, — говорю, — я буду в расслабе лежать, пускать слюни, вроде как Поршев Никол, и даже хуже. Никола хотя бы никто не проклинал. Придётся вам самому заботиться и о себе, и обо мне заодно». В общем, отступился папенька, хотя к роднику мне теперь не подойти, и флягу отец отнял, так что воды Луре я принести не смогу.

— Ничего, — сказал Арчен и поднялся с земли. Мы с Крин этим вечером пойдём вниз. Там неподалёку от усадьбы родник есть. Я такого не видал никогда. Вода чистая, вкусная и охраны никакой. Принесём четыре ведра воды, а случится погоня, так я отобьюсь. Големов-то в усадьбе больше нет.

— Я пойду вместе с вами, — как о чём-то решённом сказал Кудря. — Не дело девушке таскать воду вёдрами, а вдвоём нам будет легче отбиться от погони.

— Хорошо, — согласился Арчен. — Только ты знаешь, этот поход задумала Крин. Когда она была в рабстве, там, внизу, то таскала воду из этого самого родника в усадьбу двумя огромными вёдрами. Её заставляли по пятьдесят вёдер в день приносить, и ничего, справлялась. Так что свои вёдра она тебе не отдаст.

— Где же я другие возьму? Дома лучше и руку не протягивать. У вас ведь больше нет?

— У Пуханы спроси, она даст. Она тоже из нижних. Травницей была, людей лечила. А потом прослыла ведьмой, и должны были её на костёр отправить, а она сюда утекла. Но и здесь она лекарит и посуды всякой у неё полно. Изругать она изругает, но вёдра даст.

— Выходим когда?

— На закате. Точней надо у Крин спрашивать. Вон, кстати, они идут.

Мурава, Крин и Лура показались в просвете меж домов. Они тащили огромные охапки трын-травы, которая уже отцветала, но зато и вымахала едва не в рост человека.

— Зачем это им?

— Колдовать собираются. Женщинам для этого надо что-нибудь в руке держать.

— Но не целый же стог.

— Поди, да спроси.

— Спрашивать не пришлось. Лура, увидав парней, подбежала к Кудре, благо что он всё ещё сидел на корточках, и что-то зашептала ему в ухо.

— Да ну? — сказал Кудря.

— Честно-честно!

— Арчену рассказать можно?

— Ни за что! Это от него секрет.

— Вот так, — сказал Арчен. — Уже от меня секреты завелись. Пойду тогда к Пухане вёдра просить.

— А для чего? — заинтересовалась Лура.

— Вот это, — мстительно сказал Арчен, — будет от тебя секрет.

— Хватит вам секретничать, — сказала Мурава, подходя. — Мы с девочками хотим столбик наколдовать. А то ведь долго дом на честном слове не продержится.

В этот день семья обходилась без обеда, да и вместо ужина сухомятничали, зато новый столбик получился на загляденье: ровный, светлый, из негноимой и негорючей древесины. Дом теперь стоял на честном слове и на одном столбе. Но в эту ночь в доме спали только Мурава с Лурой, а Крин и Арчен, взявши шесть пустых вёдер, направились за водой. Возле откоса их ожидал Кудря. Теперь по два ведра было у каждого. Водоноши осторожно спустились с откоса и отправились по бесконечно длинному тягуну.

Сзади раздался лёгкий топоток. Путники оглянулись.

— Без меня хотели пойти? — объявила ничуть не запыхавшаяся Пася. — Не выйдет! Думаете, я не слышала, о чём вы с мамой договаривались?

— Ну, куда ты собралась? — пытался вразумить девчонку Арчен. — Туда идти под горку и налегке, а обратно в гору и с полными вёдрами. К тому же, ты босиком, а тропа камениста.

— И что? Я знаешь, какая бегучая? И вёдрышки у меня невеликие. В них мама воду для настоев покупает.

— Бегучая бывает вода в ручье. А ноги набьёшь на камнях, по-другому запоёшь. Садись на валун и давай ногу.

— Ты что, хочешь мне беговки наколдовать? Девочки беговок не носят.

— Девочки по ночам по воду не ходят. Давай ногу и не рассуждай.

Беговки и впрямь чисто мальчишеское колдовство. Мальчишки не только в палку играют, но и лазают по столбу, и наперегонки гоняют. А селение стоит в местах каменистых, здесь без обуви не побегаешь. Обувь штука непростая, не всякий взрослый может придумать башмаки или туфли, а мальчишки, как входят в возраст, все до одного наколдовывают себе беговки. Гонять в беговках — одно удовольствие, на ноге они сидят плотно, пятку берегут и от острых камешков, и от колючек. Снять беговки почти невозможно, а через несколько часов, как износятся, они сами спадут с ног.

Почувствовав себя обутой, Пася притопнула ногой и объявила:

— А что? Мне нравится. Прямо хоть на танцы.

— Танцевать будем потом, а пока — ноги в руки, и бегом. К рассвету надо набрать воды и уйти от родника.

Пусть не так быстро, как хотелось, но когда они добрались к цели, там ещё никого не было. Больше всего Пасю поразила бахча: множество вольно растущих арбузов.

— Абрузы — и сколько! Есть не переесть!

— Не вздумай тронуть! — предупредила Крин. — Увидят потраву, поставят сторожей, больше за водой прийти не удастся.

— Я понимаю, — сказала Пася, сглотнув голодную слюну.

Возле источника все четверо, даже Кудря, которого, казалось бы, водой не удивишь, напились, сколько утроба воды приняла, набрали полные вёдра и собрались домой.

— Погодьте, а это что такое? — воскликнула любопытная Пася, поднимая с земли рабский ошейник, который отчего-то никто не подобрал.

— Это ошейник, в который меня заковывали, — сказала Крин. — Арчен его с меня снял и здесь бросил.

— Какой красивый! Можно я его себе возьму?

— Возьми, — усмехнулся Арчен. — Только учти, он железный.

— А я тебе как-нибудь расскажу, что эта штука значит, если её на шею надеть, — добавила Крин, — так ты, возможно, не захочешь с ней играться.

— Не захочется, то я её на Трофейную свалку выброшу.

— Вот это правильно.

Идти с полными вёдрами оказалось трудновато, хотя серьёзного подъёма здесь ещё не было. К тому же, Арчен то и дело оборачивался, опасаясь погони.

Однако встреча произошла не там и не так, как побаивался Арчен. В стороне от дороги раздался многоголосый дребезжащий звук. Там, поперёк тропы двигалась плотно сбитая громада незнакомых зверей. Неважно, что звери незнакомы, опыт противоправного хождения в лес говорит, что любое животное смертельно опасно, а когда они собираются такой массой, спасения не будет.

— Быстро отходите! — скомандовал Арчен. — Я попробую их задержать.

— Арчи, ты что? — воскликнула Крин. — Это же овцы! А вон и пастух… Дядя Осс, как дела?

Старик в потёртой хламиде, с длинным посохом в руке и рабским обручем на шее приложил ко лбу свободную руку, вглядываясь во встречных.

— Ба, да это, никак, красотка Крин! А нам сказали, что тебя горные людоеды уволокли.

— Если и уволокли, то не съели! — со смехом ответила Крин.

— Людоедов в горах нет, — серьёзно произнёс Арчен. Громада животных всё-таки не девала ему покоя. Об овцах он что-то слышал от матери, но точно вспомнить не мог.

— Овцы зачем? — тихонько спросил Арчен.

Крин не удивилась. Она и сама задавала Арчену кучу вопросов, которые жителю селения могли показаться наивными и глупыми.

— Мясо, — вполголоса ответила Крин. — Кроме того, с них шерсть стригут, из неё прядут нитки и ткут тёплую материю. А из молока делают сыр… вкусный.

— Я все эти вещи видел, — вмешался Кудря. — Только я не знал, что для этого овцы нужны. Родители просто шли в лавку и покупали, что им хотелось. И сыр покупали, и мясо.

— Значит, хорошо жили, — заметил старый Осс.

— Богато, это так, — поправил Кудря, — а чтобы хорошо, то не очень.

Пастух промолчал, лишь покивал согласно головой.

— Скажите, — спросил Арчен, — а как там, в усадьбе хозяин — Мегат, и Ирган — кузнец? Им обоим от меня крепко досталось.

— А, так это ты, дудочник-колдун, которого в усадьбе приютили, а он всё вдребезги разнёс. Слыхал о тебе.

Арчен достал из-за пазухи флейту.

— Дудка — вот. Я её починил, а играть на ней так и не научился. Она не железная, но из металла, попробуй её в селении вытащи — крику не оберёшься.

— Понятно… — протянул дед. — А друзья твои лежат. Хозяин в полном расслабе. И не то, чтобы сильно его стукнуло, а больше со страху. Бабки говорят, что может больше уже не поднимется, очень уж ты его напугал. Зато кузнец помаленьку ходит. Я его видал: злой, что мой барбос. Он как с горы летел, о скалу приложился и рёбра сломал.

— Спасибо за рассказ. Снять вам рабский ошейник? Мне не трудно.

— Не надо, пусть болтается. Я уж привык. А снимешь, начнут выспрашивать: кто, чего и как. Ещё в бунтовщики запишут. Вы уж идите с миром.

— Дядя Осс, — обернулась к старику Крин. — Ты будь добр, в усадьбе про нас никому не сказывай, а то поставят у родников стражу, и останемся мы без воды.

Водоноши взялись за вёдра. Блеяние стада долго звучало им вслед.

Глава 14

Ни дня роздыха не давала себе Мурава, и сорная трава вдоль тына понесла ужасный урон, будучи выполота едва-ли не нацело. Каждую неделю в бедном хозяйстве добавлялся новый опорный столбик, а то и два. Сараюха, над которой смеялись старожилы, увеличивалась в размерах. К старому помещению приросла ещё одна комнатка, в которой предстояло жить молодожёнам.

Свадьбы в селении играли редко и тихо. Посторонних не звали; нечего им дурным глазом косить. Опять же, старались не шиковать, наколдованные шлёндеры всегда пригодятся для более важных вещей, чем какая-то свадьба.

Однако Мурава принялась по выражению коренных селян, запускать дым колечком. Казалось бы, Крин — девица безродная, и на свадьбе можно хорошо сэкономить. Но Мурава принялась приглашать гостей. Кудря — это понятно. Сын водяника Клаза; придёт время, сам водяником станет. Такого гостя каждому лестно заполучить. А что Кудря приглашение принял, то въедливые тётки и без помощи Паси знают, что парень неровно дышит к красотке Луре. Конечно, Луре всего пять, но возраст дело наживное, сегодня пять, а завтра все двенадцать. К тому же, история с золотым шлёндером у всех на слуху.

Зато чего ради приглашали Пухану, не мог сказать никто. Лекарка, правда, от приглашения отнекалась, сказав, что ей в чужой дом можно входить только для лечения, если там лежит трудный больной. А болтушке Пасе было впервые разрешено идти в гости. Оно и замечательно, Пася всё рассмотрит, разглядит да разведает, и общественное любопытство будет удовлетворено.

Увы вам, тётки и старухи! Впервые Пася не побежала от дома к дому рассказывать, что видала. Взрослеть, что ли, начала, или кто заколдовал девку.

Мурава несколько раз самолично бегала в лавку, но что она там покупала, Порш, верный клятве лавочника, не разглашал. Потом в лавку отправились Лура с Пасей. Этот поход был громогласен и у всех на виду. Второго золотого шлёндера у Луры не получилось, но и того, что выколдовалось, хватило, чтобы вызвать долгие разговоры. Девчонки заказали самое вкусное сладкое блюдо, что подаётся на праздниках во дворце барониссимуса. Заплатили три серебряных шлёндера. Все монетки Порш обнюхал и проверил ладонями. Все три были наколдованы Лурой. Пасины умения не простирались дальше убогого медного шлёндера.

Девчонкам повезло, что денег у них оказалось не так много, поскольку торты на кухне барониссимуса сооружались порой непредставимых размеров. А так они получили коробку, перевязанную розовой лентой, и, ухвативши с двух сторон за эту ленту, попёрли шикарный подарок к убогому дому. Никогда в селении не бывало такого количества роскошных городских изделий.

Никол, схоронившись за занавеской в отцовской лавке, на пену исходил от зависти и злобы. Облом, как есть. Кудрю, вон, пригласили, а его нет. А всё потому, что калека.

Отгремела тихая свадьба. Арчен и Крин поселились в крошечной, но вполне отдельной комнатке, пристроенной к бывшему сараю. Среди накупленных подарков был один, наколдованный непосредственно Муравой: маленькая, но исправно греющая печуша. Когда наступило прохладное осеннее время, Крин подолгу сидела, грея руки над печушей, и пекла на внутренней стеночке крохотулечные сдобные лепёшечки. Муку для готовки приходилось просить у Муравы, всё остальное наколдовывалось само по себе.

— Тут главное, — поясняла Крин, — самую каплюшечку мёда добавить.

— Мёда?! Где же ты такое чудо достанешь? Сахара ни одна ведунья наворожить не может, а ты говоришь — мёд!

— Мёд проще, чем сахар, — не уступала Крин. — Когда мы жили ещё свободными, у нас была пасека. Что такое мёд, я хорошо знаю, и уж одну капельку в тесто наколдовать могу.

В таких мирных заботах проходила зима. Пока не выпал снег, выдающий следы, Арчен с Кудрей, на этот раз без Крин и, тем более, без Паси, ходили по воду. Потом женщины собирали и топили снег. Зима, вообще, время, когда в селении много воды, а Клаз сидит без заработков.

Едва ударили холода, все смертоносные гады залегли в спячку. Арчен, вооружившись запретным мечом, пользуясь безопасностью, принялся ходить в запретную чащу. Вырубал подходящие жерди, затёсывал так, чтобы любопытный взгляд не мог определить, что здесь работало железо, потом стаскивал готовое жердьё к дому.

Поселяне жили немятежно, но раз в неделю собирались на совет почесать языками о том, о сём. Арчен на совет непременно приходил, хотя и понимал всю бессмысленность идущих там разговоров.

— Откройте глаза! — внушал он. — Городьба вокруг селения поветшала до невозможности. Не понять, где проход, а где дыра в заборе. Тепло придёт, городьба повалится, вся лесная нежить начнёт меж домов бродить.

— Так уж и повалится, — благодушно возражал вечный Арченов оппонент Геркон. — Поди, постоит ещё. Вечно тебе неймётся. Тебе надо, ты и чини. А то вздумал: то ему брёвна подай, теперь — жердьё.

— Я со своей стороны чиню, а вот с вашего конца на городьбу слёзно смотреть.

— Чинишь, вот и чини, а меня оставь в покое.

Говорят, беда пришла, когда не ждали, но на этот раз так не скажешь. Беду ждали, только что не напрашивали. Голодный после зимней спячки брюхоед прополз в селение через дыру в городьбе и на глазах Геркона заел Трайду — его жену. Вот крику было, вот жалоб! Этими жалобами всё селение можно было огородить.

— Арчен виноват, Арчен! — причитал безутешный вдовец. — Он знал, что так будет, но пальцем не шевельнул, чтобы Трайду спасти!

— Я городьбу правил, — надрывался Арчен, — а ты что делал?

— Видел я твою работу… Со своей стороны ты жёрдочку к жердочке прилаживал, а у меня хоть бы веточку воткнул.

— Твоя сторона, ты веточки и втыкай! — применял Арчен единственный довод, доступный оппоненту.

Наорались, ни к чему толком не пришли, а ограду так никто чинить и не стал. Геркону зачем? — его жена всё равно съедена, а другие понадеялись, что сытый брюхоед отсюда уползёт и их не тронет.

Между прочим, весна наступила что есть мочи. Даже в колдовской чаще всё зацвело, в том числе и такие цветочки, которым лучше бы не зацветать.

Вдоль самого тына, где он уцелел или был починен с осени, пышным ковром раззеленелась сныть. Но попробуй кинуть её в щи — не отплюёшься. Горечь, что у волчьего лыка. И так с любой травкой — колдовская чаща не для людей.

Но Пася, которая бегала всюду, и везде совала свой курносый носишко, выход из положения нашла. Сначала надо спуститься с откоса, тихонько, чтобы свои не заметили; врагов-то здесь не бывает, проскользнуть мимо Трофейной свалки и чуть ниже известкового ручья, куда приходилось ходить за водой с доброй тёткой Муравой, по весне вырастает масса замечательной травы. Самый лучший — дикий лук, но и щавель не хуже. Их в горшок бросить, такое варево получается, рядом с которым любой просто наколдованный супчик покажется пустой водицей. Но и собирать чудо-травку надо безо всякого колдовства, иначе вкус пропадает.

Щипать щавель занятие увлекательное, но и по сторонам поглядывать нужно, особенно если выбралась в места запретные не только для детей, но и для взрослых. Пася дело делала, но сама вполглаза поглядывала на спадающий в долину склон. И вовремя увидела ползущее по тягуну войско.

Солдаты шли спорым, походным шагом, но Пася летела стремглав, так что беговки на пятках дымились и грозили рассеяться прежде времени.

— Что скажу!.. — это уже называется не скажу, а проору на всё селение. — Война! Солдаты идут!

Обыватели мигом выстроились вдоль откоса. Война не такое дело, чтобы отлынивать или впусте болтать. За уклонение от битвы и свои могут так поддать, что будешь под откосом кости собирать.

— Ты поглянь, — раздались голоса. — Идут. Прямо как к себе домой.

— Как до рубежного камня доберутся, тут и будем гнать.

— А Палоша-то нету. Не пришёл на войну.

— Ничо, разберёмся. Может у него живот прихватило. Пухана скажет.

— Погляньте, мужики, у кого глаза острые, кто там впереди колонны вышагивает?

— Это, никак, железные болваны, вроде того, что Арчен раскурочил.

— А… Ну тогда Арчен пусть с ними и разбирается.

— Ты смотри, остановились. Не хотят под удар лезть. А железяки идут.

— Ну-ка, дружно!

— Пошли вон!

Идут, словно никакого заклятия на них не наложено. Не понимают железные дураки человеческого обращения.

— Арчен, что с ними делать-то?

— Как дойдут до красного камня, — зло ответил Арчен, скидывайте на них брёвна из заплота, а потом, прежде чем они поднимутся, спускайтесь и бейте их голыми руками. Небось, знаете, железо рукам волшебника поддаётся.

— Ну, ты сказанул! Где брёвна для заплота взять? Брёвен-то нету.

— Я их, что ли спёр? Кто их украл, тот пусть вас и выручает.

— Не, серьёзно, что делать-то?

— Делать надо было год назад. А сейчас вам остаётся прямо тут помирать или бежать в лес и помирать там.

Арчен повернулся к Крин, которая пришла вместе с ним, и прошептал в самое ухо:

— Беги к матери, быстро собирайтесь и уходите в лес, где у меня заимка сделана.

— А ты как же?

— Я приду попозже. Сначала погляжу, что здесь будет делаться. И ещё Кудрю надо выручать. Видишь, Кудри нет. Боюсь, как бы его отец не запер.

Крин убежала. Арчен попытался выворотить из земли обломок скалы, затем — другой. Наконец, один камень поддался его усилиям и покатился по склону. Големы легко уклонились от помехи.

Арчен оглянулся и увидел, что над кручей он остался один. Доблестные защитники селения разбежались кто куда. Там, где оказалось невозможно добыть победу колдовством, чародеи оказались попросту бессильны.

Арчен развернулся и побежал к дому водяника Клаза.

Впервые за много сотен лет враг ступил на земли селения.

Увидав, что над обрывом исчезла шеренга защитников, полезло на откос и основное войско. Пехотинцы в пузатых кирасах, с алебардами в руках… ох, сколько этого металла ржавеет в Трофейной свалке! Но теперь настал их час. Многие воины несли заранее зажжённые факела — излишняя предусмотрительность, потому что даже крытые соломой хижины были заговорены от огня и не желали загораться.

Обыватели чародейного селения разбегались, не выбирая пути, хотя большинство пряталось по домам, уверенные, что уж там их никто не достанет.

Первый дом, стоящий на пути гигантов, принадлежал Баруну, и был построен ещё его родителями. Надёжно построен, на века, что и позволяло толстяку целыми днями сидеть на завалинке и благодушно взирать на долину, простиравшуюся внизу. Казалось конца не будет немятежной жизни, но вдруг выросла как из ниоткуда высоченная фигура в отблесках воронёного металла. Боевой молот в одной руке, непредставимо длинный махайр в другой. Скрежет, скрип, мёртвый посверк пиропа, вставленного в глазницу. Голем шёл убивать.

— Пошёл вон! — заверещал Барун. — Я не воюю! У меня обед стынет!

С неожиданной ловкостью Барун вскочил и юркнул в дом. Голем совершил ещё два шага. Молот обрушился на резную красоту дверей. Голем шагнул внутрь.

— Куда прёшь, идол проклятущий? Шоб тебе ни дна, ни покрышки!

Это уже голос Каптины, жены Баруна и вечной, по его словам поварихи. Страшная штука, бабское проклятие, редкий маг сможет уклониться от него. А железному дураку до такого шума дела нет. Какое ему дно, какая покрышка? Будет железина двигаться, покуда действует в нём вложенная мастером механическая сила, а потом замрёт, и лишь драгоценный камень в глазнице станет манить случайного мародёра.

А пока из дома донеслись два мокрых хлюпающих удара, и голем показался снаружи. С молота часто капало красное, не то стылая кровь, не то горячий борщ.

Не дружи с соседом, дружи через соседа. Барун и Хель соседи, потому и враги. А голем на их долю достался один.

Хель, красный от натуги, волочёт на плечах бревно, то самое, с меткой, что когда-то выдал для строительства заплота, а ночью прибрал назад.

— Стойте! Вот бревно, я несу!

Кому нужно сейчас это бревно? Раньше надо было думать, не весной, а осенью.

Легко взлетает стальной молот, бревно мягко падает на то, что только что было Хелем и, разумеется, никуда не катится. Куда катиться на ровном месте?

В доме ругательница Мая дрожит, зарывшись в какую-то рухлядь. Куда девалось хвалёное умение выкрикивать проклятия? Страх перехватил горло, ни звука не вылетает наружу. Одна мысль: скрыться, стать незаметной. А толку? Не сейчас, так чуть погодя, найдут и распластают, словно покупного ягнёнка на разделочной доске.

Дом Палоша, того самого, что не пришёл на битву, вызвав неудовольствие сельчан. Дверь распахнута, внутри тишина. Голем без тени сомнения, которого он не может испытывать, шагает внутрь. Свист клинка сливается с ударом молота по мягкому. В следующее мгновение голем спиной вперёд вылетает из хижины. Неспешно поднимается и вновь пытается войти. На этот раз вылетает ещё быстрей.

Трое других големов, оказавшихся поблизости, неторопливо подошли на помощь собрату.

Они не стали соваться в двери, а принялись каждый со своей стороны лупить кувалдами в стены домика.

Дом был ладненький, из тех, что могут стоять и стоять, но варварских ударов он не выдержал. Через три минуты стены расселись, и крыша рухнула. Среди обломков обнаружилось чёрное извивистое тело, покрытое плотной чешуёй. Брюхоед, тот самый, что загрыз Трайду, теперь приполз и выел всю семью Палоша: самого хозяина, его жену и дочку.

Весна, после спячки жрать хочется нестерпимо, а всё проглоченное немедленно пролетает насквозь, обращаясь в жидкий кал. Наконец брюхоед слопал столько, что смог остановиться, предавшись блаженному отдыху. И как раз в это время на него напали неживые железяки. Брюхоеду достало сообразительности не пускать в ход зубы против несъедобных противников, а поскольку они бежать не желали, брюхоед принялся отступать сам. Упругое тело свивалось в узел, резко распрямлялось, хвост хлестал, сбивая големов с ног, но те поднимались и продолжали лупить, не выбирая оружие, то молотами, которые, кажется не причиняли монстру никакого вреда, то взмахивая кривыми клинками.

Лезвия рассекали бронированную плоть, наружу выступала жёлтая, похожая на гной, кровь.

Казалось бы хищный червяк уже изрублен в кашу, но брюхоед продолжал куда-то ползти, тугое туловище то свивалось в клубок, то распрямлялось, вслепую нанося удары хвостом.

Големы больше не совались под эти удары, которые могли повредить сочления ног, и не пытались остановить движения брюхоеда. Они двигались на некотором от монстра расстоянии, методично взмахивая клинками, так что наружу из изрубленного тела уже ползли какие-то внутренности. Когда-нибудь бездушные машины заколотили бы монстра, прекратив его трепыхания, но с этой стороны селения тоже была яма, в которой собиралась вода для всяческих нужд. Сейчас яма была переполнена талой водой, которая не успела зацвести и казалась относительно чистой. Туда и плюхнулись истерзанные останки брюхоеда. Они сразу пошли на дно, либо ещё живой брюхоед пал на дно и затаился там. Вода мгновенно помутнела, став небывало грязной, по ней поплыли невнятные ошмётки. Кто скажет, сдохнет ли бронированный червяк в яме, окончательно отравив воду или отлежится на дне и когда-нибудь выползет, опасный, как никогда.

Големы постояли около ямы, бесцельно потыркали мечами в воду и отправились дальше проверять уже погибшее селение. Теперь перед ними возвышался самый огромный дом в округе, выстроенный в два разряда из неохватных брёвен, каких никому в селении уже не наколдовать. Дом был выстроен прадедом нынешнего водяника и с тех пор непрестанно улучшался. Тяжёлые запертые ворота и сбоку скромная калитка для смиренных покупателей родниковой воды.

Дом стоит на небольшом пригорочке, а во дворе внизу со всем бережением обустроена криница, на дне которой бьёт родник.

Пара мощных ударов, и ворота, навешенные на точёных журавелях, слетают прочь.

Во дворе, словно пытаясь заслонить собой источник, стоит Клаз.

— Прочь отсюда! Вы не смеете касаться животворной влаги!

Будь нападающие людьми, а хоть бы и магами, их бы смело словно непрочно вбитую палку от меткого броска. Своё колдовство всегда сильней пришлого. Но тут не было никакого колдовства, одно только железо. Хрястко ударил молот, изувеченный труп полетел в воду. Мутное пятно расплылось вокруг раздробленной головы.

— Кла-аз!.. — растрёпанная Галахья, вместо того, чтобы бежать и прятаться, как положено примерной колдунье, кинулась к мужу. Бездушные железяки не способны оценить порыв женщины; взмах молота, и второе тело окрасило кровью питьевую воду.

В одной из дальних комнат сидел запертый и накрепко заговорённый отцом Кудря. Он мог лишь догадываться, что происходит за крепкими стенами и сжимать от бессилия кулаки. И вдруг словно удар потряс его чувства. Собственно это и был удар, тот, что расколол голову Клаза. В то же мгновение исчезли все отцовские заклятья, Кудря почувствовал себя полным хозяином семейного богатства и распорядился им быстро и решительно. Дом, которым гордились поколения водяников, покачнулся и рухнул на четвёрку големов.

Такого удара не мог бы нанести даже весь штабель собранных год назад брёвен. Все четверо големов были сбиты с ног, а двое ноги сломали и теперь корчились среди рухнувших стволов, чем-то напоминая своего недавнего противника — брюхоеда.

Кудря выпрыгнул из рушащегося дома через окно с той стороны, где не было падающих брёвен. Рассказы Арчена не прошли даром, как ломать железо голыми руками, Кудря знал. Вовсе не обязательно было отрывать голему руку, достаточно смять сустав. Кудря вырвал молот из обездвиженной руки и смаху опустил его, погасив хрустальный блеск в глазнице одного из встающих големов.

Дальше было уже не так просто. Мальчишек-волшебников никто не учил рубиться, особенно одному против нескольких противников. Наверное надо было нападать на того голема, что сумел встать, пока груда брёвен мешала ему ходить, но Кудря кинулся на покалеченного голема, просто потому, что тот был ближе. Его Кудря разбил вдребезги, после чего обнаружил, что остался наедине с целым и уже изготовившимся к сражению големом.

Кудря попятился и неожиданно упал. Он совсем забыл про самого первого голема. Тот валялся с переломанными ногами, одна рука была оторвана, драгоценный глаз отлетел куда-то в кучу мусора, но это ничуть не мешало бесчувственному механизму вслепую хлестать уцелевшей рукой, в которой был зажат изогнутый махайр. Случилось так, что он зацепил самым остриём ногу Кудри. Остаётся благодарить судьбу, что нога вовсе не была отрублена. Кудря отползал, отмахиваясь молотом, но поединок можно было считать законченным. Был Кудря — нет Кудри.

Но этого последнего шага целый голем сделать не сумел. За спиной у него появился Арчен.

У Арчена не было никакого оружия, но оно ему и не понадобилось. Одним прыжком Арчен вскочил на спину голему. Железный болван мог как угодно размахивать оружием, но достать собственную спину ему не удавалось.

Рука колдуна, прошедшего выучку у кузнеца, может делать с железом что угодно. Миг — и жёлтый топаз вылетел из глазницы. Ещё мгновение, суставы обеих рук перестали гнуться. Арчен спрыгнул на землю, в три приёма разобрал колено, которое только что выдержало удар сыплющихся брёвен. Голем упал. В нём ещё что-то шевелилось, но никакой опасности эти движения не представляли.

Арчен оттащил Кудрю от последнего ещё шевелящегося голема. Туго перебинтовал рассечённую ногу обрывком рубахи. Вот, где пригодились уроки ворчливой Каськи, бинтовавшей ему грудь!

— Не возись, — слабо сказал Кудря. — Я всё равно, идти не смогу.

— Значит, поедешь, — откликнулся Арчен. — Что я тебя на загривке не стащу? Только оружием надо разжиться. Уцелевшие големы дальше прошли, а здесь уже латники шастают. Боюсь, как бы от них не пришлось отбиваться.

Арчен допревратил последнего голема в груду неподвижного металла, вырвал махайр, которым был ранен Кудря.

— Куда тебе такая громада? Им и взмахнуть неловко.

— Сделаем по руке. Смотри, как надо.

Сталь, покорная пальцам волшебника, размягчела. Обрезанный конец меча со звоном упал на землю.

Укоротив клинок на три ладони, Арчен принялся формировать остриё и наводить заточку, проводя вдоль лезвия двумя пальцами.

— Да ну, — проговорил Кудря. — Я так мальчишкой ковыряльник точил.

— А железо, что, хуже? Подсаживайся ко мне на спину, только держись крепче.

Бежать с человеком на спине почти невозможно. Мигом собьёшь дыхание и упадёшь без сил. Можно лишь упорно идти, не медленно, но и не слишком быстро, как ходят по тягуну, который не любит торопливых.

— Зря ты меня тащишь, — бормотал Кудря слабым голосом. — Колдуны не помогают друг другу…

— Значит, я плохой колдун. Я родился в долине.

— А я здешний, и права на жизнь у меня нет. Оставь меня, не мучайся. Я ведь плохой, как и все остальные колдуны.

— Чем это ты плохой? — одышливо спросил Арчен.

— Глаза завидущие. Я всю жизнь тебе завидовал.

— Чему? — Арчен так удивился, что сбился с шага. — У тебя всё было, ты ни в чём отказа не знал, чистой воды — хоть залейся. Чему ты мог завидовать?

— Луре. Когда ты шёл с ней за руку, у меня всё внутри переворачивалось.

— Тоже, нашёл о чём страдать. Вот зимой мы в шалаше греемся. Женщины по хозяйству колдуют, а я с Луркой болтаю. Так у неё сколько раз оговорка бывала, что она называла меня Кудрей. Так-то говорит со мной, а думает о тебе. Не боись, нагуляешься ещё со своей Лурой… Оп-а!..

Арчен остановился. Из-за разбитого дома, кажется, это был дом Палса, вышли солдаты. Пятеро и даже шестеро, но шестой был не с алебардой, а с коротким мечом, и вместо доспехов на нём красовалась лиловая сутана.

— Вот они! — скомандовал лиловый. — Брать живыми!

— Разохотились! — прошипел Арчен, собираясь с духом. Кудря, которому только что было худо, также ожил, и они в две глотки рыкнули: — Вон отсюда!

Жаль, что здесь не было никакого склона, и нельзя было полюбоваться, как покатился противник. Хотя ломать руки-ноги было негде, солдат отбросило на несколько шагов и опрокинуло на каменистую землю.

Арчен, надеясь, что Кудря удержится на спине, рванулся вперёд и рубанул лилового. Махайр заскрежетал по металлу; под сутаной оказалась поддета кольчуга. Не тратя времени на новый замах, Арчен ткнул упавшего в лицо. Оконечность кривого махайра заточена обоюдоостро и бьёт не хуже копья. Не взглянув, что стало с мирским лицом духовного лица, Арчен обратился к пятерым опрокинутым ландскнехтам:

— Вы всё поняли или хотите ещё?

Воины поняли всё. Побросав мешающиё алебарды, они кинулись бежать. Арчен поспешил в другую сторону.

Откуда-то ещё доносились крики, треск ломаемого дерева. Спасать там было некого, оставалось как можно быстрее покинуть гибнущее селение.

Наружу выбрались через одну из прорех, которую не успел заделать Арчен.

Ноги уже плохо держали Арчена. Рывок, когда он гнал алебардщиков, окончательно вымотал его. Опираться на клинок, как на трость было невозможно, на совесть заточенное остриё глубоко вонзалось во влажную землю. Откуда такая мокреть на горном склоне? Не топь и не трясина, но вполне ощутимая гниющая болотина. Не иначе существует какая-то нечеловеческая магия, не позволяющая воде скатываться в долину. Многие поколения колдунов не смогли, а может, и не слишком хотели, разобраться в сути этой магии и всего лишь озвучили запрет появляться в заклятом лесу. Запрет нарушался многими, хотя некоторые не успевали раскаяться в своеволии.

— А ведь я ни разу в жизни не ходил в заколдованный лес, — слабым голосом произнёс Кудря.

— Ты и сейчас не идёшь. Я тебя на загорбке тащу. Ничего, уже близко.

Сухая прогалинка, какие в лесу встречались довольно часто, была огорожена вбитыми и заговорёнными жердинками. Этакое подобие селения на один шалашик.

Арчен хотел постучать по колышку, но из шалаша уже выскочило всё его население: Мурава, Крин и, впереди всех — Лура.

Любая колдунья всегда немножко лекарка. Мурава отмочила неловкую повязку, сделанную Арченом, стянула края раны, стребовала у Крин каплю мёда. Кровотечение, вновь было начавшееся, остановила, прочитав неслышное заклинание.

— Эх, ещё бы повязку не из льняной рединки, а шёлковую, он бы у нас через два дня прыгать начал. Но, чего нет, того нет.

— Есть.

Сзади стояла Лура и на вытянутых руках протягивала юбку из драгоценного пёрл-шифона.

— Ведь это, говорят, шёлк, к тому же самый лучший.

— Но Лурочка…

— Ничего. Платье купим новое, а нового Кудрю купить негде.

На обработку раны была истрачена почти вся вода, что принесли с собой женщины.

— Не беда, — сказала Крин. — Мы с Лурой нагадаем арбуз. Он сочный, так что обойдёмся без воды.

Арчен сидел, морщил лоб. Положение складывалось нехорошее. Вечером можно обойтись арбузом, но завтра Кудре надо будет делать перевязку, а тут соком не обойдёшься, сок в ране забродит, а это значит — горячка и смерть. Значит, нужна чистая вода.

Несколько минут Арчен потратил, чтобы из старой куртки сделать портупею для махайра, затем выбрался из шалаша.

— Ты куда? — спросила Мурава.

— У нас не осталось воды. Пока не стемнело, я пройду через лес, ну а дальше — дорога знакомая. Вёдра дома остались?

— Дома. Только ты, пожалуйста, осторожнее.

— Знаю. Но без воды тоже никак.

Арчен ушёл, а Мурава сидела, прислушиваясь к ночнеющему лесу. Быстро стемнело, в шалаше холодным зелёным светом разгорелась зачарованная гнилушка. Такие светили во всех домах погибшего селения. Свет просачивался сквозь непрочный настил из веток, и был хорошо виден лесным тварям, но шалаш был надёжно защищён воткнутыми в землю хворостинами. Почему — неизвестно. Колдунам в таких вещах разбираться недосуг, а остальным не по разуму.

Прошло, наверное, полчаса, когда снаружи раздался стук по деревяшке.

Арчен вернулся! Мурава вскочила, со светцом в руке выбралась из шалаша и лишь здесь услышала:

— Тётя Мурава, выдь на минуту! Чо скажу!..

— Пася, что ты тут делаешь? Тебя же заедят ночью в лесу! Живо заходи сюда!

Мурава открыла проход, втащила Пасю внутрь защитного круга. Девочка была одета не для путешествий по зачарованному лесу. Ветхое платьишко, на ногах ошмётки развалившихся беговок, а на шее стальной рабский ошейник, когда-то снятый с Крин и подобранный Пасей возле источника.

— Как же ты сюда добралась, девочка?

— Тётя Мурава, чо скажу! — произнесла Пася и заплакала, не выдержав тяжести новостей. — Солдаты маму убили!

Глава 15

Барониссимус Вальдхальм был неплохим тактиком. Он понимал, что засевшие на горе чародеи могут перемолоть всю его армию, потому не торопился бросать на штурм гвардию и другие элитные части. Иное дело крестоносцы или наёмники, набранные в чужих землях — этих не жалко.

На этот раз наёмники укрывшись за спинами железных големов, сумели ворваться в непокорное селение. И там уже не встретили никакого сопротивления. Гвардия и другие элитные части в селение так и не вошли. Нечего им там было делать. Колдуны, если кто из них остался в живых, попрятались по подвалам и укроминам. Наёмникам было приказано выискивать их и отправлять в столицу для казни. Хотя колдуна, если он зарылся куда-то, найти не так просто. Вот как пить захочет, и за водой пойдёт, тут его и брать надо.

Сжечь деревню не получилось, наколдованное дерево не горит. Грабить в брошенных домах было нечего. Одно название, что жили здесь чародеи, но никаких сокровищ скоплено ими не было. Так сказать, за ненадобностью. Единственное, что оставалось: выковыривать самоцветные глаза у големов, потерявших на второй день способность двигаться.

Из нижней усадьбы прислали рабов, разбирать те дома, что уцелели, и спускать брёвна вниз. В чью-то умную голову пришла мысль что негноимые и несгораемые брёвна могут стоит немалых денег. Увы, продать не удалось ни единого ствола. Брёвна, с великим трудом спущенные вниз, в тот же день рассыпались трухой. Доход принёс лишь разбор Трофейной свалки. Кое что из найденного там оружия, можно было восстановить, остальное пустить в переплавку.

Как и следовало ожидать, максимум потерь пришёлся на первый день. К сожалению, погиб преподобный Папус, который по благословению архиепископа направлялся в логово колдунов, отбирать нераскаянных грешников для публичной казни. На него напало чудовище о двух головах и с кривым ятаганом в одной из рук. Оно зарубило почтенного Папуса, а охранников покидало с горы. Алебардщикам предъявили для опознания самый полный бестиарий из библиотеки Барониссимуса, но такого зверя в бестиарии не нашлось. Пришлось дополнять справочник неведомым прежде монстром, названным «Китоврас двухголовый».

По одному солдаты отучились ходить сразу и решительно. Пятеро солдат прочёсывали местность вдоль ограды и услышали дикий вопль со стороны леса. Не ожидая сопротивления, они ринулись на помощь, хотя крик уже прекратился. Но найти того, кто кричал, они успели, хотя и не целиком, а только его ноги, торчащие из пасти бородавчатого страшилища.

Кто-то потом говорил, что ноги ещё дрыгались, другие в этом сомневались, но все вместе дружно ударили алебардами. Чащобный жаб, а это был он, забулькал и попятился, но жертву не выпустил. Будь пасть свободна, он бы в несколько ядовитых плевков расправился бы с нападавшими, а так мог только отступать, теряя лапы и другие необязательные органы. Умел бы жаб хоть немного соображать, он бы удивился происходящему: никто и никогда на него не нападал, всегда ел только он. Теперь было некуда деваться от настырных алебард. Передние лапы оказались отрублены, пятиться жаб не мог, отрыгнуть полупроглоченного солдата, чтобы расплеваться с остальными, заняло бы слишком много времени, и вообще, бросать недоеденное — не в правилах чащобного жаба. Оставалось прыгать вперёд, что жаб и сделал. Бросок оказался удачным, один из ландскнехтов был сбит с ног и придавлен тяжёлой тушей.

Четверо оставшихся доказали, что они недаром служат в одном отряде. Двое разом навалились на древки алебард, стараясь остановить жаба, а двое других ухватили своего товарища под мышки и выдернули на свободу. После чего, лишившись мужества, солдаты сыграли ретираду, унеся раненого и оставив заглоченного солдата в брюхе чащобного жаба.

Солдат, придавленный жабовой тушей, тем же вечером скончался. На нём не было ран, но гнойная кровь чащобного чудища оказалась ядовитой.

Были ещё потери в войсках, но лес не любит выдавать свои тайны, и об этих трагедиях сведений нет.

Своих солдат Томас Шип держал в кулаке и не позволял им расползаться кто куда. Шли кучно, смотрели зорко.

— Герр Томас, тут опять та же девчонка объявилась. Что она тут делает?

— Шарится, что ещё. Какое тебе дело до девчонки?

— Пришибить бы её. Она хоть и малая, а может, уже бесовка. От них всего можно ожидать.

— Сам ты бесовка. Глянь, у неё рабский ошейник надет, значит, нечистью девчонка быть не может. Она из нижних, их сюда много нахлынуло, но почти все, ожегшись, пятки смазали. А эта осталась. Пусть шарится, всё равно ничего не найдёт. А вот эту халупу надо проверить. Может, там, кто засел.

Первый же удар снёс щелястую дверь. В проёме показалась Пухана. Вид у неё был самый ведьмовской.

— Чего ломитесь? Двери открывать не обучены? Не заперто.

— Вот эту надо живьём в город доставить, святошам на развлечение. Но сначала, скажи, бабка, где вы воду берёте? Пить охота, мочи нет, а в домах всё как пересохло.

— Я лекарка, а не водоноша. Вода вон там, увидите, самый большой дом, а во дворе у него источник. Только водяник там жадный, платить придётся, дороже пива.

— Были мы там. Вода там поганая, пить нельзя. В кринице два трупака плавают.

— Я их туда не бросала.

— Мы тоже. Это кто-то до нас постарался. Там махаловка была — будь здоров. Четыре голема вдребезги разбитые валяются.

— Да уж, — протянула Пухана, не зная, что сказать.

— Ничо… — объявил командир, вдруг ударившийся в воспоминания. — Кто бы там ни бушевал, найдём на него управу. И не таких били. Помню, в Миченице, городок такой был, еретиков поразвелось, ворожеев всяких. Налоги платить перестали. Так нас послали их усмирять. Вот было веселье! Главное, там было, чем поживиться. Не то, что здесь, где вся возня идёт исключительно ради интереса. Да и народа здесь мало, некого ножичком пощекотать. Там мы не старались еретиков на суд тащить, их прямо на месте кончали.

Солдаты стояли со скучающим видом. Не впервой им было слушать воспоминания седоусого командира. А вот Пухана, у которой уже был готов план, как утечь от конвоиров, пока её будут тащить вниз на расправу, слушая вражеского командира, заледенела. В памяти разом всплыло, что она старалась забыть последние двадцать лет: горящие дома Миченице, хохот пьяных ландскнехтов, кровь и отчаянный крик матери: «Хана, беги! В горы беги, там не достанут!»

Оказывается, кто-то из тех убийц ещё жив и даже сладостно вспоминает былое.

— Вы, кажется, воду хотели найти, — напомнила Пухана.

— Да, конечно. Веди, давай.

— Есть секретный источник, только он за границей селения, в лесу.

— Плевать. Ты, давай, веди. Да смотри, чтобы колодец был чистым.

— Об этом не беспокойтесь, — проскрипела лекарка.

Странное чувство владело Пуханой. О таком мечталось ей часто и до боли зримо, и теперь казалось, что она видит очередной сон. Всю жизнь она лечила людей, получая в ответ серебряные шлёндеры и обидное прозвище злой ведьмы. Теперь пришла пора попробовать на вкус, каково это, быть ведьмой.

— Вот источник. Осторожнее топайте по берегам, вода может замутиться.

Год назад Пухана ходила смотреть, что устроил в лесу Арчен; лекарке надо знать такие вещи, и теперь она чувствовала себя уверено.

— Чего это, лес гнилой, а вода такая чистая? — усомнился Томас Шип.

— Говорю же, секретный источник.

Томас Шип в сомнении пожевал губами, зачерпнул в шлем воды и отхлебнул немного.

— Вроде, ничего.

Остальные ландскнехты принялись зачёрпывать воду и пить большими глотками. Они ещё ничего не чувствовали, но опытный взгляд лекарки, ступившей на путь ведьмы, видел признаки отравления.

— А ведь я тоже помню взятие Миченице. Мне было пятнадцать лет, но я считалась хорошей лекаркой, и потому меня должны были сжечь.

— Чего?.. — вряд ли Томас Шип понял, что сказала Пухана. Он просто оглянулся и обнаружил, что ни один из его солдат не стоит на ногах. Одни лежали ниц, слабо подёргиваясь, кто-то раскачивался на четвереньках, пытаясь кричать, но разбухший чёрный язык забивал глотку, лишь из носа текла слизь. Каждый явно умирал, но ни один не мог даже простонать погромче. Только сам командир, хлебнувший всего один глоток яда, ещё стоял на ногах, хотя и его конец был близок.

— Ведьма, отравила! — прохрипел Томас Шип.

Пухана проворно отпрыгнула в сторону.

— А ты думал, я всё забуду и прощу, покорно пойду, когда вы поведёте меня на костёр? Нет уж. Твои помощнички уже сдохли, и ты подыхай следом. Неважно, что мало выпил, от белой ртути противоядия нет.

— Тварь! — Шип попытался броситься на ведьму, но ноги не слушались его. Понимая, что сейчас он упадёт, Шип сделал последнее, что мог: метнул алебарду словно это лёгкий дротик. Оттянутый наподобие копья наконечник ударил в живот. Пухана и её противник упали одновременно.

— Мама! — из-за деревьев выскочила Пася, бросилась к матери.

— Беги! — прохрипела Пухана. — К тёте Мураве беги, она поможет…

Давно ли подобный приказ слышала сама Пухана… Любит жизнь повторяться раз за разом.

Глава 16

Лавку Порша грабители долго обходили стороной. Дом был облазан и, как всегда, ничего ценного не было найдено. Одежда, вроде бы неплохая, попав в чужие руки, немедленно расползалась. Хуже нет занятия, чем грабить колдунов. А лавка — одноэтажное серое строение, долго не привлекало внимания. Наконец, трое наёмников ткнулись в незапертые двери.

Порш, кланяясь, вышел им навстречу.

— Приветствую господ покупателей. В нашей лавке вы можете получить всё, что только пожелает душа. Всё, что угодно за ваши деньги.

— Во! — сказал первый из грабителей. — Тут, никак, торговлишка идёт. Ну-ка, что у тебя на полках?

— Соль. Расфасована по одной щепотке в пакетике. Что делать, народ тут живёт небогатый. Берут редко и по малу.

— Касса где? — перебил бандит.

— Денежный ящик — вот, — с готовностью показал Порш. — У нас всё честно. Вы нож-то уберите, ящик не заперт.

Мародёр заглянул в ящик, потом перевернул его и потряс. Ящик упорно оставался пустым.

С кривой усмешкой мародёр оттолкнул Порша, прошёл в подсобку, оглядел пустые полки, сунулся в ларь, где тоже ничего не было.

— Что ж ты, сука, врал, будто у тебя есть, что угодно?

— У вас нет денег, у меня — товара. Я же сказал: что угодно за ваши деньги.

— У меня денег — во! — объявил ландскнехт, хлопнув по тугому кошельку, висящему на поясе.

— Что вам угодно, сударь, и на какую сумму.

— Пива! — громогласно объявил сударь, повертев перед носом Порша серебряным шлёндером.

— Бросайте монету в денежный ящик и получайте ваше пиво.

— Понятно! Фокус-покус. Раз-два-три! Денег нет, пиво кончилось. Только учти, я тоже умею фокус-покус. Раз-два-три! У меня ножик есть, у тебя требухи нет.

— Я всё понял. Угодно пива, платите деньги.

— Эх, кто-то сейчас напьётся! — наёмник вытащил нож, вытер его о штаны, затем бросил шлёндер в денежный ящик.

— Ваша покупка, сударь!

Порш, не закрывая двери, прошёл в подсобку, на глазах у покупателя открыл ларь и достал оттуда три кружки пива и блюдце с сухариками на сдачу.

— Хо! — воскликнул покупатель и присосался к кружке, пока полностью её не осушил. — Отличное пиво! И цена божеская. В пивнушке «У ворот» Марлюк за серебряный шлёндер две кружки даёт.

— Я лишку не беру, — постно произнёс Порш, умолчав, что на цены он никак не может влиять.

— А ну-ка — мне! — объявил второй ландскнехт, извлекая из глубин гульфика серебряный шлёндер.

Пиво и греночки явились немедленно.

— Кайф! — третий воин потянулся за одной из купленных кружек и тут же получил по рукам.

— Пей на свои.

— Братцы, вы же знаете, я вчера в кости продулся до последнего шлёндера.

— И поэтому мы должны тебя поить? Нет уж, играл на свои и пей на свои.

Безденежный налётчик подошёл к кассе, открыл ящик, перевернул и постучал по дну.

— Где деньги? Туда только что на моих глазах бросили два серебряных шлёндера. Где они?

— Там, где прежде было пиво, — с готовностью ответил Порш.

— Дурить меня вздумал, издеваешься, проклятый колдун. А я тебя сейчас свяжу и потащу в город. Эх, полюбуюсь, как тебя жечь станут!

— Прежде всего, я не колдун, — спокойно соврал Порш. — Эй, Никол, ну-ка ползи сюда, нечего за занавеской ховаться.

Никол нехотя вышел из-за ширмы.

— Глядите! — возгласил Порш. — Если бы я был колдуном, неужели бы мой сын хромал на костылях? Уж я бы наколдовал ему здоровье.

Никол злобно глянул на папашу и, не сказав ни слова, убрался за ширму.

— Думаешь, твоя болтовня тебе поможет? Церковный суд всё равно отправит тебя на костёр. И сыночка твоего тоже.

— Сколько переживаний из-за кружки пива! Мне даже жаль тебя. Согласен, меня отправят в трибунал, а ты останешься здесь и будешь объяснять своим товарищам, почему они должны сидеть без пива и других приятных вещей. Лавка без лавочника работать не сможет.

Наёмник произнёс энергичную фразу на непонятном языке и выбежал из лавки.

В скором времени весь отряд знал, что у Порша можно купить пиво. А поскольку вода во флягах давно кончилась, то торговля в лавке шла бойко.

— Это разве пиво? — говорил длинноусый наёмник, прихлёбывая скверный по его мнению, напиток. — На Западе вообще пиво варить не умеют. Вот в Нихне, там пиво! И подают к нему копчёную ящерицу или угря.

— Желание клиента — закон! — объявил Порш. — Но боюсь, это будет дорого, особенно копчёная ящерица.

— Неважно, тащи!

— Народ сгрудился смотреть копчёную ящерицу. Потом объявился командир отряда, который потребовал бутылку непродажного скайского вина из подвалов великого барониссимуса. Пока Порш исполнял хитрый заказ, солдаты притащили из дома несколько табуретов и большой стол. Лавка на глазах стала превращаться в таверну.

Порш понимал, что этой ночью ему отдыхать не придётся, а скорей всего и следующей ночью и, так далее… пока у захватчиков не кончатся жалованные шлёндеры, что случится довольно скоро. Как поведут себя безденежные солдаты, Порш предпочитал не загадывать.

Глава 17

Гексон Чуб, неудачливый игрок в кости рыскал в поисках хотя бы одного серебряного шлёндера. Никто из однополчан ссудить его не хотел, даже с обещанием вернуть долг вдвое. Да хоть бы и вдесятеро, все знали, что Гексон долгов не возвращает.

Обдумав всё как следует, Гексон сообразил, что есть ещё парнишка на костылях, у которого, должно быть, можно разжиться монетой-другой.

Гексон проскользнул за ширму, где прятался Никол, завёл разговор. Никол, недовольный шумом, что учинили покупатели, сидел смурной, а когда Чуб деликатно намекнул на возможность ссуды, лицо Никола стало таким скучным, что Чуб поспешил сменить тему.

— Парень, ты глянь, какая у меня куртка! Мне её под кирасу не надеть, а то бы ей и вовсе цены не было. Я тебе её по дружбе за десять шлёндеров отдам.

— Медных? — поинтересовался Никол.

— Ну, ты шутник! За такую вещь медью платить…

— У меня кожаных курток четыре штуки.

— Так они, небось, здешние, колдовские. Их в руки взять не успеваешь, они расползаются. Одна видимость. За пределы вашей деревни не вынесешь.

— Это внизу они расползаются. Мне туда и не дойти. А здесь мне твоя куртка не нужна.

— Что, в таком случае, тебе нужно?

Никол задумался, придирчиво оглядывая собеседника, потом ответил:

— Твой нож я бы, пожалуй, за один серебряный шлёндер взял.

— Ты, всё-таки, шутник! Такой нож, знаешь, сколько стоит?

— Неделю назад он ничего не стоил. Можно было покопаться на свалке и найти десяток таких ножей.

— Что же ты не покопался?

— А колдуны? У них с этим строго. Узнают, что ходил на свалку или в лес, мигом с откоса спустят. Это нынче у нас свобода, колдунов не осталось. А прежде за нож головы бы не сносил.

— А на поясе что у тебя? Скажешь, не нож?

— Это так, ковыряльник. Им и резать нельзя. Их носят для красоты.

— А у меня нож отличный. Кинжал. Он нигде не расползётся. За пять шлёндеров берёшь?

Торговаться можно было долго, но у Никола времени было сколько угодно, а Гексон слышал, как Порш объявил, что торговля продолжается лишь до захода солнца, поскольку с наступлением темноты из чащи выползают дьявольские чудища, которые не преминут влезть в раскрытые двери лавки. Солдаты было заорали, что мы тут запрёмся и будем пить до утра. Но Порш резонно объявил, что если в лавке идёт торговля, то двери будут открыты для всех, в том числе для чащобного жаба, с которым солдаты уже встречались и пёстрой манявки, о которой никто толком ничего не знал.

Беда с этими колдовскими штучками. Никогда не знаешь, что правда, а что лавочник придумал.

Время поджимало, и Гексон Чуб продал кинжал за два серебряных шлёндера и красивый, но совершенно бесполезный ковыряльник в придачу.

Оставшись один Никол долго рассматривал нож, пробовал на пальце остриё. По губам его бродила улыбка. Давненько Николу не приходилось улыбаться.

Нескоро смолкли в лавке разговоры в подпитии, и Порш, наложив засов на дверь, заглянул за ширму, где скрывался Никол.

— Кажись, всё на сегодня. Иди ужинать.

За сегодняшний день лавка принесла столько дохода, сколько и за месяц не очищается. Казалось, можно устроить праздничное застолье, но Порш не считал нужным тратить нажитое на ублажение желудка. Сам Порш, как и подавляющее большинство мужчин, ничего толкового в плане еды наколдовать не мог, и вынужден был покупать у себя самого даже не провизию, а готовые кушания, что выходило гораздо дороже. Поэтому он старался обойтись тем, что подешевле.

Сегодня, как обычно, была просяная каша, сдобренная конопляным маслом.

В лавке царил разгром. Притащенный из дома стол залит пивом, заставлен грязными кружками, высокими стаканами из-под пива нихинского, тарелками, на которых подавались закуски.

За посуду не было заплачено ни шлёндера, поэтому к утру она исчезнет, и владельцу останется только протереть стол, но покуда в лавке, обратившейся в корчму, стоял полный разгром.

Пока Порш доставал из ларя миски с горячей кашей, Никол притянул к себе тарелку с недогрызенной ящерицей и принялся объедать кости, на которых ещё что-то осталось.

— Ты что? — гневно вопросил лавочник, — вздумал подъедать чужие отбросы, да ещё такую несъедобную гадость, какой лакомятся дикари?

— Жрать хочу! — огрызнулся Никол, — а от тебя кроме пустой каши ничего не дождёшься. Вот сдохнешь, стану я лавочником, и буду кормиться как следует.

— Замаешься ждать. Лавочник я, и этим всё сказано.

— Был ты, да весь вышел! — Никол выхватил нож и неумело, но зло ткнул отца в живот.

Гексон Чуб не солгал, нож был заточен на славу. Порш упал. Он был жив и пытался подняться, но рана не давала ему разогнуться.

— Вот я и лавочник… буду через минуту, — произнёс Никол, поигрывая ножом и примериваясь, куда ударить в следующий раз.

— Дураком ты родился, Николка, дураком и помрёшь, — прохрипел Порш. — Лавка это не денежный ящик, не прилавок, и не товарный ларь. Лавка это человек, который стоит за прилавком и всё одушевляет. А ты не лавочник, ты хапуга, которого признал только денежный ящик. А больше у тебя ничего не получится. Тебя и проклинать противно, сам помрёшь.

— Врёшь! — завопил Никол, вслепую нанося удары ножом. — Я!.. Мне!.. Я лавочник! Моё!

Припадок длился долго, но наконец, иссяк и он. Никол глянул осмысленным взором.

В лавке царил прежний разгром, прибавилось только две миски остывшей каши на столе и тело Порша в луже крови на полу. И эти добавления никуда не денутся с приходом утра.

Никол уселся на табурет и принялся быстро есть кашу. Опростав обе миски, перевёл взгляд на тело отца. Лицо покойника было мрачным, словно он собирался снять со стены плеть и обучить сына, как следует себя вести со старшими.

Никол не испытывал ни стыда, ни раскаяния, слишком часто и сладострастно он представлял эту минуту. Но труп надо куда-то девать. Утром в лавку вломятся солдаты, и хотя им нет никакого дела до Порша, но объясняться по поводу убийства неохота. А так — сбежал, и куда — не знаю.

Раскинув умом, Никол составил план действий. Снял с мертвеца ремень, удлинил его, на что магических сил хватило, обвязал ноги Порша, а другой конец закрепил у себя на поясе.

Ввязавшись в подобную упряжку, Никол упёрся костылями и поволок убитого отца к ближайшей яме с грязной водой. Ясно же, что большинство сельчан убиты и ходить туда по воду некому. Даже, если кто и найдёт тело, то, конечно, подумает на налётчиков, а не на сына убитого.

На улице быстро темнело, подступала опасная пора, но Никол, надрываясь, тянул ремень. Ему повезло, что он никого не встретил и добрался к самой яме. Измазанный мокрой почвой труп уже ничуть не напоминал грозного отца и казался лишь досадной помехой на пути к настоящей жизни. Узлы на ремне затянулись намертво. Никол перерезал ремень у самых ног Порша и столкнул тело в мутную воду. Вода взбурлила, на поверхности показалось чешуйчатое тулово брюхоеда. Монстр ещё не оправился от схватки с големами, но упустить такое угощение он не мог. Если бы не глубокие раны, он бы стащил в яму и Никола, а так Никол взвыл и запрыгал на костылях прочь от страшного места. Привязанный к поясу ремень волочился сзади, цепляясь за кусты и коряги.

Дома Никол наконец освободился от ремня, кое-как затёр на полу кровь и торжественно вступил во владение наследством. Бросил в денежный ящик три серебрушки, незадолго до того из этого же ящика вытащенные, и потребовал:

— Хочу бутылку того вина, что сегодня заказывал лейтенант, и миску тушёной баранины с черносливом!

Он не помнил, где слышал волшебно звучащие слова: баранина с черносливом, но они сияли в его душе символом настоящей красивой жизни.

Шлёндеры, звякнув, упали в денежный ящик. Никол прохромал в подсобку, открыл товарный ларь. Там на дне лежали три серебрушки, на которые он хотел устроить пир.

— Что за дела? — закричал Никол. — Заказ есть заказ! Немедленно выдать всё!

Торговый ларь пробуксовывал, не желая ничего выдавать.

— Это же подстава! — выл Никол. — Я всю жизнь хотел, а он такую подставу учинил. Это нечестно! Я должен быть лавочником, я!

Скоро наступит утро, появятся наёмники, потребуют пива, а он ничего не может. Вот уж подстава так подстава…

Глава 18

Шалаш, выстроенный своими руками. Ни одна ветка, ни единая жердинка здесь не наколдованы. Всё выросло в лесу, срублено, притащено и уложено. Конечно, через год это убежище сгниёт, но пока в нём можно спасаться. Плотный ряд хорошо затёсанных и заговорённых кольев окружает закут, и никакой хищный жаб или брюхоед не проберётся сквозь такую защиту. Пять человек жмутся друг к другу, только Кудря уложен вольно, ему надо выздоравливать. Луру и Пасю Мурава тоже пыталась уложить на рогожку, но где там, девчонки сидят, прислушиваются к чуждым звукам ночного леса. Лура что-то шепчет и считает, старательно загибая пальцы.

— Что ты… — шёпотом успокаивает Луру Крин. — Арчен сейчас с водой поднимается к селению. Дорога знакомая, и вёдрам Мурава крышечки придумала, чтобы воду не расплескать. Через лес Арчен ночью не пойдёт, обождёт до света в нашем доме. Домишко у нас неброский, его никто ломать не будет.

— Это я знаю. Я о другом думаю. Вот Кудря, ему шестнадцать лет. Он уже год как может жениться. Девочкам замуж разрешено с десяти лет. Никто так рано не выходит, но можно. А мне на днях пять исполнилось. Значит, ещё пять лет ждать. Целую жизнь.

Крин прижала Луру к себе.

— Беда с вами, чародейками. Тебе бы о куклах думать, о скакалках, а ты о замужестве. Не беспокойся, пять лет пролетят, не заметишь как…

— Девчонки, хватит болтать, — подала голос Мурава. — Завтра вставать рано, работы будет невпроворот.

— А какая работа? — спросила Пася, доказав, что и она не спит, в то время как тут идут такие интересные разговоры.

— Колья заготавливать, ограду расширять, шалаш увеличивать. Заимка наша рассчитана была на четверых, а получается шесть человек. Всех горячим надо кормить, а у нас одна маленькая печуша, которую Крин спасла. Вам мало?

— Хватает, — согласилась Крин, — только всё равно не спится.

Снаружи донёсся отчаянный женский крик. Боль и мольба о помощи слились в нём воедино.

— Там ещё кто-то живой! — Крин вскочила, едва не пробив головой низкий свод.

— Сиди! — жёстко приказала Мурава, ухватив невестку за руку. — Нет там людей. Это кто-то хищный тебя заманивает.

— Матушка Мурава, но ведь плачет, совсем молодая девушка. По голосу слышно.

— Вот когда своего младенца на руках побаюкаешь, то научишься отличать правду от истины. А пока заткни уши и постарайся не слушать.

Плакало за частоколом почти до самого утра, когда уже никто не порывался спасать голосистого охотника.

Когда рассвело, Мурава вооружилась запасным колышком и пошла простукивать землю вокруг ограды. Тын-трава здесь вырасти не успела, почва была усыпана палым листом, плотно слежавшимся, под которым некому было прятаться. Но Мурава продолжала упорно колупать пустое место.

— Тётя Мурава, ты чо делаешь? — это проснулась Пася и высунула любопытный нос из шалаша.

— А ну брысь под крышу! Тоже мне, вздумала босиком по лесу разгуливать.

— Так нету у меня обувки.

— Пока суть да дело, беговки наколдовывай. А босиком тут шагу не сделаешь. Найдётся кто-нибудь тебя за пятку цапнуть.

Словно подтверждая слова Муравы, мёртвая земля заволновалась, задёргалась, пробитая острым колом. Мурава застучала что есть силы, стремясь изничтожить заразу.

— Ой, мамочки! Страсти какие? Что это, тётя Мурава?

— Плачея это. Понятно? Это она ночью нас звала к себе на обед. Выскочила бы спасать кого-то, так сейчас лежала бы вся как есть заплесневелая. Плачея бы сквозь тебя проросла, тебя после этого даже чащобный жаб есть не стал бы. Хорошо, что плачея света на дух не переносит, а то бы весь лес её был.

— А вон Арчен идёт! — закричала глазастая Пася.

Тут уже всё женское население высыпало из шалаша.

Арчен с двумя вёдрами в руках и большим мешком за плечами показался меж деревьев. В мешке оказалась печуша, которую женщины, убегая в лес, не могли взять с собой из-за большого её веса.

— Теперь заживём, — обрадовалась Крин, которая со страхом думала, как кормить всю ораву, когда в хозяйстве есть лишь игрушечная печушечка, подаренная ей на свадьбу.

— Пожить — поживём, а по человечески зажить — вряд ли получится, — возразил Арчен. — Воды я принёс, на два дня хватит, если беречь. А потом? Вниз бегать — рано или поздно попадусь.

— Можно брать воду у моего бывшего дома, — неожиданно подал голос Кудря. — Только там големы моих родителей убили и бросили в воду. Надо их вытащить и похоронить по-человечески. А воду можно набирать уже сейчас, только не для питья.

— Я понял, — сказал Арчен. — Я пойду прямо сейчас.

— Но Арчен, ты только что от нижнего родника пришёл.

— Неважно. Не ночью же мне идти. Тут близко. Я через час вернусь и буду отдыхать.

Дорога и впрямь была не длинная. Среди развалин селения приходилось пробираться сторожко, чтобы не попасть на глаза солдатам, которым наверняка велено прочёсывать дома в поисках укрывшихся колдунов. Хотя, что там искать? За столетия беспечальной жизни волшебники полностью утратили способность заботиться о собственной безопасности. Кажется, семейство Муравы единственное сумело уйти в лес и пережить первую ночь. Остальным оказалось проще погибнуть.

И ещё Кудря. Уж он-то древнего рода, колдун неведомо в каком поколении. Так и он бы погиб у развалин родного дома, если бы его не вытащил Арчен. Даже среди колдунов Кудря выделяется. Редкий и мучительный дар: слышать и понимать других. Отсюда его удивительные слова: «Это не по мужски… Это не по человечески». И всё же, Кудря в первую очередь волшебник. День назад на его глазах убили отца и мать, но глаза остались сухими. Не горе, а лишняя проблема — чтобы вода в источнике не была испорчена. Хотя, возможно, Куздря слишком хорошо знал тех, кого судьба определила ему в родители.

Они его не больно любили, и ему о них не плачется.

Под эти невесёлые мысли Арчен добрался до развалин водяникского дома. По пути ему никто не встретился, в опустошённом селении было тихо, лишь с дальнего конца, где располагалась лавка, смутно доносился шум: не то там убивали кого-то, не то праздновали.

К дому водяника Арчен подходил осторожно, прижимаясь к чужим заборам и чутко прислушиваясь. Но и здесь никого не было, хотя следы мародёрства никуда не делись: головы всех четырёх изломанных големов были раскурочены, самоцветы из глазниц повытасканы.

Но самое главное, в источнике не было трупов. Кто-то, пришедший раньше Арчена, озаботился вычистить родник. Неужто выжил кто-то из своих? Или это сделали солдаты, ведь им тоже нужна вода.

В развалинах дома Арчен нашёл бачок, в котором Кудря приносил воду на постройку заплота. Бачок был сильно помят, но Арчен выправил его пристальным взглядом и набрал воды, стараясь зачёрпывать поближе к роднику.

Искать, куда делись тела водяника и его жены, Арчен не стал. И без того он слишком долго маячит в опасном месте. А Кудря, судя по всему, не слишком будет горевать о родителях.

Назад шёл почти не скрываясь, и не встретил ни своих, ни чужих. Дома кратко рассказал, что видел в селении, и отдал воду, которую женщины тут же принялись кипятить. Сам, изготовив махайр, снова собрался уходить.

— Ты же хотел отдохнуть! Сколько можно? — взмолилась Мурава.

— Ночью наотдыхаюсь. Я, пока светло, хочу лапника нарубить, расширить шалаш.

Мурава вздохнула. Она давно поняла, что спорить с сыном бесполезно.

Прошло едва пять минут, как снаружи раздался крик:

— Мама!

Арчен, спотыкаясь, тащился к дому. Лицо и руки были густо покрыты чёрной сыпью. Чуть ближе стало видно, что эти точки живые, они непрерывно движутся, пересыпаясь с места на место.

— Не подходи! — крикнул Арчен. — Это блохи! Заедят!

— Крин, — крикнула Мурава, — тащи кипяток! Арчи, раздевайся! Всё, всё снимай!

Жизнь в лесу всё равно остаётся человеческой жизнью. Вечером Мурава собиралась сполоснуть черномазую Пасю, и Луру, которая снова влезла в грязь. Для этого она сотворила тазик, даже не деревянный, а словно из луба. В этот тазик была брошена одежда Арчена и залита водой, как раз в пору закипевшей. На поверхность всплыли сонмы погибших блох. Но множество насекомых остались на Арчене. Они облепили спину, ноги, бока; лезли в глаза и уголки рта. Арчен извивался, пытался растирать себя ладонями, но с блохами так не справишься, Арчен только сильнее расчёсывал свербящее тело.

— Потерпи, я сейчас! — Мурава подхватила брошенный махайр и побежала вглубь леса.

Дивное зрелище: женщина с кривым мечом в руке, бегущая сквозь дьявольскую чащу.

Вернулась она и впрямь через минуту с несколькими ветками можжевельника. Это чудесное растение, его ещё называют вересом, не признаёт никакой нечистоты. Даже в дьявольской чаще вересовые купы не таят опасности и могут использоваться как лекарство.

Крин поспешно вынесла остатки кипятка. Над можжевеловыми ветками поднялся ароматный пар. Пока ветки не остыли, Мурава принялась хлестать сына по спине, ногам, даже по лицу, изничтожая кусачих насекомых.

Распаренного и опухшего от укусов Арчена затащили в шалаш и уложили рядом с Кудрей, который почти весь день спал без просыпу. Резанные раны на второй день воспаляются. Лучшее лечение в этом случае — сон. Кто именно из четырёх взрослых и малолетних женщин усыпил раненого, они и сами не могли сказать, но Кудря не проснулся, даже, когда Арчена укладывали рядом.

— Теперь рассказывай, что там приключилось, — потребовала Мурава, когда удалось вздохнуть спокойно.

Нечего там рассказывать. Хотел нарубить лапника, шалаш улучшить. Выбрал ёлку, у которой ветки низко. И только первую ветку срубил, как сверху эти сикорахи посыпались, сплошным дождём. И тут же жрать принялись. Остальное ты знаешь.

— А это что? — спросила Пася, показав флейту, которую Арчен зачем-то хранил.

— Откуда она у тебя?

— Из твоей одежды выпала, пока мы её полоскали.

— Это дудка. В эту дырку дуешь, а остальные пальцами прикрываешь, тогда она по разному поёт. Только у меня ничего не получается, как ни стараюсь.

— Мне можно дунуть?

— Пожалуйста.

Пася глубоко вдохнула и пробежала пальцами по отверстиям. Раздалась звонкая трель.

— Ух, ты! — в голос сказали Арчен и Пася.

— Она железная? — спросила Пася, разглядывая флейту.

— Нет, — они бывают разные, но эта — серебряная.

— Ух, ты! — лучших слов для выражения восторга у Паси не было.

— Ладно, бери флейту себе. Всё равно я на ней играть не умею.

— Дела тут у вас… — протянула Мурава, имея в виду вовсе не флейту. — Как говорится, не понос, так золотуха. Ночью плачущая плесень приползала, а кусачая дрянь, оказывается днём может.

— Нам тут не выжить, пробормотал Арчен. — Уходить надо.

— Куда?

Но Арчен уже уплыл в жаркие волны бреда, и вопрос остался без ответа.

Глава 19

«Подстава, подстава», — тяжело стучало в ушах. — Что же делать? Бежать? Куда? Нигде в мире нет для него места. Да и не сбежишь на костылях. Валяться в ногах у солдат, просить пощады? Как же, дождёшься… Им пиво нужно, а не пощада для несчастного калеки. А ещё им приказано доставить кого-нибудь вниз живым, чтобы сжечь на костре.

Никол тихонько с переливами завыл.

Подстава, всюду подстава!

В дверь негромко постучали. Никол мигом шмыгнул за ширму.

Кого там несёт нелёгкая? Не буду открывать! Солдаты после вчерашнего ещё должны дрыхнуть.

И тут же Никол сообразил, что уже утро, значит, лавка открыта и запереть её невозможно.

Скрипнула дверь, раздался отлично знакомый Николу голосок:

— Дядюшка Порш, мне бы хлебца купить. Очень кушать хочется. Я шлёндер принёс. Сам наколдовал. А хлеба не получается.

Тьфу, ты, это же Хотич, жалкая тварь, которого Никол привык шпынять по всякому поводу! И в какую дыру он забился, что его не нашли ни големы, ни солдаты?

— Чего тебе надо?

— Я к дядюшке Поршу. Хлебца купить ломоток.

— К отцу, что ли? Так его нет, убили его.

Хорошо сказал: убили — а кто, тут и гадать не надо. Ясно же, что солдаты. А спрашивать наёмников Хотич не полезет.

— Как же теперь быть? Вот у меня шлёндер есть.

— А никак. Хочешь, бросай свой шлёндер в ящик, а теперь открывай ларь и смотри, что получится.

Хотич покорно расстался с денежкой, а потом открыл ларь, до которого прежде никому из покупателей касаться нельзя было.

— Ух, ты! — в руках у нищеброда был не ломтик, а ломоть, кусман горячего ароматного хлеба с золотистой коркой и пышным мякишем.

Хотич тут же вцепился в хлеб зубами.

— Я пойду, ладно?

— Я те пойду! — взревел Никол, грозно, словно не выл только что. — А ну, подай мой заказ!

Никол бросил в денежный ящик три серебряные монеты, которые уже раз десять пропутешествовали из денежного ящика в ларь, и потребовал:

— Бутылку вина, такого, как лейтенант пил, и баранину тушёную с черносливом!

Хотич стоял с тупым видом, разинув рот.

— Подай! — велел Никол.

Хотич кинулся к ларю, извлёк из глубины бутылку тёмного стекла, уже откупоренную, бокал на тонкой ножке, а следом миску, над которой поднимался ароматный пар.

— Ларь прикрой, — напомнил Никол, придвигаясь к столу.

Вино оказалось терпким и совсем не сладким, а мясо, напротив, словно его нарочно сластили. Недопитую бутылку Никол спрятал за ширмой, на миску щедро указал Хотичу:

— Доедай.

Хотич ел торопливо, громко чавкая, пачкаясь в соусе и шмыгая носом, словно боялся, что еду сейчас отнимут, а Никол смотрел на него с презрением и спешно соображал. Конечно, нельзя сказать, что ему сейчас прокнуло, но подстава на некоторое время отъехала и немедленной гибелью не грозит. Этим надо пользоваться.

— Значит, так, — веско сказал Никол. — Ты остаёшься при лавке, будешь мне помогать. Не самому же мне на костылях бегать. Я буду принимать деньги и заказы, а ты доставать заказанное из ларя и относить господам покупателям. За это я буду тебя кормить, вечером, когда лавка закроется. Если ты сам что-то наколдуешь, покупать изволь тоже вечером, чтобы солдаты не видели. Мало ли что в их замуштрованные головы взбредёт. Ты всё понял?

— Да, конечно. Всё справлю, не беспокойся.

Подстава потихоньку пряталась в тень, жизнь начинала налаживаться.

Глава 20

На третий день лихорадка отпустила Кудрю, а Арчен так и вовсе почувствовал себя здоровым и, разумеется, не захотел сидеть смирно, ввязался в опасные приключения.

Толчком послужила случайно оброненная матерью фраза, что не овощным бы супчиком надо кормить Кудрю, а куриным бульоном, и тогда у него рана живо зарубцуется.

Лура все эти дни пыталась научить Крин, как следует делать золотые шлёндеры, но у неё и самой ничего не получалось, а серебряные монетки она со вздохом отдавала матери. Их набралось уже три штуки. Вот с этими деньгами Арчен и отправился в лавку.

Что лавка цела и работает, Арчен понял ещё когда ходил к дому Клаза, а верней, к его развалинам. Пьяный галдёж был тогда слышан на всё селение. А ведь обычно жизнь колдунов протекала тихо. Значит, гарнизон обосновался в доме Порша, а в лавке пропивал жалование. Соваться туда было небезопасно, но Порш, при всех своих недостатках, покупателей не выдаёт. Главное, незаметно вызвать его на улицу.

Судя по шуму, на третий день жалование начало иссякать, и пьянка в новоявленной таверне постепенно заменялась игрой в кости. Это плохо, трезвый солдат опаснее пьяного.

Арчен подкрался к дверям и молча, колдовски позвал лавочника:

— Хозяин, выдь на минуту.

Сразу вспомнилась Пася, и Арчен чуть было не добавил: «Чо скажу!..»

Дверь приоткрылась, в щель выглянул Никол.

— Где отец? — спросил Арчен.

— Помер. Я теперь хозяин.

Неприятно, но ничего не поделаешь. Придётся иметь дело с Николом. Арчен протянул на ладони два серебряных шлёндера, один оставив про запас.

— Нужна курица пулярка, самая лучшая, какую можно купить за эти деньги.

— Зарезанная, — поправил Никол. — Живым не торгуем.

— Это само собой.

Никол схватил серебро, прикрыл дверь и вдруг заорал визгливым фальцетом:

— Тревога! Там за дверью злой колдун! Бейте его!

В помещении что-то с грохотом упало, должно быть, солдаты вскакивали, роняя табуреты. Арчен не вслушивался в этот грохот. Он бежал, сначала петляя между развалинами домов, а потом, загибая к лесу, но не туда, где находилась заимка, а в другую сторону, чтобы не навести преследователей на шалаш, где ютятся женщины.

Топот сзади приближался. Арчен остановился на мгновение, рыкнул:

— Вон отсюда!

Двое наёмников отлетели, словно вмазавшись в стену. Третий споткнулся о них и тоже кувырнулся через голову. Остальные продолжали погоню.

Арчен бежал.

«А ведь я могу уничтожить их всех, — мелькнула мысль. — Вот так, ронять передовых, затем подскакивать, рубить упавших и бежать дальше».

Казалось бы, приём беспроигрышный, но если сейчас перебить любителей пива, через несколько дней снизу подойдёт новый гарнизон, более многочисленный. И, если в нём окажутся егеря, вооружённые луками или арбалетами, то с ними уже в догонялки не побегаешь. Значит, надо отучить гарнизонных вояк соваться в лес… Убить, но не всех, а чтобы было кому донести память выживших.

План созрел мгновенно. Потом Арчен подумает, что приём был излишне жесток, но это будет потом, а сейчас убийц надо убивать, как бы жестоко это ни было.

На бегу Арчен подхватил здоровенный камень, которых всюду валялось в достатке. Вот впереди показалась старая ель, густо поросшая лишайником. Пряди лишайника спускались не только со ствола, но и с каждой достаточно крупной ветви. А намётанный глаз беглеца видел, что среди лишайников густо сидят тысячи и тысячи чёрных живых точек.

Обежав ель, Арчен круто свернул налево. Ландскнехты, почти догнавшие его, свернули, стремясь срезать угол. И в этот момент Арчен швырнул камень, не в преследователей и не в еловый ствол, а в самую толстую ветку.

Умение лучшего игрока в палку не может никуда деться. Камень попал точно в цель, и на головы солдатам обрушилась лавина кусачей мелочи.

Десяток воплей слились в единый рёв. Всякая мысль о погоне была оставлена. Солдаты катались по земле, стараясь избавиться от жрущего облака. Тем, кто оказался чуть в стороне, это удавалось, хотя вовсе не искусанным не остался никто. А несколько солдат так и не смогли спастись от напасти. Крики сменились хрипом, насекомые забили рты, отчаянные движения сменились судорогами. Тела, покрытые слоем блох, дёргались всё слабей и бестолковей, хотя ещё очень долго что-то вздрагивало под слоем изголодавшейся мелочи.

Те, кто выжил, бежали уже не за Арченом, а к лавке, где на последние шлёндеры покупали водку и, подвывая от боли, растирали ею искусанные места и смывали блох.

Колдуны не зря запрещали ходить в зачарованный лес. Чащобный жаб и брюхоед далеко не самая страшная опасность, поджидающая ослушника.

Над головой сомкнулись вершины леса, погоня осталась возле блохастой ёлки, а потом и вовсе затихла. Арчен перешёл на шаг.

Теперь появилось время обдумать произошедшее. Такого Арчен не ожидал даже от Никола. Даром ему такая выходка не пройдёт. Вот только что с ним сделать? Руки у Никола и без того отсохли, ноги тоже не ходят. Остаётся выдрать болтливый язык.

Арчен вдруг рассмеялся, представив, как он будет кузнечными клещами вытягивать Николу поганый его язык.

А курицу он сегодня всё равно принесёт.

Арчен вышел из леса не к селению, а к спуску. Не особо даже скрываясь, прошёл мимо ржавого пятна на месте бывшей Трофейной свалки и направился в долину. К ночи он был возле усадебных ворот. Как обычно по ночам они были заперты. Арчен обратил внимание, что засов на воротах сменили, вернув на прежнее место старый запор, к которому Арчен не имел отношения. Подобная предосторожность не помешала Арчену открыть ворота.

Странное явление представляет собой приграничная усадьба. Это, вроде бы и крепость, не столько, против соседей, которые на памяти живущих ни разу не нападали, сколько против возмущения собственных рабов, проливающих пот на полях. И, в то же время, при усадьбе возделываются поля и огороды, пасутся стада и отары; всё то, чего нет в бесплодном горном селении. А курятник так и вовсе располагается внутри стен, словно терем владельца. И петух расхаживает по двору, куда там Мегату.

Именно туда, во владения царственного петуха и решил пробраться Арчен.

Курятник оказался заперт на деревянную задвижку. Это так удивило Арчена, что он не сразу понял, что задвижку надо всего-лишь отодвинуть рукой.

В курятнике было темно, душно, пахло помётом. Арчен прочистил глаза, вгляделся. Куры сидели рядком на жёрдочке и спали. Арчен выбрал самую толстую и резко ухватил её за шею, так что добыча не сумела издать ни звука. Зато крыльями она захлопала, что есть мочи, чем вызвала настоящий переполох. Куры хлопали крыльями и каждая голосила на свой лад.

Арчен выскочил из курятника, вернул на место задвижку, свернул за угол и прижался к стене.

— Что там такое? — раздался женский голос. — Хорь, что ли влез?

В соседней каморке вздули огонь, хлопнула дверь. Арчен стоял, замерев, надеясь, что серая куртка позволит остаться невидимым.

— Ах-ти, батюшки! — воскликнула женщина. — Квоча пропала. Это не хорь, ему Квочу не утащить. Это куница. Вона дыра под застрехой, через неё и пролезла. Вот, горе какое, лучшую несушку уволокла!

Вторая женщина, а их там явно было две, не произнесла ни слова, лишь сочувственно сопела.

Арчен бесшумно перебежал к воротам, скользнул наружу, задвинул покорный засов. Руки дрожали. Как говорила мать: словно кур воровал. А он, что делал? Хотя война на то и война, первыми на войне всегда страдают куры.

К утру Арчен с придушенной Квочей в мешке, был в лесном шалаше. Мурава, взглянув на неощипанную курицу, покачала головой и спросила:

— Где ты её добыл? Только не надо говорить, что купил у Порша.

В голову Арчену не приходило говорить неправду. И не потому, что Мурава насквозь видит чужие слова, а просто потому, что это мама.

Арчен рассказывал, как ему пришлось сегодня бегать. Жители шалаша слушали, каждый по своему. Кудря поглаживал перевязанную ногу, и не нужно читать мысли, чтобы понять, он высчитывает, когда наступит день, и ему позволят нормально ходить и бегать. Когда Арчен рассказывал о Николовой подлости, Лура слушала, сощурив глаза, и если бы Никол увидел этот взгляд, он бы понял, что новая подстава в его судьбе ждать себя не заставит. Пася, бедняжка Пася — столько новостей и некому рассказать. Крин слушала, замерев, и было видно, что она боится за Арчена, хотя все опасности уже позади. Особенно страшно было, когда Арчен отправился в усадьбу, откуда совсем недавно они сумели бежать. И только по лицу Муравы было невозможно прочесть её мысли.

— Конечно, я малость рисковал, — закончил рассказ Арчен, — зато сегодня вечером мы будем кушать курочку.

— Прежде всего, — усмехнулась Мурава, — курочку сегодня никто есть не будет, только девочки и Кудря бульончику попьют. А курочку, может быть, завтра сумеем разжевать. Ты в курятнике схватил не пулярку, а несушку, к тому же, немолодую. Бульончик из такой курицы получается наваристый, а тушку надо часа четыре варить, а то не разгрызёшь.

— Зубы есть, — в тон матери ответил Арчен. — Постараемся разжевать.

— Это всё смехи, — сказала Мурава, — а дело-то серьёзное. Солдаты были уверены, что волшебников в селении не осталось, а теперь они знают о тебе и могут устроить засаду возле источника.

— Это не страшно. Я их обнаружу раньше, чем они меня. И потом, сколько их осталось после встречи с блохами?

— Они в любом случае вызовут подмогу, следопытов, а уж те нас найдут, мы от селения к шалашу заметную тропу протоптали.

— Что б они понимали, как по лесу надо ходить!..

— Разберутся. Внизу тоже лес есть, хотя и не такой дремучий, как наш.

— И что делать?

— Не знаю. Ты мужчина, тебе решать.

Арчен некоторое время молчал, потом нехотя произнёс:

— Надо уходить. Я думал, с блохами хорошо вышло, но не помогает. Долго мы тут не высидим.

— Куда уходить? — спросила Крин, считавшая, что они уже и без того добрались до конца света. — Вниз нельзя. Сейчас по всей стране чужаков ловят. Даже не станут выяснять, колдуны мы или нет. Прикончат спокойствия ради — и всё.

— Значит, пойдём вверх.

— Куда? Ещё глубже в лес?

— Лес тоже не бесконечен. Он даже не слишком велик. Пройти его насквозь можно дня за три-четыре. Вспомни, если смотреть от усадьбы, горы вздымаются поверх леса. Сколько места занимает лес, сказать трудно, но не так много.

— И что встретит нас в этих горах? — это уже спросила Мурава.

— Точно этого никто не знает. Обычные люди не могут пройти через лес, а колдуны… им было хорошо и в селении, зачем идти ещё куда-то? Они были ленивы, за что и поплатились. А мы должны сбросить лень, пойти и узнать, что там есть. Во всяком случае, там нет чащи с её исчадьями, и есть вода. Ледники видны из самой долины.

— Значит, там холодно.

— Если сумеем вшестером наколдовать тент для палатки, то не пропадём. У нас две печуши, большая и маленькая. Отогреемся.

— А заговорённые колья для защитной загородки?

— Придётся тащить на спине. Тяжело, но справимся.

— А вдруг там, на горных лугах, водятся свои твари, от которых ограда не защитит?

— Это нам и предстоит выяснить. Как только Кудря встанет на ноги, то и пойдём.

— Да я уже…

— Ты уже на одной ноге с тростью скачешь. Это при том, что тебя лучшие на свете знахарки на ноги ставят: матушка Мурава и Пася, дочь самой Пуханы. Но и они говорят, что тебе ещё неделю в походы не ходить. А пока будем сидеть, тише… скажи, кто тише всех сидит?

— Улитки. К известковому ручью спускаться, их там много.

— Вот именно. Будем сидеть тихо, как улитка на склоне.

Глава 21

Никогда прежде Николу сны не снились. Зачем? Подобные глупости никому не нужны. А тут, был в своей лавке и кушал что-то вкусненькое, как вдруг некстати входит поганец Арчен, а сам огромный под потолок. В одной руке чёрные от копоти клещи, а в другой его, Никола, нож, который он за два серебряных шлёндера купил.

— Ну что, — говорит Арчен с усмешкой, — руки я тебе попортил, ноги попортил, а ты всё равно языка не укоротил. Придётся мне самому тебе язык укорачивать!

И лезет раскалёнными щипцами Николу в рот, вытягивает язык, примеряется резать…

Ой, подстава, подстава!.. Ни днём, ни ночью спасения нет!

Глава 22

Легко было говорить, что мы пройдём проклятый лес за три дня. Издали он и впрямь кажется не слишком широкой тёмной полосой, опоясывающей горы. Заснеженные вершины вздымаются над лесом, указуя конец пути. А когда не издали смотреть, а шагать через чащобу, сталкиваясь с её обитателями, лёгкое путешествие сразу становится неподъёмным.

Шестеро беженцев десятый день пробивались через запретный лес.

Первой шла Мурава. Откуда у неё взялось умение замечать опасности, таящиеся впереди, она сама не знала, но раз умение появилось, им надо пользоваться.

На Мураве, Арчене и Кудре было навьючено по охапке заговорённых кольев. Без этой простой, но проверенной временем защиты, путники не пережили бы даже первую ночь. По ночам к хлипкой загородке приходили знакомые и неведомые звери. К утру они исчезали, не позволив рассмотреть себя как следует.

Лишь однажды ночной гость никуда не делся. Ночью за оградкой случился ужасный тарарам, кто-то взрёвывал, верещал на грани визга, шипел и чавкал. Утром оказалось, что возле самой ограды, едва не привалившись к кольям, лежит здоровенная мохнатая туша.

— Он дохлый? — спросила Пася, которая обычно просыпалась раньше всех, и, разумеется, такого зрелища не упустила.

— Нет, — ответил Арчен, мгновенно почуявший мрачную силу пополам с нерассуждающей магией, которые источало чудовище. Он спит, но, если попробовать выйти наружу, он проснётся.

— Это медведь? — спросила Пася.

— Вот ещё. Видишь, у него копыта, как у свиньи. Это чащобный свин.

— А морда, как у медведя.

— Можно подумать, ты много медведей видала.

— Я не видала, мне мама рассказывала, какие они.

С этим уже не поспоришь. Пухана не только знала, но и умела научить.

Между тем свиномедведь поднялся на копыта и шагнул туда, где неопрятной грудой лежало нечто, ещё недавно бывшее живым. По виду оно напоминало брюхоеда, но брюхоед, даже самый маленький, покрыт чешуйчатой бронёй, а этот был как есть голый или совершенно ободранный.

Громко чавкая, свиномедведь принялся пожирать убитого червя. Странники, как зачарованные смотрели на это пиршество.

Зрелище закончилось скверно. Не переставая чавкать, зверь вывалил кучу дерьма. Тяжёлый смрад поплыл по окрестностям. Никакой частокол он этой вони спасти не мог.

Довольно рыгнув свиномедведь шагнул к ограде и повалился на бок, едва не выворотив заговорённые колья. Арчен и Куздря стояли, изготовив оружие, хотя мечами такое чудище явно не удалось бы остановить.

— Он нас видит? — пискнула Пася.

— Нет. Во всяком случае, не обращает внимания.

— А слышит?

— Не знаю.

Пася достала подаренную флейту и запустила в лесную чащу звонкую трель.

Медвежий свин вскочил так резво, что копыта выбили в почве глубокие ямы. Из зловонной глотки вырвался не визг даже, а переливчатая рулада, наподобие той что сыграла Пася. Перед изумлёнными путешественниками мелькнули горящие красные глазки встревоженного чудовища, и всё исчезло.

— Интересно, — задумчиво сказала Пася, протирая флейту, — он помчался на встречу с любимой или на битву с соперником?

— Пасенька, — изумилась Мурава. — Где ты взяла такие слова?

— Ой, тётечка Мурава, ведь это вы вечерами дома сидите, ничего не знаете, а я всюду бегаю и слышу, о чём хозяйки по вечерам меж собой толкуют. Они думают, что раз мне мало лет, то я ничего не понимаю, а я всё понимаю. Я вот что скажу… Лура слушала, о чём мальчишки промеж себя говорят, а я — о чём тётеньки. Мы с Лурой сейчас болтаем, так смешно получается!

— Кончайте болтать, — вмешался Арчен. — Ноги надо уносить, пока наш влюблённый свин не вернулся.

Собирались поспешно, шли торопливо, и так получилось, что к полудню вышли из леса, оказавшись на высокогорных лугах. Лугом это пастбище можно было назвать только с очень большой натяжкой. Пологий склон, усыпанный обломками скал, каменными плитами и просто мелким каменьем, а меж этого горного сора упрямо пробиваются пучки пахучих трав, о каких может только мечтать знахарка из долины. Мурава и Пася то и дело срывали какую-нибудь травинку, растирали между пальцами, нюхали и восторженно ахали.

— Идти надо, — поторапливал Арчен. — Воду найти, разложить палатку, оградой обнести.

— Мы из леса ушли, — сказала Лура. — Лесных тварей здесь нет.

— А какие есть, мы не знаем. Так что, давай поосторожнее.

Первым здешних обитателей заметил Куздря. Незнакомые животные, слегка похожие на лошадь, отчасти на баранов, удивительно быстро двигались по ноголомному склону.

— А ведь это мясо, — произнёс Арчен, вспомнив баранов дяди Осса.

— Может быть, и мясо, — с сомнением произнесла Мурава, — только побегать за таким мясом придётся много.

Обсуждать возможность охоты было некогда. Сначала пришлось выбрать местечко, поросшее неядовитой и неколючей травой, разбить палатку, поставить непременный частокол, запастись в ближайшем снежнике чистым хотя и жёстким фирном… В общем, обустроить жизнь.

Утром Арчен поднялся, едва вершины озарил жемчужный свет. Внизу в долине плотным слоем лежала тьма, а здесь было светло, но по-зимнему холодно.

Арчен искал, где остановилось на ночёвку дикое стадо. Не бегает же оно сутки напролёт? В конце концов, он их нашёл, но оказалось, что животные не спят. Они стояли, сбившись в кучу, а по краям стада, словно колья вокруг палатки располагались бессонные сторожа.

Арчен согнулся и притворился беспечно спящим животным. Совсем беспечным быть не получалось, мешала мысль, что недаром звери сбиваются в стадо и выставляют сторожей. Кто-то здесь охотится за ними, а значит, может напасть и на человека.

Впрочем, такая тревога пробивалась и сквозь сон всего стада и потому не привлекала внимания охранников. Арчен сумел подобраться вплотную. Он не знал, какое оружие используют охотники, да и не было у него никакого оружие, кроме ножа и кривого махайра. Но, когда нет другого оружия, пользуемся тем, что есть. Арчен распрямился словно пружина выкованная Ирганом, и в прыжке перерубил караульному тонкую шейку.

Раздался громкий треск, брызнули искры. Арчена швырнуло на землю, неестественно вывернув руки и ноги. Это его и спасло. Будь иначе, он бы получил ещё несколько ударов, и уже не сумел бы подняться.

Легконогие звери скакали, лишь изредка ударяя копытцами по известковым плитам, и от каждого касания летели снопы искр. Арчену чудилось, что табун летит по воздуху, несомый молниями, бьющими из копыт. Арчен попытался подняться и не смог. Руки и ноги скрутило судорогой, даже живот словно в узел завязало. Выручила мысль, что кого-то милые убийцы боятся. Хрустя всеми конечностями, Арчен поднялся. Бросать добычу, доставшуюся так трудно, он не желал. Туша по-прежнему стреляла искрами, но Арчен сумел ухватить обезглавленного зверя за копыто и так потащил к лагерю, с трудом переступая непослушными ногами. Его заметили издали, Пася выскочила навстречу, ухватила другую ногу, ойкнула, получив удар от уже мёртвого животного. Мгновенно всё поняла, сорвала с головы платок и уже через платок ухватила копыто. Дело пошло быстрее, хотя Пасю и от земли не сразу увидишь. Мурава, конечно, Арчену за самоуправство выговорила, а потом принялась добычу разделывать. Мясо искрило и громко трещало под ножом, но познакомившись с печушей, стало на редкость вкусным.

Жизнь сошла с дурного круга, перекинулась на хороший. В этих лугах нет никакого барониссимуса с его бредовой ненавистью к мирным волшебникам. Нет леса негодного для жизни, где властвует брюхоед и чащобный жаб.

Все известные и изведанные беды здесь отсутствуют. Здесь трудно дышится, но к нехватке воздуха можно привыкнуть. Значит, можно жить, радоваться и не думать, что беды могут быть и вовсе неведомые. И если сейчас не порадоваться жизни, то когда ей вообще радоваться?

Покуда Арчен, самостоятельно и никого не спросивши, ходил на охоту, Кудря, точно так же, не поставив никого в известность, сбегал к проклятому лесу и срубил целую охапку молоденьких пихт. Разумеется, ему тоже выговорили, чтобы не делал на будущее такого, но колышки, не бросать же, пустили в работу. Кудря, не отдохнувший после похода, старательно ошкуривал колышки, с долей зависти поглядывая на Арчена, которому Лура и Пася, корчившие из себя лекарок, приводили в порядок ноги.

Зато вечером, ко всеобщему удовольствию, Мурава разожгла костёр.

Не водится среди колдунов такого. Настоящий колдун живёт в своём доме, полёживает на самогревной лежанке. Если совсем слаб и хил, то греется возле печуши, а когда недобрая судьба заставляет куда-то идти, просто набирает каменьев, и те заменяют очаг, в который не надо подкладывать дров. А тут пихтовая кора скручивается в пламени, ароматный дымок поднимается к низкому небу. Вдалеке послышался цокот копыт, посыпались искры. Табун искромётных зверей остановился у самой ограды. Пламя костра змеилось в глазах подобно крошечным молниям.

— Смотри, — прошептала Лура. — Они к нам в гости пришли.

— Точно. Только как я теперь на них охотиться буду?

— Ну и не надо. Мы с Крин потихоньку всё научимся наколдовывать. И мясо, и даже рыбу.

Один за другим шли беспечальные дни, и уже казалось, что так будет всегда.

Искрящие звери, видимо, не поняли, что случилось с их часовым, а поскольку нападения не повторялись, то они не стали бояться людей, и паслись поблизости от лагеря. Лура и Пася даже ходили к стаду прогуляться среди изящных скакунов, хотя касаться шелковистой шёрстки не рисковали. Но зато сторожа, по-прежнему охранявшие стадо, заодно служили охраной и людям. Раз искрящие пасутся спокойно, то и волшебникам беспокоиться не о чем.

И всё-таки наступил давно предугаданный день. Мирное стадо словно взбесилось. Вожаки и сторожа вставали на дыбы, молотили воздух копытами, с ветвистых рогом уже не искры слетали, а били настоящие молнии. Крин потом рассказывала, что эти вспышки видны даже из долины, и люди думают, что так бушуют горные грозы, хотя никаких туч заметить невозможно.

Человеческий глаз многое не способен разглядеть. Вот и сейчас никто из людей не понял, сами ускакали искроносцы или их унесли молнии. Миг — и нет никого! Зато облачко с горного склона различили все. Не тучу, не облако, не волочину, как говорят на селе, а именно облачко, жёлтое и невеликое из себя. Что там может быть? Не слишком густая пыль, что будет скрипеть на зубах, насекомые, стая мелких пичужек, которых несёт безжалостный ветер. Но в любом случае, то, с какой поспешностью бежали искроногие соседи, показывает, что жёлтое облачко таит настоящую опасность.

Бежать было некуда. Путники забились в палатку и принялись ждать, надеясь на лучшее.

Им повезло, облачко уплыло в сторону, и что происходит на границе горных лугов и проклятого леса, никому не хотелось проверять.

На другой день Арчен, самый неугомонный изо всей семьи, поднял вопрос, как быть дальше. Сидеть и ждать, когда накроет жёлтое облако, не хотелось. Но сама идея прорываться через заснеженный перевал на ту сторону хребта, где никогда не бывал никто из людей, вызвала восторг только у Паси и Луры. Девчонки переслушались сказок, повествующих о том, что находится по ту сторону стены, перегораживающей мир надвое.

Сказочники, не выходившие за пределы родного подворья, уверенно объявляли, что горы упираются в выжженную пустыню, где нет ничего, кроме раскалённых камней. Иные, отличающиеся от первых большей любовью к подушкам, и посему слывшие великими знатоками мироустройства, утверждали, что по ту сторону гор находится море, которое омывает отвесные стены хребта. Но и тут единения среди мудрецов нет. Всякий знает, что чем дальше на юг, тем сильнее палит солнце. А это значит, что за перевалом стоит ужасающая жара, вода в океане кипит, и никакая жизнь, естественная или магическая, в крутом кипятке невозможна.

Все эти знатоки и мудрецы объявляли себя великими магами, и величие их было столь велико, что даже светлейший барониссимус мудрецов не трогал, и лишь презрительно выпячивал губы, когда речь заходила о придворных кудесниках.

В селении чаще всего рассказывали легенду о ласковом море. Придумал её один из придворных магов, и поскольку его мнение не совпадало со мнением большинства, этот великий маг с курчавой бородой и потаённой улыбкой, объявил себя добрым чародеем, который когда-нибудь осчастливит весь народ. Последнее не понравилось не только придворным колдунам, но и самому барониссимусу. Государственная мудрость подсказывала, что если отправить еретика на костёр, его безобидное учение распространится среди необразованного люда и примет опасные формы. В результате было решено отправить великого воителя против засевших на горе злодеев. В сопровождении почётной охраны (а на самом деле под конвоем) маг был доставлен к тягуну, а дальше отправился пешком. Ему было поручено разогнать непокорных колдунов, пересечь дьявольский лес, подняться на вершины гор, откуда обозреть океан, доказав правоту своих воззрений.

Сельчане, которым ещё предстояло несколько лет безбедной жизни, выстроились над откосом, но увидав, что наверх поднимается всего один человек, сходу гнать его не стали, а для начала, как и положено, выслушали. Узнав, что перед ними столичный маг, предложили пришедшему доказать своё искусство. Гордион, именно так звали знаменитость, ужасно возмутился, сыпал проклятиями, стучал посохом, требовал покорности и пиршества в свою честь.

Убедившись, что новоявленный гений куска хлеба наворожить не может, селяне предложили Гордиону идти, откуда пришёл.

Гордион не послушался и даже полез в драку, что среди колдунов не принято, после чего самозванцу было велено убираться вон. Кувыркаясь с откоса, Гордион сломал шею и был унесён в столицу для пышных похорон, а оброненный посох, в котором не нашлось никакой силы, сельские умельцы заговорили, словно простую палку и забили в одну из дыр в частоколе, который уже тогда требовал починки.

Но главное, что осталось от этой истории — чудесная картина мира, придуманная Гордионом. Ради этой сказки он пожертвовал жизнью и, конечно, сказка не могла быть забыта.

Наверное, Гордиону надо было быть не фальшивым магом, а истинным поэтом.

Человек, а вернее чудотворец, потому что человеку это не по силам, прошедший через проклятый лес и поднявшийся на заснеженный хребет, увидит перед собой бесконечный простор. Не выжженную пустыню и не бездну полную кипятка, а ласковое море. У смертных нет слов, чтобы описать его нежную голубизну. Тут и там по прозрачному морю разбросаны острова, сплошь покрытые сочной зеленью. Но нигде нет ни малейшей нечистоты, ничто не может угрожать человеку.

Восхищённый путешественник готов сделать шаг навстречу сияющему краю, и немногие способны этот шаг сдержать. От вершины начинается ровный, как ножом срезанный обрыв. Совершивший роковой шаг, будет падать вдоль гладкой как полированный нефрит стены, и вопль его, отражённый стеной, унесётся в морской простор. Море примет разбившийся труп и укроет в бездонных глубинах.

Противники сладкогласого Гордиона, усмехаясь, объявляют, что сияющие в недостижимом далеке острова символизируют прекрасное будущее, которое Гордион обещает, но достичь которого не сможет никто.

Подобные споры называются любомудрием, и селянам они не интересны. Зато сказка о тёплом море по ту сторону гор неизменно привлекает слушателей. Арчен тоже был под впечатлением красивой выдумки, иначе, зачем он так стремился заглянуть по ту сторону гор?

Мурава не верила ни в какие сказки, сама её жизнь была сплошной сказкой, чтобы ещё верить в байки придуманные, но она отлично понимала, что сидя на одном месте, ничего доброго не высидишь. Надо идти, а куда — не так важно. Сын хочет заглянуть по ту сторону хребта, значит, надо подниматься к перевалу. Печуши греют исправно, верёвок она может наколдовать сколько потребуется, так за чем дело стало?

День на сборы, и шестёрка отважных поползла к небесам.

Глава 23

Жизнь в лавке — единственном уцелевшем здании разрушенного селения, постепенно наладилась. Через шесть дней поиздержавшийся и понёсший потери гарнизон отправился в родные казармы, а на смену им явились ровно двенадцать воинов. Разумеется, поначалу они пытались получать пиво на халяву, но быстро поняли, что здесь надо платить. На второй день, как следует подвыпив, новички пошли исполнять воинский долг. Разжились факелами и вечером отправились обходить развалины селения, которые тем временем удачно обживались лесными тварями. Вернулись караульщики не все, а чащобному жабу вновь пришлось блевать, избавляясь от несъедобной кирасы.

После этого уцелевшая часть гарнизона сидела тихо, если не считать пьяных выкриков.

Третья смены вела себя ещё аккуратнее. Отныне среди наёмников дежурство в колдовском селении рассматривалось, как возможность испить дешёвого пивка.

Четвёртая смена на гору не прибыла, и это было нехорошо, потому что трое солдат из-за плохой воды или ещё чего, почувствовали себя дурно, и их надо было срочно спускать в имение к Мегату. Один из наёмников побежал вниз и к вечеру вернулся с неутешительными вестями. За какую-то неделю по всей стране начался мор.

Поветрие началось безо всякой видимой причины: не было ни затмения, ни кометы, ни вулканического извержения. Люди просто безо всякой видимой причины желтели, покрывались мелкими болезненными фурункулами, потом засыпали и больше уже не просыпались. Рассказывают, где-то далеко на востоке народ мрёт от болезни, которая так и называется: «сонная». Но, чтобы ей захворать, надо, чтобы человека укусила ядовитая муха. А тут никакой мухи нет, попросту пожелтел, да и помер.

Поветрие прозвали жёлтой чумой. Это так просто: придумали подходящее название, считай, что и с болезнью справились. Перепуганные солдаты ринулись в общие казармы, хотя там заразиться жёлтой чумой куда проще, чем в безлюдных горах.

Оставшись вдвоём, Хотич и Никол внешне продолжали прежний образ жизни, хотя на самом деле отношения их переменились. Хотич давно понял, что именно он наследовал лавочнику Коршу, а Никол впусте болтает и грозит чешуйчатыми кулаками. Выступать против Никола Хотич не пытался, с детских лет он привык склоняться перед крепким кулаком и самоуверенным голосом. А что Арчен оказался круче Никола, то в такие разборки Хотич не лез, тем более что Арчен свои обиды не поминал. На Луру Хотич поглядывал, но только после того, как получил затрещину от Кудри. А так, что глазеть на шмакодявку. Отнять конфету — иное дело. Но когда стряслась история с золотым шлёндером, ничтожная девчонка взлетела так высоко, что, даже оставшись один в постели, Хотич о ней думать не смел.

Соразмерное бытие текло своим порядком, лишь одно не давало Хотичу покоя. Когда до лавки дошли слухи о жёлтой чуме, бушующей в долине, Хотич твёрдо уверился, что его эта зараза не минет. Подолгу он разглядывал руки, убеждаясь, что они уже пожелтели. Каждый прыщик, которых у Хотича всегда было довольно, убеждал, что болезнь началась. Хотич жалел, что в лавке нет зеркала. Не было его и дома.

Наконец, Хотич нашёл выход.

Поздно ночью, когда Никол спал, как спят только люди с чистой совестью, Хотич пробрался к денежному ящику, который он прекрасно научился открывать, выудил пригоршню серебряных шлёндеров и принялся мудрить с покупками. Первым делом надо получить подход к Николу.

— Сколько стоит лекарство, каким можно вылечить Николу руки?

Первый самостоятельный заказ и первый облом: Антидота против отравления белой ртутью не существует.

Что такое антидот, может быть, знала Пухана. Хотичу довольно знать, что такой покупки сделать нельзя. Зато второй заказ окончился удачей. Одна порция лекарства от жёлтой чумы стоила очень дорого, но купить её было возможно. Одну за другой он вернул большинство серебрушек в кассу и вытащил из товарного ящика тонкий стакан синей искрящейся жидкости.

Вот оно заветное лекарство! Выпьешь, и жёлтая чума пройдёт стороной, тебя не затронув.

— Это что за дела? Ты тут хозяйничаешь в моей лавке? За такое самоуправство тебе следует зубы проредить!

Никогда Никол среди ночи не вставал, а тут, надо же, появился!

— Что ты у меня украл?

— Это всего-лишь лекарство. Чтобы жёлтой чумой не заболеть!

— Тем более! Давай сюда!

— Тебе нельзя. От белой ртути антидота нет.

— Ишь, как запел! Это от воровства антидота нет!

— Нельзя!.. — но Никол уже хапнул стакан и в два глотка осушил его.

— Лекарство говоришь? Ничего настоечка, вкусненькая…

В следующее мгновение он закашлялся, изо рта, носа, ушей пошла пена.

Полетели обрывки кожи, комья перегнившей плоти. Особенно быстро распадались руки. Там показалась тёмная кость. Припарки, когда-то назначенные Пуханой, приостановили гниение, но совсем вылечить руки не могли.

Со стуком упали костыли, которые стало нечем держать. Следом шлёпнулось то, что прежде было Николом. Кажется он пытался выдохнуть: «Подстава!» — но некому было разбирать его шипение.

Хотич, замерев, смотрел на сокрушительное действие голубой водицы, которую он чуть было не выхлебал.

А ну как, если бы с ним случилось такое? Может быть, это ловушка на тех, кто хочет избежать жёлтой чумы. И даже, если тут всё без обмана, то где доказательства, что Арчен не отравил белой ртутью и самого Хотича? Арчен, он такой, с него станется.

Тут ещё эта куча падали валяется посреди лавки. Хорошо, хоть постояльцы сбежали в долину, а то и вовсе не знаешь, как объясняться. А так время есть, всё обдумать.

Обыскивая барахло, скопившееся по разным углам, Хотич нашёл длиннющий ремень с петлёй, как специально изготовленный таскать волоком трупы. Накинул петлю на ноги Николу, пристроил там же костыли, впрягся в эту упряжку и поволок наугад к ближайшей грязной ямине.

Не избавиться от ощущения, что всё это уже было, совсем недавно, может быть, не с ним, но было. Спросить бы у Никола, уж он-то знает, но Никол волочится по земле, разваливаясь на куски, и не хочет отвечать.

Ох уж эти колдовские предчувствия! У обычных людей они тоже бывают, и даже есть умное название для такого чувства. У людишек всё просто: придумал название и сиди довольный. Это всё дежа вю, а я тут и вовсе не причём.

Хотич, надрываясь, тянул лямку.

«Вечно этот Никол заставляет на себя работать. Помер и лежит-полёживает, а мне его таскать… Ничего, прав тот, кто пережил соперника. Хочешь, вот сейчас плюну на тебя, и никакие кулаки тебе не помогут. Осталось мне стащить тебя в яму, где тебя плавунцы за пару дней сгрызут. Эту услугу я кому угодно оказать готов. Вот ведь забавно, я всех пережил. Они все передохли, и здешние, и нижние тоже скоро перемрут, а я живёхонек, и вся лавка моя».

Натужные, но сладкие мысли перебивались трезвыми соображениями, что в селении он остался одинёшенек, а в долине бушует моровое поветрие, значит, и оттуда гостей ждать не следует.

Впрочем, лавка на то и лавка, чтобы торговать. Распахнётся дверь, войдёт клиент, рявкнет во весь голос: «Хозяин, подай сего-разэтакого!», — а я ему в ответ: «Всё, что угодно за ваши деньги!»

Под эти мысли, то разумные, то безнадёжные Хотич дотащил своего бывшего главаря до грязной ямы, которая и не думала просветляться с течением времени. Распустил ремень на ногах Никола, костылём спихнул тело в воду. Вода взбурлила, среди бурунов мелькнули чешуйчатые бока брюхожора.

Монстр ещё не вполне оправился после битвы с големами, но сквозные раны закрылись, и сейчас брюхожору хотелось жрать, не обязательно чьё-то брюхо, но жрать непременно.

Если бы монстр был в полной силе, а скормленный ему труп не содержал остатки яда, Хотич не сумел бы живым унести ноги. А так, гнилая лужа взбурлила стократ, невкусный Никол вылетел в кусты, сам брюхожор выметнулся в другую сторону и мощными толчками кинулся прочь. Концентрация яда в Николовом туловище была недостаточна, чтобы убить зверя, но почему-то продолжать трапезу брюхоед не пожелал.

Хотич бежал, не помня себя от страха. Длинный ремень волочился сзади, словно брюхоед, нагоняющий жертву. Наконец он зацепился за некстати подвернувшуюся корягу. Хотич упал, задрыгал конечностями, которые уже и ногами назвать было нельзя, и лишь потом сообразил, что никто за ним не гонится. Ремень он обрезал ножом, снятым с трупа Никола, и убежал, бросив проклятую упряжь на погрызение жукам.

Прибежал в лавку, пометался, стараясь придумать, на какой бы замок закрыть торговое помещение, которое весь день должно быть открыто, ничего не придумал и забился за ширму, где прежде скрывался Никол. Теперь можно сидеть и втихаря ждать, когда явятся покупатели.

Глава 24

Летние вьюги на перевале пронизывали палатку насквозь, и две печушинки не могли, как следует, согреть путешественников во время ночёвок.

Лёгкий навес, что с трудом был наколдован всеми беглецами разом, не мог удержать тепла под ветром, но без него они погибли бы в первую же ночь.

А так они сбивались в кучу, прижавшись друг к другу, маленькая печуша теплилась в головах, большая — в ногах. Палаточка ставилась низко, как только можно, но по краям нещадно дуло. С одного края ложилась Мурава. Прижавшись к ней, согревалась Лура, дальше Пася, Крин, Арчен. Противоположный холодный угол намертво закрепил за собой Кудря. Сдвинуть его оттуда не мог никто.

По утрам, пока остальные собирали лагерь, Мурава, сидя среди всеобщего разгрома, спешно готовила на двух печушах разом еду на весь день всем шестерым. Женщина не верила в удачу похода, но дети, а она всех пятерых считала своими детьми, рвались вверх, и она шла, стараясь взять на себя побольше трудов. К тому же, она знала, что за спиной нет ничего, кроме гибели. Значит, надо идти вперёд.

Лезть на вершину любого из многочисленных пиков было бы чистым безумием, маршрут сметили так, чтобы выйти к перевалу между двумя заснеженными вершинами. Здесь им встретилось препятствие, на которое они никак не рассчитывали. Стена, разумеется, не из нефрита, и не такая громадная, как предсказывал Гордион, она и вовсе смотрела не в сторону моря, а в сторону леса. Высотой стена десятикратно превосходила человеческий рост, причём, рост Кудри, а не Луры.

— Обходить? — неуверенно протянул Арчен.

Со всех сторон вздымались отвесные скалы, обходить было негде.

— Так поднимемся, — возразил Кудря. — Я залезу, спущу верёвку и постепенно подниму всех остальных.

— По такому склону и улитка не всползёт.

— Можно попробовать. Способ есть, — Кудря уселся на камень, положил на колено левую руку, а правой принялся водить сверху, словно собирался слепить что-то невидимое. При этом он говорил заунывно, в такт своей невнятной работе. Так бабки-шептуньи в долине произносят свои бессмысленные заклинания.

— Не так давно случилось, — непонятно кому рассказывал Кудря, — что мой родитель заподозрил, будто кто-то из сельчан у него воду крадёт. Так-то потрава незаметна, с ручья не убывает, но то ли следы остались, то ли ещё что, но он мне велел караулить ночью и ворюгу изловить. А как взломщику во двор проникнуть? Вот, где загадка. Частокол вокруг дома заговорён, там и брюхоед не прорвётся, не то, что человек. Ворота заперты и сторожевичок поставлен; попробуй тронь, визгу на всё селение будет. Что делать? Сижу, караулю. Приходит такой-сякой-немазанный. Сидит, колдует что-то. А потом полез по верее, по приворотному столбу, значит. А столб скользкий. Я во младенчестве, помню, с разбега на него вскакивал, а потом вниз съезжал. Уцепиться там не за что, а он лезет. Я его цап за штаны и поволок к ответу. Признался во всём, как миленький.

— И что? — спросила Лура.

— Отпустил его. Он обещал больше за водой не лазать.

— И кто же это был? — поинтересовалась Мурава.

— Это уже не важно. Он мне своё колдовство открыл, а я обещал, что его имя никому не назову.

— И не называй, — сказал Арчен. — Я его и так знаю. Из мальчишек с фляжками ходили только сыновья богатых родителей, которым дают с собой воду. Но самая большая кожаная фляга была у бедняка Хотича. Он, кстати, водой приторговывал: медный шлёндер за кружку. Дороже, чем у твоего отца. Ну, как я угадал?

— Не скажу, — набычился Кудря.

— Да уж, — усмехнулась Мурава. — В нашей деревне втайне ничто не бывает.

Кудрино колдовство, тем временем подходило к концу. На подставленной ладони лежал полупрозрачный дрожащий ком. Свободной рукой Кудря снял башмаки, засучил штанины и, отделив от наколдованного кома немного, намазал колени и ступни ног. Мурава, не дожидаясь просьбы, накинула Кудре через плечо моток наколдованной верёвки, которая не оборвётся и не истреплется, елозя по камню.

Кудря встал, косолапо ступая, подошёл к стене. Сначала лез, цепляясь за выступы, стараясь использовать трещины и другие неровности. Постепенно их становилось меньше, и вскоре Кудря полз по гладкой стене, на которой было не за что зацепиться. Поднимал руку, шлёпал ладонью по камню, ждал, пока приклеется, потом также переставлял ноги и вторую руку. Чем-то он напоминал многоножку, так озабоченную переставлением лапочек, что забывает по полу она ползёт, по стене или вовсе по потолку.

Все изнылись ожиданием, когда Кудря закинул руку на край скалы, подтянулся и встал над обрывом.

— Вещи и оружие! — крикнул он. — Тут неладно!

Верёвки хватило до самого низа и даже с избытком. Наверх поехал заранее упакованный тюк с пожитками и притороченный к нему короткий меч. Кудря ухватился за меч так, словно на него уже напали.

Далее наступила очередь людей.

— Крин! — крикнул Кудря.

Порядок, кто за кем будет подниматься, обговорили заранее, так что Кудря кричал зря.

Бледная Крин ухватилась было за верёвку, но Мурава решительно взялась за дело сама. Обвязала девушку вокруг пояса, чуть выше на верёвке устроила мёртвую петлю, чтобы Крин могла держаться, а не висеть кулём во время подъёма. Лёгонькую Крин Кудря духом поднял на скалу, распутал и вручил ей меч для охраны. Испуганная девушка мгновенно превратилась в деву воительницу. От кого отбиваться было неясно, но множество мелких костей показывало, что здесь кто-то бывает.

— Теперь — детей!

Кудря был готов, что Пасю и Луру разом навяжут на конец шнура, но Мурава такого ухарства не позволила, девчонки были подняты одна за другой. При этом Лура зажмуривалась что есть сил, а Пася глазела вовсю, чтобы не пропустить ничего из такого любопытного подъёма.

Крин сразу отогнала девчонок от края обрыва, но им и без того было чем заняться. Кости, покрывавшие вершину, были рассмотрены и разве что не рассортированы. Человеческих среди них, вроде бы, не встречалось, но лишь из-за того, что люди в эти края не забредали. Прежде не забредали, но и сейчас хотелось, чтобы набор костей не пополнился человеческими костяками.

Следом Кудря втащил на вершину Арчена, который немедленно сменил его. И без того ладони у Кудри были стёрты едва не до мяса.

Внизу оставалась одна Мурава. Из вещей у неё была палка, без которой трудно ходить по горам. А ночью палка отстаивала своё в частоколе вокруг палатки. За верёвку взялись Арче с Кудрей вместе, но не успели выбрать и половины длины, как Крин закричала:

— Берегитесь! Сверху!

Из близкого горного неба падали на людей существа похожие на обрывки туч, что остаются после прошедшей грозы. Наверное, это были птицы, потому что у каждого имелось по два широких крыла, позволявших планировать в разреженном воздухе.

С мечом против воздушного врага выступать неловко, но, когда нет ничего больше, приходится драться мечом.

— Маму держи! — выкрикнул Арчен, отпустил верёвку и, вздев махайр, ринулся прикрывать женщин уже поднятых на скалу.

Изогнутый клинок рассёк нападавшего, словно пустое место.

Громкое «шурх» и словно бы тонкий разноголосый писк, а вместо тёмно-серого гиганта на людей посыпались бесформенные комья. Их было много, и у каждого торчали растопыренные когтистые лапки и жадно разинутый клюв. От ударов меча полетел серый пух, но заметного ущерба мелкое воинство не претерпело.

Девчонки визжали. Кудря одной рукой удерживал висящую над пропастью Мураву, другой бил коротким мечом атакующий шар. Теперь было видно, что он весь кроме размашистых крыльев, состоит из жадных, покрытых пухом, комков. Крин молотила палкой, стремясь уберечь Пасю и Луру от злых птенцов.

— Кыш, кыш! Пошли вон!

Нечаянно, в панике произнесённое заклинание, к тому же мужское и направленное против людей, а никак не против всевозможной нечисти, неожиданно сработало и здесь, страшно далеко от мест, населённых людьми.

Кусачих поршков размело по сторонам, они уже не могли наскакивать на детей, клевать их и царапать. Арчен, вращая мечом, пошёл в наступление. Пусть далеко не каждый замах достигал цели, чаще лезвие сбривало пух, и обкорнанный цыплак продолжал прыжки и перепархивания, норовя вцепиться в лицо кому-то из девочек. Но всё же, Арчену удавалось разгонять цыплаков и держать их в стороне от Крин и детей. Положение Кудри было значительно сложней. Одной рукой он должен был удерживать верёвку, на которой висела Мурава, а правой с коротким мечишком в кулаке отмахиваться от наседающего шара.

— Заклинание! — кричал Арчен. — На них действует заклинание!

— Не могу… они же вниз посыплются, а там Мурава!

Выждав мгновение, когда россыпь цыплаков откатилась, дав передышку Крин, которая отбивалась палкой, Арчен кинулся на помощь Кудре. Он не стал смаху рубить атакующий шар, а провёл бреющее движение, смахнув снизу густой слой пуха, а заодно множество растопыренных когтистых ножек.

Шар отыграл пару шагов назад, собираясь, видимо, следом смять Арчена, но сам удачно попал под заклинание.

— Пшёл вон! — возопил Арчен, готовясь крошить кучу цыплаков, на которую рассыплется шар. Но ничего не произошло. С тем же успехом Арчен мог гнать чащобного жаба или иного глухого к человеческим заклинаниям чудища.

Раззявив десятки плотоядных клювиков, шар двинулся в атаку.

Как же так? Не бывает, чтобы заклинание то действовало, то звучало впустую. Но вот же, Крин, лупит палкой и голосит, словно с детства колдовать приучена:

— Кыш, кому говорят! Пошли вон! — и мелкие хищники поршками разлетаются от таких заклинаний.

Бывает в жизни миг ясности, когда враз становится понятным прежде неведомое. Живо вспомнилось, как в усадьбе голозадый четырёхлетка прутиком гонял стадо гусей, способных защипать его до полной погибели. Важные птицы вперевалку старались уйти от ужасного прутика, а бесштанный повелитель знай покрикивал: «Кыш! Кыш!»

— Кы-ыш! — переключился Арчен на небывалое заклинание, и шар, теряя срубленные лапки и головки, покатился в сторону от обрыва.

Воспользовавшись удобным положением, Арчен прыгнул вслед за шаром, но не развалил его ударом махайра, а вновь провёл клинком словно бритвой.

Подобной тактики шар не видывал. Его никто не пытался разорвать на части, каждая из которых способна сражаться самостоятельно, умножая число противников. А тут, с любым взмахом изогнутого меча от шара отпадали погибшие части, а тушки, что ещё оставались внутри, бились бестолково, лишь мешая шару нападать.

Битва длилась не так долго. Во время секундной передышки Арчен крикнул:

— Мама, ты как?

— Отдыхаю, — сдавлено ответила Мурава.

Чуть разобравшись с царапучими поршками, парни подняли наверх Мураву. Женщина была сплошь засыпана пухом и покрыта кровящими царапинами. Видать и на её долю досталось поршков, падающих с обрыва, но продолжающих нападать.

Разогнав хозяев вершины и слегка отдышавшись, путешественники поспешили покинуть негостеприимный утёс. Дальнейший путь был не слишком крут, хотя ещё один зубец закрывал видимость.

— В такой стране, — задумчиво произнёс Кудря, — всякая кусачая пакость должна летать.

Спорить с Кудрей никто не стал, всем хотелось улететь отсюда поскорей.

Карнизная полка предполагала следующий подъём, который жителям селения, с детства привыкшим к кручам не казался чем-то удивительным. Люди просто шагали, приближаясь к небу. Жизнь была проста и понятна за единственным исключением: какого рожна им взыскалось в пустынных высотах? И глупому ясно, что нигде их не ждут с медовыми лепёшками и родниковой водой.

Но раз есть непройденная дорога, её надо пройти. Об этом никто не думал, но все шли.

И вот, как то бывает только в жизни, очередной ничем не примечательный шаг оказался последним. Вместо нового подъёма, крутого или пологого, впереди оказался обрыв, спадающий на непредставимую глубину, в которой яростно синело море. Обрыв казался вовсе не таким крутым, как пророчил маг Гордион, при должном старании туда можно было спуститься. Но обученные недоброй природой люди не торопились нырять в неведомую голубизну. Всем сначала хотелось посмотреть, что их там ожидает.

Палатки разбивать не стали, просто уселись, глядя в голубеющую даль.

Даль была столь безмятежна, что в любую минуту можно было ожидать, как оттуда вынырнет нечто убийственное.

Предупреждало о таком предчувствие, оберегающее чародеев, позволяющее выживать на окраинах проклятого леса. Слишком уж лазурна была вода или то, что наполняло море вместо воды. Покрытые нежнейшей зеленью острова были разбросанные в голубом просторе, очень напоминали весеннюю зелень запретного леса.

Никто из горных колдунов не умел плавать, но Арчен чувствовал, что если понадобится, то они доплывут или долетят или попросту дойдут пешком по водной глади и ступят на берег этих чудесных островов.

— Вот бы там жить, — тихо произнесла Крин.

— Присмотреться надо, — сказала осторожная Мурава.

Арчен и Кудря сидели рядом, свесив ноги с обрыва, разглядывали ближайший, самый большой остров и думали о совершенно разных вещах.

Кудря мечтал о Луре, которая единственная не видела, как растут арбузы, поэтому ему представлялись поля, где безо всякого волшебства будут расти арбузы и всё то, о чём Кудря лишь слышал, но в глаза не видал. Всё это он будет выращивать и приносить Луре. А волшебные умения, да пропади они пропадом! Луру и её близких он будет слышать и так, а все остальные: люди и колдуны пусть остаются по ту сторону гор.

Арчену представлялся лес, дикий, но чистый, полный дивных зверей и благоуханных трав. Он будет ходить на охоту, не с махайром, махайр — орудие войны, а с каким-то другим оружием, которое он ещё не придумал. А Крин и мама станут с торбами бродить по роще, собирать лекарственные травы и ягоды. Крин рассказывала, что есть ещё какие-то грибы, не пузырящиеся поганки, какими зарос запретный лес, а грибы настоящие. Их они тоже будут собирать. А Лура и Пася будут попросту носиться среди прекрасных деревьев, где им никто не сможет угрожать.

О чём думали остальные, не скажет никто. Женские мечты — тайна, и никакой Кудря в них не проникнет.

Мурава сидела, приобняв Луру и Крин. Когда нет даже убогого шалашика, который мог бы считаться домом, это был единственный способ создать подобие безопасности и уюта.

Пася отбежала чуть в сторонку, присела на выступ скалы и заиграла на флейте, с которой теперь не расставалась. И если первые её попытки извлечь музыку напоминали скорее упражнения новичка, гаммы, нежели концерты, то уже через несколько дней заливистые трели серебряной дудочки стали удивительно разнообразны и мелодичны. Ученик музыканта в далёкой столице потратил бы на это годы, но волшебники учатся быстро, было бы желание.

— Пасенька, — спросила Мурава, — как ты полагаешь, тебя внизу слышат?

— Нет, — неожиданно коротко ответила Пася.

— Некому там слышать, — добавил Кудря. — Я столько времени вслушиваюсь, никто там не мечтает, не думает ни о чём. Как есть — пустая земля.

— Вот и хорошо, — вступил в беседу Арчен. — Не придётся ни с кем договариваться, ссориться, мириться. Придём и будем жить безо всяких расколдовок.

— Негде там жить, — произнесла Пася, пряча на груди флейту. — Я дудела, мне никто не отвечал. Есть только эхо, его-то я слышала. А больше, там никого, ни живого, ни мёртвого. Видите, какая синяя вода? Такая только в сказочном Окаян-море бывает. Вы-то маминых сказок не слыхивали, а она, как начнёт настои против лихорадки готовить, так завсегда рассказывает: «На море-Окаяне, на острове Буяне…». Вот вам эти острова, каждый как есть буян. Как начнёт буянить, не хотела бы я там очутиться.

— Так ведь сказки это… — неуверенно произнёс Арчен. — А на самом деле там никто не бывал.

— Сказочники — удивительные люди, — пояснила Мурава. — Им вовсе не обязательно где-то бывать. Они не чародеи и не умеют колдовать, но зато они предсказывают то, чего не знают другие. И чем лучше сказитель, тем точней и правдивей сбывается то, что он придумал.

— Нет, чтобы этим предсказателям напророчить нам блаженную страну, где не Окаян-море расстилается, а реки текут молоком и мёдом, — проворчал Кудря, огорошенный Пасиными предсказаниями.

— Молоко в реке скиснет, — вздохнула Крин.

— А ты, Лурочка, что скажешь? — спросила Мурава.

Лура долго молчала, потом сказала тихонько:

— Давай, уйдём отсюда. Я боюсь.

— Кого боишься? Того, кто там прячется?

— Нет. Того, кого там нету.

— Значит, так, — постановила Мурава. — Собираться нам не надо. Решаем, куда — и идём. А тут мы ничего не высидим, холодно на ветру.

— Что же нам, назад идти? Стоило тогда через горы рваться…

— Ничего. Никакое дело впустую не делается. Теперь мы знаем, что наше селение и впрямь на краю света стоит, и выжить там могут только колдуны.

— Стояло на краю света, — поправил Арчен. — А колдуны, как видим, выжить не сумели.

— Мы, шесть человек, живы и сдаваться не собираемся, — отчеканила Мурава. — Значит, никуда колдуны не делись. Придёт время, всё селение отстроим.

— Так нам солдаты и позволят.

— Ты думаешь, к тому времени, когда мы вернёмся, там ещё будут солдаты? Ведь им придётся исправлять городьбу, заготавливать колья, а они этого не умеют. На них наведёт ужас брюхоед и чащобный жаб, хотя куда страшнее плачея. Они станут заражаться один за другим и мереть без счёту. Выживут немногие, которые принесут в долину ужасные истории. Думаю, много лет мы будем жить бестревожно, хотя нам придётся потрудиться, чтобы очистить нашу землю.

— То есть, по-твоему, мы могли отсидеться в лесу, ожидая, пока солдаты уйдут…

— Вряд ли. Я ведь не только солдат знаю, но и родного сына. Ты бы на месте не усидел, и втравил нас в какую-нибудь историю. А тут покуда ничего страшнее хищных цыплаков не было. Кроме того, теперь мы знаем, что по ту сторону гор людям пути нет.

Мурава могла бы добавить, что дальняя дорога нужна не только непоседливому Арчену, но и Луре. Сидя в шалаше великой волшебницей не вырасти, золотой шлёндер так и останется единственным чудесным воспоминанием. Настоящая фея должна летать по миру и заглядывать за границы, положенные человеческому взгляду.

— Может быть, всё не так плохо? — предположил Арчен. — Спустимся вниз к воде, поглядим. Быть может и там найдётся дорога?

Густой гул прервал его слова. Внизу, где на бирюзовой глади раскинулись изумрудные острова, обнаружилось движение. Один из островов, крупный, но не самый большой, безо всякой видимой причины канул в глубину, не оставив на поверхности ничего, кроме пены. Ухнул удар, взмученная волна побежала во все стороны разом. Возле островков они бурно вздымались, перехлёстывая пятно зелени и смывая всё, что там могло находиться. В несколько минуту волна достигла побережья. Мощный шлепок, так что показалось, что сейчас скалы рухнут в бурлящее месиво. Однако скалы устояли, вода была отброшена и закипела с новой силой.

— Повезло нам прийти на берег в такую минуту, — сказал Арчен. Голос его дрожал.

— Такая минута, — строго сказала Лура, — тут случается раз в три дня.

— Ты-то откуда знаешь?

— Пася напела. Она на дудочке играла, а я слушала.

Пася сидела с самым невинным видом. Ничто в ней не указывало, что она способна предсказывать подобные ужасы.

— Непросто с вами, девоньки, — проворчал Арчен.

— Зато ты у нас простец, — подхватила Морава. — Не забывайте, что мы тут все волшебники, да ещё такие, которым приходится вместе по миру бродить и вместе колдовать. Соседи наши по селению такого и близко не могли. И всё-таки, давайте мои дорогие, собираться в обратный путь. Я сразу не сообразила, а ведь мы на зубце стоим, за спиной у нас котловина, и в ней полно окатанных камней. Значит, пусть изредка, но волны через хребет перехлёстывают. Не будем дожидаться такой радости.

— А когда все острова в Окаяне потонут, что будет? — спросил Кудря и сам себе ответил: — Думаю, новые всплывут. Главное, что все они совсем никому не нужные.

В обратный путь собрались в две минуты. Задерживаться, чтобы полюбоваться, как будут всплывать новые острова, сразу ли они будут покрыты зеленью, или она возникнет потом, никто не стал. Котловину, засыпанную обкатанными камнями, проходили торопливо, а ведь по дороге туда никто кроме Муравы ни на какие камни и глазом не покосил.

Дело не в том, что идёшь вниз, спускаться порой ещё сложнее, чем карабкаться в гору, а вот идти там, где уже ходил, всегда проще.

Поглядеть со стороны, как они идут цепочкой друг за другом, впереди Арчен и замыкающим Кудря, у каждого в руке палка, которая ночью станет частью охранного частокола, кинуть взор на целеустремлённую групку, и можно утверждать, что первопроходцы бодро шагают в неизведанные дали. Хотя, кто здесь может кидать взоры? — разве что камень-глядун, если есть такой на свете. Но зато глядун ничего не способен утверждать, даже если наступишь ему ненароком на неморгающий глаз. Поэтому никто не расскажет, что шестеро возвращаются, откуда нет возврата.

У всех, даже у Луры, за спиной котомка с разным волшебным и обыденым скарбом. Что за скарб спрятан в мешках у волшебников, не скажут ни люди, ни звери, ни другие волшебники, даже самые проницательные.

Живой ногой дошли до утёса, где состоялась битва с цыплячими шарами. Сражение выдалось памятным, у всех лица и руки изодраны в кровь. Хорошо хоть глаза уберегли. Тогда было два шара, а теперь по площадке бродила слетевшаяся стая: шесть или даже семь штук, сходу не разберёшь. Но, как говорится, знакомого врага бить легко.

— Кыш! Кыш! — закричала Лура и, размахивая палкой, кинулась на пернатых.

Шары послушно шарахнулись, встали на крыло и потянули куда-то в сторону.

— Жаль, когда туда шли, не проверили, может их есть можно. Тут птичьего мяса накромсано, страшно смотреть, сколько. Но теперь, небось, всё стухло.

— Не стухло, — ответили Мурава, — на таком-то холоду. Но есть их нельзя, мы с Крин смотрели. Стервозное у них мясо, отравиться можно.

— Зато пух у цыплаков чудесный, — добавила Крин. — Этот пух спрясть и вязать: шарфики, носочки, им цены не будет.

— Ага! — согласился Арчен. — Начнём ходить через запретный лес, через горные луга, будем взбираться на утёс, драть пух с цыплачьих шаров… Таким шарфикам и впрямь цены не будет.

Посмеялись и начали спускаться с обрыва. Кудря скинул с плеча моток верёвки, с которым не расставался, но которую так и не сумел окунуть в бирюзовые воды Окаяна. Прогнал верёвку сквозь кулак, проверяя прочность. Заколдованный шнур мог выдержать десятикратный вес всего отряда.

Один конец Кудря вростил в камень, другой сбросил вниз. Длины хватило с избытком. Кудре никто не помогал, если волшебник взялся что-то делать, чужая помощь будет только мешать.

Первым спустили вниз Арчена, который не заметил никакой опасности. Затем переправили имущество отряда, следом поехала Крин. Затем по очереди спустили детей. Мурава строго приказала девчонкам во время спуска зажмуриться и по сторонам не глазеть, но, конечно, её никто не послушал. Сама Мурава тоже глаз не закрывала, высматривая возможную опасность.

Последним соскользнул вниз Кудря. Будь верёвка, за которую он держался, просто верёвкой, а ладони его просто ладонями, Кудря стёр бы руки до кости, а так он легко спрыгнул на землю, потеребил малость конец шнура, и тот послушно упал возле ног, словно и не был только что закреплён на верхушке утёса.

Кудря скатал верёвку, забросил на плечо, хотя больше она не должна была потребоваться. Но что сделано, то нажито, а если бросать сделанное, то можно и пробросаться. Всё-таки, Кудря не зря был последышем самой богатой семьи в селении.

Всё собрано, можно отправляться в путь. Впереди за зеленеющим склоном горного луга мрачно чернеет запретный лес, позади сахарными головами поднимаются заснеженные пики хребта, отсекающего живой мир от Окаян-моря. Но там, где горная цепь продавливалась перевалом, клубилось жёлтое облако, словно ветер нёс пыль или вообще неясно что.

Сразу вспомнилось, как даже от малого облачка бежали искристые скакуны. А сейчас в округе, сколько хватает глаз, уже нет никого; разбежались все, лишь мертвенная желтизна ширится, пухнет, захватывает небо, огромная, не оставляющая никакой надежды, что она пройдёт стороной.

Путешественники кинулись было бежать, но быстро поняли, что от тучи им не уйти, она наверняка их накроет. Главное, совершенно неизвестно, что это такое, чего от него ждать. Скорей всего, это запоздалый выдох Окаяна, который на их глазах поглотил большой остров. Но и в этом случае никто не скажет, чем грозит жёлтая туча. Местная живность убралась куда подальше, значит, ничего доброго туча не несёт.

Первой безвыходность ситуации поняла Мурава.

— Ставим палатку! — закричала она.

Палатку раскинули в три минуты, даже защитную городьбу успели воткнуть, хотя, как она может помочь против ненастья, не сказал бы никто.

На крошечном бугорке, где не зальёт дождевой водой, успели растянуть навес. Вбились под его ненадёжную защиту и даже вещи втащили, уселись, прижавшись друг к другу, и небо тут же прорвало, хлынули вниз потоки желтоватой жидкости. Конечно, это была не вода. Тонкое зловоние пропитало всё вокруг. Свежая трава стала серой, пожухла и повалилась.

— Смотри! — кто-то из шестерых произнёс это слово, остальные увидели.

Комья тьмы или слитки грязи постепенно окружали хилый частокол, ослабленный бесконечной перестановкой жердинок с места на место. Кого-то из этих комков защита отбрасывала, но другие приникали к жердинкам, протискиваясь меж ними и, наконец, первый ком скакнул внутрь защитного круга.

Арчен схватил махайр и выскочил из под навеса под струи дождя. Кудря, с коротким мечом последовал за ним.

— Куда? — закричала Мурава.

— Это чащобный жаб! Они рождаются от жёлтого ливня!

На них вправду наползало множество крошечных, на глазах рождающихся чащобных жабов. Они ещё никого не могли проглотить, но были вполне ядовиты, а значит, опасны.

Остриё махайра рассекло новорожденного гада, а надёжный, купленный в лавке, башмак раздавил его, размазав пузырящиеся внутренности.

Вдвоём Арчен с Кудрей быстро очистили площадку от ползущих жабов, и лишь потом заметили, что ливень иссяк. Небо заголубело, но над перевалом по-прежнему кипели нехорошие тучи.

— Уходить надо. Быстро… — сказал Арчен и сел в траву.

Кудря уселся рядом, склонив голову на плечо товарища.

— Что с вами? — всполошилась Мурава.

— Всё в порядке. Только спать хочу.

Через минуту оба парня безмятежно спали, среди всеобщего развала. Над перевалом клубились тучи, обещая новую порцию смертельного дождя.

— Девчонки, мигом собираемся! — крикнула Мурава. — Крин, помогай!

Шесть лет назад бегущая из долины Мурава видела, как явившиеся из столицы каратели уводили пленников, связав их вместе длиннейшей верёвкой. Люди шли на смерть, и никто не мог остановиться или хотя бы упасть на дорогу. Никакое самое бесчеловеческое знание не пропадает зря. Сегодня потребовалось то, чего лучше было бы не знать.

Закаменев лицом, Мурава вязала узлы. Спасибо Кудре, сохранившему бесконечно длинную верёвку. Обвязать вокруг пояса Кудрю, на два шага впереди также связать Арчена, а совсем впереди привязала себя Мурава. Рукам доверия нет, руки могут ослабнуть, а верёвка, обвившаяся вокруг пояса, никуда не денется. Замыкающей шла Крин. Её Мурава тоже привязала мёртвым узлом.

— Девочки, ну-ка пособите парней поднять! Дружно встали и пошли!

Увидать такое и навеки тронуться умом.

По высокогорному лугу, сплошь заляпанному ядовитой отрыжкой Окаян-моря, движется цепь связанных верёвкой людей. Открывают и замыкают процессию две женщины. В руках у них оружие, на плечах вязанки заговорённых тычин. Верёвки стягивают пояс, заставляя шагать тех, кто посередине. Двое совсем молодых парней машинально переставляют ноги. Они спят, добудиться их невозможно, но верёвка тащит, и они идут. С каждым шагом ближе чёрная громада запретного леса, страшного, смертельно опасного, спасительного.

Вот заросли кустарников, купы ползучего можжевельника, кусты жёлтой акации, а следом и большие деревья.

— Крин, видишь горушка? Туда заворачивай, там посуше. Мальчишек укладывай, где придётся, потом перетащим получше, а пока бери Пасю и бегите за можжевельником для подстилки. Можжевельник чистый, в нём никакой заразы не бывает.

— Мне верёвку не распутать.

— Некогда возиться, Просто обрежь.

— Мама, а мне что делать?

— Ты присматривай, где старый кедрач растёт. Он тоже чистый. Ветер был сильный, должно много лапника нападать. Будем шалаш ставить. Жаль навес под дождём остался.

Через полчаса подобие лагеря было готово. Арчен и Кудря лежали вверх бледными с желтизной лицами, дыхание было почти незаметно. Мурава склонилась над сыном.

— Арчи, ты уже, вроде, выспался. Давай, потихоньку просыпайся.

— Они не проснутся, — сипло сказала Пася. — Жёлтый дождь из них всю жизнь вымыл. День или два они будут так лежать, а потом тихонько во сне умрут.

— Пасенька, как ты можешь такое говорить?.. — Я не говорю, я знаю. Мама умерла, теперь я буду лекаркой. Я покуда скверная лекарка, я не умею такое лечить и не знаю, вылечивается оно или нет. Но как умирают от жёлтого дождя, я уже знаю.

Пася упала лицом в колючие ветви, принялась отчаянно бить кулачками по земле:

— Ну, зачем, зачем я это знаю?!.

Теперь у Муравы появилась забота — успокоить бьющуюся девочку.

На запретный лес быстро опускалась ночь. Невнятные пятна мерцали в темноте. Они не позволяли ничего рассмотреть, лишь дразнили усталые глаза. Во тьме что-то вздыхало, хлюпало, тихонько плакало, на миг замирало, словно подкрадываясь, потом отзывалось совсем близко. Обычно этого шепотка в лесу не услышишь, но сейчас жёлтый ливень выплеснул в чащу множество новорожденных монстриков, и в эти минуты они утверждали своё право на жизнь, стараясь сожрать иных и прочих. Они издали чуяли сладкое человеческое мясо и старались поскорей напасть.

В крошечном на скорую руку слепленном шалашике спят только Арчен и Кудря. Спят беспробудным сном, больше похожим на смерть, чем на человеческую дрёму. Остальным в эту ночь не до сна. Лура, осунувшаяся, вовсе не похожая на пятилетнюю девочку, сидит в изголовье у бесчувственных парней. В руке у Луры палочка из светлого берёзового дерева. Неведомо как ничем не примечательная палочка сохранилась, пройдя через все перипетии последних дней. Хотя, разве бывают палочки ничем не примечательные? Когда-то на ней восседал леденцовый василиск, слаще которого нет на свете. Его подарил Луре старший брат, а когда злые мальчишки отняли василиска, Кудря, в ту пору ещё не знакомый, вернул сокровище хозяйке. Теперь Лура проводила сладким воспоминанием по бледному лбу Арчена и бледному лбу Кудри, которым осталось жить… кто знает, сколько им осталось жить?

— Вы спите, а завтра вы проснётесь не просто живыми, но здоровыми. И мы пойдём дальше. А ночью нас никто-никто не тронет.

Крин сжалась в комок, слушает и верит.

Мурава не слышит заклинаний дочери. Она сидит напружиненная, готовая всеми невеликими силами защищать свою сборную семью. Ночь, время, когда силы враждебные человеку, вылезают… нет, не на свет, а на тьму.

И только Пася, отплакав своё, вернулась к прежнему призванию. Тихонько-тихонько, чтобы никто не заметил, она раздвигает кедровые ветви и выглядывает наружу.

Беззвёздное молчание, низкие тучи, в горах они и не бывают высоко, а над самыми вершинами кедров витает огромный светящийся петух со змеиным хвостом. Он окидывает огненным взором окрестности и порой склёвывает что-то невидимое Пасе.

— Тётя Мурава, чо скажу… Ты ложись и спи спокойно. Сеночь у нас такой защитник, лучше не бывает.

Глава 25

Никуда они на следующий день не отправились. Не по ногам была дорога. Хотя Арчен и Кудря пришли в себя и начали говорить, но были ещё очень слабы.

Любители словоблудия треплющиеся на тему о том, что, мол, чудится людям лежащим без памяти, а потом возвращённым к жизни, повествуют о великих чудесах ждущих человека на том свете. Но в данном случае, ни Арчен, ни Кудря не видели ничего. Просто заснули и также просто очнулись. Этот обыденный факт служит высокоучёным мракобесам скрывающимся в долине, верным доказательством, что у чародеев нет души. Подобные измышлизмы любил вечерами во всеуслышание повторять непреклонный кузнец Ирган.

А пока бездушные Арчен с Кудрей лежали в самом утлом из возможных шалашей, послушно кушали тёртую морковку, которую наколдовывала им Мурава, и слушали рассказы Паси о том, как они связанные одной верёвкой, не просыпаясь, убегали от жёлтого дождя. Несмотря на множество подробностей, самим беглецам вспомнить ничего не удавалось. Вечный сон, хотя и выпустил свои жертвы, но память о себе возвращать не собирался.

Ещё через денёк путешественники тронулись в путь и следующую ночь провели на обжитом месте, где скрывались в первый день, после того, как селение было взято штурмом. Вечером Кудря долго вслушивался в только ему внятный простор, потом растерянно произнёс:

— Не понимаю. Ничего не слышно, словно они там все поумирали.

— Вполне возможно, — сказал Арчен. — Солдаты перебили чародеев, а сами ушли. Что им делать среди развалин?

— Может оно и так, Но ведь прежде я слышал тех, кто жил внизу, в усадьбе. Плохо слышал, но всё-таки знал, что там есть люди. А сейчас, словно ветер свистит… Бу-бу-бу… ничего не разобрать. Может кто и дышит, но никто не разговаривает.

— Не беда, — успокоил Арчен, — как обустроимся, сначала заглянем в селение, посмотрим, как Никол себя чувствует, а потом займёмся гарнизоном.

— Как-то ты особенно помянул Никола, — заметил Кудря.

— Не без того. Ты же знаешь причину.

— Знаю. Только я думаю, что надо бы Николу его дела… не забыть и не простить, такие поступки не прощаются и не забываются, а просто отпустить. Плюнуть на него — и всё.

— Так я и не собираюсь ему мстить за прошлое. Просто в глаза его поглядеть охота.

Через день Арчен и Кудря отправились на разведку.

Шли через селение, поражаясь разрухе. Дома, прежде неподвластные времени, лишившись хозяев, на глазах начали стремительно разрушаться. Среди развалин одиноко поднималась лачуга, выстроенная Муравой. Время не тронуло её, возможно потому, что это была самая новая постройка в селении, а может быть, просто домишко чувствовал, что хозяева живы и скоро вернутся.

Дом Порша сильно поветшал, а лавка стояла, словно события последних недель её не касались. Внутри явно кто-то был, но сидел он, затаившись, как никогда не будут караулить солдаты в засаде. Значит, прямой угрозы нет.

В лавку Арчен и Кудря вошли без стука, как добрые покупатели.

— Эй, Никол, где ты там?

Качнулась занавесочка, в торговом зале объявился непрерывно кланяющийся Хотич.

— Что угодно милостивым господам?

Трудно было поверить бессвязным рассказам Хотича. Получалось, что в долине бушует моровое поветрие, мрут все подряд, и потому солдат нет не только в селении, но и внизу, в имении и ближайших деревнях. Хотич заказал в лавке лекарство от чумы, но пить его испугался, а Никол выпил и, в ту же минуту, помер.

Арчен и Кудря только головами трясли, пытаясь различить, что в рассказах Хотича правда, а что почудилось ошалевшему парню. Наконец, Арчен принял решение.

— Вот что, — сказал он. — Завтра сюда за покупками наши хозяйки придут. Расскажешь им всё заново. Они решение примут и купят у тебя всё, что для жизни в ближайшее время потребуется.

Хотич едва не обомлел, когда на следующий день в лавку ввалилось семейство Муравы, все шестеро, если считать Кудрю с Пасей. Хотич-то полагал, что он единственный из колдунов остался в живых. Сначала его долго расспрашивали, особенно о чуме и гибели Никола. Потом начали говорить сами.

— Во сколько, говоришь, обошлось лекарство от чумы? — это спросила Пася.

— Касса потребовала девять серебряных шлёндеров. Только что оно там лечило, я не знаю, а убить оно Николу убило в лучшем виде.

— Матушка Мурава, наберётся у нас девять серебряных шлёндеров? Посмотреть надо, что за настой чудесный.

Мурава долго считала деньги, наконец, девять серебрушек набралось, правда, пришлось пожертвовать многим из того, что собирались купить. В результате явился хрустальный стакан полный голубой, чуть искрящейся жидкости. Каждый по очереди понюхал лекарство, потом было решено, что пробовать настой должна Пася. Так или иначе, ей быть лекаркой, и первый глоток снадобья должен достаться ей.

Пася отхлебнула малость, потом разом осушила стакан.

— Вкуснотища! И всё понятно, что тут случилось. Эта водица лечит всякую болезнь, а у Никола была не болезнь, а отравление. В результате сошлись два снадобья с разным действием, а из такого ничего хорошего не получается. Так бы Никол ещё похворал сколько — то времени, но от лекарства яд вскипел — и готово.

— Ладно, плевать на Никола. Но чума внизу откуда взялась?

— От верблюда!

Изредка случается, что в решительный момент становления волшебных свойств, колдун или колдунья начинает нести невразумительный бред. Бесполезно бывает разубедить впавшего в подобное безумие, он приведёт прорву доказательств в пользу своих странных мнений, и останется при своём. Но странные слова, которые он произносил, вскоре забудутся или потеряют загадочный смысл. Что делать, не всем колдуньям, когда они начинают взрослеть, лепить золотые монеты, иные рассказывают о верблюдах и риноцеросах, и в том нет ничего плохого.

— От какого верблюда? — не выдержал Арчен.

— От двугорбого. У каждой болезни должен быть переносчик. Жёлтая чума — очень тяжёлая болезнь, её перенести абы кто не сможет, нужен верблюд.

Мурава наклонилась к Пасе и тихонько спросила:

— Пасенька, ты не слишком размахнулась с переносчиками?

— Может и слишком. А что делать? Я же вижу, Арчен собирается завтра идти вниз и хочет взять с собой Кудрю. А мне, что же, опять без разрешения сбегать? Годы мои не те, чтобы бегать, задравши хвост. Мне на днях восемь исполнилось, и если я на горе буду сидеть, мне настоящей лекаркой никогда не стать. Только и остаётся верблюдов придумывать. Они такие большие, косматые…

— Хорошо, Пасенька. Я замолвлю за тебя словечко.

В это время к прилавку выдвинулась Лура. Конечно, с утра, когда всё семейство проверяло осиротевший источник воды, Мурава устроила всем банный день и постирушку, но платье, некогда нарядное, изрядно поистрепалось и стало маловато, а знаменитый пёрл-шифон ушёл на перевязки подсечённой ноги.

— Вы, наверное, забыли, но мы собирались сегодня делать покупки. Мне давно обещано новое платье. И маме — тоже. Она никогда не снимает передник, потому что под ним сплошные заплаты. А Крин? На собственной свадьбе она была в рабском сарафанчике. Ох, какое платье я бы тебе купила! А будь у меня много денежек, я бы сочинила Пасе платье дымчатого шёлка, и вместо беговок баретки настоящей кожи. Видите, как много можно купить, были бы деньги. Но пока всё до последней медяшки надо тратить на лекарство от жёлтой чумы. На всё! Сдачи не надо! — Лура шагнула вперёд и грохнула на прилавок золотой шлёндер, второй в её жизни.

Глава 26

В день ухода, рано-рано утром Пася появилась возле дверей лавки. Солнце уже просветило небосвод, поэтому лавка была открыта, хотя сам Хотич дрых без задних ног. Он жил при лавке, и в дом старого Порша даже не пытался заглянуть.

— Хозяин!.. — позвала Пася. — Мне тут кой-чего купить надо.

Растрёпанный Хотич выполз из-за занавески. Он бы ничуть не удивился, если бы на свет появилась пригоршня золотых, но на ладони у Паси лежал один серебряный и три медных шлёдера — всё, что за вечер сумели наколдовать жители возрождающегося селения.

— Мне надо в дорогу расходные материалы, — сделала заказ покупательница. — Внизу, может, достану, а может и не получится, так лучше хоть немного своего иметь. Рединку для перевязок, корпию, присыпку на язвы и прочее.

— Всё, что угодно за ваши деньги, — заученно пробормотал Хотич, — только я не знаю, что это такое.

— Появятся язвы — узнаешь, — пробормотала Пася, склоняясь над денежным ящиком, куда не только деньги нужно бросать, но и шептать заказ, когда он не прост.

Хотич замер на мгновение, потом произнёс:

— Пась, погодь малость. Ты, что собираешься с Арченом вниз спускаться?

— Собираюсь, и что?

— Тебя там убьют в три минуты, и ничего больше.

— Авось, так и не убьют, небось, не в три минуты, а кажись, то и не меня.

— Да я не об этом! Я вчера целый вечер думал, пока не уснул. Вот ты смотри: Арчен на Крин женился, Кудря — не женат, но он ждёт не дождётся, пока Лура подрастёт. Один я, ни пришей, ни пристегни, болтаюсь без дела. И у тебя тоже никого нет. Что же тебе, в девках сидеть?

— Это ты так мне предложение делаешь? Не рановато ли? Мне, если ты не знаешь, восемь недавно исполнилось. Погодить бы… К тому же, лекарки замуж редко выходят, не нужно им это.

— Но ведь твоя маменька где-то тебя взяла. Не с куста же сорвала.

— Ты маму не тронь! Когда я ей понадобилась, она меня и завела.

— Что ты упёрлась, право слово! Не хочешь замуж — и не надо, никто не зовёт. Мне, между прочим, пятнадцати тоже нет ещё. Можно и так просто жить. Над тобой командиров нет, надо мной — тоже.

— Я восемь лет прожила, о тебе знать не думая. И как-нибудь ещё восемьдесят восемь лет проживу. Дай мне покупки сделать, и я пойду.

— Что же я один должен киснуть? Понимаешь, мне надо! Хочешь, женой, хочешь — любовницей, но надо! Прямо сейчас!

Хотич ухватил Пасю за руку и потащил за занавеску, где стояла расхристанная постель.

— Пусти, тебе говорят!

Где там, вырваться у здоровенного парня, когда он себя не помнит. На помощь Пася не звала, но самая мысль была так отчаянна, что её расслышали все, и немедленно кинулись спасать. Грохнула дверь и в лавку ворвалась Лура. Хотя, Лура ли то была? Ростом под потолок, глаза пылают багровым огнём, волосы, прежде белые, теперь цвета расплавленного золота… Тому, кто видел разгневанную фею, не забыть этого зрелища до конца своих недолгих дней.

— Гад! — выкрикнула Лура. — Да тебя за такое мало в лягушку превратить!

— Не я!.. — квакнул Хотич, попятившись.

Следом в лавку влетела разгневанная Мурава. В руках у неё не было ничего, но при входе стояло помело, чтобы ежедневно можно было подметать помещение. Его и ухватила Мурава. Колдунья с растрёпанным помелом в руках; каждый мгновенно скажет, кто перед ним…

А перед этими двумя, перед разгневанными феей и ведьмой, сидел на невыметенном полу небольшой, но очень ядовитый и вполне половозрелый чащобный жаб.

— Пошёл вон! — в один голос выкрикнули Мурава с Лурой.

Обе знали, что на чащобного жаба это заклинание не действует, но столько силы было в из голосах, что грузная туша, бывшая только что Хотичем, не своей волей потащилось прочь.

Может он и хотел что сказать, но уже не мог.

— Пошла вон, гадина! — прозвенела Лура.

— Крин! — закричала Мурава, — скажи парням, чтобы сюда не совались! Не мужское дело жабов из дома выметать.

— Пошёл вон и дорогу сюда забудь!

— Эх, — сказала Пася, когда жутковатое действо завершилось. — А корпии я так и не успела купить.

Руки у неё тряслись, но она старательно делала вид, будто ничего особого не произошло, вот только с корпией и рядиночкой заминка вышла.

— А самой наколдовать не с руки? — поинтересовалась Мурава, которую тоже не сразу отпускало напряжение.

— Монетками проще.

— Будешь всё подряд за монетки покупать, то и вовсе колдовать разучишься. Где твои денежки?

— Уже в ящик кинула.

Мурава подошла к товарному ларю, вытащила из него покупки, вручила Пасе.

— Мама, ты что, теперь лавочница? — спросила Лура, во внешности которой ничто не напоминало грозную чародейку.

— Вот ещё… Я просто домохозяйка, — Мурава с улыбкой выговорила новое слово. — А лавка у нас теперь — магазин самообслуживания. Покупки делать — пожалуйста, а деньги вынимать — извини. Пусть копятся, неясно для чего.

— Ну и ладно, — насупясь сказала Пася. — Я буду стараться сама колдовать. А вообще, нам с Арченом пора в дорогу.

Глава 27

Так и вышло, что вниз пошли двое: Арчен и Пася. Арчен в одном лице вестник гибели и спасения: на поясе сверкающий махайр, а за плечами — бачок с панацеей. Чего ради в усадьбу попёрлась Пася, постороннему человеку не так просто и понять. Девочка, уже почти невеста, а на ногах мальчишеские беговки, на поясе даже не ковыряльник, а настоящий нож, найденный в вещах покойного Никола. Люди, даже маги, обычно не умеют проникать в память вещей, но сами вещи ничего не забывают. Пася тоже хотела нести баклажку с целебной водицей, но на её долю снадобья не досталось, и Пася всего лишь повязала на пояс кружечку, отмеривать дозу лекарства. Просыпающихся способностей лекарки достало, чтобы понять: лишку снадобья пить не следует. Как говорят матери: слишком хорошо — тоже не хорошо.

Тропа была плотно убита, последний месяц по ней шастало немало народу: штурмовые отряды, солдаты, составлявшие гарнизон захваченного селения, неудачливые мародёры, рабы с нижней усадьбы, посланные разбирать Трофейную свалку. Но теперь тропа была пуста, эпидемия подобрала всех.

Споро добрались к тому месту, где Арчен обычно встречал отару овец. На этот раз тут было пусто, безовечно, как сказал бы законник Хель.

— Посмотрим, что там, — сказал Арчен, кивнув в сторону кошары.

Овцы жались в загоне. Судя по всему, они были очень голодными. Арчен скинул запор, отара с дружным меканьем кинулась на траву.

В сараюшке, где должен жить пастух, их встретил тяжёлый смрад. Тощая фигурка, в которой невозможно было узнать пастуха Осса, скорчилась на постели. Сплошные корки покрывали лицо.

— Жив, — произнесла Пася, срывая с пояса кружку. — Давай эликсир.

Осс пил, гулко глотая. Пася тем временем оглядела хозяйство пастуха: кувшин с водой, под потолком венички травы: мята, подорожник, чистотел и особенно много зверобоя.

— Правильный старичок! — вынесла приговор Пася. — Давай, Арчи, воду кипяти, а я пока отвары приготовлю.

Иной горе-травник услышит такое, так его перекосить может. Как это: отвар делать на холодной воде? Ему бы взглянуть, как готовила отвары Пухана. Сожмёт в кулаке пясточку сушёной травы, та сразу в порошок рассыплется. Порошок кинет в ключевую воду, что-то пошепчет — отвар готов.

Откуда Пасе знать всё это? Так на то она и лекарка, уже два дня как.

Чудесным настоем Пася омывала старику лицо, руки, тело. Смывала корки и струпья, не пугаясь гнойных выделений, не смущаясь наготы. Детское курносое личико обострилось, обретя невиданное выражение.

— Арчен, подними дедушку на руки, я ему подстилку сменю. Не годится старому на гноище лежать.

Осс медленно открыл глаза.

— О, дудочник! Видишь, какой я стал?

— Ничего страшного. Идёшь на поправку.

— Спасибо на добром слове. Только девочку ты зря привёл. Здесь не место для детей. Здесь обитает смерть.

— Мама говорила, что она лечит всё, кроме смерти, — серьёзно объявила Пася. — Значит, мне осталось вылечивать смерть.

— Ишь ты, какая отважная! Давай, лечи.

— Это наша лекарка, — пояснил Арчен.

— Тогда вам надо бы в усадьбу. Здесь я, один старик, а там — ужас, что делается.

— Я знаю. Только мне сначала надо разобраться, что за болезнь приключилась. А то они меня оглушат, так и не пойму ничего. А тут — тихо.

— И как, разобралась?

— Разобралась, дедушка. Мы с Арчи дальше пойдём, а ты через денёк иди в усадьбу. Тут ты ничего не вылежишь.

Арчен с Пасей подходили к нижнему источнику, когда Арчен не выдержал и спросил:

— Так удалось тебе понять, что здесь случилось?

— Удалось… Хотя лучше бы не удавалось.

— И что так?

— Ой, чо скажу… Но только тебе. А ты уже решай, говорить другим или нет.

— Там так непросто?

— Непросто… — вздохнула Пася.

Рассказ о том, что стряслось в селении и долине занял целый час, так что Арчен с Пасей успели дойти не только до источника, но и до ворот усадьбы.

По ночам ворота бывали заперты, хотя какие враги или разбойники могли объявиться в этой глуши? Регулярные походы на колдовское селение повыбили всю местную вольницу. Днём ворота распахивались настежь и никем не охранялись, слишком уж много работного люда шастало туда и сюда по всяческим надобностям. Сейчас ворота оказались заперты среди бела дня. Чуть в стороне возле стены были не сложены, а в беспорядке свалены тела умерших от моровой горячки. Здесь лежали стражники и рабы, служанки и огородники, и даже родня владельца, которую хотя бы в смерти не удавалось отличить от простого люда. Трупная вонь разливалась окрест и ещё больше разносила чумную заразу. Ни бродячие собаки, ни вороньё не кормились возле смрадной кучи. Они чуяли смерть и стремились бежать куда подальше. Разве что чащобный жаб мог лакомиться полуистлевшей плотью.

Стучаться в ворота не было никакого смысла, и Арчен попросту снял запор, как делал уже не раз.

Двор был пуст. Не появилось ещё намёка на запустение. Чудилось, люди просто исчезли, бросив работу на полудвиге.

— Что ж это такое? Неужто все умерли? — воскликнул Арчен.

Опровергая его слова, открылась одна из дверей, и во дворе показалась старуха. Узнать её казалось невозможным, но Арчен узнал.

— Здравствуйте, госпожа Касьяна.

Каська подняла выцветший взгляд.

— А, дудочник! Значит, правду Ирган сказал, как перемрут все простые люди, тут колдуны с горы спустятся, и всё ихним будет. Только ты малость поторопился, я покуда ползаю.

— Госпожа Касьяна, я не грабить пришёл, а лечить. Эликсир у меня с собой. Выпить надо малую кружечку, и чума отступится.

— А и выпью, — сказала старуха. — Мне всё равно ничто повредить не может. Душа во мне держится только потому, что ей деваться некуда.

Живых, верней, пока живых людей оказалось довольно много. Мужчины были стащены в помещения, где прежде были столярные мастерские, женщины, где располагались кухни.

Арчен передал бачок с эликсиром в распоряжение Паси, а сам спросил у постаревшей Касьяны:

— Кузнец Ирган жив или помер?

— С вечера дышал, а как сейчас — не знаю. Он человек крутой, лежать вместе со всеми не желает, помирает в одиночестве.

Ирган лежал в той мастерской, что могла запираться. Впрочем, дверь была прикрыта, но не заперта. Неподалёку от горна был брошен тюфяк, и на нём лежал кузнец.

— Здравствуй, учитель, — произнёс Арчен, входя.

— А, чародей! Припёрся полюбоваться, как я буду издыхать…

— Я принёс лекарство. Оно в один день поднимет тебя на ноги.

— В руках колдуна любое лекарство становится ядом.

— Ирган, послушай, ты первый человек, который узнает правду. Мы, те, кто остался в живых после нашествия големов, ходили на край мира. Мы перешли горы, которыми ты любовался много лет, и сказки о которых слушал с младенчества, но подняться куда так и не осмелился. А я поднялся и знаю, что там. Там расстилается окаянное море. Вместо воды в нём нечто синее, но совсем иного оттенка, чем то лекарство, что я принёс. Море иногда спокойное, иногда оно страшно бушует. Тогда над горами сгущаются тучи, и из них идёт ядовитый дождь. Колдовской лес, которого вы так боитесь, рождён этим дождём. А уже от леса миазмы сползают в долину и вызывают жёлтую чуму. Понимаешь? Жёлтая чума вовсе не заразная болезнь. Не бывает такой болезни, чтобы заболевали все до последнего. Кто-то непременно остаётся здоровым. А среди заболевших кто-то, пусть один из ста, выздоравливает.

— Ты врёшь, — устало произнёс Ирган. — Если это правда, то почему никогда прежде люди не знали этой напасти?

— Вот это и есть самое главное. Прежде на горе, в самых владениях проклятого леса стояло селение, в котором жили колдуны. Прямо скажем, это были не лучшие люди на свете. Самовлюблённые, ленивые, жадные. Они с лёгким сердцем гнали на смерть всех, кто не мог доказать, что обладает колдовскими умениями. Им было плевать на людей, живущих в долине, но без них в долине никто не смог бы жить. Колдуны, засевшие на горе, были барьером на пути отравы, стекавшей с гор. Твои големы уничтожили селение, и жёлтая чума обрушилась на долину. Нас осталось мало, я не знаю, хватит ли у нас сил, чтобы остановить мор. Но я принёс противоядие, умеющее спасать жителей долины, ведь вы нам тоже нужны. У колдунов почти не бывает детей, мы существуем за счёт беженцев из долины. Что ты скажешь теперь, когда ты знаешь всё?

— Я скажу так, — неожиданно ясным голосом произнёс Ирган. — Жаль, что мы не сумели перебить всех колдунов до последнего. Колдуны не должны жить. И если в результате погибнут все жители долины, значит, они не достойны жизни. Пусть здесь будет пустыня, но пустыня чистая от вашего колдовства.

— Что ты говоришь? Ведь это люди, рядом с которыми ты прожил всю жизнь! И неплохо прожил!

— Раз их существование завязано на проклятых чародеях, они должны сдохнуть. Все, и я в том числе. Я не стану пить твоё скверное лекарство. Ты тут не нужен. Пшёл вон!

Сильнейший удар опрокинул Арчена. Арчен покатился по полу, расплескав драгоценный настой. Ирган без сил опрокинулся на свой тюфяк.

— Ирган, опомнись! — закричал Арчен. — Как ты не понял? Ты же сам колдун, такой же, как я и другие волшебники!

— Догадался, мерзавец, — прохрипел Ирган. — Пятьдесят лет я боялся, что кто-нибудь скажет мне эти слова. И вот ты пришёл, негодяй! Убирайся отсюда, дай мне умереть спокойно.

Арчен молча, вышел и плотно прикрыл дверь, чтобы не слышать напутственного проклятия.

В мастерских, превращённых в госпитальные палаты, кипела работа. Пася носилась так, что дым валил из-под беговок, и Касьяна, отбросив клюку поспешала за ней.

— Ой, не могу, — запрыхавшись молвила Пася. — Я и не знала, что на свете столько людей и все помирают! Я им так и сказала: только попробуйте у меня помереть, в другой раз лучше не приходите, лечить не стану!

— А они что?

— Ой, мигом завыздоравливали. Ни один не помер.

Подошла Каська, которой не то глоток вселечебной настойки, не то присутствие юной напарницы вернуло былую активность.

— Спасибо, дудочник. И за лекарство спасибо, а больше всего за девочку. Золотая девонька, чудесная. В руках всё кипит, самый её голосок умирающего может на ноги поставить. Ты говорил, вы в столицу идёте барониссимуса в разум приводить. Так там всё в сто раз хужей, чем здесь. Лекарство ваше уже ополовинено, а там заметить не успеешь, как всё выхлебают и потребуют ещё. И Пасеньку ведь затопчут болящие, можно и к гадалке не ходить. Здесь народу немного, так она справляется, а там пропадёт. Ты уж иди к барониссимусу один, а Пасеньку мне оставь. Я её сберегу, никакого зла девочка не узнает. А назад пойдёшь, заберёшь её домой.

— Спасибо вам, госпожа Касьяна на добром слове. Только это не я иду в столицу и тащу за собой Пасю. В столицу идёт Пася, а я при ней помощником. Пася не просто девочка и не просто колдунья. Она единственная в мире лекарка. Молодая ещё, много не умеет, а чему она научится в развалинах селения, да хоть бы и у вас тоже? Вот и пошла она в баронский город ума-разума искать, а я с ней для пригляду.

— Коли так, то счастливого вам пути. Выходить лучше с утра. Мы вас как следует проводим, накормим; похлёбка уже кипит. Вы, небось, такой и не пробовали, называется: пастуший суп — с бараниной, и овечьим сыром.

— И луком! — крикнула пробегавшая мимо Пася. — Лук самый нажористый!

— Верно, — согласилась Каська. — Без лука будет не похлёбка, а один брульон.

«Когда она успевает всё делать? — подивился Арчен. — Вроде только что никто головы поднять не мог, а тут какой-то человек впрягся в тележку и, пошатываясь, бредёт за дровами, другие с такими же тележками поехали за водой. Никто никого не понукает, но всё ожило и задвигалось. Неужто из-за нескольких кружек панацеи? Пася бегает, торопится и удивляется, но в одиночку ей было бы не сдвинуть массу работы…»

Особое удивление, восхищение и восторг, смешанный с ужасом, испытала Пася при виде котла, в котором кипела обещанная пастушья похлёбка. Котёл был вполне обычный, только очень большой, рассчитанный на сто человек, но плита!

— Это кто же такую печушу наколдовал? И жаркая какая, в ней ажно огонь горит пламенем!

Пускали бы совсем малую Пасю в богатые дома, где топились настоящие печки, она бы догадалась, что довелось увидать, а так только и остаётся пучить глаза.

— Это не печуша, — пояснил Арчен, — это настоящая печь, а вернее — плита. В ней горит огонь, для неё нужны сухие дрова. Еда, приготовленная на плите, всегда самая вкусная. Но, если не уследить, суп может выкипеть, каша подгореть. Хотя у настоящей поварихи ничто не подгорает и не выкипает.

— Повариха это тоже такое колдовское искусство?

— Почти.

— Вот здорово! — воскликнула Пася. — Когда я вырасту большой и вылечу все болезни, я обязательно стану поварихой!

На следующий день с утра Арчен и Пася собрались в дорогу. Несколько девушек-вышивальщиц бледные и слабые после перенесённого кризиса, вынесли сшитое за ночь платье, какого прежде у Паси и в мечтах не было. Конечно, это был не дымчатый шёлк, но, пожалуй, что и не хуже. В таком наряде хоть на свадьбу, хоть на огород. Как это делается, не скажет никто, это волшебство мастериц, волшебством не владеющих.

Последней подошла Касьяна, протянула на дрожащих ладонях новенькие туфли бежевой кожи.

— Возьми, Пасенька. Это я подарок готовила внучке Люиньке к именинам. Жаль, не дождалась Люинька твоего прихода. Пусть они тебе послужат; носить их не переносить и никуда в них не опаздывать.

Заплечный мешок Арчена после первой остановки изрядно полегчал, но в дорогу путешествующим лекарям дали хлеба, сыра, копчёного мяса, сушёных фруктов, короче, всякого провианта, так что можно было идти о пропитании не заботясь.

Когда усадьба скрылась за ближайшими пригорками, Пася сняла туфельки, спрятала их в мешок.

— Надо поберечь. Что таскать впустую, пока никто не видит? А тут дорога ласковая, пыль мягкая, можно и босиком.

Арчен тоже разулся, пошли босиком. Через некоторое время дорога раздвоилась.

— Нам сюда, — указал Арчен, заранее распросивший о дороге.

— Погоди, так же так? Я же слышу, там люди. Им нужна помощь!

— И всё же, мы пройдём мимо. Там находится большая деревня: Миченице. Ты должна знать, твоя мать оттуда родом. Но если мы зайдём туда, истратим весь эликсир до последней капли, и нового взять будет негде.

— Так вернёмся в селение. Хотич пропал, но лавка-то никуда не делась.

— А шлёндеры где лежат? Сама подумай, эликсир штука дорогущая. Лура, следующий золотой, хоть надорвись, не раньше чем через месяц наколдует, а мы все медяками можем пробавляться. Не будет больше эликсира.

— Но как же быть? Людей спасать надо!

— Верно! Но ты должна знать, лечит не лекарство, а лекарка. Иначе можно было бы черпать волшебный настой ковшом, как воду из источника. Нет, нужна лекарка.

— Так я стараюсь.

— И что? Ничего ты не сможешь сделать, пока власти в столице посылают сюда войска. Сейчас сильный мор, солдаты почти не идут. Потом мор утихнет, и всё начнётся сначала. Барониссимус не успокоился, войско в наше селение он слать не может, так он объявил что мор наступил по нашей вине. Столица далеко, там мор бушует не так сильно, но именно там мы должны лечить, чтобы власти поняли, в чём причина мора. Пусть барониссимус, если у него есть хоть капля разума, поймёт, что без нас он просто вымрет. Остановить войну может он или всеобщая смерть. Всеобщую смерть нам не остановить, значит, надо идти к барониссимусу. Поняла?

— Видишь же, иду, — ответила Пася, размазывая по щекам слёзы.

На их пути встретились ещё две богатые усадьбы и несколько деревень, причём пару раз дорога проходила прямо через поселение, так что можно было не колдовским чутьём, а своими глазами наблюдать последствия мора.

Самый страшный урок медицины: знать, что можешь спасти немногих и выбирать, кого лечить, а кого оставить умирать.

Пася шла молча, застывшее детское личико один в один смотрелось, как личина Пуханы, от которой никто доброго слова не слыхивал, но все знали: случись что, изругает, но поможет.

Ночевать останавливались в отдельно стоящих домах. Если там был кто-то живой, Пася принималась врачевать, но не касаясь малого запаса панацеи. Если хозяева уже скончались, Арчен хоронил умерших. В любом случае брали с собой припас на один день, зная, что вечером встретится другой дом, где может не быть хозяев, но непременно найдутся припасы.

Столица открылась не то, чтобы внезапно, но неожиданно. Просто всё меньше становилось перелесков и полей, впустую осыпающих зерно, вдоль дороги то и дело встречались гостиницы и таверны, где не было постояльцев, да и сами владельцы по большей части покинули этот мир. Вокруг городского посада не было ни стены, ни даже частокола, каким окружено горное селение. Окажись в округе хотя бы один брюхоед, он бы нанёс жителям ужасный урон.

Здесь, вдали от гор, мор был не так страшен, заболевали не все, но даже те, кто оставался здоров, сидели по домам, не высовываясь.

Должно быть, в мирное время вход во дворец охраняло не менее полудюжины солдат, но сейчас их было всего двое, и Арчен опытным взглядом видел, что одному воину очень нехорошо, и вряд ли он достоит до конца смены.

— Куда? — прохрипел именно этот, болящий.

— Мы пришли к барониссимусу Вальдхальму. Нам надо с ним говорить.

— Прочь!

Две алебарды лениво опустились, почти коснувшись жалами груди Арчена. Стражники не собирались убивать, они просто гнали не вовремя припёршегося бродягу. Будь стража у ворот в полном составе, уже давно набежали бы сменщики, завернули бы невежам руки и увели бы хамов в допросную, которая среди простолюдинов носила верное название пыточной. А так, ткнёшь его острым концом алебарды, куда потом падаль девать? Никто кроме тебя её не уберёт. Нет уж, пусть лучше дуралей уползает сам.

Арчен тоже не собирался применять силу, но когда два оттянутых жала упёрлись ему в грудь, он не выдержал. Мгновенным движением завязал оконечности алебард в общий узел, а затем обернул полотнища тонких топориков вокруг ратовищ, обратив два хороших инструмента в двуручного монстра, какой и в запретном лесу никому не приснится.

— Ык! — сказал страж, который ещё мог соображать.

— Я колдун из горного селения, — представился Арчен. — Мне надо говорить с вашим барониссимусом. Вы отведёте меня к нему или мне пройти силой?

— Сиятельный барониссимус — там, — произнёс страж, не пытаясь сдвинуться с места.

Арчен отодвинул охранника плечом и прошёл во дворец. Пася топотком поспешила за ним. На неё никто не обращал внимания.

Длинные тёмные коридоры, Арчену они напоминали пещеры, что порой встречались в предгорьях. Мальчишкой лет десяти он порой лазал туда, а потом потерял к пещерам всякий интерес. И вот, он снова попал в пещеры, на этот раз рукотворные.

— Тут душно, — услышал он волшебный шепоток Паси. — Люди тут будут болеть безо всякого мора. На улицах зачумлённых людей меньше, чем здесь.

— Это я понимаю, — ответил Арчен. — А куда барониссимус подевался, ума не приложу. Неужто весь дворец состоит из пустых коридоров?

— Не-а. Вон за той дверью есть люди, и за той тоже. Только там барониссимуса нет, — ответила Пася, прислушавшись.

— Это я сам колдую, чтобы в покои пройти окольной тропкой, никого не потревожив. А народу мало, потому что многие болеют. Но всё равно странно тут ходить, словно в могиле.

Очередная дверь, тяжёлые портьеры из богатой ткани. Пася фыркает подозрительно, и Арчен понимает: нет, это не пёрл-шифон. Но у этой двери вновь стоит стража, элитные войска, которым не приходилось кувыркаться с обрыва. А вот жёлтая чума проредила гвардию основательно.

Побеседовать с охраной Арчен не успел. Портьера была отброшена резким движением, появился человек, самый вид которого подсказывал, что он привык приказывать. Волосы с проседью, цепкий взгляд, который не сумела затуманить болезнь. Но лоб, щёки, даже губы покрыты россыпью мелких нарывов — верный признак последней стадии жёлтой чумы.

— Кто вы и зачем сюда явились?

Должно быть, когда-то его голос громыхал и повелевал, но сейчас он был хриплым, как у любого пестозного больного.

Спрашивающий явно не был барониссимусом, но человек, который за пару дней до смерти остаётся на ногах и продолжает командовать, достоин, чтобы ему ответили.

— Мы колдуны из горного селения, — впервые взгляд царедворца зацепил Пасю, — пришли, чтобы остановить жёлтую чуму и прекратить мор.

— Как вы это собираетесь сделать?

— У нас есть лекарство, способное вернуть к жизни умирающего.

— И что вы за него хотите?

— Это мы скажем самому барониссимусу.

— Сияющий владыка болен. Он лежит без памяти и не может вам ответить.

— Тем важнее допустить нас к нему, чтобы мы могли его вылечить. Сначала мы дадим ему лекарство, а потом назначим режим и всё остальное.

— Хорошо. Надеюсь, вы не будете возражать, против проверки. Бершин, кто из легионеров в таком состоянии, что помрёт через полчаса?

— Половина! — ответил страж.

— Доставить сюда. Принести на носилках!

Один из стражников оставил пост и убежал.

— Тебе самому надо лечиться, — сказала Пася, — иначе ты умрёшь через два или три дня.

Придворный одарил Пасю долгим взглядом и ничего не ответил.

Приволокли на растянутом одеяле больного. Он был без сознания, но лицо, густо покрытое нарывами, было чисто вымыто. Значит, кто-то не боялся заразиться и ухаживал за умирающими. Пася, не дожидаясь указаний, приподняла больному голову.

— Настойку давай, полную кружку, как мужчине положено.

Арчен протянул кружку с голубоватой влагой.

Запрокинутая голова, закаченные глаза, спёкшиеся губы… — как заставить такого пить?

Пася, худенькая до прозрачности, в чём в ней самой душа держится… — одной рукой обняла солдата за голову, другой поднесла кружку с зельем.

— Пей мой хороший, пей маленький…

Первый трудный глоток, второй, третий… В щелях опухших век, где мёртво поблёскивали белки, появилось что-то напоминающее взгляд.

— Как себя чувствуешь?

Беззвучно шевельнулись губы:

— Готов служить.

— Тебе сейчас без «слу» — тебе просто жить надо.

— Это впечатляет, — произнёс военачальник. — Говорите, я умру через два дня? Значит, пришла пора мне испробовать ваше зелье. Сколько, говоришь, надо? — полную кружку? Что же, на кон поставлены два дня.

Осторожно обмакнул губы, затем разом опустошил кружку.

— Во всяком случае, это не горько.

— Чем вам промывают язвы? — деловито спросила Пася.

— Представления не имею. Для этого есть полковые медики.

— Ну и не важно. Главное — чистота и свежий воздух. Окна выставить, курильницы погасить, а то воздух у вас такой тяжёлый, что без всякого мора скончаться можно.

— А теперь скажи, — царедворец, только что собиравшийся помирать, повернулся и с прищуром глянул в глаза Арчену. — Чего ради вы вздумали нас спасать? Рано или поздно мор кончится, и войска, те самые, которыми я командую, пойдут в последнюю атаку на горы. Ваше селение это мелочь, которую мы пройдём, не заметив. Наша задача уничтожить лес со всеми его чародействами. Пусть там будет мёртвый склон, но там не останется злого волшебства. После этого никто не побежит в горы, еретики, от которых нынче нет спасения, переведутся сами или будут уничтожены. Я не верю, что ты не знаешь таких простых вещей. Значит, мне неизвестно что-то, что знаешь ты. Поэтому я спрашиваю, чего ради ты пришёл сюда со своей панацеей?

— Так оно и есть. Я знаю то, что неизвестно никому из вас…

Договорить Арчен не успел. Из-за портьеры выбрался ещё один вельможа, пышно одетый и щедро сбрызнутый чумными нарывами.

— Я вижу, вы тут сговариваетесь о заключении комплота, заговора против нашего богоданного государя, — произнёс он с теми интонациями, что отличали покойного Хеля, когда он на совете обвинял преступников и ослушников.

— Как можно? — искренне удивился первый из сановников. — К нам прибыли представители чёрных колдунов, они просят аудиенции светлейшего ба…

— Гна-ать! — тонко закричал новоприбывший. — На эшафот!

Болезнь превратила его крик в шип и писк, который от этого не стал менее страшным.

— Как вам будет угодно — покладисто согласился военный. — Нам принесли лекарство от жёлтой чумы, но если вместо излечения вы предпочитаете казнить посла…

— Я этого не говорил! — быстро поправился гражданский министр.

— В таком случае, — вмешался Арчен, — пройдём дальше.

Следующее помещение, уже не предбанничек, а нечто пошире, не то опочивальня, не то тронный зал, из которого куда-то вынесли трон. В те давние времена, когда Мурава сказывала малолетнему Арчену волшебные истории, он слушал невнимательно, и теперь не мог отличить опочивальню от тронного зала.

Барониссимус лежал на резной кровати, и Арчен заметил, что даже у гвардейца лицо было чище вымыто, чем у богоданного владыки. На губах пузырилась пена, только это указывало на тлеющую покуда жизнь.

— Пася, он умирает, спасай!

Пася уже привычным движением приподняла голову лежащего.

— Пей, пей, мой хороший и не вздумай помирать. Мы с тобой ещё в пятнашки сыграем…

Вокруг постели толпилось немало народу, хотя большинство, судя по всему, явилось поглазеть на агонию самодержца и не собиралось хоть как-то облегчить его участь. А один так даже рявкнул на Пасю: «Как ты смеешь!» — и хотел вырвать кружку с лечебным настоем. Арчен жёстко прекратил вмешательство, выдохнув простейшее заклинание: «Пшёл вон!»

Никому из собравшихся явно не приходилось воевать с чародеями. Они замерли в самых дурацких позах, уставившись теперь не на барониссимуса, с которым так запанибрата общалась девчонка, а на чрезмерно прыткого собрата, который теперь лежал смирно и ждал, что его начнут добивать.

— Мы горные колдуны, и я не советую мешать нашему лекарю, — предупредил Арчен.

Разумеется, у него тут же нашёлся противник, не желающий уступать кормное место возле трона.

Чернобородый дядька, как сказала бы Пася, разодетый в пух и прах, с витым посохом из рыбьей кости и непредставимым количеством перстней на жирных пальцах, немедленно принял вызов. Бывало его сотоварищи, соблазнённые богатствами запада, приезжали сюда в должном количестве, но валились с обрыва или бывали повешены после неудачного штурма. Но теперь колдовское селение изничтожено, а государь-магоненавистник лежит при смерти. Значит, самое время занимать место возле опустевшего трона. И никакой оборванец, пришедший с гор, не сможет этому помешать.

— Это колдун?! — возгласил иноземный маг, угрожающе. — Это мошенник! Весь мир знает, что великий барониссимус изничтожил горных дикарей. Я — единственный маг в этой части вселенной!

Чернобородый вздел посох, собираясь, видимо, обрушить его на голову нечестивца, но Арчен перехватил карающую руку.

Металлы, а их здесь было много, по-разному отзываются, когда чувствуют колдовскую силу. Медь и серебро сохраняют свои свойства, железо мягчает, а золото раскаляется, не желая признавать чужой власти. Недаром ни один настоящий чародей не носит золотых оберегов. Только серебро!

Удивительным образом золотой шлёндер не реагирует, когда его касается колдун. Почему так происходит, в точности не знает никто. Одни полагают, что шлёндер покрыт защитным слоем, оберегающим монету и мага от взаимного уничтожения. Другие и вовсе думают, что редкостная деньга отчеканена из особого шлёндерного золота. Чтобы проверить эти измышления достаточно взять золотой шлёндер и распилить пополам. Стоит такое удовольствие будет ровно один золотой шлёндер.

Десять золотых колец на пальцах соперника, воспылали яростным пламенем. Какие-то висюльки, амулеты, талисманчики, украшавшие широкую грудь, впились в тело, словно горячее тавро. Но хуже всего парчовый, златошивный халат. Тончайшая золотая нить мгновенно превратилась в раскалённую клетку, внутри которой билось нечто, потерявшее всякое сходство с человеком.

Арчен никак не ожидал такого сокрушительного результата. Главное, сунешься спасать, золото ещё пуще раскалится. Поневоле поверишь в мудрость предков. Сказано, не касайся металла, целее будешь. А этот нацепил на себя побрякушек, теперь орёт и корчится, и помочь ему нельзя.

В зале мерзко воняло палёной плотью, горелой шерстью ангорских коз, ароматным дымом курильниц, тошнотворным запахом чумных струпьев, которые нерадивые слуги поленились счистить с лица повелителя.

Одним ударом Арчен вышиб оконную раму. Тонко задребезжали стеклянные осколки.

— Больному нужен свежий воздух! В чувство он придёт завтра к утру. Тогда и продолжим переговоры. А пока… — Арчен повернулся к военачальнику, единственному, с кем получилось подобие разговора, и произнёс: — Мы со вчерашнего дня ничего не ели. Я могу и попоститься, а ребёнка надо кормить.

— Ты же говорил, что твоя напарница тоже колдун…

— Колдуны такие же люди, как и все. Им бывает и семь, и восемь лет. Эта девочка — единственная на всю страну лекарка. Не травница, какие есть в каждой деревне, а лекарка, которая силой волшебства знает всё, что людям известно о любой из болезней. Именно она здесь главная, а я всего лишь охранник и помощник.

— Я понял, — согласился царедворец. — Пока вам готовят опочивальню, прошу пройти в пиршественный зал. Праздничный обед готов и ожидает вас.

— Не показывай удивления, — молча напутствовал Арчен Пасю. — Пусть думают, что царский обед для нас ерунда, что мы так каждый день едим.

— Хорошо, — вяло ответила Пася. — Просто я устала.

— Кстати, я не помню, тебе в самом деле семь лет или уже восемь?

— И я не помню. Надо бы колдануть, но у меня сил нет, спать хочу.

— Ты же перед выходом смотрела…

— Так я уже запамятовала. Сколько всего произошло, где упомнить.

Арчен как мог развлекал Пасю, не давая ей уснуть. В пиршественном зале чуть не насильно скормил ей пару заливных котлеток, он даже не понял, мясных или рыбных, после чего Пася окончательно уснула, и Арчен отнёс её в опочивальню, не дождавшись первой перемены блюд.

Утром Пася проснулась резвой, как птички, что щебетали в долине.

Арчен, который с вечера переел незнакомых яств, побаивался, что и утром продолжится праздник живота, но всё было более чем скромно. Блюдца с сухариками, наподобие тех, что подавались к пиву в волшебной лавке, и два кувшина с тонкими носиками. В одном — горячее молоко, в другом жидкость чёрного цвета.

— Что это? — спросил Арчен, с недоверием понюхав незнакомый отвар.

— О!.. — ответил повар, самолично явившийся прислуживать гостям. — Это великий секрет. Тайна этого напитка принадлежит нам. Только при дворе сияющего барониссимуса могут готовить его.

Пася безо всякого пиитета ухватила малый кувшин, плеснула в чашку, понюхала.

— Тоже мне, тайна! Арчи, помнишь, когда мы сюда шли, вдоль дороги цветочки росли синие?

— Может быть… — сказал Арчен, который присматривался к чему угодно, но не к цветам. Это Пася не пропускала ни единой травки, каждую сорвала, понюхала и на зуб попробовала.

— Ой, ты, наверное, с цикорием путаешь, он тоже синий. А это — мышиный горошек, такой вьющийся. И если у него семена собрать, хотя они твёрдые и горькие, я пробовала, так вот, их потом обжарить в сухом жару и размолоть, то их можно заваривать и пить. Можно так просто, можно с солью и жгучим перцем, а всего лучше с мёдом и молоком.

— Я, лучше, просто молочка попью, — заметил Арчен.

— Это потому, что ты не любопытен, — вынесла приговор Пася.

Затем она повернулась к повару и спросила:

— Я правильно ваш секрет разгадала?

— Мадмуазель чародейка, — с постной миной ответил кулинар. — От вас не может быть тайн.

— Не беспокойтесь, — сказал Арчен, бросив на Пасю многозначительный взгляд, — чародейки, даже самые юные, не разглашают чужие тайны.

Пася взгляд перехватила, поняла и прикусила язычок, готовый что-то разгласить.

Вошёл вчерашний царедворец. Вид у него был значительно лучше, чем вчера, действие панацеи было заметно с первого взгляда.

— Сиятельный барониссимус согласился дать вам аудиенцию.

«Ещё бы он не согласился…» — подумал Арчен и вслух сказал:

— Мы готовы.

Уже выйдя из пиршественного зала, Арчен негромко спросил:

— Простите, как я могу к вам обращаться? Вы не представились, и я не знаю, как вас зовут, и какую должность при дворе вы занимаете.

— Это не так важно. Зовите, как вам удобно.

Боится, — отметил Арчен. — Мама рассказывала, что многие из живущих в долине, верят, что если сказать колдуну своё имя, попадёшь к нему в рабство. Но я думал, что в такое верят только простолюдины. А оказывается, полководцы тоже бывают суеверными.

— Скажите, — произнёс Арчен, желая перевести разговор на что-нибудь безобидное, — а тот тип, что на меня с посохом бросился, он жив?

— Умер, — коротко ответил безымянный полководец. — Его сильно обожгло.

— Я этого не хотел, — сказал Арчен, но он объявил, что он колдун, и я ему поверил. Колдун от меня сумел бы защититься, ведь я бил в полсилы…

— А вам бы лучше этой ночью не совещания проводить, а выспаться как следует, — неожиданно встряла в разговор Пася. — Кризис у вас ещё не миновал, держитесь на одной лечебной настойке. Надорвёте сердце, чем лечить будете? Два раза настойку пить нельзя.

— Ничего, выдюжу. Вот Гармайзельд, тот, который вчера отказался пить ваш эликсир, помер этой ночью. Жаль, очень жаль. Но, с другой стороны, он был плохим казначеем, слишком часто путал государеву казну с собственным карманом. Теперь надо думать, кто сядет на его место. Претендентов много, и все голодные. А ваша чудесная лекарка советует побольше спать. Впрочем, мы пришли. Барониссимус ждёт.

Сияющий восседал на постели, обружённый горами подушек. Царственная морда была опухшей, не то от долгого сна, не то от последствий жёлтой чумы. Но струпья и корки были тщательно смыты.

— Это, что ли, горные колдуны?.. — просипел повелитель.

— Да, ваше сверкание. Они принесли лекарство, вернувшее вас к жизни.

— Знаю. А зачем тут девчонка?

— Это чародейская лекарка. Именно она пользовала вас вчера.

— Да, помню. Но девице здесь не место. Отведите её на женскую половину, там тоже есть больные. Пусть займётся ими.

— Не возражай, — молча приказал Арчен. — Меня на женскую половину не пустят, а ты всё высмотри, разведай, а потом расскажешь.

Пася поклонилась и вышла. Уж что-что, а разведывать и потом рассказывать она научилась много раньше, чем лечить.

— Где то чудо-лекарство, что вы принесли? — потребовал барониссимус.

— Вот, — не стал спорить Арчен и протянул бачок, в котором плескалось совсем немного эликсира — две или три кружечки.

— Это правильно. Столь драгоценный настой должен принадлежать нам и только мы можем решать, кому даровать жизнь, а кто должен умереть. Кстати, поскольку ты колдун несомненный и доказанный, то тебя следует отправить на костёр.

— Не советую. Вам рассказывали, чем закончилась попытка вашего придворного мага напасть на меня? Так вот, если вы не хотите точно так же сгореть, извольте выслушать, что я скажу. Вы владеете большой страной, но представления не имеете, что находится за её пределами. Страшный колдовской лес для вашей армии непроходим, а мы прошли его и поднялись на заснеженный хребет. Мы увидели, что находится по ту сторону перевалов.

— А мне какое дело? — спросил барониссимус.

Он вальяжно развалился на подушках и слушал Арчена так, словно перед ним кривлялся шут, которого можно смеха ради послушать, а можно заставить молчать пинком ноги.

— Дело в том, — возвысил голос Арчен, — что по ту сторону хребта нет земли. Там бушует окаянное море, полное яда. Иногда волны перехлёстывают хребет и порождают отравленные дожди, а уже от них рождается зачарованный лес и заводятся чудовища, которых вы так боитесь.

— Я ничего не боюсь.

— Я видел, в каком состоянии вы, со всей своей храбростью, были вчера. Если бы не помощь маленькой девочки, тебя бы сейчас хоронили, как и твоего проворовавшегося казначея.

— Ты уже наговорил на два костра, — меланхолично заметил барониссимус.

— В таком случае, я наговорю ещё на пару костров.

— И пыток, — добавил барониссимус.

— А вот этого не будет!

Арчен шагнул к окну, которое только вчера вышибал. Теперь окно было забрано узорчатой стальной решёткой. Кованные цветы, переплетаясь составляли сложный узор. Арчен сорвал несколько цветков, составил из них букетик и протянул его барониссимусу. Тот отползал, прикрываясь подушками.

— Нет! Не подходи!

Стража, явно люди безымянного царедворца, получившие ночью командирские указания, не вмешивалась.

— Раз так, то продолжим наш разговор. На самой границе колдовского леса находится селение, где живут волшебники. Вы, ваше баронство, непрерывно нападали на нас и всякий раз бывали разбиты. Так было до недавнего времени, когда вы сумели сломить колдунов и разрушить селение. Я правильно говорю, ничего не соврал?

— Всё так было и так будет! Никто не посмеет противоречить нашей мощи!

— Жаль твоя моща тоща. Дело в том, что селение колдунов сдерживало ядовитое действие Окаян-моря. Не стало селения, и из морских просторов на ваши земли обрушилась жёлтая чума. Надеюсь, ваши врачи, — ведь у вас есть врачи? — уже установили, что никакого морового поветрия нет, болезнь не заразна. Это яд Окаян-моря стекает в долину. Взгляни, пограничные земли в предгорьях у тебя вымерли напрочь. В столице дела не так страшны, сюда добралось меньше яда. Но если твои войска двинутся к горам, мы уже не сможем ничего сдерживать. Погибнет войско, следом сгинет мирный народ, помрёшь и ты сам. Мир не сможет существовать без колдунов.

— Ты врёшь! Не пытайся меня обмануть! Я буду победителем, потому что в моих руках чудесный эликсир, который вылечит и армию, и подданных.

Вот уж такой дури Арчен не ожидал.

— Ты загляни в бачок! Этими каплями ты собираешься вылечить весь народ?

Барониссимус потряс бачок, но растерянность на его лице быстро сменилась уверенностью.

— Ты принесёшь мне столько зелья, сколько я скажу.

— Эй, любезный, ты забыл, что хотел сжечь меня на трёх кострах разом!

— Я придумал кое-что получше. Я прикажу привязать к столбу твою девчонку. Хворост, то-сё, факела наготове. Думаю, ты помчишься бегом и принесёшь столько зелья, сколько мне захочется.

— А ты сволочь, — произнёс Арчен, глядя в царственное лицо. — Ты хуже чащобного гада. Жаль мы тебя вчера вылечили. Сдох бы — и дело с концом. Ничего, доброе дело не опоздано. Я тебя и сейчас убить могу, даже не прикасаясь к твоей прогнившей туше. А твой преемник, думаю, будет более сговорчив.

Барониссимус живо выпрыгнул из постели и спрятался за спинами придворных, которые продолжали стоять с видом полного недоумения. На их глазах творилось дикое непотребство, но как поступать в такой ситуации, никто не знал. Этикет не предусматривал подобных вещей.

Ёмкость с остатками панацеи государь из руку не выпустил Со звонким хлопком он выбил пробку и принялся поспешно, давясь и обливаясь голубой жидкостью, глотать драгоценный эликсир.

— Что ты делаешь, дурак! — закричал Арчен. — Нельзя!

— Не учи! — ответствовал государь, оторвавшись от опустевшего сосуда. — Ха-ха! Я теперь бессмертный! Никакая болезнь, никакой яд меня не убьют!

«Разве что белая ртуть», — подумал Арчен, а вслух сказал:

— Тебя убьёт собственная глупость. Человек не может выдержать столько здоровья, сколько ты влил в себя.

— Бред! Я здоров и силён, как никогда. Никакое чёрное колдовство не сумеет справиться со мной!

Барониссимус ударил одной рукой о другую. Раздался громкий хруст, стукнутая рука обвисла, изогнувшись под нелепым углом.

— А! Что?!.

— Ты сломал себе руку, сиятельный. Сила и здоровье у тебя возросли многократно, а прочность костей осталась прежней. Кстати, советую лечь, а то как бы взбесившееся сердце не выломало грудную клетку.

Барониссимус пытался кричать, но с первой попытки сорвал голосовые связки и сумел лишь просипеть:

— Помогите!

— Один раз мы тебя вылечили, второго раза не будет. Жадность кошку сгубила.

С кошками и их жадностью Арчен хорошо познакомился в бытность рабом.

Барониссимус пал на постель. Балясины, на которых держалось спальное сооружение, подломились, всё бухнулось на пол. Непонятно, вес у человека, опившегося эликсиром, остался прежним, отчего же всё ломается? Возможно дело в резкости удара.

Уцелевшей рукой барониссимус срывал одежду. Клочья прочнейшей материи разлетались, как придуманные. Обнажённая грудь бешено вздымалась, причём не от дыхания, а словно кузнечный молот стучал изнутри, стремясь вырваться на волю. Это билось, а верней, разбивалось сердце. Рёбра были сломаны чудовищными ударами, и лишь пласты сала на груди не позволяли телу разлететься на части. Готовые лопнуть глаза, и пена из ушей — как это было похоже на гибель Никола! Но там панацее противостояла белая ртуть, а здесь только собственная жадность. Недаром говорят: жадность — самый страшный яд среди всех ядов.

Толчки изломанного тела становились реже, хотя сила их не уменьшалась. Пена из ушей и рта сменилась жиденькой кровью.

— Что скажете, учёные мужи? — спросил Арчен. — Вы видели, я не коснулся его пальцем, но лишь предупреждал, чтобы он не совершал самоубийства.

— Этот чудесный медикамент, — произнёс самый седобородый, — способен убить в человеческом организме любую болезнь, но если он не находит болезни, то он убивает самого человека.

— Совершенно верно, — подтвердили остальные.

— Государь смертен, государство вечно! — возгласил военачальник, и стража у дверей опочивальни отсалютовала бердышами.

Арчен вздохнул с облегчением. Дело, кажется, поворачивало к нужному завершению.

— Господа, — объявил полководец, обращаясь к растерянным придворным, вам поручается важнейшее дело — объявить народу о смерти богоданного властелина. Кроме того, нужно подготовить и провести похороны, достойные величия скончавшегося государя.

О таком царедворцы могли только мечтать! Казначей погиб, а им дозволено безотчётно запускать лапу в сокровищницу. Бедняги не знали, что войсковые казначеи уже проинструктированы и будут негласно учитывать каждый шлёндер, а когда придёт срок, за всё будет спрошено со всей строгостью.

Но главное, пока прочие царедворцы делили деньги, командир гвардейцев забирал в свои руки власть, и война с безымянным селением вовсе не входила в его планы.

Настоящие переговоры начались, когда лишние царедворцы покинули зал. Первый вопрос был:

— Вы собираетесь остаться при дворе?

— Нет. Здесь нам ничего не нужно, кроме мира и спокойствия, которые мы уже получили. А дома мы нужны. Нас мало, и я не знаю, как мы сможем остановить моровую язву.

— Хорошо, Я прикажу, чтобы вам выделили экипаж.

— Это лишнее. Колдуны должны ходить пешком. Красивая жизнь легко может изнежить волшебника.

— И ваша девочка тоже пойдёт пешком?

— Сюда-то она дошла. А если бы вы видели, как она взбиралась на граничные горы, вас бы не удивляли её здешние подвиги.

— Представляю, кем она станет, когда вырастет.

— От неё не будет ни малейшей опасности. Она будет лекаркой, которая вылечивает все болезни, кроме смерти. Её мать тоже была лекаркой, каких поискать, а ваши священники хотели отправить её на костёр. Поэтому я прошу: пусть таких приговоров больше не будет. Самый суровый приговор должен быть — изгнание. Изгнание к нам, в горы. А уж мы разберёмся: колдун это, преступник или дурак возомнивший о себе невесть что.

— Это будет непросто. Традиции — вещь упрямая. Но думаю, вместе мы переупрямим любую традицию. Когда вы собираетесь уходить?

— Думаю, завтра с утра. Пасе надо выспаться и отдохнуть. А то ваших тёток, что на женской стороне живут, хлебом не корми, дай новенькую заклевать. Я отсюда их вопли слышу.

— Так надо солдат послать на помощь.

— Не надо. Пася с трёх лет одна по селению бегает. Она сама кого хочешь заклюёт.

И в подтверждение этих слов сквозь стены, двери и великое множество портьер донёсся многоголосый женский клёкот, на этот раз слышимый не только изощрённому слуху Арчена.

— Не сошлись во мнениях, — сказал Арчен.

В зал вбежал толстенький, по-женски одетый человечек.

— Фурия! — закричал он тонким голоском. — Там фурия!

— Ступай и приведи её сюда! — приказал новый повелитель.

— Она меня убьёт!

— Если бы она хотела, она бы убила тебя давно. Ступай.

Человечек торопливо утоптал.

— Пася лекарка, — сказал Арчен, — она не умеет убивать.

— Ничего, пусть боится.

Евнух, а это был евнух, хотя Арчен не мог понять, где человек умудрился так покалечиться, вновь появился в зале. За ним шла сердитая Пася.

— С тобой всё в порядке? — спросил Арчен.

— Со мной — порядок. Это у них там порядка нет. Чумных они куда-то запрятали, но те, кто остался, сплошь больны, а если таки дальше пойдёт, все перемрут.

«Вот и хорошо», — новый повелитель не сказал ни слова, но не надо быть волшебником, чтобы понять несказанное.

— Там почти у всех мастит, — продолжала тараторить Пася, — даже у нерожавших.

— Это ещё что за зверь?

— Ну как же, видел, у кого жёлтая чума, то всё лицо в нарывах, и тело тоже. А у женщин, даже если чума не проявляется, самые худшие нарывы на груди. Особенно у любимой жены, сиськи так раздуло, слёзно смотреть.

— У кого сиськи раздуло? — спросил Арчен.

— Ой, чо скажу, ты не поверишь! У этого барониссимуса жён, что пиявок в грязной яме. И все разные. Жена первая, жена главная, жена любимая, ещё какая-то. Куда ему, задохлику, столько? Они, может, и ничего девки, но у них там жарко, душно, курильницы всюду, ещё хуже, чем тут было. А стоило мне потребовать, чтобы окна отворили, как они крик подняли, мол, холодно, сыро, с улицы пыль заразную нанесёт. А у той жены, которая любимая, сиськи горячие и твёрдые, как камень. Это же больно, а служанки ей грудь перетягивают, от чего ещё хуже становится. Чумы нет, но ведь ясно, что это Окаян девку отравляет. Я им так и сказала:

Он ужасно отомстит,

Он устроит им мастит.

Будет тело, как гранит,

В монолите трещины,

Ах, какой у вас мастит,

Дорогие женщины!

— Пася, ты и стихи умеешь?

— Я всё умею, когда лечить нужно. Я им по-всякому говорила, что делать, а толку? Припарки ставить надо с капустным листом, он воспаление оттягивает. Тут вопль поднялся осмысленный, мол, капустный лист средство мужицкое, благородную даму им лечить не по чину. А чем по чину, спрашивается? В левой сиське у её уже не просто воспаление, там гной переливается. Нарыв надо срочно вскрывать, а то пропадёт дурында, особенно, если ей грудь туго бинтовать. Ну, я и вскрыла… — Пася помолчала и добавила: — абсцесс.

— Чем? У тебя же нет инструментов.

— У меня всё есть. Я понимаю, что больно резать по живому, но ведь не только сама любимка, но все девки, сколько их там было, возопили и кинулись меня за руки хватать. Какое тут может быть лечение? Ну, я им показала, что не только вежличать умею. Так гикнула, что у них все стёкла в покоях повылетели. Я на Хотича так не орала.

— И что дальше?

— Ничего. Пришёл ихний калека, ты его видел, и сказал, чтобы я сюда шла.

— Правильно. Сейчас будет обед, а завтра с утречка домой пойдём. Я договорился, войны не будет.

Глава 28

На следующий день с утра Арчен и Пася пустились в обратный путь. Обезлюдевший и полуразрушенный город, напоминающий обезлюдевшее и полуразрушенное горное селение, скоро остался позади. Был бы Арчен склонен к чтению морали, он бы непременно произнёс подходящую к случаю сентенцию.

— Зря ходили, — сказала Пася. — Никого в этом городе не вылечили, впустую эликсир растратили.

— Прежде всего, двоих вылечили: солдата и его командира. Но главное, мы заключили мир, наёмники больше не полезут на гору. Без тебя это было бы сделать очень трудно.

— Всё равно. Моё дело — лечить, а не бить стёкла на женской половине. Вон, видишь, у стены женщина с ребёнком сидит. Вот у неё жёлтая чума и тоже страшенный мастит, как у всех чумных женщин. Вот её надо бы лечить, а не стравливать эликсир на барониссимуса. Но теперь женщина умрёт, и следом скончается младенец, которого она держит на руках. А мы идём мимо.

— Не переживай, — Арчен отстегнул висящую на поясе флягу. — Неужели ты думаешь, что я такой простак, чтобы отдать барониссимусу весь эликсир до последней капли? Нет, я малость отлил эликсира как раз в расчёте на такой случай. Пошли, подлечишь скорбящую.

Пася кинулась к женщине, которая даже в беспамятстве не выпустила младенца. Из своей фляги промыла ей загноившиеся глаза, спёкшиеся губы. Приняла от Арчена кружечку с лекарством.

— Хлебни, красавица, тебе сразу полегчает.

В глазах у больной появилось осмысленное выражение.

— Арчи, смотри, как умные люди делают. Платье свободное на шнуровке, чтобы дитя кормить не раздеваясь. Сиськи не стянуты. Если бы не чума, мамочка никакой беды не знала бы.

Пася ловко, словно всю жизнь этим занималась, распустила шуровку на платье. Женщина попыталась было прикрыться, но уже в следующий миг успокоилась. Руку лекарки больная чувствует всегда и не пытается дёргаться.

— Арчи, ты погляди, эта сисенька до чего хорошенькая, век бы любовалась, дочка молоко отсосала, даже чумные чирьи подсохли. А на этой сиське ужас ужасный творится. Сейчас припарки будем делать. Жаль поля капустного близко нету. Ещё можно было бы использовать листья дурнишника, но он здесь не растёт, он выше в горах.

— Так что искать?

— Думаю. Пожалуй, подорожник, пастушью сумку и мать и мачеху. У мать-и-мачехи листья большие — их наверх.

Знакомые травы Арчен нашёл быстро.

Пася за это время вскрыла соседний дом, принесла оттуда воды и какие-то чашечки. Мгновенно растёрла пастушью сумку, промыла листья мать-и-мачехи, изготовив компресс.

— Это что, оно бы и без меня прошло, разве что рубцы на сиське остались бы. А вот здесь без меня никак. Ты смотри, не отворачивайся, мало ли, самому лечить придётся.

— Я же не лекарь, я просто волшебник.

— Просто пень при дороге торчит, так и об него люди спотыкаются. А волшебник должен быть на все руки мастер.

«Странно, — подумал Арчен, — Пасе самое большее восемь лет, а она меня уму-разуму учит. Хотя, лекарка во время повальной болезни быстро взрослеет».

Больная сидела, прижавшись спиной к стене, в расширенных глазах плавала боль. Пася забрала ребёнка, передала Арчену. Расшнурованное платье спустила до самого пояса. Теперь было видно, что левая грудь распухла чуть не вдвое против правой, сосок втянуло внутрь, а под соском расплылось тёмное пятно.

— Видишь, — сказала Пася. — Там страшенный нарыв. Припарками его не вылечишь, надо вскрывать, выпускать гной.

Представить такое Арчену показалось невозможным, но он сказал:

— Давай я оттяну кончик твоего ножа. Ты только покажи, какой формы он должен быть.

— Не… Ножом человека проткнуть много ума не надо. Нож мёртвый, какую форму ему не придай. Тут тоньше надо делать. Ну, милая, терпи, сейчас будет больно.

Пася обхватила больную грудь пальцами правой руки. Пальцы удлинились, тонкие, словно на птичьей лапе, с острыми когтями. Недаром обыватели всех стран почитают лекарок ведьмами. Ноготь на мизинце вонзился в грудь. Женщина застонала. Показалась большая капля тёмной крови, а следом хлынул гной.

Лицо больной, только что красное, мгновенно побелело, жар упал в одну минуту. Пася, словно всю жизнь только этим и занималась, вычистила рану, из которой потекла чистая, светлая кровь, ввела в прокол турунду, смоченную настоем пастушьей сумки, следом наложила кашицу подорожника и под конец влажные листья мать-и-мачехи.

— Вот и всё. Теперь тебя осталось выздоравливать.

— Век поминать буду, — слабо произнесла женщина.

Вот так. Лекарке и спасибо говорить нельзя.

— Ты слушай, — сказала Пася. — Мы сейчас уйдём, так ты до завтра рану не трогай, а там вытащишь турунду, промоешь рану настоем ромашки и снова положишь свежие листья. После эликсира у тебя всё заживать будет мигом. Но больной грудью девочку не корми хотя бы неделю. Молоко сцеживай хорошенько, чтобы нового воспаления не заработать. Всё поняла?

— Поняла.

— За ребёнка не бойся, у тебя теперь молоко целебное. Девочку-то зовут как?

— Никак.

— Это ещё почему?

— Я думала, она умрёт вместе со мной, а если умирающему младенцу дать имя, то он снова родится к новым мучениям. И я решила, пусть она навсегда умрёт без имени.

— Что?! Да ты погляди, какая девка замечательная! Её оглоблей не убьёшь. Жить она будет долго всем на зависть. Имя ей — Хана. А как повзрослеет, станут её называть Пуханой. Это тоже поняла?

— Ну, конечно, как же я сразу её не узнала?.. Хана, Ханочка, доченька моя…

— Идём отсюда, — беззвучно сказала Пася. — Дальше она сама.

Они пошли по пыльной дороге. Через несколько шагов Арчен спросил:

— Что такое оглобля, которой Хану не убить?

— Это, — ни на секунду не замешкавшись, ответила Пася, — штука такая, специально убивать скверных девчонок, вроде меня.

— В таком случае, давай поспешать, пока тебя оглоблей не приложили. А то тебя дома женишок ждёт. Исквакался весь, ожидаючи.

— Смейся, смейся, — сказала Пася. — Я тебе за всё отомщу. Знаешь, какая я злопамятная?

— Как же ты мне отомстишь?

— А вот ты заболеешь, а я буду лечить тебя исключительно клизмами. По три клизмы в день.

Дорога медленно поднималась в гору. До селения было уже недалеко.

Глава 29

Вода в нижнем источнике была самая вкусная. Ни колодец в усадьбе, ни даже родник в развалинах дома Клаза не могли с ней сравниться. Но последнее время у источника было немного гостей, разве что старик Осс приходил с кувшином. Овец-то он поил в солоноватом озерце в стороне от дороги. Из селения сюда ходить было далеко, а в усадьбе оставалось мало народа, и они предпочитали обходиться колодцем. Источник впустую омывал чистой водой цветные камешки, которыми была выложена криница.

Арчен сидел у самой воды. Он давно напился и сполоснул лицо, и теперь отдыхал, глядя вдаль.

В имении Арчена привечали, как спасителя, а сам он иногда спускался туда поработать в осиротевшей кузнице, размять руки, вспомнить ощущение мягкого металла в пальцах. Ковал для низовых жителей лемеха, лопаты, кирки, заступы и кайлушки, мастерил узорчатые решётки, оси и шкворни для телег. Только оружие никогда не делал, хотя махайр с пояса не снимал.

Сейчас он возвращался домой и по привычке присел отдохнуть возле источника.

Вдалеке показались две точки. Для людей маловаты, на животных не похожи. Идут по дороге, не торопясь, как только людям прилично. Да, это люди, только маленькие. Дети идут. Что им делать здесь, где жителей долины не осталось, а колдунов и вовек не бывало?

Пора было идти, на Арчен остался ждать.

Подошли ближе. Теперь видно, что это девочка лет пяти и мальчуган чуть помладше. Погодки.

— Эй, страннички, далеко собрались?

— На небо, — парень ответил. Странно, обычно мальчишки молчаливей девочек.

— Далековато… Я тут всё облазал, а на небе не бывал. Есть хотите?

— Конечно, — это уже девочка, — со вчера ничего не ели.

— Что ж в усадьбу не зашли? Там Касьяна хозяйничает. Она бы вас накормила.

— Так если она добрая, то она и не отпустит. Убегать бы пришлось.

— Тоже верно.

Арчен достал из котомки мягкий хлеб и овечий сыр, которыми снабдила его Каська. Отрезал по здоровому ломтю.

— Отличный припас для путешественника — хлеб, сыр и вино. Вина у меня нет, зато здесь вода лучшая в округе.

Дети ели так, что приятно смотреть.

— Что же вам понадобилось на небесах?

— Так просто на небо не влезешь, вперебивку начали отвечать детишки. — Сначала надо подняться к самому волшебному лесу. Там стоит дворец и в нём на золотом троне сидит повелительница земли и моря великая чародейка Лура.

Арчен представил, что случится, если чародейка усядется на золотой трон, но перебивать не стал.

— Возле трона стоит стража — два непобедимых воина: Кудря и Арчен. Если те, кто идёт наверх, сумеют дойти до повелительницы земли и моря, богиня Лура задаст им вопрос.

— Какой? — не выдержал Арчен.

— Вот этого не знает никто, потому что до сих пор никто не смог дать верный ответ. Услыхав, что ответ неправильный, великая богиня Лура даёт знак сторожам, и те сбрасывают пришедших с обрыва.

— Да что ж они так? — возмутился Арчен. — Я за такое этому Арчену башку бы оторвал.

— Что ты! Так нельзя. Арчен бог, не нам его судить.

— И вы, что же, идёте на верную смерть?

— Не совсем. Богов много, есть ещё Пася-Спасительница. Она летучая богиня и может изредка подхватить сброшенного со скалы и отнести на небо к матери богов Мураве.

— И что там?

— О, там и дела не найти… У матери богов есть помощница, благостная Крин. Она за всей землёй надзирает, чтобы хлеб созревал, трава росла, вода в источниках не застаивалась. Вон, видишь, ручей, как бурлит? Это потому, что Крин из него пила.

«Верно, — подумал Арчен, — Крин пила из этого источника».

— Если бы я попала на небо, — выдохнула девочка, — я бы пошла к Крин и всё сделала так, чтобы дети не оставались одни, чтобы мамы никогда не умирали, и отцы не пропадали неведомо куда. Жаль, на небо мне не попасть.

— Почему же? — искренне удивился Арчен.

— Чтобы добраться к владычице земли и моря Луре, надо быть волшебницей. Илька, вон, кудесит по-всякому, а я не могу.

— Ну-ка — сказал Арчен, поворачиваясь к мальчишке, — как ты кудесишь?

— Я лучше всех на свете в ножички играю, — важно сказал Илька.

— Так, — Арчен вытащил нож. — Стыкнёмся?

Нож был явно не по руке четырёхлетнему Ильке, но тот без тени сомнения оглядел лезвие, попытал на пальце остриё и вогнал нож в мягкую землю в стороне от ручья, где было не так много камешков.

— А так? — Арчен для броска ухватил нож не за ручку, а за оттянутое остриё.

— Запросто, — похвалился Илька. — А с пальца сможешь?

— Сколько угодно. А ты с кулака?

— Завсегда пожалуйста. А с локтя?

— Можно и с локтя. А вот так сможешь?

Арчен установил остриё ножа на ключице и, дёрнув всем телом, заставил нож кувырнуться в землю.

— Могу и с плеча. А ты с носа можешь?

— Эй, прекрати! — крикнул Арчен. — Ты так без глаза останешься!

Но Илька уже установил тяжёлый нож остриём на кончик носа и, мотнув головой, отправил клинок в полёт.

— Всё-всё, — заторопился Арчен. — Сдаюсь. Я так и пробовать не стану.

Арчен спрятал нож, повернулся к девочке.

— А ты что умеешь?

— Я? Ничего.

— Зачем тогда идёшь?

— Я с Илькой вместе. Он ещё малой. Не дойдёт один.

— Это твой брат?

— Не-а. Просто у него никого не осталось, и у меня никого не осталось. Вот мы и пошли вместе.

— Да, это серьёзная причина. Вот что, давайте, пойдём дальше. На небе я не бывал, но, сколько по дороге будет — провожу.

Они пошли. По пути дети доели краюху и изничтожили весь сыр. Запивали из Арченовой фляги. Когда начался тягун, Арчен взял детишек за руки. Добравшись до крутого склона Илька приостановился на мгновение и спросил:

— С откоса очень больно падать?

— Терпимо, — ответил Арчен. — Хотя я не знаю ни одного человека, который бы захотел свалиться оттуда дважды.

Наверху дорогу перегораживал бревенчатый заплот. Брёвна были стащены из развалин домов. Оказавшись при деле, они немедленно прекратили гнить. Заплот был как бы не нужен, но бережёного, как известно, бог бережёт. И даже два бога — Арчен и Кудря. К тому же, надо было куда-то девать наколдованную древесину.

Дальше начиналась земля горного селения. Приземистая лавка самообслуживания, аккуратно обведённая новеньким частоколом. Товары лавка исправно выдавала в обмен на кинутые в ящик шлёндеры. Куда деваются монеты, никто не зал, но это была не самая важная проблема бытия.

Такой же частокол высился возле источника, над которым больше не возвышался дом водяника. Всё селение огородить забором пока не получалось, но ещё одно строение было ухичено, как следует. Дом из светлых, только что наколдованных брёвен, с четырьмя окошками по фасаду и круглым оконцем на фронтоне.

Обычно Арчен заходил в этот дом без стука, но сейчас он потолкался в дверную филенку и громко произнёс:

— Матушка Мурава, выдь на минуту. Чо скажу! Я тебе новых детей привёл!

Content

Святослав Логинов
Горное селение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29